Сергей Сергеев

Русское самовластие. Власть и её границы, 1462–1917 гг.

© Сергеев С. М., 2023

© ООО «Яуза-каталог», 2023

* * *

От автора

Эта книга — своеобразное продолжение моей предыдущей работы «Русская нация, или Рассказ об истории её отсутствия» (М.: Центрполиграф, 2017), точнее, углублённое развитие одной из её основных тем. Поэтому в обеих книгах есть общие тезисы или даже отдельные фрагменты текста, но в целом «Русское самовластие» — совершенно самостоятельный труд, который можно читать без всякого знакомства с «Русской нацией». В каких-то отношениях «РС» уже «PH», в каких-то — шире, выводы книг несколько разнятся.

Читателей, которые интересуются исключительно концепцией автора, я должен сразу предупредить, что их, возможно, ждёт разочарование. Большой новизны моя концепция не представляет — мысль об особом типе русской власти высказывалась многократно уже с XVI столетия. Тем, кому нужна только концепция, достаточно ознакомиться с введением. Автор ставил перед собой иную задачу: нарисовать картину воздействия русской власти на русское общество, основываясь на данных источников и изысканиях авторитетных историков. Ценность этой книги, на мой взгляд, именно в её фактической насыщенности — смею надеяться, что такого специализированного обширного собрания сведений об истории русской власти ещё не было. Но это вовсе не значит, что «РС» «закрыло тему», — её непосильно одолеть одному автору. Я прекрасно осознаю, сколь много важного упущено в моей работе, и могу только предполагать, как много мной допущено (хотя и не злонамеренно!) ошибок.

Автор старался говорить от своего имени как можно меньше, давая возможность высказаться насколько возможно большему числу современников описываемых событий. Источников использовано много (есть и архивные — дневник А. А. Киреева до 1905 г.), поэтому, чтобы не перегружать книгу, в сносках даются ссылки только на историографию.

Кто-то может, конечно, сказать, что мой подбор фактов тенденциозен. Смешно было бы заранее оправдываться и просить поверить в мою объективность. Не доверяете — проверьте меня по тем источникам, которые я цитирую, найдите другие, которыми я пренебрёг. Я буду только рад, если печальные выводы этой книги окажутся опровергнуты, но не шумом патриотической риторики, а достоверным историческим материалом. К сожалению, думаю, такого опровержения написать невозможно.

Я обрываю свой рассказ на 1917 годе. Идея написать главу о советском периоде меня неоднократно искушала, но всё же я от неё отказался — чтобы нарисовать картину этой эпохи, нужна не глава, а отдельная книга.

Ну и напоследок — благодарности:

— Светлане Волошиной, неизменно дарившей мне вдохновение и указавшей некоторые полезные цитаты;

— Александру Ефремову, прочитавшему рукопись книги и сделавшему ряд ценных замечаний;

— Игорю Макурину, Александру и Наталье Ивановым, живо и содержательно обсуждавшим со мной сюжеты этой книги;

— участникам научного семинара по социальной теории «Logica Socialis» Центра фундаментальной социологии НИУ ВШЭ, на котором обсуждалась концепция PC и на котором только что законченная книга получила своё «боевое крещение», — и прежде всего руководителю семинара Александру Филиппову и координатору семинара Олегу Кильдюшову.

Сергей Сергеев,

1 марта 2021 г.

Введение

Предположения о природе русской власти

Власть и её границы

Известное определение Макса Вебера гласит: «Власть означает любой шанс осуществить свою волю в рамках некоторого социального отношения, даже вопреки сопротивлению, на чём бы такой шанс ни был основан»[1].

Формы власти многообразны: работодателей над работниками, родителей над детьми, кумиров над поклонниками, любимых над любящими. Она разлита по всему обществу, пронизывает все его клетки: власть «производит себя в каждое мгновение в любой точке или, скорее, в любом отношении от одной точки к другой. Власть повсюду не потому, что она всё охватывает, но потому, что она отовсюду исходит»[2]. «Воля к власти» (Ф. Ницше), видимо, есть базовый человеческий инстинкт. Но, конечно же, первая ассоциация, рождающаяся у русского человека при слове «власть», — это государство. Вебер относит государственную власть к такой разновидности власти, как господство, понимая последнее как «шанс встретить повиновение у определённых лиц приказу известного содержания»[3]. Специфика государственного господства в том, что оно «с успехом пользуется монополией легитимного физического принуждения для осуществления порядка»[4]. Знаменитый социолог Пьер Бурдье уточняет: государство имеет монополию и на «легитимное символическое насилие»[5], т. е. оно диктует легитимные представления о социальном мире. Виднейший современный политический теоретик Майкл Манн добавляет ещё одну монополию — на «постоянное право издания и приведение в исполнение законов»[6].

Государственная власть (как, впрочем, и любая другая), по словам французского политического мыслителя Бертрана де Жувенеля, постоянно стремится к экспансии: «…для Власти неестественно быть слабой… всякая Власть рассматривает целое, которым она управляет, как источник ресурсов, необходимых для воплощения в жизнь её собственных замыслов, как материал, обрабатываемый согласно её собственным взглядам… Подвластный народ становится как бы распространением Я, доставляющим наслаждение сначала через „двигательные“ ощущения, а затем и через ощущения „рефлексивные“ — когда не только испытывают удовольствие от того, что приводят в движение множество частей огромного тела, но и глубоко чувствуют всё, что затрагивает какую-то из них в отдельности»[7]. С этим свойством власти связана проблема её границ. Как писал в середине XVIII в. Шарль Луи Монтескье, «известно уже по опыту веков, что всякий человек, обладающий властью, склонен злоупотреблять ею, и он идёт в этом направлении, пока не достигнет положенного ему предела. А в пределе — кто бы это мог подумать! — нуждается и сама добродетель»[8]. Зыбкость пределов государственного господства чревата трагическими последствиями, ибо, как уже говорилось выше, оно основано на монополии применения физического насилия. (Впрочем, трагические последствия возможны и при обратной ситуации — когда государство становится слишком слабым и де-факто утрачивает указанную монополию; это путь к кошмару «войны всех против всех».) Ясно, что злоупотребления властью были, есть и будут, от них невозможно избавиться раз и навсегда, как невозможно избавиться вовсе от преступности или болезней. Но можно ограничить возможности для властного произвола. В разных цивилизациях и обществах это делалось по-разному. Радикальнее всего — в Западной Европе и наследующих ей США. Борьба с тиранией — красная нить истории и политической мысли Запада. Последняя в своём магистральном направлении вслед за Аристотелем утверждала, что тирания — наихудший тип правления, ибо это «безответственная власть… к выгоде её самой, а не подданных»[9]. В XIII в. величайший католический богослов Фома Аквинский писал: «…если тиран, презрев общее благо, взыскует блага частного, то из этого следует, что он будет притеснять подданных различными способами, вредя тем или иным благам в соответствии с тем, каким страстям он подвержен. Так, тот, кто одержим алчностью, грабит блага подданных… Если же он будет одержим гневливостью, то будет лить кровь попусту… Ни в чём, следовательно, нельзя здесь быть уверенным, но всё ненадёжно, так как отходит от права; ни о чём нельзя утверждать, каково оно, так как находится оно в воле, не сказать в похоти, другого… И это неудивительно, так как человек, правящий безрассудно, повинуясь похоти своей души, ничем не отличается от животного… И потому люди укрываются от тиранов, словно от жестоких зверей, так как представляется одно и то же: подчиниться тирану и склониться перед свирепым зверем». Фома подчёркивает, что в исключительных случаях подданные имеют полное право свергнуть правителя-тирана: «…если к праву какой-либо совокупности относится заботиться об установлении себе короля, то не будет несправедливым, если король, установленный ею, сможет быть ею же низложен, либо его власть — ограничена, если он будет тиранически злоупотреблять королевской властью. И не следует полагать, что такая совокупность будет поступать несправедливо, низлагая тирана, даже если ранее она подчинила себя ему навечно. Ведь он, ведя себя в правлении совокупностью не с верностью, как этого требует служение короля, сам заслужил, чтобы соглашение, заключённое с ним, не соблюдалось бы подданными»[10][11].

В конце XVII столетия англичанин Джон Локк, продолжая многовековую традицию европейского тирано-борчества, поставил принципиальный вопрос: «Целью правления является благо человечества; а что лучше для человечества — это чтобы народ всегда был предоставлен ничем не ограниченной воле тирании или чтобы можно было иногда оказывать сопротивление правителям, когда они переходят всякую меру в использовании своей власти и направляют её на уничтожение, а не на сохранение собственности своего народа?» И однозначно ответил на него: не восставший народ, а правители, нарушающие законы, «являются истинными и подлинными мятежниками»[10]. Но совсем не обязательно доходить до такой крайности — достаточно, чтобы власть исполнительная подчинялась власти законодательной, последняя же «представляет собой лишь доверенную власть»[12], полученную законодательным органом от народа-суверена. Позднее идеи Локка развил Монтескье. Он выделил в качестве наихудшего образа правления деспотический, где «всё вне всяких законов и правил движется волей и произволом одного человека»[13]. И он же предложил противоядие от деспотии: «Чтобы не было возможности злоупотреблять властью, необходим такой порядок вещей, при котором различные власти могли бы взаимно сдерживать друг друга»[14]. Законодательная, исполнительная и судебная власти должны быть отделены друг от друга: «Всё погибло бы, если бы в одном и том же лице или учреждении… были соединены эти власти»[15].

Сегодня всё это — азбука политической демократии, которая после множества революций и войн установилась в западном мире и стала образцом для всего человечества. При всех несовершенствах и даже пороках этой системы, ничего лучшего для обуздания экспансии власти пока придумано не было.

Как в «западном» контексте выглядит российская власть? Не нужно уходить в глубь веков — достаточно посмотреть свежие (написано в феврале 2021 г.) новости, чтобы почувствовать её специфику. Мы живём при политическом режиме, который всё более и более напоминает монархию с внешними, сугубо формальными атрибутами демократии, где нет и речи о реальном разделении властей или о реальной легализованной политической оппозиции.

Нередко можно услышать, что политическая система путинской РФ — прямое наследие тоталитарного СССР. В этом, разумеется, много правды, учитывая советский генезис не только президента и его ближайшего окружения, но и нескольких поколений россиян, пока ещё доминирующих во всех сферах жизни нашего Отечества. Советский период русской истории отмечен беспрецедентным уровнем государственного насилия, высшими пиками которого стали «раскулачивание» конца 1920-х — начала 1930-х гг. (около 2,5 млн отправленных в лагеря и ссылку; миллионы умерших от во многом искусственного голода) и Большой террор 1937–1938 гг. (около 700 тыс. расстрелянных). Конечно, этот уровень после 1953 г. существенно снизился, но, за исключением последних, «перестроечных» лет своего существования, СССР всегда оставался страной без политических и гражданских свобод.

Были ли эти свободы в России до прихода большевиков к власти? Были, но очень недолго — каких-то неполных 12 лет, отсчитывая от Манифеста 17 октября 1905 г. до переворота 25 октября 1917 г. И как ни углубляйся в прошлое, там не найти исконно русских институтов, ограждавших подданных петербургских императоров и московских царей / великих князей от произвола правителей (лишь только в домонгольской Руси мы обнаруживаем нечто подобное). Если такие институты и возникали, то под прямым европейским влиянием. Характерно, что Монтескье приводил Российскую империю, наряду с Османской Турцией, в качестве примера деспотического управления. Практически все иностранные путешественники того же мнения и о Московском государстве. В следующих за этим введением главах читатель найдёт достаточно материала, подтверждающего этот взгляд. Опричный террор Ивана Грозного, уступая по масштабу сталинскому, типологически с ним весьма сходен. Понятно, что и Европа старого порядка была далека от современной демократии, но нам не нужны археологические изыскания, дабы найти корни последней, — довольно вспомнить английский парламент, родившийся ещё в XIII столетии.

Начиная с середины XV в. и вплоть до наших дней русскую власть отличает «особенная стать». Талантливый современный историк А. И. Фурсов (к сожалению, в последнее время переквалифицировавшийся в сомнительного конспиролога) в своё время выделил две её основополагающие черты: 1) «надзаконность» (воля верховного правителя — «единственный источник власти и закона, внутренней и внешней политики»), 2) «автосубъектность» («эта власть… была исходно сконструирована как автосубъект, т. е. субъект-сам-для-себя… Такой субъект… не только не нуждается в другом субъекте, но и стремится не допустить его появления/существования, это… негативный субъект, стремящийся к единственности, к моносубъектности»). По мнению Фурсова, «[у] русской власти… нет аналогов ни на Западе, ни на Востоке, это исключительно русский феномен»[16].

Я не готов — в силу недостаточной компетентности — ни соглашаться, ни спорить с Фурсовым (востоковедом по специальности) насчёт отсутствия аналогов русской власти на Востоке. В первом приближении она кажется одной из форм «восточной деспотии» с её формулой «власть-собственность», описанной Л. С. Васильевым: «Высшая власть рождает верховную собственность носителя этой власти с его аппаратом администрации… Феномен власти-собственности можно считать имманентной специфической сущностью, квинтэссенцией всех неевропейских (незападных по происхождению) обществ в истории. Несмотря на то, что со временем в развивавшихся государственных образованиях Востока, вплоть до великих его империй, в результате процесса приватизации появлялась и порой играла даже важную роль частная собственность, она всегда была ограничена в своих возможностях и строго контролировалась государством. Система власти-собственности там всегда доминировала. Она имела различные формы, включая советско-социалистическую. Но суть её неизменно была одной и той же: частная собственность подчинена власти и бессильна перед произволом администрации»[17]. Но, повторяю, рассмотрение русской власти в «восточном» контексте потребовало бы слишком глубокого погружения в него. Поэтому ограничимся выявлением отечественного своеобразия на европейском фоне.

Если следовать Максу Веберу, то наше самодержавие является разновидностью патримониализма, т. е. формы традиционного господства, выросшей из патриархального подчинения домашних — главе дома, «детей» — «отцу». Патримониализм — «это господство одного над массами»[18], реализующееся посредством «личного управленческого (и военного) штаба господина»[19], причём «служебная верность патримониального чиновника — это не лояльность по отношению к делу, определяемая правилами, объёмом и содержанием решаемых задач, а верность слуги, направленная исключительно лично на господина»[20]. Патримониализм был свойственен и Западу, однако там он носил сословный характер, т. е. господин в силу тех или иных причин передавал часть своих полномочий «союзам сословие привилегированных лиц»[21], имевшим набор фиксированных прав. Права эти, конечно же, нарушались, но само их наличие никем не подвергалось сомнению. Таким образом, власть на Западе изначально формировалась как полицентричная структура (не забудем также и автономность Католической Церкви).

Российский же вариант патримониализма, сложившийся в Московский период, более всего похож на то, что Вебер определил как султанизм — господство, «по способу управления движущееся в сфере свободного, не связанного традицией произвола»; господство, при котором «до крайности развита сфера свободного произвола и личной милости»[22]. Слабость или даже отсутствие других властных субъектов, а также зависимость Православной Церкви от государства действительно делали русское самодержавие близким к «моносубъектности». О таком понятии, как «права подданных», ни московские государи, ни сами их подданные и слыхом не слыхивали. Характерно, что само слово «государство» в России образовалось от титула «государь», обозначающего хозяина, имеющего власть над несвободными людьми, в отличие от деперсонализированных европейских аналогов — stato, state, etat, Staat и т. д. (Даже последний русский монарх в анкете переписи населения 1897 г. в графе род занятий написал: «Хозяин земли русской».)

Как видим, Россия и Запад по типу власти различались уже в Средневековье. А в конце XVI в. между ними произошёл ещё более радикальный разрыв — в Европе государство стало восприниматься как структура, автономная от личности правителя (впрочем, истоки этого понимания восходят едва ли не к XI–XII, а то и к V–VI вв.[23]), т. е. начался переход от патримониального к бюрократическому государству. С конца XVIII в. вместо прав привилегированных сословий утверждаются, постепенно распространяясь на всё более и более широкие слои, «права человека и гражданина». В России профессиональная бюрократия формируется не ранее середины XIX в. (и то с оговорками). Практики политической демократии появились только в начале прошлого столетия, вскоре, впрочем, подавленные и выхолощенные коммунистической диктатурой.

Предметное рассмотрение свойств русской власти составляет основное содержание этой книги. Но всё же дадим их краткие предварительные характеристики.

Итак, надзаконность. Самодержавие вообще никак не описывалось в отечественном законодательстве вплоть до конца XVIII в., с этого времени оно лапидарно определяется формулой Павла I: «Император Всероссийский есть монарх самодержавный и неограниченный. Повиноваться верховной Его власти не токмо за страх, но и за совесть Сам Бог повелевает». Т. е. никаких границ власти самодержца не указывалось. И лишь в Основных законах 1906 г., принятых под давлением революции 1905 г., из этой формулы выпадает эпитет «неограниченный», ибо теперь император «осуществляет законодательную власть в единении с Государственным Советом и Государственною Думою» (статья 7). Таким образом, юридические ограничения русской монархии существовали менее 11 лет. Само понятие «закон» в царской России всегда оставалось проблематичным, ибо законом могло стать любое административное распоряжение верховной власти (только с 1885 г. оно должно было быть обязательно подписано «именем государя императора»). Характерно, что российские монархи, в отличие от большинства европейских, при восшествии на престол не произносили клятв своим подданным. Исключение — крестоцеловальная запись Василия Шуйского и гипотетическая крестоцеловальная запись Михаила Фёдоровича, но традицией это не стало. Надзаконность определяла отношения русских монархов даже в отношениях с собственным аппаратом. Самодержцы всё время стремились выйти за рамки уже закреплённых бюрократических процедур и реализовать свою волю посредством каких-то чрезвычайных учреждений — опричнины, Тайного приказа, Кабинета Его Императорского Величества, III отделения и т. д.

Надзаконность русского самодержавия выражалась в многочисленных актах властного произвола. Можно вспомнить удивительную для Европы свободу в распоряжении престолом, особенно ярко сказавшуюся при Иване III и в XVIII в. Или выводы — насильственные многотысячные переселения людей с места на место. Или опричнину — совершенно беспрецедентный случай государственного террора в Европе даже для XVI в. Или многовековое преследование старообрядцев. Или павловскую хаотическую тиранию. Или военные поселения, охватившие около 15 % русской армии и просуществовавшие более четырёх десятилетий, будучи юридически абсолютно незаконными. Или гонения на русский образованный класс за «мыслепреступления» с конца XVIII до начала XX в., от Новикова и Радищева до Льва Толстого. Или режим усиленной охраны, существовавший в ряде губерний (в т. ч. в Петербургской и Московской) с 1881 по 1917 г., приближавшийся к чрезвычайному положению, когда во внесудебном порядке любого подозрительного человека могли подвергнуть высылке.

В общем, подданные российских монархов всегда могли ждать от них неприятных сюрпризов. Крупный чиновник Министерства иностранных дел В. Н. Ламздорф (позднее — глава российского МИДа) в дневнике от 14 мая 1894 г. сочувственно процитировал слова своего знакомого: «…не может быть и речи о каких-то гарантиях существования в стране, где вас неожиданно отбрасывают на полвека назад, даже не крикнув „берегись“!»

Наряду с этими всё-таки экстраординарными практиками существовали и хронические — из века в век — чудовищный произвол и коррупция агентов самодержавия на местах, мало чем отличающиеся от стиля глуповских градоначальников, — уровень гротеска фантазии Салтыкова-Щедрина несильно превышает уровень гротеска в подлинных исторических документах.

Понятно, что верховная власть вовсе не требовала от администрации именно такого поведения. Но сама система во многом эти злоупотребления провоцировала. Во-первых, бесконтрольностью провинциальной администрации, которая была на местном уровне своего рода микросамодержавием. Во-вторых, негласной уверенностью, что для благосклонности высшего начальства «лучше перебдеть, чем недобдеть», а сигналы об усилении строгости оно посылало неоднократно. В-третьих, нередко монархи закрывали глаза на злоупотребления чиновников, если видели в них преданных, благонадёжных слуг (патримониализм, как и было сказано!).

Что же касается «автосубъектности» русской власти, то упорная борьба последней с любыми формами общественной субъектности проходит через всю историю второй половины XV — начала XX в. Уничтожение всяких следов самобытности всех русских земель, постепенно входящих в Московское государство. Полное подчинение городского самоуправления власти воевод и губернаторов. Запрещение любых видов общественной самоорганизации, даже благотворительных обществ. Жёсткое ограничение деятельности земства. В итоге в момент колоссального государственного кризиса после падения самодержавия русское общество не имело в руках никаких рычагов управления.

Ещё одна важная особенность русского самодержавия — высокий уровень его сакрализации, приближающийся к обожествлению. Сакрализация власти была присуща и Европе, но уже с XIII в. императоры и короли «заимствовали свой отблеск вечности не столько у Церкви, сколько у Правосудия и Публичного права в толковании учёных-юристов… Древняя идея литургической сущности власти постепенно исчезала, уступая место новой модели королевской власти, центрированной на сфере права»[24]. В отличие от других европейских монархий, к XVIII в. всё более и более секуляризировавшихся, русская, напротив, в это время усилила свою самосакрализацию, ибо начиная с Петра I, упразднившего патриаршество, российские венценосцы фактически соединили в своих руках и светскую, и духовную власть. «Сакрализация захватывает самые разнообразные сферы — государственное управление, национальное историческое самосознание, богослужение, церковное учительство (проповедь, преподавание Закона Божиего и т. п.) и, наконец, самоё духовность. Более того, царское самодержавие начинает приобретать статус вероисповедного догмата. Почитание царя становится рядом с почитанием святых, и таким образом культ царя делается как бы необходимым условием религиозности. Красноречивое свидетельство этого находим в монархической брошюре „Власть самодержавная…“ [1906], где подчёркивается именно догматический статус царского культа: „Истина самодержавия царей православных, то есть поставление и утверждение их на престолах царств от Самого Бога, так священна, что по духу учения и законоположений церковных она возводится некоторым образом на степень догмата веры, нарушение и отрицание которого сопровождается отлучением от церкви“ <…>. В чине анафематствования, совершаемом в Неделю Православия, среди перечисления главных догматических ересей в императорский период было вставлено (под № 11): „Помышляющим, яко православные государи возводятся на престол не по особливому о них Божиему благоволению и при помазании дарования Св. Духа к прохождению сего великаго звания в них не изливаются: и тако дерзающим против них на бунт и измену — анафема“»[25]. Напомним, первая статья Свода законов Российской империи вплоть до самого крушения оной гласила, что повиноваться самодержцу «не токмо за страх, но и за совесть Сам Бог повелевает».

В начале прошлого века королева Румынии Елизавета с удивлением говорила обер-гофмейстерине последней русской императрицы Е. А. Нарышкиной: «У нас дела не так обстоят, как у вас. В вашей стране властители являются полубогами и могут делать всё, что им угодно. Мы же должны действовать, чтобы заслужить признание нашего народа». Как показывает последнее двадцатилетие, патримониальное сознание у нас вполне не изжито до сих пор. «Если человек — президент, ему всё можно. В России живём!» — сказал в 2021 г. пожелавший остаться анонимным один из инженеров таинственного дворца в Геленджике[26].

Важно отметить, что мощный размах государственного насилия, свойственный всем инкарнациям русской власти, не компенсировался её эффективностью в других областях (за исключением — но далеко не всегда! — военной). Россия во всех своих обличиях была одной из самых недоуправляемых европейских стран с плохо организованной инфраструктурой, с запутанностью и нерешённостью множества жизненно важных проблем, с высочайшим уровнем коррупции и преступности. Но выше уже приводились слова Вебера о том, что для патримониального чиновника важнее преданность не делу, а господину, — последнего, видимо, такой подход тоже устраивает. В терминологии Майкла Манна государство в России обладало высокой степенью «деспотической» власти, т. е. властная элита могла править, «не вступая в какие-либо переговоры с группами гражданского общества»: «Деспотическая власть может быть наглядно измерена способностью правителей „рубить головы с плеч“ и без хлопот удовлетворять свои прихоти с помощью подручных»[27]. Но зато степень «инфраструктурной» власти (т. е. «способности государства проникать в гражданское общество и централизованно координировать его деятельность посредством своей инфраструктуры»[28]) у самодержавия была довольно низкой (в СССР «инфраструктурная» власть стала значительно сильнее).

Но как случилось, что у европейского, христианского народа утвердилась неевропейская и, в сущности, антихристианская, тираническая власть?

Истоки. География? Войны? Климат?

Споры о генеалогии русского самовластия идут уже не первое столетие. Само обилие противоречащих друг другу версий показывает, насколько этот вопрос неясен, главным образом из-за ничтожно малого количества источников по русскому Средневековью.

С лёгкой руки В. О. Ключевского, например, утвердилось мнение, что порядки, установившиеся во второй половине XV в. в Великом княжестве Московском, — лишь завершение социально-политических процессов, протекавших ещё до монгольского нашествия в XII–XIII вв. в Северо-Восточной Руси, прежде всего во Владимиро-Суздальской земле. Дескать, в отличие от южнорусских князей, вынужденных договариваться с общинами больших торговых городов, суздальские Рюриковичи были колонизаторами и землеустроителями малозаселённого, преимущественно сельского края. Поэтому новые северо-восточные города оказались от них в совершенной зависимости и не имели возможности ограничить власть правителя-хозяина. «В лице московского князя получает полное выражение новый владетельный тип, созданный усилиями многочисленных удельных князей Северной Руси: это князь-вотчинник, наследственный оседлый землевладелец»[29].

Между тем ещё в 1924 г. была опубликована статья А. Н. Насонова, самым убедительным образом опровергающая эту концепцию: нет никаких данных о специфически земледельческой колонизации Северо-Востока; Ростов и Владимир жили широкой торговой жизнью, и именно «торговый элемент» составлял большинство их населения; в северо-восточных городах активно действовало городское народное собрание — вече, так же, как и в южных (и в Новгороде), которое призывало князей править и заключало с ними договоры (ряды). «Та литературная традиция… согласно которой в Ростово-Суздальском крае XII в. благодаря устроительской деятельности князей создаётся „особый мир“, где князь попадает в положение хозяина и собственника, не оправдывается показаниями источников. На севере в XII и в начале XIII в. начинают проявляться бытовые черты старой вечевой Киевской Руси, в основе своей общие укладу жизни всех волостей того времени, получавшие в различных волостях лишь различную степень и форму выражения в зависимости от местных индивидуальных условий волостной жизни», — резюмировал свои выводы учёный[30].

О том, что политическая система Северо-Востока мало чем отличалась от той, что была на Юго-Западе, писали позднее и другие крупные историки[31]. Новейшие исследования (например, работы П. В. Лукина[32]) подтверждают эту точку зрения. А главное, об этом недвусмысленно свидетельствуют источники. Вот владимирцы принимают к себе в 1175 г. князем Ярополка Мстиславича: «А Ярополка князя посадили володимерци с радостью в городе Володимери на столе, в святей Богородице, весь поряд положивши». Совершенно очевидно, что речь идёт о заключении договора между князем и горожанами. Позднее, разочаровавшись в Ярополке, владимирцы призвали на княжение Михаила (Михалку) Юрьевича и его брата Всеволода. Победив соперника, Михалко заключил договоры и с другими городами: «…ехал в Суждаль и из Суждаля в Ростов, и створи людям весь наряд, утвердився крестным целованьем с ними». Подобная практика касается не только крупнейших городов Суздальской земли. Вот как начал княжить в Переяславле-Залесском Ярослав Всеволодович (отец Александра Невского) в 1213 г.: «…еха в Переяславль… и созвав вси переяславци к святому Спасу, и рече им: „Братия переяславцы, се отец мои иде к богови, а вас удал мне, а меня вдал вам на руце. Да рците ми братия, аще хощете мя имети собе, яко же вместо отца моего, и головы своя за мя сложити?“ Они же вси тогда рекоша: „Велми, господине, тако буди. Ты наш господин, ты Всеволод“. И целоваша к нему вси крест». Перед нами опять-таки несомненный — хотя и устный — договор между князем и вечем, ничего общего не имеющий со стилистикой московской власти.

Даже могущественный и грозный для врагов Всеволод Большое Гнездо вынужден был в некоторых случаях уступать воле владимирцев — например, когда те в 1177 г. потребовали расправы над пленными рязанцами. Передавая в 1211 г. владимирский стол сыну Юрию вместо закапризничавшего первенца Константина, Всеволод счёл необходимым созвать некое представительное собрание от разных социальных групп населения: «…созва всех бояр своих с городов и с волостей, епископа Иоана, и игумены, и попы, и купце, и дворяны и вси люди, и да сыну своему Юрью Володимерь по собе и води всех к кресту, и целоваша вси людие на Юрьи». Московским великим князьям и российским императорам для изменения порядка престолонаследия подобных «соборов» уже не понадобится.

После поражения в битве на реке Липице (1216) князь Юрий Всеволодович бежал во Владимир, и там произошёл следующий эпизод: «И заутра, съзвавь людий, Юрьи рече: „Братья володимерци, затворимся в городе, негли отбьемся их“. Молвять людие: „Княже Юрьи, с кимь ся затворим? Братья нашя избита, а инии изымани, а прок нашь прибегло без оружиа. То с чимь станем?“. Юрьи же рече: „То яз все ведаю, а не выдайтя мя ни брату Констянтину, ни Володимеру, ни Мстиславу [т. е. противникам Юрия], да бых вышол по свое воли из града“. Они же тако обещашася ему». Т. е. «владимирцы, понёсшие большие потери на липицком поле, не находят возможным продолжение борьбы. Князь уступает им и просит только, чтобы они не выдали его противникам, а дали ему самому выйти из города. На это владимирцы согласились»[33]. Как совершенно справедливо отмечает П. В. Лукин, «в совещании участвуют именно горожане, выступающие по отношению к князю практически как равноправные партнёры; Юрий Всеволодович даже называет их „братьями“. Необходимо, конечно, учитывать экстраординарный характер ситуации, но всё равно представленная… сцена весьма выразительна. В конце её князь оказывается вынужденным подчиниться воле владимирских „людей“ — горожан»[34].

А как же «самовластец» Андрей Боголюбский, якобы предтеча московского самодержавия? Во-первых, как показал В. И. Сергеевич, слово «самовластец» в летописи обозначает просто князя, правящего без соправителей, — оно употребляется по отношению к Андрею Юрьевичу только раз, когда он изгоняет своих младших братьев из Суздаля[35]. Во-вторых, сам приход к власти Андрея и изгнание братьев были «демократической» инициативой ростовцев, суздальцев и переяславцев, которые, «преступивше хрестное целованье, посадиша Андрея, а меньшая [т. е. его младших братьев, которым они раньше целовали крест] выгнаша». В-третьих, в летописи зафиксированы факты неповиновения войска князю в походе 1172 г. на волжских булгар, что как-то мало вяжется с его неограниченной властью, но зато имеет аналогии в истории южных земель. При этом несомненно, что Андрей Юрьевич к неограниченной власти стремился, но в этом не было какой-то особой владимиро-суздальской специфики: достаточно вспомнить галицко-волынских князей Романа Мстиславича и Даниила Романовича. А главное, стремление это привело его к печальному финалу: Андрей Юрьевич — кажется, единственный русский князь, убитый собственными слугами.

После смерти Всеволода Большое Гнездо Суздальская земля вступила в период усобиц между его сыновьями и явно тяготела к политической раздробленности. Так что накануне монгольского нашествия как будто ничто не предвещало, что именно в этой части Руси родится московское самодержавие.

Другое распространённое объяснение специфики русской власти, также идущее от Ключевского, — экстремальный уровень внешней опасности, превративший Россию в обширный воинский лагерь. «Военное по происхождению», такое государство, естественно, «и устроилось по-военному»[36] — а на войне о правах и свободах думают меньше всего. В самом деле, войны, как правило, способствуют централизации государств и усилению власти правителей, но совершенно не обязательно в форме ничем не ограниченной автократии.

Во Франции Столетняя война привела к созданию постоянной королевской армии, но это не отменило ни сословно-представительное собрание (Генеральные штаты), ни провинциальные штаты (органы местного самоуправления), ни парламенты, следящие за соблюдением законности. Королевства Пиренейского полуострова вели Реконкисту против арабов с XVII по XV в., но именно в её ходе появились сословно-представительные органы — кортесы, были законодательно закреплены городские свободы — фуэрос; резкий же рост королевской власти начался как раз после окончания этой многовековой борьбы. Монгольское нашествие в 1241–1242 гг. буквально испепелило Венгрию, возрождающееся королевство лихорадочно готовилось к отражению нового удара. Однако Золотая булла, обещавшая сословиям широкие права, была не аннулирована, а, напротив, подтверждена. В XIV–XVII столетиях важнейшим политическим фактором жизни Венгрии стали непрекращающиеся войны с османами (которые оккупировали часть королевства и даже его столицу — Буду), но политические вольности мадьярского дворянства никуда не исчезли. Ситуация вроде бы схожая с московской — а последствия совершенно другие. Чуть ли не всю свою историю воевали с разными врагами православные Сербия и Грузия, но тамошние монархии никогда не могли надолго стать всевластными.

А разве меньше, чем Московское государство, вела войн Византия? Больше, гораздо больше! Однако политические порядки Второго Рима, вопреки устоявшемуся ошибочному представлению, мало чем напоминали государственное устройство Рима Третьего (об этом мы подробнее поговорим ниже). А если вспомнить Первый Рим, то там императорское правление установилось не в Ганнибалову войну, когда враг стоял у ворот (тогда римляне лишь временно использовали диктатуру), а в эпоху относительно благополучную с внешнеполитической точки зрения. Жестокая борьба с Персией не заставила афинян «устроиться по-военному». Голландская республика родилась в огне тяжелейших войн с Испанией.

Нередко военные вызовы имели эффект, обратный ожидаемому, т. е. они не укрепляли, а ослабляли центральную власть. Западная Европа в XVII–X вв. под ударами арабов, венгров и скандинавов «представляла собой… осаждаемую, а точнее, уже наполовину завоёванную крепость»[37], но эволюционировала не к укреплению единовластия, а к феодальной раздробленности. В Англии решение Генриха XVII начать в 1543 г. войну с Францией привело к массовой продаже конфискованных королём монастырских земель для финансирования этой операции: «…вместе с этим был потерян единственный великий шанс английского абсолютизма создать твёрдую экономическую базу, независимую от парламентского налогообложения. Такая передача собственности не только ослабила государство в долгосрочной перспективе, но и чрезвычайно усилила джентри [мелкопоместное дворянство], которое представляло основных покупателей этих земель, и их число, а также богатство отныне постоянно росли»[38]. В Польше Нешавские статуты 1454 г., серьёзно ограничивавшие королевскую власть, были приняты по требованию шляхты во время похода поляков против Тевтонского ордена. Окончательное закрепление основ шляхетской республики Генриховыми артикулами 1573 г. произошло в разгар Ливонской войны против России, и даже такой несомненно сильный правитель, как Стефан Баторий, не смог переломить ситуацию. Так что сам по себе военный фактор ещё ничего не объясняет.

Едва ли не самая популярная разгадка происхождения особенностей российской государственности — климатически-географическая, с претензией на академичность изложенная в монографии Л. В. Милова «Великорусский пахарь и особенности российского исторического процесса». Поскольку суровые природные и погодные условия Русской равнины сформировали сельское хозяйство с крайне ограниченным объёмом совокупного прибавочного продукта, роль государства в России была исключительно велика, «ведь чем меньше объём прибавочного продукта… тем сильнее проявляется роль насилия в процессе изъятия и концентрации этого продукта»[39]. Таким образом, уже в Древней Руси возникла система «государственного феодализма», где господствующий класс получал доходы от эксплуатации крестьянства не через развитие частного землевладения, а через распределение государственных налогов. Эта система в дальнейшем стала социально-экономической основой как Московского государства, так и Российской империи.

Концепция Милова, хоть и увенчанная Государственной премией РФ 2000 г., вызывает массу вопросов. Но в рамках данной темы достаточно и одного: почему в домонгольской Руси «государственный феодализм» не породил политический строй, аналогичный или хотя бы близкий московскому самодержавию? Напротив, в первой трети XIII в. мы видим торжество политической раздробленности и активную роль веча. При этом, несмотря на разницу в климате с восточно-русскими землями, «государственный феодализм» до XIII в. господствовал и во многих странах Восточной и Центральной Европы; чешские историки даже в этой связи говорят о «среднеевропейской модели государства периода раннего Средневековья»[40], отличающейся от Каролингской Европы слабым развитием частного землевладения и высоким уровнем централизации власти.

Но позднее пути Венгрии, Чехии, Польши — с одной стороны и России — с другой радикально расходятся. Что же, на Русском Северо-Востоке настолько резко похолодало? Таких данных в нашем распоряжении нет. Зато мы точно знаем, что в XIII столетии с Русью произошла вовсе не климатическая, а политическая катастрофа.

Истоки. Орда? Византия? Турция?

Разумеется, речь идёт об установлении монгольского ига. Именно в нём видели главный исток московского самодержавия такие корифеи русской историографии и правоведения, как Н. М. Карамзин, Н. И. Костомаров, Б. Н. Чичерин, А. Д. Градовский, В. И. Сергеевич и др. В сжатом виде эту точку зрения хорошо представил В. Н. Латкин: «Россия была объединена под властью ордынского царя, воля которого была безусловна для покорённых. Князья играли роль его наместников и сборщиков податей. Назначение их уж более не зависело от народа, а исключительно от хана. В прежнее время, когда согласие народа было необходимым условием вступления на княжеский престол, князья не могли рассматривать свои княжения как предмет собственности; иначе стало теперь, когда княжения жаловались ханам и народ превратился в пассивную массу. В руки князей досталось сильное орудие для порабощения народа и для усиления своей власти на счёт власти последнего. Это — сбор податей, установленных татарами. Князья не замедлили воспользоваться подобным выгодным положением и с помощью татар нанести смертельный удар вечевому строю. Таким образом, вече в качестве политического органа должно было пасть, хотя официальной его отмены, конечно, не было, но ввиду отсутствия поводов к собранию вече собиралось всё реже и реже, пока, наконец, совершенно не вышло из употребления»[41].

Итак, дело вовсе не в том, что московская политическая система копировала ордынскую. Напротив, системы эти заметно разнились: ханов, в отличие от великих князей, избирали на съезде знати — курултае; «при возведении на [ханский] престол с претендента брали обещание править справедливо под угрозой свержения»[42]; несправедливые поступки хана могли быть поводом для прекращения службы его вассалов; в Орде так и не утвердился обычай передачи власти от отца к сыну и продолжал господствовать родовой принцип наследования. Поэтому говорить можно только о деформации, которой подверглись русские политические порядки под воздействием монгольского гнёта.

Рюриковичи стали ханскими вассалами и вошли в состав ордынской политической элиты на достаточно скромных правах улусных владетелей «среднего звена» (темников и тысячников). Верховным собственником русских земель стал хан, жаловавший их князьям за службу; последние «не имели права самостоятельно собирать налоги, принимать решения как административные… так и военные»; «высшая судебная власть также принадлежала кагану (хану)»; хотя князья «и являлись участниками курултая», они «не имели права голоса при решении важнейших политических вопросов в Орде»[43]. Как и любые другие представители ордынской служилой знати, русские князья за нарушение условий службы могли быть казнены по ханскому указу — всего за период ордынского ига такая смерть постигла четырнадцать Рюриковичей[44]. В русской письменности этой эпохи «ханы неизменно титулуются… „царями“»[45]. Характерна запись в одной из летописей: «Тогда бо бяху вси князи в воли в тотарьской». Говоря языком более поздних времён, княжеская власть на Руси приобрела функции колониальной администрации.

Ясно, что в таких условиях вече не могло не потерять своего прежнего значения. С конца XIII в. летописи больше не упоминают о заключении ряда между князем и вечем, хотя последнее в экстренных случаях ещё собирается (например, в 1382 г., во время «Тохтамышева нахождения», в отсутствие князя Дмитрия Ивановича организатором обороны Москвы выступает именно оно). Несомненно, меняются и отношения князей с боярами — невозможно себе представить, чтобы первые предоставляли вторым права большие, чем те, которые сами они получили от ханов. По элементарным законам социальной психологии нижестоящие переносят на следующих нижестоящих в общих чертах ту структуру власти-подчинения, которая у них сложилась с вышестоящими. Ещё знаменитый обличитель Ивана Грозного Андрей Курбский писал, что русские князья, «будучи в холопех» у «бусурманских псов», «навыкли той презлости»[46].

Осуществить этот перенос, видимо, было не слишком трудно, ибо состав русской социально-политической элиты в монгольский период радикально сменился. Во время ордынского погрома Северо-Востока погибла большая часть дружинников, по косвенным данным — не менее двух третей. Как отметил В. Б. Кобрин, «среди основных родов московского боярства, за исключением Рюриковичей, Гедиминовичей и выходцев из Новгорода, нет ни одной фамилии, предки которых были бы известны до Батыева нашествия»[47]. Место наследственных аристократов заняли выходцы из менее привилегированных слоёв, а иногда и вовсе бывшие княжеские рабы-холопы, для коих нарождающийся порядок казался естественным. Разумеется, вышеизложенное — отчасти умозрительная реконструкция, скудость источников не даёт нам возможности обстоятельно продокументировать её. Но, во всяком случае, «ордынская» версия выглядит более убедительно и непротиворечиво, чем куда более умозрительные «военная» или «климатическая».

Некоторые разрозненные факты, однако, рисуют властные практики московских князей второй половины XIV — первой половины XV в. весьма близкими к их зрелым формам, о которых мы будем говорить в следующих главах. Вот как описывает Житие преп. Сергия Радонежского методы сборов налогов в Ростовской земле при Иване Калите: «В то время по повелению Великого князя из Москвы в Ростов был послан воеводой один из вельмож, по имени Василий, по прозвищу Кочева, и с ним Мина. Когда они приехали в Ростов, там начались жестокие насилия над жителями и умножились гонения. Многие из ростовцев поневоле отдавали своё имущество москвичам, а сами получали взамен побои и оскорбления и уходили с пустыми руками, являя собой образ крайнего бедствия, так как не только лишались имущества, но и получали раны и увечья, печально ходили со следами побоев и всё сносили безропотно. Да и к чему много говорить? Москвичи настолько осмелели в Ростове, что подняли руку даже на самого градоначальника, старейшего ростовского боярина по имени Аверкий, которого повесили вниз головой и так оставили, надругавшись. Сильный страх охватил всех, кто видел и слышал это, — не только в Ростове, но и во всех его окрестностях» (пер. М. Ф. Антоновой и Д. М. Буланина).

Известно, что Симеон Гордый, подвергнув опале боярина Алексея Хвоста, конфисковал у него село Хвостово и так и не вернул после примирения. В 1368 г. Дмитрий Донской и митрополит Алексей пригласили тверского князя Михаила Александровича в Москву на митрополичий суд о спорных волостях Тверской земли. Неожиданно Михаила вместе с его боярами схватили и какое-то время «дръжаша… в истоме» под стражей, и только приезд ордынского сановника их освободил. В 1392 г. Василий I, купив ярлык в Орде на Нижегородско-Суздальское княжество, захватил его без боя «и посади в нем свои наместники», а князя Бориса Константиновича «и с женою его и з детми его, и елико ещё быша доброхотов его, всех повеле по градам розвести и в вериги железные связати, и в великой крепости держати их». Через два года Борис Константинович умер в заточении. В 1420 г. тот же Василий I отнял вотчину и арестовал бояр своего младшего брата Константина за отказ признать старшинство в наследовании великого княжения за племянником Василием Васильевичем (правда, потом братья помирились).

В конце 1448 — начале 1449 г. Василий Тёмный подписал «докончание» (соглашение) с суздальским князем Иваном Васильевичем, в котором последний называет первого «оспадарем» (государем), а свою вотчину — пожалованием великого князя («чем мя еси пожаловал»). Пожалование это может быть отнято: «…а отступлю от тобе Великого Князя и от твоих детей к которому вашему недругу, кто ни буди, ино мой удел, моя вотчина тобе Великому Князю и твоим детем…» Суздальский князь обещает верно служить московскому: «А где Господине Князь Великий мене Князя Ивана пошлешь, или твой сын Князь Великий Иван Васильевич, на свою службу, и мне пойти без ослушанья со всеми своими людьми; а где Господине всядешь на конь ты Князь Великий, или сын твой Князь Великий Иван Васильевич, и мне пойти без ослушанья со всеми своими людьми на твою службу». Это пока ещё договор, крестоцелованье здесь двустороннее, за суздальским князем остаются важные права, в частности, суд и сбор налогов в своей вотчине. Как замечает В. Б. Кобрин, «любой из Шуйских — потомков суздальского князя Ивана — даже в пору их политического могущества, всего век спустя, не мог бы без зависти читать этот документ»[48]. Уже со второй половины XV века неизвестно ни одной жалованной грамоты суздальских князей.

Полное торжество московского самодержавия в конце XV — начале XVI в. совпадает с окончательным падением ордынского гнёта. Иго исчезло, но властная «колониальная» структура, им сформированная, осталась — и даже усилилась. Свергший господство монгольского «царя» великий князь занял его место. Московские летописцы не стеснялись ордынского преемства своих государей: «…от царей той Золотой Орды начало нашея Русския земли: великое княжение принимали… все княжения великих князей, которые ныне во области Московского государства. И те все великие князи… ездили в тое Золотую Орду для всякие справы и начальства, и те ордынские цари давали им свои ярлыки за своими печатями и руками своими подписывали». Иван III уже использует царский титул в некоторых дипломатических документах. Косвенно авторитетность ордынского наследия для Москвы подтверждает обилие татарских имён, «бывших в обиходе боярского и дворянского сословий»: «…изучая мирские имена XVI в. (хотя бы на первую букву азбуки), мы в исконно русских семьях находим Айдаров, Адашев, Азанчеев, Амиров, Амуратов, Асманов, Атаев, Аталыков, Ахматов, Ахмылов…»[49]

Наряду с монгольским определяющим зарубежным влиянием на процесс московского политогенеза традиционно считается византийское. Но сегодня приверженцев этой версии среди серьёзных историков практически нет — она стала уделом ангажированных публицистов «охранительного» толка, продолжающих заученно твердить о преемственности Второго и Третьего Рима. На самом деле общее между ними только православие, в политической же сфере различия явно превалируют. Не имея возможности подробно разбирать эту тему, воспроизведу некоторые тезисы достаточно свежей монографии американского историка Энтони Калделлиса с провокационным названием «Византийская республика: народ и власть в Новом Риме», не так давно переведённой на русский язык.

Византия никакая не восточная деспотия, а «прямой потомок» Римской республики «по непрерывной линии политической и идеологической преемственности». Византийская politeia [ключевое понятие византийского политического дискурса, обычно на русский неточно переводится как «государство»; курсив здесь и далее Калделлиса. — С. С.] была лишь переводом латинской res publico[50]. В сознании как римлян, так и византийцев (которые, вообще-то, тоже именовали себя римлянами — ромеями) не существовало противоречия между монархией и республикой, режим императорской власти был лишь политической формой, которую приняла politeia с определённого этапа истории. Поэтому Византию можно называть «республиканской монархией, монархической республикой или просто „Римской республикой в монархической фазе“» [51].

Императорская власть имела не только теократическое обоснование (которое использовалось по большей части «дворцовой пропагандой»), но и вполне светское, республиканское. Басилевсы считались не собственниками politeia. а её хранителями. Скажем, известный историк и философ Михаил Пселл понимал царскую власть как «форму служения ради блага подданных», множество других текстов «отражают ту же посылку, что императоры были, по существу, служащими, обладавшими властью, делегированной им республикой»[52]. Характерно, что в Византии не сложилась система наследования престола по наследству: «то, чем не обладают частным образом, не может быть завещано»[53]. Восточная Римская империя управлялась на основе законов, в ней существовала развитая система государственного и частного

права. Император имел право действовать за пределами закона, но только при условии, что это было необходимо для пользы римского народа. «Другими словами, приоритетным критерием был не писаный закон, а благо республики»[54]. Нарушение законов по личному произволу монарха воспринималось как тирания (общее место византийского политического дискурса: «Законный царь делает закон своей волей, в то время как тиран делает свою волю законом»).

Суверенитет в Византии принадлежал римскому народу. Восстания против императоров-«тиранов» воспринимались как осуществление вполне легитимного права свергать недостойного правителя. «В тот момент, когда весь народ единодушно обращался против императора, этот последний больше не был легитимным»[55]. При этом «Ника [при Юстиниане I] была единственным народным восстанием в Византии, потерпевшим поражение»[56]. Из 107 монархов Второго Рима 65 были свергнуты в результате государственных переворотов, в большинстве из которых народные массы приняли активное участие.

В Византии не было официальных механизмов ограничения императорской власти, но, с другой стороны, «не существовало также и формальных соглашений, которые могли бы защитить императора от гнева… народа или иных элементов республики, когда те прибегали к неправовым мерам. Революция была постоянным, но нерегулярным механизмом, с помощью которого республика действовала против отдельных императоров… Династический принцип никогда не мог упрочиться надолго, потому что всегда мог быть уничтожен следующим утверждением республиканского выбора»[57].

Всё это безмерно далеко от московской политической идеологии и практики. Что же касается византийского влияния на Русь, то, как показал В. М. Живов, оно ограничивалось переносом монашеской аскетической традиции; античное же наследие, игравшее важнейшую роль в культуре ромеев, русскими освоено не было[58]. Не подлежит сомнению, что самодержцы XVI–XVII вв. (особенно Алексей Михайлович) стремились реставрировать на русской почве некоторые элементы византийской цивилизации, но это привело их «к принципиально новым формам (неизвестным ранее ни Руси, ни Византии): как это часто бывает, субъективная установка на реставрацию фактически приводит к новаторству»[59].

В последнее время благодаря стараниям С. А. Нефёдова много говорят о турецком влиянии на становление Московского государства (о сходстве двух держав нередко писали и их современники). Дескать, именно у Стамбула Москва заимствовала и поместную систему, и неограниченный характер верховной власти, и выводы, которые являются аналогией сюргунов — переселений народов в империи османов[60].

Не отрицая в принципе самой возможности указанных заимствований, всё же замечу, что разница институтов обоих государств бросается в глаза. Хаотическая турецкая система наследования престола с её формальным равенством прав на власть всех законных сыновей монарха далека от русской, где сложился, пусть иногда и нарушаемый, обычай передачи трона старшему сыну. Султаны были жёстко связаны нормами всеобъемлющего исламского законодательства — шариата, которые разрабатывались, комментировались и блюлись особой группой «профессиональных людей религии с чётким обозначением функций и должностей»[61]. «Фетва — заключение экспертов о соответствии того или иного акта принципам ислама — должна была санкционировать любое действие власти, вплоть до решений самого падишаха… султан не имел права изменять или отменять какую-либо часть шариата, являвшегося… „конституцией“ Османской империи. Султан выступал лишь как хранитель, толкователь и исполнитель священного закона. Все указы (фирманы), регламенты (канун-наме)… устные повеления падишаха и другие распорядительные акты правительства должны были вытекать из принципов шариата и полностью ему соответствовать»[62]. В XVI–XVII вв. из 15 султанов 6 были низложены по обвинению в нарушении шариата, двоих из них даже казнили[63]. Подобное просто невообразимо в России.

С другой стороны, несмотря на приниженное положение знати в Московском государстве, наследственная аристократия там всё же существовала и играла главную роль в управлении страной. У турок же наследственная знать практически отсутствовала: «Османская правящая элита не передавала и не могла передавать по наследству свои титулы, богатства и положение… Пути наверх были открыты для всех независимо от их социального происхождения… Любой правоверный — даже раб, евнух или ренегат-иностранец — мог стать пашой и великим везиром»[64]. В период с 1453 по 1566 г. из 24 великих везиров 20 происходили из низов общества — христианских реайя (податное сословие крестьян и горожан)[65]. Такого уровня социальной мобильности Россия не достигла даже накануне 1917 г.

При всём очевидном сходстве поместья и тимара (и в том и в другом случае земля давалась при условии военной службы) права помещика и тимариота существенно отличались: первый, в отличие от второго, мог заводить собственное хозяйство, производить обмены земли с соседями, обладал судебной властью над крестьянами, исключая лишь суд по важным уголовным преступлениям, и т. д. Причём с течением времени права помещиков всё более расширялись. В итоге: «Если русский помещик в конце XVI в. вступил на путь, который привёл к его превращению в хозяина земли и сидящих на ней подданных, то османский тимариот тогда же ступил на путь, который вёл к его удалению с исторической арены»[66].

Что же касается сюргунов и выводов, то их сопоставление нуждается в дополнительном исследовании. Судя по всему, в ходе первых выселялись не отдельные элитные группы, а целиком население тех или иных мест.

Истоки. Правовая культура? Религия?

Можно ли, однако, сказать, что власть московских государей сформировалась исключительно благодаря ордынскому воздействию? Нет, разумеется, были в Древней Руси и внутренние факторы, способствовавшие этой судьбоносной деформации. Видимо, к ним можно причислить т. н. «служебную организацию», т. е. совокупность групп людей, наследственно и специализированно занятых на государственной службе и освобождённых от каких-либо других обязанностей (ремесленники, поставщики каких-либо продуктов, обслуживающий персонал двора и т. д.). «Служилые» были полностью зависимы от княжеской власти, «которая могла отобрать у них землю, перевести их в другое место и передать вместе с землёй светскому или церковному феодалу», при этом «слой служилых пополнялся не только из среды холопов, но и из числа лично свободных людей»[67].

Характерно, что «служебная организация» отсутствовала не только в каролингской Европе, но и в Скандинавии. Зато она была присуща всему региону т. н. «государственного феодализма» (Польше, Чехии, Венгрии), однако к началу XIV в. её следы там исчезают. До середины XVI столетия её реликты сохраняются в русских землях Великого княжества Литовского, но после унии последнего с Польшей ликвидируются и там. В Московском же государстве эта система находит благодатную почву. По мнению Б. Н. Флори, древнерусская «практика принудительного пополнения персонала княжеского хозяйства за счёт членов городской общины» послужила Москве «исходной моделью, образцом для выработки других мер, связанных с принудительным перемещением городского населения, но преследовавших своей целью уже не укрепление княжеского хозяйства, а решение более общих экономических или политических задач, стоявших перед государством»[68].

Но это всё же частность. Гораздо более важный внутренний фактор — слабость юридической культуры домонгольской Руси сравнительно с ареалом распространения римского права, от Византии до Западной Европы. Даже ранние варварские королевства в этом смысле смотрятся гораздо более развитыми. Например, в вестготской Испании уже в VI в. «право и правовая мысль различали короля, королевство и подданных как составляющие части государства. Король… должен был осуществлять политическую власть ради общего блага… Он же представлял государство; владения короны как института не совпадали ни с королевством, ни с владениями короля как частного лица… Королевство обладало собственной казной, не тождественной королевской, и его интересы ставились выше интересов короля… Изначально источником политической власти считалось собрание всех свободных вестготов, которые делегировали её вождю или королю. Позже его место занял съезд знати»[69].

В «Русской Правде», главном своде законов Древней Руси, созданном пятью-шестью столетиями позже, мы не найдём не только подобной постановки вопроса, но даже самих понятий, которыми оперируют вестготские юристы, — это главным образом далеко не всеобъемлющий уголовный кодекс с небольшими вкраплениями наследственных, торговых и процессуальных норм.

И уж совсем капитальным становится разрыв между правовой культурой Руси и Западной Европы после т. н. «Папской революции» XI–XII вв., одной из важнейших составляющих которой стало формирование правовых систем как церковного, так и светского права. «Впервые на Западе право рассматривалось отдельно от теологии и экономики и политики; впервые появилось нечто определённое, заслуживающее название „право“… Первое систематическое законодательство появилось в [Католической] Церкви. Потом и короли тоже стали регулярно издавать законы. Когда начали создаваться книги по праву, право стали изучать в университетах и появилась профессия юриста. Именно юристы должны были охранять и развивать право, то есть правовые институты и науку права, на протяжении веков и поколений. Возобладало представление о праве как едином целом»[70]. Права и привилегии знати и городов стали оформляться юридически; возникает понятие о естественном праве, о том, что правитель должен править в согласии с законами, а тот, кто им не следует, — тиран и т. д.

Право на Западе стало одним из важнейших общественных институтов, во многом определяющим политическое, социальное, экономическое развитие. Без него были бы немыслимы те самые «союзы сословно привилегированных лиц», с которыми верховная власть вынуждена была выстраивать договорные, а не приказные отношения. Русь, не принадлежавшая латинскому миру, осталась от этого процесса в стороне, отношения власти, элиты и горожан продолжали основываться на нормах обычного права и потому специально не фиксировались. На Руси были известны сборники византийского церковного права в церковнославянском переводе, но, как показал В. М. Живов, «византийско-церковнославянское право… не находит себе прямого практического применения»[71], выполняя лишь сугубо культурно-идеологическую функцию. Не выработав «легального» дискурса, древнерусское общество не могло породить и сословную организацию с набором неотъемлемых прав и привилегий, аналогичную западноевропейской.

Можно предположить также, что слабость легализма на Руси обусловливалась и особенностями русской религиозности. В отличие от западного христианства с его строгой покаянной дисциплиной и регулярной калькуляцией грехов и добрых дел, упором на личную ответственность каждого отдельного человека, «русское [религиозное] спасение от индивидуальной морали… не зависело. Спасение относилось ко всему православному сообществу и приходило само собой. Оно состояло в постепенном преображении этого мира в Царство Небесное и осуществлялось не через нравственное совершенствование, но как распространение литургического космоса во внешний для него мир… Распространение этого обоженного состояния мира, то есть его спасение, не требует человеческих усилий, но осуществляется самодеятельно, так что община верующих должна лишь поддерживать богослужебное действие в его преемственности и чистоте. Всё прочее, как, в частности, аскетические подвиги, богословское познание, институциализированное покаяние или дела милосердия, было факультативным»[72]. Особенно это отличие усилилось после «дисциплинарной революции» XVI в., связанной как с появлением протестантизма, так и с Контрреформацией.

Русское православие, как свидетельствует бесчисленное количество источников (и как можно наблюдать и сегодня), сосредоточившись на пышной внешней обрядности, ничтожно мало сделало для нравственного воспитания русского народа. Один из крупнейших наших церковных историков, сын сельского священника, глубоко верующий человек, профессор Московской духовной академии Е. Е. Голубинский писал в 1881 г.: «Мы, русские, очень долгое время остававшиеся без света просвещения, впали в ту крайность, чтобы всё христианство и всё христианское благочестие полагать в наружном богопочтении или внешней набожности… Нет особенной нужды в нарочитых стараниях об укреплении в нашем народе привязанности к внешней молитве и вообще наружной набожности, ибо он и без того привержен к ней и нисколько не сомневается в её необходимости, а и крайне преувеличивает её значение; но настоит самая неотложная нужда в самых нарочитых стараниях о насаждении и возращении в нём христианской нравственности. Простой народ наш во внешнем поведении омерзительно сквернословен, затем безобразно пьян, не сознаёт обязанности быть трудолюбивым, совсем не знает, что такое христианская совесть (припомните наших ремесленников и их возмутительную склонность к обманам), в своей семье и со своими несчастными рабочими-животными — безобразный варвар. Наши купцы, столько усердные к внешней молитве, столько приверженные к храмам и теплящие в своих лавках неугасимые лампадки, до такой степени мало наблюдают честности в торговле, что можно подумать, будто они лампадки теплят затем, чтобы Бог помогал им обманывать людей. Наши чиновники, от верху до низу, давно ли перестали, и перестали ли совсем, — представлять собой олицетворение тех пороков, которые свойственны их званию?» (в рукописи профессор сбоку приписал карандашом: «Головлёв, Иудушка — олицетворение нашего благочестия»)[73]. После девяти веков христианства на Руси Голубинский призывает русское духовенство «осознать непременную и существенную обязанность священника как пастыря, то, чтобы он всех своих пасомых научил должным образом истинам веры и правилам нравственности христианской», оговариваясь при этом: «Читая предъявляемое к русским священникам подобное требование, одни из наших читателей, конечно, весело рассмеются, а другие горько улыбнутся, и те и другие скажут: очень наивно и легкомысленно воображать, чтобы требуемое вами могло когда-нибудь статься от русских священников»[74].

Ранее, в 1840-х гг., о печальном состоянии русских нравов сокрушался известный «охранитель» Н. И. Греч: «Государство, обширностью своею не уступающее Древней Римской монархии… представляет с духовной стороны зрелище грустное и даже отвратительное. Честь, правда, совесть у него почти неизвестны и составляют в душах людей исключение, как в иных странах к исключениям принадлежат пороки… У нас злоупотребления срослись с общественным нашим бытом, сделались необходимыми его элементами. Может ли существовать порядок и благоденствие в стране, где из шестидесяти миллионов нельзя набрать осьми умных министров и пятидесяти честных губернаторов, где воровство, грабёж и взятки являются на каждом шагу, где нет правды в судах, порядка в управлении, где честные и добродетельные люди страждут и гибнут от корыстолюбия и бесчеловечия злодеев, где никто не стыдится сообщества и дружбы с негодяями и подлецами, только бы у них были деньги; где ложь, обман, взятки считались делом обыкновенным и нимало не предосудительным;… где духовенство не знает и не понимает своих обязанностей, ограничиваясь механическим исполнением обряда и поддерживанием суеверия в народе для обогащения своего; где народ коснеет в невежестве и разврате!» В 1904 г. отставной военный министр Российской империи Д. А. Милютин сильно сомневался: «Возможно ли, чтобы когда-либо преобладающий в ней [Русской Православной Церкви] формализм уступил место этической сущности учения Христа». Как тут не вспомнить и лесковского отца Савелия Туберозова из «Соборян» с его: «…христианство ещё на Руси не проповедано»!

Горькие жалобы этих людей, далёких и от тени намёка на «русофобию», да и страшное крушение православной России в 1917 году заставляют без патриотического предубеждения задуматься над формулой умного католика Жозефа де Местра: «…род человеческий в целостности своей пригоден для гражданских свобод лишь в той мере, насколько проникся он христианством… а если христианство ослабевает, нация в точной сему пропорции делается менее пригодной для свободы»[75]. (Могут возразить: а разве на Западе параллельно с ростом демократизации христианство не ослабевало? В узко-церковном смысле — да, но сама эта демократизация и есть секуляризованное христианство.)

На минуту сменив эмпирический дискурс на метафизический, сделаем предположение, что в обществе, лишённом прочной христианской правовой и моральной культуры, единственной подлинной легитимностью будет обладать сила как таковая, ибо ни законы, ни заповеди как механизмы социальной саморегуляции, здесь не работают. Россия, говорит поэт и мемуарист XIX в. консервативных взглядов М. А. Дмитриев, — это земля «безурядицы и своевластия, где всякой, у кого в руках власть, делается безотчётной силою». Славянофил А. И. Кошелёв признавал, что «в русских имеется страшное и грустное пристрастие к разгулу произвола и как будто отвращение от законности — свойство, конечно, нам не прирождённое, но сильно развитое нашим… бытом».

«…Мерзкие личные пороки наши очень полезны в культурном смысле, ибо они вызывают потребность деспотизма, неравноправности и разной дисциплины, духовной и физической; эти пороки делают нас малоспособными к той буржуазно-либеральной цивилизации, которая до сих пор ещё так крепко держится в Европе», — радовался в одном из писем 1890 г. ультраконсерватор К. Н. Леонтьев.

Несть числа источникам, красноречиво рассказывающим, как в самые разные эпохи русский человек, получив в свои руки любую мало-мальскую власть, перестаёт сдерживать свои страсти, а их жертвой становятся те, кто от него так или иначе зависит. Возможность над кем-то властвовать — едва ли не верхушка русской пирамиды социальных ценностей. Естественно, что в таком обществе возрастает роль государственного принуждения, которое является плодом той же примитивной «силовой» культуры и потому не слишком способно к внутреннему самоограничению. Поразительно, однако, что при этом тотальном «властецентризме» столь слабы попытки нижестоящих ограничить властные возможности верховного правителя — как правило, его первенство беспрекословно признаётся, но с тем, чтобы и у бесправных подчинённых были свои бесправные подчинённые, а у тех — свои, и т. д. Понятно, что такая «лестница доминирования» вообще присуща человечеству как виду, но всё же западная цивилизация создала некоторые важные механизмы для её ограничения, в русском же случае эти механизмы работают ниже всякой критики.

Не так просто ответить на знаменитый вопрос барона Сигизмунда Герберштейна, возникший у него при наблюдении московских порядков XVI столетия: «…то ли народ по своей грубости нуждается в государе-тиране, то ли от тирании государя сам народ становится таким грубым, бесчувственным и жестоким». С одной стороны, «варварская» культура порождает соответствующий тип власти, с другой — такая власть обязательно будет вытаптывать любые, самые слабые ростки её институциональных ограничений, любые формы общественной самоорганизации. И этот замкнутый круг очень сложно (если вообще возможно) разорвать. Западное влияние накладывалось на московскую «матрицу», но внутрь неё проникало слабо и к моменту крушения Российской империи определяло ментальность слишком тонкого слоя населения. В связи с этим утверждение одного из ведущих современных российских историков, что путь России «от традиции к модерну» был «успешным» и «нормальным»[76], мне представляется более чем спорным.

Есть все основания думать, что невыработанность русского «легалистского сознания» изрядно помогла ордынской деформации. Когда фактический ограничитель княжеской власти — вече — перестал действовать, московский государь стал неограниченным правителем по праву сильного, аргументов против которого в «нормативном словаре» (К. Скиннер) русской культуры было явно недостаточно. Отсутствие юридического фундамента не могло не сказаться и на складывании отношений между великокняжеской властью и боярством в процессе развития вотчинного землевладения. Последнее на Северо-Востоке до монгольского нашествия, видимо, не успело сложиться, во всяком случае — как массовое явление. Боярские свободы основывались на связях с городскими общинами и исчезли вместе с вечевыми вольностями. Система боярских вотчин возникает лишь в XIV в., изначально находясь в сильнейшей зависимости от княжеской власти, и не получает «легального» оформления, подобного феодальным договорам сеньоров и вассалов в Западной Европе, когда оговариваются не только обязанности, но и права последних.

Замечательно, что в других странах «государственного феодализма», например, в Польше, под влиянием западноевропейского права с XII–XIII вв. происходит противоположный процесс: потомки королевских дружинников, получивших в условное держание государственные земли, становятся «полноценными» феодалами, всё более и более независимыми от короны. С немецкой колонизацией в польские города приходит Магдебургское право, закрепившее их вольности. В польскую общественную мысль проникает учение о праве на сопротивление королю-«тирану». Неудивительно, что к концу XV столетия политический строй Польши и России был принципиально различен. Неудивительно и то, что в первой исчезает «служебная организация», а во второй расцветает.

Таким образом, сочетание внешнего (монгольское иго) и внутреннего (упадок вечевой жизни, слабость «легального» дискурса) факторов выработало у московских государей уникальную (по крайней мере, для христианского мира) политическую культуру, основанную на представлении о неограниченности их власти. Постулаты этой культуры к середине XVI в. ещё не были сформулированы на уровне теории, но они ярко отражаются в московских политических практиках. Да, внутренняя политика России во многом определялась внешнеполитическими вызовами, но это свойственно практически всем государствам Древнего мира, Средневековья и раннего Нового времени. Ответ Москвы на эти вызовы уникален именно в силу уникальности её политической культуры — русский самодержец мог себе позволить то, о чём любой другой европейский монарх разрешал себе только мечтать.

Глава 1

1462–1546 годы

Государь-хозяин

Русская власть как особая, ни на что (по крайней мере — в Европе) не похожая политическая система обретает своё неповторимое лицо во второй половине XV в., вскоре после окончания династической войны 30–40-х гг. между потомками Дмитрия Донского. Первым её аналитическим характеристикам мы обязаны западным путешественникам первой трети следующего столетия. Они чутко зафиксировали бьющие в глаза особенности цивилизации, чуждой их привычкам.

«Властью, которую он имеет над своими подданными, он далеко превосходит всех монархов целого мира… Всех одинаково гнетёт он жестоким рабством… Свою власть он применяет к духовным так же, как и к мирянам, распоряжаясь беспрепятственно по своей воле жизнью и имуществом каждого из советников, которые есть у него; ни один не является столь значительным, чтобы осмелиться разногласить с ним или дать ему отпор в каком-нибудь деле. Они прямо заявляют, что воля государя есть воля Божья и что бы ни сделал государь, он делает это по воле Божьей… Все они называют себя холопами… т. е. рабами государя», — так описал стиль управления великого князя Московского Василия III барон Сигизмунд Герберштейн, посол Священной Римской империи, побывавший в России дважды — в 1517 и 1526 гг. Его знаменитые «Записки о Московии» впервые были изданы в 1549 г.

Весьма похоже на Герберштейна, с добавлением важных и колоритных деталей о русских властных отношениях при том же монархе рассказывает итальянец Франческо да Коло, ещё один имперский посланник, посетивший Москву в 1518–1519 гг. (его «Доношение о Московии», правда, увидело свет только в 1603 г.): «Нет здесь никакого писаного закона, но Князь старательно следует собственным обычаям. Его воля, однако, единственно почитается за закон, и настолько ему все подчинены, что если он прикажет кому пойти и повеситься, бедняга не усомнится немедленно подвергнуть себя таковому наказанию. Не видно ни у кого и такой смелости, чтобы кто-то решился сказать: „это имущество моё“; но говорит: „по милости великого Государя приобрёл я сие имущество“. И, если сказать правду, всё имущество, не только общественное, но и частное, каково бы оно ни было, — принадлежит сему Князю, и он сегодня даёт одному и отнимает от другого завтра, и крайне часто в одно мгновение возвышает одного до самых высших степеней и положения и опускает другого до самого низа и нищенских условий».

Но можно ли верить иноземцам? Не клеветали ли они злонамеренно на наше Отечество? Разумеется, слепо принимать на веру эти свидетельства, как и любые другие, не стоит. Всякий источник нуждается в проверке. Замечательный русский историк права В. Е. Вальденберг призывал изучать характер верховной власти, разводя три различных вопроса: 1) какой она была де-юре, 2) как она себя фактически проявляла? 3) как изображала её политическая литература?[77] Будем и мы использовать эту удобную схему, добавив к ней ещё один пункт, существенно важный для средневекового общества: как отношения власти-подчинения отражались в титула-туре и этикете?

Итак, власть московского государя де-юре. Надо признать, что в известном смысле да Коло совершенно прав.

В тогдашней России действительно не было никакого писаного закона, в котором бы говорилось о существе и границах полномочий великого князя и даже о порядке престолонаследия. Наиболее известный юридический документ той эпохи — принятый ещё в 1497 г. Иваном III Судебник — практически полностью посвящён процессуальному праву и не содержит ни малейшего намёка на интересующую нас тему. (Следует также отметить, что этот Судебник дошёл до нас в единственном списке, обнаруженном только в 1817 г. — для сравнения: Судебник 1550 г. сохранился более чем в сорока списках, — что, конечно, вызывает вопрос о степени его распространённости.)

Кое-что о специфике московской монархии можно понять по крестоцеловальным записям, которые с XV в. великие князья брали с некоторых своих бояр, дабы удержать их у себя на службе. Например, один из самых выдающихся русских полководцев своего времени князь Даниил Холмский в 1474 г. не просто клянётся Ивану III «и его детем» верно служить «до своего живота», отказываясь от права отъезда к другому сюзерену («не отъехати ми… иному ни х кому»). Он обещает доносить до ведома своих повелителей любую информацию, касающуюся их интересов: «А где от кого услышу о добре или о лихе государя своего великого князя и о его детех, о добре или о лихе, и мне то сказати государю своему великому князю и его детем вправду, по сей моей укрепленои грамоте безхитростно». Более того, Холмский признаёт, что «осподарь мой князь велики и его дети надо мною по моей вине в казни волен». Гарантами исполнения воеводских клятв выступают как высшие церковные иерархи во главе с митрополитом, так и шестеро бояр. В случае нарушения крестоцелованья первые должны лишить князя Даниила пастырского благословения, вторые — заплатить солидный денежный штраф, по 250 руб. каждый, что создаёт для них личную заинтересованность в этом деле. Сама же верховная власть от каких-либо обязательств по отношению к Холмскому воздержалась. «Всё это сильно напоминает договор о пожизненном холопстве», — замечает современный историк Н. С. Борисов[78].

Вообще, договариваться со своими подданными московские самодержцы не любили, а если всё-таки договаривались, то старались не утруждать себя формальностями. На переговорах Ивана III с Новгородом зимой 1477/78 гг. новгородские представители, соглашаясь признать великого князя своим «государем», просили, чтобы он взамен дал обязательство соблюдать выдвинутые ими условия («дал крепость своей отчине Великому Новугороду, крест бы целовал»). Но Иван Васильевич не только сам отказался целовать крест новгородцам, но и не позволил этого сделать ни своим боярам, ни будущему новгородскому наместнику.

Косвенным образом мы можем судить об объёме власти московских великих князей по появлению у них титула «государь». Уже Василий Тёмный с конца 1440-х гг. начал чеканить монеты с надписями «осподарь всея Руси» и «осподарь всея земли Руския» (а ещё раньше это делал его соперник в борьбе за трон Дмитрий Шемяка), а с 70-х гг. Иван III величается государем/господарем в официальных документах. Авторитетный историк русского права М. Ф. Владимирский-Буданов пишет, что с XIV в. это слово обозначает хозяина, имеющего власть над несвободными людьми, в отличие от «господина», властвующего над людьми свободными, поэтому «усвоение термина „государь“ или „господарь“ в публичном праве означает развитие неограниченной власти»[79]. Сходно трактует вопрос видный современный медиевист Ю. Г. Алексеев: «„Господин“ — это титул сюзерена по отношению к вассалу. Он — глава политической власти, но и вассал пользуется известными политическими правами. Главное же — их отношения основаны на договоре (хотя и не равноправном), носят характер взаимных обязательств, обусловленных определённым соглашением… „Государь“… имеет дело не с вассалами, а с подданными. Власть его над ними основана не на договоре, не на учёте взаимных прав и обязанностей, а на признании его безусловного авторитета и безусловном ему подчинении»[80].

Этот тезис хорошо иллюстрирует следующий эпизод. По сообщению московского летописца, в 1477 г. из Новгорода, находившегося в процессе подчинения Москве, ко двору великого князя прибыла группа бояр «бити челом и называти себе их [Ивана III и его старшего сына Ивана Ивановича] государи. А напред того, как и земля их стала, того не бывало. Никоторого великого князя государем не зывали, но господином». Ещё совсем недавно в московско-новгородском договоре 1471 г. Иван Васильевич именовался «господином». Как позднее выяснилось, это посольство не было согласовано ни с большинством новгородской элиты, ни с вечем, и возмущённые новгородцы дезавуировали челобитье: «А что государи вас, а то не зовем… А вам, своим господином, челом бием, чтобы есте нас держали в старине». Именно отказ от титулования великого князя «государем» стал первой из трёх «вин», явившихся декларированной причиной похода московской рати зимой 1477/78 гг., который поставил точку в истории новгородской вольности. Теперь Иван Васильевич «отчину свою, Великыи Новгарод… привел в свою волю и учинился на нем государем, как и на Москве».

Другой важный титул — «самодержец» — вошёл в официальный обиход гораздо позднее, в конце XVI в., хотя «кулуарно» использовался и раньше (так, в 1459 г. русское духовенство в одном из своих «приговоров» назвало Василия Тёмного «всея Русскиа земли самодръжцем»). Строго говоря, если исходить из этимологии слов, специфику русского политического строя наиболее точно характеризует понятие «государство», а не «самодержавие». Ведь последнее обозначает вовсе не безграничность пределов власти внутри страны, а внешнеполитический суверенитет, независимость от других владык. Но сегодня было бы бессмысленно пересматривать закрепившееся в русском языке с XVIII в. словоупотребление: государство — безличная структура управления, самодержавие — личная, авторитарная, ничем не ограниченная власть монарха. Впрочем, как мы увидим в следующей главе, уже Иван Грозный понимал самодержавие именно в последнем смысле.

В полном соответствии с Герберштейном московские аристократы в письмах к великим князьям называют себя холопами, подписываясь уменьшительно-уничижительными именами. «Государю великому князю Ивану Васильевичи) всеа Русии холоп твой, государь, Феодорец Хованский челом бьет», — так начинает своё послание 1489 г. муромский наместник Фёдор Хованский, князь из Гедиминовичей. «Государю великому князю Ивану Васильевичю всея Русии холоп твой, государь, Васюк Ромодановской челом бьет», — это из грамоты 1491 г. другого князя-Рюриковича Василия Ромодановского, московского посла в Крыму. При Василии III идиома «холоп твой» стала обязательной в придворном этикете. «Ты б, государь, смиловался, пожаловал, велел мне, своему холопу, у себя быть, бить челом о том, чтобы стать мне перед тобою, государем, очи на очи с теми, кого брат мой… к тебе, господарю, на меня прислал с нелепицами», — в таком тоне в 1517 г. оправдывается перед Василием Ивановичем другой Василий Иванович — князь Новгород-Северский. В 1537 г. даже дядя малолетнего Ивана IV удельный князь Андрей Иванович Старицкий величает себя холопом великого князя и его матери Елены Глинской (правда, всё же называя себя по имени-отчеству): «…и вы б, государи, пожаловали, показали милость, огрели сердце и живот холопу своему».

Как полагает Н. И. Костомаров, в русской правовой традиции всякий не имеющий права оставить службу у господина считался холопом, а бояре такое право фактически потеряли[81]. Понятное дело, что «холопами» русские бояре были не юридически, а лишь символически, но такая символика, конечно, показательна. «Звание тогда значило больше, чем значит теперь, оказывало ещё более сильное влияние на образ мыслей и действие людей, на их настроение и общественную постановку. Термин придавал неопределённым отношениям ярко выраженный, всем понятный юридический и нравственный тип, не вполне соответствовавший действительности, но устанавливавший определённый, отчётливый взгляд на значение боярской службы. Холопы в условном смысле, люди боярских фамилий, однако, несли на себе некоторые нравственные следствия настоящего холопства»[82]. Князь Андрей Курбский уже во второй половине XVI в. сетовал: «Наши прелютые и прегордые руские цари… советников своих холопами нарицают на свою им срамоту. О беда! Хто слыхал от века царей християньских над холопами царюющих, кроме безбожных измаильтян, бусурманских псов… Ахристиянские царие нарицаются, которые под собою имеют в по-слушенстве великих княжат и других чиновников светлых и свободных, а не холопеи, сиречь невольников»[83].

Опалы и казни

Говоря о фактических полномочиях и возможностях московской власти, нужно начать с удивительной свободы самодержцев в распоряжении своим троном. Как уже говорилось выше, закона о престолонаследии в Московском государстве не существовало. Был устоявшийся обычай — власть передавалась от отца к старшему сыну. Но при этом «[п]раво наследника установлялось… усмотрением царствующего государя. Последний нисколько не считал себя связанным правами своих наследников. Наоборот, он признавал за собою право делать между ними выбор. По воззрению московских князей, если престол и переходит от отца к сыну, то не в силу самостоятельного права сына на престол, а в силу воли отца»[84].

В конце правления Ивана III возникла экстраординарная ситуация: его старший сын и наследник Иван Иванович Молодой в 1490 г. после долгой болезни скончался. Права на престол имел как сын покойного Дмитрий, так и сын Ивана III от второго брака с Софьей Палеолог — Василий. Последний восемь лет считался наследником, но затем «Державный» переменил свой выбор, и 4 февраля 1498 г. 14-летний Дмитрий Иванович был торжественно венчан на царство в Успенском соборе и назначен официальным соправителем деда. Но проходит ещё четыре года, и Иван Васильевич снова круто меняет своё решение. В апреле 1502 г. он, по словам летописца, «положил опалу на внука своего великого князя Дмитрея и на его матерь на великую княиню Елену, и от того дни не велел их поминати в ектеньях и литиах, ни нарицати великым князем, и посади их за приставы», а буквально через три дня «пожаловал сына своего Василия, благословил и посадил на великое княженье Володимерьское и Московское и всеа Руси самодеръжцем». Судьба Дмитрия печальна: закованного в цепи, его посадили в каменную темницу, где он и умрёт в возрасте 25 лет, уже в правление дяди-соперника: «По одним данным, его убьют, задымив помещение, где он содержался; по другим — уморят голодом и холодом»[85]. В узилище окончила свои дни и его мать. Таким образом, великий князь не просто переиграл своё завещание, он «отменил» венчание на царство и сверг с престола законного монарха без всяких на то основательных причин — по крайней мере, они не были официально объявлены. Просто такова была его воля. И никаких преград этой воле мы не видим. Единственное полуофициальное объяснение случившемуся заготовили в ожидании щекотливых вопросов за рубежом. Вот как должны были на них отвечать московские послы в Крыму и Литве: «Внука своего государь наш было пожаловал, а он стал государю нашему грубить; но ведь жалует всякий того, кто служит и норовит, а кто грубит, того за что жаловать… Который сын отцу служит и норовит, того отец больше и жалует»[86].

Не церемонился Иван III и со своими братьями. Дабы не опасаться возможных претензий на власть со стороны их потомства, он фактически запретил им это потомство иметь. Из четырёх великокняжеских братьев двое никогда не были женаты и умерли бездетными: Юрий — в возрасте 31 года, Андрей Меньшой — 29 лет. С учётом того, что женились тогда очень рано (сам Иван в 12 лет!), это выглядело явной аномалией. Ещё двое Васильевичей — Андрей Большой Углицкий и Борис Волоцкий — всё же вступили в брак и обзавелись детьми. Они пытались перечить старшему брату и даже поднялись против него с оружием в руках. В сентябре 1491 г. Иван позвал Андрея Большого в Москву для переговоров, где тот был схвачен и посажен в темницу вместе со своими приближёнными. «Приехал на Москву князь Андрей Углецкии. И князь великий его почте [почтил] велми, а назавтрее его поймал. А великому князю брат родной», — осуждал Ивана независимый летописец. Через два года Андрей скончался в тюрьме (великий князь позднее каялся в грехе братоубийства). Два его сына — одному было 14, другому не более семи — также оказались в заточении, лишь младший вышел из него незадолго до смерти. Углицкий удел был присоединён к великому княжению. Бориса Волоцкого великий князь не тронул — видимо, в силу его простоватости: «Брата же своего князя Бориса Василиевичя Волотцскаго и детей его неухыщреннаго их ради нрава не вреди ничим же». Умер в заключении и серпуховской удельный князь Василий Ярославич, шурин Василия Тёмного и дядя Ивана III, внук героя Куликовской битвы Владимира Андреевича Храброго, праправнук Ивана Калиты. Зять отправил его в ссылку, а «в железях» он оказался по воле племянника.

Василий III, у которого долгое время не рождался наследник, также запрещал своим братьям жениться, поэтому трое из них не оставили потомства. Тем не менее старшего — Юрия Дмитровского — сразу после смерти Василия на всякий случай посадили в ту же темницу, которую ранее занимал несостоявшийся государь всея Руси Дмитрий Иванович Внук, там он и преставился через три года «страдальческою смертью, гладною нужею». Самому младшему — Андрею Старицкому — было позволено вступить в брак лишь в возрасте 43 лет. В правление Елены Глинской он, видимо, напуганный участью Юрия, в 1537 г. попытался бежать в Литву, но, увидев, что путь перекрыт, решился на открытый мятеж. Однако до большой битвы дело не дошло — начались переговоры. Великокняжеские воеводы целовали крест князю Андрею на том, что, если он сложит оружие, его отпустят «на его вотчину и сь его бояры и з детми з боярскими совсем невредимо». Поверивший этому обещанию (вероятно, заверенному митрополитом Даниилом) Андрей Иванович, однако, вскоре был взят под стражу и через несколько месяцев «преставися… в нуже страдальческою смертью», под загадочной «шляпою железною». Его жена и сын также подверглись заключению. Старицких бояр прилюдно били кнутом и посадили в одну из кремлёвских башен, где они находились «до великие княгини смерти [в 1538 г.]. А князя Федора Пронского тут в тюрьме не стало».

Эта расправа была обусловлена в том числе и тем, что Елена, фактически правившая от имени своего малолетнего сына Ивана Васильевича, чувствовала себя крайне неуверенно, ибо широко распространённый в Европе уже с XIV в. институт регентства русской традицией не предусматривался. «…Сама идея регентства подразумевала признание недееспособности юного монарха, что не соответствовало представлениям о государственном суверенитете, как его понимали в Москве того времени… государь считался дееспособным независимо от возраста… Очевидно, формирующееся самодержавие было несовместимо даже с временным ограничением полномочий государя, независимо от его возраста и состояния здоровья», — отмечает современный исследователь М. М. Кром[87]. Елена именовалась «государыней», считалась соправительницей Ивана, но источником всех легитимных решений оставался маленький мальчик трёх — восьми лет, от имени которого издавались практически все официальные акты. Такова в России была харизма обладателя верховной власти — её невозможно было на время передать другому. После смерти Елены это стало причиной долгой нестабильности в верхах, вызванной борьбой боярских клик, длившейся до тех пор, пока её сын не «пришёл в возраст».

Замечательна опала князя Василия Михайловича Верейского, прозванного Удалым, троюродного брата Ивана III. «Державный» разгневался на него из-за того, что его же собственная супруга Софья подарила своей племяннице, жене Удалого, драгоценности первой жены государя. Реакция последнего на это явно не выглядит адекватной: «Посла же князь великый, взя у него [Удалого] всё приданое, ещё и со княгинею его хоте поимати». Василий Михайлович с семейством еле ноги унёс в Литву. «Понятно, что здесь трудно найти явную логику, — комментирует это странное событие Н. С. Борисов. — Но тайная логика этой опалы вполне понятна. Обвинив Василия и его жену в „хищении“ ценностей из великокняжеской казны, Иван нашёл убедительный повод для того, чтобы избавиться… от младшего поколения верейско-белозерского дома»[88].

Василий Иванович Шемячич, праправнук Дмитрия Донского, удельный князь Новгород-Северский и Рыльский, перешёл из Литвы на службу к Василию III и честно сражался на его стороне во многих войнах. Недоброжелатели доносили великому князю о его тайных сношениях с Литвой, но Шемячичу дважды удавалось оправдаться. В 1523 г. его снова потребовали на суд в Москву с гарантией безопасности от самого митрополита Даниила. Но уже через несколько дней после приезда Шемячича «поймали», шесть лет он провёл в заключении, где и скончался. Княжество его, конечно, перешло в великокняжеские руки.

Уж если московские самодержцы столь непринуждённо обращались с роднёй, то какой деликатности могли ожидать от них обычные «государевы холопы»? «Опала и чрезвычайный суд по изветам вместе с правом конфискации были не злоупотреблениями, а признанными прерогативами верховной власти»[89]. Казни и аресты знати в доопричное время — дело не то чтобы очень частое, но вполне обыденное. Причины этих репрессий мы не всегда знаем. Например, неизвестно, за какую провинность Иван III в 1463 г. приказал ослепить знаменитого и неизменно преданного его отцу воеводу Фёдора Басёнка. Загадочной остаётся опала ближайших советников «Державного» — князя С. И. Ряполовского (казнён) и князей И. Ю. и В. И. Патрикеевых (по заступничеству митрополита пострижены в монахи) в 1499 г. В подавляющем большинстве случаев, о которых у нас есть данные, наказание определяется не степенью вины пострадавших, а полностью монаршим произволом. Ибо суда как такового не производилось. Можно только гадать, сличая противоречивые сведения, насколько заслуженной была жестокая казнь шестерых сторонников князя Василия Ивановича (одному прежде головы отрубили руки, другому — руки и ноги), вроде бы составивших в 1497 г. заговор против Дмитрия Внука и готовивших побег Василия.

Братьев А. М. и И. М. Шуйских в 1528 г. заковали в кандалы и разослали «по городам» за то, что они хотели перейти на службу от великого князя к его брату Юрию (при том, что право отъезда формально действовало, «последний удельный князь Владимир Андреевич Старицкий… дал обязательство не принимать к себе на службу людей великого князя» лишь в 1541 г.[90]). В случае побега Шуйских 28 боярам и детям боярским, поручившимся за них, пришлось бы заплатить штраф в 2000 рублей. Позднее А. М. Шуйский будет без всякого суда убит псарями по приказу тринадцатилетнего великого князя Ивана Васильевича (будущего Грозного). В 1530 г. не за поражение, а за недостаточно результативный поход на Казань воевода И. Д. Бельский чуть не взошёл на плаху, в итоге отделавшись тюремным заключением. В 1525 г. сын боярский И. Н. Берсень-Беклемишев потерял голову лишь за разговоры, в которых он критиковал стиль правления Василия III и о которых донёс следствию обвиняемый в турецком шпионаже преподобный Максим Грек. Кстати, Берсень, видимо, вообще неосторожный на язык, вызывал великокняжеский гнев и раньше, когда пытался спорить с государем на политические темы, — дискуссия тогда закончилась грубым окриком: «Поди прочь, смерд, ненадобен ми еси». В 1546 г. молодой Иван IV по не вполне понятным причинам повелел обезглавить трёх бояр, даже не позволив им исповедаться перед смертью.

Курбский называл род московских Рюриковичей «кровопийственным». Конечно, Андрей Михайлович — автор, мягко говоря, небеспристрастный, но согласимся, что основания для такого эпитета у него имелись.

Служилое государство

Фактами подтверждаются слова Герберштейна о том, что великокняжеская власть применялась «к духовным так же, как и к мирянам» (хотя, конечно, в гораздо более мягкой форме). Об этом, например, свидетельствует судьба новгородского архиепископа Геннадия, смещённого Иваном III в 1504 г. и умершего в опале, или митрополита Варлаама, которого в 1521 г. Василий III «прогнал с кафедры совершенно так, как он прогонял от себя неугодных ему бояр»[91]. Причиной этого был, скорее всего, отказ святителя дать ложную охранную грамоту упомянутому выше Василию Шемячичу. Как мы знаем, преемник Варлаама, Даниил, оказался сговорчивее. Впрочем, при малолетнем Иване IV та же участь постигла и его, а затем и следующего главу Церкви — Иоасафа. Митрополит не избирался, а назначался великим князем «из лиц ему желательных и им указанных и, став митрополитом, по-прежнему оставался его подданным, вполне зависимым от князя»[92]. Только с согласия великого князя утверждались епископы и настоятели монастырей. Нет оснований не верить Герберштейну и в том, что духовенство «повинуется не только распоряжениям государя, но и любому боярину, посылаемому от государя». Барон «был свидетелем, как… пристав требовал что-то от одного игумена, тот не дал немедленно, и пристав пригрозил ему побоями. Услышав такое, игумен тотчас же принёс требуемое». Правда, митрополиты имели право «печалования» за опальных, но, как видим, нужно было иметь большое мужество, чтобы им пользоваться.

(Впрочем, необходимо отметить, что в своих епархиях архиереи выступали, по сути, самовластными владыками. «Управление вместо соборного стало единоличным таким образом, что у архиереев Московской половины Руси [в отличие от западнорусских епархий] исчезли соборы священников-клирошан и что по прекращению существования этих соборов они остались управлять епархиями одним своим собственным лицом…можно полагать временем окончательного исчезновения соборов у всех епископов вторую половину — конец XV века»[93]. Епископы в Московском государстве были «не только духовными архипастырями, заботившимися о спасении душ своих пасомых, но и очень важными, с обширными правами и полномочиями, государственными чиновниками, управлявшими целыми обширными областями, владевшими с соподчинёнными им монастырями очень значительными землями, множеством крестьян, всевозможными хозяйственными и промышленными заведениями, причём им, на основании царских жалованных грамот, принадлежала в их земельных владениях власть административная, судебная и финансовая, и царские чиновники не имели даже права въезжать в архиерейские владения»[94]. Епархиальная администрация состояла из светских чиновников, разряды которых дублировали разряды великокняжеского двора: бояре, дворяне, дети боярские, слуги. Эти светские лица вершили даже суд над церковниками. Рядовое духовенство, «свободное относительно государства, относительно своего епархиального архиерея было податным сословием, обязанным архиерею взносом известных податей, почему оно, в этом отношении, и приравнивалось к тяглому сословию, так что выражение „тяглые попы“ сделалось официальным»[95]. За невыплату податей следовали наказания, например, запрещение служить, а то и плети. «В основе финансового управления епархией лежала частная воля святителя… Епархия была как бы его уделом, где он распоряжался, как ему было угодно: по произволу накладывал на духовенство сборы и освобождал от них»[96]. Неудивительно, что «дух чрезмерного властительства составлял решительную болезнь архиереев Московской половины Руси начала XVI века»[97].)

Знаток русских юридических древностей В. И. Сергеевич писал, что великие князья карали своих подданных не по закону, а «по усмотрению». Так, в 1471 г. после присоединения Новгорода были казнены четверо новгородских бояр, в вину им вменялось желание увести свой город под власть Литвы. Между тем с юридической точки зрения этот приговор — нонсенс. Ведь указанное стремление осуждённые имели до присоединения к Москве, а тогда новгородцы обладали полным правом призывать к себе на княжение властителей из какой угодно земли. Более того, даже в договоре с Москвой 1471 г., делавшем московских князей государями Новгорода, смертная казнь за намерение отступить от них не была прописана. «Почему же наказаны были четыре новгородца… и именно смертною казнью? — задаётся вопросом Сергеевич. — Так нравилось великому князю, это дело его усмотрения»[98]. По той же самой логике Иван III в 1499 г. заключил в тюрьму двух псковских посадников, посмевших возражать ему в вопросе о назначении псковского князя. «Послы просили не назначать Пскову особого от Москвы князя. В чём тут московский государь усмотрел преступление? Единственно в смелости говорить против его распоряжения. Было ли каким-либо уставом запрещено возражать князю? Никаким. Наоборот, мы знаем, что тот же Иван Васильевич даже любил „встречу“ [возражение]. А здесь возражение псковичей не понравилось ему, и он опалился. Это опять дело его усмотрения»[99].

Ярчайшим примером произвола московских самодержцев в отношении своих подданных являются знаменитые выводы — многотысячные переселения людей с места на место. Иван III, присоединяя Новгород, в январе 1478 г. дал ему жалованную грамоту о соблюдении ряда новгородских вольностей, где в первую очередь обещал не переселять новгородцев в другие земли и не покушаться на их собственность. Но менее чем через десять лет великий князь своё обещание нарушил. В 1487 г. из Новгорода было выведено более семи тысяч «житьих людей» (слой новгородской элиты между боярами и средними купцами). В 1489 г. произошёл новый вывод — на сей раз более тысячи бояр, «житьих людей» и «гостей» (верхушка купечества). Итого — более восьми тысяч, учитывая, что население Новгорода вряд ли превышало 30 тысяч, это огромная цифра, почти треть жителей. Обширные земли, конфискованные у новгородских бояр, были розданы в поместное владение двум тысячам человек из различных уездов Московского государства. В 1489 г. та же участь постигла Вятку: «воиводы великаго князя Вятку всю розвели», — сообщает летописец.

Василий III верно следовал по стопам отца. Из Пскова в 1510 г. он вывел более тысячи человек. Высший слой псковского купечества обновился полностью — в дома трёхсот псковских семей въехали триста московских. Из Смоленска, которому, как и Новгороду, была дана жалованная грамота с гарантией «розводу… никак не учинити», зимой 1514/1515 гг. вывели большую группу бояр, а через десять лет — немалое количество купцов (при этом примерно половина смоленской боярской верхушки эмигрировала в Литву[100]). Практиковались переселения и в других западнорусских землях (Вязьма, Торопец) — вяземским «князем и панам», кстати, тоже обещали «вывода» не делать. Уже к середине XVI в. там доминировали пришлые служилые роды. Как видим, московский суверен действительно распоряжается своими подданными и их имуществом как ему заблагорассудится, не связывая себя какими-либо устойчивыми правилами. Он не просто верховный правитель, он — верховный собственник.

Московские самодержцы целенаправленно обменивали родовые вотчины бывших удельных князей на вотчины в других уездах. Так, в 1463 г. «простились со всеми своими отчинами на век» ярославские князья и «подавали их великому князю… а князь велики против их отчины подавал им волости и сел». К середине XVI в. «почти полностью лишились своих родовых вотчин» ростовские князья, «большинство здешних [ростовских] землевладельцев принадлежали к пришлым родам… Зато за пределами родового гнезда ростовские князья имели многочисленные владения в самых разных уездах»[101]. Таким образом, провинциальная элита сознательно и систематически отрывалась властью от своих земель, стягивалась к центру и затем перебрасывалась с места на место. В этом-то и состоял основной смысл выводов: вырывалась с корнем именно местная верхушка, заменяемая московскими выходцами, напрямую зависящими от самодержца и не имеющими никаких связей с новым для него сообществом. А новгородцы, переселённые во Владимир, Муром, Нижний Новгород, Ростов; вятчане, направленные в Боровск, Алексин, Кременец, Дмитров; смоляне, выведенные в Ярославль, Можайск, Владимир, Медынь, Юрьев, тоже были там чужими.

При присоединении Твери (1485) обошлось без выводов; более того, само княжество со своим отдельным двором продолжало некоторое время существовать. Но уже в 1504 г. по завещанию Ивана III территория княжества оказалась разбита на четыре части, вошедшие в состав уделов великокняжеских сыновей, причём сама Тверь отошла во владение нового наследника — будущего Василия III. Тверской двор сохранялся, но тверские бояре, оказавшиеся в других уделах, туда уже не входили. «В результате была не только перекроена политическая карта Тверской „земли“, но и разрушена та основа, на которой зиждилось её историческое единство, — общая корпоративная организация тверских феодалов»[102]. В итоге подобная «политика Московского государства повела к уничтожению всех крупных областных делений. Прежние земли и области сохранили значение географического термина, но на практике потеряли всякое значение»[103].

Характерно, что места службы русской знати, как правило, находились вдалеке от её «малой родины». Те же тверские бояре сидят наместниками во Владимире, Пскове, Смоленске, Рязани, Костроме, Вологде… И вотчины они получают там же. Среди рязанских наместников первой половины XVI в. нет ни одного представителя местной знати. Судя по списку административных назначений членов Боярской думы 1547 г., ни один из них не был назначен в те земли, где у него были родовые владения. Из ста пожалований на «кормление» в середине XVI в. только в 9 случаях «дети боярские» (дворяне) получили их на территории своего уезда. Той же цели служили частые перемещения провинциальных администраторов с места на место. В Новгороде в 1500–1532 гг. сменилось 32 наместника, в Пскове в 1510–1540 гг. — 21, в Смоленске в 1540–1544 гг. — П[104]. «Постоянная смена лиц на гражданских должностях имела для центральной власти и плюсы, и минусы. Она означала, что очень немногие приобретали существенный опыт в выполнении конкретных функций, но также немногие приобретали чувство хоть какой-нибудь безопасности на каком-либо посту. Служилый человек всегда был орудием, лицом без собственных управленческих, политических или экономических оснований. Кроме того, любого человека можно было использовать как угодно и обращаться с ним как угодно, поскольку всегда существовало множество других людей такой же квалификации, желающих и готовых занять его пост… Это… было превосходным основанием для развития автократии, что заметно отличало ситуацию в России от ситуации в Западной Европе в то же самое время»[105].

Искусственно созданная слабость провинциальных элит облегчила верховной власти введение постоянных государственных налогов и повинностей на территории подавляющего большинства русских земель в конце XV — первых десятилетиях XVI в. «…На рубеже XV–XVI вв. податные привилегии феодалов в их традиционной форме были ликвидированы и государственная власть окончательно обеспечила себе поступление постоянных значительных доходов с частновладельческих земель, а также возможность их произвольного изменения в будущем»[106].

Русская аристократия (боярство) не имела по отношению к великим князьям никаких зафиксированных прав. Даже право отъезда к другому сюзерену, как мы видели, со второй половины XV в. фактически не действовало. Упомянутые выше крестоцеловальные записи бояр ликвидировали «последние проблески идеи свободного отъезда… Записи эти только и понятны на фоне представления об общем закреплении боярства на великокняжеской службе, с которым в противоречии стояли попытки новых пришлых магнатов [Холмский был тверским князем, другие бояре, с которых брали записи, также недавно перешли на московскую службу] считать себя, по старине, вольными слугами»[107]. Сама по себе родовитость ещё не обеспечивала боярам высокого социального статуса, который повышался только благодаря государевой службе: «…Родословный человек мог „захудать“ при личнослужебных и материальных неудачах, и неродословный мог пробиться наверх… „Породой государь не жалует“, но мимо государева пожалования „породе“ грозит захудание, а сила его может создать новую „породу“»[108].

Боярская дума при великом князе не ограничивала его власть. Во всяком случае, мы не имеем никаких свидетельств об этом (да, собственно говоря, никаких документов о работе Думы вообще не сохранилось). Судя по всему, была она до второй трети XVI в. весьма немногочисленна (10–12 человек), и лишь в годы малолетства Ивана IV значение её возросло, до того же она скорее была «кружком советников с неопределёнными полномочиями»[109]. Места в Думе не были наследственными, её членов назначал государь. «С того момента, как право отъезда утратило своё практическое значение, думцы великих князей московских из вольных слуг, которые могли соглашаться с ними и не соглашаться, обратились в покорных исполнителей воли своих государей… Московские князья… совещались с думными людьми только тогда, когда сами этого хотели… Дума делает всё то, что ей будет приказано сделать государем, и не делает ровно ничего, если государю не будет угодно приказать ей действовать. А это значит, что дума не имеет никакой „своей“ компетенции»[110].

Упомянутый выше Берсень-Беклемишев жаловался, что Василий III решает все дела с узким кругом приближённых — «запершись сам-третей у постели». А. А. Зимин полагает, что «крамольный сын боярский был прав»: «Во-первых, не все её [Думы] члены играли в ней равную роль. Так, крупнейшей фигурой в конце правления Василия III был М. Ю. Захарьин, а в годы регентства Елены Глинской — кн. И. Ф. Телепнёв-Оболенский. Во-вторых, не всегда важнейшие дела поручались членам Боярской думы. Дворецкий, казначей да и просто фавориты великого князя (вроде Шигоны Поджогина и некоторых дьяков) решали часто больше, чем те или иные бояре…

Великий князь не мог ещё существенно нарушить традицию, в частности, назначить в Думу лиц, хоть сколько-нибудь не связанных с думными родами, но московский государь мог привлекать далеко не всех бояр для текущей правительственной деятельности»[111].

Иногда можно прочесть, что права русской аристократии защищала система местничества, обуславливавшая занятие должностных мест родовитостью. Но историкам так и не удалось обнаружить следов какого-либо официального сборника актов по местничеству — значит, оно не было должным образом кодифицировано. Это давало власти большую свободу действия, о чём свидетельствует всего лишь один процент дел, выигранных истцами в местнических спорах за всё время существования этой системы, а также нередко объявляемый монархами порядок «без мест», т. е. без учёта иерархии родов. С. М. Соловьёв видел в местничестве отражение только родовых и чиновных (а вовсе не сословных) интересов, что способствовало лишь разобщению знати: «Всё внимание чиновного человека сосредоточено было на том, чтобы при чиновном распорядке не унизить своего рода. Но понятно, что при таком стремлении поддерживать только достоинство своего рода не могло быть места для общих сословных интересов, ибо местничество предполагало постоянную вражду, постоянную родовую усобицу между чиновными людьми: какая тут связь, какие общие интересы между людьми, которые при первом назначении к царскому столу или береговой службе перессоривались между собою за то, что один не хотел быть ниже другого, ибо какой-то его родич когда-то был выше какого-то родича его соперника?»[112]

Что же касается дворянства (служилых людей), то оно зависело от верховной власти целиком и полностью, поскольку его земельная собственность (поместье) имела условный характер. Поместье давалось за службу — бессрочную, пока у помещика на неё доставало сил; в отличие от вотчины, оно не являлось частной собственностью и могло быть отобрано в случае уклонения от службы. Именно в поместное владение двум тысячам человек были розданы огромные земли, конфискованные у новгородских бояр, что положило начало созданию большого профессионального войска, а также земли «выведенных» вотчинников из других областей. Позднее помещикам стали раздаваться «чёрные земли» (т. е. государственные земли, на которых жили лично свободные, невладельческие «черносошные крестьяне») в таких уездах, как Ярославский, Переславль-Залесский, Муромский, Костромской, Дмитровский, Тверской. К середине XVI в. поместное войско составляло, по разным оценкам, от 20 до 45 тыс. человек, в него верстались представители самых разных слоёв населения, вплоть до боярских холопов.

Герберштейн так описывает взаимоотношения московской власти и служилых людей: «Каждые два или три года государь [производит набор по областям] и переписывает детей боярских с целью узнать их число и сколько у каждого лошадей и слуг. Затем… он определяет каждому способному служить жалованье. Те же, кто может по своему имущественному достатку, служат без жалованья. Отдых даётся им редко, ибо государь ведёт войны то с литовцами, то с ливонцами, то со шведами… Кроме того, государь имеет обыкновение вызывать некоторых [по очереди из их областей], чтобы они исполняли при нём в Москве всевозможные обязанности».

В 1858 г. И. С. Тургенев в неоконченной статье о русском дворянстве дал яркую и исторически корректную характеристику генезиса сословия, к которому сам принадлежал: «…русское дворянство никогда не составляло особой касты, оно не было самостоятельным, не выводило свою власть от божьей милости, не имело прав… Укреплённых замков оно не имело ни в каком смысле — ни в физическом, ни в нравственном; оно не имело вл асти — оно служило ей… Они [дворяне] служили хорошо или худо, их жаловали и налагали на них опалу… Оттого-то дворянство наше никогда не вступало и не могло вступать в борьбу с правительством… Служба… — вот то коренное начало, которое лежит в основании всему учреждению] р[усског]о д[ворянства], которое даёт ему его особенное значение и смысл… Стоит только раскрыть наудачу наши летописи, наши законы, указы, частные записки, чтобы убедиться в этом. Увечные израненные старики вымаливали отставку как милость… Русский дворянин служил и служит — и в этом его сила и значение, а не во владении крестьянами — явлении случайном». Взгляд Тургенева вполне подтверждается, например, таким рассказом Герберштейна: «Если у нас с ними [русскими дворянами] заходила речь о литовцах, они обыкновенно с усмешкой говорили: „Когда их король или великий князь приказывает кому-либо из них отправляться с посольством или в какое другое место, то получает в ответ, что-де жена больна или лошадь хрома. А у нас не так, — говорят они, смеясь, — если хочешь, чтобы голова была цела, отправляйся по первому приказу“».

Весьма показательно, что в Москве не действовало стандартное для Европы сословное ограничение на телесные наказания: бояре и служилые люди подвергались им наравне с простолюдинами — батоги, кнут, битьё по щекам…

Произвол как принцип отношения к нижестоящим, приспосабливая к своим нуждам, естественным образом перенимала у верховной власти её провинциальная администрация — наместники и волостели, вершившие государев суд на местах (иногда с участием выборных представителей «земли»). Первые ведали крупными городами и близлежащей округой, вторые — разными по размеру сельскими волостями, получая и то и другое в кормление, т. е. обеспечивать начальство должны были жители управляемых мест. Собственно, сами эти должности создавались едва ли не в большей степени для содержания государевых людей, чем для поддержания порядка: большинство местных проблем земские миры решали сами. Понятно, что такая управленческая система не могла не вести к крупным злоупотреблениям, о чём свидетельствуют многочисленные жалобы обывателей. Местный летописец рассказывает про обыкновения псковского наместника в 1540 г.: «Князь Андрей Михайлович Шуйский [тот самый, которого убили псари по приказу юного Ивана IV]… был злодей, в Пскове мастеровые люди все делали на него даром, а болшии люди подаваша ему з дары». «Быша наместники во Пскове сверепи, аки лвове, и люди его, аки зверии дивии до крестьян [христиан]», — обобщает другой псковский автор

А вот что говорит преподобный Максим Грек в своём «Слове о непостижимом Промысле Божием…» (начало XVI в.): «Ныне так возобладала страсть иудейского сребролюбья и лихоимства судьями и властителями, посылаемыми благоверным царем по городам, что они даже слугам своим дозволяют придумывать всякие неправедные обвиненья против людей состоятельных, и для этого они подкидывают иногда по ночам в их дома разные предметы, а иногда о великое нечестье! притаскивают труп мертвого человека и покидают его среди улицы, чтобы таким образом, под предлогом якобы праведного мщенья за убитого, иметь повод привлечь к суду по делу об убийстве не одну только улицу, но и всю эту часть города, и чрез то получить в виде мерзких и богопротивных корыстей множество серебра… Православные христиане, изобилующие богатством и всяким имением, и к тому же получившее на время власть, которую следовало бы им употребить, если бы была в них искра страха Божья, на то, чтобы снискать себе при посредстве всякой правды и милосердья неистощимое богатство на небе; они же, будучи объяты величайшим неистовством несытого сребролюбья, обижают, лихоимствуют, грабят имения и стяжания вдовиц и сирот, придумывая всякие вины против неповинных, не боясь Бога, этого страшного отмстителя за обижаемых, осуждающего лихоимцев на нескончаемые муки, и не стыдясь людей, живущих вокруг их, разумею поляков и немцев. Ибо эти, хотя и к латинской принадлежат ереси, но управляют подчиненными им со всяким правосудьем и человеколюбием, согласно с законами, установленными благоверными и премудрыми царями: Константином Великим, Феодосием, Иустинианом и Львом Премудрым, со всяким благоразумьем и мудростью. Где найдешь у латинян тех такой вид неправосудия, какой ныне существует у нас, православных?»

Если же говорить об отношениях власти-подчинения, «распылённых» внутри самого русского общества, то в первую очередь следует обратить внимание на наличие достаточно массовой категории уже не «этикетных», а самых настоящих холопов-рабов. Они составляли примерно 10 % населения, т. е. образовывали вторую по численности социальную группу после крестьян[113], при том, что рабство (по крайней мере, в отношении единоплеменников и единоверцев) в ту пору давно уже исчезло в Западной Европе и исчезало в Центральной и Восточной Европе (к XV в. оно было отменено в Польше, к концу XVI — в Литве). На Руси же рабство существовало непрерывно с древнейших времён. Среди холопов были выходцы из самых разных социальных слоёв (прежде всего, конечно, низших), попавшие в рабство разными путями, в основном сами запродавшие себя, а иногда проданные своими отцами. Последнее обращает наше внимание на гигантскую власть отцов-домохозяев: «В московскую эпоху не встречаем ещё постановлений, которыми бы сколько-нибудь ограничивалась власть отца в личных его отношениях к детям. Отцы представляются неограниченными распорядителями участи своих детей: женят их по усмотрению, посвящают их Богу, могут поступить с ними в кабалу и даже продавать детей в рабство. Судебник 1550 г. запрещает только отцу-рабу продавать своих свободных детей в рабство. Право наказывать детей почти не имело пределов, так как за их убийство отец подвергался только заключению в тюрьму на год. Детям не только не было предоставлено право жаловаться на родителей, но за всякую жалобу они подлежали наказанию кнутом, с прибавлением „нещадно“… имущественная личность сына не имела никакой законной охраны и вполне зависела от доброй воли отца. Отец мог выделить ещё при жизни своей часть сыну, но мог и не выделить, и даже выделенное взять обратно»[114]. Полностью во власти мужей находились жёны. Таким образом, домохозяин был маленьким семейным государем. Власть мужа и отца была огромна и в Западной Европе, но в рабство детей там всё-таки не продавали — за отсутствием последнего.

Пределы власти: теория

Что касается описания верховной власти в московской политической литературе, то следует прежде всего заметить, что в строгом смысле слова такой литературы до середины XVI в. не было вовсе. Отдельные политические темы или идеи обсуждались в религиозно-богословских текстах, конкретно — вопрос об отношении государства и церкви. В. Е. Вальденберг выделяет два направления в решении этого вопроса: «…одно… отстаивает… свободу церкви, объявляет, что она не подчинена князю (причём невмешательство князя в дела церкви и составляет содержание тех норм, на обязательности которых для князя направление настаивает), другое, наоборот, церковные дела подчиняет, в том или ином объёме, князю, предоставляет ему право вмешательства в церковные дела»[115]. Второе направление было «гораздо более развито»: «Оно дало такое количество писателей [среди которых митрополиты Иона и Даниил, преподобный Иосиф Волоцкий, старец Филофей] и отдельных памятников, что его, по справедливости, можно назвать главным направлением (курсив здесь и далее Вальденберга. — С. С.) древнерусской литературы в развитии учения о пределах царской власти»[116]. Итак, максимум ограничения верховной власти, представляющийся сознанию московского книжника, — «невмешательство в дела церкви».

В то же время мы «не встречаем и понятия полной неограниченности в смысле абсолютизма царской власти, в смысле права её на полный произвол»[117]. Более того, у Иосифа Волоцкого есть недвусмысленный призыв не подчиняться неправедному царю: «Аще ли же есть царь, над человеки царьствуя, над собою имать царствующа скверныа страсти и грехи, сребролюбие же и гнев, лукавьство и неправду, гордость и ярость, злейшиже всех, неверие и хулу, таковый царь не Божий слуга, но диаволь и не царь, но мучитель… Ты убо такового царя или князя да не послушавши, на нечестие и лукавьство приводяща тя, аще мучит, аще смертию претит». Но этот призыв имеет не политический, а нравственный характер — образ монарха, подверженного «скверным страстям и грехам», отступника от Бога и Его заповедей довольно абстрактен: не уточняются конкретные проявления его «нечестия» и границы неповиновения «царю-мучителю». Политикоправовыми категориями русская мысль рассматриваемого периода практически не оперирует. Вальденберг называет процитированный выше пассаж Иосифа Волоцкого «учением о тиране», но Иосиф нигде не использует этого понятия. «Сами термины „ограниченность“ и „неограниченность“ в древнерусской литературе не встречаются; не заметно в ней и употребление других каких-нибудь выражений, которые были бы однозначащи с этими терминами»[118].

Тема власти и её пределов затрагивается в беллетристическом «Сказании о Дракуле воеводе» (80-е гг. XV в.), предположительно принадлежащем перу дьяка Фёдора Курицына. Это, разумеется, не политический трактат, но весьма характерно, что жестокость валашского князя Влада Цепеша в отношении своих подданных скорее оправдывается, чем осуждается, ибо главный мотив его действий — справедливость: «И толико ненавидя во своей земли зла, яко хто учинил кое зло, татбу, или разбой, или кую лжу, или неправду, той никако не будет жив. Аще ли велики болярин, или священник, или инок, или просты, аще и велико богатьство имел бы кто, не может искупитись от смерти, и толико грозен бысь». По мнению авторитетных исследователей, «Сказание…» — «своего рода модель царского поведения»[119].

Особняком в русской мысли того времени стоит «Послание митрополиту Даниилу» Фёдора Карпова (20–30-е гг. XVI в.). Автор — боярин, дипломат, высокообразованный человек — среди прочего пишет, ссылаясь на Аристотеля, что государство должно управляться по правде и по справедливым законам (судя по контексту, понимаемым как нравственные, а не правовые нормы), использует понятие «дело народное» (очевидная калька «республики»), его настрой в отношении существующих порядков заметно критичен. Но политические идеалы Карпова сформулированы слишком расплывчато для того, чтобы можно было сделать о них какие-то более конкретные выводы.

Важно отметить в официальном дискурсе описание верховной власти как чужеземной по происхождению — в «Сказании о князьях Владимирских» (1-я пол. XVI в.) говорилось, что родоначальник династии московских самодержцев Рюрик был прямым потомком брата римского императора Августа — Пруса. «„Сказание“ было целиком и полностью мифом о правителе — иначе говоря, в отличие от обычных европейских мифов о троянском родоначалии, в нём не было и намёка на связь между русским народом и мифическими троянскими переселенцами»[120].

Европейский контекст: Франция

Но действительно ли власть московских монархов была уникальной для Европы позднего Средневековья — раннего Нового времени? Для того, чтобы ответить на этот вопрос, необходимо сделать хотя бы краткий экскурс в европейскую историю второй половины XV — первой половины XVI в.

Начать, очевидно, следует с Франции, ибо там в указанный период королевская власть была наиболее сильной. В частности, во время Столетней войны она получила возможность создать постоянную армию, содержавшуюся за счёт прямого налога — тальи (им облагалось в основном крестьянство). Людовика XI, хитрого и жестокого политика, при котором происходил решающий этап централизации страны, нередко сравнивают с правившим почти одновременно Иваном III. И впрямь: при сопоставлении двух этих монархов возникают иногда поразительные параллели. Например, в 1477 г. во время войны с Бургундией Людовик повелел изгнать из только что захваченного города Арраса 12 тыс. человек и заменить их таким же количеством людей из других регионов Франции. Внешне это очень похоже на выводы из Новгорода, происходившие немногим позже. Но есть и серьёзные отличия, хорошо подчёркивающие московскую специфику. Во-первых, аррасские депортации производились в период войны, меж тем как выводы из Новгорода — в мирное время, через десять лет после его присоединения, и стали нарушением договора великого князя с новгородцами. Во-вторых, аррасский эксперимент полностью провалился. Вот что пишет современный биограф ЛюдовикаХ! Жак Эре: «…злосчастная попытка колонизации продлилась недолго. Уже в декабре 1482 года [т. е. ещё при жизни Людовика] беглецам, поселившимся в землях Максимилиана [эрцгерцога Австрии] и депортированным во французские города, разрешили вернуться. Многим из них вернули имущество… После смерти короля Людовика Карл XVII тотчас отпустил на все четыре стороны переселенцев, силой привезённых в Аррас, позволив им вернуться на родину или уехать в другие места, куда пожелают, „дабы жёны и дети их могли лучше жить и снискать себе всё насущное“»[121]. Возможно, по своей личной склонности к произволу Людовик не слишком отличался от Ивана, но социальные, политические, правовые и культурные особенности Франции не давали ему возможности развернуться.

Весьма интересно сравнить, как решался вопрос о передаче власти у Капетингов (Валуа) и Рюриковичей. В 1440 г. будущий Людовик XI, тогда наследник престола (дофин), становится одним из главных вождей феодального восстания против своего отца Карла VII. После подавления восстания Людовик почему-то не только не закован в кандалы, но и получает в управление провинцию Дофине и продолжает конфликтовать с отцом. Затем бежит в Бургундию, где ведёт себя как явный враг короля. У Карла к тому времени уже есть сын от второго брака (тоже Карл), но, странное дело, он не провозглашает его наследником и не лишает Людовика права на престол, хотя при этом панически боится, что тот может его отравить. После кончины Карла VII мятежный дофин без проблем становится новым королём. И тут новая загадка, если смотреть на это дело с московской точки зрения: Людовик не трогает своего младшего, сводного брата, а, напротив, даёт ему в наследственное владение герцогство Беррийское. Результаты этой вроде бы очевидной глупости сказываются уже через четыре года: Карл Беррийский делается одним из лидеров феодальной Лиги общественного блага, объявившей войну королю. Потом братья ещё не раз ссорились и мирились, но умер Карл Беррийский не «в железях».

В правление сына Людовика Карла XVII его дальний родственник (и возможный претендент на престол) герцог Луи Орлеанский возглавил против королевской власти мятеж, потерпел поражение и угодил в темницу, но через три года его освободили. Когда бездетный Карл XVII преставился, Луи стал королём Франции Людовиком XII.

У него никак не рождался наследник, но он в связи с этим не сажал в тюрьму своих племянников, один из которых (вовсе ему не симпатичный) стал потом королём Франциском I. Вообще, за всё время царствования дома Капетингов (в широком смысле слова, с X по XIX в., от Гуго Капета до Луи-Филиппа) мы не знаем ни одного вполне доказанного случая умерщвления близких родственников внутри династии, чем так богата семейная хроника как Рюриковичей, так и Романовых.

Вряд ли французские монархи были более гуманными людьми, чем их московские коллеги, но, очевидно, закон о престолонаследии, который с XIV в. относился к числу основных законов королевства, что-то для них значил, равно как и для французского общества. Трон автоматически передавался старшему сыну монарха, в случае же пресечения правящей фамилии — старшему принцу крови, т. е. представителю той ветви Капетингов, которая ранее других взяла начало от королей. Французские юристы XV в. писали, что во Франции корона наследуется в силу права и потому король не может ею свободно распоряжаться и передавать по своей воле, «король не может лишить наследства своего сына без причины справедливой, священной и разумной, а также и без суда; и необходимо, чтобы всё это было совершено в присутствии представителей трёх сословий королевства, самого короля и 12 пэров; необходимо, чтобы причина лишения сына наследства была им всем известна и перед ними или их депутатами изложена и чтобы выслушан был сын и проведён обычный судебный процесс» (Ж. Жувенель дез Юрсен).

Единственный прецедент лишения законного наследника короны — случай дофина Карла (будущего Карла VII), сына безумного Карла VI, произошедший во время Столетней войны. Пользуясь болезнью мужа, королева-регентша Изабелла через голову дофина передала престол своему внуку-младенцу — сыну английского короля Генриха V и её дочери Екатерины. Но «именно после этого прецедента право неотчуждаемости французской короны окончательно утвердилось, так что впоследствии попыток обойти права законного наследника больше не было»[122]. Так же чётко во французском законодательстве был прописан институт регентства: в случае малолетства короля от его имени правили либо королева-мать, либо старший принц крови; издаваемые от их имени акты имели ту же силу, что и подписанные королём.

Во Франции профессия юриста уже с XII столетия была уважаемой и востребованной, а к XV в. судейские (офисье) стали весьма влиятельной социальной группой. Капетинги активно использовали её для борьбы с претензиями феодальной знати — юристы, опираясь на положения римского права, обосновывали суверенитет королевской власти. Но, с другой стороны, правовая легитимация последней со временем начинает её же и ограничивать, монархи сами неожиданно стали попадать в юридические ловушки, расставленные для других. Так, Парижский парламент (верховный суд Франции) был обязан регистрировать все королевские указы и в случае несоответствия нового закона старым сообщать об этом королю, предлагая свои возражения или замечания (право ремонстрации). Впервые этим правом Парламент воспользовался в 1338 г. Но с XV в. практика регистрации королевских актов, по словам российского специалиста по истории Парламента С. К. Цатуровой, приобретает со стороны судейских «характер оппозиции»: конец столетия отмечен «постоянными конфликтами Людовика XI с верховными ведомствами [кроме Парламента, это ещё и Счётная и Налоговая палаты], отражёнными в его обширной переписке. Лейтмотивом этих писем на протяжении долгого правления Людовика XI оставались приказы, просьбы и увещевания короля к верховным ведомствам утвердить и зарегистрировать его указы»[123].

При Карле XVII Парламент отказался одобрить намерение короля собрать в свою пользу десятину с французского духовенства, и королю пришлось отступить. Во время нахождения Франциска I в испанском плену в 1526 г. Парламент вёл себя как орган, исполняющий его обязанности, и даже вступил в конфликт с королевой-матерью. Король, вернувшись домой, немедленно отменил все парламентские постановления, подрывавшие полномочия регентши. Судейские подчинились, но сделали недвусмысленное заявление: «Мы хорошо знаем, что Вы выше законов и что никакая внешняя сила не может принудить Вас соблюдать законы и ордонансы, но мы полагаем, что Вы не должны желать всего, что в Вашей власти, но лишь того, что сообразно с разумом, благом и справедливостью, а это и есть юстиция». Французские мыслители XIV–XVI вв. считали Парламент «уздой от тирании» и уподобляли его древнеримскому Сенату.

Таким образом, юристы, по сути, стали претендовать на роль особой судебной власти Франции, контролирующей законодательную деятельность короны. Положение парламентских судей было довольно устойчивым, их невозможно было лишить должностей иначе как за какое-то тяжёлое преступление, по приговору их же коллег. Уже с конца XV в. судейские должности могли фактически покупаться и передаваться по наследству, что создавало определённую автономию офисье от королевской власти. Кроме Парижского, в каждой провинции существовал свой парламент, который также имел право ремонстрации на местном уровне. Разумеется, когда монархам было очень нужно, они продавливали свои указы, ломая сопротивление судейских, но в общем Валуа стремились скорее к компромиссу, чем к конфликту с этой важной корпорацией, без которой управление королевством было немыслимым. «…Французское королевство… своим спокойствием… обязано бесчисленным законам, охраняющим безопасность всего народа от посягательств со стороны королей», — писал в начале XVI в. Никколо Макиавелли. Излишне, наверное, напоминать, что юристов как таковых в России не было до середины XIX столетия.

Во Франции с XIV в., пусть и нерегулярно, созывалось сословно-представительное собрание — Генеральные штаты, которые вотировали налоги и с которыми монархи обсуждали важнейшие вопросы жизни страны. Реальная политическая их роль была невелика (хотя они и пытались её играть в периоды кризисов 1356 и 1413 гг.), но это был выборный орган (причём депутаты получали наказы от избирателей), участие в котором приучало дворян, духовенство и горожан к участию в общественной жизни и к смелым политическим теориям. Например, на заседании Генеральных штатов в 1484 г. один из депутатов от дворянства мог произнести такую речь: «Короли изначально избирались суверенным народом… Каждый народ избирал короля для своей пользы, и короли, таким образом, существуют не для того, чтобы извлекать доходы из народа и обогащаться за его счёт, а для того, чтобы, забыв о собственных интересах, обогащать народ и вести его от хорошего к лучшему. Если же они поступают иначе, то, значит, они тираны и дурные пастыри… Как могут льстецы относить суверенитет государю, если государь существует лишь благодаря народу?» Речь эта, по свидетельству современника, «была выслушана всем собранием очень благосклонно и с большим вниманием». И хотя как раз с конца XV в. значение Генеральных штатов резко падает, в двух третях провинций (в том числе в таких крупных, как Бретань, Бургундия, Дофине, Лангедок, Нормандия, Прованс и т. д.) не прекращали регулярно собираться местные штаты — и значение их было весьма велико. Взносы в королевскую казну в «штатских» землях «определялись не одной лишь монаршей волей, а компромиссом между запросами короля и тем, что соглашались вотировать провинциальные собрания, которые потом сами и организовывали сбор налога»[124]. В результате «штатские» земли платили талью приблизительно в 10 раз меньше, чем области, где штатов не было[125]. Впрочем, в последних тоже функционировали штаты, но более локального, окружного уровня, причём «нередко они отвергали новые налоги и добивались снижения старых»[126]. Налоги обсуждались и с отдельными муниципалитетами, в руках которых находилось городское самоуправление (жители Руана даже называли свой город «республикой»[127]). Во Франции существовало более 300 кодексов региональных и локальных кодексов обычного права, которые вполне признавались королевской властью.

Французские монархи вынуждены были считаться и со знатью, хотя, конечно, её значение неумолимо падало. Макиавелли писал, что у французской аристократии «есть свои привилегии, на которые королю посягать небезопасно». Ещё при Людовике XI она могла оказывать ему вполне успешное вооружённое сопротивление и диктовать королю условия мира (упомянутое выше восстание Лиги общественного блага в 1465 г.). Принцы крови, герцоги и пэры (прямые вассалы короны) имели неоспоримое право заседать в Королевском совете, высшем органе управления государством, и нередко составляли там оппозицию тем или иным монаршим инициативам. Король не мог требовать от дворянина чего-либо ущемляющего его честь и совесть. В статутах рыцарского ордена св. Михаила, основанного Людовиком XI в 1469 г., говорилось, что в случае войны короля с «естественными сеньорами» рыцарей последние могут воевать на стороне первых. Если король нарушал права рыцаря, тот имел право выйти из ордена и даже мог требовать суда и наказания короля. Военная служба в связи с наличием в стране постоянной армии не была для дворян обязательной. Даже «в конце XVI в. знать была ключевым актором французской политики: принцы и герцоги управляли во всех главных областях… Знатные семейства в качестве губернаторов захватили и формальные полномочия короны по назначению чиновников на областном и местном уровнях. Губернаторы строили клиентские сети, утверждая членов менее знатных семейств судьями в областных парламентах, сборщиками налогов, офицерами провинциальных армий и держателями церковных должностей и бенефициев… Большая часть дохода, собранного губернаторами… тратилась внутри областей на армии, возглавляемые ведущими аристократическими семействами и хранящие им верность, а также на патронат для клиентов губернатора»[128].

Символическим выражением ответственности монархов перед их подданными были «клятва королевству» и «обещание церкви», которые приносились при коронации и миропомазании. Церкви обещалось сохранять в полной мере всю церковную юрисдикцию над клириками и мирянами и все личные и имущественные иммунитеты; королевству клялись в том, что «всеми силами пресечены будут всяческие несправедливости и хищения, во всех судебных решениях будут придерживаться милосердия и справедливости, дабы благой и милосердный Бог и меня, и вас осенял своей любовью».

В области теории по вопросу о границах королевской власти мнения французских юристов разделились. Большинство, работавшее на монархов, доказывало, что юридически король ничем не ограничен, что он сам есть закон, пределы его власти полагают лишь Бог и Его заповеди. Принцип «что угодно государю, имеет силу закона» встречается во французских сборниках права и юридических трактатах с XIII в. Меньшинство, напротив, подчёркивало зависимость короля от действующих законов: «Франция управляется монархической властью, но эта власть не абсолютна, она сама управляема определёнными законами… Франция — это наследственная монархия, умеряемая законами». Но и те и другие отличали «истинную» монархию, стремящуюся к справедливости и прислушивающуюся к «добрым советам» подданных, от тирании, руководствующейся лишь личным произволом правителя. Тираном становится тот, кто «управляет народом не по праву», тираны «всегда жаждут власти и, пренебрегая справедливостью, заботятся не о спокойствии подданных и какой-либо их пользе, а набираются сил и духа, чтобы задавить их тяжкой кабалой налогов и страхом», но «тот, кто не желает охранять справедливость, недостоин королевского сана».

Некоторые оппозиционные авторы напрямую оправдывали сопротивление тиранической власти: «…тогда лишь властям и государям надлежит повиноваться и страшиться их, когда полученной от Бога властью законно пользуются и должным порядком вершат справедливость… Разве не могут главные и старшие люди королевства, когда государство разорено и опустошено, ради общественного опасения объединиться воедино и заставить дурного правителя, чтобы после стольких зол он управлял законным порядком, в соответствии с божественными и человеческими законами, похвальными обычаями, пользуясь советом могущественных и мудрых людей?» (Т. Базен).

Французские юристы проводили чёткую границу между собственностью короля и собственностью его подданных. Ж. Жувенель дез Юрсен, обращаясь к Карлу VII, разъяснял: «Что принадлежит мне, то не ваше… вы владеете своим доменом, а всякий другой — своим». Поэтому уплата налогов в общественном сознании воспринималась не как автоматическая обязанность подданных, а как «помощь», которую они оказывали своим правителям в трудную минуту. «Взимание налогов без согласия налогоплательщиков (согласие же можно получить, если просьба о помощи основана на праве) расценивалось как кража чужого имущества, деяние бесчестное и преступное»[129]. На практике, разумеется, короли такие «кражи» совершали нередко.

Европейский контекст: Англия

В отличие от Франции, в Англии к XV в. не существовало закона о престолонаследии. В этом смысле она как будто напоминает Московское государство, но сходство это совершенно поверхностное. Де-факто в Москве порядок престолонаследия установился — от отца к старшему сыну; другое дело, что, как показывает история с возвышением и опалой Дмитрия Внука, самодержец мог распорядиться престолом по своей воле, которой ничто не препятствовало. В Англии же не было не только формального, но и фактического порядка престолонаследия, поскольку английская корона нередко была объектом борьбы различных сил. Таким образом, троном мог распорядиться не только король, но и его конкуренты — дьявольская разница! При этом каждый захват престола имел обязательное юридическое оформление.

Характерна речь, которую анонимный хронист вложил в уста архиепископа Кентерберийского на коронации Иоанна Безземельного (1199): «Пусть Ваша милость знает, что ни у кого нет права наследовать королевскую власть до тех пор, пока, призвав Святой Дух, он не будет избран благодаря превосходству его достоинств, подобно Саулу, которого Бог поставил над его народом, хотя он не был сыном короля и даже не принадлежал королевскому роду, и подобно Давиду, сыну Иессея, который наследовал ему, потому что первый был достоин королевского сана, а второй — благодаря своей набожности и человечности. Таким образом, очевидно, что тот, кто выделяется во всём королевстве своими способностями, должен быть поставлен править всеми. Но если кто-то в семье покойного короля настолько превосходит других, его избрание должно быть одобрено всеми охотно и незамедлительно». Т. е. королевская власть в идеале должна принадлежать самому достойному человеку в королевстве — вполне демократический дискурс!

Устройство английского средневекового политику-ма (сильные монархи — сильные подданные) породило длительную традицию политических конфликтов/компромиссов. В результате одного из них родилась Великая хартия вольностей (1215), утверждавшая права и свободы баронов и горожан. В частности, там говорилось, что налоги «не должны взиматься в королевстве нашем иначе, как по общему совету королевства нашего», состоящего из «архиепископов, епископов, аббатов, графов и старших баронов». В результате другого возник парламент (1265), ставший местом согласования интересов короны и сословий (дворянства, духовенства, горожан). С начала XIV в. английские короли при коронации давали клятву хранить «законы и обычаи» страны.

Конечно же, неслучайно, что первый европейский теоретик тираноборчества именно англичанин — Иоанн Солсберийский (XII в.), писавший в своём «Поликратике»: «Убить тирана не просто правомерно, но правильно и справедливо. Ибо кто бы ни взял меч, должен от меча погибнуть… поэтому законно поднять оружие против того, кто обезоружил законы, сила общества должна яростно обрушиться на того, кто стремился уничтожить общественные силы». В XV в. юрист Джон Фортескье в сочинении «Похвала законам Англии» одним из первых описал английскую монархию как результат общественного договора: «…король Англии не может по своему произволу изменять законы своего королевства, потому что он господствует над своим народом не в силу одной лишь власти короля, но в силу власти политической… Король поставлен для охраны законов, а также жизни и имущества своих подданных, и власть, которую он имеет, получена им от народа, так что он и не должен претендовать на какую-либо другую власть над своим народом».

Тираноборчество в средневековой Англии было не только теорией, но и практикой. Недаром французы считали, что англичане склонны «менять королей, когда им заблагорассудится». В 1327 г. был низложен король Эдуард II. «В длинном списке выдвинутых парламентом обвинений, зачитанных королю епископом Орлетоном 20 января в замке Кенилуэрт, на первом месте значилась неспособность Эдуарда к управлению государством. Королю также вменялось в вину, что он позволял править вместо себя другим лицам, причинявшим вред народу Англии и её церкви… Многие подданные короля были несправедливо осуждены на смерть, заключение или изгнание. Нарушая коронационную клятву, в которой он обязался „осуществлять правосудие“, Эдуард следовал не истине, а собственной выгоде, позволяя также поступать своим фаворитам. Последнее обвинение превращало низложение Эдуарда II в результат нарушения договора между ним и его подданными»[130].

В 1399 г. был свергнут король Ричард II. Специальная комиссия из представителей духовенства и юристов пришла к выводу, что «лжесвидетельства, святотатства, содомии, лишения имущества собственных подданных, обращения своих людей в рабство, неспособности к управлению, всего того, к чему король Ричард имел склонность, были достаточны… для его низложения». В ноябре 1461 г. парламент обвинил в государственной измене, узурпации короны и, как следствие этого, в нарушении божественного, человеческого и природного законов всех королей Ланкастерской династии Генриха IV, Генриха V и Генриха VI. «Ради всеобщего благополучия и примирения всех англичан» «узурпатор» Генрих VI подлежал низложению. Позднее Ричард III, отстраняя от власти своих племянников, тоже опирался на специальный парламентский акт. Понятно, что в условиях войны Алой и Белой Розы указанные акты XV столетия во многом просто легитимировали право сильного, но характерно и то, что такая правовая легитимация была необходима.

С конца XV в., после воцарения Тюдоров, королевская власть в Англии резко усилилась, но тем не менее была далека от абсолютной. Права на престол первого представителя новой династии Генриха VII оспаривались многочисленными конкурентами всё его правление, но важнее другое. Во-первых, у британских монархов не было постоянной армии, королевская гвардия в мирное время насчитывала не более 200 человек[131]. Во-вторых, они не могли вводить новые налоги без согласия парламента. Последний, в отличие от Генеральных штатов, собирался достаточно регулярно и, кроме того, имел право согласия на принятие новых законов и право импичмента в отношении королевских министров. Члены парламента в период сессии пользовались правом полной свободы слова и свободы от ареста. Тюдоры сделали парламент более покорным и проводили многие свои решения «в обход», но, по крайней мере, де-юре парламент «был тем же учреждением, что и до Тюдоров»[132].

Институт парламента не был поколеблен даже при пресловутом Генрихе XVII, памятном широкой публике казнями своих жён и канцлеров (но, кстати, и для их осуждения понадобилась всё же — пусть и формальная — судебная процедура). Все основные нововведения этого монарха с несомненно тираническими замашками, в том числе и реформа церкви, проходили через утверждение парламентом. Поэтому, например, второй Тюдор «был неспособен поднять налоги в достаточной степени, чтобы покрыть стоимость войны» и из налогов мог набрать денег «лишь на треть всех военных расходов» (остальные средства добывались посредством продажи секуляризованных монастырских земель и займов)[133]. Даже для того, чтобы перед смертью Генриха утвердить новый порядок престолонаследия, нужно было принять специальное парламентское постановление. Судьи в королевских судах хоть и назначались монархом, но имели определённую самостоятельность и «не раз отказывались исполнять предписания о незаконных арестах или повеления, нарушавшие частные права», что «полагало некоторый предел правительственному произволу и сохраняло в народе уважение к судебной власти»[134]. Кроме коронных судей, были и местные (неоплачиваемые) выборные мировые судьи. С XII в. в Англии действовал суд присяжных. Первый учебник для юристов был издан в конце того же столетия.

Английская аристократия — пэры, образовывавшие верхнюю палату парламента, — находилась в гораздо большей зависимости от королевской власти, чем французские герцоги и графы; в частности, они, подобно московским «княжатам», благодаря целенаправленной политике монархов далеко не всегда владели теми землями, которые указывались в их титуле: «…в XVI веке граф Эссекс, например, не имел никакого отношения к землям графства Эссекс, а земли графа Оксфорда располагались где угодно, только не в Оксфордшире»[135]. Но всё же пэры обладали важными привилегиями: были подсудны только суду «равных», могли быть арестованы только за государственную измену или тяжкое уголовное преступление, были свободны от вызовов в суд, принесения судебной присяги, к ним не применяли пыток и позорных видов казни. Раз полученное пэрство становилось наследственным.

Поскольку тюдоровская бюрократия была крайне немногочисленна, власть в провинции (т. е. должности мировых судей и шерифов) реально принадлежала местному дворянству (джентри), с которым монархам тоже приходилось договариваться. Секуляризация церковных земель в этом смысле не усилила позиций королевской власти, ибо большинство последних было продано тому же дворянству (к началу правления Елизаветы I королевские земельные владения вернулись к своему дореформационному уровню[136]). Интересно, что мешало Генриху XVII найти этим землям применение, подобное тому, какое

Иван III нашёл конфискованным землям новгородских бояр? Джентри не были служилым сословием, по большей мере занимаясь сельским хозяйством и коммерцией. Дворянином мог стать практически любой человек, обладающий доходом выше среднего. По словам юриста XVI в. Томаса Смита, «тот, кто изучил где-либо законы королевства, кто учился в университетах, кто освоил свободные науки и, короче говоря, кто может жить праздно, не предаваясь ручной работе, и будет при этом в состоянии иметь осанку, обязанности и вид джентльмена, того назовут мастером, так как это и есть звание, которое люди дают эсквайрам и другим джентльменам».

Европейский контекст: Испания

В 1469 г. наследники престолов Кастилии и Арагона — Изабелла и Фернандо — сочетались браком. В 1474 г. между двумя королевствами была заключена уния, объединившая Кастилию, Арагон, Валенсию, Каталонию, Мальорку, Сардинию и Сицилию. В 1479 г. уния начинает реализовываться на практике. Именно с этого времени можно говорить (хотя и с оговорками) о единой Испании. Супруги-монархи всячески стремились укрепить свою власть в новом государстве, но историческое наследие как Арагона, так и Кастилии являлось серьёзной преградой для королевского абсолютизма. Могущественная знать была практически неподконтрольна короне, которая в борьбе с ней опиралась на союз с крупными городами. Союз этот закреплялся королевскими грамотами, даровавшими городам различные права и привилегии — фуэрос. В обоих королевствах с XII–XIII вв. существовали органы сословного представительства — кортесы, где доминировали горожане. Кортесы принимали присягу короля, клявшегося, что он обязуется хранить верность народу, уважать привилегии и обычаи страны (причём короли давали клятву первыми, и уже в ответ им клялись в верности кортесы), утверждали наследника трона, решали вопросы престолонаследия в случае возникновения спорных ситуаций, вотировали налоги; без их согласия не могли приниматься новые и отменяться (или изменяться) старые законы. Между сессиями действовали специальные комитеты, контролировавшие соблюдение сословных вольностей и решений кортесов, сбор налогов и расходы собранных сумм.

Великолепно развитая правовая культура также препятствовала установлению монаршего самовластия. Уже с XIII в. испанские юристы (в одном из старейших университетов Европы — Саламанкском — существовал юридический факультет) «отвергали право короля произвольно отбирать имущество у его подданных и проводили ясное различие между понятиями легитимного короля и тирана, именуя тиранами всех незаконно захватывающих власть и ею злоупотребляющих»[137]. В кастильском своде законов — «Партидах» — содержался пассаж о возможности сопротивления незаконной власти: «Тот будет считаться изменником по отношению к народу, кто, видя противозаконные поступки короля, не окажет ему сопротивления не только словом, но и делом».

Совсем ещё недавно в Каталонии полыхало восстание, в котором приняли участие представители всех сословий, против власти Хуана II, отца Фернандо, присягу которому лидеры мятежников в 1462 г. объявили недействительной. Король, королева и все их приближённые были провозглашены врагами государства и подлежали изгнанию из пределов Каталонии, предлагалось даже установить в стране республику по образцу итальянских городов. Мир между монархом и его бунтующими подданными был заключён лишь в 1472 г., причём участники восстания получили полную амнистию. Практически одновременно против Энрике IV, старшего брата Изабеллы, подняли мятеж кастильские феодалы (гранды). К грандам присоединились и многие города (Бургос, Толедо, Вальядолид и др.). В 1465 г. мятежники объявили о низложении короля, устроив театрализованную детронизацию: на «трон» была посажена кукла со знаками королевской власти, похожая на Энрике, перед ней зачитали список претензий подданных, после чего сорвали с неё корону и сбросили с «трона». Только в 1468 г. противоборствующие стороны примирились.

Сразу же после заключения унии вспыхнул новый мятеж знати в Кастилии, поддержанный португальским королём. Супруги-монархи сумели его подавить и подписали ряд пактов-соглашений с наиболее могущественными грандами. Кастильская знать была вынуждена отказаться от претензий вмешиваться в управление королевством, но сохранила множество привилегий. В жизнь кастильских городов стали вмешиваться королевские чиновники. Позиции знати и городов в Арагоне были поколебленными в значительно меньшей степени, а тамошние кортесы сохранили гораздо большую политическую роль, чем кастильские, «это был самый мощный законодательный орган, противовес монархии в Европе, пока на его место в 1640-х гг. не стал претендовать английский парламент»[138]. До централизации формально объединённого государства было ещё очень далеко, каждое королевство управлялось независимо от другого, кастильцы считались иностранцами на территории Арагона и наоборот. После смерти Изабеллы в 1504 г. уния временно распалась, и кастильская аристократия вновь подняла голову, отказавшись признать королём Фернандо, который смог стать только регентом при своей дочери Хуане Безумной.

Вступление на престол Кастилии и Арагона сына Хуаны и Филиппа Габсбурга — Карла I, родившегося и воспитанного в Нидерландах и ставшего позднее ещё и императором Священной Римской империи Карлом V, — обернулось новым столкновением власти и общества. Недовольство авторитарной политикой нового монарха, не столь уж часто бывавшего в Испании, и его фламандских советников, выбивавших из испанцев всё новые и новые налоги, вызвало в 1520–1522 гг. в Кастилии восстание комунерос, в котором участвовали представители всех сословий и которое «стало одним из крупнейших в истории Западной Европы»[139]. Восставшие образовали Хунту (союз) со своим войском и потребовали запрета на вывоз денег из страны, запрета занимать должности иностранцам, постоянного пребывания короля в стране, установления контроля над Королевским советом и королевскими доходами, расширения городского самоуправления и прав кортесов. Подавить восстание удалось с большим трудом. Некоторые требования комунерос Карл со временем всё-таки выполнил — например, стал назначать чиновниками в основном испанцев.

К середине XVI в. власть испанских королей существенно выросла. Но тем не менее они продолжали утверждать законы и налоги на заседаниях кортесов и приносить им клятву. Кортесы стали гораздо послушнее, но случалось, что попытки монархии ввести новый налог проваливались, как это было на сессиях кастильских кортесов в 1527 и 1538 гг. Власть на местах во многом оставалась в руках местных элит, особенно это касается Арагона. «Мы, столь же достойные, как и ты, клянёмся тебе, равному нам, признавать тебя своим королём и верховным правителем при условии, что ты будешь соблюдать все наши свободы и законы, а если не будешь — то не будешь и королём», — так звучала присяга арагонских кортесов. Монархи могли быть привлечены к суду подобно любому своему подданному. И не только теоретически. Потомки Христофора Колумба судились с испанской короной из-за нарушений последней ряда условий договора с их предком. Тяжба длилась десятки лет и закончилась мировой, по которой внуку Колумба выплатили денежную компенсацию и даровали герцогский титул с отрезком Панамского перешейка. Кстати, открытие и завоевание Нового Света финансировалось в основном частными лицами, а новооткрытые и завоёванные земли оформлялись как королевские пожалования конкистадорам на основе феодального права. Доля короны от добычи американского золота и серебра в 1503–1580 гг. составляла 25–30 %, а после 1580 г. упала до 15 %х.

Необычайно многочисленное испанское дворянство (более 10 % населения!) пользовалось множеством привилегий. Гранды, например, имели право сидеть и не снимать шляпу в присутствии короля и называть себя его «братьями». Все дворяне (идальго и кабальеро) имели право на особый суд, их нельзя было подвергать телесным наказаниям и пыткам, военная служба к XVI в. для них стала «не обязанностью, а актом свободного выбора»[140][141].

Европейский контекст: прочие

Я подробно остановился на Франции, Англии и Испании, потому что именно в этих государствах в конце XV — начале XVI в. власть монархов и централизация управления достигли наибольшего развития; естественно, что самодержавную Россию следует сопоставлять прежде всего с ними. Детальное сравнение с другими европейскими странами мало что нам добавит, поэтому ограничимся самым беглым обзором.

Политическая система Португалии в главных чертах была схожа с испанской, в XV–XVI вв. кортесы там собирались даже регулярнее — с периодичностью в 2–3 года.

Италия к середине XVI в. являла собой картину слишком пёструю, чтобы её описать в двух словах. Юг (а также Милан) оказался под властью Испании. Испанские Габсбурги стремились поставить местную знать под свой контроль, но «это вызывало глубокое возмущение баронов, которые поднимали мятежи, выступали с жалобами, посылали протесты в Мадрид». В итоге феодалы сохранили «значительную часть публичной власти в своих владениях, доходов от осуществления прав юрисдикции и фискальных привилегий, не говоря уже о господстве над крестьянами. Иногда бароны даже обладали собственными вооружёнными отрядами»[142]. «Единственное, чего им, наверное, не хватало, — это чеканка собственной монеты»[143]. В Папской области «борьба с феодальным сепаратизмом» также «не была доведена до конца (феодальные прерогативы на местах не были сколько-нибудь ограничены), о чём свидетельствуют повторяющиеся вспышки феодальных мятежей и междоусобиц»[144]. В некоторых северных герцогствах (Савойе, Ферраре, Мантуе) их правители, которых современники нередко величали «тиранами», значительно централизовали управление и поставили под контроль городские коммуны, но знать и там продолжала играть существенную роль, обладая множеством привилегий, в том числе гражданской и иногда даже уголовной юрисдикцией на местах. Продолжали ещё вспыхивать восстания в защиту республиканских принципов (например, в Риме в 1511 г.). Венеция, Генуя, Лука и Сан-Марино сохранили республиканский строй. Только в 1532 г. окончательно перестала быть республикой Флоренция, превратившаяся в герцогство Тосканское, в котором, как и в большинстве итальянских синьорий, сочетались сильная княжеская власть и феодальные вольности. Закат республиканизма как политической практики сочетался «с самым впечатляющим расцветом республиканской политической мысли… республиканские политические принципы были продуманы с беспримерной силой и усердием для Европы раннего Нового времени»[145]. Как известно, Макиавелли написал не только «Государя», но и «Размышления о первой декаде Тита Ливия», в которых недвусмысленно утверждается, что народное правление «лучше, чем правление государя».

Германия представляла картину не менее пёструю — множество герцогств, графств, архиепископств, епископств, вольных городов… Все они входили в состав рыхлой Священной Римской империи, где действовала Золотая булла (1356), признававшая суверенитет вассалов выборного императора в их владениях. Целый ряд германских князей поддержали Мартина Лютера и лютеранскую реформацию вопреки воле императора Карла V. Столетие с середины XV до середины XVI в. называют «апогеем развития» немецкого сословного представительства[146]. С конца XV в. орган представительства имперских сословий — рейхстаг — получил законодательные функции, без его согласия император не мог начинать войну, заключать мир, вводить новые налоги. В большинстве княжеств империи эти вопросы также решались только с санкции сословий — духовенства, дворянства и бюргеров — на заседаниях местных ландтагов (в некоторых землях, например в Тироле, в ландтагах заседали и крестьяне). Депутаты-горожане получали наказы от избирателей и должны были им следовать. Вот фрагмент одного из таких наказов, данного своим представителям бюргерами Ростока (1542): «Что касается субсидии, испрашиваемой герцогом [Мекленбургским], то об этом нужно ещё поговорить, следует ли давать таковую для уплаты долгов герцога, сделанных им ради посторонних целей и без совета и желания сословий. Турецкую же подать [т. е. налог на войну с Турцией] необходимо отменить… можно подождать ещё до тех пор, когда турок действительно будет тиранизировать немецкую нацию». На баварском ландтаге в Ингольштадте (1526) «горожане отказались вотировать новый налог, под предлогом, что не имеют на это полномочий от своих избирателей и что без совета с ними не могут ничего предпринять»[147].

Первые императоры из династии Габсбургов «не располагали прочной основой даже внутри собственных владений»[148] — в Австрии, где каждая земля имела свой ландтаг, а родственники императора нередко оспаривали его решения. Так что легко понять изумление Герберштейна при знакомстве с московскими порядками.

Между князьями и сословиями случались конфликты. Так, властолюбивый герцог Ульрих Вюртембергский в 1514 г. для уплаты своих личных долгов попытался ввести новые налоги в обход ландтага. Это вызвало народное восстание, и Ульрих был вынужден пойти на попятную и подписать с сословиями договор. Подданные согласились выплатить долги герцога, но тот взамен обязался никого не наказывать без суда, не устанавливать налогов и не объявлять войны без согласия ландтага. В договоре в том числе говорилось: «Все государи в начале своего правления должны давать обещание соблюдать вышеуказанные привилегии, данные герцогом Ульрихом; они дают земству письмо с печатью, в котором они обязуются своим княжеским достоинством соблюдать эти привилегии, и до этого земство не обязано допускать их [к власти] и оказывать им повиновение». Впоследствии Ульрих из ревности убил своего придворного, что вызвало всеобщее возмущение (его покинула даже собственная жена) и стало причиной изгнания герцога. Только через много лет он сумел вернуться к власти.

В условиях вооружённого противостояния с католиками, которых поддерживал император, лютеране Германии, ранее категорически настаивавшие на покорности светским властям при любых обстоятельствах, с 1530 г. начинают использовать теорию о законности вооружённого сопротивления тиранам. Так, сам Лютер в 1539 г. писал, что если император «не выполняет тех обязанностей, ради которых он был назначен публичным лицом, то сопротивление ему так же законно, как сопротивление любому другому частному индивиду, применяющему неправомерное насилие».

Нидерланды, находившиеся под властью сначала герцогов Бургундских, а затем австрийских и испанских Габсбургов, имели как общие Генеральные, так и провинциальные штаты, с которыми власть решала вопросы налогообложения. В 1477 г. в ходе восстания против бургундцев Генеральные штаты получили право собираться по своей инициативе, лишь с их согласия правитель теперь мог вводить налоги. Габсбурги после упорной вооружённой борьбы аннулировали эти права, но на сам институт штатов не покусились.

В королевстве Шотландия с XIV в. действовал однопалатный парламент из представителей духовенства, дворянства и горожан. Со второй половины следующего столетия он стал представлять реальную оппозицию королевской власти, нередко поддерживая восстания баронов.

Швейцарский союз, образовавшийся ещё в конце XIII в. из трёх кантонов и с течением времени всё более расширявшийся (в 1513 г. их стало 13), состоял как из аристократических (Берн), так и из демократических (Цюрих) республик.

Шведская Вольная грамота (1319) закрепила взаимные обязательства монарха и знати. В присяге короля говорилось: «Он должен любить Бога и Святую Церковь, соблюдать её права так же, как все королевские права, права государства и всего народа Швеции. Он должен соблюдать справедливость и правду, любить и охранять их и всякую несправедливость и неправду уничтожать, основываясь на праве и своей королевской власти. Он должен быть верен своему народу и не причинять никакого ущерба ни жизни, ни телу ни богатого, ни бедного, за исключением тех случаев, когда кто-либо законным образом уличён, как говорят закон и право государства; он ни в коем случае не должен отбирать у кого-либо его имущество, кроме случаев, когда это делается по закону или законному приговору, как уже было сказано. Он должен управлять своим государством — Швецией — и править вместе со своими соотечественниками, а не с чужеземцами, как это издавна гласят старый закон и право государства». В 1397–1523 гг. Швеция находилась в унии с Данией под верховной властью датских королей, но сохраняла широкую автономию (Норвегия, также участвовавшая в этой унии, в XVI в. стала провинцией Дании). С 1435 г. в Швеции действовало сословно-представительное собрание — риксдаг, в котором участвовали не только знать, духовенство и горожане, но и крестьяне. Ни одна война не могла быть объявлена и ни один мир не мог быть заключён иначе, как с его согласия. Он также вотировал налоги и исполнял функции верховного суда. Основатель шведской национальной династии Ваза (Васа) Густав I в 1540-х гг. значительно расширил пределы королевской власти и установил в стране наследственную монархию (до этого она была выборной), но то и дело был вынужден был разбираться с дворянскими и крестьянскими восстаниями и вступать в переговоры с мятежниками.

Например, когда в одной из областей Швеции вспыхнуло антиреформационное восстание (1529), король отправил жителям соседней области письмо, в котором среди прочего говорилось: «Король изумлён, что подданные, начавшие мятеж, так легко и скоро забыли, сколько бедствий Швеция претерпела от междоусобиц… Король просит эстъетов [жителей области Эстеръётланд] приложить все усилия, чтобы мятеж не перерос во всеобщую усобицу, от которой более всего пострадают они сами. „Мы все — шведы, единый народ: нет нужды убивать и грабить друг друга“ [так!]. Монарх вновь готов выслушать претензии в свой адрес. Как и на предыдущих собраниях народных представителей, он вполне согласен мирно, без кровопролития отречься от трона, если риксрод [аристократический государственный совет] и народ изберут лучшего правителя. Потому нет нужды поднимать восстание, если добрые люди недовольны королём или его нововведениями. А если добрые люди считают новые проповеди и другие евангелические новшества нехристианскими и вредными, дело можно поправить иными средствами, нежели внутренняя смута и кровопролитие» (пересказ А. Д. Щеглова)[149].

Понятно, что стиль послания во многом продиктован критической ситуацией. Понятно, что Густав Васа был первым королём новой династии. Но всё же невозможно представить такой дискурс в посланиях не то что современника этого события Василия III, но и жившего почти столетие спустя основателя новой династии московских монархов, пришедшего, как и Густав, к власти после смуты Михаила Романова.

В Дании с переменным успехом шла борьба за преобладание между выборными королями и знатью. В 1523 г. дворяне, горожане и крестьяне свергли авторитарного Кристиана II. В 1536 г. король Кристиан III добился отмены права дворянства поднимать восстание против королевской власти. Отныне государь мог сам избирать наследника при жизни, но всё равно датская корона не переходила по наследству автоматически. Роль дворянства в управлении страной оставалась исключительно большой (некоторые историки даже называют период с 1536 по 1660 г. «дворяновластием»), вторым столпом центральной политической власти, наряду с королём, являлся аристократический государственный совет. Он официально избирал короля, вводил налоги, принимал участие в обсуждении вопросов войны и мира; совместно с королём совет образовывал верховный суд страны. Существовал в Дании и сословно-представительный орган — ригсдаг, — но собирался редко.

В 1222 г. король Венгрии Андраш II под давлением знати был вынужден издать Золотую буллу, в которой утверждалось право баронов и прелатов на вооружённое сопротивление королевской власти в случае, если она нарушит их права и свободы. Право это официально существовало до 1687 г. С 1437 г. в Венгрии действовали ежегодные Государственные собрания, в которых участвовали представители высшей аристократии, дворянства, духовенства, а с 1445 г. — и горожан. Государственные собрания утверждали законы, вотировали налоги, избирали королей, ведали вопросами войны и мира, вершили верховный суд. Сословно-представительная монархия существовала и в Чехии. Сейм, где заседали паны (высшая аристократия), дворяне (шляхта) и горожане, собирался ежегодно, а иногда и чаще. С ним короли обсуждали все важнейшие вопросы жизни государства, прежде всего введение налогов. Юридически король полностью зависел от сословий. В 1526 г. королём Венгрии и Чехии стал правитель Австрии Фердинанд Габсбург, который предпринял серьёзные меры для усиления своей власти в обоих королевствах. «Но всё же принципы дуалистического управления… остались неприкосновенными. Фердинанд заставил оппозицию перейти в оборону, но не ослабил противоречий между сословиями, с одной стороны, и королевской властью — с другой»[150].

В Польше уже к XIV в. в каждом из княжеств-земель, вошедших в королевство, практически все административные и судебные должности находились в руках представителей местной элиты. Эта практика была юридически закреплена Кошицким привилеем 1374 г., освобождавшим, кроме того, население княжеств-земель от подавляющего большинства государственных налогов и повинностей. С конца XV — начала XVI в. складывается политическая модель «шляхетской демократии», где королевская власть настолько слаба, что современные историки даже величают её «аномалией… на европейском фоне»[151]. Король не мог созвать шляхетское ополчение, принять новые законы, ввести новые пошлины и налоги без согласия вального (общепольского) сейма, на котором заседали только представители дворянства (шляхты). На местах власть принадлежала провинциальным шляхетским собраниям (сеймикам). Шляхта получила привилегии, «какими не обладало дворянство ни одной другой страны»[152]: она освобождалась от каких бы то ни было материальных обязательств в отношении государства (за исключением выплаты небольшого налога на землю); гарантировалась неприкосновенность имущества и личности шляхтича; шляхта имела монопольное право владеть землёй и занимать государственные и церковные должности и т. д.

В ближайшем соседе России — Великом княжестве Литовском, находившемся в унии с Польшей и почти на девять десятых состоявшем из западнорусских земель, — сильная великокняжеская власть сочеталась с федеративным устройством страны. Каждая земля имела внутреннюю автономию, закрепляемую специальным великокняжеским «привилеем» с набором нерушимых прав: только местная аристократия могла «держать волости и городки»; великий князь обязывался безвинно не отнимать ни у кого имений и не вызывать никого на суд за пределы земли; военнослужащие землевладельцы каждой области составляли особые ополчения со своими особыми полками под руководством местных воевод и т. д. Среди прочего важно отметить обещание не принуждать местных жителей к переселению в какой-либо другой регион страны. В Литовском статуте 1529 г. великий князь обязался «сохранить за всей шляхтой, княжатами, панами хоруговными и всеми простыми боярами, мещанами и их людьми свободы и вольности, данные им как нашими предками, так и нами». Государственный совет при великом князе (рада) состоял из крупнейших землевладельцев и наместников областей, представлявших в центре интересы провинций. Бальный сейм, собиравшийся нерегулярно, был, как и в Польше, полностью шляхетским по составу. Он избирал великого князя, решал вопросы войны и мира, вотировал налоги.

Южнославянские земли в рассматриваемый период находились под властью Османской империи, но накануне падения независимости и в Сербии, и в Болгарии мы видим сильную земельную аристократию, с которой еле-еле справляются монархи. Могущественное боярство, перманентно конфликтующее с сюзеренами, присуще и для вассальных Турции княжеств Валахии и Молдовы.

Европейский контекст: выводы

Итак, мы обозрели всю Европу и не увидели там ничего хотя бы отдалённо напоминающего московское самодержавие. Если обобщить приведённый выше материал, то можно заметить, что практически во всех европейских странах (за исключением немногочисленных республик) есть две политические силы — монархия и сословия. Отношения между ними противоречивы: они и сотрудничают, и борются друг с другом. Но борьба не отменяет сотрудничества — даже если одна из сторон одерживает верх, она не уничтожает противника до конца. На место свергнутых и убитых королей приходят другие, у поверженных сословий урезаются, но не отменяются вовсе их вольности, которые победители клянутся соблюдать. Тренд конца XV — первой половины XVI в. очевиден: мяч на стороне монархии, в большей части Европы идёт резкое возрастание власти суверенов и отступление сословий. Но определённый уровень прав и свобод сохраняется, действуют — пусть со сбоями — институты и законы, его гарантирующие. Развивается правовая мысль, акцентирующая идею, что «истинная» монархия — не тирания, не произвол, что монарх не должен посягать на частные права подданных, что тирану можно и должно сопротивляться. И это говорит о жизненности европейской общественной самоорганизации, исторически сложившейся в условиях феодализма.

Классик американской исторической социологии Баррингтон Мур указывает следующие элементы западного феодализма, которые отличали «его от других обществ в благоприятную для демократии сторону»: «постепенный рост иммунитета отдельных групп и персон от власти правителя», «концепция права на сопротивление несправедливой власти», «концепция договора как общего дела, свободно предпринимаемого свободными личностями, выведенная из феодальных отношений вассальной зависимости»[153]. «[В Западной Европе] начала свободы, завещанные средними веками, уступая единодержавию, не заглохли совершенно. В некоторых странах они сохранялись непрерывно, в других послужили источником позднейшего возрождения», — отмечал веком раньше классик русской правовой науки Б. Н. Чичерин[154].

Американский историк-русист Нэнси Коллман, активно настаивающая на сходстве политико-правовых институтов России и Европы раннего Нового времени, тем не менее вынуждена признать и коренную разницу между ними: «Централизующимся государствам Европы приходилось иметь дело с устоявшимися социальными группами и основаниями для солидарности: аристократией, дворянством, гильдиями, сильными региональными обычаями — и вследствие этого действовать с определёнными ограничениями, чтобы отвечать местным интересам… Русские цари осуществили централизацию, пожалуй, даже более успешно, чем другие европейские правители, за счёт того, что им не противостояли укоренённые на местах группы, такие, как дворянские корпорации»[155].

Собственно сословий в европейском смысле слова — самоуправляющихся корпораций с набором прав и обязанностей — в России конца XV — начала XVI в. мы не видим. «…В начале XVI в. в России не существовало выработанных юридических норм, законов, которые бы закрепляли сословные права и привилегии разных групп знати»[156] (то же, естественно, касается и других социальных групп). В Московском государстве только одна политическая сила — великокняжеская власть, которой ничто не противостоит, которая ни перед кем не отчитывается, никому не клянётся хоть что-то соблюдать (даже при восшествии на престол, в отличие от большинства европейских монархов). Российский историк М. М. Кром, доказывающий, что Московское государство было одним из вариантов общеевропейской модели раннемодерного государства, видит в нём и «архаические черты», отмечая в первую очередь «самую выразительную, отличавшую Московию от соседей на западе», — «отсутствие институциональных ограничений монаршего произвола»[157]. То же утверждает и крупнейший американский специалист по Московской Руси Ричард Хелли: «Россия выходит из Средневековья, не имея ни единого из существовавших к тому времени на Западе институциональных ограничений власти правительства»[158].

Так что «русская аномалия» для Европы была куда более удивительной, чем польская.

Глава 2

1547–1613 годы

Десятилетие реформ

16 января 1547 г. в Успенском соборе Кремля великий князь Иван Васильевич венчался на царство и стал первым официально провозглашённым русским царём. Московское самодержавие достигло вершины пирамиды властных статусов, известных в тогдашней России. Буквально через несколько месяцев произошло другое важное событие — разразился первый архетипический русский бунт. Во всяком случае, в источниках нет сведений, что нечто подобное случалось раньше.

Весной — летом страшные пожары уничтожили практически всю Москву, в огне сгорело 25 000 дворов и 250 церквей, погибло несколько тысяч человек. Народная молва обвинила в злонамеренных, сделанных с помощью чародейства поджогах родню государя по материнской линии — князей Глинских, фактически управлявших страной и вызывавших всеобщую ненависть своими злоупотреблениями. 26 июня разгневанные москвичи ворвались в Кремль и убили дядю царя — Юрия Васильевича Глинского, — а «людей княже Юрьевых бесчисленно побиша и живот [имущество] княжей розграбиша»; брат Юрия Михаил бежал из Москвы. Бунтовщики осмелились даже заявиться в подмосковную царскую резиденцию — село Воробьёво — с требованием выдать на расправу спрятавшихся там, по их мнению, князя Михаила и его мать, царскую бабку, княгиню Анну. Насилу удалось убедить мятежную толпу, что Глинских в Воробьёве нет, после чего посадские люди вернулись к своим пепелищам. В этом эпизоде уже видны характерные черты русского бунта: обвинение во всех бедах «плохих бояр» и апелляция к «хорошему царю». В ходе отечественной истории эти черты проявятся ещё не раз. Следует оговориться: «наивный монархизм» был в ту пору присущ народным восстаниям по всей Европе, однако очень скоро он начнёт там изживаться, в России же ему суждено законсервироваться вплоть до XXI столетия.

«Глас народа» был практически не слышен при отце и деде Ивана IV. Почему же он вдруг прозвучал столь громко и требовательно? Да, конечно, пожаров такого масштаба в Москве давно не случалось. Но дело не только в этом. Историки говорят о периоде 30–40-х гг. XVI в. как об эпохе политического кризиса[159], достигшего к 1547 г. своего пика. Причина кризиса — малолетство самодержца, неспособного полноценно править. При отсутствии в московской политической системе института регентства это привело к борьбе между различными придворными кликами, каждая из которых, одерживая верх, жестоко расправлялась с соперниками и могла совершенно свободно творить произвол в отношении бесправных низов — «грады и волости пусты учиниша наместницы и волостели», по формулировке официальной летописи. Реакцией на очевидную разбалансировку правительственной системы, сопровождавшуюся «катастрофическим падением авторитета боярской олигархии»[160], и стал «пожарный» бунт. Судя по всему, он был самой яркой, но далеко не единственной вспышкой низового протеста: «Тех градов и волостей мужичья многие коварства содеяша и убийства их [наместников и волостелей] людем».

Важно отметить, что в период так называемого «боярского правления» правящая знать никак формально не закрепила свои огромные фактические возможности. Оставшегося в восьмилетием возрасте сиротой Ивана вряд ли сложно было уморить и заменить своим, «боярским» великим князем. И уж тем более ничего не стоило добиться от мальчика-монарха подписать некий документ, ограничивающий его власть в пользу аристократии, дающий последней неотъемлемые сословные права, официально расширяющий полномочия Думы и т. д., — аналог английской Великой хартии или венгерской Золотой буллы. Но ничего этого сделано не было — видимо, московские бояре и в мыслях такого не держали. Устоявшийся при Иване III и Василии III порядок, очевидно, казался им естественным и безальтернативным. Если судить по боярским практикам, пределом мечтаний каждой отдельной группировки была вседозволенность за спиной формально неограниченного государя при полном отсутствии общекорпоративной солидарности. В этом видна не только политическая, но даже психологическая инфантильность русской знати, похоже, всерьёз не задумывавшейся над вопросом: а удастся ли сохранить удобный ей модус вивенди, когда великий князь «войдёт в возраст»? Менялась только тактика придворной борьбы: если до 1543 г., когда Иван самолично «опалился» на А. М. Шуйского и отдал приказ о его убийстве, боярские клики «сводили друг с другом счёты напрямую, игнорируя малолетнего великого князя, то теперь они стремились завоевать расположение юного государя и с его помощью расправиться со своими противниками»[161]. Инфантильность эта, разумеется, явилась плодом политического воспитания, полученного боярством при двух предыдущих самодержцах.

Что же до достигшего совершеннолетия в 1545 г. монарха, то он хотя и научился уже легко распоряжаться человеческими жизнями (напомним, по его повелению трое бояр были казнены не то что без суда — без исповеди), особой тяги к государственным делам явно не испытывал. По подсчётам М. М. Крома, в 1545 г. государь отсутствовал в столице три с половиной месяца, в следующем году — уже более семи месяцев, посвящая это время паломничествам и потехам. Тот же стиль жизни продолжался и после венчания на царство. Но потрясение июньского пожара и бунта, видимо, заставило первого русского царя не просто обратиться к своим прямым обязанностям, но и начать как-то исправлять ту тяжёлую ситуацию, в которой оказалось его государство. Настала эпоха так называемых «реформ Избранной рады».

Историки спорят, насколько это корректный термин, была ли вообще Избранная рада, а если была, то каким обладала статусом. Не будем втягиваться в эти вряд ли могущие завершиться однозначными ответами дискуссии, заметим только, что факт влияния на царя в конце 40-х — 50-х гг. ряда советников (митрополита Макария, священника Сильвестра и особенно окольничего Алексея Адашева) сомнению не подлежит, сам Грозный его признавал в своей переписке с Курбским. Несомненно и то, что политика Ивана IV указанного периода существенно отличалась от традиционной московской, а уж тем более от опричнины. Правительство не пошло избитым путём наведения порядка с помощью усиления репрессий. Напротив, была выбрана стратегия «консолидации правящей элиты»[162], легально расширившая участие последней во власти, что должно было исключить олигархию какой-либо одной «партии». Состав Думы значительно увеличился: от 15 бояр и 3 окольничих в 1547 г. до 32 бояр и 9 окольничих к 1549/1550 г., причём за счёт боярских родов, ранее не допускавшихся во властные структуры: «…представители ранее враждовавших между собой боярских кланов вошли в состав главного органа государственного управления для проведения политики, которую есть основания считать плодом коллективных усилий всей правящей элиты Русского государства»[163]. Монарху же отводилась роль скорее верховного арбитра, чем всемогущего автократа. В Судебнике 1550 г. появляется статья 98 — в соответствии с ней «которые будут дела новые, а в сем Судебнике не написаны, и как те дела с государева доклада и со всех бояр приговору вершатца, и те дела в сем Судебнике приписывати», т. е. новые законы должны быть обязательно одобрены Думой. Опять-таки среди историков нет согласия, является ли эта формула юридическим ограничением царской власти или принципом единогласного принятия решений. В любом случае перед нами — первая правовая фиксация политических полномочий московского боярства, т. е. установление некоторых рамок для пространства действия верховной власти. Местом принятия важных для страны решений становилась уже не монаршая опочивальня, где государь обсуждал их «сам — третей у постели», а наконец-то оформившийся политический институт — Дума, — в котором бояре обретали опыт отстаивания и согласования своих интересов, приближаясь к политическим практикам высших сословий подавляющего большинства европейских стран.

Эти перемены ощутимо подкреплялись ликвидацией репрессивного режима: прекратились казни, опальные получили амнистию. В официальном дискурсе утвердилась риторика покаяния, примирения, взаимодействия власти и общества. На совместном заседании Думы и Освящённого собора 27 февраля 1549 г., получившем в историографии название «собор примирения», царь, с одной стороны, потребовал, чтобы бояре «вперёд не чинили» подвластному им населению «обиды великия», с другой — пообещал, что если они это исполнят, то «опалы на вас ни на кого не положу». На Стоглавом соборе 1551 г. Иван IV обратился к архиереям с просьбой о наставлениях и советах: «Мене, сына своего, наказуйте и просвещайте на всяко благочестие… и мы вашего святительского совета и дела требуем и советовати с вами желаем». Помимо знати, к управлению страной на местном уровне были привлечены и другие слои населения. Дела о разбоях и грабежах в ряде городов и волостей перешли в руки выборных представителей уездного дворянства — губных старост. Причём функции последних имели тенденцию к расширению — так, в одном из постановлений Думы 1556 г. на них возлагалась обязанность «беречи накрепко, чтоб у них пустых мест и насилства християном от силных людей не было». На Севере, где поместное землевладение не имело распространения, суд и управление перешли в ведение земских старост, избираемых посадскими людьми (горожанами) и черносошными (лично свободными) крестьянами. Решения Стоглавого собора способствовали развитию самоуправления духовенства.

По мнению Б. Н. Флори, реформы 1550-х гг. объективно вели к формированию в России сословно-представительного строя: «Если до этого времени Русское государство было патримониальной (вотчинной) монархией, при которой государство рассматривалось как родовая собственность (вотчина) государя, а власть находилась в руках тех лиц, которым передавал её государь, то в 50-е годы XVI века был сделан важный шаг на пути к созданию в России сословного общества и сословной монархии. В таком обществе сословия представляли собой большие общности людей, не просто отличавшиеся друг от друга родом занятий и социальным положением, но обладавшие своей внутренней организацией и своими органами самоуправления. В их руки постепенно переходила значительная часть функций органов государственной власти на местах. Такими сословиями монархия уже не могла управлять так, как она управляла многочисленными социальными группами, на которые делилось общество до образования сословий. Она уже не могла им диктовать, а должна была с ними договариваться. Отсюда появление такого важного нового компонента политического строя, как собрания… на которых монарх должен был договариваться с выборными представителями сословий о решении различных вопросов. В 50-х годах XVI века были заложены определенные предпосылки для развития России по этому пути»[164].

Развитие совещательного начала в 1550-х гг. очевидно, но всё же это только тенденция — ничего подобного парламентам, штатам или сеймам в тогдашней России не возникло. Упомянутый выше «собор примирения», который многие историки считают первым земским собором, вряд ли можно назвать в строгом смысле слова заседанием сословно-представительного учреждения: там присутствовала только верхушка боярства и духовенства, никаких выборов «делегатов» не проводилось, «активной роли соборных представителей в выработке политической линии московского правительства ещё не заметно»[165]. Точно так же к земским соборам невозможно отнести и чисто церковный Стоглавый собор. Государство в период «реформ Избранной рады» нисколько не ослабило своего стремления к контролю всего и вся, напротив, именно тогда сформировалась система центральных правительственных органов — приказов. Местное самоуправление находилось под довольно жёсткой государственной опекой. Более того, «по существу, подобная организация местного управления была более ответственной повинностью, чем льготой» — «даровой службой „государеву делу“»[166].

«Реформы Избранной рады» не только не поколебали служилый статус русского боярства и дворянства, но и усилили его. Именно в 50-е гг. окончательно установился порядок обязательной службы за владение не только поместьем, но и вотчиной. Судебник 1550 г. запрещал кому бы то ни было принимать на службу государевых детей боярских, за исключением отставленных от службы. Под Москвой была испомещена тысяча лучших служилых людей для постоянной службы в столице. Возникла относительно централизованная военная структура, состоявшая из Государева двора (в основе которого — упомянутая выше тысяча), служилых «городов» провинциального дворянства и стрелецких пехотных частей.

Английского путешественника Ричарда Ченслера, дважды посетившего Москву как раз в эту пору, поразили суровые условия службы русских помещиков: «Если… собственник состарится или несчастным образом получит увечье и лишится возможности нести службу великого князя, то другой дворянин, нуждающийся в средствах к жизни, но более годный к службе, идёт к великому князю с жалобой, говоря: у вашей милости есть слуга, неспособный нести службу вашего высочества, но имеющий большие средства; с другой стороны, у вашей милости есть много бедных и неимущих дворян, а мы, нуждающиеся, способны хорошо служить. Ваша милость пусть посмотрит на этого человека и заставит его помочь нуждающимся. Великий князь немедленно посылает расследовать об имении состарившегося. Если расследование подтвердит жалобу, то его призывают к великому князю и говорят ему: „Друг, у тебя много имения, а в государеву службу ты негоден; меньшая часть останется тебе, а большая часть твоего имения обеспечит других, более годных к службе“. После этого у него немедленно отбирают имение, кроме маленькой части на прожиток ему и его жене. Он даже не может пожаловаться на это, он ответит, что у него нет ничего своего, но всё его имение принадлежит Богу и государевой милости; он не может сказать, как простые люди в Англии, если у нас что-нибудь есть, что оно — „Бога и моё собственное“. Можно сказать, что русские люди находятся в великом страхе и повиновении и каждый должен добровольно отдать своё имение, которое он собирал по клочкам и нацарапывал всю жизнь, и отдавать его на произволение и распоряжение государя. О, если бы наши смелые бунтовщики были бы в таком же подчинении и знали бы свой долг к своим государям! Русские не могут говорить, как некоторые ленивцы в Англии: „Я найду королеве человека, который будет служить ей за меня“, или помогать друзьям оставаться дома, если конечное решение зависит от денег. Нет, нет, не так обстоит дело в этой стране; они униженно просят, чтоб им позволили служить великому князю, и кого князь чаще других посылает на войну, тот считает себя в наибольшей милости у государя; и всё же, как я сказал выше, князь не платит никому жалованья».

В годы реформ усилился государственный надзор над архиерейской администрацией. «Стоглавый собор постановил, что архиереи не могут однолично, без одобрения и согласия царя, назначать своих бояр, дворецких и дьяков, и что в случае неимения архиереем лиц, способных занять эти должности, царь назначает их из своих чиновников; точно так же, без согласия и воли царя, архиереи не имеют права и увольнять по своему усмотрению от занимаемых ими должностей назначенных царём чиновников. В силу этого постановления… светская власть окончательно присвоила себе право назначать и увольнять важнейших светских архиерейских чиновников, и не только чиновников простого епархиального архиерея, но и самого московского и всея Руси митрополита, а потом патриарха»[167].

Так что сомнительно, чтобы Московское царство, по крайней мере — в перспективе ближайших десятилетий, могло эволюционировать по польскому варианту, как предполагает Б. Н. Флоря[168]. Коррекция системы происходила без слома её основ, в чём, видимо, боярство вовсе и не было заинтересовано. Трудно прогнозировать, появились бы в дальнейшем процессе этой коррекции новые, более радикальные тенденции. Слишком мало времени — всего лишь десятилетие 1549–1559 гг. — Иван IV следовал советам «реформаторов». Зато несомненно другое: стратегия «коллективного руководства», «консолидации элиты» себя полностью оправдала блестящими успехами как во внутренней, так и во внешней политике (присоединение Казани и Астрахани, удачное начало Ливонской войны). Срыв этой стратегии — одна из величайших трагедий русской истории.

Опричнина

Мы можем только предполагать, почему Иван IV резко оборвал политику «консолидации элиты» и развязал невиданный доселе в русской истории террор против собственных подданных. Действительно ли царь (как он настаивал в письме к Курбскому) был столь сильно потрясён нежеланием многих бояр во время его тяжёлой болезни 1553 г. присягать менее чем годовалому царевичу Дмитрию? Иные из «отказников» в частных беседах говорили, что лучше служить государеву двоюродному брату Владимиру Старицкому, чем родне царицы — Захарьиным. Их логика вполне понятна: при малолетнем царе Захарьины, несомненно, стали бы фактическими господами положения, что сулило второе издание печальной памяти «боярского правления». В данных конкретных обстоятельствах князь Владимир Андреевич был, конечно, более предпочтительным кандидатом на престол. Как бы то ни было, присяга царевичу всё же состоялась, а царь выздоровел. Возможно, что в душе он и затаил обиду, но политику продолжил прежнюю, более того, «учёл критику»: Захарьины и их присные были оттеснены с руководящих должностей. Князь Старицкий позднее поклялся служить любому из сыновей Ивана, потенциально могущему занять трон.

Другим яблоком раздора между самодержцем и аристократией (опять-таки по версии Ивана в послании Курбскому) стало дело князя Семёна Ростовского, пытавшегося в 1554 г. бежать в Литву. Бояре проявили коллективную солидарность, и в результате их заступничества и печалования митрополита никто из родственников князя не пострадал, да и сам он отделался довольно легко: лишившись боярского сана и недолго пробыв в заключении, продолжил службу в провинции (во время опричнины он всё же погиб). Но и после этого случая правительственный курс не претерпел изменений — видимо, Иван продолжал находиться под влиянием Адашева и Сильвестра. Он отстранил их от себя только в начале 1560 г. Причиной опалы большинство историков считают внешнеполитические разногласия — советники полагали, что необходимо прекратить Ливонскую войну (в которую грозились вступить Литва и Швеция) и сосредоточиться на борьбе с Крымом, царь же, напротив, рвался продолжать экспансию на западе, надеясь замириться с Гиреями. В августе 1560 г. умирает царица Анастасия, по мнению некоторых современников, имевшая благотворное влияние на мужа; именно вследствие её кончины государь, как утверждал один из летописцев, «нрав начал имети яр и многих сокруши». В следующем году Иван женится на кабардинской княжне Марии Темрюковне, ей молва позднее припишет идею опричнины. Так это или нет, но с 1561 г. начинается резкое усиление репрессий (пока ещё бескровных) против знати. Аресты, заключения в тюрьмы, взятие крестоцеловальных записей, насильственные пострижения в монахи… Наконец, в январе 1563 г. совершатся первая казнь — князя Ивана Шаховского-Ярославского (Курбский пишет, что царь убил его лично палицей). В марте был казнён стародубский воевода Иван Шишкин вместе с женой и двумя дочерьми. Затем последовали и другие жестокие расправы.

Опальных бояр обвиняли в «изменных делах», но насколько это соответствовало действительности, мы не знаем: их карали без суда и следствия. Странно, что русскую элиту вдруг охватила эпидемия измены, — такого прежде не случалось. Резонно предположить, что «измена» заключалась главным образом в желании бежать за пределы государства, в котором твоя свобода и жизнь постоянно находятся под дамокловым мечом непредсказуемого монаршего гнева. Побегов (прежде всего в Литву, но иногда и в Крым) было действительно очень много, причём бежали не только и не столько бояре: «Просматривая список известных нам беглецов, мы видим, что подавляющее большинство их принадлежало вовсе не к высшим чинам Государева двора, а к рядовым дворянам и к младшим, иногда совсем захудалым членам боярских родов… Перед учреждением опричнины побеги стали столь заурядным явлением, что летописец, рассказав об отбитом в октябре 1564 г. нападении Литвы на Полоцк, прибавляет: „В государеве вотчине в городе Полотцке всякие осадные люди, дал бог, здорово; а только один изменник государьской убежал с сторожи к литовским людям новоторжец сын боярской Осмой Михайлов сын Непейцын“»[169].

Попытка митрополита Афанасия и группы бояр летом 1564 г. уговорить царя прекратить террор остановила последний лишь ненадолго. В феврале 1565 г. был издан указ о введении опричнины. Самодержец, сначала демонстративно покинувший столицу и заявивший об отказе от престола, затем милостиво согласился на народные мольбы вернуться, поставив, однако, условием, «что ему своих изменников, которые измены ему государю делали и в чём ему государю были непослушны, на тех опалы свои класти, а иных казнити и животы их и статки имати; а учинити ему на своем государьстве себе опришнину, а двор ему себе и на весь свои обиход учинити особной, а бояр и окольничих и дворецкого и казначеев и дьяков и всяких приказных людей, да и дворян и детей боярских, и стольников, и стряпчих, и жильцов учинити себе особно». Итак, Иван IV получил полную свободу в проведении репрессий и разделил своё государство надвое — на земщину, где сохранились старые порядки, и на опричнину, где он завёл себе особый двор и особое войско. Как сформулировал автор знаменитого «Временника» начала XVII в. дьяк Иван Тимофеев, царь «всю землю державы своея, яко секирою, наполы некако разсече». Опричникам были запрещены любые связи с земскими, при этом последние были фактически бесправны перед ними.

Опричнина — одна из загадок русской истории: «Учреждение это всегда казалось очень странным как тем, кто страдал от него, так и тем, кто его исследовал»[170]. Историки спорили и продолжают спорить о смысле этого удивительного феномена. Широко распространено мнение, идущее от С. Ф. Платонова, что главная цель опричнины состояла в подрыве крупного вотчинного землевладения бояр-«княжат» (бывших удельных князей). Действительно, из опричных земель активно выселялись представители многих знатных княжеских родов. Они теряли свои родовые вотчины, получая взамен земли в других местах. На их места испомещались специально отобранные опричники, сперва числом тысяча, позднее их количество возросло в пять-шесть раз. По словам летописца, царь «поместья им подавал в тех городех с одново, которые городы поймал в опришнину, а вотчинников и помещиков, которым не быти в опришнине, велел ис тех городов вывести и подавати земли велел в то место в ыных городех, понеже опришнину повелел учинити себе особью». Данные, приводимые А. П. Павловым, убедительно свидетельствуют, «что свои родовые вотчины в конце XVI в. удерживали преимущественно лишь те князья, которые служили в опричнине и пользовались расположением царя Ивана. Лишь незначительные остатки прежних вотчин сохранили „княжата“ Северо-Восточной Руси, непосредственно испытавшие на себе действие опричных порядков. Серьёзный удар был нанесён по удельному землевладению князей Рюриковичей (Воротынских и Одоевских). Пострадало землевладение одной из крупнейших и влиятельных княжеских корпораций — корпорации князей Оболенских… В конце XVI в. характер крупного боярского землевладения определяла уже не родовая, а жалованная вотчина»[171].

И всё же исчерпывающего объяснения опричнины эта версия не даёт. Зачем для того, «чтобы зацепить… несколько княжат»[172], нужно было выселять тысячи рядовых помещиков и вотчинников, ведь в ряде уездов прежних землевладельцев «сводили» практически сплошь (например, на Белоозере дворянство исчезло полностью, уезд перешёл к черносошному и дворцовому землевладению более чем на 40 лет[173])? Тем более зачем для этого понадобилось рассекать русскую землю «яко секирою»? Опричные переселения весьма напоминают традиционную московскую практику выводов, которая вполне эффективно работала без загадочных для современников и потомков учреждений. Такая важнейшая акция опричного войска, как разгром Новгорода в 1570 г., явно не имеет отношения к борьбе с родовыми вотчинами, в Новгородском уезде «в это время частных вотчин не было совсем, а все новгородские помещики были ближайшими потомками тех служилых людей из разных московских городов, которые были испомещены в Новгороде в конце XV и в начале XVI в.»[174].

А. А. Зимин доказывал, что «основной смысл опричных преобразований сводился к завершающему удару, который был нанесён последним оплотам удельной раздробленности»[175], прежде всего Старицкому уделу и Новгороду. Эта концепция плохо сопрягается с известными нам фактами. Для уничтожения Старицкого княжества такой невероятный переворот в политической жизни страны был излишним, удел этот уже один раз ликвидировали в 1537 г., не создавая при этом какой-то особый царский двор с особым войском. В 1563 г. Иван IV приказал заменить всё ближайшее окружение Владимира Андреевича своими доверенными людьми, так что старицкий князь находился под полным контролем венценосного кузена. В 1566 г. по царскому указанию Старица без всяких проблем была обменена на ряд раздробленных владений (Дмитров, Боровск, Звенигород и др.). Нет никаких данных для того, чтобы считать тогдашний Новгород «оплотом удельной раздробленности». Даже в малолетство Ивана в боярской среде не возникало и призрака реставрации давно похороненной «удельной раздробленности».

Сравнительно недавно Д. М. Володихин выдвинул идею, что опричнина представляла собой «военно-административную реформу», вызванную «„спазмом“ неудач на Ливонском театре военных действий», — «набор чрезвычайных мер, предназначенных для того, чтобы упростить систему управления, сделать его полностью и безоговорочно подконтрольным государю, а также обеспечить успешное продолжение войны. В частности, важной целью было создание крепкого „офицерского корпуса“, независимого от самовластной и амбициозной верхушки служилой аристократии»[176]. Определяющим считает военный фактор в создании опричнины и К. Ю. Ерусалимский, но по иным причинам: «Опричнина… была… секретной мобилизационной политикой, выражением и формой нетерпимости по отношению к внешнему врагу, к его подозреваемым сообщникам внутри Российского государства и реакцией российской власти на первые крупные поражения»[177]. Не подлежит сомнению, что неудачи в войне с Литвой повлияли на возникновение опричнины, но всё же ни в одном источнике не содержится упоминания о военном назначении реформы, так что и это объяснение остаётся только одной из версий.

Думаю, что пока историкам не удалось найти единственно верное и непротиворечивое истолкование опричнины. Очевидна лишь её общая направленность на усиление личной власти Ивана IV. Мне представляется, что опричнина — это его реакция на те новые формы отношений между аристократией и монархом, которые начали складываться в ходе «реформ Избранной рады», подстёгнутая, конечно, военными поражениями. Политика «консолидации элиты» вела к развитию у бояр навыков корпоративной солидарности, которые сказались, например, в деле Семёна Ростовского. Можно предположить также, что статья 98 Судебника о необходимости одобрения Думой новых законов не была мёртвой буквой, и бояре, обсуждая их, всё более демонстрировали свою политическую самостоятельность. Стали складываться формальные и неформальные институты, сковывавшие произвол самодержавия. До поры до времени Иван с этим мирился, уступая влиянию своих доверенных советников, но его мировоззрение и его натура, видимо, плохо сочетались с практиками диалога и компромисса. Вступив в пору зрелости (опала Сильвестра и Адашева случилась накануне его тридцатилетия), Грозный сбрасывает с себя чуждый, навязанный ему образ поведения и становится самим собой.

Можно предположить, что, разрубая Россию опричниной «яко секирою», царь прежде всего хотел расколоть русскую знать, опасаясь, что она станет серьёзной политической силой, с которой ему придётся считаться. Как выразился Иван Тимофеев, самодержец «крамолу междусобную возлюби, и во едином граде едины люди на другие поусти [натравил]». Англичанин Джильс Флетчер, посетивший Россию в конце XVI в., охарактеризовал методы Ивана IV схожим образом: «…он посеял между ними [боярами] личное соперничество за первенство в чинах и званиях и с этой целью подстрекал дворян менее знатных по роду стать выше или наравне с происходящими из домов более знатных. Злобу их и взаимные распри он обращал в свою пользу, принимая клевету и доносы о кознях и заговорах, будто бы замышляемых против него и против государства. Ослабив таким образом самых сильных и истребив одних с помощью других, он наконец начал действовать открыто и остальных принудил уступить ему права свои».

Интересно, однако, что именно в опричный период, в июне-июле 1566 г., в Москве состоялось собрание представителей разных «чинов» (бояр, духовенства, служилых людей, купцов, государевых чиновников — дьяков), которое многие исследователи считают первым Земским собором. Целью собрания было обсуждение вопроса о продолжении войны с Литвой. Но вряд ли можно признать это консультативное совещание заседанием полноценного сословно-представительного учреждения: выборов делегатов не проводилось; было представлено исключительно столичное дворянство и купечество; решение собора не выразилось в виде общего постановления — «приговора». По афористической формулировке Ключевского, «собор 1566 г. был в точном смысле совещанием правительства со своими собственными агентами… это было ответственное представительство по административному положению, а не полномочное представительство по общественному доверию… часть в составе собора… имевшая по крайней мере некоторое подобие представительства, состояла из военных губернаторов и военных предводителей уездного дворянства, которыми были столичные дворяне, и из финансовых приказчиков правительства, которыми были люди высшего столичного купечества»[178].

Работа совещания свелась к подаче мнений от каждой группы «чинов» по отдельности, все они одобрили продолжение войны: «Едва ли сами мнения не были внушены известным желанием правительства; об этом свидетельствует их однообразие»[179]. По убедительному мнению немецкого историка Х.-Й. Торке, «[н]а соборе речь шла только о как бы под присягой принятом обязательстве — согласии с правительственной политикой, а на это имелось три причины: общеизвестная недоверчивость Ивана IV, потребность у правительства в информации об экономических возможностях населения для продолжения войны и, может быть, стремление царя показать польской дворянской монархии, что Москва тоже опирается на согласие населения (хотя и мнимое)»[180]. Что касается последнего пункта: в столице в ту пору как раз находилось польское посольство, кроме того, именно с 1566 г. «одним из кандидатов на польский престол считался сын Ивана Грозного, царевич Иван Иванович»[181] — так что желание Кремля нарисовать для поляков более приемлемую для них картину московского управления вполне понятно.

«Вольны подвластных своих жаловати и казнити»

Первый русский царь стал первым московским Рюриковичем, письменно изложившим свою политическую идеологию. В послании Курбскому, написанном в июле 1564 г., она выражена предельно чётко и ясно. Источник царской власти — Божья воля и «благословение» прародителей, она, таким образом, получена не от подданных, и с ними монарх ею делиться не обязан. Ответственен государь только перед Богом и своей совестью. Подданные — рабы государя, «Божиим изволением деду нашему, великому государю Бог их поручил в работу», и подобает «царю содержа™ царство и владети, рабом же рабская содержати повеления». Выступать против монарха — всё равно что бросать вызов самому Господу: «Противляйся власти, Богу противится, аще убо кто Богу противится — сей отступник именуется, еже убо горчайшее согрешение». По существу, покорность самодержцу объявляется религиозным догматом: «…грешно сопротивляться царской каре, грешно „ненавидеть наказание“… царский гнев, равно как гнев Божий, — некое отличие, неприятие которого является делом безумным и кощунственным»[182]. Без самодержавной власти государство невозможно: «…аще не под единою властию будут, аще и крепки, аще и храбри, аще и разумни, но обаче женскому безумию подобны будут».

С нескрываемым презрением относится Грозный к европейским монархам, власть которых так или иначе ограничивается их подданными: «А о безбожных языцех, что и глаголат! Неже те все царствии своими не владеют: как им повелят работные их, так и владеют». Власть же московских государей ничем не ограничена: «Российское самодержавство изначала сами владеют своими государствы, а не бояре и вельможи… Доселе русские владетели не истязуемы были ни от кого [ни перед кем не отчитывались], но вольны были подвластных своих жаловати и казнити, а не судилися с ними ни перед кем».

«А жаловати есмя своих холопей вольны, а и казнити вольны же есмя», — говорит Грозный в другом месте послания. По мнению В. О. Ключевского, именно в этом «простом заключении» заключается «вся философия самодержавия у царя Ивана»[183], которая стала новостью в русской литературе: «…Древняя Русь не знала такого взгляда, не соединяла с идеей самодержавия внутренних и политических отношений, считая самодержцем только властителя, независимого от внешней силы. Царь Иван обратил первый внимание на эту внутреннюю сторону верховной власти и глубоко проникся своим новым взглядом… Все его политические идеи сводятся к одному этому идеалу, к образу самодержавного царя, не управляемого ни „попами“, ни „рабами“»[184].

В. Е. Вальденберг, ссылаясь на С. Ф. Платонова, полагает, что Грозный отстаивал не право на личный произвол, а принцип единовластия. Тем не менее и он признаёт, что этот принцип у Ивана основан на полном политическом бесправии подданных: «По учению Ивана Грозного, действительно, никого нет в государстве, кроме рабов, потому что рабы означает на его языке людей, имеющих только обязанность повиновения и не имеющих никаких прав участия в верховной власти»[185].

Позднее Иван IV в весьма развязной, издевательской, если не сказать откровенно хамской, манере высказывал свои политические воззрения в посланиях к европейским венценосцам, презрительно подчёркивая монархическую неполноценность последних — ведь они не самодержцы, у них подданные участвуют в управлении государством! Сигизмунду II Польскому он писал: «Еси посаженной государь, а не вотчинной, как тебя захотели паны твои, так тебе в жалованье государство и дали». Другому польскому королю, Стефану Баторию, Грозный напомнил, что, в отличие от него, он «царь и великий князь всеа Русии… по Божию изволенью, а не по многомятежному человечества хотению». Поскольку при заключении перемирия между Россией и Швецией его прочность со шведской стороны гарантировал не только король, но и, от имени сословий, архиепископ Упсалы, Иван саркастически заметил Юхану III, что шведский король «кабы староста у волости». Ну и знаменитая отповедь Елизавете I Английской: «…мы чаяли того, что ты на своем государстве государыня и сама владеешь… ажно у тебя мимо тебя люди владеют, не токмо люди, но и мужики торговые [т. е. купцы, заседающие в палате общин парламента]… А ты пребываешь в своем девическом чину, как есть пошлая девица». При этом дома русский самодержец публично подчёркивал свои иноземные («варяжские») корни: «…сам я немецкого происхождения и саксонской крови».

Тот новый взгляд на самодержавие, который Ключевский находит у Грозного, собственно, уже присущ государственной практике его отца и деда. Просто они, в отличие от искушённого «во словесной премудрости» потомка, не имели склонности к литературным занятиям или досуга для них. Письмо Курбского царю с обвинениями, что он «сильных во Израиле истребил», спровоцировало публицистическую активность монарха, но сами представления Ивана Васильевича о сути его власти, скорее всего, сложились гораздо раньше, что опять-таки хорошо видно по его поступкам до кризиса 1547 г.

Возможно, имели место и литературные влияния — по крайней мере, можно сказать, что новый взгляд Грозного всё же имел предшественников-современников. Так, к середине XVI в. относят сочинения апологета неограниченной монархии и ненавистника боярского правления Ивана Пересветова. Царь, по его мнению, должен всё решать сам, ему надо быть «самоупрямливу и мудру без воспрашиванья… Царева бо есть мудрость еже мыслити о воинстве и о управе своим рассмотрением… Ащели начнёт о воинстве и о управе с вельможи своими думати… то будет пред ними во всей мысли своей покорен». Идеалом государственного устройства у Пересветова представлена Османская империя: «Чтобы к той вере християнской да правда турецкая, ино бы с ними ангели беседовали». Он рекомендуют жёсткие меры борьбы для установления «правды» в государстве: «…не мощно царю царства без грозы держати». Тем не менее Грозный в своей политической философии всё равно остаётся новатором, таких отточенных формулировок у Пересветова нет. Кроме того, между ними имеется и принципиальное различие: Пересветов призывал самодержавие, в противовес боярству, сделать своей опорой средние и низшие слои служилых людей, а «у Ивана Грозного нельзя подметить никаких демократических стремлений, никаких намёков на народный характер царской власти. Она не опирается у него ни на какие-нибудь отдельные общественные группы, ни на всё общество в его целом. Имея свое основание за пределами народной жизни, царская власть как бы не нуждается ни в какой общественной поддержке»[186].

Как тонко заметил А. К. Толстой, Иван «действительно хотел равенства, но того равенства, которое является между колосьями поля, потоптанного конницею или побитого градом. Он хотел стоять над порабощённой землёю один, аки дуб во чистом поле».

Многое о мировоззрении Грозного говорит организация опричной верхушки по образцу монашеского ордена во главе с «игуменом»-монархом. «По-видимому, в устройстве общежитийного монастыря, в котором никто из монахов не имел своего имущества, где все жили по единым правилам, определявшим весь распорядок жизни днём и ночью, подчиняясь воле единого главы — настоятеля, царь усматривал нечто вроде идеальной модели организации общества. Следуя ей, монахи становились послушными, дисциплинированными исполнителями воли вышестоящего. В перенесении многих черт этой модели в распорядок жизни своего окружения царь видел наиболее верный путь к тому, как превратить собственных приближённых в покорных дисциплинированных исполнителей своей воли»[187].

Но как ни важны политические идеи Ивана IV, гораздо важнее для понимания причин и методов опричнины особенности темперамента и психологии первого русского царя. Его очевидная склонность к актёрству, несомненно, сказалась на театрализованном антураже «странного учреждения» — все эти чёрные одежды, мётлы, пёсьи головы и т. д. О царской повышенной возбудимости, гневливости, подозрительности, склонности к скорой, жестокой и изощрённой расправе свидетельствуют многие источники, прежде всего — собственные тексты «мучителя в жизни и в своих писаниях»[188]. Их внимательное чтение вызывает у разных исследователей сходные выводы. «Иван… был самый раздражённый москвич того времени. В сочинениях, написанных под диктовку страсти и раздражения, он больше заражает, чем убеждает… это не вдохновение, а горячка головы, нервическая прыть»[189]. «В живом воображении царя Ивана всё отражалось в уродливо-преувеличенном виде»[190]. «…В начале 60-х гг. XVI в. царь Иван превратился в человека, впадавшего в глубокий гнев и раздражение при столкновении с каким-либо противодействием своим планам и испытывавшего глубокую потребность в „уничтожении“ оппонента с помощью средств духовного воздействия, в особенности, если он по каким-то причинам оказывался за пределами воздействия физического…

Всякое… противодействие, проявляющееся в словах или поступках, он воспринимает как измену, а изменники заслуживают самых суровых наказаний»[191].

Но Грозный, к несчастью, имел возможность обнаруживать эти свойства не только на бумаге, но и в непосредственных отношениях со своими подданными, обильно уничтожая их при малейшем подозрении в «измене», и даже с собственным сыном, убитым им в приступе гнева (европейская история, кажется, не знает ни одного принца, погибшего в прямом смысле слова от руки собственного отца). Иные поступки Ивана Васильевича вообще находятся за гранью понимания — например, временное провозглашение царём князя Симеона Бекбулатовича или просьба к королеве Елизавете (той самой «пошлой девице») об убежище в Англии.

В позапрошлом столетии некоторые отечественные медики уверенно диагностировали у создателя опричнины психическое заболевание[192]. Разумеется, этот ретроспективный диагноз невозможно подтвердить историей болезни, но он весьма правдоподобен — все признаки паранойи налицо. Историки стесняются пользоваться этой версией, считая её «ненаучной», для общественного сознания она кажется обидной (как же так, двадцать с лишним лет Россией правил сумасшедший!), но безумцы на троне — явление не такое уж и редкое в европейской истории. Проблема Московского государства состояла не столько в низком уровне медицины, сколько в отсутствии механизмов отстранения душевнобольного монарха от рычагов реальной власти. Я вовсе не хочу сводить все особенности политики Ивана IV после 1560 г. к его психическому состоянию; понятно, что тут сказалось отмеченное выше противоречие между деспотической природой самодержавия и политикой «консолидации элиты», но то, какими методами это противоречие решал Грозный, обусловлено, конечно, его патологией.

В жертву своему больному властолюбию самодержец принёс лучших полководцев (Горбатый, Воротынский), лучших управленцев (Адашев, Висковатый), лучших церковных иерархов (митрополит Филипп), тысячи русских людей, целый разгромленный город Новгород, где в 1570 г. было уничтожено более 90 % жилых дворов. «Изменников» нередко предавали чрезвычайно мучительной смерти: заживо сжигали, варили в кипятке, рубили «в пирожные мяса» (т. е. разрубали на мелкие части), травили собаками и медведями и т. д. Гибли жёны и малолетние дети опальных вельмож. Террора такого размаха ещё никогда не было на Руси — казни, совершённые при Иване III и Василии III, на этом фоне выглядят точечными и рационально мотивированными. «Но государю же приходилось бороться против многочисленных заговоров», — возразят многочисленные ныне поклонники первого русского царя. А были ли эти заговоры на самом деле?

Чрезвычайно осторожный и деликатный в своих выводах Б. Н. Флоря пишет: «В нашем распоряжении до сих пор нет серьёзных доказательств, что царь в своей политике сталкивался с непримиримой, готовой на крайние меры оппозицией, и продолжают сохраняться серьёзные сомнения в существовании целого ряда заговоров, которые Иван IV подавлял с такой жестокостью»[193]. Приводимый им материал скорее свидетельствует о том, что заговоры — плод болезненной подозрительности Грозного. Никто из современных специалистов по XVI в. не признает реальность «новгородской измены». В. А. Колобков решительно отрицает существование т. н. «земского заговора» 1567 г.[194] А ведь именно эти два дела повлекли за собой наибольшее количество жертв.

И в любом случае не были заговорщиками дворовые люди опальных бояр, безжалостно истреблявшиеся опричниками по государеву приказу. Только в вотчинах И. П. Фёдорова, якобы вождя «земского заговора», в 1568 г. было убито более двухсот его слуг, о чём бесстрастно сообщает царский Синодик. Вот данные по одной из вотчин: «В Бежицком Верху отделано Ивановых [т. е. И. П. Фёдорова] людей 65 человек да двенадцать человек скончавшихся ручным усеченьем». Не говорю уже о совершенно безвинных крестьянах, убиваемых «кромешниками» уже по собственной инициативе во время банального грабежа. В переписи 1571 г. запустевших черносошных дворов Новгородчины зафиксировано немало таких примеров: «В деревни в Кюлакши лук [крестьянский участок, обложенный налогами] пуст Игнатка Лутьянова, — Игнатко запустил 78-го [т. е. двор стал пустым в 7078/1570 г.] от опритчины, — опритчина живот [имущество] пограбели, а скотину засекли, а сам умер, дети безвестно збежали; хоромешек избенцо да клетишко… В той ж деревне лук пуст Мелентека Игнатова, — Мелентеко запустил 78-го от опричины, — опричиныи живот пограбели, скотину засекли, сам безвесно збежал… В деревни в Пироли лук пуст Ивашка пришлого, — Ивашка опричные замучили, а скотину его присекли, а животы пограбили, а дети его збежали от царского тягла; запустил 78-го. В той ж деревни лук пуст Матфика Пахомова, — Матфика опричные убели, а скотину присекли, живот пограбели, а дети его збежали безвесно; запустил 78-го» и т. д.

Так что подавляющее число жертв опричнины вовсе не бояре: «…на одного боярина или дворянина приходилось три-четыре рядовых служилых землевладельца, а на одного представителя класса привилегированных служилых землевладельцев приходился десяток лиц из низших слоёв населения»[195]. Считается, что в годы опричнины было убито около 4 тысяч человек. Эта цифра соответствует количеству убиенных, внесённых в Синодик Ивана Грозного. Но там указаны только смерти, задокументированые самими опричниками для отчётности перед царём. При уровне делопроизводства и статистики русского XVI века точность таких подсчётов относительно тех простых, безвестных людей из низов, о коих в Синодике говорится «Ты, Господи, сам веси имена их» (особенно при массовых погромах Твери и Новгорода), весьма сомнительна. Так что правильно говорить: было убито не менее 4 тысяч, а сколько на самом деле — мы никогда не узнаем, это действительно только одному Богу известно…

Князь С. И. Шаховской в начале XVII в. описал опричную политику как сознательное натравливание опричных на земских для мучения и истребления последних: царь «прозва свою часть опришники, а другую часть… именова земщина, и заповеда своей части оную часть насиловати и смерти предавати и домы их грабити, и воевод, данных ему от бога, без вины убивати повеле, не усрамися же и святительского чина, овых убивая, овых заточению предавая, и грады краснейшие Новоград и Псков разрушати, даже и до сущих младенцев повеле. И тако многа лета во дни живота своего провождая уже и наконец старости пришед, нрава же своего никакоже не перемени». Разумеется, несмотря на свою душевную патологию, Грозный подобной цели не ставил. Но указанное впечатление опричнина легко могла создать, ибо «кромешники», не подотчётные никому, кроме царя, чувствовавшие полнейшую безнаказанность (самодержец долгое время с порога отвергал жалобы на своих «особных» людей), вели себя в России, как в завоёванной стране.

Служивший в опричнине немец Генрих Штаден вспоминал, что многие его коллеги «сами составляли себе наказы; [говорили] будто бы великий князь указал убить того или другого из знати или купца, если только они думали, что у него есть деньги, — убить вместе с женой и детьми, а деньги и добро забрать в казну великого князя… Кто не хотел убивать, те ночью приходили туда, где можно было предполагать деньги, хватали людей и мучили их долго и жестоко, пока не получали всей их наличности и всего, что приходилось им по вкусу. Из-за денег земских оговаривали все: и их слуги, работники и служанки, и простолюдин из опричнины — посадский или крестьянин». В государстве, по меткому определению Флетчера, фактически утвердилась «свобода, данная одним грабить и убивать других без всякой защиты судом или законом, продолжавшаяся семь лет». Маховик неконтролируемого насилия, видимо, набрал такие мощные обороты, что сам его создатель ужаснулся, обрушив удары уже на самих насильников, а потом и отменив «странное учреждение».

Источники почти не упоминают о вооружённом сопротивлении опричному террору (Штаден пишет о двух случаях нападения «земских» на опричников). Протест выражался главным образом либо прошениями и молениями, либо побегами. Но и то и другое было смертельно опасно. Подавшие в 1566 г. царю челобитную об отмене опричнины земские дворяне были брошены в тюрьму, биты палками, а трое зачинщиков демарша — казнены. Осуждение опричнины митрополитом Филиппом, кстати, трусливо не поддержанное епископатом, обернулось для святителя извержением из сана, ссылкой и гибелью от руки Малюты Скуратова. После этого русские архиереи не только не смели пикнуть, но готовы были одобрить любой монарший каприз — так, в 1572 г. они разрешили Ивану вступить в четвёртый брак, что строго-настрого запрещалось православными канонами и решением совсем недавнего Стоглавого собора.

Пойманных беглецов (и их родственников), понятное дело, тоже ждала жестокая расправа. Даже такая форма эскапизма, как принятие монашества, была сопряжена с риском: «…когда уходы в монастырь стали многочисленными, Иван стал вносить в поручные записи обязательство служилого человека не постригаться без разрешения, а иногда подвергал самовольно постригшегося человека казни, невзирая на монашескую рясу, которой тот рассчитывал прикрыться от царского гнева. Так погиб Никита Казаринов Голохвастов с сыном Фёдором. Когда царь узнал, что тот постригся и принял „ангельский чин“, т. е. схиму, он приказал привести его с сыном в Александрову слободу и казнил их»[196]. Отношения между самодержцем и подданными в годы опричнины точнее всего охарактеризовал П. Я. Чаадаев: «…народ со связанными руками и ногами отдавал себя во власть впавшего в безумие государя».

Не вызвала опричнина и серьёзной оппозиции на уровне идей. Ключевский справедливо указывал, что у московского боярства XVI в. отсутствовал план «государственного устройства, в котором были бы полно и последовательно выражены и надёжно обеспечены политические притязания класса»[197]. И даже у наиболее образованного и литературно одарённого представителя тогдашней русской аристократии, каковым, несомненно, был Курбский, можно найти лишь бледные наброски такого плана. Князь Андрей красноречиво обличает царские злодеяния, но в его сочинениях нет чёткой политической программы, альтернативной Ивановой концепции самодержавия, кроме указания на то, что монарх должен прислушиваться к советам бояр и «всенародных человек».

Тем не менее политические взгляды Курбского уникальны для московской литературы: он воспринимает Русь не как владение государя (государство), а как общее дело (республику), в котором монарх должен блюсти не только христианские заповеди, но и естественные права подданных, в том числе и право на защиту от несправедливых гонений власти. Совершенно очевидно, что Курбский испытал влияние европейских ренессансных мыслителей, в первую очередь — польско-литовских[198].

Европейский контекст

В 1572 г. опричнина была формально отменена, но репрессии, хотя и гораздо менее массовые, продолжались до самой кончины Ивана IV. Безусловно, его политика террора была аномалией, эксцессом московской государственной системы, но она плоть от плоти этой системы и могла возникнуть только там, где отсутствовали механизмы защиты от тирании. По крайней мере, в европейском контексте опричнина беспрецедентна. Речь не о насилии как таковом, его в Европе XVI столетия было не меньше, чем в России, а о возможности массового уничтожения по воле монарха его же мирных подданных без всяких на то правовых оснований.

Генрих XVII Английский, старший современник Грозного, отправлял на тот свет своих жён и министров, но, во-первых, всё же по приговору суда, во-вторых, ничего подобного разгрому Новгорода за ним не числится. Распространённый в России миф о 72 тысячах повешенных бродяг в правление этого монарха не имеет фактического основания. При Генрихе проводились репрессии против католиков, сопротивлявшихся Реформации, а при его дочери-католичке Марии Тюдор — против протестантов (было сожжено около 300 человек). Но в обоих случаях гонимые не были только безгласными жертвами — известны восстания католиков против Реформации. В т. н. «Благодатном паломничестве», охватившем в 1536–1537 гг. Йоркшир, приняло участие около 40 тысяч человек. Участники Восстания Книги Молитв, произошедшего в 1549 г. в графствах Корнуолл и Девон, вели настоящую регулярную войну против королевской армии, хотя, разумеется, и потерпели поражение. Трон Марии угрожающе зашатался, когда в 1554 г. вспыхнул мятеж Томаса Уайатта, отряды которого едва не захватили Лондон.

«Пошлой девице» Елизавете I со стороны немалой части её подданных грозили вполне реальные опасности. Английские католики составляли против неё (и в поддержку её соперницы Марии Стюарт) заговоры, поднимали мятежи (в 1569 г. — практически одновременно с новгородским погромом — восстание охватило весь север страны), были фактически «пятой колонной» Испании, воевавшей тогда с Англией. Папа римский официально рекомендовал католикам лишить отлучённую от церкви королеву-еретичку жизни. «Двор и страну постоянно будоражили слухи о том, что тут или там схвачен либо католический священник, либо подстрекаемый иезуитами юнец, либо ирландец, намеревавшиеся, проникнув во дворец, застрелить Елизавету или заколоть её отравленным кинжалом во время прогулки. Никогда ещё угроза её жизни не была столь реальной, как в эти [1580-е] годы»[199].

Разумеется, Елизавета карала врагов. После подавления Северного восстания было казнено около 600 человек, часть земель мятежных баронов была конфискована и передана во владение дворянам-протестантам, на плаху взошли несколько участников заговоров. Но всё же массовой «зачистки» папистов, сравнимой с опричным террором, королева не провела, хотя протестантское большинство требовало самых крайних мер. Многие участники восстания получили амнистию, католическое меньшинство продолжало оставаться влиятельной силой.

Елизавета резко ослабила политическое господство аристократии в графствах, вынудила её распустить свои частные армии, для чего она использовала более пряник, чем кнут: «Пэры, остававшиеся при дворе на большую часть года, были неспособны играть активную роль в политике графств»[200]. Но итогом этого стало доминирование в местном самоуправлении джентри, пряников на которых уже не хватало и которые очень скоро составят оппозицию новой династии Стюартов. Последние годы правления Тюдоров были отмечены ростом сопротивления парламента, «фискальная обструкция» которого заставила Елизавету «возобновить продажу королевских земель, чтобы минимизировать свою зависимость от него»[201]. В парламентских дебатах продолжали звучать речи (и при преемнике «королевы-девственницы» Иакове I Стюарте тоже) о том, что, «за исключением периодов крайней необходимости, короли должны быть в состоянии „жить от своих средств“. Иными словами, они должны следить, чтобы их личных доходов было достаточно для поддержания их королевского состояния и хорошего состояния их правления»[202]. Несмотря на острую политическую ситуацию внутри страны, английский театр мог позволить себе постановку пьес о свержении монархов-тиранов (например, шекспировского «Ричарда II»).

В параллель новгородскому делу часто приводят «Стокгольмскую кровавую баню», устроенную в 1520 г. по приказу датского короля Кристиана II. Но следует уточнить, что если в Новгороде русское войско русского царя разгромило русский мирный город, то в Стокгольме датчане резали шведов, не желавших признать власть датского короля и оказывавших ему упорное вооружённое сопротивление (осада длилась пять месяцев). Кристиан вступил в город, пообещав амнистию своим противникам, но нарушил слово, и около ста человек были казнены, меж тем как в Новгороде опричники уничтожили, по самым скромным подсчётам, 2–2,5 тысячи жителей. И гибель стокгольмцев не осталась без возмездия — уже в 1523 г. восстание шведов во главе с Густавом Васой (Вазой) низвергло датское владычество.

Ещё одна скандинавская аналогия, ярко высвечивающая уникальность русского варианта, — история шведского короля Эрика XIV, современника и корреспондента Грозного, имевшего с последним очевидное психологическое сходство. Ему тоже были присущи «дар фантазии, порой… затемнявшей его чувство реальности» и «ярко выраженная подозрительность», принявшая со временем «характер настоящей мании преследования»[203]. Признано, что Эрик страдал приступами душевной болезни. Практически одновременно с учреждением опричнины он в 1563 г. устроил жестокую расправу (правда, всё-таки оформленную решением суда) со сторонниками своего единокровного брата Юхана, боровшегося с ним за трон (сам Юхан подвергся аресту). В 1567 г. по подозрению в измене король приказал без суда уничтожить несколько представителей знатнейших аристократических родов королевства, находившихся в заключении. Это переполнило чашу терпения шведского дворянства, и уже в следующем году экстравагантный монарх был низложен. На престол взошёл Юхан, а Эрик в 1577 г. умер в заключении (видимо, отравленный).

Да, очень похожи Эрик XIV и Иван IV, но сколь различны их судьбы и итоги правления! «Падение Эрика XIV означало полную победу дворянства. Дворянство получило от Юхана III широкие привилегии… За дворянами закреплялось право быть судимыми только судом равных себе, право на занятие большей части должностей председателей уездных судов и т. д. [получение дворянства не связывалось теперь с несением военной службы]. Поскольку новый король должен был быть утверждён в своем сане (ибо мятеж [против Эрика] нарушил… порядок престолонаследия), риксдаг получил право своим авторитетом санкционировать смену королей»[204].

Но, конечно, наиболее распространённая в русском общественном сознании европейская параллель опричному террору — Варфоломеевская ночь во Франции. Общее число погибших во время этой ужасающей резни, устроенной католиками гугенотам в Париже и прокатившейся по многим другим французским городам в конце августа — начале сентября 1572 г., «составляет не менее 5 тыс. человек»[205]. Между прочим, Иван Грозный в письме германскому императору с праведным негодованием осудил эту бойню как «безчеловечество». Но если по количеству жертв Варфоломеевская ночь, может быть, даже и превосходит опричнину, то по своей социально-политической природе эти исторические феномены принципиально отличны. Избиение французских кальвинистов было не столько актом государственного террора, сколько «творчеством масс», разбуженных гражданской войной. Последняя шла с перерывами с 1562 г., и в её ходе религиозная оппозиция (гугеноты) противостояла королевской власти как самостоятельная политическая сила.

Екатерина Медичи и Карл IX планировали только убийства вождей гугенотов (т. е. нескольких десятков человек). «Эти убийства совершаются 24 августа 1572 г. между 3 и 5 часами утра. Колиньи и все наиболее видные представители гугенотской аристократии гибнут от рук внезапно напавших на них солдат Гиза и короля. Следовательно, продуманная и организованно направляемая „ночь длинных ножей“ завершилась до наступления дня… Однако начиная с 5 часов утра 24 августа 1572 г. происходит непоправимое: правители теряют контроль над ситуацией. Теперь на сцену выходит парижский народ, и это слово здесь обозначает отнюдь не только „простонародье“, но и прежде всего местных руководителей органов муниципальной власти и отрядов ополчения (приверженцев Гизов) — тут „и полицейское начальство, и командиры квартальных стражников, и их десятники“ вкупе с богатыми торговцами, младшими армейскими офицерами, ремесленниками и… проходимцами всех мастей. Королевское правительство хоть и предпринимает несколько похвальных попыток сдержать разгул страстей, но оказывается совершенно не в состоянии обуздать разбушевавшихся горожан, давших волю своим чувствам, созвучным, по их мнению, официальным установкам… В дюжине провинциальных городов, где в период с августа по октябрь 1572 года прошли свои, местные варфоломеевские ночи, они принимали форму то городских погромов (как в Париже утром 24 августа), то просто массовых избиений, организованных слишком старательными местными властями… Однако как в одном, так и в другом случае ни Карл IX, ни его правительство не имели отношения к этим событиям. И уж в том, что касается провинции, умысла королевской власти обнаружить нельзя»[206].

Разумеется, тысячам убитых гугенотов нисколько не легче от того, что они погибли не по приказу короля, а в результате всплеска массового католического фанатизма. Речь о другом: насколько различны были тогдашние русский и французский социумы — в последнем мы видим не единственный политический субъект (как в России — верховную власть), а несколько (наряду с властью — католическую и протестантскую партии), весьма успешно оспаривающих у государства монополию на вооружённое насилие.

После Варфоломеевской ночи гугеноты не только не прекратили сопротивление (хотя и представляли собой очевидное меньшинство населения Франции — около 7 %), но, напротив, создали, по сути, своё отдельное государство в государстве с развитой системой самоуправления и собственными вооружёнными силами — федерацию городов юга Франции, организованную по примеру Голландии: «Рождённое во время войны и сформировавшееся стихийно для сопротивления гнёту, протестантское государство существовало de facto»[207]. В конечном итоге по Нантскому эдикту (1598), завершившему религиозные войны во Франции, гугеноты получили свободу совести и контроль над 32 городами, 147 крепостей во главе с Ла-Рошелью стали гарантией их безопасности. Протестантские города были освобождены от налогов в обмен на обещание терпеть в своих областях католиков.

С другой стороны, вокруг герцогов Гизов сложилась католическая Лига, также (уже при Генрихе III) оказавшаяся в оппозиции к королевской власти. Именно лигисты в мае 1588 г. возвели первые парижские баррикады, вынудившие короля бежать из столицы. В том же году лигисты победили на выборах в Генеральные штаты, сделав их своим политическим орудием. Генриха III с одинаковой яростью поносили и протестантские, и католические публицисты, величая его «мерзким тираном Валуа», «вторым Нероном и Калигулой», «странным зверем, безмозглым и безлобым»[208], наконец, даже учеником Ивана Грозного в коварстве [209]. Парижский магистрат и Сорбонна освободили Францию от присяги столь непопулярному монарху. Позднее Генрих IV был вынужден заплатить 24 миллиона ливров вожакам Лиги за разоружение[210]. Такая политическая полисубъектность и не снилась Московскому государству!

Ситуация гражданской войны способствовала и важным теоретическим новациям. Именно в трудах гугенотских политических мыслителей («монархомахов» — Ф. Отмана, Ф. Дюплесси-Морне, Т. Беза) были сформулированы теория народного суверенитета и идея договора между народом и монархом, нарушение которого последним наделяет первый моральным правом на сопротивление верховной власти. Это «эпохальный шаг» в истории политической мысли, ибо «появляется всецело политическая теория революции, основанная на хорошо знакомом современном, секулярном тезисе о природных правах и первоначальном суверенитете народа»[211].

Но и католические идеологи, прежде всего испанские философы-иезуиты, также высказывали в это время весьма радикальные идеи. Так, Франциско Суарес подчёркивал, что «по природе вещей все люди рождены свободными» и даже если общество передало власть монарху, оно оставляет за собой право на сопротивление, в случае «если король превращает справедливую власть в тиранию». Хуан де Мариана утверждал, что для борьбы с тираном оправдано даже цареубийство, «которое может быть осуществлено каким угодно частным лицом, желающим прийти на помощь государству». Характерно, что убийцами двух французских королей — Генриха III и Генриха IV — были именно католические фанатики — Жак Клеман и Франсуа Равальяк.

В противовес конституционализму развивалась абсолютистская концепция суверенитета, получившая наиболее известное воплощение в классической работе Жана Бодена «Шесть книг о государстве». Но даже в ней, утверждавшей безоговорочный суверенитет монарха, признавалось, что любой договор «между государем и его подданными является взаимным и связывает обе стороны, чтобы никто не мог с его помощью нанести ущерб другой стороне или сделать что-либо без её согласия». Законная монархия для Бодена «та, где народ повинуется законам монарха, а монарх — законам природы, оставляя подданным личную свободу и собственность… Подданный не обязан повиноваться князю в том, что противоречит закону Божьему, или естественному»[212]. Вряд ли такой абсолютизм устроил бы Ивана Грозного — да и его отца и деда. Характерно, кстати, что Боден отнёс Россию, наряду с Турцией, к типу «господской» (сеньориальной, вотчинной) монархии, где «король делается господином достояния и личности своих подданных… управляя ими наподобие того, как глава семьи управляет своими рабами».

В Германии в 1546–1554 гг. тоже развернулась религиозная война между католиками и протестантами (лютеранами), которые не побоялись выступить против своего верховного суверена — императора Карла V, державшего сторону католиков. Война шла с переменным успехом и закончилась Аугсбургским миром (1555), признавшим лютеранство легитимной конфессией и закрепившим за субъектами империи (князьями, вольными городами, рыцарями) право на свободу вероисповедания. «…Теория тираноборчества нашла живой отклик в среде австрийского дворянства. Главным теоретиком „права сопротивления“ в Австрии стал Георг Эразм Чернембл, один из лидеров сословного движения. В своих трудах… Чернембл рассматривал формы и определял границы сопротивления монарху: от просьбы удалить плохих советников от правителя и союза с дружественными соседями до убийства тирана. Он считал восстание дворянства законным в том случае, если монарх без согласия или против воли сословий изменяет основной закон государства»[213]. В 1609 г. австрийские протестанты с помощью оружия добились равноправия с католиками у своего эрцгерцога Матиаса, исповедовавшего католицизм. В том же году император Рудольф II был вынужден пойти на уступки чешским протестантам, попытка нарушить это соглашение стоила Рудольфу чешского трона. Ранее, в 1606 г., мятежная Венгрия получила не только религиозные свободы, но и полную внутреннюю автономию в рамках империи.

Протестантская революция произошла в Шотландии. В 1559–1560 гг. кальвинисты, вдохновлённые пламенными проповедями Джона Нокса, при помощи англичан свергли регентшу-католичку Марию де Гиз. В 1567 г., потерпев поражение в войне со своими подданными, вынуждена была отречься от престола королева Мария Стюарт. Один из идеологов шотландского кальвинизма Джордж Бьюкенен писал, что народ, передавая власть своему правителю, может в любой момент вернуть её себе.

Наконец, в конце XVI в. к немногочисленным европейским республикам — Венеции, Генуе, Лукке, Сан-Марино, Рагузе (Дубровнику), Швейцарскому союзу, немецким вольным городам (Бремен, Гамбург, Любек) — добавилась новая, которая вскоре станет «одной из главных военных, морских и торговых держав в Европе»[214]. В июле 1581 г. Генеральные штаты Северных Нидерландов приняли «Акт о клятвенном отречении», низлагавший их суверена — испанского короля Филиппа II — и его наследников. Профиль Филиппа был удалён с монет и официальных печатей, а герб Габсбургов — сбит со всех общественных зданий и счищен с документов. Чиновники и магистраты должны были принести новую присягу Штатам. В риторике «Акта» чувствовалось влияние гугенотских политических теорий, в нём подчёркивалось, «что провинции Соединённых Нидерландов вынуждены, „в соответствии с законом природы“, использовать своё неотъемлемое право на сопротивление тираническому правлению и „прибегнуть к таким средствам“, которые дают надежду на обеспечение их „прав, привилегий и свобод“»[215].

Причины нидерландской революции были не только религиозными (борьба кальвинистов за свободу вероисповедания), но и социально-политическими. Спусковым крючком народного гнева стало введение в 1571 г. незаконного 10 %-го налога, явившегося «символом превышения полномочий центральной власти, грубо попирающей уважаемые всеми конституционные процедуры, символом нелегитимности правительства и безжалостного насилия над правами городов»[216]. После целого ряда войн Испания в 1648 г. всё же была вынуждена признать независимость Голландии де-юре.

В самой же Испании Филипп II, представляющийся большинству современных образованных людей, по Шиллеру и Шарлю де Костеру, эталоном мрачного деспота, подавив мятеж в Арагоне в 1591 г., «воздержался… от серьёзного изменения его конституции. Шанс на централизацию был сознательно отвергнут»[217]. В 1581 г., присоединив после вооружённой борьбы к своей короне Португалию, Филипп, признанный королём местными кортесами, в свою очередь обязался соблюдать португальские свободы, привилегии, обычаи и традиции, и до конца своих дней он обязательство это не нарушал: «У знати, церковных служителей, купцов и горожан не было причин раскаиваться в поддержке, оказанной испанцам»[218].

Как видим, политическая полисубъектность и правовая культура европейских социумов сильно корректировали, а иногда и блокировали всё более усиливающееся стремление монархов к абсолютной власти. На этом фоне и сам опричный террор, и реакция на него русского общества выглядят как явление действительно уникальное.

Между двумя грозами

После смерти Грозного Россия, которую тот оставил «в состоянии почти полного разорения»[219], стала потихоньку возвращаться к доопричным порядкам. Прекратились массовые кровавые расправы. Во время царствований Фёдора Ивановича и Бориса Годунова боярские опалы случались нередко, но насильственной смертью погибли только двое — П. И. Головин и И. П. Шуйский, — и это были не публичные казни, а тайные убийства. Иногда опального боярина постригали в монахи (как это произошло с конкурентом Годунова — Фёдором Никитичем Романовым), но чаще дело ограничивалось ссылкой.

Организация Государева двора и Думы при Фёдоре Ивановиче стала напоминать времена «Избранной рады» — к участию в правительственной деятельности вернулись многие отстранённые при Иване IV боярские роды. После воцарения Годунова, старавшегося увеличить в Думе количество своих родственников, она, тем не менее, сохранила характер учреждения, поддерживающего внутриэлитный компромисс, и состояла в основном из представителей родовитой знати. С последней Борис Фёдорович в целом наладил пристойные отношения и пользовался её поддержкой, даже во время борьбы с Самозванцем «открытая измена бояр и воевод Годуновым произошла лишь после смерти царя Бориса, при его молодом наследнике [Фёдоре]»[220]. И конечно, важно отметить, что Борис стал первым русским царём, избранным Земским собором (1598).

Но всё это нимало не означало ослабления самодержавия, оно просто избавилось от своей «экстремистской», «опричной» формы. Продолжающий возрастать объём власти московских монархов отразился в титулатуре и коронационном ритуале. Именно при Фёдоре и Борисе в именовании русских царей окончательно закрепился титул «самодержец». Фёдора впервые венчали на царство, совершая над ним таинство миропомазания, которое отсутствовало в аналогичных византийских и западноевропейских практиках (там применялось простое помазание миром)', «…помазание на царство в России… в принципе не отличалось от миропомазания, которое совершалось над каждым православным человеком после его крещения… Как известно, таинство миропомазания в принципе не повторяется, как не повторяется и связанное с ним таинство крещения… повторение миропомазания означает, что после венчания царь приобретает качественно новый статус — отличный от статуса всех остальных людей», «особую харизму власти»[221].

Что же до избрания Бориса на царство, то совершенно очевидно, что оно было безальтернативным — никаких иных других кандидатур на соборе не обсуждалось. Состав участников собора до сих пор продолжает вызывать споры среди историков — одни считают, что выборных людей там почти не было, другие — что их присутствовало более чем достаточно. В любом случае сама легитимность нового царя никак не была связана с его избранием — последний не давал «избирателям» каких-либо клятв или обещаний — она опиралась на его божественное «предызбранничество», «участники же собора лишь предугадали Божий промысел»[222]. Как говорил на соборе патриарх Иов: «Тем же тебе убо, превеликий государь Борис Фёдорович, не по человеческому единомышлению, ниже по человеческому угодию предизбираем, но праведному суду Божию… Богу на се наставляющу народ единогласие имети… яко же пишет: глас народа глас Божий».

Учреждение в 1589 г. патриаршества не создало автономии Церкви. Это «было… исключительно делом светской власти, вовсе, конечно, и не думавшей поступиться этим какими-либо своими прежними правами в пользу духовной, в видах придания последней большей самостоятельности и силы относительно власти светской…..патриаршество, по отношении ко всей совокупности нашей внутренней церковной жизни, было явлением чисто внешним, случайным, не затрагивавшим её прежних основ, направления и характера, всегда остававшимся только на её поверхности, не вносившим в неё ничего нового, обновляющего прежний церковный строй жизни и её прежние традиционные порядки. С учреждением патриаршества получилась не новая какая-либо церковная сила, а только внешнее украшение церкви. Московский патриарх по своему общественному и церковному положению, по своим духовным правам был совершенно то же, что и московский митрополит, — существенных перемен в этом отношении никаких не произошло. Значит, с учреждением патриаршества отношения у нас светской власти к духовной совершенно не изменились, а остались прежние, т. е. и патриарх, как ранее митрополит, всецело и во всём зависел от светской власти, которая распоряжалась им в своих видах, по своему усмотрению, нисколько не церемонясь с самою личностью патриарха, если находила его чем-либо неугодным себе»[223]. Это очень скоро проявилось в Смутное время, когда за несколько лет исключительно по монаршей воле сменилось несколько патриархов.

Умный и наблюдательный англичанин, доктор права, родной дядя соавтора Шекспира Джильс Флетчер, посетивший Москву в 1588–1589 г., в своём сочинении «О государстве Русском» (1591) рисует вполне традиционные для России с конца XV в. порядки.

Неограниченная власть монарха'. «Правление у них чисто тираническое: все его действия клонятся к пользе и выгодам одного царя и, сверх того, самым явным и варварским образом… Что касается главных пунктов, или статей, входящих в состав самодержавного правления (как то: издания и отмены законов, определения правительственных лиц, права объявлять войну и заключать союзы с иностранными державами, права казнить и миловать, права изменять решения по делам гражданским и уголовным), то все они так безусловно принадлежат царю и состоящей под ним Думе, что его можно назвать как верховным правителем, так и самим исполнителем в отношении ко всем перечисленным предметам. Всякий новый закон или постановление, касающееся государства, определяется всегда прежде, нежели созывается по этому случаю какое-либо общее собрание или совет.

Кроме своей Думы, царю не с кем советоваться о предметах, по которым уже предварительно сделано было постановление, за исключением немногих епископов, архимандритов и монахов».

Фактическое отсутствие письменного законодательства: «Письменных законов у них нет, кроме одной небольшой книги, в коей определяются время и образ заседаний в судебных местах, порядок судопроизводства и другие тому подобные судебные формы и обстоятельства [имеется в виду Судебник 1550 г.], но нет вовсе правил, какими могли бы руководствоваться судьи, чтобы признать самое дело правым или неправым. Единственный у них закон есть закон изустный, то есть воля царя, судей и других должностных лиц. Всё это показывает жалкое состояние несчастного народа, который должен признавать источником своих законов и блюстителями правосудия тех, против несправедливости и крайнего угнетения коих ему бы необходимо было иметь значительное количество хороших и строгих законов».

Зависимость аристократии и служилых людей от царя: «Самые знатные по роду, власти и доходам называются удельными князьями, то есть князьями выделенными или привилегированными… относительно своей власти, своих владений, жизни и всего прочего зависят от воли царя наравне с другими подданными. <…> Дворяне признают себя холопами царя… что касается общественных и правительственных должностей в государстве, то здесь нет ни одного наследственного звания, как бы ни было оно высоко или низко, и, напротив, определение к той или другой должности зависит непосредственно от самого царя… Здесь нет ни одного, кто бы имел судебную должность или власть, переходящую по наследству или основанную на грамоте, но все определяются по назначению и воле царя, и судьи так стеснены в отправлении своей должности, что не смеют решить ни одного важного дела сами собой, но должны пересылать его в Москву, в царскую Думу».

Зависимость Церкви от государства: «Духовенство, как в отношении своих поместьев и доходов, так и в отношении своей власти и юрисдикции, находится совершенно в руках царя и его Думы и пользуется только тем значением, какое они захотят ему предоставить… Избрание, или назначение, епископов и прочих духовных лиц зависит совершенно от царя».

Методы государственного контроля в провинции', «…царь раздаёт и разделяет свои владения на многие мелкие части, учреждая в них отдельные управления, так что нет ни у кого довольно владений для того, чтобы усилиться, даже если бы были другие средства. <…> Области управляются людьми незначащими, не имеющими сами по себе силы и совершенно чуждыми жителям тех мест, коими заведывают. <…> Царь сменяет обычно своих правителей один раз в год, дабы они не могли слишком сблизиться с народом или войти в сношения с неприятелем, если заведывают пограничными областями. <…> В одно и то же место он назначает правителей, неприязненных друг к другу, дабы один был как бы контролёром над другим, как то князей и дьяков, отчего из-за их взаимной зависти и соперничества меньше поводов опасаться тесных между ними сношений; кроме того, царь узнает этим путём обо всех злоупотреблениях. <…> Часто посылает он тайно в каждую область нарочных, пользующихся особенным его доверием, для разведывания обо всём там происходящем и обо всех тамошних беспорядках. Это совершенно обычное дело, хотя такие лица посылаются невзначай, и никому не известно, в какое время их должно ожидать».

Методы получения государственных доходов', «…большие суммы от конфискаций имущества тех, кто подвергается опале, кроме других чрезвычайных налогов и поборов с должностных лиц, монастырей и проч, не для какой-нибудь видимой надобности или потребности царя и государства, но по одному произволу… Не препятствовать насилиям, поборам и всякого рода взяткам, которым князья, дьяки и другие должностные лица подвергают простой народ в областях, но дозволять им всё это до окончания срока их службы, пока они совершенно насытятся; потом поставить их на правёж, или под кнут, за их действия и вымучить из них всю или большую часть добычи, как мёд высасывается пчелой, награбленной ими у простого народа, и обратить её в царскую казну, никогда, впрочем, не возвращая ничего настоящему владельцу, как бы ни была велика или очевидна нанесённая ему обида… Отправлять нарочных в области, или княжества, где производятся меха, воск, мёд и проч., и там забирать и захватывать целиком какой-либо один товар, а иногда два или более по дешёвым ценам, какие сами назначат, и потом продавать их по высокой цене своим и иноземным купцам, а если они будут отказываться от покупки, то принуждать их к тому силой. Точно так же поступают, когда какой-либо товар, местный или иностранный — парча, тонкое сукно и проч., — захваченный царём и принятый в казну, испортится от долгого лежания или по другой причине: испорченное принуждают купцов покупать волей или неволей по цене, назначенной царём, — привозимые в государство купцами турецкими, армянскими, бухарскими, польскими, английскими и другими, и потом принуждать своих купцов покупать эти товары у царских чиновников по цене, назначенной им самим… Присваивать иногда таким же образом иностранные товары — шёлковые материи, сукно, свинец, жемчуг и проч., — привозимые в государство купцами турецкими, армянскими, бухарскими, польскими, английскими и другими, и потом принуждать своих купцов покупать эти товары у царских чиновников по цене, назначенной им самим… Обращать на некоторое время в монополию товары, вносимые в подать, и возвышать цену их, как то: меха, хлеб, лес и проч. В продолжение этого времени никто не может продавать тот же товар до тех пор, пока не распродастся весь товар царский… В каждом большом городе устроен кабак, или питейный дом, где продаются водка, называемая здесь русским вином, мёд, пиво и прочее. С них царь получает оброк, достигающий значительной суммы».

Отношение верхов к низам: «…дворянству дана несправедливая и неограниченная свобода повелевать простым, или низшим, классом народа и угнетать его во всём государстве, куда бы лица этого сословия ни пришли, но в особенности там, где они имеют свои поместья или где определены царём для управления… Чрезвычайные притеснения, которым подвержены бедные простолюдины, лишают их вовсе желания заниматься своими промыслами, ибо тот, кто зажиточнее, тот в большей находится опасности не только лишиться своего имущества, но и самой жизни. Если же у кого и есть какая собственность, то старается он скрыть её, сколько может, иногда отдавая в монастырь, а иногда зарывая в землю и в лесу, как обыкновенно делают при нашествии неприятельском. Этот страх доходит до того, что весьма часто можно заметить, как они пугаются, если кто из бояр или дворян узнает о товаре, который они намерены продать. Я нередко видал, как они, разложив товар свой — меха и т. п., — всё оглядывались и смотрели на двери, как люди, которые боятся, чтоб их не настиг и не захватил какой-нибудь неприятель. Когда я спросил их, почему они это делали, то узнал, что они опасались, не было ли в числе посетителей кого-нибудь из царских дворян или какого сына боярского, которые могут прийти со своими сообщниками и взять у них насильно весь товар.

Вот почему народ, хотя вообще способный ко всякому труду, предаётся лени и пьянству, не заботясь ни о чём, кроме дневного пропитания».

Трансляция насилия сверху вниз по социальной лестнице: «Видя грубые и жестокие поступки с ними всех главных должностных лиц и других начальников, они так же бесчеловечно поступают друг с другом, особенно со своими подчинёнными и низшими, так что самый низкий и убогий крестьянин (как они называют простолюдина), унижающийся и ползающий перед дворянином, как собака, и облизывающий пыль у ног его, делается несносным тираном, как скоро получает над кем-нибудь верх. От этого бывает здесь множество грабежей и убийств. Жизнь человека считается ни почём. Часто грабят в городах на улицах, когда кто запоздает вечером, но на крик ни один человек не выйдет из дому подать помощь, хотя бы и слышал вопли».

Флетчер поражён увиденным: «…угнетение и рабство так явны и так резки, что надобно удивляться, как дворянство и народ могли им подчиниться, имея ещё некоторые средства, чтобы избежать их или же от них освободиться, равно как и тому, каким образом цари, утвердившись в настоящее время на престоле так прочно, могут довольствоваться прежним правлением, соединённым со столь явной несправедливостью и угнетением их подданных, тогда как сами они исповедуют веру христианскую». По его мнению, «низкая политика и варварские поступки [Ивана Грозного], хотя и прекратившиеся теперь, так потрясли всё государство и до того возбудили всеобщий ропот и непримиримую ненависть, что, по-видимому, это должно окончиться не иначе как всеобщим восстанием». Английский юрист оказался пророком.

Альтернативы Смуты

Будучи действительно «всеобщим восстанием», Смута, однако, не была ни социальной, ни политической революцией. Её акторы не ставили своей целью радикальную смену социальных или политических институтов. Смута была гражданской войной, в которой переплелись борьба между претендентами на престол и борьба разных социальных групп за свой статус.

Пресечение естественного (родового) порядка престолонаследия вызвало кризис русского политического сознания. С одной стороны, родилось сомнение в истинности монархов, занимавших трон после Фёдора Ивановича, — так, несмотря на законность избрания Годунова, во многих источниках он фигурирует как узурпатор, тем более это касается Василия Шуйского и Лжедмитриев. С другой стороны, «представление о богоизбранности, мистической предназначенности царя… при отсутствии сколько-нибудь чётких критериев, позволяющих отличать подлинного царя от неподлинного»[224] спровоцировало настоящую эпидемию самозванчества (всего за годы Смуты явилось около полутора десятков самозванцев). Таким образом, самозванчество — оборотная сторона сакрализации власти, утвердившейся в России в XVI столетии. Тем не менее шаткость института монархии была для жителей Московского государства совершенно новым социальным опытом, провоцировавшим их искать нестандартные ответы на вызовы времени.

Пришли в движение скованные ранее общественные силы; более того, они стали низводить с престола «неистинных» самодержцев. За каких-то шесть лет подданные отрешили от власти четырёх царей (Фёдора Годунова, Лжедмитрия I, Василия Шуйского и Лжедмитрия II — ведь у него имелись и свой двор, и свой патриарх) и троих из них убили. Характерно, что роль княжеско-боярской аристократии в этих «неслыханных переменах» была весьма скромной. Благодаря систематической полуторавековой политике московских государей, стянутая к центру и оторванная от областной жизни, она не могла влиять на процессы, происходившие за пределами Москвы, где закипало большинство «невиданных мятежей». И даже в столице боярство мало что решало, в актив ему можно записать только успешный заговор против первого самозванца.

Как заметил ещё С. Ф. Платонов, тон Смуте задавали «средние слои». Служилые люди южных «украин», недовольные своим приниженным, по сравнению со столичными коллегами, положением и находящиеся вне московского тягла казаки обеспечили победу Лжедмитрия I, составили костяк армий Болотникова и Тушинского вора. Рязанские служилые люди во главе со своим харизматическим лидером Прокопием Ляпуновым спасли от болотниковской грозы Василия Шуйского, которого позднее сами и свергли. Они же вместе со служилыми людьми других уездов, посадскими людьми Севера и Поволжья (от Ярославля до Казани) и казаками создали Первое ополчение. Городские миры дали отпор тушинцам и организовали Второе ополчение. Всё это говорит о том, что московская централизация не успела ещё задавить русские институты самоуправления, во всяком случае, во многих северных и поволжских городах с бойкой хозяйственной жизнью.

Очевидный упадок «вертикали власти» заставлял общество создавать те или иные формы демократической самоорганизации. Первое ополчение возглавлялось выборным Советом всей земли, в который вошли делегаты от 25 русских городов. Исполнительным органом Совета стало временное правительство — триумвират П. П. Ляпунова, Д. Т. Трубецкого и И. М. Заруцкого. В Приговоре Совета от 30 июня 1611 г. говорится, что ополченских воевод и бояр, «избранных всею землёю для всяких земских и ратных дел в правительство», при несоответствии занимаемой должности «вольно… переменити и в то место выбрати иных… хто будет болию к земскому делу пригодится».

Руководство второго, Нижегородского ополчения тоже было коллективным (воевода Д. М. Пожарский, Минин, второй воевода И. И. Биркин, дьяк В. Юдин), а в Ярославле, ставшем его центром, возник ещё один Совет всей земли. От имени Пожарского в другие города рассылались грамоты, призывавшие направлять в Ярославль «изо всяких людей человека по два, и с ними совет свой отписать, за своими руками». После освобождения Москвы от поляков (октябрь 1612 г.) вплоть до избрания нового царя (февраль 1613 г.) страной управляло коалиционное Земское правительство, состоявшее из лидеров обоих ополчений (Трубецкой, Пожарский, Минин и др., всего 11 человек).

Монархам Смутного времени нельзя было не считаться с этими тектоническими сдвигами, для удержания власти им приходилось идти навстречу чаяниям общества. Весьма показательна в этом смысле крестоцеловальная запись Василия Шуйского 1606 г., обещавшего своим подданным соблюдать их права и не допускать царского произвола. Впервые не «холопы» и «сироты» целовали крест самодержцу, а он им целовал крест «на том, что мне, великому государю, всякого человека, не осудя истинным судом з бояры своими, смерти не предати, и вотчин, и дворов, и животов у братии их, и у жён и у детей не отъимати, будет которые с ними в мысли не были, также и у гостей, и у торговых, и у черных людей, хотя которой по суду и по сыску дойдет и до смертные вина, и после их у жен и у детей дворов и лавок, и животов не отъимати, будут они с ними в той вине неповинны; да и доводов ложных мне, великому государю не слушати, а сыскивати всякими сыски накрепко и ставити с очей на очи, чтоб в том православное христианство без вины не гибли; а кто на кого солжет, и, сыскав, того казнити, смотря по вине того: что был взвел неподелно, тем сам осудится». Василий Иванович обещал «всем православным християнам, что мне, их жалуя, судити истинным праведным судом и без вины ни на кого опалы своея не класти, и недругам никому в неправде не подавати, и от всякого насильства оберегати».

Для русской политической культуры этот документ — настоящая сенсация. «Искони век в Московском государстве такого не важивалося», — дивился летописец. «Эти условия, обеспечивающие праведный суд для людей всех состояний, невольно напоминают знаменитую статью [английской] Великой Хартии, которая требует, чтобы ни один свободный человек не был взят и наказан иначе как по суду равных или по закону земли»[225].

Но, конечно, самой интригующей альтернативой Смуты является почти состоявшееся и сорвавшееся только из-за самонадеянной тупости Сигизмунда III воцарение польского королевича Владислава. Практически все вменяемые политические силы России готовы были сойтись на этой кандидатуре — с непременным, однако, условием, что новый царь должен принять православие и блюсти целость, независимость и традиции своего государства. Это подчёркивалось и в договоре от 4 февраля 1610 г., предложенном тушинскими боярами, и в договоре от 17 августа 1610 г., принятом в Москве Боярской Думой с согласия патриарха Гермогена и представителей служилых и посадских людей. Ни там ни там нет и следа национальной измены: по словам С. Ф. Платонова, первый «отличается… национально-консервативным направлением», а второй, если бы его удалось привести к исполнению, «составил бы предмет гордости» московского боярства[226] — его положения были одобрены дворянством и посадами тех земель, которые ранее поддерживали власть Василия Шуйского, а после смерти Лжедмитрия II — и землями, державшими сторону последнего.

Оба договора законодательно ограничивали власть самодержца: он обязан был править вместе с Думой и Земским собором. В московском договоре только «с приговору и с совету бояр и всех думных людей» государь мог вершить суд над обвинёнными в измене, устанавливать поместные или денежные оклады, повышать или понижать налоги; Собор получал право законодательной инициативы. В «тушинском» же договоре предполагалось, что в установлении налогов будет принимать участие «вся земля».

Таким образом, в период Смуты в общественном сознании сформировалось представление «о „всей земле“ — собрании выборных представителей разных „чинов“ русского общества со всей территории страны как верховном органе власти, единственно полномочном принимать решения, касающиеся судеб страны, в отсутствие монарха и участвующим в решении наиболее важных политических [проблем] вместе с монархом»[227]. Хотя московские люди, измученные политическим хаосом, как правило, высказывали пожелание восстановить тот порядок, который был «при прежних российских прирожденных государех», из всего вышеизложенного ясно, что, будучи несомненными монархистами, они вовсе не жаждали реставрации самодержавия как личного, ничем не ограниченного произвола.

Россия выходила из Смуты как земская монархия. Собор января — февраля 1613 г., избиравший нового царя, стал первым полноценным представительством различных групп русского общества. В его работе принимали участие делегаты от духовенства, дворянства, казачества, посадских людей и черносошных крестьян. Соборные заседания отмечены нешуточной предвыборной борьбой: «Масса партий, враждебно настроенных одна против другой и преследующих совершенно различные цели, сильнейшая агитация, не брезгующая даже такими средствами, как подкуп, немалое число претендентов [не менее 15], поддерживаемое своими адептами, бурные прения и отсутствие всякого единения между партиями»[228]. Решающую роль в избрании на русский престол первого Романова сыграл достаточно грубый нажим казаков. Утверждённую грамоту подписали 238 человек, а упомянуто в ней 277 делегатов; всего же, по некоторым сведениям, в Москве тогда собралось более 800 «советных людей» из 58 городов.

Глава 3

1613–1698 годы

Соборная монархия?

Положение новой династии в первые годы было шатким. На русский трон с оружием в руках претендовал польский королевич Владислав, его войска — пусть и неудачно — в 1618 г. штурмовали Москву. Казачьи отряды Ивана Заруцкого под Воронежем и Астраханью бились за кандидатуру Ивана Ворёнка — малолетнего сына Лжедмитрия II и Марины Мнишек. Шведы оккупировали Новгород и пытались захватить Псков. Страна пребывала в разрухе, возможности государства были страшно малы. По характеристике царского дьяка (1616), «в государеве казне денег и в житницах хлеба нет, потому иных городов посады и уезды и волости от полских и от литовских людей и от русских воров… разорены, и люди побиты, и денежных доходов в государеву казну взяти не с кого». Сбор налогов превратился в проблему, один из сборщиков во Владимирском уезде жаловался, что местные крестьяне царский указ прочли и бросили, «а его де били, и бив де, государь его ограбили и хотели де их [сборщиков] в воду посажать и хлеба збирати не дать, а твоего де государева указу не послушали, и они [сборщики], государь, прибрели во Володимер переграблены до нага».

Без активной помощи «земли» юный царь просто бы не справился с управлением столь нестабильным царством. Перед нами классическая ситуация, когда сословия в обмен на поддержку монарха имели все возможности потребовать от него тех или иных привилегий или даже ограничения власти в свою пользу. Но произошло ли это в преодолевающей Смуту России? Историки до сих пор спорят о т. н. ограничительной записи Михаила Фёдоровича, то ли данной, то ли не данной им то ли Боярской думе, то ли Земскому собору. Псковское сказание начала XVII в. «О бедах и скорбях и напастях» рассказывает о присяге первого Романова, обещавшего, что он не будет казнить бояр, в случае же их вины ограничится ссылкой в заточение. Русский невозвращенец второй половины того же столетия Григорий Котошихин утверждал, что Михаил «хотя самодержцем писался, однако без боярского совету не мог делати ничего». Филипп Иоанн Страленберг — швед, побывавший в русском плену, — в своём сочинении о России (1730) перечисляет целый ряд пунктов ограничительной записи, среди прочих: «Не создавать новых законов и не отменять старых. Важные дела по закону и не по собственному усмотрению, а правильным судом решать»; «Ни войны, ни мира с соседями одному и по собственному усмотрению не предпринимать». Вполне полноценная для своего времени «конституция», куда более «либеральная», чем во многих странах Западной Европы. Именно «конституцией» называл впоследствии ограничительную запись скандально известный своими разоблачениями тайн русской истории корреспондент Герцена князь П. В. Долгоруков.

Собственно, почему бы и не поверить сообщениям источников, звучащим достаточно правдоподобно[229]? Но вот беда: сама запись не сохранилась! Можно, конечно, предположить, что она была уничтожена Романовыми (существует предание, что вернувшийся из польского плена отец молодого царя патриарх Филарет вообще стремился истребить все документы эпохи Смуты). Так или иначе, но вопрос об ограничительной записи «относится к числу тех исторических вопросов, окончательное разрешение которых может быть достигнуто только с находкой самого документа присяги»[230]. Важно, однако, отметить, что не только нет самого документа, совершенно не видно и его действия. В частности, как отмечал уже С. М. Соловьёв, казнь воеводы М. Б. Шеина в 1634 г. явно противоречит условиям ограничительной записи (по псковскому известию)[231]. С. Ф. Платонов не находит ни малейших следов якобы полной зависимости молодого монарха от «боярского совета», напротив, «самостоятельность бояр мы наблюдаем только в военных, по существу дела экстренных, распоряжениях», но даже в этой области, «решаясь отправлять по своему выбору полковых воевод, они [бояре] не решались назначать воевод городовых и писали… государю: „Мы, холопи твои [как и прежде, бояре именуют себя холопами! — С. С.], в городы воевод и для казачьих кормов сборщиков посылать без твоего государева указу не смеем“»[232]. В 1615 г. князь И. М. Воротынский говорил польским послам: «У нас в Московском государстве того искони не повелось, чтоб без государского указа земля что сделала; изначала ведется, что владеет всем государством один государь, а бояре и вся земля без царского повеленья не могут ничего сделать»[233]. В царской грамоте от 27 февраля 1617 г. рассказывается краткая история Смуты, но о соборном избрании Романовых даже не упоминается: «С Божией помощию учинились мы… всея Руси самодержец»[234]. Так что если и была «конституция» в 1613 г., то продержалась она совсем недолго. Что, конечно, показывает, что защищать её было особенно некому.

Но, может быть, следствием «конституции» стала деятельность Земских соборов? Последние почти десятилетие непрерывно участвовали в управлении страной рука об руку с государем. Считается, что собор 1613 г. продолжал заседать, не распускаясь, до 1615 г., в 1612–1622 гг. соборы заседали практически ежегодно. Собор был, по сути, главным законодательным и распорядительным органом Московского царства, многие важнейшие правительственные распоряжения принимались по царскому указу и по соборному приговору. Собор выносил решения о сборе с населения денег на жалованье ратным людям и о посылке посольства к непокорным казакам, обсуждал условия мира со Швецией и возможности новой войны с Польшей. Л. В. Черепнин пишет, что, вводя новые налоги, «правительство не могло не заручиться согласием сословий» на Земском соборе[235], т. е., надо полагать, последний вотировал налоги, подобно большинству сословно-представительных учреждений Европы. Что же, в Земских соборах при Михаиле Фёдоровиче Россия обрела свой парламент? Но так может показаться только на очень поверхностный взгляд.

Напомним, что соборы XVI в. были «совещаниями правительства со своими собственными агентами» (В. О. Ключевский), выборные люди от «земли» на них отсутствовали (возможно, они были представлены на формально-избирательном соборе 1598 г.). В XVII же в. «в составе соборов впервые появляется бесспорный выборный элемент»[236], это прямое наследие одной из политических новаций Смуты — Совета всей земли. Но официально-административная основа соборов сохранилась и при первом Романове, выборные на них — действительно лишь дополнительный, новый элемент, и чем дальше, тем значение этого элемента меньше. Сужается его социальный состав: если в соборе 1613 года, как мы знаем, участвовали представители практически всех социальных групп (кроме, разумеется, владельческих крестьян и холопов), то после 1619 г. на соборы созываются только служилые и посадские люди.

На многих соборах, даже в период до 1622 г., считающийся расцветом «соборного правления», выборных вовсе не было. Например, Разрядные книги сообщают

27 июля 1618 г.: «Государь царь и великий князь Михайло Фёдорович говорил с митрополитом Ионою… и с архиепискупы, и с архимариты, и с игумены, и со всем Освященным собором, и с бояры, и с окольничими, и с думными людьми» о том, чтобы «служилым людям, у всех дел но нынешним по литовским вестям быти без мест» (т. е. на период военных действий отменялся принцип местничества). «На присутствие выборных людей здесь не только нет указаний, но перечень чинов, заканчиваясь думными людьми [т. е. членами Боярской думы], не даёт и возможности предполагать, что они были; между тем собрание тут же, лишь несколькими строками ниже, названо собором»[237]. Более чем сомнительно участие выборных и во многих других случаях.

Чем дальше, тем реже важнейшие государственные решения сопровождались соборными приговорами. Введение чрезвычайного налога (пятинных денег) в 1614 г. было санкционировано таким образом: «По нашему указу и по приговору Московского государства митрополитов и архиепископов, и епископов, и всего освященного собора, и бояр, и околничих, и дворян, и всяких чинов людей». В следующем году, устанавливая новый налог, правительство обошлось без ссылки на авторитет собора, в 1616 г. снова к нему прибегло: «И нашых великих Росийских государств наши богомолцы, митрополиты и архиепискупы, и епискупы, и вес[ь] освященный собор, и бояре, и околничи, и столники, и стряпчие, и дворяне, и московские и всех городов гости, и выборные торговые люди меж собя… советовали и думали по многие дни… И приговорили власти и вес[ь] освященный собор, и гости, и торговые всякие люди». В 1617 г. очередной налог был оформлен уже принципиально иначе: «И по нашему указу власти и бояре наши, говоря с московскими гостьми и с торговыми и со всякими людьми, приговорили..». Т. е. «приговорили» не делегаты собора, с которыми только «говорили», а «власти и бояре».

Очень быстро роль выборных стала сводиться к чисто осведомительной, «чтобы нам и отцу нашему богомольцу Филарету Никитичу, Божией милостию Патриарху Московскому и всея Русии, всякия их нужды и тесноты и разорения и всякия недостатки были ведомы: а мы, великий государь, с отцем своим и богомольцем святейшим Патриархом с Филаретом Никитичем Московским и всея Русии советовав, по их челобитью, прося у Бога милости, учнем о Московском Государстве промышляти, чтобы во всём поправить, как лучше» (из царской грамоты 1619 г. в Новгород).

Е. Д. Сташевский наглядно изобразил деградацию роли выборного элемента в соборной практике: «На Собор 1613 г. выборные приглашались для земского большого дела „на договор“. На Собор 1616 г. было велено присылать выборных „для нашего великаго и земскаго дела на совет“. Наконец, на собор 1619 г. предписывалось выбрать „из духовнаго чину человека или двух, а из детей боярских по два человека добрых и разумных, которые бы умели рассказать обиды и насильства и разоренье“. Так постепенно падало широкое политическое значение представителей земли… в 1613 г. они — всё, в 1616 г. с ними ещё советуются, как с местными сведущими людьми, в 1619 г. нет, строго говоря, и совета, — выборным предоставляется более скромная и пассивная роль осведомления правительства с местными нуждами и право челобитий о них»[238].

Утверждение Л. В. Черепнина о том, что на соборах правительство для введения новых налогов должно было «заручиться согласием сословий», совершенно произвольно. Ни о каком согласии или несогласии на взимание налогов в источниках не говорится. На том самом соборе 1616 г., который имеет в виду Черепнин, царский дьяк призывает делегатов «соборне советывати и думати накрепко всякими мерами, отложа всякие дела и пожитки, чем… за великое Российское государьство стоять, и чем рати строити, и украинные городы хлебными запасы, и ратными людми, и их государевым жалованьем, денежным и хлебным, наполни™..». Из того, что мы знаем о соборной практике, можно сделать следующий вывод: представители сословий (точнее, «чинов») на соборах информировали правительство о материальном положении различных регионов страны, на первых порах поддерживали молодого царя своим авторитетом при объявлении новых налогов и, наконец, помогали организовывать сбор последних.

Не стоит преувеличивать роли соборов и во внешней политике. В обсуждении мира со Швецией в сентябре 1616 г. вряд ли участвовали выборные. 11 сентября царь принимает решение созвать собор, на следующий день он уже созван — понятно, что никаких выборов за это время провести невозможно. Черепнин предполагает, что перед нами тот же состав, который зимой того же года принял решение о третьем сборе пятинных денег, но это предположение ни на чём не основано, гораздо правдоподобнее считать сентябрьский собор типичным официально-административным совещанием по образцу 1566 г. Перед его участниками был поставлен вопрос: платить ли шведам гигантскую сумму, какую они потребовали за уход из ряда оккупированных северных русских городов, или отказаться от последних. Таким образом, речь шла не о том, продолжать или нет войну (мир был уже предрешён), а о финансовых возможностях страны при определении условий мира.

Участники собора, «и митрополиты, и архиепискупы, и епискупы, и весь освященный собор, и бояре, и околничие, и думные дворяне, и диаки, и столники, и дворяне, и гости, и торговые и всяких чинов всякие люди о том меж себя говорили долгое время и советовали». Вывод, к которому они пришли, был неутешителен: «Московского государства всякие люди от разоренья полских и литовских и немецких людей и руских воров оскудели, и многих денег никакими обычаи собрати на тот [срок?] не с кого и за городы давати свеиским послом денег нечего». В итоге государю «били челом… чтоб его государевы послы с свеискими послы делали на городы, а не на денги, как бы его государеву делу было прибылнее, а его великим росииским государствам не к болшому убытку». На том и порешили.

Чтобы лучше почувствовать специфику этого заседания, сравним его с практически одновременной деятельностью риксдагов в Швеции в описании шведского историка XVII в. Юхана Видекинда. В январе 1614 г. шведский риксдаг обсуждал вопрос о продолжении войн с Польшей и Россией. Присутствующий на нём король Густав-Адольф сначала выслушал мнения вдовствующей королевы и своего кузена герцога Юхана, затем представителей сословий. Видекинд подчёркивает, что «договориться с сословиями было труднее» [здесь и далее в цитатах курсив мой. — С. С.], ибо «в простом народе зародилось смущение или как бы смутное подозрение, что его королевское величество стремится захватить чужие земли, чтобы расширить свои владения». В ходе дискуссии «его королевское величество, чтобы убедить сословия в своих миролюбивых намерениях, пожелал и милостиво повелел: 1 — если король польский откажется от всяких переговоров и соглашения на приемлемых условиях, сословия должны посоветовать, как найти другие законные: честные и верные пути к миру', 2 — по отношению к русским, если требования их будут неприемлемы, сословия должны указать, что, по их мнению, надлежит предпринять королю с тем, чтобы ни он, ни государство при этом не подверглись позору, не потерпели вреда и убытка».

Особенно бурными оказались дебаты о проблеме нахождения короля в армии, располагавшейся за пределами Швеции: «Намерение короля лично выступить против врагов было сочтено самым трудным из всех представленных им на сей раз в риксдаг проектов. Против него возражали и Государственный совет, и сословия, а равно и знатные лица, особенно государственный канцлер. Они подкрепляли многими мотивами и соображениями своё мнение, что его величеству не следует самому отправляться за границу… Хотя… совет и сословия должны были удовольствоваться решением короля [не выезжать дальше Нарвы, которая всё же формально находилась в границах королевства], тем не менее вдовствующая королева пыталась воспрепятствовать осуществлению его намерения, а под конец, когда стало видно, что сделать ничего нельзя, заявила свой протест против поездки короля и тем совершенно обособилась от других».

По вопросу же мира и войны с Польшей и Россией сошлись на следующем: «С величайшим желанием и охотой представители сословий согласны, чтобы его королевское величество заключил с Польшей или прочный мир, или по крайней мере перемирие на двадцать, шестнадцать или двенадцать лет, определяя его условия, увеличивая требования или смягчая их по собственному усмотрению. Если окажется, что король польский выступит только с неприемлемыми условиями, то представители сословий, как истинные вельможи королевства, нелицемерные советники, честные шведы и верные подданные, решили поддерживать его величество короля и отечество, жертвуя для их обороны и жизнью, и всем своим достоянием… воля всех собравшихся такова: покуда правители на русской стороне не идут на подобающие и приемлемые переговоры о мире… то сословиям считать себя в такой же мере обязанными помощью его королевскому величеству и быть готовыми к его поддержке».

Через два года Густав-Адольф выступил и на заседании особого риксдага прифронтовой Финляндии и северных шведских областей. «Многие из представителей сословий, утомлённые как описываемой, так и продолжительной польской и только что закончившейся датской войнами, стали высказывать ненадлежащие мысли вроде того, что русская война якобы ведётся более из жадности к чужой земле, чем по необходимости. Поэтому 22 января, в день открытия риксдага, король произнёс перед своими подданными прекрасную речь, в которой в основных чертах талантливо описал причины возникновения войны и весь её ход». Делегаты поддержали короля и по итогам заседания риксдага отправили письмо шведскому риксдагу с изложением своей позиции и с просьбой о помощи «людьми и необходимыми припасами».

Внешне работа собора и риксдага вроде похожа — и там и там монарх просит помощи и совета у подданных. Но компетенция обоих учреждений различна. В отличие от собора, риксдаг обсуждает вопрос не о том, какой вариант уже предопределённого в принципе мирного договора выбрать, а о том, как и на каких условиях мир возможен и нужно ли продолжать войну. Король не просто ставит вопросы — он произносит длинные речи в обоснование своей позиции, с ним ведут дискуссию, по поводу его решений выражают протест. Сам дискурс обсуждения принципиально иной: «договориться», «убедить», «возражали», «согласны», «воля всех собравшихся» и т. д. — в соборном словаре эти понятия отсутствуют. А такое явление, как письмо одного риксдага к другому, могло быть возможно в России только во время Смуты, когда создавались народные ополчения и города напрямую взаимодействовали друг с другом.

Обсуждение возможности войны с Польшей на соборе в октябре 1621 г. произошло в течение одного дня. Все присутствующие били челом «за». Но собственно решение принял не собор, а верховная власть: «Они государи [то есть царь и патриарх] приговорили за злые неправды стояти на литовского короля, и в городех бы дворяне и дети боярские и всякие служивые люди на государеву службу были готовы», — сообщают Разрядные книги. Более того, Черепнин считает, что, поскольку «текст грамоты… с соборным определением [датированной следующим за заседанием собора днём] достаточно развёрнут, можно думать, что он был заготовлен заранее»[239]. Самое же замечательное, что «решение собора носило во многом декларативный характер»[240], ибо война так и не состоялась.

Чистой воды декларацией было и решение следующего собора в 1622 г., снова одобрившего вступление России в фиктивную войну с Речью Посполитой.

С 1623 по 1631 г. сведения о соборах отсутствуют. Во время Смоленской войны 1632–1634 гг. следы соборной деятельности снова появляются в московских документах. На одном из соборов 1632 г. был провозглашён поход за возвращение утраченных в годы Смуты земель, на другом — «указал государь и святейший государь патриарх на Москве сбирать денги… с бояр, с околничих и с дворян, и с дьяков, и с гостей, что кто даст, да с гостей же и с торговых людей пятую денгу. А во все городы для тех же запросных и пятинных денег указали послать властей и дворян и подьячих». В 1634 г. был созван ещё один собор о привлечении дополнительных денежных средств на военные нужды. О присутствии на всех этих заседаниях выборных людей нет никаких данных. Собор 1637 г. обсуждал организацию обороны от нападения крымских татар, выборных там, похоже, не было, соборный приговор изложен в форме царского указа. «Неправды» крымчаков стали темой собора 1639 г., большинство участников которого высказались за прекращение выплаты хану дани, что никак не повлияло на политику правительства в этом отношении.

Широко известен собор 1642 г., обсуждавший вопрос, брать или не брать под царскую руку крепость Азов, захваченную донскими казаками. На нём заседали «всяких чинов люди», среди которых были и «выборные», вот только выбирали их весьма специфическим способом. Список «выборных», заготовленный накануне собора, предварялся преамбулой со словами: «А по государеву указу быти выборным людем», и далее следовали имена. Очевидно, что «выборы не коснулись провинциального посадского населения», скорее всего, «и выборы… городовых дворян и детей боярских производились из тех, кто в то время находился в Москве»[241]. Собор носил чисто совещательный характер, в царских грамотах к донским казакам он даже не упоминается. Соборный приговор не сохранился, и неизвестно, был ли он вообще, вполне возможно, что «правительство ознакомилось с мнениями сословий и само приняло решение»[242]. И это, наверное, так, ибо большинство подавших мнения предлагало воевать с турками за Азов (впрочем, с обязательным рефреном: «принимать ли Азовское место, или не принимать, в том Государская воля»), царь же повелел казакам крепость оставить.

Главный интерес этого собора, однако, в другом. Представители различных социальных групп выступили на нём со своими жалобами, бесценными по сведениям о состоянии тогдашнего русского общества. Так, служилые люди резко обличали пороки царской бюрократии: «Твои государевы дьяки и подьячие пожалованы твоим денежным жалованьем, поместьями и вотчинами, а будучи беспрестанно у твоих дел и обогатев многим богатством неправедным от своего мздоимства, покупили многие вотчины и домы свои построили многие, палаты каменные такие, что неудобь сказаемые: блаженной памяти при прежних государях у великородных людей таких домов не бывало, кому было достойно в таких домах жить». Гости (высший слой купечества) и торговые люди сетовали на разоренье: «Службы твои государевы служим на Москве и в иных городах ежегодно беспрестанно, и от этих беспрестанных служб и от пятинные деньги, что мы давали тебе в смоленскую службу ратным и всяким служилым людям на подмогу, многие из нас оскудели и обнищали до конца;… а торжишки у нас стали гораздо худы, потому что всякие наши торжишки на Москве и в других городах отняли многие иноземцы, немцы и кизилбашцы [персы], которые приезжают в Москву и в иные города со всякими своими большими торгами и торгуют всякими товарами, а в городах всякие люди обнищали и оскудели до конца от твоих государевых воевод, а торговые людишки, которые ездят по городам для своего торгового промыслишка, от их же воеводского задержанья и насильства в приездах торгов своих отбыли». Посадские говорили, что «от… великой бедности многие тяглые людишки из сотен и из слобод разбрелись розно и дворишки свои мечут». Высказывались «соборяне» и о том, как поправить зло. Служилые люди предлагали отдать сбор казны гостям и земским людям, гости и торговые люди с ностальгией вспоминали, как «при прежних государях в городах ведали губные старосты, а посадские люди судились сами между собою, воевод в городах не было». Но все эти ламентации никак не повлияли на политику правительства.

Таким образом, соборы при Михаиле Фёдоровиче, конечно, не были аналогом английского парламента, или шведского риксдага, или любого другого современного им европейского сословно-представительного учреждения. И дело не только в явной ограниченности компетенции соборов и в слабости собственно выборного элемента, не только в том, что «в отличие от всех сословно-представительных собраний стран зарубежной Европы, Земские соборы никогда не имели — и при „самодержавной“ традиции правления не могли иметь — права вотирования налогов»[243].

Сомнительно, что собор вообще можно назвать сословно-представительным учреждением. В точном смысле слова сословий в России тогда не было. Везде в Европе сословия представляли собой — в той или иной мере — политические субъекты, с которыми монархи были вынуждены договариваться. Европейское «дворянство черпало свою силу из местных интересов и провинциальных собраний (в Германии ландтаги, в Речи Посполитой сеймики и т. д.); сословные собрания если не издавали законы, то по крайней мере управляли, то есть существовало настоящее самостоятельное самоуправление, и они давали князю auxilium et consilium (обязательство помощи и совета) на фоне общего, обязывающего обе стороны права. А когда князь это право нарушал (например, при переходе к абсолютизму), образовывались корпорации собственного права; и тогда философы снабдили их теорией права на сопротивление (учение монархомахов). Всего этого, как и однозначного термина, соответствующего понятию „сословие“, не было в Московской Руси»[244].

В России «чины» — это категории служилых людей, даже верхушка купечества («гости») несла определённые государевы службы, играя роль «финансовых приказчиков правительства», по выражению Ключевского. «Организованные общественные группы, призванные верховной властью к участию в обсуждении и решении государственных дел, не были, как на Западе, носителями элементов политической власти, а воплощали в своём строе начало ответственных служб и повинностей по „государеву делу“»[245]. Дворянский «служилый город» «в первую очередь… был военной корпорацией, ячейкой централизованной государственной военной организации, активно регулируемой правительством и подчинённой в отношении службы жёсткому государственному контролю»[246]. Провинциальных собраний не было в принципе, городские собрания не обладали политической субъектностью, их деятельность после Смуты явно угасала.

Во-вторых, собор не являлся в строгом смысле и учреждением, у него полностью отсутствовала юридическая основа — никаких законодательных актов, определявших его полномочия и принципы, не существовало. Более того, в общественном сознании, кажется, вообще отсутствовала идея институционального контроля за верховной властью. Как отмечал В. О. Ключевский, в вопросах налогового обложения «казна вполне зависела от собора», однако «выборные, жалуясь на управление, давали деньги, но не требовали, даже не просили прав, довольствуясь благодушным, ни к чему не обязывающим обещанием „то вспоможенье учинить памятно и николи незабытно и вперёд жаловать своим государским жалованьем во всяких мерах“. Очевидно, мысль о правомерном представительстве, о политических обеспечениях правомерности ещё не зародилась ни в правительстве, ни в обществе. На собор смотрели как на орудие правительства»[247]. Поэтому самодержавие, использовавшее соборы в качестве чрезвычайного органа в период преодоления Смуты, как только ситуация стабилизировалась, смогло от них отказаться, не встречая ни малейших правовых препятствий. Государев стряпчий И. А. Бутурлин, правда, предлагал реформировать соборы в постоянно действующее учреждение с выборными людьми, имеющими годичные полномочия и обеспеченными квартирами в столице. Но от него отмахнулись как от человека «не в целом уме».

Опыт Смуты прошёл почти незаметным для политического развития России. Слегка поколебавшись, она снова вернулась в наезженную колею самодержавного правления, слава Богу, без кровавой диктатуры по опричному образцу. Не повлиял этот опыт и на общественную мысль — так, в повестях, посвящённых Смутному времени (наиболее известен из них «Временник» Ивана Тимофеева), «ничего похожего на теорию народовластия… найти нельзя», там «нет ни идеи договора, как основания царской власти, ни даже идеи ограничения царя Боярской думой или Земским собором», зато «во всех повестях более или менее определенно проводится старое учение о богоустановленности царской власти»[248]. Например, Авраамий Палицын легитимность воцарения Михаила Фёдоровича приписывает не его избранию Земским собором, а тому, что он «был ещё „прежде рождениа его избран от Бога“, и Земский собор только как бы угадал это избрание. Доказательство этому Палицын видит в том, что при собирании голосов „не обретеся ни в едином словеси разньствиа“»[249].

Немецкий путешественник Адам Олеарий, посетивший Московское царство в 1630-х гг., так писал о его политическом устройстве: «Что касается русского государственного строя, то… это, как определяют политики, „monarchia dominicaet despotica“. Государь, каковым является царь или великий князь, получивший по наследию корону, один управляет всей страною, и все его подданные, как дворяне и князья, так и простонародье, горожане и крестьяне, являются его холопами и рабами, с которыми он обращается, как хозяин со своими слугами. Этот род управления очень похож на тот, который Аристотелем изображён в следующих словах: „Есть и иной вид монархии, вроде того, как у некоторых варваров имеются царства, по значению своему стоящие ближе всего к тирании“. Если иметь в виду, что общее отличие закономерного правления от тиранического заключается в том, что в первом из них соблюдается благополучие подданных, а во втором — личная выгода государя, то русское управление должно считаться находящимся в близком родстве с тираническим… Один лишь великий князь имеет право объявлять войну иноземным нациям и вести её по своему усмотрению. Хотя он и спрашивает об этом бояр и советников, однако делается это тем же способом, как некогда Ксеркс, царь персидский, созвал князей азиатских не для того, чтобы они ему давали советы о предположенной им войне с греками, но скорее для того, чтобы лично сказать князьям свою волю и доказать, что он монарх. Он сказал при этом: созваны они им, правда, для того, чтобы он не всё делал по собственному своему усмотрению, но они должны при этом знать, что их дело — скорее слушаться, чем советовать… Однако нельзя сказать, чтобы нынешние великие князья, хотя бы и имея туже власть, нападали, наподобие тиранов, столь насильственным образом на подданных и на имущество их, как ещё и теперь об этом пишут иные люди, основываясь, может быть, на старых писателях, вроде Герберштейна… изображавших жалкое состояние русских под железным скипетром тирана».

По крайней мере, в отношении элиты режим первых Романовых был достаточно мягким — за весь XVII в. состоялось всего пять боярских казней, а при Алексее Михайловиче и вовсе ни одной, и даже в ссылке оказались лишь четыре боярина (и только один из них, Н. А. Зюзин, поддержавший патриарха Никона в конфликте с царём, из ссылки не вернулся)[250].

Нелегко жилось купечеству. Самовольный отъезд купца (как, впрочем, и любого другого подданного московского царя) за рубеж официально считался изменой. Выехать за пределы Отечества по торговым делам можно было только при наличии письменного поручительства коллег, обязавшихся в случае побега платить изрядные пени и «класть головы в ево… голову место». «За побег купца из России сурово карались не только его собственная семья, но и близкие родственники. Ярким примером такой расправы является судьба торговых людей Котовых… 2 марта 1628 г. один из братьев, гостиной сотни Давыд Котов с тремя своими людьми бежал в Литву… В мае 1628 г., когда Давыда задержать не удалось, его братья, Родион и Федот, несмотря на многие заслуги и звание гостей, а также племянник Сергей, сын уже умершего Андрея Котова, после допросов и пыток были сосланы в Сибирь, а всё их имущество конфисковано. В вину им ставилось то, что „Давыдко своровал, отступил от бога и… государю изменил“, а они об этом знали, ибо бежал „с их ведома и по их умышлению“… В Тобольске арестантов разлучили и сослали в разные города. Сергея Котова по прибытии в Енисейск было приказано посадить в тюрьму „опричь иных сидельцев“ и держать под особым караулом. С жёнами и детьми их всех тоже разлучили. Сами Котовы свою вину отрицали, утверждая, что в сговоре с Давыдом никогда не были. В 1633 г., они подали просьбу о помиловании, в 1634 г. отпущены из Сибири, но им всё равно было запрещено жить в Москве. Разбросанные по разным городам Поволжья, в мае 1634 г. Котовы вновь писали в Москву, что „помирают голодною смертью“ и как „великой милости“ просили установить им корм „по 2 алтына в день“ или по 1 рублю 30 алтын человеку в год. Только в сентябре 1635 г. братьям разрешили наконец поселиться вместе в Казани»[251].

Альтернативы бунташного века

Впрочем, один раз, уже при следующем Романове, Земский собор был созван по прямой инициативе «снизу». Но последняя вряд ли состоялась бы, не случись московского восстания в июне 1648 г., часто неправильно называемого Соляным бунтом. Вообще, конец 40-х — начало 50-х годов в России отмечены целой серией городских мятежей: в 1648-м — кроме Москвы — в Томске, Устюге Великом, Соли Вычегодской, в 1650-м — в Пскове и Новгороде. Интересно, что практически одновременно в разных местах Европы происходят мощнейшие социально-политические потрясения, в результате которых сменились или зашатались правящие режимы: революция в Англии (1642–1649), революция в Неаполе (1647–1648), Фронда во Франции (1648–1653), отделение Португалии от Испании (1640–1641), антииспанское восстание в Каталонии (1640–1652), казацкая революция на Украине (1648–1653). В этом ряду городские восстания в России выглядят довольно скромно — как правило, это просто бунты против злоупотреблений местных властей, не выдвигающие политических требований, — за исключением, однако, событий в Москве.

Всё началось с возмущения посадских людей, но не против косвенного налога на продажу соли, отменённого ещё в декабре 1647 г., а против жёстких методов сбора прямых налогов (стрелецких и ямских денег), которые в пору действия соляного налога не взимали, а теперь решили взыскать за пропущенное время. Главным объектом ненависти бунтовщиков был второй человек в государстве, воспитатель и свояк молодого царя Алексея Михайловича боярин Б. И. Морозов, а также его ближайшие помощники Леонтий Плещеев и Пётр Траханиотов. Разъярённая толпа требовала от юного монарха их крови, и он был вынужден целовать крест, что выполнит народную волю, отмолив только дорогого для него человека — Морозова. Но ни на жизнь, ни на прерогативы самодержца бунтовщики не покушались, антимонархические лозунги в их дискурсе отсутствовали.

Это отчасти напоминает французскую Фронду, участники которой также клялись в верности малолетнему Людовику XIV, а виновником всех зол называли первого министра — кардинала Мазарини. Сходства добавляет временное изгнание и новое возвращение к власти — как Морозова, так и Мазарини.

Более того, И. Л. Андреев находит в Москве 1648 г. своих аристократов-«фрондёров» — боярина Н. И. Романова, двоюродного дядю царя Алексея, и князя Я. К. Черкасского, — использовавших народный бунт для устранения своего конкурента Морозова и выступивших в качестве посредников между посадом и царём[252]. Но уже здесь хорошо видна большая разница между Россией и Францией. Московские «фрондёры» не имели политической субъектности: интриги Романова и Черкасского и военные действия армий французских принцев-оппозиционеров — явления разного порядка. Принцев могли арестовать и подвергнуть заключению, но с ними потом вели переговоры и заключали перемирия, бояре же всегда оставались лишь государевыми слугами, самое дерзкое, что они могли себе позволить даже в разгар общественной нестабильности, — демонстративно не явиться ко двору или отказаться от назначения на воеводство в провинцию.

Не являлась, по сути, политическим субъектом и московская бунтующая толпа, спонтанная и аморфная, не имеющая организующего центра. У парижской Фронды таким центром стал Парламент, формулировавший требования мятежных парижан на языке закона и отстаивавший их на переговорах с верховной властью. Да и сами по себе парижские обыватели были достаточно структурированной силой, ибо охрана порядка в городе находилась в руках городской милиции: «Париж, уже тогда насчитывавший до 500 тыс. жителей, делился на 16 больших кварталов во главе с квартальными, представлявшими гражданскую власть, и в каждом из таких кварталов был свой полк милиции под командованием полковника. Большие кварталы делились примерно на 10 малых (dizaines) во главе с десятниками (dizainiers); соответственно полки делились на роты с капитанами, и именно на этом уровне принимались оперативные решения. По различным оценкам, в Париже было 130–150 рот, в каждой из которых числилось по несколько сот человек, так что город мог выставить внушительный корпус в 30–50 тыс. вооруженных жителей. Регламент ратуши от 15 января 1649 г., составленный во время обороны Парижа [от королевских войск], перечисляет 127 рот, распределённых по периметру городских стен с 17 воротами. Старшие офицерские должности в милиции в основном принадлежали судейской элите, младшие могли удовлетворить честолюбие зажиточных буржуа»[253]. В Москве городская милиция как институт отсутствовала.

Тем не менее московское восстание сумело достичь невероятных по российским меркам результатов. Произошло это потому, что, во-первых, бунтовщиков отказались разгонять стрельцы, также недовольные политикой правительства Морозова, а во-вторых, потому, что посад поддержало провинциальное дворянство. Такому союзу государство ничего не могло противопоставить, ибо дворянство — это армия. 10 июня 1648 г. представители обеих социальных групп подали на царское имя Большую всенародную челобитную, в которой внятно и твёрдо высказали пожелание созыва Земского собора и «реформы местного суда и управления с широким привлечением посадских и служилых людей»[254].

Власти пришлось согласиться. Уже в июле состоялся Земский собор, на котором было принято решение о создании нового (точнее, первого полноценного) свода законов. Для принятия последнего осенью был созван ещё один собор, «своей численностью уступавший разве что избирательному собору 1613 г.», на нём «присутствовало чуть меньше 300 выборных, причем от уездного дворянства — более 170 человек, от городов — 89, от московских сотен и слобод — 12 и от стрельцов — 15. Обращает на себя внимание решительное преобладание представителей уездов. Никогда ещё голос провинции не звучал так явственно, никогда ещё перепуганные правящие круги не прислушивались к нему с такой чуткостью… Многие выборные привезли с собой наказы избирателей. Текст одного из таких наказов сохранился. Представители владимирского дворянства должны были на соборе всем „безстрашно о всяких делах и обидах говорить“… „сильных и богатых встречать правдою“ и заставить их навсегда оставить насилия и „душепагубную корысть“; у государя просить, чтобы был устроен „праведный суд всем людям ровен, каков большому, таков бы и меншему“»[255]. Сами законы делегаты собора не разрабатывали, этим занимался специально созданный Уложенный приказ во главе с князем Н. И. Одоевским, но, несомненно, в их обсуждении они активно участвовали. К концу января 1649 г. Уложение было готово.

Перед нами вроде бы решительная победа «средних слоёв» (по терминологии С. Ф. Платонова), закреплённая на законодательном уровне. Но вот что поразительно: никаких перемен в политическом строе России эта победа не принесла. Уложение молчит о дальнейшей судьбе соборов, никак не прописывает их права и функции, молчит оно и о каких-либо политических правах «сословий», а тем более об ограничении самодержавия, в нём «нет ни одной статьи, которой бы обеспечивалось значение земщины в государственных делах»[256]. Не произошло никакого обновления правящей элиты страны за счёт выдвижения лидеров дворянской оппозиции (да мы их, собственно, и не знаем). Судя по всему, подобных требований выборные и не выдвигали. Но ещё поразительнее, что в Уложении никак не отразились звучавшие в Большой всенародной челобитной пожелания о реформе местного суда и управления. В преамбуле, правда, провозглашается принцип равенства всех перед законом, выдвигавшийся в наказах: чтобы «от болыпаго и до меншаго чину, суд и росправа была во всяких делех всем ровна». Но о механизмах, обеспечивающих это равенство, нет ни слова.

Более того, Уложение отменило участие представителей посада в судебных делах, предоставив судопроизводство исключительно воеводам и приказным людям. Немногим позже, в 1650 г., отвечая на один из пунктов челобитной бунтующих псковичей о создании суда, в котором бы совместно участвовали царские воеводы и выборные люди, Тишайший вполне определённо заявил: «И того при предках наших, великих государех, царех, николи не бывало, что мужиком з бояры и с окольничими и воеводы у росправных дел быть, и вперед того не будет». Московская власть уже «забыла» про судебные практики XV–XVI вв., когда участие выборных в наместничьем суде было нормой, законодательно закреплённой в Судебниках 1497 и 1550 гг.

Чего же реально добились «средние слои»? Служилые люди — окончательного закрепощения владельческих крестьян и введения бессрочного сыска беглых, посадские люди — ликвидации «белых слобод», жители которых не несли городского тягла — последнее теперь распространилось и на них. Удовлетворив свои узкосословные интересы, дворяне и горожане нимало не расширили своей возможности влиять на государственные дела, оставив их, как и прежде, полностью в государевых руках. Они резко усилили градус несвободы в России для подавляющего большинства её населения — крестьян, но при этом нисколько не расширили пространство собственной свободы. Наметившийся было новый политический субъект — союз служилых людей и посада — распался, не оставив и следа. Уникальный исторический шанс был упущен. С тех пор в дворянской среде почти на столетие исчезает всякий оппозиционный дух.

И здесь опять-таки интересно сравнить итоги московского восстания с результатами самой неудачной из одновременных европейских «инсуррекций» — Фронды: «…судейская элита [возглавлявшая Фронду] кое-чего добилась и для себя, и для общества. Для себя: никогда уже поборы с оффисье не будут достигать таких размеров, как при Ришелье… Для общества: исчезла широко практиковавшаяся кардиналом-диктатором практика чрезвычайных судебных трибуналов — правительство по-прежнему постоянно применяло административные аресты на неопределённый срок, но право проведения процессов осталось только за регулярными судами»[257]. Это, конечно, немного, но показателен сам характер достигнутых изменений.

Или возьмём тоже не особенно успешную Неаполитанскую революцию, правда, на короткое время низложившую монархию и провозгласившую республику, «дабы никакой король, или монарх или князёк не мог иметь отныне никаких притязаний и дабы наше королевство и народ стали бы вольными и свободными от всех мучений и рабства». Неаполь в итоге остался под властью Испанской короны, но ряд требований восставших был удовлетворён: утвердилось равное представительство «народа» и дворян в управлении городом, были отменены или снижены вдвое пошлины на торговлю продуктами, «большинство наиболее видных участников революции… из числа „цивильных“ [верхушка „среднего класса“] были назначены на самые высокие посты в управлении [Неаполя] — в казначейство и главный суд (Викарию), несмотря на противодействие возмущённого короля Филиппа IV [так!]»[258]. Подтверждением старинных каталонских привилегий закончилась длительная вооружённая борьба каталонцев с Испанией при помощи французов.

В 1648 г. закончилась Тридцатилетняя война, главной пружиной которой являлась борьба протестантов империи Габсбургов за свои права. Итогом войны стали «амнистия всех подданных императора, когда-либо сражавшихся с оружием в руках против католического престола»[259] и равенство между католиками, лютеранами и кальвинистами. В случае перехода подданного того или иного князя в иную, чем у последнего, конфессию за подданным оставалось право на эмиграцию с шестимесячным сроком для отъезда и с сохранением прав диссидента на его движимое и недвижимое имущество.

Не будем здесь говорить о возглавленной парламентом английской революции, которая в том же самом году, когда было принято Уложение, отправила короля Карла I на плаху (в связи с чем Алексей Михайлович отменил привилегии английских негоциантов) и установила республиканское правление. Это уже принципиально другой масштаб.

Земский собор, так и не ставший действительным органом общественного представительства, в дальнейшем окончательно вернулся к своему урождённому официальноадминистративному облику. «Представительство начинает рассматриваться как своего рода служба, за которую, как и за всякую другую, можно получать государево жалованье и просить наград. Сохранилось много челобитных с таким содержанием: в одних „бьют челом“ выборные дворяне о денежном жалованье или о награждении чином, в других — выборные посадские люди о доступной для них „государской милости“ — праве беспошлинно курить вино или топить баню. Но красноречивей содержания самый тон, каким написаны челобитные этих законодателей. „Прибрели, Государь, мы, бедные и разоренные холопи твои из городов, — пишут, напр., в коллективной челобитной дворяне 6 городов, — бояся твоего, Государева, страху, спеша к указному сроку к тебе, Государю, к Москве без запасны… И ныне, Государь, мы, бедные и до конца разоренные холопи твои, ожидая на Москве твоего, Государева, и земского дела вершенья, волочась со всяких нужд и голодом помираем. Милосердый и праведный Государь, помилуй нас, вели, Государь, свое, Государево, жалованье дати нам, чтобы голодом не помереть“… Но раз, таким образом, „служба по выбору“ стала рисоваться обывателю в привычных красках государственной повинности, которую надо исполнять, „бояся государева страху“, то не замедлило произойти сближение между столь различными областями и в других отношениях. Если раньше правительству приходилось постоянно жаловаться на уклонение служилых людей от военной повинности, то довольно скоро оно столкнулось с таким же отношением и к выборам. В представительстве избиратели видят свою обязанность, не чувствуя в нём своего права, и потому не является неожиданностью, если мы узнаем, что воеводам иногда только с помощью пушкарей и стрельцов удавалось заставить население осуществлять свои избирательные права»[260].

Соборы продолжали ещё некоторое время созываться, но их использовали главным образом как аудиторию для торжественного зачитывания правительственных деклараций. В 1651 г. участники собора, в том числе и выборные, просто выслушали царское заявления о «неправдах» польского короля. В мае 1653 г. «по указу Великого Государя-Царя и Великого князя Алексея Михайловича всея Руси Самодержца говорено на соборах о литовском и о черкаском [украинском] делах». 1 октября 1653 г. собор одобрил уже принятое ранее царское решение о начале войны с Польшей и принятии под «Государеву высокую руку» войска Запорожского во главе с Богданом Хмельницким. Общего соборного приговора не было, слово «приговорили» использовано только в отношении бояр: «И выслушав, бояре приговорили». Прочие лишь выразили единодушную поддержку: «А стольники, и стряпчие, и дворяне московские, и дьяки, и жильцы, и дворяне ж и дети боярские из городов, и головы стрелецкие, и гости, и гостиные и суконные сотни, и черных сотен и дворцовых слобод тяглые люди, и стрельцы о государской чести и о приеме гетмана Богдана Хмельницкого и всего войска Запорожского допрашиваны ж по чином порознь. И они говорили то ж, что за честь блаженной памяти Великого Государя-Царя и Великого князя Михаила Федоровича всея Руси и за честь сына его государева, Великого Государя-Царя и Великого князя Алексея Михайловича всея Руси, стояти и против Литовского Короля войну вести; а они, служилые люди, за их государскую честь начнут с Литовским Королём битися, не щадя голов своих, и ради помереть за их государскую честь; а торговые всяких чинов люди вспоможеньем и за их государскую честь головами ж своими ради помереть; а гетмана Богдана Хмельницкого для православные христианские веры и святых Божиих церквей пожаловал бы Великий Государь-Царь и Великий князь Алексей Михайлович всея Руси по их челобитью, велел их принята под свою государскую высокую руку».

Таким образом, «от „всяких чинов людей“… правительству нужно было получить не совет, а просто заявление о согласии, становившееся обязательством, жертвовать „головами“ и „вспоможеньем“»[261]. А. Е. Пресняков констатирует: «Земские соборы 50-х гг. — по вопросу о борьбе за Малороссию — только внешняя форма, без подлинного живого содержания: опрошенные „по чинам — порознь“ члены собора только повторяют готовое решение царя и его боярской думы»[262].

Большинство современных историков считают Земский собор 1653 года последним. Многолетняя война с Речью Посполитой «отменила эту форму представительства чинов Московского государства»[263]: служилые люди постоянно находились в походах, да и сам государь нередко участвовал в последних. Соборы 1660–1680-х гг. суть рабочие комиссии, обсуждающие положение различных социальных групп по отдельности с участием представителей последних, а не голос — пусть и заранее «настроенный» — «всей земли». Впрочем, был ещё собор 1683–1684 гг. с участием выборных для одобрения планировавшегося Вечного мира с Польшей, но поскольку мира тогда не заключили, собор никаких документов не принимал.

Политической оппозиции самодержавию не сложилось не только в легальном, но и в нелегальном поле. Русское XVII столетие справедливо величают «бунташным», это относится и ко второй его половине — здесь и Медный бунт 1662 г., и разинщина, и стрелецкие бунты, наконец, своеобразный религиозный протест старообрядчества. Но ни в каком из этих движений мы не видим антимонархических лозунгов.

Старообрядческая мысль не сформулировала ничего подобного гугенотской «монархомахии», более того, в ней, по сути, вообще отсутствует сфера политического, она полностью замкнута в религиозных рамках. Бескомпромиссно и мужественно отстаивая свою веру от посягательств государства, ревнители древлего православия долгое время надеялись на то, что курс самодержавия поменяется, что оно примет их сторону. Защитники Соловецкого монастыря лишь на седьмом году его осады правительственными войсками прекратили поминать в молитвах царское имя, впрочем, «решительные анти-царские настроения и в конце восстания стали не всеобщими, но лишь преобладающими»[264]. В конечном итоге старообрядцы отвергли власть Алексея Михайловича как «антихристову», но какой-либо внятной политической альтернативы ей не создали. (Как, впрочем, и их супостат — патриарх Никон, в период конфликта с Тишайшим называвший последнего неправедным царём.)

Старообрядцы «разочаровались в конкретном царе Алексее Михайловиче, они отказали в „истинности“ именно ему. При этом их социально-политический идеал остался неизменным. Царь (но царь истинный) продолжал оставаться важнейшим элементом старообрядческой иерархии ценностей. Старообрядцы просто утеряли в лице Алексея Михайловича этот элемент, но они продолжали ещё очень долго уповать на приход к власти царя истинного и праведного… у подавляющего большинства старообрядцев надежды на царя всякий раз возрождались, видимо, как только новый монарх восходил на престол. По крайней мере, так продолжалось вплоть до конца XVII в.»[265].

Стенька Разин, сражаясь с царскими воеводами, также не покушался на авторитет самодержавия, призывая в своих «прелестных» грамотах бить и выводить государевых неприятелей и изменников. В его войске якобы находились царевич Алексей и патриарх Никон — страдальцы от «злых бояр». Что же касается «хованщины», то политической программы у стрельцов не было, а целью князей Хованских было лишь «первенство в Боярской думе (а не мифическое овладение престолом)»[266].

Но, конечно же, монархизм народных движений был принципиально отличен от официального дискурса: идее о царе «как о единственном источнике власти в государстве, о воеводах и боярах как о верных исполнителях этой воли противостояли представления… об „истинном государе“, „милостивом царе“, правящем по „правде“, опираясь на миры, „землю“ в борьбе с боярами и воеводами, предающими эту „правду“, изменяющими таким образом „государеву делу“»[267].

Столкновение этих двух «монархизмов» хорошо видно и в локальных народных восстаниях. Например, в Томске в 1648 г. против известного своим лихоимством князя О. И. Щербатого вспыхнул бунт, поддержанный частью томской администрации. Князя посадили под арест, объявив его «государевым изменником», а от горожан в Москву отправилась депутация с челобитьем о смене воеводы. Но приехавший из Москвы дьяк М. Ключарёв объяснил томичам, что действия их незаконны, сравнив их с явлениями Смуты, в том числе… и с обоими ополчениями: «Так было в Московское разоренье, как было засели Московское государство литовские люди и поляки, а государя в ту пору на Московском государьстве не было. А под Москвою были з бояры и воеводы со князем Дмитреем Тимофеевичем Трубецким да со князем Дмитреем Михайловичем Пожарским их братья казаки, и так делали их братья казаки, друг друга побивали своим воровством… А как бог очистил Московское государство и учинился на Московском государстве царём великим князем… блаженные памяти великий государь царь и великий князь Михайло Фёдорович всеа Русии самодержец, а после… великий государь царь и великий князь Алексей Михайлович всеа Русии самодержец, и те казачьи воровские обычьи все отставлены». Т. е. ополчение Пожарского, освободившее Москву от поляков, — ныне уже «казачий воровской обычай»! Томичи тем не менее с представителем центральной власти не согласились, продолжая надеяться на государя. Ключарёв пишет в Москву: «А они мне, холопу твоему, сказали: В том де волен ты, государь царь и великий князь Алексей Михайлович всеа Русии, а их де всех казнить ты, государь, не велишь».

Бунт на коленях! В Москве приняли соломоново решение: воеводу сменили, но главарей восстания покарали — кого кнутом, кого ссылкой в Якутск. Вина Щербатого была очевидна, но сопротивление государеву наместнику не могло остаться безнаказанным[268].

Похожая история случилась в 1696 г. в Илимском остроге, где служилые и посадские люди и крестьяне также отстранили от власти воеводу Богдана Челищева как виновника многочисленных «обид, налог и напрасного разорения». Москву явно смущало, что илимцы свой «отказ» «учинили самовольно, нашему великому государя указу противно», «чего преж сего не бывало». В итоге в пользу Челищева со служилых и посадских людей взыскали 2000 рублей, но в Илимск он уже не вернулся[269].

«Крутое правление»

Как уже говорилось выше, у России в 1649 г. появился первый более-менее систематический и впервые напечатанный свод законов: «Новизна Уложения проявляется прежде всего в том, что это сознательно составленный законодательный кодекс, вводящийся прямым действием царской власти и устанавливающий новый порядок… Уложение не только фиксировало действующие нормы, но и вводило юридическую регламентацию таких сфер, которые раньше лежали вне чёткой правовой нормы. Во всём этом Уложение принципиально отличалось от судебников предшествующей эпохи, бывших, если несколько огрублять формулировки, не столько законоустанавливающими актами, сколько полезными компиляциями действующего права»[270]. Впрочем, «можно полагать, что… нормы Уложения применялись достаточно непоследовательно (а некоторые, может быть, и вовсе не применялись)»[271].

Самое сердце московской политической системы — самодержавие — осталось в Уложении без какого-либо описания. В главе II «О Государской чести, и как Его Государское здоровье оберегать» мы находим лишь наказания за преступления против монарха. Не только попытка свержения государя, «скоп и заговор», но и любое «умышление на Государское здоровье» каралось смертной казнью. Она грозила и за недонесение об этих «злых умыслах»: «Извет, донос о преступлениях такого рода возводился в норму закона, обязательную для всех»[272]. Сурово наказывались разного рода проступки, совершённые на государевом дворе (и особенно в присутствии царя) — бесчестье кого-либо словом, драки, членовредительство, убийство, ношение оружия, стрельба из пищалей и луков, воровство и т. д. Запрещалось подавать царю челобитные напрямую. Но собственно о сущности и о пределах самодержавной власти в Уложении не сказано ни слова.

Зато мы можем констатировать, что упала роль Боярской Думы. По наблюдению Ключевского, это «сказалось в том, как выражено правительственное значение Думы в Уложении 1649 г. сравнительно с Судебником 1550 г. Последний признает законом то, что постановлено „с государева докладу и со всех бояр приговору“: боярский приговор, как необходимый момент законодательства, является с характером права, верховного полномочия. Уложение, определив Думу как высшую судебную инстанцию, прибавляет просто: „А бояром и окольничим и думным людем сидети в палате и по государеву указу государевы всякие дела делати всем вместе“. По-видимому, расширяя ведомство Думы всякими делами, кодекс понижает её авторитет, придавая ей характер простого исполнительного учреждения»[273].

При преемнике Тишайшего в 1682 г. был упразднён единственный институт, хотя бы формально отвечавший за соблюдение привилегий знати, — местничество.

После конфликта с царём патриарха Никона и низложения последнего в решениях церковного собора 1666–1667 гг. было зафиксировано подчинённое положение Церкви: «Патриарху же бытии послушлива царю, яко же поставленному на высочайшем достоинстве». Собственно, это была констатация реального положения Церкви в Московском государстве, которому попытка Никона поставить «священство» выше «царства» явно противоречила: «Не только патриархи, но и все епархиальные архиереи московской Руси… избирались не собором, не патриархом не паствою, а государем… Всё епархиальное управление, начиная с самого патриарха и кончая последним епархиальным архиереем, находилось постоянно под бдительным надзором и контролем царя… Наши церковные соборы XVI и XVII столетий не были какими-либо самостоятельными, автономными церковными учреждениями, которым бы принадлежала инициатива своих собраний, самостоятельное определение предметов своих занятий, задач и целей, какие они хотели бы преследовать, и которые имели бы право свободно и самостоятельно постановлять свои решения, обязательные для всех своих пасомых. Наши церковные московские соборы XVI и XVII столетий были только простыми совещательными учреждениями при особе государя, они были только органами царского законодательства по делам церковным… Таким образом… в древней Руси, со времени образования у нас сильного московского царства, наши государи всегда и всецело держали церковную власть в своём полном подчинении и распоряжении в лице её высших представителей — сначала митрополитов, а потом патриархов, а также в лице всех епархиальных архиереев и самых церковных соборов. Такой порядок дел всеми признавался тогда правым, законным и нормальным, вполне сросся с нашей жизнью, с представлением о царе и его отношении к церкви, так что иного отношения между церковью и государством у нас и не представляли»[274].

Алексей Михайлович легко и уверенно вторгался в церковную жизнь. Так, в 1660 г. он направил грамоту новгородскому воеводе, дабы тот обеспечил в своём уезде регулярное соблюдение постов и хождение к исповеди. Впрочем, внутри своих епархий архиереи продолжали чувствовать себя полными хозяевами. Архиепископ Коломенский Иосиф кричал на подчинённых ему клириков: «Кто вас у меня отнимет? Не боюсь я никого, ни царь, ни патриарх вас у меня не отнимет». Провинившихся по его приказу секли плетьми, сажали на цепи, поливали водой, сам владыка принимал участие в наказаниях, а какого-то Петруху Кириллова в соборной церкви на молебне «зашиб до крови». Но Иосиф имел слабость навеселе порицать власти, вплоть до царя и патриарха, что закончилось для него в 1676 г. ссылкой в монастырь[275].

Усиливается сакрализация самодержавия. Тишайший «отличал себя от Царя небесного существенно только тем, что он, в противоположность небесному вечному Царю, есть царь „тленный“»[276]. Вторая половина XVII столетия — время радикальной византизации официальной идеологии. «Алексей Михайлович стремится в принципе к возрождению Византийской империи с центром в Москве как вселенской монархии, объединяющей в единую державу всех православных. Русский царь должен теперь не только занимать место византийского императора, но и стать им… Исключительно показательно в этом плане стремление Алексея Михайловича (а также его преемника Фёдора Алексеевича) наделить себя символическими атрибутами константинопольского василевса. Так, Алексей Михайлович выписывает из Константинополя яблоко и диадему, сделанные „против образца благочестивого Греческого царя Константина“… Во время венчания царя Фёдора Алексеевича… царь причащается на алтаре по священническому чину, как это делали и византийские императоры… Тем самым русский царь как бы получает определённое место в церковной иерархии (как это было и с византийскими императорами…). Со времени Алексея Михайловича поминание царя за богослужением постепенно распространяется на весь царствующий дом… и, таким образом, церковное благословение даётся не тому, кто несёт тяготы правления, но тому, кто так или иначе причастен к сакральному статусу монарха»[277].

При этом из Византии (уже давно почившей) импортируется только та часть её политической идеологии, которая усиливает царскую власть, ромейский республиканизм и юридизм остаётся совершенно невостребованным. Сходным образом усваиваются и западноевропейские влияния, привносимые повалившими в Москву после присоединения Малороссии западнорусскими монахами: барочная метафора, в которой монарх уподобляется Богу, на великорусской почве воспринимается буквально[278].

Иностранцы во второй половине XVII в. в один голос продолжают говорить о неограниченных полномочиях русского царя.

Австрийский барон Августин фон Мейерберг, посетивший Россию в начале 1660-х гг.: «Алексей [Михайлович] без сомнения Государь, потому что повелевает всеми самовластно по древнему обычаю. Его воля — непреложный закон для всех подданных. Как господин над рабами, он имеет надо всеми право живота и смерти по своему произволению… Великие князья всегда имеют при себе Думу, но многие из них обыкновенно спрашивали её мнения только для вида, чтобы свалить с себя на неё ненависть за сделанную ими несправедливость. Алексей превосходно идёт по следам их, распоряжаясь всем по своему произволу или, лучше, думая распоряжаться, потому что, осаждаемый и проводимый своими любимцами, либо совсем не знает положения дел, либо видит его под прикрытием обмана тех же любимцев».

«Они все рабы, кроме самого царя», — Николаас Витсен, участник голландского посольства 1664–1665 гг.

Курляндец Якоб Рейтенфельс, живший в Москве в начале 1670-х гг.: «Власть московского царя до того не стеснена никакими законами и до того самоуправна, что справедливо может считаться равною, если не превосходящей, царской власти древних ассирийцев и греков и современных турок, персов и татар. Поэтому-то некий турецкий оратор сказал, что из всех христианских правителей только московский царь один обладает полною и высшею властью над своими… И действительно, царь имеет не только полнейшее право издавать и отменять законы, заключать и нарушать союзы и мирные договоры, назначать и удалять чиновников, уменьшать и увеличивать налоги, но располагает вполне жизнью и смертью своих подданных и их имуществом, так что может, если захочет, отнять у них всё состояние и жизнь, не объясняя причин сих действий. Если он иногда совещается о чём-либо с боярами, то он не просит их о согласии, а пользуется их опытностью и покорностью… Единственная цель, к которой единодушно стремится всё русское государство, это — исключительно слава царя, выгода его и благосостояние, которая и достигается крайней суровостью и поддерживается строжайшими законами».

Хорват Юрий Крижанич, обретавшийся в России в 1659–1676 гг., писал в своей «Политике», что образ правления в Московском государстве — «совершенное самовладство» (т. е. неограниченное самодежавие). С одной стороны, благодаря этому теоретически «по царскому велению можно исправить дела по всей стране и ввести в обычай всё, что будет полезно и нужно… в иных странах это было бы невозможно». Но, с другой стороны, на практике «на всём широком свете нет такого… крутого правления, как в этом славном Русском государстве».

О том же свидетельствует русский перебежчик Григорий Котошихин, писавший, что Алексей Михайлович «государство своё правит по своей воли. И с кем похочет учинити войну и покой, и по покою что кому по дружбе отдати, или какую помочь чинити, или и иные всякие великие и малые своего государства дела похочет по своей мысли учинити, з бояры и з думными людми спрашиваетца о том мало, в его воле, что хочет то учинити может; однако кого из бояр и из думных и ис простых людей любит и жалует, спрашиваетца и советует с ними о всяких делах…князи и бояре их есть холопи и в челобитье своем пишутся холопьями».

Несомненно, что Алексей Михайлович после 1649 г. мыслил и вёл себя как ничем не ограниченный самодержец. Именно он в 1654 г. повелел этот титул, при Михаиле Фёдоровиче использовавшийся далеко не во всех официальных документах, «во всяких делех писати». Присоединение Малороссии к России произошло, как известно, на договорных началах — московский государь подтвердил права и свободы казаков и всего украинского народа. Но в Переяславле, перед присягой царю, гетман Хмельницкий и казачья старшина потребовали от русского посла боярина Бутурлина ответной присяги от имени монарха, сославшись на пример польских королей. На что последовал жёсткий отказ с таким обоснованием: «Польские короли подданным своим присягают, но этого в образец ставить не пристойно, потому что это короли неверные и не самодержцы»[279].

Стиль некоторых писем Тишайшего «сильно напоминает интонации Ивана Грозного»[280]: «…мы, великий государь, з Божиею помощию ведаем, как нам, великому государю, государство своё оберегать и править… И нам великому государю указывать не довелось, холопи наши и сироты нам, великим государем, николи не указывали»; «Бог… благословил и предал, нам, государю, правите и разсуждати люди своя на востоке, и на западе, и на юге, и на севере в правду, и мы Божия дела и наши, государевы, на всех странах полагаем, смотря по человеку». Ивана Васильевича Алексей Михайлович, кстати, глубоко чтил и величал своим прадедом, что было зафиксировано в 1660-х гг. в официозной «Истории о великих князьях и царях русских». Второй Романов внимательно изучал документы времён правления Грозного, назвал одного из своих сыновей в его честь. Он лично обвинил патриарха Никона на церковном соборе, судившем святителя, в том, что последний «бесчестие и укоризну блаженные памяти великому государю и великому князю Ивану Васильевичу всея Русии написал».

Похоже, «прадедовское» влияние сказалось в административной политике Тишайшего, а именно в создании Тайного приказа. Это учреждение, возникшее для управления хозяйством царских вотчин, в дальнейшем стало «содействовать царю в непосредственном осуществлении его личной инициативы… вне обычных путей»[281], в той области государственной жизни, которая в данный момент казалась ему важной. Своего рода чрезвычайный орган личной воли самодержца, занимавшийся военными и внешнеполитическими вопросами, сыскными и челобитными делами, постоянно вмешиваясь в работу «нормальных» приказов, официально ведавших этими сферами.

Именно при Алексее Михайловиче московское стрелецкое войско, прикормленное властью после событий 1648 г., приобрело характер царской гвардии (с 1630 по 1680 г. его численность выросла в пять раз — с 4 до 20 тыс. человек[282]): «Теперь стрельцы всегда вблизи царя, остаётся ли он в Москве, или едет тешиться в поле, или отправляется в поход. Самые наборы стрелецких приказов чуть ли не всегда производятся по указам из Тайного приказа, иногда даже по росписям, составлявшимся лично государем. Царь сам просматривает росписи стрелецких караулов, наряжающихся ко дворцу, случается, — изменяет их. Он придумал и собственноручно записал пароли для стрелецких голов. Стрельцы перед всеми другими людьми пользуются доверием государя; только они одни могли, по словам Котошихина, проходить царским двором „с ружьём и в япанчах“. В тех случаях, когда московские стрельцы посылаются на театр военных действий, они как будто оказываются под непосредственным ведением Тайного приказа: отсюда им даются приказы о выступлении в поход и сообщаются маршруты, а стрелецкие головы шлют от себя туда же отписки… Но московские стрельцы не только телохранители царя, но и его доверенные агенты в управлении. Стрелецкие начальные люди постоянно… исполняют разнообразные хозяйственные поручения и назначаются в ответственные „посылки“ военного и дипломатического характера. Они же по преимуществу производят „по наряду“ из Тайного приказа сыски, получая иногда при этом полномочие — „по расспросу и сыску“ „и указ учинить… по государеву указу и уложенью“. Стрелецкий голова ставит пеню на местном воеводе, если тот окажется „ослушным“ государеву указу. В подобных ролях некоторые из стрелецких голов выступают так часто, что как бы примыкают к составу Тайного приказа… В некоторых случаях выносишь впечатление, что обиды, причинённые стрельцам, государь был готов принять на собственный счёт»[283].

Характерно, что иностранные наблюдатели воспринимали стрельцов как «янычар», с помощью которых Романовы стремились «держать в повиновении вельмож и дворянство». То исключительное положение, в котором стрельцы находились при Тишайшем, а также их роль в перевороте 1682 года вскружили им головы. В самом начале царствования малолетних Ивана V и Петра I они попытались играть руководящую роль в государстве, поддерживая своего начальника князя И. А. Хованского, но правительница Софья сумела поставить зарвавшихся «янычар» на место.

Придворный врач Алексея Михайловича англичанин Самуэль Коллинс сообщает, что Тишайший создал целую систему тайного осведомительства: «У него шпионы по всем углам, и ничего не делается и не говорится ни на пирах, ни на сходбищах, ни на похоронах, ни на свадьбах, чего бы он не знал. У него также шпионы во всех войсках, чтобы следить их движения и подробно доносить об их действиях. Эти шпионы набираются из бедных дворян, которые зависят от милости императорской, рассыпаются по войску, отправляются с посланниками и присутствуют при всех публичных действиях».

Первые Романовы ещё до Петра сформировали регулярную армию. Дворянская конница постепенно теряет своё прежнее значение. В 1680 г. полки иноземного (нового) строя, набранные из наёмников и служивших пожизненно даточных людей (прообраз петровских рекрутов), составляли почти % российского войска, в нём числилось: дворян и детей боярских — 15 797, московских стрельцов — 20 048, рейтар — 30 472, солдат — 61 288[284].

Во второй половине XVII в. у самодержавия складывается более-менее приличный бюрократический аппарат. Если в 1626 г. насчитывалось всего 656 приказных людей и судей, то в 1677-м их было уже 1601, а в 1698-м — 2762[285]. В сложной и запутанной системе московских приказов (общее количество, по разным подсчётам, от 39 до более чем 60) непросто разобраться. Отраслевой принцип там причудливо переплетался с территориальным — с одной стороны, например, Посольский, Разбойный или Поместный приказы, с другой — Казанский, Сибирский, Малороссийский, множество областных приказов — четвертей (четей). При этом строгого разделения компетенции между всеми ними не проводилось, и нередко одно и то же дело (скажем, судопроизводство) ведалось разными приказами. Общего плана в приказной системе не видно; если возникала конкретная государственная проблема — для её решения создавался новый приказ.

На местах установилось воеводское правление. Его повсеместно ввели во время и после Смуты (ранее воеводы назначались лишь в приграничные земли), что диктовалось необходимостью наведения элементарного порядка — на воевод были возложены военные и полицейские функции. Позднее круг их полномочий чрезвычайно расширился, по сути, обнимая «все предметы областного управления»[286], иногда вплоть до надзора за соблюдением прихожанами церковных предписаний. Но всё же главным делом воевод стал контроль за «верным обеспечением своевременного и полного поступления средств в казну». В качестве «правительственных агентов по финансовому управлению» они должны были «властно выколачивать недоимки из подведомственного… населения»[287]. И это понятно — последнее интересовало государство почти исключительно в фискальном отношении. Да, в воеводских наказах содержатся наставления и о том, что нужно беречь управляемых людей, «но цель такой заботливости об оберегании населения — узко практическая: не благосостояние жителей в общем и широком смысле, а интересы казначейства, своевременное поступление сборов и успешное взыскание недоимок. Эта цель открыто и высказывается в наказах. Население надо оберегать для того, чтобы „посада и уезды не запустошить, и государевы бы сборы за тем не стали, и из доимки б доимычные деньги выбрать“»[288].

Обычно воевода управлял уездом — городом с прилегающим округом. В 1625 г. числилось 146 уездов[289], на которые были разбиты прежние исторические русские земли — «с помощию этой административной единицы было завершено уничтожение всех местных особенностей и превращение русского народонаселения в массу однообразных тяглых единиц, тянувших к центру Московского государства»[290]. Воевода подчинялся областному приказу, в ведении которого (прежде всего фискальном) находился город, и был правительственным агентом, а ни в коей мере не представителем местного общества. Характерно, что воевода имел «все средства для исполнения предписаний центрального правительства, для удовлетворения общегосударственных нужд, и почти бессилен для служения местным интересам, для удовлетворения нуждам местности и частных лиц… воевода мог поставить на правёж целую общину за невзнос податей, но едва ли мог разрешить какое-нибудь хозяйственное затруднение в делах этой общины… Вследствие этого… противоречие воеводской должности заключалось в непомерной власти его как исполнительного агента московского приказа и в бессилии его как самостоятельного администратора»[291].

Как и прежних наместников, воевод часто сменяли — например, «в Шуе с 1613 г. до 1689-го, в течение 76 лет было 52 воеводы, следственно на каждого приходится средним числом менее полутора года; в числе их многие пробыли не более года»[292].

Формально воевода принципиально отличался от прежнего наместника: он «не сбирал кормов с подсудных ему жителей, не взыскивал вир, не извлекал дохода из суда и преступных действий, не управлял посредством своих слуг и холопов, подлежал отчётности и ответственности. Наместник заведовал делами на себя, воевода на царя [курсив автора. — С. С.]. Наместник был кормленщик, воевода правитель»[293]. Но ключевые элементы «кормленщины» сохранились. Воеводы «обыкновенно… выбирались царём из числа просителей. Служилый человек, желавший получить воеводство, являлся в приказ с подписною челобитною… Просители обыкновенно писали в своих челобитных: „прошу отпустить покормиться“… Военная служба была собственно обязанностью дворянина; гражданская же считалась отдохновением от трудов, награждением за военные подвиги, доходом, пожалованным за прежнюю службу… Вследствие того же воззрения на гражданскую службу предписывалось иногда в гражданские правители определять людей не годных в военную службу; в 1661 г. велено было в воеводы и приказные люди отпускать раненых и пленников за полонное терпение, и впредь не раненых не определять в эти должности до указа… Один дворянин просил царя Алексея Михайловича о воеводстве. Царь послал спросить в Разряде, есть ли свободный город, в котором бы можно нажить пять или шесть сот рублей? и нашелся такой, а именно Кострома. Царь, послав его туда, сказал, чтобы он, нажив деньги, купил себе деревню. Воевода, отслужив урочные годы, донёс государю, что он нажил только 400 рублей. Государь велел тайно разведать, правду ли он сказал, и так как нашлось, что он брал только то, что ему приносили, а ничего не вымогал неправдою, то царь этому доброму человеку велел дать другой, более нажиточный город»[294].

Иногда воеводская должность рассматривалась как семейное достояние её обладателя: «В 1699 г., по смерти нерчинского воеводы Самойлы Николева, нерчинские дети боярские, служилые и жилецкие люди просили малолетнего сына его принять на себя его должность, что он и сделал. Господство родственных отношений, обычай назначать сына товарищем отца определили здесь выбор жителей, которые за недостатком законного постановления взяли на себя назначение временного воеводы. Царь [Пётр I] утвердил их выбор и, несмотря на несовершеннолетие Николева, назначил его за службу отца нерчинским воеводою, но так как он по молодости лет не мог управлять без руководства, то царь велел быть с ним подьячему с приписью, а дяде его, воеводе иркутскому, приказал надзирать за племянником»[295].

Общих правил воеводского управления не существовало, наказы, даваемые воеводам сверху, были всегда индивидуальны и чаще всего предоставляли им большую свободу рук: «…обыкновенно… предписывалось „делать по сему наказу и смотря по тамошнему делу и по своему высмотру, как будет пригоже, и как… Бог вразумит“… Понятно, какой простор давался произволу»[296]. Характерно, что каждый новый воевода «говорил, что предшественники его грабили, и разоряли жителей, но что впредь этого не будет. Эти выражения сделались даже обычною формою, которая повторялась во всех наказах»[297]. В 1695 г. Петром I был принят указ для Сибири о том, чтобы копии воеводских наказов были разосланы по городам, в случаях нарушений содержащихся там статей воеводами земские люди должны были посылать челобитные в Москву с изложением властных злоупотреблений. Но это не помогало — воеводские злоупотребления продолжались по-прежнему.

Центр просто технически не мог контролировать местное управление, особенно на окраинных землях. Заметно, скажем, что склонность «государиться», т. е. присваивать себе неограниченную власть, имели сибирские властители. Так, томский воевода князь О. И. Щербатый, прославившийся своим лихоимством, в 1648 г. не отпустив в Москву челобитчиков от местных крестьян, изорвал их челобитную и заявил: «Я де здесь не Москва ли?». Сибирские воеводы «обязывали местное население приносить им пушнину в „почесть“ и „поминки“, самовольно увеличивали размер ясака („излишки“ присваивали), требовали ясак с умерших ясачных людей и малолеток, подменяли „добрую“ пушнину, собранную в казну, своей „худой“ и малоценной, вымогали взятки и даже грабили иноземцев, не гнушались и прямым казнокрадством, а также закабалением и похолоплением иноземцев. Вот как, например, описывали якуты в своей челобитной „лихоимства“ якутского воеводы А. Барнешлева [урождённого Уильяма Барнсли, англичанина, не по своей воле оказавшегося на русской службе]: „…и будучи он, Андрей, на воеводстве, чинил им налоги и обиды, и тесноты великие, имал насильством у них и соболи, и скот, и кони добрые, и дочерей их девок, и от живых мужей жён имал себе в холопство и крестил, и имал себе во двор казачьих детей в холопство ж, и за тех казачей детей их взятых дочерей силою замуж выдавал, а иных отослал в Енисейской, а у иных имал жен и отдавал иным якутам для своей бездельной корысти“ (1679 г.). Глядя на начальство, в „лихоимство“ пускались дьяки, подьячие, служилые люди — все, кто обладал хоть какой-то властью. Жизненное кредо этих управителей, пожалуй, наиболее точно выразил енисейский сын боярский Иван Похабов, заявивший в 1657/58 г.: „После де меня хотя и трава не рости, ныне де бы я сыт был, а после де меня хотя и не было“»[298].

Позволяли себе сибирские администраторы и вовсе скандальные способы обогащения. В 1666 г. стало известно, что енисейский воевода Василий Голохвастов «для своих пожитков отдает помесячно зернь [азартная игра, такие игры считались государевой монополией] и корчму и безмужних жён на блуд и от того емлет себе откупов Рублёв по 100 и больше»[299].

О том, сколь мало верховная власть доверяла своим агентам на местах, говорит инструкция конца XVII в. по обыску чиновников, возвращающихся после службы в Сибири: «На заставе [в Верхотурье] велено было таможенному голове у воевод, дьяков и письменных голов, а также у их жен, детей, братьев и людей „всякой мягкой рухледи [звериные шкурки] в санях и в каптанах [крытые повозки] и в сумах и в чемоданех и по коробьям и в платье и в подушках и в постелях и в бочках и в печеных хлебах и в санных постельниках и в полозах и у их служних жон потомуж обыскивати накрепко; а как учнут обыски — вати, и в те поры самим воеводским и дьячьим и письменных голов женам из саней и из каптанов и из болков [род повозки] велено выходить вон, и в тех их каптанах и в санех и в болках мягкие рухледи голове осматривать самому с целовалники, а воевод и дьяков и голов и их детей и племянников и людей, мужской и женской пол, потомуж обыскивати накрепко, не боясь и не страшася никого ни в чём, чтоб в пазухах и в штанах и в зашитом платье отнюдь никакие мягкие рухледи не провозили“»[300].

С другой стороны, именно в сибирских городах были сильны структуры местного самоуправления, связанные с традициями казачьего «круга», и воеводское самовластье нередко получало там жёсткий отпор (о восстаниях в Томске — против того же Щербатого — и в Илимске подробно говорилось выше).

Продолжала сохраняться гигантская экономическая власть самодержавия, отмеченная ещё Флетчером. Коллинс пишет, что Тишайший «во-первых, в некотором отношении властелин собственности каждого из своих подданных, и сын всегда должен просить о получении отеческого наследия. Царь наследует после всех умерших без духовной, осуждённых на смерть и бездетных. Во-вторых, подати, им получаемые, очень значительны. В-третьих, кабаки (т. е. лавки, где продаются водка и крепкое пиво) принадлежат казне; и платят некоторые по 10 000, некоторые же и по 20 000 рублей ежегодно. В-четвёртых, бани, здесь очень употребительные, приносят большой доход… В-пятых, царь — главный торговец во всей России. В-шестых, торговля сибирскими соболями приносит большие сокровища, которые доставляются ссыльными. В-седьмых, торговля астраханскою икрою, рыбьим клеем и трутом принадлежит ему исключительно».

Вторит ему и Рейтенфельс: «…царь чуть ли не один ведёт все наиболее важные торговые дела в государстве или иногда входит в товарищество с своими подданными или с чужестранцами ради обоюдной выгоды. Мало того, если мосхи [москвичи] заключат как-нибудь с чужестранцами какой-либо договор, то царь, как бы постоянный опекун их, по желанию может всё нарушить и всё утвердить. Не имеют подданные также права продать что-либо раньше, чем будут разобраны царские товары, разве что он кому-нибудь дарует преимущественное особое право свободной продажи. Благодаря этому они не могут спокойно заниматься беспрепятственной наживой, а те, к которым счастье было более благосклонно, те принуждены наслаждаться своим богатством лишь в тайниках, среди сундуков, ибо в Московии подданным можно безопасно хвастаться всем иным, кроме богатства. Что касается торговли драгоценнейшими собольими мехами, то сами русские обязаны покупать их не иначе как у царя из Сибирского приказа по цене, какую будет ему угодно назначить. Иностранцам, впрочем, предоставлены кой-какие незначительные преимущества: они покупают товар у продавцов из первых рук, как кредиторы, они предпочитаются русским, из которых приходится долги выколачивать, и пользуются разными льготами от царя при уплачивании пошлин и таможенных сборов. Могут, однако, и русские купцы выезжать за пределы отечества, но непременно с разрешения царя и с обязательством вернуться обратно».

При такой экономической политике русское купечество, прежде всего его верхушка — гости и гостиная сотня — приобрело характер специфического слоя служилых людей: «…торговля, или по крайней мере многие её отрасли получили казённый характер. Прежняя свобода торговли была подавлена бесчисленным количеством казённых монополий: много отраслей промышленности и торговли сделались исключительным достоянием казны. Весьма естественно, что ведение этой казённой торговли, поручаемое торговым людям, имело характер службы и даже считалось службою. Дворяне и всяких чинов люди добивались отличий в полках, приказах и посольствах, гости — на царской торговле. А виды этих промыслов и торговли были разнообразны. Соболиное дело, торговля хлебом, пенькою, поташем, смольчугою, шёлком и ревенем в нашем единственном порте — Архангельске, поволжские промыслы рыбою и солью, торговля с персами и греками — всё это было царским, казённым делом и доставляло гостям и торговым людям возможность выслужиться»[301].

Современный исследователь констатирует: «Целевое назначение корпорации гостей… определялось в основном стремлением государственной власти максимально рационально использовать наиболее влиятельную и богатую часть купеческой верхушки в системе государственного аппарата, возложив на нее круг обязанностей и ответственность за успешную деятельность ряда важных хозяйственных и финансовых органов… Состав гостей подбирался поэтому в сугубо персональном порядке, путём тщательного отбора. Скрупулёзности отбора отвечал и… принцип назначения в гости, лишавший их права передачи чина по наследству. Гостиная сотня… рассматривалась как своеобразный отряд вспомогательного назначения, как необходимый для обслуживания той же системы учреждений человеческий резерв, обеспечивающий их повседневную работу и освобождающий гостей от выполнения ряда простейших обязанностей. Диапазон использования членов гостиной сотни был поэтому гораздо шире, так как охватывал не только высокие должности помощников гостей в крупных городах, но и штат таможен, кружечных дворов и других учреждений в менее значимых торговых центрах. Члены гостиной сотни могли отбывать службы и простыми ларечными крупных таможен»[302].

В качестве хорошего резюме отношений власти и населения в России второй половины XVII столетия приведём как всегда чёткую формулировку Б. Н. Чичерина: «Все подданные укреплены… к местам жительства или к службе, все имеют своим назначением служение обществу. [Общество в данном случае, конечно же, совершенный анахронизм, такого понятия ещё не было в русском умственном обиходе, речь может идти только о служении государю. — С. С.]. И над всем этим господствует правительство с неограниченной властью. Всё подчиняется ему безусловно, нигде не встречает оно противоречий или преград. Нет для него неприкосновенных прав, ибо оно само источник всех прав и всех обязанностей»[303].

«Людодёрство»

То, что русское самосознание было проникнуто своеобразным «народным монархизмом», видно не только по политическим декларациям разного рода восстаний и бунтов, но и по дискурсу обыденной жизни. Его обрывки дошли до нас благодаря следственным делам о т. н. «непригожих речах», т. е. о разговорах, наносивших ущерб государевой чести. А следует заметить, что таких дел было чрезвычайно много, т. к. «воеводам было приказано арестовывать, допрашивать и наказывать за любой намёк на неуважение царя»[304] (например, за ошибки в написании царского титула дьяков и подьячих нещадно били кнутом и батогами). Достаточно было крикнуть: «Слово и дело государево!», чтобы представители власти рассмотрели донос.

Но что особенно важно: фигуранты этих дел — и доносчики, и обвиняемые — воспринимали царскую волю как основу социального мироустройства, царь для них — абсолютный авторитет во всём, гарант общественного порядка. «В основе этого представления лежала идея о принадлежности „всех чинов людей“ государю. Порой даже может показаться, что эта принадлежность была абсолютной, что человек в каком-то смысле мог приравниваться в представлении некоторых русских людей XVII в. к неодушевлённым предметам. Вот как это выглядит в показаниях изветчика по государеву делу… можайского стрельца Куземки Яковлева сына Рытвинского: „Можаитин де посадский человек Тимошка Иванов сын Калинин мая де в 21 д[ень] гнал в Можайску на посаде с горы через Можаю реку стрелецкия лошади и учал де стрельца Сёмку Макарова спрашивать про лошади, чьи де лошади, та де земля наша. И стрелец де Сёмка ему, Тимошке, сказал: земля де государева, а мы де и лошади у нас государевы ж“».[305]

Из материалов дел о «непригожих речах» следует, что «царь являлся в представлении русского народа сакральной ценностью высочайшего значения, уступающей только Богу. Это представление проявлялось весьма многообразно: в постоянном сближении царя с Богом, выражавшемся в чрезвычайной распространённости формулы „Бог да великий государь“; в бытовании целого ряда специфических эпитетов и наименований царя, так или иначе сопоставлявших носителя высшей власти в государстве с Богом; в идее о том, что поведать царю „правду“ (например, в форме извещения „государева слова и дела“), можно только, предварительно получив указание свыше, от какого-либо святого, и т. д… Сакрализация царя и царской власти в народных представлениях XVII в. не означала обожествления монарха как личности, обожествлялась скорее его функция — правителя России»[306]. При этом «„ограничения“ царской власти, существовавшие в народном сознании, связанные с представлениями о „правильном“ поведении монарха, носили достаточно аморфный и расплывчатый характер. Имеющиеся данные о появлении среди отдельных групп русского общества… представлений об ограниченности царской власти какими-либо юридическими рамками… являются, скорее всего, исключениями, подтверждающими общее правило»[307].

Обратная сторона сакрализации монархов — феномен самозванчества, которое «было массовым явлением, распространённым среди всех слоёв русского общества в течение всего [XVII] столетия… самозванчество в России XVII в. было не патологией, а нормой… Парадоксальным, на первый взгляд, образом именно исключительно сильная царская власть, существовавшая в России XVII в., порождала самозванчество. Иначе говоря, логика многих самозванцев была приблизительно такова: раз ничего нельзя сделать без воли царя, то я сам царь»[308].

Почитание самодержца выражалось в целом ряде бытовых ритуалов, главное место среди которых занимала «государева чаша». По словам голландца Николааса Витсена, «[у] русских принято пить за здоровье царя либо при первом, либо при последнем тосте; и мы это здесь испытали на себе: когда не могли или не хотели больше пить, обязаны были ещё выпить, так как царь всё же должен долго жить. В этом никто не смеет отказать; русским отказ стоил бы жизни или немилости царя». Современный историк П. В. Лукин подтверждает, что ритуал «государевой чаши» «строго соблюдался, как показывают наши материалы, на всех этажах русского общества. Где бы ни собирались русские люди — на кабаке, „на беседе“, „на пиру“, — они непременно должны были поднять первую чарку крепкого вина за здоровье государя, символизируя тем свою преданность и почтение к нему»[309].

Так что далеко не одним только государственным насилием держалась в России царская власть. Сакральная фигура «земного бога» — монарха — находилась в центре системы ценностей, разделяемой самим обществом.

Любопытно, что авторы многих «непригожих речей» воспринимали в качестве «государей» своих непосредственных хозяев и начальников — помещиков и администраторов (например: «…Андреев человек [холоп боярина Андрея Щепотева] молыл: мой де государь боярин, а на нём де весь свет положен»[310]). С другой стороны, нередко встречаются и совершенно «бунташные» пожелания: «Кабы де мне… царем быть, и я бы… бояр всех перевешал»[311]. Но ни то ни другое не отменяет высшего, ни с чем не сравнимого статуса понятия «государь». Желание хоть как-то приобщиться к этому статусу, «погосудариться», было присуще самым разным слоям русского общества и выражалось не только в самозванчестве, но и в менее криминальных, хотя и в довольно эксцентричных формах. Так, среди крестьян была распространена игра в «царя», в ходе которой мужика, выбранного самодержцем, «носили „сквозь село на носилках, а на голове у него была воронка“». Один из таких «царей» Першка Яковлев так хорошо вжился в роль, что «сразу же „обрушил царскую грозу“: „в селе де Михайловском по Першкину приказу его ж братья крестьяне били батоги крестьянина — имени ему не упомнит, и он де им молился и говорил, что `государь пощади`“.»[312]

Гулящий человек Захарка Иванов в 1693 г. рассказал в своём извете о том, как «государился» некий священник Сидор: «„В нынешнем… году по вашему, великих государей, указу и по грамотам против челобитья обоянского уезду Васильевского попа Сидора, посажен де он, Захарка, у сыщика на съезжем дворе стольника Аврама Богданова сына Мантурова за караул, и в нынешнем же… году майя по двадесять седмое число в ночи приходил де на съезжей двор к нему, Захарки, он, поп Сидор, и в то де время он, Захарка, лежал, и он де, поп Сидор, почал де ему, Захарки, говорить, что де боярин твой стоит, и ты де крестьянин лежишь. И он де, Захарка, ему, попу Сидору, сказал: ‘Хто де мой боярин?’, и он де, поп Сидор, сказал: ‘Я де твой боярин.’ И он де, Захарка, против ево, Сидоровых слов сказал, что рад служить вам, великим государем, а не ему, попу Сидору. И он де, поп Сидор, учал ево, Захарку, бранить матерно, и в то время ваше государское величество избранил матерно и велел служить себе, а не вам, великим государем“. Во всём этом поп Сидор сознался, заявив, что он, разумеется, был пьян и во исступлении ума»[313].

Но вовсе не воображаемыми, а фактическими «государями» (ведь государь буквально означает хозяин) для своих холопов и крепостных были их владельцы. Холопство (домашнее рабство), как уже говорилось в первой главе, было явлением чрезвычайно распространённым (10 % населения страны), холопами владели представители самых разных социальных групп, в том числе и церковники, но главным образом служилые люди. Причём подавляющее большинство холопов были не иноземными пленниками, а российскими уроженцами, самих себя продавшими в рабство (среди них встречаются даже дворяне). (Подданные московского царя могли оказаться в московском же рабстве и через плен — так, войска, подавлявшие Разинщину, уводили с собой местных жителей, посчитав их, очевидно, своей законной военной добычей, на что правительство наложило официальный запрет и выставило для борьбы с этим специальные дорожные посты[314].)

Практику массовой самопродажи Р. Хелли объясняет почти полным отсутствием в Московском царстве государственной и частной благотворительности в отношении людей, впавших в нищету (в Англии, например, государственный налог в пользу бедных был введён в 1572 г., во Франции — в 1656 г.), и со слабостью родовой взаимопомощи[315]. Кроме того, в каком-то смысле быть холопом выходило комфортней, чем служилым или тяглым человеком, — по крайней мере, у домашнего раба имелось гораздо меньше обязанностей и гораздо больше досуга. Судя по всему, главной ценностью обладания холопами была не экономическая выгода, а престиж, демонстрация того, что и ты над кем-то властвуешь. Холоповладение воспринималось как «важнейшее украшение жизни»[316].

Холопа могли продать (хотя внутренняя работорговля в Московском государстве была развита слабо) и подвергнуть телесному наказанию. Убить без суда могли, вероятно, тоже, но юридически это не прописано — во всяком случае, неизвестно ни одного случая наказания хозяина за убийство холопа. По многим вопросам холопы имели право обращаться в государственный суд. Они могли заводить семьи — если один из супругов был свободным, в браке он автоматически приобретал холопский статус, их дети тоже становились холопами. Холопы фактически владели имуществом, но де-юре собственности не имели — всё принадлежавшее им формально принадлежало их хозяевам.

Напомню, что в европейском контексте рабство для единоплеменников и единоверцев было уникальной особенностью Московского государства уже с XVI в. Крепостное же право существовало в большинстве стран Восточной Европы и возникло там раньше, чем в России, в последней оно окончательно утвердилось только в середине XVII столетия. По переписи 1678 г. почти 9/10 тяглого населения находилось в той или иной форме крепостной зависимости (от служилых людей — 57 %, от церкви — 13,3 %, от бояр — 10 %, от государева дворца — 9,3 %)[317]. Первоначально крепостное право означало только прикрепление крестьян к владельческой земле и выполнение ими определённых повинностей по отношению к хозяевам (прежде всего барщины), но очень скоро оно стало приобретать черты рабства. Владельцы воспринимали крестьян как своё имущество, о чём свидетельствует практика продажи крепостных без земли, начавшаяся не позднее конца 1660-х гг. По крайней мере, А. Г. Маньков пишет, что купчая от 28 февраля 1668 г. — самая ранняя из обнаруженных им (впрочем, монография Манькова вышла в 1962 г., и за более чем полвека специалисты могли найти и что-то новое, неизвестное автору этих строк): «Се аз, Алексей Иванов сын Зиновьев продал я купленного своего вотчинного крестьянина Галецкого уезду деревни Гридкина Антошка Михайлова з женою ево и з детьми… сотнику московских стрельцов Алексею Матвееву сыну Лужину»[318]. Интересно, что свидетелем передачи покупки покупателю должен был выступить «священник введенский Пётр». Удивляться, впрочем, нечему — православные клирики были не только свидетелями подобных сделок, но и их «сторонами». Так, в 1689 г. «пятницкий поп Т. Васильев дал отпись К. Якинчеву из Новгород-Северского, что „взял“ он 10 руб. за „крепостную крестьянскую девку Е. Моисееву“»[319]. Указом от 13 октября 1675 г. продажа крепостных была узаконена.

Сам царь Алексей Михайлович покупал людей для своего хозяйства и принимал их в дар от подданных, а также легко переселял крестьян с места на место. Так, государево подмосковное село Измайлово было заселено крестьянами, свезёнными «изо многих дворцовых сёл и волостей и ис купленных вотчин [сотни семей из Костромского, Валдайского, Переяславль-Залесского и др. уездов], а иные браны у всяких чинов людей…а иные куплены». Тем же способом заселялось Домодедово[320].

Переселения иногда сопровождались трагикомическими обстоятельствами. Например, из Керенска и Ломова были направлены в Богородицкое более ста семей под наблюдением боярского сына Кузьмы Волчкова. В Кашире, по донесению местного воеводы, выяснилось, что из них осталось только 70 семей, остальные по дороге разбежались, исчез «неведомо куды» и сын боярский. Кашира — город маленький, «прокормить некому», тогда воевода решил, что переселенцы сами себя должны кормить, и велел им «покупать лотки» и с них торговать. Но «те лотки покупая, они опять продавали». «В результате „иные наша братья, — писали неудачливые коммерсанты в своей челобитной, — на Кашире с мыту померли, и дети наши с мыту ж померли ж“»[321]. Сюжет, достойный пера Лескова! Побеги из царских вотчин были не менее часты, чем с земель других владельцев. Случались и восстания: так, в 1664 г. отряд московских стрельцов был отряжен для «наказанья бунтовщиков» в Романов[322].

Закон охранял жизнь крестьянина от помещичьего произвола — за самовольное убийство можно было лишиться поместья или подвергнуться наказанию кнутом. Прочее же зависело от господского нрава. Вот яркое описание того, что мог себе позволить особенно темпераментный хозяин. Крестьяне села Ширинги Ярославского уезда жалуются царю Михаилу Фёдоровичу (т. е. это происходило ещё до окончательного оформления крепостной системы) на своего помещика князя Артемия Шейдякова: «…за неделю до Николина дни осеннего, приехал тот князь Артемий из Москвы в твоё царское жалованье, а в своё поместье, к нам в село Ширингу, и которые крестьянишки начали к нему приходить на поклон с хлебами, как у других помещиков, тех он начал бить, мучить, на ледник сажать, татарок от некрещёных татар начал к себе на постелю брать и кормовых татар начал к себе призывать; городовой денежный оброк против твоего государева прежнего указа взял весь сполна на нынешний… год, а отписей нам в том оброке не дал, и когда мы станем ему об этих отписях против твоего государева указа бить челом, то он нас бьёт и мучит, а отписей нам не даёт: тот же князь Артемий правил на нас кормовым татарам в пост столовые запасы, яловиц, баранов, гусей, кур. Взявши на нас свои оброчные деньги все сполна, уехал из села в Ярославль, а с собою взял некрещёную татарку, а в Ярославле взял другую русскую жонку Матренку Белошейку на постелю, и в праздник в Николин день в Ярославле у себя на подворье баню топил; живя с этими жонками в Ярославле до Рождества Христова, играл с ними зернью и весёлых держал у себя для потехи беспрестанно; оброчные деньги, что на нас взял, тем жонкам всё зернью проиграл да весёлым роздал, и платье с себя всё проиграл; проигравшись, князь Артемий из Ярославля опять съехал в село Ширингу накануне Рождества Христова, а татарку и Матрёнку Белошейку свёз с собою в поместье и, приехав в праздник Рождества Христова, баню у себя топил, а нас стал мучить смертным правежом в других оброчных годовых деньгах, и доправил на нас в другой раз через твой государев городовой указ 50 р. денег да 40 ведр вина, да на него же варили 10 варь пива, да на нас же доправил 10 пуд мёду; у которых крестьянишек были нарочитые лошадёнки, тех лошадей взял он на себя. И мы, сироты твои, не перетерпя его немерного правежа и великой муки, разбрелись от него розно, а которые нарочитые крестьянишки, тех у себя держит скованных, и правит на них рублей по пяти, по шести и по десяти на человеке, а по домам тех крестьян, которые разбрелись, посылает кормовых татар, которые наших жён позорят; животишки наши велит брать на себя, а иные печатать. Тот же князь Артемий прежним своим служивым татарам деревни в поместья роздал, и жене своей, княгине Федоре, также дал две деревни в поместье; а которые прежде на того князя Артемья били челом тебе, государю, в его насильстве и немерном правеже об указе, на тех крестьянишек он похваляется смертным убийством, хочет их посекать своими руками»[323].

Сохранились жалобы государевых крестьян на приказчика Никиту Шевелева: одного он, отучая от пьянства, «бил и увечил» и «живот [ему] оттоптал», других «бил и увечил безвинно», а одного и вовсе «бил смертным боем», так, что тот «от ево микиткиных побоев и умер». Причём, судя по тому, что приказчик и позднее сохранил своё место, он был оправдан[324]. (Справедливости ради отметим, что известны случаи, когда приказчиков по жалобам обывателей сменяли[325].) Государевы сборщики недоимок также легко давали волю рукам: «…я правил… всякие доходы нещадно, побивал насмерть», — писал в отчёте один из них.

Впрочем, физическому насилию со стороны вышестоящих легко могли подвергнуться не только представители тяглых слоёв. О том, как его постоянно избивал некий «начальник» — ещё до начала раскола, — рассказывает в своём «Житии» протопоп Аввакум: «…пришед во церковь, бил и волочил меня за ноги по земле… прибежал ко мне в дом, бив меня, и у руки отгрыз персты, яко пес, зубами». В июле 1658 г. в Грановитой палате стряпчий патриарха Никона князь Дмитрий Мещерский был избит одним из царских любимцев окольничим Богданом Хитрово. Никон рассказывал, что Хитрово ударил Мещерского «по голове палкою без пощады, и человек наш рече ему: напрасно де бьёшь меня, Богдан Матвеевич, мы не приидохом зде просто, но з делом». Но окольничий не остановился и со словами: «Не дорожися де», ещё раз ударил Мещерского «по лбу и уязви его горко зело»[326]. Впрочем, патрон пострадавшего, патриарх Московский и всея Руси тоже легко распускал руки — им лично был избит на церковном соборе 1656 г. епископ Коломенский и Каширский Павел, осмелившийся выступить против его реформы.

Наконец, сам Тишайший подавал пример скорого рукоприкладства, применяя его к ближайшим боярам. Мейерберг, например, сообщает, что на заседании Думы 10 ноября 1661 г. разгневанный самодержец своему собственному тестю Илье Даниловичу Милославскому «сперва влепил… громозвучную пощёчину», затем тряс старика за бороду и наконец «выгнал его пинками». У того же Мейерберга есть описание, как царь поколотил родственника по материнской линии окольничего Родиона Матвеевича Стрешнева, отказавшегося от лечебного кровопускания, которому уже подвергся самодержец и к которому он призвал и своих бояр: «Не говоря много слов, он [царь] бросается к его [Стрешнева] лицу, наносит ему много ударов кулаком руки, свободной от кровопусканий, и даёт ему пинки ногами». Правда, когда монарший гнев прошёл, «тою же рукою, которою бил, он [царь] приложил всегда приятный для москвитян пластырь к опухшим от ударов местам, т. е. подарки, и одарил его [Стрешнева] щедро».

Напомним, что в Московском государстве все служилые люди — от рядовых помещиков до главнейших вельмож — могли быть на вполне законных основаниях подвергнуты (и нередко подвергались) телесным наказаниям. Например, в 1655 г. князь Никита Львов, разгневавший самодержца своими местническими притязаниями, был бит кнутом. К служилым людям в судебных делах применяли и пытки, которые не имели строгой законодательной регламентации, а уж в делах о наитягчайших преступлениях «следствие располагало ужасающей свободой в причинении боли любой степени», в первую очередь это касалось дел о преступлениях против государя — там «практически не было ограничений на применение пытки»[327].

Иностранцы дружно отмечают силу и жестокость власти мужа и отца в русской семье. С. М. Соловьёв деликатно формулирует: «…отношения мужа к жене и родителей к детям не отличались особенною мягкостью», объясняя это следующим образом: «Замечено, что особенно дают чувствовать свою силу низшим, слабым те, которые сами находились под гнётом чужой силы… Естественное влечение упражнять свою силу над слабым господствует, если не сдерживается нравственными сдержками и если виден ежедневный пример несдержанности»[328]. Жизнь женщины в семье не была даже ограждена законом, если за убийство мужа Уложение установило закапывать преступницу живой в землю, то «о наказании мужа за убийство жены Уложение промолчало»[329]. В конкретных случаях присуждали разные кары: «…в 1664 г. Иван Долгов убил жену за неверность; его наказали кнутом и отпустили на поруки… В 1674 г. Тотемского уезда крестьянин Баженов повинился: убил свою жену за то, что утаила она у него два аршина сукна сермяжного, а больше вины её не было, жил он с нею в совете; с пытки говорил то же. Воевода послал за указом в Москву. Здесь велели выписать случаи: стрельца Еремеева за убийство жены казнили смертию, убил её в пьяном виде; другой стрелец, тоже пьяный, зарезал жену за невежливые слова; здесь уже была причина гнева, и потому убийце отсекли левую руку да правую ногу; то же самое велено сделать и с Баженовым и потом освободить без поруки, „потому что убил жену не за великое дело“»[330].

Шотландец Патрик Гордон, много лет служивший в русской армии, пишет, что «московиты… угрюмы, алчны, скаредны, вероломны, лживы, высокомерны и деспотичны — когда имеют власть, под властью же — смиренны и даже раболепны, неряшливы и подлы, однако при этом кичливы и мнят себя выше всех прочих народов». По мнению Рейтенфельса, суровые порядки Московского царства всецело соответствуют духу самого народа: «…московские племена, будучи… за отсутствием у них мира и за непроцветанием у них наук совершенно неразвитыми, а скорее одичалыми, благодаря постоянным войнам, погрязли… сыздавна в ужаснейших преступлениях, не только кражах и убийствах, но безбоязненно совершали даже многое такое, чего нельзя и назвать честному человеку… и вполне, кажется, заслужили страдать от суровых властителей».

Совершенно иначе смотрит на дело Крижанич: «Из-за людодёрских законов все европейские народы в один голос называют это [Московское] преславное царство тиранским. И, кроме того, говорят, что тиранство здесь — не обычное, а наибольшее… Из-за этого русский народ снискал себе дурную славу у иных народов, кои пишут, что у русских, де, скотский и ослиный нрав, и что они не сделают ничего хорошего, если их не принудить палками и батогами, как ослов… Но ведь это сущая ложь. Ибо русские суть одного языка и одного племени и нрава с остальными славянами — с поляками, с поднепрянами, с хорватами и иными, кои не нуждаются в таком ослином обращении, но обходятся иными, более мягкими средствами. А то, что в нынешнее время многие русские люди ничего не делают из уважения, а всё [лишь] под страхом наказания, то причина этому — крутое правление, из-за которого им и сама жизнь опротивела, а честь и подавно. И несомненно, что если бы у самого немецкого или у какого-либо иного народа было такое крутое правление, то и у них нравы были бы такими же, как у нас, и ещё худшими. И я недаром говорю худшими, ибо они превосходят нас умом и хитростью, а тот, чей ум острее, может придумать больше преступлений и обманов».

В отношении Крижанича следует также отметить, что он единственный в русской литературе московского периода (представителем которой он всё же считается, несмотря на хорватское происхождение и католическое вероисповедание) ставит вопрос о том, как смягчить «крутое правление» и «людодёрские законы». В качестве лекарства от этой болезни он прописывал «дать каждому сословию подобающие, умеренные и по справедливости положенные привилегии… или права»: «…если [людям] в королевстве даны соразмерные привилегии, то на [королевских] слуг надевается узда, чтобы они не могли потакать всяким своим порочным прихотям и доводить людей до отчаяния. Это — единственное средство, которым подданные могут защититься от злодеяний [королевских] слуг; это единственный способ, который может обеспечить в королевстве правосудие. Если нет привилегий, то никакие запреты, никакие наказания со стороны короля не могут заставить [его] слуг отказаться от их злодеяний, а думников — от жестоких, безбожных людодёрских советов».

В связи с этим кажется странным, что такой тонкий исследователь, как В. Е. Вальденберг, не видит принципиальной разницы между мировоззрением Крижанича и других русских политических писателей и даже сближает его с Пересветовым[331]. Вот, например, принципиальная установка славянского мыслителя, неоднократно повторяемая в «Политике»: «Честь, слава, долг и обязанность короля — сделать свой народ счастливым. Ведь не королевства для королей, а короли для королевств созданы». Это совершенно западноевропейская по происхождению сентенция, не имевшая в ту эпоху русского аналога. И хотя Крижанич постоянно восхваляет «самовладство» (самодержавие) как идеальный государственный строй, реализация его предложений по переустройству московских порядков привела бы к демонтажу реального московского самодержавия. Вряд ли умный хорват этого не понимал.

Самодержавие и «абсолютизм»

Вторая половина XVII столетия считается эпохой расцвета европейского абсолютизма — якобы монархи прекращают совещаться с сословными представительствами и правят совершенно самовластно, опираясь на полностью подотчётную им бюрократию. Отечественная историческая наука традиционно полагает, что и Россия в это же время проходила «европейский путь развития своей государственности — от монархии с активно действующими сословно-представительными собраниями (Земские соборы) к торжеству абсолютистских, бюрократических методов управления»[332]. Выше уже говорилось о том, насколько Земские соборы по самой своей сущности отличались от европейских сословно-представительных учреждений. При всём очевидном увеличении объёма монархической власти в Европе она и в эпоху «абсолютизма» (да, именно в кавычках, ибо адекватность этого термина многими современными западными историками поставлена под вопрос[333]) была явлением принципиально иным, чем русское самодержавие.

Сравним Россию с признанным флагманом европейского «абсолютизма» той эпохи — Францией Людовика XIV. Бюрократический аппарат последнего в 1664 г. количественно превосходил романовских приказных в 1698 г. почти в 15 раз — более 45 тыс. против менее 3 тыс. Но характер службы французских и российских чиновников был совершенно различен: «Сорок пять тысяч владельцев должностей… — больших, средних и малых, — занимающих эти покупные административные должности, могут быть назначены, вознаграждены, повышены в должности, переведены на другую должность без ведома и вмешательства самого могущественного монарха в мире. Короли Франции самое большее, что могут, — назначать на должности первых президентов верховных судов (эти места непокупные) и жаловать патенты государственного советника (их три десятка) лучшим, самым усердным и самым любимым докладчикам в государственном совете (их восемьдесят, и они владельцы своих должностей). Король оставляет также за собой право, поскольку интендантские функции (будучи „поручениями“) зависят только от его воли, выбирать лично среди восьмидесяти докладчиков государственного совета тридцать администраторов, каждому из которых он потом доверит судьбу какого-нибудь финансового округа. Итак, сорока пяти тысячам владельцев своих должностей, независимым и даже несменяемым, противостоят менее ста пятидесяти высокопоставленных полновластных должностных лиц, отобранных и назначенных самим королём. В области судейских и административных должностей королевства вмешательство наихристианнейшего короля очень ограничено. Тот факт, что королевские грамоты, на основании которых происходит назначение на должности, подписаны королём, ничего в деле не меняет. Начальники любого управления, если только они не ведут безнравственный образ жизни и на них не налагает запрет канцлер (что случается крайне редко), если им не предъявляют обвинения в оскорблении Его Величества, в вероломстве или в измене, — самые свободные люди на свете»[334]. Уходя в отставку, чиновники могли забрать с собой официальные бумаги, как это, например, сделал Кольбер[335]. Так что с точки зрения подотчётности монарху вроде бы немногочисленные московские «холопы государевы» на самом деле обгоняли французских «коллег» почти в 20 раз.

Отчасти сходная ситуация и с вооружёнными силами. В 1680-х гг. во французской армии во время войн числилось около (или даже более) 300 тыс. человек, в то время как в русской, даже включая иррегулярные части (казаков), немногим более 200 тыс. Но зато царская стрелецкая гвардия (20 тыс.) могла похвастаться сорокакратным превосходством по сравнению со знаменитыми королевскими мушкетёрами (в двух полках всего 500 человек). Кроме того, «монополия Людовика XIV на военную власть была далеко не полной. Городские ополчения, находившиеся под командованием муниципальных чиновников, существовали вплоть до революции 1789 г. [в Париже, правда, ополчение, в связи с плохими воспоминаниями короля о Фронде, было распущено и заменено полицией]. Попытки вывезти артиллерийские орудия из тыловых городов и использовать их для защиты границ встречали яростное сопротивление горожан. На протяжении всего XVII столетия велась изнурительная борьба за удаление оружия из замков внутри страны»[336].

«Король-солнце» так и не смог победить в своей державе дуэли, несмотря на все официальные запреты: «…последние исследования судебных архивов показали, что… за время между 1661 и 1700 гг. был казнён всего… один дуэлянт, да и тот был маляром тёмного происхождения, убившим конюха. Из оставшихся 36 дуэлянтов, против которых было начато судебное разбирательство, 15 были отпущены на свободу, 14 преданы позорному поношению и казнены в виде изображений, 3 помилованы, наказаны 3 тела погибших дуэлянтов и 1 отпущен до более полного изучения дела. Ещё ранее, в 1660 г., Людовик XIV по случаю своей женитьбы даровал полное прощение 218 дуэлянтам. Да и сам Людовик XIV, с одной стороны, сурово наказывал за поединки военных, но когда дело касалось полка его лейб-гвардии, безжалостно изгонял из него тех офицеров, которые отказывались от участия в дуэли, предпочитая ей закон и дисциплину… Некоторые современники… писали, что во Франции в год происходит до 300 дуэлей… Дуэль, даже теряя свою массовость, становясь менее смертоносной, всё же сохраняется, а в дальнейшем благополучно переживает старый режим, все антидуэльные меры оказываются малоэффективными и редко применяемыми на практике»[337]. (На всякий случай напомню, что дуэль как институт до XVIII столетия в России отсутствовала.)

Бесспорно, что Людовик XIV чрезвычайно возвысил королевскую власть, при нём не могло возникнуть ничего подобного Фронде, но он не ликвидировал полностью политическую систему, сложившуюся во Франции в XIV–XVI вв. и подробно рассмотренную в первой главе. Приписываемая ему фраза «Государство — это я!» не имеет никаких подтверждений в источниках. Да, Генеральные штаты при нём не собирались, но местные штаты продолжали регулярно действовать — по крайней мере в трети страны король продолжал консультироваться с ними о размере вводимых налогов, и «нет никаких свидетельств тому, что штаты механически одобряли решения короля»[338]. Парижский парламент не пытался, как это было во времена Фронды, вмешиваться в государственные дела, но право обязательной регистрации королевских актов сохранил. Провинциальные парламенты тоже никуда не исчезли. Автономия судейских ярко проявилась в деле сюринтенданта финансов Николя Фуке, известном широкому читателю по «Виконту де Бражелону» Дюма. Судебный процесс по этому делу, носивший открытый характер, тянулся три года и широко обсуждался в обществе. Людовик так и не смог принудить Палату правосудия, назначенную им же из числа наиболее видных офисье, к вынесению смертного приговора подсудимому, хотя судьи и подвергались сильнейшему нажиму со стороны правительства.

И уж конечно, невозможно себе представить, чтобы «король-солнце», скованный рамками жёсткого придворного этикета, колотил, подобно своему русскому собрату, какого-нибудь представителя благородного сословия. Идеологи неограниченной королевской власти, вроде Ж.-Б. Боссюэ, подчёркивали, что король подчинён законам государства, в противном случае это не монархия, а деспотия.

Главным проявлением деспотизма Людовика XIV считается отмена Нантского эдикта в 1685 г. Здесь напрашивается аналогия с гонениями на старообрядцев в России. Сходство безусловно, но не менее очевидны и различия.

Во-первых, уровень репрессий. «Драгонады» (размещение в протестантских домах солдат, которые своими бесчинствами вынуждали хозяев обратиться в католичество) и отправка неудачно пытавшихся эмигрировать гугенотов на галеры (всего таковых было 1450) — это очень жестокие меры. Но протестантов не преследовали как еретиков, ни один из них не взошёл на костёр — ничего подобного московским Двенадцати статьям, принятым в том же 1685 г. царевной Софьей, и сопутствующей им практики во Франции не было. В первой же статье этого жуть наводящего документа говорится следующее: «Которые расколщики святой церкви противятся, и хулу возлагают, и в церковь и к церковному пению и к отцам духовным на исповедь не ходят, и святых тайн не причащаются, и в дома свои священников со святынею и с церковной потребой не пускают, и меж христианы непристойными своими словами чинят соблазн и мятеж, и стоят в том своём воровстве упорно: и тех воров пытать, от кого они тому научены, и сколь давно, и на кого станут говорить и тех оговорных людей имать и расспрашивать и давать им меж себя очные ставки, а с очных ставок пытать; и которые с пыток учнут в том стоять упорно ж, а покорения святой церкви не принесут, и таких, за такую ересь, по трикратному у казни допросу, буде не покорятся, жечь в срубе и пепел развеять». И это не просто бумажные угрозы: только в течение нескольких недель перед Пасхой 1685 г. в срубах были сожжены около ста человек. Не было, конечно, и гугенотов, за веру уморенных голодом в темнице, подобно боярыне Морозовой и княгине Урусовой.

Во-вторых, преследования старообрядцев — это инициатива исключительно царя и патриарха, через колено ломавших вековые традиции русского православия. Как, впрочем, и само введение нового обряда в 1653 г., расколовшее Русскую Церковь. Никакого соборного обсуждения, никаких совещаний, хотя бы с архиереями. Духовенство и мирян просто поставили перед фактом — по московским приходам было разослано повеление, что «не подобает во церкви метания творити по колену, но в пояс бы вам творити поклоны, ещё и тремя перстами бы есте крестились». А несогласных поменять обряд по воле начальства объявили раскольниками. Ответственность же за меры против гугенотов ложится не только на короля, но и на народ Франции, на её католическое большинство (гугенотов тогда было не более 4 %): «Мы так привыкли сожалеть об отмене Нантского эдикта, что даже трудно представить большое количество людей, выражающих аплодисментами единодушное одобрение, которое эта отмена вызвала у французских католиков»[339]. Этот акт, резко поднявший популярность «короля-солнца» среди самых разных слоёв его подданных, стал как бы победной точкой, поставленной католиками в долгой истории французских религиозных войн. Разумеется, это всё равно деспотизм, но деспотизм «демократический».

Мы не увидим торжества монаршего произвола и в большинстве других европейских стран. В Англии после реставрации Стюартов в 1660 г. продолжал действовать парламент, принявший в 1679 г. знаменитый Хабеас корпус акт, регламентирующий правила ареста и привлечения к суду обвиняемого в преступлении. Как только Яков II попытался резко усилить свои полномочия, он получил в 1688 г. новую революцию, завершившуюся его изгнанием. На престоле утвердился новый монарх — голландский правитель Вильгельм Оранский, подписавший знаменитые документы, считающиеся фундаментом британских свобод, — Билль о правах и Акт о престолонаследии. В них было зафиксировано, что король не имеет права приостанавливать действие законов или их исполнение, устанавливать и взимать налоги на нужды короны, формировать и содержать постоянную армию в мирное время, вмешиваться в парламентские выборы, использовать право помилования и сменять судей в обход решения парламента. В 1690 г. в Лондоне были изданы «Два трактата о правлении» Джона Локка, ставшие теоретическим фундаментом политического либерализма. В 1695 г. парламент отменил цензуру для печатных изданий (в Англии к тому времени издавалось несколько десятков газет).

В империи Габсбургов действует рейхстаг с чрезвычайно большими полномочиями (именно в эту эпоху, с 1663 г. он приобретает постоянный характер и постоянное место заседаний — Регенсбург), а во многих её частях — ландтаги, где «сословия всецело сохранили своё влияние» (например, в Саксонии)[340]. В Пруссии (Бранденбурге) после 1652 г. ландтаг перестал собираться, но «его исчезновение всего лишь повысило значение местных ассамблей (крейстагов), сделав их органами, одобряющими налоги в сельской местности»; прусские курфюрсты продолжали подтверждать «все древние права, привилегии и свободы сословного представительства, его контроль над налогообложением и право консультаций по вопросам внешней политики»[341]. «Лишь Бавария… являла образец неуклонного роста княжеского влияния. Но пример её был всё ещё одинок»[342].

В Кастилии кортесы последний раз собрались в 1664 г., но испанская корона продолжала консультации по налогообложению напрямую с городами. Арагонские кортесы жили и здравствовали до начала следующего столетия. Ближайшего западного соседа России — Речи Посполитой — «абсолютистские» веяния и вовсе не коснулись, иностранные наблюдатели называли порядки шляхетской республики «анархией».

Считается, что «абсолютная монархия» в 1680 г. была установлена Карлом XI в Швеции. Он отстранил высшую знать от управления страной и провёл редукцию — конфискацию у дворянства пожалованной ему ранее земли. Но, во-первых, шведский риксдаг продолжал функционировать (само расширение королевских полномочий было

им официально одобрено), во-вторых, уже через сорок лет маятник качнётся в обратную сторону — и сословия восстановят утраченные права, что свидетельствует о непрочности шведского «абсолютизма».

Единственное государство в Европе второй половины XVII в., достойное названия «абсолютистского», — Дания. В 1660 г. доселе выборная монархия, ограниченная «дворяновластием», в мгновение ока стала монархией наследственной, без любых политических представительств, независимых от короля, который теперь управлял страной исключительно с помощью своей бюрократии.

Но случай Дании — то самое исключение, которое лишь подтверждает правило. Правило же состояло в том, что европейские сословия и в эпоху «абсолютизма» оставались значительной общественной силой, с которой монархи должны были договариваться и находить компромиссы. Система гарантированных прав подданных оставалась незыблемой (даже и в Дании, где законодательство в этом отношении было детально разработано). В Европе «королевская власть была абсолютной во внешнеполитических, военных и религиозных делах, то есть в рамках королевской прерогативы. За этими границами находились ненарушимые (за исключением тех случаев, которые правитель считал чрезвычайными и которые в большинстве государств оспаривались) права подданных. Право на жизнь, свободу и собственность охранялось законом. Предполагалось, что подданных нельзя лишить их свободы и собственности без должного судебного процесса, а если закон менялся, то подразумевалось, что это происходит с согласия тех, чьи права затрагивались»[343]. Русский «абсолютизм» не знал концепта прав подданных как такового.

Глава 4

1698–1725 годы

Разрыв с прошлым?

25 августа 1698 г. в Москву из долгого заграничного путешествия вернулся царь Пётр Алексеевич. На следующий день на приёме в Преображенском дворце самодержец поразил своих подданных эксцентричной выходкой: взяв в руки ножницы, принялся обрезать бороды пришедшим поздравить его с прибытием боярам, пощадив только своего воспитателя Тихона Стрешнева, ветхого старца князя Михаила Черкасского и патриарха Адриана. Этот скандальный казус символически открывает новую эпоху в истории России — эпоху радикальной европеизации, перехода от Московского царства к Петербургской империи. Страсть молодого монарха к переменам вскоре проявилась в самых разных делах: насильственном пострижении в монахини царицы Евдокии Фёдоровны, учреждении бурмистерского управления в городах, открытии школы математических и навигацких наук, смене календаря, указах об обязательном ношении дворянами и горожанами европейского платья и о запрете продажи платья русского…

Все эти нововведения проходили на жутком фоне расправы над участниками стрелецкого бунта 1698 г., по масштабам сравнимой с репрессиями времён опричнины и подавления разинщины. И это при том, что связь стрельцов с царевной Софьей, в пользу которой они якобы хотели совершить переворот, во время следствия так и не была доказана. Как полагает Е. В. Анисимов, бунт явился «лишь формой коллективной челобитной московских стрельцов, оказавшихся вдали от дома в тяжёлых условиях»[344]. С сентября 1698 по февраль 1699 г. было казнено, по разным подсчётам, от около 1200 до около 2000 стрельцов[345] (это не считая 130, казнённых ещё до возвращения Петра), бито кнутом и сослано на каторгу или в ссылку ещё более 600 человек. В казнях лично принимали участие сам Пётр (от его руки погибло пятеро или даже шестеро), царский фаворит А. Д. Меншиков (этот хвастал, что отрубил 20 голов) и, по монаршему приказу, бояре, подписавшие приговор (А. С. Шеин, Б. А. Голицын, ФА. Головин, М. Г. Ромодановский и др.). Мелкие стрелецкие процессы, сопровождаемые казнями и смертями под пыткой, продолжались до 1708 г. и даже позднее. Иногда страдали и стрелецкие жёны — давать стрельчихам приют было запрещено специальным указом под страхом кнута и каторги. Вообще же, особенность стрелецкого розыска состояла в том, что обвиняемым «никогда не выносилось оправдательных приговоров»[346]. До середины XVIII в. слово «стрелец» официально употреблялось как синоним понятия «изменник»[347]. Жестокая ликвидация некогда привилегированной царской гвардии — ещё один символ кричащего разрыва между московским и петербургским периодами, с огромной художественной силой запечатлённый в картине В. И. Сурикова «Утро стрелецкой казни».

В последующие годы петровского правления в России исчезли приказы и Боярская дума, патриаршество и холопство, явились коллегии и Сенат, губернии и магистраты, ассамблеи и Академия наук, новая столица с немецким именем, сама страна была наречена империей, а её монарх — императором. Так что же, Россия стала Европой? В утвердительном ответе на этот вопрос и по сей день сходятся непримиримые крайности — горюющие об утрате исконных русских традиций «славянофилы» и оптимистически верующие в прирождённый русский европеизм «западники». Но специальные исторические исследования показывают совсем иное — московская «матрица» в петровскую эпоху не только не исчезает, она даже не подвергается сколько-нибудь значительной эрозии, напротив, скорее укрепляется, а большинство изменений носит декоративный характер.

Что действительно нового, европейского укоренилось при Петре в политической сфере? Во-первых, дискурс. Впервые за всю предшествующую русскую историю правительство чётко и ясно заговорило об общем благе и народной пользе как о главной цели своей деятельности (впрочем, несколько расплывчатая декларация о необходимости охранения монархом «общего добра» появилась в одном из указов Фёдора Алексеевича 1682 г.[348]). «Довольно известно во всех землях, которые Всевышний нашему управлению подчинил, — объявлял царь в манифесте 1702 г. о вызове в Россию иностранцев, — что со вступления нашего на сей престол все старания и намерения наши клонились к тому, как бы сим государством управлять таким образом, чтобы все наши подданные, попечением нашим о всеобщем благе, более и более приходили в лучшее и благополучнейшее состояние». Тот же принцип официально провозглашался Петром при преподнесении ему императорского титула в 1721 г.: «Надлежит трудиться о пользе и прибытке общем, которой Бог нам перед очьми кладёт как внутрь, так и вне, от чего облегчен будет народ». «С тех пор из политического языка России более уже не выходили термины „общее благо или добро“, „общая или всенародная польза“ и другие варианты этого понятия»[349].

Другое дело, какой смысл вкладывал в понятие «общее благо» монарх-реформатор. Один из крупнейших специалистов по петровской эпохе Н. И. Павленко считает, что «[д]ать чёткий ответ на поставленный вопрос не представляется возможным прежде всего потому, что этой чёткости, судя по законодательству XVIII в., не было ни у Петра, ни у его преемников. Смысл „общего блага“ был достаточно широким, и порою бывает трудно отделить „благо подданных“ от „блага отечествия“, а последнее — от государственной пользы или государственного интереса… Фактически к проявлениям заботы об „общем благе“ можно отнести любую акцию монарха, ибо считалось, что вся его деятельность была подчинена этой цели»[350].

Таким образом, что такое «общее благо», определял исключительно монарх. Если же подданные с ним не согласны, то приходилось «приневолить россиян к таким действиям, которые необходимы для их собственной пользы. В своих указах Пётр беспрестанно повторял этот взгляд… И хотя россияне и без того не имели привычки отказывать верховной власти в повиновении, но все правительственные публицисты в один голос твердили им о вреде неповиновения»[351]. Действительно, красноречивых примеров петровского дискурса благого приневоливания немало — с одним и тем же лейтмотивом: «…хотя что добро и надобно, а новое дело, то наши люди без принуждения не сделают».

Почему же русских нужно принуждать к «доброму и надобному»? Объяснения давались различные. Например, потому что это «доброе и надобное» слишком уж в новинку: «Когда в том старом и заобыклом государстве [т. е. в Голландии] принуждение чинится, которое и без того как обычаем долгим в коммерции цветет, так и едино сие пропитание имеет, то кольми паче у нас надобно принуждение в том, яко у новых людей во всем». Или потому, что русские ещё не вышли из детского возраста: «Наш народ, яко дети, не учения ради, которые никогда за азбуку не примутся, когда от мастера не приневолены бывают, которым сперва досадно кажется, но когда выучатся, потом благодарят, что явно из всех нынешних дел: — не всё ль неволею сделано? и уже за многое благодарение слышится, от чего уже плод произошёл». Или потому, что они слишком упрямы: «Для народа, столь твёрдого и непреклонного, как российский, одни крутые перемены действительны». Датскому посланнику Юсту Юлю «работник на троне» и вовсе пожаловался, что ему «приходится обращать скотов в людей».

Так или иначе, но участие самого «народа российского» в обсуждении своего же собственного блага Петру казалось совершенно излишним. Получалось в итоге, что содержание общего блага — это «способность подданных в зависимости от сословной принадлежности служить „государственному интересу“»[352]. То есть даже на уровне риторики сквозь европейский флёр просвечивает прежняя московская «служилая» идеология.

Ещё одна дискурсивная новинка — понятие обязанностей монарха по отношению к подданным. «Царей должность есть… содержать подданных своих в беспечалии и промышлять им всякое лучшее наставление к благочестию, так и честному жительству, да будут же подданнии в беспечалии; должен царь пещися да будет истинное в государстве правосудие на охранение обидимых от обидящих подданых себе; також и да будет крепкое и искусное воинство на защищение всего отечества от неприятелей.

А чтобы было и всякое лучшее наставление, должен царь смотреть, чтоб были искуснии учители как духовний, так и гражданстии довольное число. О таковых своих должностях много имеют государи учения… От сих и прочих писаний явно есть царского сана долженство, еже есть сохраняти, защищати, во всяком беспечалии содержати, наставляти и исправляти подданных своих», — говорит Феофан Прокопович в «Правде воли монаршей». «…Первые и главные обязанности монарха, призванного богом к управлению целыми государствами и народами, состоят в защите от внешних врагов и в сохранении внутреннего мира между подданными посредством скорого и праведного воздания каждому по справедливости. Долг монарха самому вести войска свои в бой и наказывать зло в лице людей, наиболее высоко стоящих по рождению или по богатству, совершенно так же, как и в лице последнего мужика», — это уже из речи самого Петра. Но ни в теории, ни на практике не предполагалось, что государь будет перед кем-то отчитываться в исполнении своих обязанностей, кроме Бога, разумеется.

Тот же Феофан Прокопович утверждал, что император обладает абсолютной властью, «ни каковым же законом не подлежащую», ибо если это «верховная, высочайшая и крайняя власть, то како может законам человеческим подлежа™?». Монарх имеет право менять «всякие обряды гражданские и церковные, перемены обычаев, употребление платьев, домов строения, чины и церемонии в пированиях, свадьбах, погребениях и прочая». В официальных документах надзаконность самодержавия также всячески подчёркивалась. Воинский артикул 1715 г. гласит: «Его Величество есть самовластный монарх, который никому на свете о своих делах ответу дать не должен, но силу и власть имеет свои государства и земли, яко христианский государь, по своей воле и благомнению управлять». Государство продолжало отождествляться с персоной самодержца. «В воинской присяге, утверждённой при Петре, нет понятия России, Отечества, земли, а есть только понятие „царя-государя“, а само государство упоминается как „Его царского величества государство и земли“. Но даже этих слов нет в присяге служащих, включённой в Генеральный регламент»[353], — клялись в верности лично монарху и его наследникам (кстати, ещё не назначенным).

«В исходящих от трона документах… [в] отличие от титула монарха термины „государство“, „империя“, „держава“ пишутся с маленькой буквы, имеют более приземлённое значение или вообще опускаются… Смысл петровских указов часто заключается в прямолинейном тождестве: „Я — это моё государство“… Контексты официальных документов, в которых понятие „государственный интерес“ употребляется как самостоятельное и не является лишь смысловым усилением ведущей ценности „государева интереса“, связаны в подавляющем большинстве случаев с извечно больным вопросом расхищения казны»[354].

Все декларации об обязанностях монарха на деле нимало не изменили первооснову московской политической системы — ничем не ограниченную власть хозяина-государя. Никакие новые законы, ставившие ей пределы, при Петре не издавались и не замышлялись. Царь-реформатор вообще не создал нового свода законов, и основой русского законодательства в его правление оставалось Соборное Уложение 1649 г. Английский посланник Чарльз Уитворт свидетельствует: «Правление [в России] является абсолютным до последней степени, не ограничено никаким законом или обычаем и зависит лишь от прихотей монарха, которые определяют жизнь и судьбу всех подданных». Как не было в Московском царстве понятия прав подданных, так не появилось оно и с рождением Российской империи. Французский дипломат Жак де Кампредон отмечает, что «царь полновластно распоряжается имуществом всех своих подданных». И действительно, «ни одно завещание крупных землевладельцев не признавалось законным, пока его не одобрит государь, который, бывало, менял волю покойного по своему усмотрению»[355].

Удивительная для Европы свобода передачи престола, присущая ранним московским самодержцам, при Петре закрепилась указом 1722 г. — назначение наследника отдавалось на усмотрение самого императора, «дабы сие было всегда в воли правительствующего государя, кому оный хочет, тому и определит наследство». Любопытно сравнить это нововведение с почти одновременной реформой престолонаследия в Священной Римской империи — введением Прагматической санкции. То, для чего российскому императору понадобился лишь простой росчерк пера, от императора германского потребовало огромных усилий: «…санкция была не одним, а целой серией документов, провозглашавших новый порядок наследования (от имени императора) и выражавших согласие с этим порядком (от имени сословных собраний отдельных габсбургских земель)… Однако без гарантий ведущих держав Прагматическая санкция не стоила и той бумаги, на которой была написана. Поэтому её признание стало условием почти всех многочисленных переговоров, которые в эту эпоху вело императорское правительство с членами „европейского концерта“»[356]. Император Карл VI принял новый закон в 1713 г., только в 1732 г. его одобрил рейхстаг империи (кроме представителей Баварии и Саксонии). В 1738 г. Прагматическую санкцию наконец-то последней из великих держав признала Франция.

Конечно, германские императоры были формально выборными монархами, но и отнюдь не выборный Людовик XIV не смог изменить фундаментальные законы Франции и был вынужден признать назначение регентом при малолетнем будущем Людовике XV лично ему неприятного герцога Филиппа Орлеанского. Правда, «король-солнце» «продавил» признание своих внебрачных сыновей принцами крови. Но уже через три года после его кончины парижский парламент объявил это завещание незаконным. В Англии в 1701 г. лишение прав на престол католической линии Стюартов и передача этих прав Ганноверам были оформлены специальным парламентским актом.

Характерно, что, обосновывая указ о престолонаследии, царь-«западник» с почтением ссылается на опыт Ивана III: «…и в наших предках оное видим, когда блаженные и вечнодостойные памяти великий князь Иван Васильевич, и поистинне великий не словом, но делом; ибо оный, разсыпанное разделением детей Владимировых наше отечество собрал и утвердил, которой не по первенству, но по воли сие чинил, и дважды отменял, усматривая достойного наследника, которой бы собранное и утверждённое наше отечество паки в расточение не упустил, перво мимо сыновей отдал внуку, а потом отставил внука уже венчанного, и отдал сыну его наследство…».

Кстати, подобно своему отцу, почитал Пётр I и другого творца московского самодержавия, своего собрата по сыноубийству — Ивана Грозного: «Сей государь есть мой предшественник и образец; я всегда представлял его себе образцом моего правления в гражданских и воинских делах, но не успел ещё в том столь далеко, как он. Глупцы только, коим не известны обстоятельства его времени, свойства его народа и великие его заслуги, называют его мучителем».

Несмотря на всю внешнюю и порой шокировавшую его подданных простоту и «демократичность» «работника на троне», в его правление «сакрализация монарха не только не ослабевает, но, напротив, резко усиливается. Если для более раннего времени (применительно ко второй половине XVII в.) можно говорить об относительном сходстве русской и византийской ситуации, то в XVIII в. русская культурная ситуация заметно отличается от византийской — именно в сторону большей сакрализации монарха»[357].

В сочинениях церковных иерархов петровской эпохи — Феофана Прокоповича, Дмитрия Ростовского, Феофилакта Лопатинского, Стефана Яворского — царь именуется «Христом», «спасом», «земным богом». Первое из этих наименований проникает в богослужебные тексты (например, в «Службу благодарственную о победе под Полтавою»). При праздновании военных побед самодержца нередко приветствовали песнопениями, обращёнными к Спасителю. Так, после Полтавы Петра встречали в Москве песнопением из службы в Вербное воскресенье: «Благословен грядый во имя Господне, осанна в вышних, Бог Господь и явися нам…», причём среди встречающих были дети, одетые в белые подстихари «с вайями и ветми».

«События царской жизни начинают праздноваться в церкви, отмечаясь торжественным молебном и обычно проповедью… Таким образом появляется понятие „высокоторжественных дней“, т. е. церковных празднований дня рождения, тезоименитства, вступления на престол и коронации императора. Эти дни становятся официальными церковными праздниками, которые отмечаются в месяцесловах; несоблюдение этих празднеств священнослужителями расценивается как серьёзный проступок и влечёт за собой обязательное церковное взыскание… отмечаются основные события не только жизни императора, но и императрицы, и наследника, и вообще членов царствующего дома… Знаменательно, что в высокоторжественные дни было запрещено отпевать покойников и служить панихиды… подобно тому как это запрещено делать в воскресные праздники, на Святой неделе, на Страстной неделе и т. п.»[358]. В 1723 г. «Реестр торжественным и викториальным дням, какие были празднуемы в Санкт-Петербурге с молебствием или без оного» включал 44 таких празднования[359].

Соответственно, противники императорской власти осуждались как отступники от веры. Позднее это осуждение вошло в анафематствования Недели Православия (наряду с анафематствованием еретиков): «Помышляющим, яко православные государи возводятся на престол не по особливому о них Божиему благоволению и при помазании дарования Св. Духа к прохождению сего великаго звания в них не изливаются: и тако дерзающим против них на бунт и измену — анафема». Так, при Петре были подвергнуты анафеме украинский гетман-изменник Иван Мазепа и любовник постриженной царицы Евдокии майор Степан Глебов, причём Мазепа был объявлен «вторым Иудой».

Новизна и старина: администрация

Другой очевидный плод учёбы у Европы — рационализация техники государственного управления, выразившаяся в «логически правильном расчленении частей управления» и «единстве всей его системы»[360]. В отличие от старых приказов, деятельность которых причудливо соединяла функции отраслевых, территориальных, сословных и судебных учреждений, новые коллегии чётко специализировались на какой-либо одной стороне государственной жизни. Каждая коллегия получила свой особый регламент, а Генеральный регламент 1720 г. утвердил общий набор правил, обязательный для всех коллегий. К 1722 г. государственные институты были выстроены в систему «строгой соподчинённости… по схеме Сенат — коллегии — губерния — провинция — уезд…»[361]. Табель о рангах ввела новый принцип продвижения по службе — выслугу — и установила чёткую иерархию военных и гражданских чинов. Только за 1720–1723 гг. число чиновников выросло более чем в два раза[362].

Тем не менее рационализация эта была весьма относительной. Наивно думать, что петровские указы во мгновенье ока превратили московских воевод и приказных в вышколенных и дисциплинированных бюрократов на прусский манер, особенно в провинции. Д. А. Редин, исследовавший восприятие реформ сибирским чиновничеством, констатирует: «…никакой кадровой революции в течение трёх первых десятилетий [XVIII века] в регионе не произошло. Власть здесь олицетворяли тесно связанные друг с другом, в большинстве своём лично знакомые немолодые люди, прошедшие административную выучку XVII в. и сами дети XVII в. Не покидая пределов Отечества, не имея специального образования, они едва ли были готовы воспринимать хоть какие-то новые идеи, репродуцируя в своей практике те методы управления, которые пытался сперва скорректировать, а потом и изменить монарх… И администраторы, и приказные Сибири на протяжении первой четверти XVIII в. демонстрировали приверженность старым методам управленческой практики. Несмотря на усилия законодателя, они с трудом усваивали не только новые принципы организации делопроизводства, но и саму административную лексику, интенсивно внедряемую реформатором… Документы 1720-х гг… даже свидетельствуют о случаях осознанной архаизации должностных наименований. Так, например, генерал В. И. Геннин, курировавший управление горнозаводской промышленностью на востоке России, заменил в своём ведомстве в 1723 г. название „комиссар“ (земский, заводской, подчинённый комиссар) на старые „приказчик“ и „служитель“, объясняя это тем, что, именуясь комиссарами, управленцы считают вправе требовать для себя более высоких должностных окладов, нежели именуясь приказчиками (!), хотя на объём обязанностей и полномочий подобная смена названий нисколько не влияла. <…> Эпоха петровских реформ отличалась крайне низким уровнем исполнительской дисциплины в управлении… достаточно будет указать на то, что вся управленческая система петровской России оказалась буквально парализованной чудовищной неисполнительностью, неизвестной приказной практике XVII в. Коллапс делопроизводства, годами неисполненяемая отчётность вызвали к жизни причудливые формы чрезвычайных учреждений… которые, подобно подпоркам, удерживали здание петровской государственности и с помощью которых удавалось, более или менее, прочищать „тромбы“ документооборота. Примечательно, что указанная неисполнительность ни в коем случае не являлась следствием осознанного чиновничьего саботажа, оппозиционной реакцией на нововведения, кознями пресловутой „старомосковской“ партии. На мой взгляд, она была лишь следствием и ярким признаком неготовности традиционного госаппарата к слишком радикальному курсу преобразований, инициированных царём»[363].

К этому следует также добавить, что гражданская администрация, как и раньше, формировалась по остаточному принципу: «Пётр скупою рукою отпускает для гражданского управления служащих; указы постоянно подтверждают, чтобы в гражданскую службу брали не более одной трети молодого шляхетства, а остальное должно было идти в военную службу… Правительство принуждено было прибегнуть к средству, довольно знакомому всем государствам, по политическим обстоятельствам превращённым в военный стан. Не имея достаточного количества людей для гражданского управления, оно должно было пополнять недостающее число людьми, оказавшимися лишними в военной службе… правительство давало службе людей, неспособных к ней, но зато выросших и закалившихся в военных понятиях. Понятия эти, перенесённые на гражданские дела, должны были иметь значительное влияние на них…»[364]. При таком подходе понятно, что карьеру могли сделать и более чем сомнительные личности, — так, земский судья (!) в сибирском городе Тара Ларион Верещагин, бывший преображенский солдат, имел на «совести два доказанных убийства и дело об изменении собственной фамилии»[365].

Петровская бюрократия была сверху донизу пронизана чудовищной коррупцией. «Можно почти наверняка утверждать, что честных чиновников в России тех времён не было»[366]. Кампредон так писал о сборщиках казённых податей: «Эти люди — настоящие хищные птицы. Они только о том и думают, как бы разорить подданных. И они так хорошо достигают этой цели, что какой-нибудь мелкий чиновник, получающий всего 12 р. жалованья и едва имевший носильное платье при поступлении на службу, в какие-нибудь четыре-пять лет успевает выстроить себе каменные палаты в Петербурге, тогда как разорённые его грабительством крестьяне вынуждены бывают покидать свои жилища. Мелкие чиновники находят при этом поддержку в людях с весом, которые делят с ними их беззаконные барыши». «…Можно предположить, что только треть всех налоговых сборов доходили до казны»[367].

Иные беззакония просто поразительны. Например, полоцкому коменданту, поручику Преображенского полка Н. Т. Ржевскому было велено следить за тем, чтобы в шведскую тогда Ригу не поступали товары и продовольствие. Поручик исполнил приказ ровно наоборот и принялся за хорошую мзду пропускать в Ригу купеческие караваны. Братья Д. А. и О. А. Соловьёвы (первый — архангельский обер-комиссар, второй — русский торговый агент в Голландии) «создали, в современном понимании, международную преступную группу. Располагая широкими должностными полномочиями, имея в своём распоряжении значительные суммы казённых капиталов, Дмитрий и Осип Алексеевичи развернули невиданную по масштабам контрабандную торговлю запрещёнными к частному вывозу товарами, в первую очередь зерном… Полученную от незаконной коммерции прибыль братья вкладывали в амстердамскую недвижимость, алмазы и акции лондонской Компании Южных морей, помещали в голландские и английские банки»[368]. Ущерб, причинённый Соловьёвыми казне, следствие оценило почти в 710 тыс. рублей. Если Ржевский был примерно наказан — приговорён к смертной казни, затем заменённой битьём кнутом и бессрочной ссылкой, то братья, имевшие высоких покровителей, после нескольких лет пребывания под следствием и конфискации имущества были отпущены на поруки.

Все попытки искоренить казнокрадство — от введения института фискалов до публичных казней провинившихся чиновников (тело сибирского губернатора князя М. П. Гагарина раскачивалось на виселице в центре Петербурга несколько месяцев) — успехом не увенчались. Фискалы лихоимствовали не меньше своих поднадзорных, и их тоже приходилось карать. Так, в 1724 г. был колесован глава этого ведомства обер-фискал А. Я. Нестеров, уличённый в масштабном взяточничестве всем чем попало — деньгами, лошадями, рыбой, книгами, — в том числе и со своих непосредственных подчинённых.

Даже ближайшие к Петру люди не оправдали его доверия. По подсчётам следственной канцелярии в 1717 г., государев любимец А. Д. Меншиков благодаря незаконным финансовым операциям положил себе в карман «астрономическую по тем временам сумму в 1 миллион 238 тысяч рублей»[369]! Вице-канцлер П. П. Шафиров в 1723 г. за присвоение сотен тысяч казённых денег положил голову на плаху и был помилован в самый последний момент — казнь заменили ссылкой. Генерал-прокурор П. И. Ягужинский в разговоре с императором честно оценил перспективы массовых репрессий против лихоимцев: «Разве ваше величество хотите царствовать один, без слуг и подданных? Мы все воруем, только один больше и приметнее другого».

Отчасти чиновничье мздоимство на низших и средних ступенях служебной лестницы объясняется крайне низким жалованьем. В конце петровского царствования его вообще прекратили платить, «даже гвардии и Тайной канцелярии: в сентябре 1724 г. руководители Тайной канцелярии (!) П. А. Толстой и А. И. Ушаков подтвердили, что их подчинённые „весьма гладом тают“»[370].

Наконец, коронованный реформатор сам же постоянно нарушал заведённый им порядок: «Огромное количество рапортов, жалоб и доношений шло мимо всех инстанций прямо в Кабинет [Его Императорского Величества]; там оформлялись и выходили подготовленные его чиновниками указы и письма: до 20 % всех именных указов и не подлежащее подсчёту количество устных приказов и письменных распоряжений, переданных через кабинет-секретаря А. В. Макарова. Таким образом, с одной стороны, подрывался „регулярный“ порядок решения многих вопросов; с другой — решения по обильно поступавшим делам готовились чиновниками, от которых в немалой степени зависело, как и когда подать царю ту или иную бумагу»[371]. Пётр активно вторгался в процесс руководства армией, нарушая тем самым принцип субординации, — например, в 1705–1706 гг. он регулярно посылал указы в действующую армию «отдельным начальникам и разрешая им в некоторых случаях неповиновение фельдмаршалу [Г. Огильви]»[372].

Нигде формально не была зафиксирована особая роль петровской гвардии, по сути, игравшей ту же роль, что и стрельцы при Алексее Михайловиче, «чрезвычайного рычага управления»: «… гвардейцы формировали новые полки, отправлялись с ответственными поручениями за границу, собирали подати, назначались ревизорами и следователями; порой сержант или поручик были облечены более значительными полномочиями, чем губернатор или фельдмаршал… [Например, во время подавления Астраханского восстания в 1706 г. к фельдмаршалу Б. П. Шереметеву был приставлен своего рода „комиссар“ — гвардейский сержант М. И. Щепотьев, который должен был контролировать действия командующего. — С. С.] Символом доверия к гвардейцам стало включение 24 офицеров Преображенского полка в число судей над царевичем Алексеем: рядом с генералами и вельможами подпись под приговором сыну государя поставил прапорщик Дорофей Ивашкин»[373].

Что наиболее важно в контексте нашей темы, никакие новые учреждения безграничную власть царя-«западника» не стесняли. Они стали лишь её приводными ремнями. Показательно, что Пётр отверг предложение своего главного консультанта по реформам государственного управления Генриха Фика наделить Сенат представительскими функциями. Таким образом, «все нити и рычаги [петровского политического режима] были замкнуты на ключевой фигуре императора без какого-либо разделения прав и обязанностей с другими институтами власти»[374]. «Державный плотник» пытался копировать лишь одну сторону реального европеизма — «абсолютистскую», оставив в полном забвении другую, не менее важную — «автономистскую». При наложении западного «абсолютизма» на московскую политическую традицию последняя только усиливалась, меняясь лишь по форме, а не по существу.

Замечательный историк русского города И. И. Дитятин на примере своей темы очень хорошо сформулировал суть указанной проблемы: «Тщательно сняв оболочку западных городских учреждений, Пётр Великий не трогает зерна, лежащего в этой оболочке; он подменяет его, вставляя своё; он прилаживает эту оболочку к содержимому, издавна вырабатываемому русской политической жизнью… Иначе и быть не могло. Перенести на русскую почву западноевропейское городское устройство с его сущностью, общинной автономией значило стать в полное противоречие со всем ходом истории русского общества того времени… Если царственный работник и жаловался на всеобщую апатию русского народа вообще, если он и старался возбудить энергию в его составных элементах, то вовсе не в смысле автономии; нет, он требовал этой энергии от общества для государства; он требовал, чтобы всё служило „к наивящей государственной пользе“. Ему нужна была не автономическая деятельность его подданных, а, наоборот, ему необходимо было, чтобы все силы их были закрепощены прямо или посредственно государству; но он хотел при этом почти невозможного — чтобы закабалённые работали энергически, работали, посвящая чуждому, в их глазах, им делу, чуть не все свои силы. Этого он требовал и от городского торгово-промышленного сословия, и оно должно было нести своё тягло, работая над созданием государства, как политического тела, как члена европейской международной семьи; и оно должно было служить этой цели людьми и деньгами. Независимые от государственных, общественные интересы и цели не имели в глазах преобразователя почти никакой цены. Всё это диаметрально противоположно духу и сущности западноевропейских городских учреждений, как они выработались историей»[375].

Дитятин прекрасно показывает в своём капитальном труде, что и бурмистерская реформа 1699 г., и введение магистратов в 1722 г. своей целью преследовали вовсе не создание общественных структур, аналогичных самоуправлению западноевропейских городов, а более эффективное решение фискальных задач.

Служилые люди плохо собирали налоги с посадских людей, по большей части их разворовывая, — тогда ту же задачу переложили на выборных от посада, по-европейски наречённых бурмистрами и подведомственных Московской ратуше. Бурмистры обладали правом (точнее, обязанностью) раскладки государственных податей и повинностей среди городского населения, но не приобрели права обложения последнего в интересах самого города. Имея право отдавать некоторые «оброчные статьи» на откуп, бурмистры опять-таки полученные от этого средства не могли использовать для нужд города, а должны были отправлять в Москву. «Таким образом, служба земских бурмистров является по своей сущности не чем иным, как сословным тяглом, обязанностью и очень тяжёлой обязанностью, за нерадивое исполнение которой грозит „лишение животов“, а подчас и „батоги нещадные“. Характер тягла этого — исключительно государственный… почти все сборы, ведомые бурмистрами, не имеют никакого отношения к городу как совокупности общин и очень малое — к торгово-промышленному сословию. Одним словом, земские выборные лица являются в данном случае простой заменой, в видах интересов исключительно государственных, приказных должностных лиц, нерадивая и разоряющая служба которых была слишком невыгодна для государства»[376]. Бурмистры являлись «скорее агентами власти, чем органами [посадской] общины»[377].

Впрочем, большого толка с бурмистрами не вышло — они разворовывали сборы не хуже воевод и приказных. По данным инспектора ратуши А. А. Курбатова, в одном Ярославле к 1706 г. было украдено около 40 000 рублей, а в Пскове аж 90 000[378]. Постепенно бурмистерская реформа была свёрнута, а функции бурмистров перешли обратно к приказным.

Позднее в городах по немецкому образцу были введены магистраты. Но и они получили только право раскладки повинностей без права самообложения и без права распоряжения собранными средствами. Поэтому никаких материальных возможностей заниматься благоустройством города (чего напрямую от них требовал регламент) магистраты не имели — все городские сборы уходили в центр. Самостоятельность магистратов была совершенно фиктивной, за всеми их действиями из Петербурга зорко наблюдало специальное государственное учреждение — Главный магистрат. «Обо всём, что выходит за пределы простой исполнительности, городовой магистрат должен был, прежде чем предпринять что либо, донести Главному магистрату, откуда и ждать указа; всё равно, касается ли дело „непорядочного расположения“ сборов, идёт ли речь об устройстве ярмарок и торгов „в пристойных местах“, школ или вообще о какого-либо рода улучшениях»[379]. Впрочем, в финансовых вопросах города нередко получали распоряжения напрямую от той или иной коллегии.

Кроме того, в жизнь городского самоуправления активно вмешивалась областная администрация, причём её к этому вмешательству подталкивало само же государство, вроде бы декларировавшее полную независимость первого от последней. Так, уже через полтора месяца после введения магистратов появился указ, предписывающий им направлять свои «сказки о посадских людях» в Главный магистрат не прямо, а через губернаторов и воевод. В 1723 г. тульский воевода указал тульскому магистрату передать откуп на таможенные и канцелярские сборы серпуховским посадским людям и сдать им все принадлежности таможенной избы. Магистрат попытался сопротивляться, но в ответ явился отряд солдат, взявший таможенного бурмистра под караул. Жалоба туляков в Главный магистрат осталась без ответа.

А вот колоритный пример чиновничьего самоуправства, взятый у С. М. Соловьёва и прокомментированный А. Д. Градовским: «„Костромские ратманы доносили в главный магистрат: в 1719 г…костромская ратуша была построена из купецких мирских доходов, и ту ратушу отнял без указу самовольно бывший костромской воевода Стрешнев, а теперь в ней при делах полковник и воевода Грибоедов“. Итак, магистрат, „глава и начальство гражданству“, был самовольно изгнан из собственного своего помещения. Он попробовал извернуться и придумал следующую комбинацию. „За таким утеснением… взят был вместо податей у оскуделого посадского человека под ратушу двор… и тот двор в 1722 г. отнят под полковника Татаринова на квартиру, и теперь в нём стоит без отводу самовольно асессор Радилов“. Но куда же девался магистрат? Рапорт костромских ратманов продолжает: „…и за таким отнятием ратуши деваться им с делами некуда; по нужде взята внаём Николаевской пустыни, что на Бабайках, монастырская келья, самая малая и утеснённая, для того, что иных посадских дворов поблизости нет, и от того утеснения сборов сбирать негде, также в делах немалая остановка“. Любопытно бы знать, помещались ли когда-нибудь бургомистры и ратсгеры какого-нибудь Нюрнберга или Аугсбурга „в утеснённой монастырской келье“, по воле полковника Татаринова или асессора Радилова? [курсив мой. — С. С.]»[380].

Впрочем, это ещё сравнительно вегетарианский случай. Происходившее в Коломне производит впечатление вражеского нашествия. «По одному делу велено было послать в Зарайск из коломенского магистрата одного бурмистра, но коломенский магистрат донёс: этому бурмистру в Зарайске быть невозможно, потому что в Коломне, в магистрате, у отправления многих дел один бурмистр, а другого бурмистра, Ушакова, едучи мимо Коломны в Нижний Новгород, генерал Салтыков бил смертным боем, и оттого не только в Зарайск, но и в коломенский магистрат ходит с великой нуждой временем». А с другим бурмистром был такой случай: «Обер-офицер Волков… прислал в магистрат драгун, и бурмистра Тихона Бочарникова привели к нему… и велел Волков драгунам, поваля бурмистра, держать за волосы и руки, и бил тростью, а драгунам велел бить палками, топтунами и эфесами, потом плетью смертно, и от того бою лежит Бочарников при смерти. По приказу того же Волкова драгуны били палками ратмана Дьякова, также били городового старосту, и за отлучкой этих битых, в Коломне, по указам, всяких дел отправлять не можно»[381]. На жизнь немецкого (да и любого другого западноевропейского) города это мало похоже, зато не сильно отличается от посадского быта допетровской Руси. Современная исследовательница, комментируя коломенскую историю, уточняет, что «Главный магистрат, куда обратились с жалобой члены коломенского магистрата, не располагая реальной властью и средствами защиты подведомственного ему купечества, просил Сенат о „милостивой“ резолюции, „дабы впредь таких обид как магистратских дел ко управителем, так и к купечеству происходить не имело“. Ни купцы, ни Главный магистрат, прося защиты, ни слова не упоминали о наказании обидчиков»[382].

Мало нового мы находим и по итогам реформы областного управления, детально описанной М. М. Богословским. Если первая губернская реформа 1708 г., по которой Россия была разделена на восемь чересчур пространных губерний, не опиралась на какой-то западноевропейский аналог, то реформа 1719 г. следовала шведскому образцу. Однако уже с самого начала был отброшен один из важнейших элементов шведской системы, её нижний «этаж» — приход (кирхшпиль), где ведущую роль играли крестьяне и пастор. В постановлении Сената безапелляционно утверждалось: «Кирхшпильфохту и ис крестьян выборным при судах и у дел не быть для того, что всякие наряды и посылки бывают по указом из городов, а не от церквей; к тому жи в уезде ис крестьянства умных людей нет». Мотивы отказа от кирхшпиля понятны. Во-первых, крестьянское самоуправление в России было разрушено ещё в XVII в. — с утверждением крепостного права и сохранилось только на Русском Севере (в Швеции, как известно, крепостного права не существовало).

Во-вторых, русский православный приход никогда не играл роли собственно социального института, а приходской батюшка — роли местного общественного лидера. Пример этот хорошо показывает, что безоглядным «западничеством» Пётр вовсе не страдал.

Но не только совершенно забитым крестьянам было отказано в представительстве. Для выборного элемента в областном управлении не оказалось вообще никакого места, за исключением должности земского комиссара, который, однако, на практике сделался агентом власти по сбору подушной подати. «Недоверие к подданному сквозит повсюду в реформе»[383]. Как и прежде, основным направлением деятельности новой областной администрации оставался государственный фиск, хотя в инструкциях ей предписывалось способствовать материальному, умственному и нравственному благосостоянию управляемых, вплоть до соблюдения чистоты веры. Но «отдавая громадную долю своей работы удовлетворению фискальных запросов, диктуемых центром, местная администрация едва справлялась даже с самыми примитивными из остальных своих задач…: обеспечение безопасности и правосудие»[384].

На всё остальное у губернских и провинциальных властей прежде всего не было денег — как и городские магистраты, они не имели права специального обложения на удовлетворение местных нужд. А из находившихся у них в распоряжении средств они не могли потратить ни копейки без разрешения центра. Дело доходило до того, что в 1723 г. Соликамский воевода просил государева указа для строительства нового тюремного острога и избы (ибо старые «весьма погнили и стоят на подпорах»), а московский губернатор обращался в Сенат за разрешением починить деревянную мостовую, унесённую весенним половодьем. Расходы, которые позволяла себе областная администрация, — это покупка для собственной канцелярии бумаги, свечей, дров, чернил, сургуча, письменных принадлежностей, а также выплата жалованья персоналу. В полной подчинённости столице, в отсутствие живой связи с интересами управляемого населения петровские воеводы мало чем отличались от своих предместников времён Алексея Михайловича: «…преобразованное в 1719 г. местное управление, выиграв сравнительно с администрацией XVII в. в однообразии, продолжало оставаться таким же исполнительным механизмом центрального правительства, каким была и эта последняя»[385].

Далёким от первоначального замысла оказался на практике и областной суд. Декларируемое реформой отделение судебной власти от исполнительной оказалось пустым звуком. Очень скоро председателями надворных судов (судов среднего уровня) стали губернаторы. Воеводам было предоставлено право надзора за судами. Из подсудности общим судам в юрисдикцию административных учреждений перешёл ряд категорий дел. Так, по указу от 18 января 1722 г. в делах о преступлении по должности общие судебные учреждения должны были ограничиться лишь производством следствия, приговор же передавался в ведение той коллегии, к которой принадлежал виновный.

За рамками закона между администраторами и судьями установились сложные отношения борьбы/сотрудничества. То они рвут друг у друга из рук судебные процессы, то делятся ими с пользой для себя. Например, «тамбовский судья Колобов „уступил“ воеводе два важных процесса: один — уголовный — о некоем „воре Чичасове“, державшем по Хопру воровские станицы, который, однако, благодаря этому соглашению между судьёй и воеводой почему-то оказался отпущенным на свободу, другой — гражданский — тяжбу кригс-комиссара И. Ф. Бутурлина с крестьянами села Олгасова. За эту любезность воевода предоставил к услугам судьи шесть человек слободских жителей и несколько гарнизонных солдат для работ в его доме и установил в пользу судьи особый сбор дровами и сеном с городского населения»[386]. Новые суды создавали больше неудобств, чем пользы. В 1722 г. нижние областные суды были отменены вовсе, а судебная власть вновь передана воеводам.

Новизна и старина: Церковь и сословия

Одним из неоспоримых проявлений петровского «западничества» считается церковная реформа — отмена патриаршества и учреждение Синода, — якобы лишившая «Русскую Церковь её самобытного и независимого существования», сделавшая её «слугою государства»: «Духовная коллегия [ставшая затем Синодом], как она была задумана Петром и Феофаном [Прокоповичем], есть не что иное, как генеральная церковная консистория немецко-шведского типа, а „Духовный регламент“ — вольная копия протестантских церковных уставов»[387].

Между тем основательные немецкие историки Церкви ещё в работах 1930-х — 1970-х гг. «целиком отрицали значение западноевропейских образцов в качестве сколько-нибудь существенного источника вдохновения царя [Петра I] в проводившейся им церковной реформе. Анализ публицистики Ф. Прокоповича привел их к выводу, что взгляды этого главнейшего помощника Петра в области идеологии своими корнями глубоко уходили в православную традицию, что в его мышлении преобладали византийские элементы». Им также «не удалось найти сходство между петровской церковной администрацией и протестантской консисторией»[388]. Скептически к идее о протестантской сущности церковной реформы относятся и видные современные историки Церкви[389].

Впрочем, и без специального анализа характера протестантского влияния на Петра и Феофана любому, кто хорошо знает русскую церковную историю, очевидно, что «слугой государства» Русская Церковь была уже с XV–XVI вв., о чём неоднократно говорилось в предыдущих главах. Суть петровской церковной реформы — не в создании системы цезарепапизма, говоря богословским языком (система эта уже давно действовала), а в рационализации её управленческого механизма, сопровождавшейся при этом усилением сакрализации монарха (о чём уже говорилось выше), ибо после упразднения патриаршества Пётр стал фактически главой Церкви.

Чётко и ясно суть дела сформулировал ещё Н. Ф. Каптерев в начале прошлого столетия: «Церковная власть и в патриарший период древней Руси находилась в такой же зависимости и подчинении светской власти, в какой она находилась и в последующий синодальный период; с уничтожением патриаршества и с учреждением св. Синода никаких существенных перемен в этом отношении не произошло: взаимные отношения между светскою и духовною властью остались те же, какие были и ранее. И напрасно некоторые наши писатели винят императора Петра Великого в том, что он, уничтожив патриаршество и учредив св. Синод, тем самым будто бы лишил русскую церковь её былой самостоятельности и независимости, сделав её только послушным орудием светской власти. Ничего подобного в действительности не было. Послушным орудием в руках светской власти духовная власть была с того самого времени, когда на Москве выросла и вполне окрепла власть сначала великого князя, а потом царя московского»[390].

В другом месте Каптерев хорошо объясняет смысл создания Синода и причину прекращения церковных соборов: «В лице Синода, этого постоянного церковного собора в миниатюре, светское правительство приобретало такой орган, который с большим удобством и легкостию мог быть и действительно был постоянным надёжным проводником государственных видов и целей в делах церковных, нежели какими были прежние церковные соборы, очень хлопотливо, медленно и редко собираемые. Поэтому вполне естественно было, что с учреждением св. Синода церковные соборы, за полною их ненадобностию для светского правительства, окончательно прекратили своё существование, тем более что созывавшее ранее соборы светское правительство, со времени Петра I, перестало интересоваться церковными вопросами с тем напряжением, с каким ими интересовались благочестивые московские государи, бывшие великими любителями, почитателями и знатоками всякой уставной церковности, чего уже нельзя сказать о государях петербургского периода»[391].

Совершенно не изменились «персоналистские» и «тягловые» принципы епархиального управления. Если «высшее церковное управление получило коллегиальную форму» в форме Синода, то епархиальные приказы продолжали оставаться «чем-то вроде… собственных канцелярий» архиереев: «…архиерей смотрел на свои приказы, как на свои домашние учреждения, мог, как ему было угодно, устраивать их состав, поручать им самые разнородные дела… Таким образом… епархиальное управление сохраняло единоличный характер, при котором и суд, и администрация совершенно сливались в лице одного архиерея. Оттого, в случае смерти архиерея или болезни и отлучки из епархии, епархиальные дела или совсем останавливались, или посылались на решение высшей церковной власти»[392]. Приходское духовенство, как и прежде, продолжало нести многообразные денежные повинности в отношении епископата. Реформа изменила только то, что «из всего церковного тягла на содержание архиерейских домов назначена была постоянная штатная сумма, а… вся остальная часть его обращена на удовлетворение государственных и общественных нужд…»[393].

Нижестоящие клирики оставались в полной «патриархальной» власти церковных владык. «В архиерейских грамотах первой половины XVIII в. везде читаем устрашительные угрозы за неисполнение распоряжений „наижесточайшим на теле наказанием“. В резолюциях по делам постоянно встречаем определение: „учинить жестокое наказание на страх, дабы как ему (виновному), так и другим таковых предерзостей чинить было неповадно“, или: „бити плетьми нещадно на страх, дабы на то смотря, и другие чинить не дерзали“, „наказание плетьми приумножить“»[394].

Несомненно, что государство при Петре стало вторгаться в церковную жизнь более грубо и прямолинейно. Но это было связно скорее не с перестройкой институтов, а с особенностями характера и воззрений конкретного самодержца, воле которого никаких правовых преград Русская Церковь противопоставить не могла, ибо она их просто не выработала за всю свою историю. Как и, например, опричнина Грозного, церковная политика Петра — это эксцесс, а не норма, но эксцесс, характерный именно для данной системы, а не плод иноземного влияния. Ограбление Петром монастырей во время Северной войны — радикальное продолжение традиции его предшественников изымать монастырские средства для государственных нужд, к концу XVII столетия превратившейся «в заурядную процедуру»[395]. Масштабы петровских экспроприаций, конечно, несравнимо крупнее, вплоть до того, что монахи богатейшего Иверского монастыря Новгородской епархии в 1714 г. жаловались, что им не хватает хлеба для ежедневного пропитания[396]. Более того, церковные имущества стали прямо контролироваться государством через Монастырский указ. «Всё де ныне государево», — объявляли монахам царские чиновники. Но всё же это не привело к секуляризации. В конце войны большая часть монастырских вотчин возвратилась Церкви, Монастырский указ был ликвидирован. А Пётр в последние годы жизни «целенаправленно наращивал земельную собственность новооснованного им Александро-Невского монастыря»[397].

Самый кричащий пример петровского насилия над Церковью — указ, по сути, отменявший тайну исповеди. Священники, обнаружившие на исповеди «измену, или бунт на Государя, ли на Государство, или злое умышление на честь или здравие Государево и на фамилию Его Величества», обязаны были донести об этом, «где надлежит», под недвусмысленной угрозой: «А ежели кто из священников сего не исполнит, и о вышеозначенном услышав, вскоре не объявит, тот без всякаго милосердия, яко противник, и таковым злодеям согласник, паче же Государственных вредов прикрыватель, по лишении сана и имения, лишен будет и живота». О том, что эта угроза не была пустым звуком, свидетельствует, например, дело подьячего Илариона Докукина (1718), подавшего царю бумагу с отказом от присяги: за недонесение на него московский поп Авраам был приговорён к смертной казни, заменённой наказанием кнутом, урезанием языка, вырыванием ноздрей и ссылкой на каторгу в вечную работу. Аналогов этому в предшествующей русской истории нет, но ведь и западных аналогов тоже нет, на протестантское влияние не спишешь…

Дворянская политика Петра включала в себя некоторые «западнические» элементы: организацию «шляхетства» как единого сословия вместо пёстрого конгломерата различных чинов; попытку ввести принцип майората (единонаследия); слияние поместья и вотчины. Но майорат не прижился, а «шляхетство» не получило конституирующего признака европейского благородного сословия — гарантированных прав. Пожалование дворянского достоинства осталось прерогативой государства, а не самого сословия. Свои земли «шляхтичи» не могли ни продавать, ни закладывать. Петровские дворяне, как и допетровские, были обязаны служить всю жизнь, и контроль над ними в этом отношении стал только строже. За те или иные провинности они в любой момент могли лишиться собственности. Например, в 1711 г. сенатским указом у 53 дворян, уклонившихся от явки на смотр в Киеве, конфисковали имения. Указ 1714 г. о смотре в Петербурге призывал писать доносы на тех, кто не явится, доносителям же «все их пожитки и деревни будут отданы без всякого препятствия». Всего, по неполным данным, в первой четверти XVIII в. земли были конфискованы у трёх тысяч дворян[398], подавляющее число земельных раздач своим источником имели конфискации[399]. (Впрочем, судя по тому, что указы в отношении «нетчиков» продолжали издаваться и позднее, проблема так и не была решена.) «Благородных» продолжали подвергать телесным наказаниям, появились и ранее неведомые кары. Так, родного брата фельдмаршала Б. П. Шереметева Василия за ослушание царской воле на три месяца отправили бить сваи, а его супругу — работать в прядильном доме вместе с арестантками.

После принятия в 1722 г. Табели о рангах социальный статус дворянина зависел не от принадлежности к сословию как таковой, а от чина, приобретаемого на государственной службе. Сам по себе принцип выслуги, утверждённый Петром, был вовсе не чужд московской традиции — напомним, знатность в ней определялась не только и не столько родовитостью предков, сколько их служебным уровнем. С другой стороны, не стоит преувеличивать и уровень петровской меритократии, якобы закреплённой Табелью о рангах: не из дворян к концу правления «революционера на троне» происходило менее 15 % офицерства, из них только 0,9 % смогли дослужиться до капитана, никто — до штаб-офицерских чинов. Более того, несмотря на ликвидацию Боярской думы и на уже довольно давнюю отмену местничества, фактически сохранились и боярские преимущества. Из 12 генералов, имевших чины первых трёх классов Табели, 10 принадлежали к родовой знати, а «представители тех фамилий, которым в допетровское время не удалось добиться думных чинов, как правило, не поднимались выше ранга бригадира или генерал-майора»[400]. Блистательный взлёт А. Д. Меншикова обусловлен не выслугой, а царским благоволением, фаворитизм и Московскому царству хорошо известен.

Никаких европейских свобод не получил и торгово-промышленный класс, продолжавший играть роль экономического агента правительства, причём требования последнего стали гораздо более жёсткими. Русское купечество оказалось буквально задушено высокими налогами, государственным регулированием цен, разнообразными повинностями. Чего только стоит принудительное переселение нескольких тысяч купцов и ремесленников из разных городов в Петербург! В указе об этом (1717) без всяких сантиментов предписывалось «купцов, ныне выбрав, выслать их с жёнами, и с детьми в Санктпетербург безсрочно; а выбирать их… как из первостатейных, так и средних людей добрых и пожиточных, которые б имели у себя торги и промыслы, или заводы какие свободные, а не убогие были б, не малосемейные, и тот выбор учинить им без всякого послабления, не обходя и не норовя никому ни для чего…».

Петровская экономическая политика разорила верхушку старого московского купечества: к 1715 г. из 226 гостей только 104 сохранили торги и промыслы, причем 17 разорившихся вынуждены были перейти в низшие сословия[401]. Вообще, при Петре численность постоянных жителей городов снизилась с 5,3 до 4,6 %[402]. До 1719 г. государство монополизировало практически все отрасли хозяйственной жизни, распоряжаясь ею по своему усмотрению. Затем свобода торговли была формально восстановлена, а казённые мануфактуры разрешили приватизировать частным владельцам или компаниям, но государство продолжало руководить экономикой посредством уставов, регламентов, льгот, отчётов, проверок и т. д. Хозяева мануфактур, по сути, являлись только их арендаторами, выполняющими госзаказ; казна, в случае невыполнения тех или иных обязательств, всегда могла забрать предприятия обратно.

Ни богатство, ни статус не могли защитить купца от государственного произвола. Так, в 1698 г. московский гость (т. е. купец, принадлежавший к высшей элите торгово-промышленного мира России) Гаврила Никитин попал в Преображенский приказ по доносу некоего Фадея Золотаря. Последний сообщил, что Никитин высказывал недовольство строительством флота в Воронеже: «Чёрт де ево, государя несёт под Царьгород. Жаль де силы, что пропадёт. А он де, государь, хотя б и пропал — мало горя». Чуть больше чем через полмесяца Никитин умер под следствием.

Не менее опасен для торговых людей мог быть произвол «сильных персон». Иван Воинов рассказывал, как его тестя Алексея Богомолова и его самого разорил сын одного из ближайших царских сподвижников князя Б. А. Голицына: «…был тесть мой вхож в дом блаженной памяти к князю Борису Алексеевичу Голицыну, потому что он, князь, всякие дорогие вещи у него покупал; и по той его познати (знакомству) приезжал в дом к тестю моему сын Князя Бориса Алексеевича, князь Сергей Борисович, будто ради посещения и, усмотря тестя моего древность и одиночество, жены, детей и родственников, кроме меня, нет, приказал людям своим сослать всех людей, которые жили у тестя моего в доме при нем, а вместо них поставил к тестю моему в дом своих людей человек с десять, будто для обереганья и чтоб постою не было, и приказал людям своим тестя моего со двора никуда не спускать, таже и к нему не пускать ни меня и никого; когда тесть мой упросится слезно к церкви божией сходить, и тогда за ним люди княжие ходили, а одного его не пускали, и про то известно Варсонофьевского монастыря священникам с причетниками, игуменье с сестрами, тутошним соседям и той церкви прихожанам. В 713 году князь Сергей Борисович побрал тестя моего пожитки и другие вещи и весь скарб его к себе взял, также всякие крепости на должников и на закладные дворы и лавки, с пожитками тестя моего забрал вместе и мои, которые стояли у тестя, и от того разоренья пришёл я во бесконечную скудость, одолжал и скитаюсь с женою и детьми по чужим дворам, а тестя моего отослал князь с людьми своими неволею в Богоявленский монастырь; тесть мой тут плакался, потому что князь отлучил его от дому и от пожитков и от обещанного ему кладбища Варсонофьевского монастыря, где он приказывал тело своё похоронить, потому что в том монастыре тесть мой построил церковь и ныне та гробница есть. И с той печали тесть мой в Богоявленском монастыре и умер бельцом, и погребен там». После подобного, комментирует С. М. Соловьёв, «трудно было противостоять искушению выйти из промышленного сословия…»[403].

Пётр не стал отменять крепостное право, хотя у него для этого имелись вполне реальные возможности. В истории петровских преобразований «существовал момент, когда старой организации дворянства уже не было, а новая ещё не возникла и, следовательно, в стране не было политической силы, способной стать реальной оппозицией реформатору в случае, если бы он решился на отмену крепостного права. Хронологически, видимо, это время с начала 1700-х гг., когда началось формирование армии на новых принципах, и примерно до начала — середины 1710-х гг., когда начинается административная реформа и появляются первые законодательные акты, касающиеся сословных прав дворян»[404]. Собственно, с созданием регулярной армии на основе рекрутской повинности военная причина существования крепостного права (материальное обеспечение поместного войска) автоматически отпадала.

Почему царь-«западник» сохранил крепостничество, давно уже исчезнувшее (или вовсе не существовавшее) в наиболее развитых странах Западной Европы, на которые он ориентировался, остаётся только гадать — его аргументы до нас не дошли. Выскажу предположение, что Петра могла смущать проблема управления миллионами освобождённых крестьян (где взять столько чиновников?), а помещичья власть была простым, а главное, дешёвым способом социально-административного контроля. Впрочем, государственный надзор над крестьянами был тоже усилен: они теперь имели право отлучиться на заработки на расстояние 30 вёрст лишь с письменным разрешением своего помещика, а свыше 30 вёрст — с паспортом от земского комиссара.

Крепостное право, фактически давно ставшее рабством, не могло не бросаться в глаза иностранным наблюдателям. «Крестьяне — настоящие невольники, подчинённые деспотичной власти своих господ, их можно передавать с их личным имуществом. Ничего они не могут назвать своим собственным…», — отмечал Уитворт. Очевидно, Пётр понимал позорность этого явления и пытался сгладить его наиболее отталкивающие черты. Об этом свидетельствует его указ от 15 апреля 1721 г.: «Обычай был в России, который и ныне есть, что крестьян, и деловых, и дворовых людей мелкое шляхетство продает врознь, кто похочет купить, как скотов, чего во всем свете не водится, а наипаче от семей, от отца или от матери, дочь и сына помещик продает, отчего не малой вопль бывает: и Его Царское Величество указал оную продажу людям пресечь; а ежели невозможно того будет вовсе пресечь, то бы хотя по нужде и продавать целыми фамилиями или семьями, а не порознь, и о том бы при сочинении нынешнего Уложенья изъяснить, как Высокоправительствующие Господа Сенаторы заблагорассудят». Историки спорят, имел ли этот указ рекомендательный или обязательный характер, в любом случае, «обычай» этот искоренить не удалось. Причём покупали крепостных не только помещики, но и сами крепостные с разрешения владельцев. Так, в 1718 г. крестьяне Юхотской волости, принадлежавшие Б. П. Шереметеву, приобрели на Белоозере целую партию тамошних крестьян, «для взятья» которых ездил по приказу фельдмаршала его денщик[405].

При Петре, правда, произошла фактическая ликвидация холопства (формальной отмены не производилось). Холопы растворились среди крепостных. Само слово стало вытесняться из официального дискурса. Специальным указом письменное обращение к монарху «холоп твой» заменялось на «раб твой», причём последнее стало общим формуляром для всех слоёв населения (ранее «холопами» подписывались только служилые люди).

Возникшие в 1723 г. из черносошных крестьян Севера, инородцев Поволжья, пашенных крестьян Сибири и однодворцев Юга государственные крестьяне (19 % от всей крестьянской массы) также не были вольными людьми: «Привязанные к тяглу, фактически лишённые свободы передвижения и социальной мобильности, государственные крестьяне становились, в сущности, крепостными государства»[406]. Да, собственно, никаких вольных людей петровское законодательство не признавало — не привязанные к тяглу «вольные и гулящие» «автоматически приравнивались к беглым, то есть преступникам, и преследовались по соответствующим законам»[407].

Как видим, и в сословной политике Пётр оказался скорее не новатором, а радикальным завершителем дела своих предшественников.

Европейский контекст

То, что петровская Россия, несмотря на все преобразования, разительно отличалась от западноевропейских стран, было очевидно тем русским людям, которые долго жили за рубежом. Даже если речь шла об «абсолютистской» Франции Людовика XIV. Посол в Голландии А. А. Матвеев, находившийся в 1705–1706 гг. с дипломатической миссией в Париже, так писал об особенностях французского «абсолютизма», подспудно сравнивая его с отечественным вариантом: «Но хотя то королевство деспотическое, или самовладечествующее, однако… самовластием и произвольным николи же что делается разве по содержанию законов и права, который сам король, и его совет, и парламент… нерушимо к свободе содержит всего народу… В том государстве лутчее всех основание есть, что не владеет там зависть, к тому ж король сам веселится о том состоянии честном своих подданных, и никто из вельмож ни малейшей причины, ни способа не имеет ни последнему в том королевстве учинить какова озлобления или нанесть обиды… Доброе состояние и безобидное народу Франции. Ни король, кроме общих податей (хотя самодержавной государь), никаким насилованием не может особливо ни с кого взять ничего, разве по самой вине, свидетельствованной против его особы в погрешении смертном, поистинне разсужденной от парламента, тогда уже праву народному не указом королевским конфискациа, или опись его пожитков, подлежать будет». В частном письме тот же Матвеев сообщал: «…хотя обносилось, что французы утеснены от короля, однако то неправда: все в своих волях без всякой тесноты и в уравнении прямом состоят, и никто из вельмож нимало не озлобляется, и ниже узнать возможно, что они такую долговременную и тяжелую ведут войну [за Испанское наследство]».

Почему петровские реформы не привели к изменению основ московской социально-политической системы? Симпатизировавшие Петру иностранные наблюдатели полагали, что всё дело в косном, варварском материале, с которым царю-реформатору приходилось иметь дело. Так, по мнению Кампредона, в русском народе «до того вкоренилось отвращение к просвещению и к справедливости, что даже страх наказаний не в состоянии заставить его следовать правилам чести, честности и наукам, преподаваемым ему Его Царским Величеством… Наклонность россиян к обману родится вместе с ними и развивается в них воспитанием и примером родителей. Их плодовитость в изобретении средств обманывать — бесконечна; не успеют открыть одного, как они тотчас же выдумывают десять других. Это главный рычаг их деятельности…». Юст Юль утверждал, что для русских «справедливость и право… недействительны». «…Везде известные определённые правила служат руководством; но вы знаете здешний народ, всегда готовый нарушать всякое право, следуя минутному влечению», — писал барон Сент-Илер ганноверскому посланнику Ф. Х. Веберу. Вспоминая о повальной коррупции российской элиты, трудно хотя бы отчасти не оправдать эти резкие суждения.

С другой стороны, а хотел ли Пётр копировать сами принципы европейской цивилизации? Очень сомнительно! Петровское «западничество» носило скорее прагматический характер, его логику, как мне кажется, верно реконструировал А. Д. Градовский: «…такие-то учреждения существуют в этом государстве, и оно по своему образованию, могуществу и богатству превосходит Россию; причина этого превосходства несомненно хорошие учреждения, следовательно, если Россия будет обладать такими учреждениями, то и она станет наряду с европейскими государствами»[408]. Но Пётр не видел прямой, непосредственной пользы от европейских прав и свобод, более того, был уверен, что «английская вольность здесь неуместна, как к стене горох». И в этом он был по-своему прав: несомненно, если бы русская элита обрела права, аналогичные правам западноевропейских благородных сословий, осуществить в России столь непопулярные у всех слоёв населения реформы вряд ли бы удалось. Только обладая неограниченной властью московского самодержца, первый российский император смог их продавить, да и то лишь частично.

Пётр издал огромное количество законов (так и не приведя их в какую-либо систему), среди прочего — «беспрецедентный в мировом законодательстве указ»[409] о… необходимости соблюдать законы (1722), из которого ясно: с исполнением последних в тогдашней России дело обстояло из рук вон плохо: «…всуе законы писать, когда их не хранить или ими играть как в карты, прибирая масть к масти, чего нигде в свете так нет, как у нас было, а от части и ещё есть… того ради сим указом, яко печатью все уставы и регламенты запечатываются, дабы никто не дерзал иным образом всякия дела вершить и располагать не против регламентов…». (Современники давали похожие оценки: «…а у нас… судная расправа никуды не годная, и какие указы Его Императорскаго Величества ни состоятся, вси ни во что обращаются, но всяк по своему обычаю делает», — писал И. Т. Посошков.) Но самого законодателя совсем не вдохновляла идея незыблемости тех законов, которые связывают произвол не только подданных, но и суверена.

Датский посол Вестфалей рассказывает в одном из дипломатических донесений 1715 г. о весьма характерном разговоре с «революционером на троне». Последний возмущался тем, что такой великий монарх, как Людовик XIV, предмет его восхищения, мог установить регентство герцога Орлеанского при малолетнем Людовике XV: дескать, не следовало отдавать ребёнка в руки человека, способного его отравить и завладеть престолом, а если регент сам достоин стать королём, надо было передать трон ему. Вестфалей отвечал, что основополагающие законы Франции обязывали Людовика передать регентство в руки ближайшего по крови принца, пока его прямой наследник не достигнет совершеннолетия. Король Франции не может назначить преемником любого, кого пожелает, — такой акт был бы лишён юридической силы. Пётр решительно не согласился с датчанином и назвал «величайшей из жестокостей принесение безопасности государства в жертву обыкновенному установленному праву престолонаследия». Впрочем, как известно, регент не отравил малолетнего короля и не завладел французским троном. А вот «державный плотник» ради сохранения своей политической линии уничтожил своего сына и законного наследника — царевича Алексея, находившегося в негласной оппозиции к отцовской политике.

Кстати, гибель Алексея Петровича стала настоящей сенсацией в Европе — и при монарших дворах, и в прессе. Журналисты в связи с этим вспомнили обстоятельства смерти наследника Филиппа II Испанского дона Карлоса — т. е. события XVI в.![410] — подразумевалось, что в Европе XVIII столетия такого произойти не могло. (Впрочем, никаких доказательств, что виновником кончины дона Карлоса был его отец, не существует; в любом случае дело испанского инфанта, несомненно, страдавшего психическим недугом, не слишком похоже на трагедию русского царевича.) Несколько позднее в Пруссии разыгралась действительно похожая история. Король Фридрих Вильгельм I обвинил сына и наследника в государственной измене и предал суду. Но финал в этом случае оказался совсем иным: из-за оппозиции знати и давления иностранных дворов принц отделался недолгой ссылкой и стал со временем королём Фридрихом II Великим. Ну и, разумеется, полной фантастикой для России выглядела ещё одна, случившаяся в 1717 г., т. е. практически одновременно с делом царевича Алексея, ссора коронованных отца и сына — английского короля Георга I и принца Уэльского Георга (будущего Георга II). Конфликт привёл к тому, что наследник сблизился с политической (вигской) оппозицией — и его лондонский дворец стал местом встреч её лидеров. Через три года Георги примирились, а ещё позднее Георг II будет схожим образом конфликтовать со своим старшим сыном.

Разумеется, ни Англия с её парламентом, ни тем более Голландия с её штатами, ни даже Франция с её фундаментальными законами не могли служить образцом для государства, создаваемого Петром. Таким образцом стала Швеция Карла XII, где «абсолютизм» достиг своей высшей точки за всю историю страны. Карл правил совершенно самовластно, не отчитывался перед риксдагом, не созывал Государственный совет, в последние годы советуясь почти исключительно с голштинским бароном Гёрцем. Он — первый (и единственный) шведский король, принявший во время коронации присягу сословий, но не принёсший её в ответ. При этом шведская армия считалась непобедимой, а Швеция — сильнейшей державой Северной Европы. Но, как уже говорилось выше, даже в подражании шведскому опыту Пётр был избирателен, например, полностью отказавшись от заимствования низового самоуправления.

Совершенно непохожими оказались и армейские организации двух стран. В России от 20 дворов брался на пожизненную службу один рекрут, выбираемый общиной и, по сути, навсегда вырываемый из сельского быта. Позднее для содержания огромной, более чем 200-тысячной армии была специально введена подушная подать. Войска не распускались и в мирное время (впрочем, его при Петре и было-то от силы пара лет) и расквартировывались по всей — кроме Сибири — империи, выбивая из местного населения своё содержание. В Швеции «солдаты получали небольшой дом и надел земли, работая на котором они могли прокормить себя и свою семью. Поэтому солдатами стали тысячи молодых людей, у которых никогда не хватило бы средств на свой двор или маленький домик. Крестьянские дворы (обычно 2–4) составляли группы, так называемые роты. Каждая такая группа должна была обеспечить одного солдата, предоставить ему дом и землю, дрова, зерно для помола, посевной материал, дополнительную рождественскую еду и пр. Именно так обеспечивалась основная часть армейской пехоты, а также матросы и боцманы на флоте. Зажиточные крестьяне экипировали всадника с конём для кавалерии. Содержащие солдат могли не опасаться, что их сыновья будут насильно призваны в армию. Крестьяне, выставлявшие также и конника, получали от короля освобождение от налогов, что оказалось весьма выгодным. Офицерам предоставлялись дома с участками земли, размеры которых зависели от офицерского чина. Кроме того, налоги, взимаемые с определённого числа крестьянских дворов, шли на жалованье офицерам». Любопытная подробность: при введении этой реформы при Карле XI «каждая провинция или лен заключали с королём договор»[411]. Правда, ближе к концу Северной войны, истощившей людской потенциал Швеции, Карл XII был вынужден ввести принудительные наборы в армию.

Так что говорить о «шведизации» России тоже не приходится. Тем более что «абсолютизм» Карла XII оказался лишь временным явлением, далеко не отражавшим всю сложность шведской политики. И это стало ясно ещё при жизни Петра.

Несмотря на всё самовластие Карла, традиционные шведские сословно-представительные институты (риксдаг и государственный совет) сохранились. Стоило только королю погибнуть в 1718 г. от шальной пули, как весь его «абсолютизм» был ликвидирован. Гёрца немедленно арестовали и казнили. Риксдаг провозгласил королевой сестру Карла Ульрику Элеонору, а немного позднее — королём её мужа, принца Фридриха Гессенского под именем Фредрика I. В 1719 г. была принята конституция. Согласно постановлениям о форме правления, разработанным в 1719–1720 гг. и принятым риксдагом в 1723 г., решающая власть принадлежала сословиям и риксдагу, а власть короля урезалась.

Почему это стало возможно? Потому что в стране продолжало существовать противоположное «абсолютизму» течение, «поддерживавшее старую традицию шведской политической жизни. Конституционализм, который в аристократической форме был представлен в государственном совете… не умер. Совет сумел сохранить своё влияние в период пребывания Карла XII в Турции, и ходили даже слухи о готовящемся государственном перевороте. На сессии риксдага в 1713–1714 гг. оппозиция выступила уже открыто, а позднее оппозиционные настроения получали молчаливое выражение в нежелании многих чиновников служить неограниченному абсолютизму и в их критике положения в стране. Давно уже считались с возможностью, что „здесь должны произойти какие-то перемены“»[412].

То есть даже при «абсолютизме» в Швеции не исчезли и другие политические субъекты, кроме королевской власти, опиравшиеся на сословную самоорганизацию. Они были «придавлены» сильными королями — Карлом XI и Карлом XII, но лишь только корона ослабела, тут же смогли взять реванш. В России подобные субъекты отсутствовали, в ней верховная власть господствовала почти безраздельно. Перенимаемые бюрократические элементы шведской системы управления на русской почве только усиливали и без того могущественное самодержавие.

Конечно, в «западничестве» Петра был не только прагматизм, но и искренняя увлечённость чудесами европейской цивилизации. Но всё же главной страстью «державного плотника» всегда оставалось стремление к внешнеполитическому могуществу, обретаемому через победоносные войны. Это хорошо видно по его политике — лишь только закончилась Северная война (1721), начался Персидский поход (1722), а дальше планировались присоединение Мадагаскара и завоевание Индии. Европеизм призван был лишь давать необходимые для военной экспансии организацию и технику, а вовсе не являлся самоцелью. «Результатом деятельности Петра Великого было то, что мы, получив хорошее регулярное войско, стали сильною военною державою, а не то, чтобы мы изменились в каком-нибудь другом отношении… Напрасно думают, что реформа Петра Великого изменяла в чём-нибудь состояние русской нации. Она только изменяла положение русского царя в кругу европейских государей. Прежде он не имел в их советах сильного голоса, теперь получил его благодаря хорошему войску, созданному Петром», — справедливо писал ещё в начале 1860-х гг. Н. Г. Чернышевский.

Характерно, что при Петре, как и при его предшественниках, самовольные поездки за границу продолжали считаться изменой, русские могли выехать в Европу только по монаршему приказанию или разрешению. И, думаю, можно считать вполне отражавшими истинные взгляды царя-«западника» его слова, приведённые А. И. Остерманом: «Европа нужна нам ещё несколько десятков лет, а потом мы можем повернуться к ней задом».

«В народе тягости много»

Петровские преобразования легли на народную жизнь тяжким грузом. Непрекращающиеся войны, резкий рост (примерно в три раза!) налогового бремени и различных повинностей, ломка устоявшихся обычаев… Всё это сопровождалось настоящей вакханалией государственного насилия. Вот, например, какие методы применял для проведения переписи населения 1721 г. (от которой, зная её фискальный характер, многие укрывались) в велико-луцкой провинции некий полковник Стогов: «…чинил многие обиды, посылал многократно офицеров и при них драгун и солдат по многому числу в уезды в шляхетские домы, и забирали днём и ночною порою дворян и жён их и привозили к нему… и держал тех дворян и жён их под крепким караулом в казармах многое время; також… людей и крестьян ста по два и по три человека… держались в казармах… многие числа под жестоким караулом. И, держав под караулом, многих дворян пытал; также из людей и крестьян многих пытал же, от которого его за караулом многого числа людей от тесноты и от жестоких его пыток, как шляхетства, так людей и крестьян безвременно многие и померли. И от таких его Стогова обид великолуцкой провинции обыватели пришли в великий страх, бить челом и доносить на него не смеют».

Но и просто сборы налогов или недоимок также сопровождались массовыми и повсеместными злоупотреблениями властей. Вот что сообщали фискалы в 1712 г. о бесчинствах подьячих и солдат в Устюжском уезде: «…Они, подьячие и солдаты, приехав в волости… бьют без милости и тиранскими муками мучат: вешают в дыбы и на козле плетми свинцовыми бьют и огнём стращают. И в церковной трапезе батожьем и на козле бьют ругателски руки и ноги и зубы ломают. И многих жён за власы волочили и нагих девиц водили, также многих жён блудньм воровством силно бесчестили». Современный исследователь констатирует: «Необходимо признать, что в начале XVIII в. для русского человека угрозы, исходившие от произвола должностных лиц, были почти столь же актуальны, как и угрозы, исходившие от представителей криминального мира. В повседневном измерении ворвавшиеся в деревню разбойники были немногим страшнее нагрянувших по государеву указу лихоимцев. И от обеих этих угроз рядовой россиянин оставался почти в равной мере беззащитен»[413].

Разумеется, подобные безобразия делались без ведома верховной власти, последняя с ними даже пыталась бороться. Но найти управу на государевых людей было нелегко. Как писал И. Т. Посошков, «буде солдаты кого убьют или ограбят, то они ж будут и правы, а кого били иль грабили, то того ж и виноватым делали». Кроме того, именно радикальность государевых требований во многом провоцировала радикальный стиль их исполнения на местах. Да и сам самодержец в силу своего необузданного темперамента был скор на расправу и подавал подданным не лучший пример. Юст Юль описывает, например, эпизод, когда «царь, подъехав к одному простому солдату, несшему шведское знамя, стал безжалостно рубить его обнажённым мечом и осыпать ударами, быть может за то, что тот шёл не так, как хотел царь». Про то, как Пётр учил своих сановников уму-разуму дубинкой, сохранилось немало свидетельств. В 1705 г. в Полоцке государь в приступе ярости лично убил четырёх униатских монахов и приказал повесить священника.

Народное отношение к петровскому государству хорошо видно по подлинной эпидемии бегства с места проживания. Перепись 1710 г. зафиксировала уменьшение количества дворов почти на 20 % по сравнению с переписью 1678 г. Бежали на Дон, бежали за границу, прежде всего в Польшу, «по самым скромным подсчётам… не менее миллиона человек»[414]. По сообщению побывавшего в Польше в 1715 г. драгуна Семёна Шишланова, «признал он разных драгунских и пехотных полков беглых офицеров и драгун и солдат с лошадьми и с мундиром и со всею аммунициею, тысячи с 3 и больше [в другом месте он называет даже точную цифру — 3851], и живут они от Каменец-Подольского до Белой Церкви по разным местечкам и по сёлам, у польских панков, а иные драгуны и солдаты, женясь на польках, имена свои изменили, называются по-польскому».

Если уж убегали армейские, то крестьянам это было сделать ещё легче. В 1714 г. кабинет-секретарь А. В. Макаров писал в челобитной Петру, что из его вотчины Брянского уезда крестьяне из 15 дворов «с отцы, матерями, жёнами и детьми и свойственниками своими, покинув свои крестьянские жеребьи, с пожитками своими бежали за рубеж в Польшу, и отошед от тех деревень верст с 30, поселились и ныне живут в Мстисловском уезде, в селе Шумичах, и лошадей своих и всякий скот увезли с собою за рубеж». Макаров опасается, «чтобы также и достальные от тягостей подати туда же не ушли», а о беглых сообщает, что они крестьяне «прожиточные, а не убогие»[415].

«В 1724 г. стало известно, что по всей западной границе размещён лишь один драгунский полк, „которым… заставы содержать и беглецов удержать невозможно“, и на те заставы „приходят беглецы, собравшиеся многолюдством, с ружьем и с рогатины и с драгунами держат бой, яко бы неприятели“. Сенат в категорической форме предписал Военной коллегии усилить воинские контингенты на границах, „и буде которые беглецы учнут проходить насильно, и по таким злодеев стрелять из ружья“. Источники фиксируют, что в Сенате обсуждался даже вопрос о размещении всей армии вдоль границ, с тем чтобы создать заслон на пути беглых»[416].

Судя по делам о «непристойных речах», сохранившихся в архивах тогдашней политической полиции — Преображенского приказа и Тайной канцелярии, личность и деятельность царя-реформатора вызывали в народе резкое осуждение. «Какой де это царь, он де не царь — мироедец. Выел своё царство всё, а если де долго не изведетца и он де выест мирской и корнь»; «Какой он де государь, всех вытаскал в службу, всё царство запустошил…»; «Знатно де у него, государя, ума нет, немец де жалует, а своих де разоряет», — такие речи слышались среди крестьян. Посадский человек Сергей Губин в кабаке так отреагировал на тост за здравие монарха: «Я государю вашему желаю смерти, как и сыну его, царевичу, учинилась смерть». Подобные пожелания были не редкость и высказывались не только тяглыми людьми. Духовник царевича Алексея Яков Игнатьев сказал ему на исповеди в ответ на признание, что он желает смерти отца: «Мы и все желаем ему смерти для того, что в народе тягости много».

В 1704 г. нижегородский красильщик Андрей Иванов (скорее всего, старообрядец) явился к дворцовому Красному крыльцу и объявил за собой «государево дело»… на самого царя: «…пришёл я извещать государю, что он разрушает веру христианскую: велит бороды брить, платье носить немецкое и табак велит тянуть… А на Москве у него Андрея знакомцев никого нет и со сказанными словами к государю его никто не подсылывал — пришёл он о том извещать собою, потому что и у них посадские люди многие бороды бреют и немецкое платье носят, и табак тянут — и потому для обличения он, Андрей, и пришёл, чтоб государь велел то всё переменить». Участь этого диссидента была, конечно же, печальна — он погиб под пытками.

Много разговоров ходило о том, что царя подменили. Крепостной крестьянин Ф. Степанов заявил односельчанам: «Государя-де на Москве нет. Семь лет в полону, а на царстве сидит немчин… Есть ли б де он был государь, стал ли б так свою землю пустошить». Наконец, распространялась молва (главным образом в старообрядческих кругах), что на престоле воссел Антихрист. Роптали и бояре. Князь В. В. Долгорукий говорил царевичу Алексею, что если бы царица не сдерживала государев жестокий нрав, то «нам бы де жить нельзя» и он сам дезертировал бы к шведам. Вероятно, не будет преувеличением сказать, что Пётр был при жизни одним из самых непопулярных правителей России за всю её историю. «…Недовольство русских — всеобщее…», — писал Уитворт. «…Царя любят только его солдаты, а дворяне и народ его смертельно ненавидят…», — сообщал французский агент Гроффей.

Оппозиция налицо, но можно ли считать её в строгом смысле слова политической? Был ли заговор Цыклера — Соковнина 1697 г. действительно попыткой государственного переворота, или это просто пьяные разговоры, из которых с помощью нещадных пыток слепили «дело»? Так или иначе, но «после этого процесса… до… 1718 г. в делах Преображенского приказа не обнаружено материалов о привлечении бояр к суду за участие в заговоре или в открытых выступлениях против Петра I»[417]. «Заговор царевича Алексея» в точном смысле слова заговором назван быть не может: «Долгое следствие по делу царевича не принесло доказательства настоящего заговора… Единственными реальными заговорщиками были царевич Алексей и правительство императора Карла VI в Вене… При этом выяснилось, что царевич пользовался широчайшим сочувствием»[418]. Датский посол Вестфалей сообщал на родину: «…число тех, кто желал, чтобы корона осталась в потомстве старшего принца [Алексея Петровича], так велико, что царю по необходимости придётся встать на путь лицемерия в отношении многих людей, если он не хочет срубить головы всему своему духовенству и дворянству». И действительно, Пётр, казнив ближайших единомышленников и слуг царевича, в дальнейшем свернул расследование — ликвидировать оппозицию такого масштаба было невозможно.

Но было сопротивление петровскому государству и с оружием в руках. В сибирском городе Тара в 1722 г. местные жители — старообрядцы — отказались присягать неизвестному преемнику императора по новому закону о передаче престола, посчитав, что речь в указе идёт о присяге антихристу, имени которого нельзя назвать. На подавление бунта были отправлены воинские части, его главари после недолгого боя взорвали себя порохом.

Главной причиной Астраханского восстания 1705–1707 гг., наряду с ростом налогов и всевозможными вопиющими злоупотреблениями местной администрации, стали насилия и издевательства, которым подвергались астраханцы, носившие бороды и русскую одежду. Воевода Т. Н. Ржевский активно и жёстко проводил в жизнь петровские указы о брадобритии и ношении в городах «немецкого платья» и взыскании пошлин с бородачей (у них воеводские прислужники «усы и бороды ругаючи обрезывали с мясом») и тех, «кого в русском платье поймают». Избавившись от царской администрации, астраханцы (вос)создали структуру выборного земского управления — почти восемь месяцев «чётко работавшую систему государственных органов, которая… успешно справлялась с функциями управления, обеспечивая внутренний порядок и защиту контролируемой ими территории»[419].

Но, конечно, наибольший размах имело восстание донских казаков во главе с Кондратием Булавиным в 1707–1708 гг., начавшееся как протест против попытки царской администрации насильственно вернуть с Дона беглых крестьян. Интересно оно, однако, не только масштабом, но и идеологией. Булавин, кажется, единственный из вождей казацких (не говоря уже о всех иных) восстаний, отказавшийся от «наивного монархизма» (царь хороший — бояре плохие, самозванчество и т. д.) и попытавшийся сформулировать контрактно-правовое обоснование своего мятежа против законной власти. В одной из своих грамот он прямо заявил, что на несоблюдение казачьих прав готов ответить сменой подданства. Правда, это решение ему приходится подкреплять уж совсем фантастическими угрозами, якобы исходящими от верховной власти, вплоть до насильственной эпиляции интимных мест: «А если царь нам не станет жаловать, как жаловал отцов наших и дедов и прадедов, или станет нам на реке какое утеснение чинить и мы войском от него отложимся и будем милости просить у Вышнего Творца нашего Владыки, также и у Турского царя, чтоб Турский царь нас от себя не отринул; и потому мы от своего Государя отложимся, что нашу веру христианскую в Московском царстве перевел, а у нас ныне отнимает бороды и усы, также и тайные уды у жён и у детей насильно бреют».

Булавинское восстание было подавлено буквально огнём и мечом с благословения самого монарха, инструктировавшего командующего карательной операцией В. В. Долгорукова: «Самому же ходить по тем городкам и деревням… которыя пристают к ворофству, и оныя жечь без остатку, а людей рубить, а заводчикоф на колесы и колья, дабы сим удобнее оторвать охоту к приставанью… воровства у людей, ибо сия сарынь кроме жесточи не может унята быть». Долгоруков хвастался, что только его отряд истребил 28,5 тыс. повстанцев[420], а были и другие отряды, чьи начальники использовали те же методы. Вероятно, эти цифры сильно преувеличены. По подсчётам В. М. Кабузана, на Дону к 1707 г. проживало всего около 30 тыс. человек. Но тот же исследователь отмечает, что в 1718 г. здесь осталось примерно 20 тыс.[421], т. е. после подавления восстания число казаков сократилось на треть. Более-менее точное число погибших установить сложно (население области Войска Донского уменьшилось и за счёт ушедших в Турцию «некрасовцев»), но в любом случае размах государственного террора на Дону, похоже, сопоставим с большевистским «расказачиванием» 1919 г.

Завершая разговор об оппозиции петровской политике, нужно отметить, что ни одно из её проявлений не исходило из необходимости ограничения самодержавия или тем более его упразднения. Сознание «заговорщиков» или «бунтовщиков» оставалось почти всецело в рамках старомосковских понятий. Случай Булавина стоит здесь особняком, но показательно, что лозунг о смене подданства он выдвинул лишь в самом конце восстания, когда стало ясно, что с Петром договориться не удастся.

В старомосковских же рамках оставалось и сознание тех русских людей, которые петровские преобразования сознательно поддерживали (не берём здесь ничтожный процент европеизированного дворянства). Их голосом можно считать знаменитого Ивана Тихоновича Посошкова, «первого русского экономиста». В своей «Книге о скудости и богатстве» (1724) он чётко формулирует приоритет политики над экономикой в России в отличие от Запада. Монаршей воле, считал Посошков, подвластно всё, ведь «наш государь… подобен Богу»: «У иноземцов короли власти таковыя не имеют, яко народ, и того ради короли их не могут по своей воле что сотворити, но самовластны у них подданыя их, а паче купецкие люди. И тии купцы по купечеству своему товар в денгах числят, а королевскую персону полагают на них въместо свидетеля, что та цата [монета] имеет в себе толико товару, за что она идёт. И по нашему простому разумению, то стало быть королю безчестье, а не честь, что не по имении его денги в себе силу имеют, но по купеческой цене. И тыи иноземцы хощут то учинить, чтоб и у нас в Руси денги были по цене в них положенно [го] товара, и того ради приглашают в медные денги часть серебра, дабы стоила материалом своим того, за колико ей ходить. И мне ся мнит, тот их совет вельми нам непристоен, понеже у нас самый властителный и вцелый монарх, а не ористократ [так!], ниже димократ [так!]. И того ради мы не серебро почитаем, ниже медь ценим, но нам честно и силно имянование его императорского величества. У нас толь силно его пресветлаго величества слово, аще б повелел на медной золотниковой цате положить рублевое начертание, то бы она за рубль и ходить в торгах стала во веки веков неизменно». Впрочем, советы, которые Посошков обильно давал верховной власти в своих сочинениях, последней показались излишними — Иван Тихонович скончался в камере Петропавловской крепости.

Как видим, и бытие, и самосознание российское в пору петровской революции недалеко ушли от обыкновений недавнего прошлого. Но, тем не менее, работа европейских идей, так или иначе заносимых на русскую почву, подспудно происходила. И очень скоро она явит свои первые плоды.

Глава 5

1725–1801 годы

Империя насилия

Хорошо известно острое словцо Ф. И. Тютчева: «Русская история до Петра Великого — сплошная панихида, а после Петра Великого — одно уголовное дело». Если первая часть этого афоризма плоска и невнятна, то вторая с замечательной точностью характеризует стилистику эпохи, в которой дворцовый переворот сделался едва ли не главной дорогой к трону. Произвол и беззаконие — родовые черты российской государственности, но их жертвами ранее были подданные, а не государи (за исключением краткого династического кризиса во время Смуты), теперь же под это страшное, дробящее всё вокруг колесо попали и они. Три насильственно свергнутых и умерщвлённых императора за 75 лет — Иван VI, Пётр III, Павел I! Причём низложенных не народными возмущениями, как это уже случилось веком ранее в Англии и как это произошло на исходе XVIII столетия во Франции, а своими же ближайшими родственниками, членами того же правящего дома и убитых если не по прямому их приказу, то по молчаливому согласию. Династия пожирала сама себя! Ничего подобного Европа Нового времени не знала. Француз Шарль Массон, десять лет проведший при русском дворе, полагал, что «[о]дно только Марокко может явить миру такие отвратительные летописи, полные крови и варварства…». И это при том, что после петровских реформ Россия претендовала быть или хотя бы казаться именно европейской державой.

Когда сама жизнь монархов ничего не стоит, что уж говорить об уважении к законности! (С последней вообще дело обстояло плохо — за целый век так и не был составлен свод действующих юридических норм, несмотря на десять (!) попыток, как не появилась в России и профессия юриста.) «Несомненно… что в течение всего XVIII столетия ни один носитель верховной власти не назначался на престол „законом самим“ — он вступал на престол или по воле прежде царствовавшего императора, или в силу переворота»[422]. Екатерина I становится императрицей без всякой юридической зацепки, она же де-факто отменяет указ своего покойного супруга о престолонаследии и, умирая, утверждает новый порядок последнего, известный только узкому кругу лиц. Условия её «тестамента», в свою очередь, не соблюдаются Петром II. Анна Ивановна, приглашённая царствовать также в обход екатерининской последней воли, легко рвёт кондиции Верховного Тайного совета, которые она месяц назад подписала, дабы получить корону. На пороге смерти Анна наделяет своего фаворита Бирона практически самодержавной властью, что не мешает её племяннице и тёзке уже через три недели правления лишить герцога Курляндского всех чинов и титулов и сослать в Пелым. Перевороты, приведшие к власти Елизавету, Екатерину II (и саму возможность занятия ею трона), Александра I, невозможно обосновать в терминах права, разве только права победителя. Приходилось лгать.

Обвинения в адрес Бирона в манифесте об его отрешении от регентства абсолютно вздорные. Да и высказаны от лица трёхмесячного младенца-императора, по завещанию Анны Ивановны объявленного до совершеннолетия недееспособным. «Обратим внимание: высший по значению правовой акт государства требует от регента, обладавшего на тот момент властью российского самодержца, соблюдения законности, но одновременно объясняет устранение того же правителя сугубо внеправовыми категориями — неподобающим „моральным обликом“ регента и его плохим поведением по отношению к „любезнейшим нашим родителям“; таким образом, справедливость „отеческого правления“ ставится выше любой формальной законности… Оправданием… насильственных действий являлось ещё только предполагаемое нарушение „благополучия“ империи и состоявшееся „прошение всех наших верных подданных“»[423].

В манифесте о вступлении на престол Елизаветы Петровны говорится о незаконности воцарения Ивана Антоновича, хотя оно состоялось на основании петровского указа 1722 г. Екатерина II ложно инкриминировала свергнутому ею супругу «истребление… преданий церковных, так, что Церковь Наша Греческая крайне уже подвержена оставалась последней своей опасности переменой древнего в России Православия и принятием иноверного закона». Память о прежних правлениях пытались стереть. Так, правительство Елизаветы инициировало полное изъятие всех официальных документов с упоминанием Ивана VI и монет с его изображением.

Серию «революций на престоле», по выражению Н. И. Панина, запустил, конечно же, Пётр I — делом царевича Алексея, указом о свободе императора в назначении наследника и отсутствием завещания. «В созданной трудом всей жизни Петра системе не оказалось ни чётких правовых норм, ни авторитетных учреждений, чтобы обеспечить преемственность власти»[424]. Но вряд ли справедливо все «революционные» эксцессы оставлять на совести «державного плотника». То, что его преемники в течение десятилетий не могли или не хотели установить законный и эффективный механизм передачи трона, говорит о потрясающе низком уровне правовой культуры, унаследованном Петербургом от Москвы. В рамках этой культуры убиение или заточение низложенных предшественников являлось, как это ни чудовищно звучит, необходимым условием сохранения захваченной власти.

Правовые понятия дворянства не превосходили монарших. Лишь только благородное сословие перестала давить петровская железная рука, оно — в лице части высших сановников и гвардии — приняло самое активное участие в смене самодержцев, каждая из которых приносила участникам «дворских бурь» щедрые награды — чины, деньги, крепостных… Без этих «групп поддержки» «революции на престоле» были бы невозможны. «Стоимость» последних, кстати, «неуклонно возрастала и в 1762 г. составила уже существенную часть (порядка 10 %) бюджета [примерно полтора миллиона рублей], тогда как переворот, приведший к воцарению Екатерины I, обошёлся в 30 тысяч рублей»[425].

Значительная часть даруемых благ черпалась из конфискованного имущества побеждённых, за которым буквально выстраивались очереди. После крушения «верховников» челобитчики, а среди них были и такие люди, как В. Н. Татищев, прямо просили Анну Ивановну о пожаловании им экспроприированных имений, указывая даже уезды и количество душ. «Некоторые владения переходили от одного проштрафившегося сановника к другому, пока не наступала очередь и этого. Так, в 1723 г. московский дом вице-канцлера П. П. Шафирова, попавшего в немилость, получил П. А. Толстой. Весной 1727 г., когда Толстой был сослан на Соловки, его дом получил ближайший прихлебатель светлейшего [А. Д. Меншикова] генерал А.[Я.] Волков. После свержения Меншикова Волков лишился и своего генеральства, и своего дома, и в ноябре 1727 г. его хозяином стал новый челобитчик, подписавшийся так, как обычно подписывались титулованные холопы — подданные: „нижайший раб князь Григорий княж Дмитриев сын Юсупов княжево“»[426].

Впрочем, и сами новоиспечённые властители (точнее, властительницы) не брезговали поживиться доставшейся добычей. Анна Ивановна нарочно посылала унтер-офицера в тамбовское имение опальных Долгоруковых, чтобы отобрать у них драгоценности. После воцарения Елизаветы вещи репрессированных сторонников Брауншвейгской фамилии свозились прямо в Зимний дворец.

В этой связи любопытен один казус, когда материальные претензии российской короны встретили отпор со стороны важнейшего европейского института, гарантирующего неприкосновенность частной собственности. А. И. Остерман, глава правительства при Иване Антоновиче / Анне Леопольдовне, после «революции» 1741 г. сперва приговорённый к смертной казни, а затем отправленный в ссылку, немалую долю своих средств предусмотрительно разместил в английских и голландских банках. Елизавета повелела русскому послу в Голландии эти деньги снять со счетов, ибо они теперь «никому не принадлежат, кроме как моему двору». Однако банкир Пельс попросил предоставить ему формальное согласие наследников вкладчика и заверенную копию его завещания. Все попытки получить деньги, «не взирая ни на какие тех купцов отговорки и судебные коварства» не увенчались успехом. В 1755 г. сына Остермана отпустили за наследством, чтобы потом его с ним «накрыть». Но посол А. Г. Головкин предупредил молодого человека, и тот, не трогая капитала, продолжал путешествовать по Европе до тех пор, пока опасность не миновала.

Казалось бы, перманентная борьба за власть, калейдоскопическая смена монархов и фаворитов, зависимость претендентов от позиции гвардии — всё это должно было привести к ослаблению самодержавия. Что стоило «группе поддержки», возведшей на трон нового и зависимого от неё монарха, потребовать от него ограничения власти в свою пользу или в пользу всего благородного сословия? И такие проекты были. Они свидетельствуют о том, что петровская «европеизация» всё же не прошла даром для самосознания русской элиты. Но как характерно, что все эти «замыслы с размахом, вначале обещавшие успех», неизменно заканчивались провалом. Самый знаменитый из них — кондиции Верховного Тайного совета.

В них содержались требования к монарху без согласия ВТС «ни с кем войны не всчинать», «миру не заключать», «верных наших подданных никакими новыми податми не отягощать», «у шляхетства живота и имения и чести без суда не отъимать». Первые три пункта были актуальны для всех слоёв населения, измученных петровской военно-налоговой вакханалией. Последний наконец-то давал правовые гарантии всему русскому дворянству. В форме присяги императрице, разработанной «верховниками», понятие «самодержавие» полностью отсутствовало, а от присягающего требовалось быть верным не только государыне, но и «государству» и «отечеству». Там же речь идёт о том, чтобы «х купечеству иметь призрение, и отвращать от них всякие обиды и неволи, и в торгах иметь им волю, и никому в одни руки никаких товаров не давать [т. е. речь идёт о запрещении монополий, активно практиковавшихся при Петре], и податми должно их облехчить» и «крестьян податми сколько можно облехчить, излишние росходы государственные разсмотрить».

Декларировалось расширение совещательного начала в государстве: «Будет же когда случитца какое государственное новое и тайное дело, то для оного в Верховный тайный совет имеют для совету и разсуждения собраны быть Сенат, генералитет, и калежские члены и знатное шляхетство; будет же что касатца будет к духовному управлению, то и синодцкие члены и протчие архиереи, по усмотрению важности дела». «Верховники» планировали созвать комиссию для разработки новых законопроектов, в которую должны были войти 20–30 выборных от шляхетства. Причём в случае, если комиссия будет касаться церковных, военных или торговых вопросов, то следовало привлекать к их обсуждению выборных от духовенства, «военных людей» и купечества, «и тех выборных от всякого чина допускать в совет и давать им ровные голосы».

Неверно считать, что «верховники» были одиноки в своём «великом намерении» (М. М. Щербатов), «либеральные» настроения носились в воздухе. П. И. Ягужинский заявлял: «Теперь время, чтобы самодержавию не быть». Генерал М. А. Матюшкин провозгласил себя «италианцем» и поклонником республики. Из шляхетской среды было выдвинуто несколько конституционных проектов, подписанных более чем тысячей человек, но их создатели и «верховники» не смогли найти между собой компромисс (в дворянских проектах планировалось значительно расширить число членов ВТС). В результате в момент конфликта «сильных персон» и императрицы шляхетство взяло сторону последней, опасаясь олигархии Голицыных-Долгоруковых.

Боялись, говоря словами А. П. Волынского, того, чтобы «не сделалось вместо одного самодержавного государя десяти самовластных и сильных фамилий, так мы, шляхетство, совсем пропадём и принуждены будем горше прежнего идолопоклонничать и милости у всех искать, да ещё и сыскать будет трудно, понеже ныне между главными, как бы согласно ни было, однако ж впредь, конечно, у них без раздоров не будет; и так один будет милостив, а другие, на того злобствуя, вредить и губить станут…понеже народ наш наполнен трусостию и похлебством, и для того, оставя общую пользу, всяк будет трусить и манить главным персонам для бездельных своих интересов или страха ради…бездельные ласкатели всегда будут то говорить, что главным надобно; а кто будет правду говорить, те пропадать станут… К тому же главные для своих интересов будут прибирать к себе из мелочи больше партизанов, и в чьей партии будет больше голосов, тот, что захочет, то и станет делать, и кого захотят, того выводить и производить станут, а бессильный, хотя б и достойный был, всегда назади оставаться будет».

Можно спорить, насколько отражает реальность эта безрадостная картина, но очевидно, что к 1730 г. благородное сословие было ещё слишком рыхлым и расколотым для того, чтобы последовательно отстаивать свои корпоративные интересы. Новые политические идеи пока только усваивались и не имели глубокого укоренения — иногда одни и те же люди сначала подписывали конституционные проекты, а вскоре ратовали за самодержавие. Сказывалось и отсутствие прочной «либеральной» отечественной традиции: «Ни один из проектов как самого [Верховного Тайного] Совета, так и „шляхетства“ не ссылался на Земские соборы XVI–XVII вв. или попытки ограничения самодержавия в эпоху Смуты…предложения о созыве „сейма“ и употребление термина „форма правления“ могут свидетельствовать скорее об обращении к опыту соседней Польши…»[427]. И вот уже в манифесте о венчании Анны на царство мы видим возвращение традиционного самодержавного дискурса: «От единого токмо Всевышнего царя славы земнии монархи предержащую и крайне верховную власть имеют». Отсутствие длилось недолго — ровно месяц. Как проницательно заметил прусский посланник барон фон Мардефельд за две недели до «разодрания» кондиций, «русская нация, хотя много говорит о свободе, но не знает её и не сумеет воспользоваться ею».

Несравненно более скромные пожелания, чем в проектах 1730 г., содержались в записке конца 1750-х гг. елизаветинского фаворита И. И. Шувалова, призывавшего императрицу ввести в стране «фундаментальные и непременные законы». По его мнению, ей следовало принести публичную присягу и «уверять и обещать пред богом как за себя, так и за наследников своих следующие законы свято, нерушимо сохранять и содержать и повелеть всем верноподданным, как истинным детям отечества, во всех случаях наблюдать их непоколебимость и ненарушение и в сём указать учинить присягу». Сами же «фундаментальные законы» должны состоять в нерушимости православия как для монархов, так и для подданных, ограничении количества иностранцев в армии и государственном аппарате (не более трети), сокращении срока дворянской службы, запрете конфискации у дворян родового имения, освобождении дворян от «безчестной политической казни [т. е. от возведения на эшафот без лишения жизни]». Но даже и этот minimum minimorum остался лишь на бумаге.

В 1762 г., после вступления на престол Екатерины II, воспитатель цесаревича Павла Н. И. Панин (долгое время бывший послом в Швеции и ориентировавшийся на тамошний опыт) предложил учредить Императорский совет из 6–8 сановников, без согласования с которым императрица не могла принять ни одного закона, и усилить значение Сената, которому давалось право представлять возражения на «высочайшие указы». Екатерина, чьё положение на троне было тогда ещё очень шатким, несколько месяцев раздумывала и даже подписала составленный Паниным соответствующий манифест, но позже, поняв, что реальной общественной силы за его автором нет, оторвала от документа свою подпись. Несмотря на почтение к Монтескье и энциклопедистам, императрица ограничивать свою власть явно не желала. Есть сведения, что руководители антипавловского заговора 1801 г. П. А. Пален и Н. П. Панин (племянник Н. И.) планировали после переворота установить конституционное правление, но планами всё и ограничилось.

Так что при всех пертурбациях «эпохи дворцовых переворотов» самодержавие в главном оставалось неизменным. Свергать монархов стало легко. Сакральный ореол вокруг коронованных персон в народной среде отчасти поблек — во-первых, в силу принадлежности большинства из них к «слабому полу», во-вторых, из-за активно обсуждавшихся слухов насчёт их «блудного» образа жизни. «…Государыня такой же человек, как и я, только-де тем преимущество имеет, что царствует…», — говорил сержант Алексей Ярославцев про Елизавету Петровну. А крестьянин Григорий Карпов про Анну Ивановну и вовсе выразился непристойно: «Растакая она мать, какая она земной Бог, сука, баба…». Про интимную жизнь Екатерины II по рукам ходили скабрезные вирши. На просторах империи регулярно появлялись самозваные Петры II, Петры III и дети Петра I. Но — парадокс! — пределы царской власти нимало не уменьшились. Не поколеблены были и основы народного монархизма: самый мощный бунт русского XVIII века — Пугачёвщина — не имел и тени антимонархических настроений, будучи ещё одной вариацией самозванчества.

Не только не появилось никаких формальных ограничений самодержавия, но и продолжился рост официальной сакрализации монархов, который явлен, например, в таком почти анекдотическом эпизоде: «…при регентстве Анны Леопольдовны церковными празднествами были день рождения и тезоименитство герцога Антона-Ульриха, супруга правительницы, который был протестантом. Следует иметь в виду, что у протестантов отсутствует почитание святых и, следовательно, отсутствуют тезоименитства, поэтому для герцога Антона-Ульриха, когда он стал отцом императора, пришлось специально найти православного патрона — св. Антония Римлянина. Вместе с тем, когда Антон-Ульрих умер в ссылке в Холмогорах, ему в соответствии с православными правилами было отказано в церковном погребении… Сопоставляя эти два факта, мы видим, что православная церковь, подавленная императорским культом, вынуждена была торжественно отмечать дни рождения и тезоименитства человека, который по православным канонам являлся еретиком»[428].

Но более всего неограниченность русской власти сказывалась в тех расправах, которые чинили над подданными даже лично добродушные или просвещённые правители.

Екатерина I за резкую выходку вице-президента Синода архиепископа Новгородского Феодосия Яновского обрекла его на заточение в сырой и тесной монастырской келье, где он вскоре и скончался. При Елизавете за пьяные разговоры чету Лопухиных и их приятельниц с вырезанными языками и битых кнутом сослали в Сибирь. По повелению Екатерины II митрополита Ростовского и Ярославского Арсения Мацеевича, протестовавшего против секуляризации монастырских земель, лишили сана, расстригли из монашества и упрятали сначала в монастырь, а потом в Ревельскую крепость. Печальные судьбы А. Н. Радищева и Н. И. Новикова хорошо известны: если над первым состоялся хотя и фиктивный, но суд, то второй отправился на 15 лет в Шлиссельбург по именному указу императрицы с загадочной формулировкой: «по силе законов».

Каково же было, когда трон доставался государям и государыням с суровым нравом! По словам М. М. Щербатова, «[п]равление императрицы Анны [Ивановны] было строго, а иногда и тираническое… она не щадила крови своих подданных и смертную мучител[ь]ную казнь без содрагания подписывала…». Повеяло прямо-таки опричным духом — таких гонений против знати при Романовых никогда ещё не было. Дело Долгоруковых — казнено четверо, троим вырезали языки и вырвали ноздри, так или иначе пострадало около 50 человек, среди них фельдмаршал В. В. Долгоруков, проведший в заключении «под крепким караулом» из 11 солдат десять лет. Дело Волынского — казнено трое, двоих «нещадно били кнутом» и одному вырезали язык. (Любопытно, что Волынского среди прочего обвиняли в том, что он в частных разговорах называл Ивана Грозного «тираном»). В шлиссельбургском каземате окончил свои дни лидер «верховников» князь Д. М. Голицын. Его брат — фельдмаршал М. М. Голицын, скорее всего, погиб в результате искусно устроенного покушения. За годы аннинского царствования «около четверти (22 %) руководителей учреждений и 13 % губернаторов… были репрессированы»[429]. О жертвах павловского произвола мы поговорим отдельно.

До «либерализации» 1760-х гг. практически любая отставка означала тюрьму или ссылку, любая опала распространялась и на семью опального. Например, И. П. Толстой был отправлен в ссылку вместе с отцом (где они оба очень скоро окончили свой век), несмотря на то, что против него вообще не выдвигалось никаких обвинений, он не привлекался ни к следствию, ни к суду. Иные карьерные сломы остаются и по сей день загадками. Так, в манифесте 1758 г. о лишении чинов и ссылке первоначально приговорённого к смерти канцлера А. П. Бестужева-Рюмина в качестве причин этого «всю Россию крайним изумлением поразившего падения» (А. Т. Болотов) объявлялось, что императрица Елизавета никому, кроме Бога, не обязана давать отчёт о своих действиях, что сам факт опалы есть свидетельство великих и наказания достойных преступлений, что, наконец, она не могла Бестужеву «уже с давнего времени… доверять». В ссылке былые победители нередко занимали места побеждённых, являя тем самым аллегорию переменчивости фортуны. Берёзов повидал сперва Меншиковых, затем Долгоруковых, затем Остермана. Соловки — Толстых и В. Л. Долгорукова. Пелым — сначала Бирона, потом Миниха, арестовывавшего регента немногим более года назад.

Мы упомянули только знаковые репрессии, но не стоит забывать, что вплоть до Петра III продолжала исправно работать Тайная канцелярия, каравшая тысячи людей — и при Анне, и при Елизавете — в основном за «непристойные речи» и за недонесение о них; страх пострадать был настолько велик, что даже В. Н. Татищев «стучал» на нетрезвых собеседников. А иные писали изветы и на родных, как Г. Д. Юсупов, обвинивший сестру в том, что она хотела Анну Ивановну «склонить к себе в милость через волшебство» — княжна Прасковья, видимо, так и закончила свою жизнь в сибирском монастыре, где её держали в ножных кандалах.

А. Т. Болотов на закате жизни вспоминал об атмосфере своей юности: «…строгость… была так велика, что как скоро закричит кто на кого: „Слово и дело“, то без всякаго разбирательства — справедлив ли был донос или ложный, и преступление точно ли было такое, о каком сими словами доносить велено было, — как донощик, так и обвиняемый заковывались в железы и отправляемы были под стражею в тайную канцелярию в Петербург, несмотря какого кто звания, чина и достоинства ни был… а самое сие и подавало повод к ужасному злоупотреблению слов сих и к тому, что многия тысячи разнаго звания людей претерпели тогда совсем невинно неописанный бедствия и напасти, и хотя после и освобождались из тайной [канцелярии], но, претерпев безконечное множество зол и сделавшись иногда от испуга, отчаяния и претерпения нужды навек уродами».

Также до Петра III преступлением признавался самовольный выезд за границу, причём оставшиеся родственники также рассматривались как виновные. «…Преступной считалась… и переписка с заграницей… За 1736 год сохранилось дело ярославских подьячих П. и И. Иконниковых, которые „умысля воровски и не хотя доброхотствовать их И[мператорскому] в[еличеству] и всему государству, изменнически отпустили отца своего Михаила з женой ево и з детьми их в другое государство за рубеж, в Польшу, и с ними списываютца, ис чего может приключитца государству вред и всенародное возмущение“»[430].

До 1762 г. продолжались неистовые гонения на старообрядцев, кульминацией которых стала кампания 1735 г.: «…на Урале и в Сибири начались беспрецедентные по масштабам, тщательности и жестокости облавы воинских команд по лесным скитам. Аресты, пытки, преследования, разорения десятилетиями создававшихся гнёзд противников официальной церкви приводили к „гарям“ — самосожжениям, в которых гибли десятки людей…»[431]. В том же году русские войска уничтожили старообрядческий центр в Ветке на территории Речи Посполитой. За переход в иудаизм в 1738 г. был сожжён на костре отставной офицер А. А. Возницын.

Разумеется, в людоедстве повинны не только венценосцы, но и фавориты и другие «сильные персоны», нередко приватизировавшие самодержавие в своих интересах. Употребляя его как орудие, против которого нет защиты, Меншиков сводил счёты с Толстым, Долгоруковы — с Меншиковым, Бирон — с Волынским. Князь И. А. Долгоруков, любимец Петра II, по утверждению Щербатова, свой «случай» использовал для не менее постыдных дел: «…любострастие его одною или многими неудовол[ь]ствовалось, согласие женщины на любодеяние уже часть его удовольствия отнимало, и он иногда приезжающих женщин из почтения к матери его затаскивал к себе и насиловал».

Насилие было разлито по всем этажам власти, особенно в провинции, где губернаторы и воеводы, «безответные люди перед правительством», регламентировавшим каждый их шаг (даже свои «офисы» они должны были строить по одному образцу), являлись полными «властителями над населением»[432]. Рукоприкладство и злоупотребление телесными наказаниями со стороны чиновников было, видимо, настолько обыденным явлением, что в 1767 г. один из депутатов Уложенной комиссии предложил издать закон, «чтоб присутствующие во время присутствия в судебных местах, не только от скверной брани и дерзновения своеручных драк, но и от празднословия посторонних разговоров воздержались и чтоб они никого из приходящих в суде, не имея законной вины, палками, батожьем бить отнюдь не дерзали».

Примеров более чем достаточно, вот один из самых жутких. В 1738 г. каширский воевода Я. П. Баскаков учинил расправу над семейством подьячего С. Ф. Емельянова, который осмеливался ему перечить в противозаконных делах, а Емельянов-младший к тому же оказался соперником воеводы в амурных делах. «На почве давнишней злобы против всей семьи Емельяновых и на почве ревности разыгрались последние сцены. 13-го октября воевода, продержав Андрея Емельянова целую ночь в канцелярии, жестоко избил его, так что, пролежав несколько часов замертво, молодой приказный „едва в чувство пришёл“, и „голос имел слабый“. Затем пять человек канцелярских солдат были посланы за стариком Емельяновым, его женою и вторым сыном. Сначала Баскаков избил мать своего соперника; он бил её „ругательски, немилостиво“, таскал по всему дому, выволок на крыльцо и столкнул вниз по лестнице. По осмотру пострадавшей старухи, у неё была „левая нога перешиблена, спина и бока биты синево-багрово, правый глаз подшиблен, левая щека, нос и верхняя губа разбиты, оцараплены и в крови“. Покончив со старухой, Баскаков принялся за своего главного врага, заставил четырёх солдат его держать, взял „фузею“ и принялся „дулом, прикладом и цволиной“ наносить ему удары по чему попало. Сведя счёты с подьячим, он приказал его вынести замертво на двор и бросить около крыльца. Потом, видя, что тот в чувство не приходит, Баскаков велел перенести его в канцелярию на носилках, „на которых навоз носят“, и положить там под караул, не пуская к нему никого. Сначала из запертой канцелярии слышались стоны, а ночью „за два часа до света“ Степан Емельянов „умре“»[433]. Дело было настолько вопиющим (и к тому же у Емельяновых имелись высокие покровители), что Баскакова приговорили к смертной казни. Впрочем, это не единственный случай убийства начальником подчинённого, в этом же обвинялись воронежский вице-губернатор А. Д. Лукин и белгородский губернатор И. М. Греков[434] (но оба избежали смертного приговора).

Но и сами чиновники могли стать жертвой буйства других служилых людей, прежде всего военных. Например, в 1741 г. валуйский воевода Исупов в своём же доме был жестоко избит проезжим полковником фон Стареншильдом: «А его, воеводу, он, полковник, бил, взяв за волосы, а гронадеры за платье, и вытащили в переднюю светлицу и бил же, как он, полковник, так и гранодеры кольцом и разбил воеводы лицо до синя и всё распухло и кричал: гронадеры дай плетей бить, его, воеводу и заворотил кафтан с камзолом, чтобы бить плетьми; и как гронадеры побежали за плетьми, то он, воевода, устрашась того, чтоб и до смерти не убил, вырвался из рук и бежал в канцелярию»[435].

Насилие — постоянный лейтмотив взаимоотношений внутри «симфонии» светской и духовной властей. Вот несколько случаев только за 1744 год: «Воеводский товарищ в Переяславле-Залесском князь Щепин-Ростовский бранил и мучил одного священника, который от этого заболел и умер… Чрез несколько времени Синод представил в Сенат длинный список, присланный казанским епископом Лукою, — список побоям, которым подверглись духовные лица от светских, причём Синод жаловался, что губернаторы и воеводы продолжают привлекать к своему суду духовных людей. С другой стороны, вятский архиерей Варлаам дал пощёчину воеводе Писареву. Воевода жаловался, что на него напали архиерейские служки и школьники с дубьём, но он их разогнал и двоих схватил; когда воевода допросил схваченных, то явился к нему в канцелярию сам архиерей, стал бранить скаредною бранью и, наконец, дал пощёчину. Архиерей показывал, что у него на обеде 6 декабря был воевода и сын его, Измайловского полка подпоручик, приехавший в отпуск. Сын заставил певчих петь вечную память и, взяв кубок с пивом, говорил купцам: „Здравствуйте, господа канальи, хлыновское купечество!“

Потом приходил к келье архиерейского казначея и хотел его бить плетьми. 9 числа воеводский сын зашиб архиерейского секретаря до полусмерти, а на улице были схвачены целовальник и хлебник семинарские и взяты в воеводскую канцелярию для розыска; пьяный воевода с сыном велели уже и огонь в застенке разложить для пытки. Тогда архиерей поехал в воеводскую канцелярию, но на его увещание воевода отвечал неучтивыми словами, за что архиерей ударил его по ланите»[436].

Духовная власть использовала насилие для борьбы с расколом даже тогда, когда власть светская от неё отказывалась. Вятские старообрядцы в 1783 г. жаловались Екатерине II, что «приходящия попы в духовныя консистории… по сношении с земскими судами и сельскими заседателями забирает нас со всеми нашими семействами мучать в колодках и в железах на руках и на ногах, запирая в дымныя избы, морят зноем и голодом, не давая пищи дни по четыре. Такожде секут плетми, батожьем и палками и заклепавши в колодах, отсылают в города, где содержат… в астрогах, моря на работе и всячно нападаются безчеловечно».

Почти каждый значительный сановник разыгрывал из себя маленького самодержца. Болотов вспоминал, с какой помпой выезжал в 1757 г. из Риги на театр военных действий фельдмаршал С. Ф. Апраксин: «От грома пушек, гремящих тогда со стен городских, стенала только река, и выезд сего полководца был самый пышный и великолепный. Наша бригада случилась тогда стоять на самой дороге, где ему ехать надлежало, чего ради выведены мы были в строй и должны были ему отдавать честь с преклонением знамён как главному повелителю. Ужасная свита всякого рода военных людей окружала его едущего…пышность сего шествия была так велика, что иной государь не выезжает на войну с таковою». Из собственных писем Апраксина мы узнаём, что его личный обоз в то время составлял 250 лошадей, «кроме верховых», и 120 слуг — «почти все в ливреях».

А вот забавная зарисовка из мемуаров Массона о другом известном полководце-фельдмаршале: «Берлинская публика [в 1798 г.] была удивлена, увидев прогуливающегося [Н. В.] Репнина, которой с большой важностью надел все свои ордена и шествовал на несколько шагов впереди князя Волконского, его племянника, многих адъютантов и секретаря… Всякий раз, как он замедлял шаг, чтобы произнести слово, его свита разом останавливалась, как взвод, и скидывала шляпы».

Д. Н. Свербеев сообщает, что генерал-губернатор Тульской и Калужской губерний М. Н. Кречетников всерьёз жаловался Екатерине II на калужского архиерея, который отказывался звонить во все колокола при его въездах в город.

Иностранные наблюдатели отмечали как «поразительную черту… характера» русских сановников их «любовь к внешним знакам разного рода почестей… только немногие откажутся пожертвовать своими исконными привилегиями ради сомнительных украшений вроде нагрудной ленты или титула. Столь привязаны и привычны они к такого рода побрякушкам, что не носящий на себе подобных знаков отличия чужестранец, как бы ни были велики его достоинства и заслуги, удостоится лишь малой толики уважения» (Джордж Макартни).

«Законы исполнения не имеют»

При Елизавете Петровне борьба в верхах обходилась без крови — то ли в силу характера самой государыни, как известно, введшей мораторий на смертную казнь (впрочем, каторга на острове Рогервик, куда отправляли приговорённых к смерти, убивала не хуже палача — с 1753 по 1756 г. из прибывших на остров 13 242 арестантов умер 13 101[437], да и под кнутом наказуемые нередко испускали дух), то ли вообще нравы несколько смягчились. Но императорская порфира прикрывала всё более растущее стяжательство «сильных персон». Стяжали и чины — так, А. Г. Разумовский стал генерал-фельдмаршалом, ни разу не побывав на поле боя, стяжали и все прочие земные блага. Современники вспоминали: «Сей эпок [т. е. эпоха] заслуживает особливое примечание: в нём всё было жертвовано настоящему времени, хотениям припадочных [т. е. пользующихся в данный момент влиянием] людей…» (Н. И. Панин); «[р]оскошь взяла себе начало в сие… царствование, а от оной отчасти лихоимство и лакомство, час от часу, по несчастию, всё более и более умножающиеся» (А. Р. Воронцов).

Особым размахом отличался П. И. Шувалов: «В 1748 г. он взял на откуп сальный промысел, затем прибрал к рукам китоловный, тюлений и другие промыслы на Севере. Став крупнейшим „монополистом“, он подорвал основу мелкого предпринимательства и промыслов на Севере и Каспии… Противники обвиняли Петра Шувалова в том, что, изобретая новые источники доходов казны, он сам становился руководителем всех планируемых им перемен и таким путём обогащался… С подобными обвинениями трудно не согласиться. Пётр Шувалов стремился не только возглавить каждое предложенное им дело… но и вывести созданное для реализации его предложений учреждение из-под контроля Сената. Став генерал-прокурором, Я. П. Шаховской столкнулся с тем, что Шувалов, руководя выпуском в обращение новой медной монеты, не представлял в Сенат никакой отчётности. Естественно, в этих условиях у Шувалова были большие возможности положить в карман несколько десятков тысяч рублей. Склонность обойти закон, сделать для себя и „своих“ людей исключение вообще характерна для Петра Шувалова. Так, его брат Александр, захватив крупнейшие металлургические заводы европейского Центра, сумел с его помощью добиться от Сената льготных для себя, но идущих вразрез с действовавшим тогда горным законодательством постановлений и тем самым безжалостно расправиться со своими конкурентами — заводовладельцами из купечества»[438].

Но аппетиты «елизаветинцев» кажутся умеренными в сравнении с масштабами «екатерининцев». «Кто может сосчитать, сколько накопили Орловы, Потёмкины и Зубовы? — вопрошает Массон. — Разве они не черпали из государственных сокровищ, никому не давая в том отчёта; разве они и их ставленники не торговали всем без исключения: должностями, чинами, справедливостью, безнаказанностью; даже политическими союзами, и войной, и мира». И факты показывают, что хорошо осведомлённый француз вряд ли сильно преувеличивал. Чего стоит т. н. «банкирское дело», о котором рассказывается в записках Г. Р. Державина, когда у придворного банкира Сутерланда, переводившего деньги из Государственного казначейства «в чужие край по случающимся там министерским надобностям», открылась недостача в 2 миллиона рублей. Эти деньги взяли «взаймы» главнейшие сановники империи, включая наследника Павла Петровича. Один Г. А. Потёмкин позаимствовал 800 тысяч!

Коррупция, естественно, не являлась привилегией одних лишь «сильных персон», ею было захвачено, как и при Петре, практически всё чиновничество. «…Сенатская ревизия графа А. А. Матвеева [1726–1727 гг.] вскрыла по центральным провинциям огромные „упущения казённых доимков“ (170 тыс. рублей только по одной Владимирской провинции), бездействие судов и произвол „особых нравом“ начальников. „Непостижимые воровства и похищения не токмо казённых, но и подушных сборов деньгами от камериеров, комиссаров и от подьячих здешних я нашёл, при которых по указам порядочных приходных и расходных книг у них отнюдь не было, кроме валяющихся гнилых и непорядочных записок по лоскуткам“, — такой увидел Матвеев реальность новых учреждений. Их чиновники сами перешли в наступление — обвинили комиссию в „неправедном суде“; в борьбе с ними ревизор быстро изнемог и… стал просить об отставке… В записках одного из сотрудников Петра I, вице-президента Коммерц-коллегии Генриха Фика запечатлён характерный образ… чиновника, с которым сосланному при Анне Иоанновне Фику пришлось встретиться в Сибири. „Молодой двадцатилетний детинушка“, прибывший в качестве „комиссара“ для сбора ясака, на протяжении нескольких лет „хватал всё, что мог“. На увещевания честного немца о возможности наказания „он мне ответствовал тако: 'Брать и быть повешенным обое имеет свое время. Нынче есть время брать, а будет же мне, имеючи страх от виселицы, такое удобное упустить, то я никогда богат не буду; а ежели нужда случится, то я могу выкупиться’. И когда я ему хотел более о том рассуждать, то он просил меня, чтоб я его более такими поучениями не утруждал, ибо ему весьма скушно такие наставлении часто слушать“»[439].

«Один из самых больших и нахальных взяточников елизаветинского времени, симбирский воевода [А. А.] Ходырев, был уличён в том, что брал взятки с рекрутов, за взятки освобождал воров от следствия, брал поборы и взятки с населения, вымогая их угрозами, „держивал в тюрьмах более 600 человек колодников и брал с них взятки ж, а кто не дает, о таковых долго времени дел не решал“; сыскивал разных иноверцев и инородцев и держал их в цепях из-за взяток, самовольно переделывал официальные бумаги после их подписи и скрепы… совершал всякие кражи и злоупотребления по делу охраны заповедных лесов и т. д.»[440].

Смоленский губернатор И. З. Аршеневский и его помощники в начале 1760-х гг. прославились тем, что вымогали взятки за выдачу жалования военным чинам, служившим на польской границе. Губернская канцелярия при этом предприимчивом администраторе обдирала любого просителя как липку — например, «смоленский шляхтич Потёмкин… должен был заплатить… „Аршеневскому 25 червонных, 70 рублевиков, лошадь в сорок Рублёв, сена 440 пудов, прокурору Волынскому — 2 лошади в 120 рублёв, секретарю Ефиму Мордвинову — 10 рублёв и девку, канцеляристу Комлеву — 20 рублёв да малаго“»[441]. По делу Главной соляной конторы, начатому в 1775 г., выяснялась утрата казённых денег за семь лет в размере почти трёх с половиной миллионов рублей, «что составляло 10 % тогдашнего годового бюджета России! И все эти непорядки Главная контора объясняла тем, что счета и архивы не разобраны. Комиссия [по расследованию этого дела] признала виновными множество лиц, начиная с президента [конторы] Маслова и не исключая и доносителя Шапкина; на всех них был сделан начет свыше 1 000 000 р., в том числе на Маслова до 400 000 р. Маслов в это время уже умер, и в смысле возмещения казённого ущерба были собраны, конечно, совершенно ничтожные суммы…»[442].

При таком размахе чиновничьего воровства мудрено ли, что «[в] 1760-х гг. прусские налоговые поступления были больше российских, в то время как население было меньше в 3 раза»[443].

Правда, следует заметить, что для основной массы чиновников-канцеляристов другого способа пропитания, кроме мздоимства и лихоимства, фактически не существовало, ибо государство на их жалованье экономило. «Чиновники малым жалованьем и лишением всех средств к содержанию себя приводимы бывают в необходимость делать злоупотребления» (С. А. Тучков). До екатерининских преобразований 1760-х гг. большинство чиновников местной администрации жалованья не получали вообще, а оклады были ничтожны — даже в Москве канцелярист получал 80 руб. в год, в провинции — 31, а то и 18[444].

Власть неоднократно официально признавала существование страшной язвы коррупции, разъедавшей государство. «С каким Мы прискорбием, по нашей к подданным любви, должны видеть, что установленные многие законы для блаженства и благосостояния Государства своего исполнения не имеют, от внутренних общих неприятелей, которые, свою незаконную прибыль присяги, долгу и чести предпочитают; и равным образом чувствовать, что вкореняющееся также зло пресечения не имеют…

Несытая алчба корысти до того дошла, что некоторый места, учрежденыя для правосудия, сделались торжищем, лихоимство и пристрастие предводительством Судей, а потворство и упущение одобрение беззаконникам; в таком достойном сожаления состоянии, находятся многие дела в Государстве… Многия вредныя обстоятельства у всех пред глазами, продолжение судов, во многих местах разорении, чрез меру богатящиеся Судьи, бесконечный следствии, похищение Нашего интереса, от тех, кои сохранять определены, воровство в продаже соли, при наборе рекрут, и при всяком на народ налоге в необходимых Государству нуждах, всё оное неоспоримыя доказательства, открывающий средства к пресечению общаго вреда», — говорится в именном указе Елизаветы 1760 г.

Специальный антикоррупционный манифест 1762 г. Екатерины II гласил: «Мы уже от давнего времени слышали довольно, а ныне и делом самым увидели, до какой степени в государстве нашем лихоимство возросло. Ищет ли кто места — платит, защищается ли кто от клеветы, — обороняется деньгами, клевещет ли на кого кто — все происки свои хитрые подкрепляет дарами. Напротиву того, многие судящие освящённое своё место, в котором они именем нашим должны показывать правосудие, в торжище превращают и мздоимством богомерзким претворяют клевету в правильный донос, разорение государственных доходов в прибыль государственную, а иногда нищего делают богатым, а богатого нищим».

Но эти призывы оставались втуне; шли годы, издавались новые указы со старыми сетованиями. В конце екатерининского правления, по свидетельству Массона, «[в]сякий, через чьи руки проходила некоторая сумма казённых денег для выполнения какого-либо поручения, нагло удерживал от неё половину, а потом делал представление о том, чтобы получить больше, — под тем предлогом, что сумма была недостаточна». «Воровство, — писал тот же мемуарист, — порок, неотделимый от русского управления, и коренится он в национальном характере, в испорченности нравов, недостатке честности и общественного самосознания… Не думаю, что найдётся на земле ещё один такой народ, до такой степени склонный присваивать чужое добро: от первого министра до главнокомандующего армией, от лакея до солдата, все воруют, грабят и жульничают». Конечно, были и честные чиновники, и один из них хорошо известен — Гавриил Романович Державин. Но как характерен следующий эпизод: когда возникло подозрение о том, что он получил взятку, и Державин потребовал расследовать это дело, Екатерина II только равнодушно заметила: «Ну что следовать? Ведь это и везде водится».

И нельзя сказать: дескать, да, воровали, но и дело делали. Блестящие успехи во внешней политике затмевают весьма неприглядную жизнь русской провинции. Например, областная администрация не могла справиться с важнейшей своей задачей — обеспечением безопасности обывателей. «…Жалобы наказов 1767 года и не прекращавшиеся в 70-х годах разбои ясно показывают, что борьба с разбоями как обычных органов областного управления, так и экстренных органов, учреждавшихся для этой цели правительством, оказывалась совершенно безуспешной. Все областные правители от губернаторов до городовых воевод оказывались здесь равно неудачливыми…»[445]. «Разбои тогда только… затихали, когда государство употребляло значительные военные силы против них…»[446].

Правда, и преступность была гомерическая. Например, «[нападения разбойников на Волге и погони за ними были явлением чуть ли не обыденным; на великой русской реке часто слышались не только ружейные выстрелы, но и пушечные залпы, причём не всегда можно было отличить настоящих разбойников от людей, вооружённых для своей защиты»[447]. На Саратовщине, рассказывает Н. Г. Чернышевский, ссылаясь на воспоминания своей бабушки, тогда водились «солидные большие шайки формальных разбойников… с прочными, укреплёнными жилищами — вроде городков или деревянных фортов, в лесах нагорной (западной) стороны Волги».

Но неспокойно было и в столицах. Екатерина II в 1762 г. жаловалась, что не только около Петербурга, но и в самом городе происходят «беспокойства проходящим и проезжающим, по улицам мёртвые тела находятся, а в домах грабежи на подобие разбоя». «Личная безопасность даже в таком городе, как Москва, сколько-нибудь гарантировалась лишь войсками, стоявшими в городе; едва они покинули город, как грабежи и разбои делаются обыденным явлением…»[448]. Даже члены царствующего дома не всегда чувствовали себя в безопасности. «Сохранилось собственноручное письмо [тогда ещё цесаревны] Елизаветы из Царского Села к одному из своих служителей в Петербурге от 22 июня 1735 г.: „Степан Петрович! Как получите сие письмо, в тот час вели купить два пуда пороху, 30 фунтов пуль, дроби 20 фунтов и купивши сей же день прислать к нам сего ж дня немедленно, понеже около нас разбойники ходят и кросились меня расбить“»[449].

Причём разбоем промышляли не только беглые крестьяне или солдаты, но и вполне «социализированные» представители «благородного сословия». Так, «[в] конце 40-х годов рязанские помещики, братья Ракитины, подпоручик, сержант и каптенармус лейб-гвардии Измайловского полка, находясь дома в отпуску, нападали на соседние селения, наезжая на них во главе целых отрядов своих дворовых и крестьян… они же ограбили ехавшего из Москвы в Рязань Преображенского полка капитан-поручика князя Щетинина, избили его жену, тёщу и бывших с ним людей, завезли к себе „аки бы в полон и говорили жене и тёще всякия грубые слова и насмехаясь низкими до земли поклонами, аки бы прося о своих поступках прощения“…

Лет десять спустя после безобразий Ракитиных разыгралась ссора между владимирскими помещиками, титулярным советником и подполковником Зубовыми с одной стороны, и ротмистром л[ейб]-гв[ардии] конного полка Анненковым — с другой, во время которой первые совершили разбойнический наезд на своего врага, расстреляли иконы, ограбили пожитки и увезли самого Анненкова в плен; а этот последний, напав на Зубовых, отнял у них хлеб и сено и даже убил нескольких крестьян»[450].

«Наезды помещиков друг на друга были явлением обыденным: они происходили в Орловской, Тульской, Воронежской, Псковской и других губерниях. В архиве Сената до сих пор хранится множество документов, относящихся до своеволия, самоуправства помещиков и захвата ими чужой собственности… Собирая вокруг себя огромную дворню, помещики ходили друг на друга войною. Победивший загонял к себе скот побеждённого, отбирал от него хлеб и имущество… Удовлетворения обиженному не существовало. Чем сильнее и богаче был помещик, тем труднее было до него добраться представителю власти — огромная толпа вооружённых людей не пускала капитана-исправника в дом своего помещика… в конце XVIII столетия 101 человек тамбовских дворян были под судом, и большинство из них судилось за взятки, буйство, грабежи и воровство»[451]. Богатый воронежский помещик граф Б. П. Девиер «в конце царствования Екатерины II перестрелял из пушек весь ехавший к нему земский суд»[452].

Своими бесчинствами прославился тульский помещик И. Р. Баташев. По воспоминаниям С. Д. Прулевского, он был «человек предприимчивый, зато же и в высшей степени корыстный и великий мастер присваивать себе чужую собственность, не разбирая средств. Людей своих он всех вооружил и сам был как бы их атаманом, всегда разъезжая с шайкой в двенадцать отборных молодцов и распоряжаясь как разбойник… Доставалось и соседним помещикам, чья земля понадобилась или приглянулась.

Сторгуется, не жалея цены, совершит запись, зазовёт к себе для получения денег, вручит всё сполна и угостит на славу: а вечерком, как сытый и пьяный гость с казной отправится домой, нарочно поставленные молодцы дорогой его ухлопают, деньги же назад барину, который награждал за это щедро. Противиться ему или вывести наружу самоуправство никто не смел: в городских судах на него не было управы, доходило до сената, и там тоже куплена была сильная протекция».

Случалось, разбойничали и чиновники. В 1745 г. сызранский воевода И. С. Ртищев вместе с канцеляристом Танским, возвращаясь с попойки из гостей, избили и ограбили канцеляриста той же сызранской воеводской канцелярии Бобошина, вёзшего в ревизион-коллегию для счёта приходные и расходные книги. Кроме того, Ртищев давал на воеводском дворе «пристанище заведомым ворам и разбойникам»[453]. В том же году офицер-сыщик (т. е. специально посланный для борьбы с преступностью!) Рунг вместе с управителем вотчины княгини Долгоруковой принял деятельное участие в грабеже «на 1651 рубль» дома костромского купца Ковылина[454].

Государевы слуги

Серьёзных реформ государственного управления до царствования Екатерины II в империи не производилось. Анна Ивановна последовательно ослабляла значение Сената, видимо, опасаясь возможности возникновения там дворянской оппозиции, и сосредоточила принятие главных решений в крайне узком по составу Кабинета министров. Елизавета Кабинет упразднила и восстановила права Сената, но создала свою канцелярию — Кабинет её императорского величества, через который фактически и управляла страной. Позднее, во время Семилетней войны, появилась Конференция при высочайшем дворе — «совещательный орган для принятия оперативных решений в военное время»[455]. Как и в петровскую эпоху, «чрезвычайным и универсальным инструментом управления» оставалась гвардия[456].

Правили ли Россией немцы? Распространённое в XIX–XX вв. представление о господстве в России при Анне Ивановне и Иване Антоновиче / Анне Леопольдовне «немецкой партии» сегодня, после работ Е. В. Анисимова и И. В. Курукина, воспринимается как миф. Разумеется, «немецкая партия» была лишь орудием самодержавия, а не наоборот. Следует согласиться с И. В. Курукиным в том, что «бироновщина» «означала не столько установление „немецкого господства“, сколько создание лояльной управленческой структуры… Бирон и другие деятели той поры… „достраивали“… петровскую машину управления…»[457].

Но в то же время считать немецкий фактор вовсе несуществующим значило бы отрицать очевидные факты: людям XVIII в. он явно казался важным, об этом говорят многие источники. «Россия [в период 1730–1740 гг.] была в руках Немцов, Курляндцов и Лифляндцов… невероятное множество было несчастных жертв, казнённых, истязанных и в заточение разосланных по зверским видам Немцов…», — выражал широко распространённый взгляд в записке 1801 г. на имя Александра I А. Р. Воронцов.

Как мне представляется, наиболее взвешенную трактовку проблемы дал Н. Н. Петрухинцев: «…иноземцы не стали доминирующей группой в гражданской управленческой элите и занимали в её структуре относительно скромное место, не превышающее 15–25 % её состава. Правительственный аппарат эпохи Анны Иоанновны оставался по преимуществу русским, и текущее управление страной осуществлялось главным образом русскими администраторами. Более того — назначенные при Анне иноземцы не были „посыпавшимися [при ней] в Россию, как из дырявого мешка“. В большинстве своём (за исключением относительно небольшой — 4 из 20 назначенных, т. е. 20 %, — но достаточно влиятельной благодаря тесным связям с фаворитами [Бироном и братьями Левенвольде], группы) они принадлежали к сформировавшемуся ещё при Петре I слою военных и гражданских специалистов. Вхождение их во власть было во многом обусловлено естественными процессами развития российской элиты, заложенными в тенденциях, обозначившихся ещё при Петре, и, в частности, следствием процесса постепенной интернационализации российской элиты… царствование Анны Иоанновны стало тем переломным моментом, когда… процесс интернационализации российской элиты… стал очевиден для современников и, возможно, достиг своей кульминации. Несмотря на относительную малочисленность в структурах власти, группировка иноземных фаворитов теперь официально возглавляла две ключевые коллегии [Иностранную — президент Остерман и Военную — президент Миних] и контролировала через Н. Ф. Головина [креатуру Остермана] третью [Адмиралтейскую], а через А. И. Остермана — и узкий круг высшего руководства страны в Кабинете министров. Не стоит забывать и о том, что их позиции были сильны и в структурах двора (обер-камергер Бирон, обер-шталмейстер К.-Г. Левенвольде в ранге генерал-аншефа, обер-гофмейстер Р. Левенвольде в ранге не ниже генерал-лейтенанта)… Поэтому, несмотря на то, что Анна Иоанновна, несомненно, обладавшая самостоятельным характером, сохраняла известный баланс сил внутри элиты и в не меньшей, если не в большей степени во внутреннем управлении страной опиралась на „русскую группировку“, контролируемую её фаворитами и родственниками Салтыковыми (о чём говорит даже состав Кабинета, где А. И. Остерман обычно уравновешивался двумя русскими министрами — А. М. Черкасским и Г. И. Головкиным, затем А. М. Черкасским и А. П. Волынским), она не могла не вызывать в русском обществе недовольства своей кадровой политикой… Недовольство аристократической части русской элиты вызвал и тот удар, который был нанесён по ней в течение царствования Анны Иоанновны [расправа с Долгоруковыми и Голицыными]… Реакция русской части элиты в какой-то мере проявилась в ходе дворцовой интриги, связанной с „делом Волынского“, который, воспользовавшись недолгим фавором у императрицы, сделал попытку изменить баланс сил в пользу некоторого укрепления позиций русской группировки в системе власти»[458].

В конечном счёте суть немецкого вопроса при Анне Ивановне состояла в том, что императрица стремилась окончательно порвать зависимость от русского дворянства, образовавшуюся в 1730 г., используя как «точку опоры» не связанных с ним и служащих лично ей немецких дворян. Немцы конституционных проектов не сочиняли и не подписывали, преследуя исключительно свои карьерные интересы. Очевидно, что концентрация немцев на властной верхушке в правление Брауншвейгского семейства стала одной из причин елизаветинской «революции». «Современники свидетельствуют, что национальный мотив в перевороте был столь силён, что иностранцы со страхом ожидали погромов»[459]. Но и после этого переворота немцы из имперской элиты удалены не были. Да, они уже не достигали прежних головокружительных высот, но сохранили устойчивые позиции в армии и госаппарате (8,2 % гражданских служащих в центральных учреждениях страны, 2 из 5 полных генералов, 4 из 8 генерал-лейтенантов, 11 из 31 генерал-майоров[460]), в 1762 г. иностранцы составляли 41 % высшего офицерства, из них три четверти — немцы[461]. Немецкий вопрос будет раздражителем для русского дворянства вплоть до февраля 1917 г., что вызывает неожиданные ассоциации с протестами знати против засилья иностранцев при королевских дворах средневековой Европы.

Социальная политика империи до 1762 г. продолжала исходить из представления о служилом статусе сословий. Некоторых привилегий при Анне Ивановне добилось дворянство — отмены указа о майорате и сокращения срока службы до 25 лет. Несомненно покровительственное отношение к благородному сословию Елизаветы Петровны. Но, несмотря на всё это, «дворяне… как и раньше, не были „господствующим классом“. В условиях русского самодержавия такого класса не было вообще. Они были одним (правда, привилегированным) из сословий государевых слуг, обязанных всем своим состоянием, положением, прошлым и будущим самодержцу»[462].

Болотов жалуется в своих записках: «…всё российское дворянство связано было по рукам и по ногам: оно обязано было всё неминуемо служить, и дети их, вступая в военную службу в самой ещё юности своей, принуждены были продолжать оную во всю свою жизнь и до самой своей старости, или, по крайней мере, до того, покуда сделаются калеками или за действительными болезнями более служить будут не в состоянии; и во всю свою жизнь лишаться домов своих, жить от родных своих в удалении разлуке и видаться с ними только при делаемых кой-когда им годовых отпусков. В сих и в командировках из полков в Москву для приёма аммуниции, была вся их и единственная отрада, а отставки были так трудны и наводили столько хлопот и убытков оным ищущим и добивающихся, что многим и помыслить о том было не можно. А посему посудите, каково было нам всем служить, а особливо чувствовавшим себя не рождёнными к военной жизни!»

Но и отставка не гарантировала спокойной жизни у домашнего очага. Вот, например, замечательная история, случившаяся при Елизавете: «С 1715 года в военной службе служил „безпорочно и безотлучно, был во многих походах, штурмах и акциях и при взятии неприятельских городов и команду имел за бригадира“ Иван Любимович Полянский. На 33-м году службы, за старостью и за болезнью, он был уволен „с награждением ранга статского советника и для излечения болезни отпущен в своё именье в Рыльский уезд“. Не прошло двух лет, как вдруг Полянского назначили вести следствие в Вятку, а когда он пытался уклониться от такого назначения, то его приказано было взять силою, а в случае, если сопротивление его стало бы продолжаться, то даже отписать его имение»[463].

Самосознание преобладающей части благородного сословия оставалось традиционно холопским. Французский посланник маркиз де ла Шетарди на рубеже 1730–1740-х гг. писал о российских вельможах: «Знатные только по имени, в действительности же они были рабы и так свыклись с рабством, что большая часть из них не чувствовала своего положения». Джордж Макартни, в 1765–1767 гг. английский чрезвычайный посол в Петербурге, свидетельствует о том же: «Подобострастие двора и всеобщее низкопоклонство перед фаворитами, министрами и вообще всеми, кто наделён властью, невыносимы и оскорбительны для каждого, кому дороги свобода и независимость, и особливо для англичанина. Аристократы русские, занятые лишь преумножением собственного богатства и стремящиеся к незамедлительному удовлетворению своего тщеславия, отнюдь не озабочены общественными добродетелями и судом потомства; улыбку придворного или случайное покровительство фаворита предпочтут они как разумному покою в обществе себе равных, так и счастию исполненного долга».

Стилистика многих аристократических посланий подтверждает эти наблюдения. Вот родственник Анны Ивановны С. А. Салтыков не может не поделиться с Бироном радостью: «Прошедшего апреля 30 дня получил я от её и[мператорского] в[еличе]ства милостивое письмо, и притом пожаловала мне, рабу, на именины вместо табакерки 1000 рублёв: истинно ко мне, рабу, милость не по моей рабской службе, истинно с такой радости и радуюсь и плачу». Вот М. И. Воронцов просит у Елизаветы Петровны денежной подачки: «Мы все, верные ваши рабы, без милости и награждения в. и. в. прожить не можем. И я ни единого дома фамилии в государстве не знаю, который бы собственно без награждения монаршеских щедрот себя содержал». При Анне Ивановне мы видим в числе царских шутов князей Голицына и Волконского, графа Апраксина. Униженно лебезили и перед фаворитами. Вот В. И. Генин в 1727 г. умоляет А. Д. Меншикова перевести его из Екатеринбурга в Москву: «Я, ведая мою винность пред вашей великокняжеской светлостью… яко блудный сын, повергаясь пред нагами ваших [так!], рабски прошу милостивейше на меня призрить…». Вот московский генерал-губернатор Б. Г. Юсупов расцвечивает письмо Бирону цветами красноречия: «…с раболепственною и несказанною радостью… всенижайший раб… с глубоким уважением осмеливаясь поцеловать руку Вашего высочества…».

Массон вспоминал об атмосфере подобострастия вокруг последнего фаворита Екатерины II: «Всё ползало у ног [П. А.] Зубова, он один стоял и считал себя великим. Всякое утро многочисленный двор осаждал его двери, наполнял его передние. Старые генералы, вельможи не краснели от стыда, расточая ласки ничтожнейшим из его слуг. Часто эти слуги отгоняли ударами прикладов офицеров и генералов, толпой осаждавших двери и мешавших их затворить. Развалясь в кресле, в самом неприличном неглиже, ковыряя мизинцем в носу и рассеянно глядя в потолок, этот молодой человек с холодной и тщеславной физиономией едва удостаивал вниманием тех, кто его окружал. Он забавлялся выходками своей обезьяны, прыгавшей по головам придворных, или болтал с шутом, тогда как старики, под начальством которых он служил некогда в чине унтер-офицера, Долгоруковы, Голицыны, Салтыковы и все, что было здесь и знатного, и низкого, стоя в глубоком молчании, ожидали, когда он опустит глаза, чтобы снова упасть перед ним ниц». В точно таком же духе описывает приёмные дни Зубова и польский аристократ, друг юности Александра I Адам Чарторыйский.

«Кланяйся низко, подымешься высоко», — эти слова князя И. Ф. Барятинского, московского и малороссийского генерал-губернатора в аннинское время, были девизом слишком многих. Да и то сказать, без влиятельных покровителей хорошая карьера была практически невозможна. Гордый, принципиальный Державин — и тот ходил на поклон к тому же Зубову. Непочтение к «сильным персонам» могло доставить неприятности даже людям знатным. Дед Льва Толстого по материнской линии (и прототип старого князя Болконского) князь и генерал-майор Н. С. Волконский отказался жениться на племяннице и бывшей любовнице Потёмкина, по этой причине карьера его на несколько лет остановилась.

Характерное для России чинопочитание сказалось даже в выборах депутатов Уложенной комиссии. Дворяне, как правило, выбирали «не рядового дворянина, который ближе стоял к действительным потребностям сословия, но человека чиновного, вращающегося в сферах, отдалённых от быта и жизненных условий рядового дворянства: московское дворянство избрало своим депутатом генерал-аншефа П. И. Панина, боровское (Калужской губернии) — генерал-аншефа же кн[язя] Волконского, волоколамское — гр[афа] 3. Гр. Чернышева, козельское (Калужской губернии) — гр[афа] Брюса, медынское — кн[язя] Голицына, ярославское — знаменитого кн[язя] Щербатова и т. д.»[464].

Духовенство (за исключением архиереев) вообще сложно назвать привилегированным сословием. Например, на него могли распространить рекрутскую повинность. Во время Русско-турецкой войны 1735–1739 гг. она оказалась для церковников «примерно в 3–4 раза тяжелее, чем для основной массы податного населения», — в армию было взято от 10 до 13 % всего духовного чина[465], т. е. не менее 12 тыс. человек. Во время Русско-турецкой войны 1768–1774 гг. в рекруты забрили почти 9 тыс. поповичей и сверхштатных клириков. Набор 1783–1784 гг. захватил 32 тыс. человек, но на этот раз никто из них не попал в армию, им велели избрать себе новый род занятий[466]. Клириков за малейшие проступки подвергали телесным наказаниям и тюремному заключению. В 1736 г. Тайная канцелярия даже пожаловалась, что её казематы «слишком уже наполнены священнослужителями, присланными из разных епархий за неслужение молебнов [как правило, в разного рода „царские дни“], и что по чрезмерному накоплению дел об этом неслужении у неё даже в секретных делах стала чиниться остановка»[467]. Обильно применяло порку и церковное начальство. Только в 1767 г. она была запрещена в епископальных судах по отношению к священникам, а в 1771 г. по отношению к дьяконам. Митрополит Новгородский и Великолуцкий Димитрий (Сеченов) «держал одного священника шесть лет в тюрьме, в оковах, бил его смертными побоями, забрал его деньги, разорил дом, лишил пропитания отца и 11-летнего сына за то, что тот, по принуждению архиерея, не хотел принять монашество. Известный Арсений Мацеевич издал распоряжение, чтобы наказывать виновных священников верёвками, обмоченными в горячую смолу, на конце которых навёртывалась проволока в виде когтей. Такие верёвки назывались кошками, и ими был наказан благочинный за то, что в его участке Арсений заметил на престоле много пыли»[468]. Архангельский архиерей Варсонофий в 1740-х гг. заставлял одних провинившихся зимой стоять босыми на снегу в течение всей обедни, других в жестокий мороз приказывал водить на цепи по улице[469].

Пастырский сан не спасал не только от произвола светских и духовных властей, но и от бытового насилия. Вот один из наиболее экстремальных его примеров: «Епископ сарский и подонский (крутицкий) [в 1748 г.] жаловался Синоду, что Белевского уезда вотчины капитана Левшина управитель Семёнов, да села Троицкого приказчик Павлов, да староста Кириллов с 30 человеками крестьян пришли в церковь села Троицкого с ружьями, дубьём и цепами, выбили северные двери и выстрелили в алтаре, священника из алтаря выволокли, ризы на нём изодрали, на престоле и жертвеннике одежды подрали, прочие ризы, которые висели в алтаре, стаща, топтали ногами и измарали все без остатка; священника отволокли на помещичий двор и, разложа среди двора, били кнутом, а управитель бил дубиною мучительски, так что священник едва жив»[470]. Вот другой пример уже из екатерининской эпохи (70–80-е годы): кадниковский исправник (Вологодская губерния) Безобразов, «имевший слабость драться со встречным и поперечным» однажды «встретился на улице со священником и учинил ему побои „и дароносицу, которую священник держал как щит от лютого исправника, повредил, и клок бороды вырвал“»[471].

Купечество, несмотря на робкие попытки облегчить его положение в годы существования Верховного Тайного совета, по-прежнему «воспринималось как одно из звеньев в иерархии служилых податных сословий… И это было далеко не последней причиной того, что фискальные мотивы в правительственной политике по отношению к купечеству явно доминировали над проводимым одновременно покровительственным курсом»[472]. Всё так же «город не имеет своего отдельного хозяйства, своего капитала, который он мог бы расходовать лишь на свои нужды: общественные капиталы одного города правительство и теперь, как при Петре, передвигало в другой по собственному усмотрению: „недоборы от перемены торгов (одного города) доплачиваются по указу Главного Магистрата [был упразднён после смерти Петра и восстановлен при Елизавете] и из сборов других городов, где торги распространились“; общественные городские суммы, составившиеся из „переборов“, шли на собственные нужды владевшего ими города лишь в том случае, когда они были „никуда не нужны“, т. е. не отбирались на какие-либо общегосударственные потребности, что случалось, думать надо, не особенно часто»[473].

Как и в петровские времена, горожане и городские выборные учреждения «продолжали испытывать на себе произвол и притеснение со стороны местной власти, нередко переходящие в прямое насилие…»[474]. В императорском указе 1730 г. говорилось: «Известно учинилось, что многие воеводы как посадским, так и уездным людям чинят великие обиды и разорения и другие непорядочные поступки и берут взятки, о чём уже и челобитные многие в правит. Сенат на них поданы, а на иных и бить челом опасаются…». Купцы жаловались в челобитных, что «во все команды и присутственные места их под караул сажают… и всякой от главного командира даже до сторожа… теснит и обирают… и последний подьячий лутчаго купца хуже себя ставит, а солдат не только бранит, но ежели наималейший повод есть, то и бьёт, не опасаясь за то никакого наказания». Вот только один колоритный случай: в 1745 г. «в Москве купцы Автомонов, Иванов и крестьянин Матвеев объявили прямо в сенатской конторе, что обер-полицеймейстер Нащёкин, приехав с командою на Полянку, приказал у торгующих съестными припасами и мелочью в шалашах ломать шалаши и обирать товары, причём кричал команде: „Берите что помягче!“ — и у купца Иванова лавку и пять шалашей, которые построены по приказу самого Нащёкина, разломал до основания»[475].

Впрочем, и выборные городские власти порой вели себя как оккупанты. Так, в начале 1760-х гг. «президент Орловского магистрата, некто Дубровин, „купечеству делал великие притеснения, грабежи и смертоубийства, также и казне похищения, за что Главным магистратом был отрешён от присутствия, но несмотря на то, правил ту должность своевольно“. В период такого „своевольного“ отправления должности ни перед чем не задумывавшийся президент разграбил фабрики какого-то Кузнецова, избив и переувечив на них рабочих; против такого странного „начальства города“ пришлось „для пресечения непорядков и для восстановления тишины в городе расставить частые пикеты“, но лишь только полк, содержавший пикеты, ушёл из города, „мятежники снова стали ходить в городе, как и прежде, в великом множестве с заряженными ружьями и дубьём, бьют смертно и увечат тех, которые с ними несогласны“»[476].

Поразительно, но даже среди казаков — олицетворения русского вольнолюбия — мы встречаем те же злоупотребления властью, что и по всей России. Так, начальники (выборные!) Яицкого войска в 1760-х гг., по словам современника, «желая себя обогатить, не токмо общественную сумму расхищали, но и… под видом народных общих нужд неумеренные и необыкновенные на народ поборы налагали. Лихоимство же и бедным притеснение, тех властей обыкновенное было упражнение, для того что их власть, не имея никаких законов, так безызвестна, что не токмо народ, но и сам начальник границ её не знает»[477].

Наконец, крестьянство всё так же несло основную ношу фискальных и прочих повинностей, а крепостное право всё более приобретало черты рабовладения, воспринимвшегося в обществе как норма. Екатерина II вспоминала, что в середине 1760-х гг. «не было и двадцати человек, которые бы по этому предмету мыслили гуманно и как люди. А в 1750 г. их, конечно, было ещё меньше, и, я думаю, мало людей в России даже подозревали, чтобы для слуг существовало другое состояние, кроме рабства». Обращение рабовладельцев с рабами в основном зависело от темперамента первых, по словам той же Екатерины, в Москве середины столетия не существовало «дома, в котором не было бы железных ошейников, цепей и разных других инструментов для пытки при малейшей провинности тех, кого природа поместила в этот несчастный класс…». Пресловутая Салтычиха (Д. Н. Салтыкова), садистски замучившая до смерти не менее 50 своих крепостных, — конечно же, явление исключительное, но возможное только при сложившемся порядке вещей. Владение крепостными было дворянской привилегией (до начала 60-х годов ещё и купцов-фабрикантов), но о ней мечтали и другие социальные группы — например, торговое купечество безуспешно просило об этом правительство «на протяжении всего XVIII в.»[478].

Понятно, почему не прекращались убийства помещиков (только с 1764 по 1769 г. в одной Московской губернии «были убиты 21 помещик, 9 помещиц и было 5 покушений неудавшихся»[479]), крестьянские волнения, однажды переросшие в пугачёвщину (тогда счёт погибших дворян пошёл на тысячи), и массовые побеги за рубеж — прежде всего в Польшу, откуда беглецов упорно, но в общем тщетно российские власти пытались депортировать на родину. Так, во время Семилетней войны «[п]олковник кронштадтского гарнизона Денис Панов, пограничный комиссар по Новгородской губернии, получил полномочия регулярно возвращать тех беглых, которых найдёт в польских деревнях. При приближении Д. Панова пустели целые сёла, жители которых семьями бежали в леса. Говорили даже, что русских беглых в Речи Посполитой около миллиона, и, в любом случае, их было более сотни тысяч. Действия полковника Панова по возвращению беглых ситуацию также не изменили, сам Панов в 1756 г. доносил… „Из России в Польшу беспрерывные побеги ни малейше не престают, но от времени до времени более умножаются, и не токмо из дальних и из ближних к границе уездов, но и от самих тех деревень, где фортпостные и резервные команды станции свои имеют, как воинские служители, так и партикулярных помещиков люди, учиня многие крамолы и кражи, в Польшу дезертируют“»[480].

Всё очень узнаваемо — и по петровским, и — в главном — по допетровским временам. На этом фоне «революции на престоле» кажутся просто рябью на воде, не затрагивающей глубин русской жизни.

Новое и старое

Тем не менее перемены происходили. Они готовились ещё при Елизавете в проектах созданной в 1754 г. Уложенной комиссии, но реализовались уже при Петре III. Прежде всего это, разумеется, манифест «О даровании вольности и свободы всему российскому дворянству» от 18 февраля 1762 г.

Дворяне отныне освобождались от обязательной государственной службы и получали право просить отставки в любое время, за исключением военного и трёх месяцев до начала войны. Теперь представители российского благородного сословия, как и их европейские собратья, могли беспрепятственно выезжать за границу и даже поступать на службу к другим монархам. Впрочем, в случае военной угрозы они обязаны были вернуться на родину «под штрафом секвестра» их имений. Верховная власть оставляла за собой право призвать отставных дворян к «земским делам». Кроме того, предписывалось ежегодно выбирать из них 30 человек для службы при Сенате и 20 человек — при его конторе. В манифесте выражалась надежда, что обретённая вольность не отвадит дворян от государевой службы, что «всё благородное российское дворянство, чувствуя толикие наши к ним и потомкам их щедроты, по своей к нам всеподданической верности и усердию побуждены будут не удаляться, ниже укрываться от службы, но с ревностью и желанием в оную вступать, и честным и незазорным образом оную по крайней возможности продолжать…».

Таким образом, русское дворянство впервые за свою историю обрело писаные гражданские права. «Впервые в России появилась действительно свободная, не связанная какой-либо формой зависимости социальная категория… Государство как бы косвенно признало, что не обладает полной властью над всеми своими подданными и, по крайней мере, для части из них может выступать в качестве партнёра, с которым возможны отношения договорного типа»[481]. Обратная, неоговариваемая, но фактически очевидная сторона манифеста — владение крепостными перестало зависеть от службы, что, конечно, укрепляло власть помещика над крестьянами. Понятно бурное ликование «благородных» после издания манифеста, описанное Болотовым: «Не могу изобразить, какое неописанное удовольствие произвела сия бумажка в сердцах всех дворян нашего любезнаго отечества. Все вспрыгались почти от радости и, благодаря государя, благословляли ту минуту, в которую угодно было ему подписать указ сей».

Кроме того, Пётр III прекратил преследования старообрядцев и упразднил Тайную канцелярию. Запрещалось также провозглашать «государево слово и дело»: «Ненавистное изражение, а именно: слово и дело, не долженствует отныне значить ничего, и Мы запрещаем: не употреблять онаго никому, а естьли кто отныне оное употребит в пьянстве или в драке, или избегая побоев и наказания, таковых тотчас наказывать так, как от полиции наказываются озорники и бесчинники».

Хотя «донос как таковой не отменялся, а политический сыск не упразднялся вовсе, но его функции были перераспределены. Право предварительного следствия было дано местным органам, которые, лишь установив факт преступного деяния, передавали обвиняемого в Тайную экспедицию Сената, которая продолжала расследование и решала судьбу обвиняемого. Тем самым по существу ликвидировался почти сакральный характер преступлений против государя… [Во многом вследствие этого] уже в 1760-е гг. по сравнению с предшествующим десятилетием довольно резко сократилось и число ложных доносов, и в целом число дел политического характера: с 2413 до 1246. Тенденция сохранилась и в последующие 20 лет: в 1770-е гг. — 1094, в 1780-е — 992 дела»[482].

Мы можем только гадать, сохранился бы у Петра III реформаторский пыл и дальше — или голштинец завяз бы в международных авантюрах, каковой обещала быть война с Данией за Шлезвиг. Судя по всему, в его хаотической голове определённого плана преобразований не было, но, с другой стороны, клан Воронцовых, инициировавший манифест 18 февраля (а к этому семейству принадлежала и императорская фаворитка), мог их ему и подсказать. Так или иначе, но на престоле вскоре нежданно оказалась правительница, чей настрой на реформы был куда серьёзнее и продуманнее. Усердная ученица Монтескье, она, кажется, вполне всерьёз задумала превратить Россию из «деспотии», каковой её полагал мэтр, в «нормальную» монархию, где «управляет один человек, но посредством установленных неизменных законов».

Ориентируясь на современную ей Европу («Россия есть европейская держава», — провозглашалось в императорском «Большом Наказе»), Екатерина II попыталась утвердить в своей империи «неизменные законы» посредством создания сословного общества. Именно в рамках сословий индивиды приобретали определённые права и обязанности. Во исполнение этого проекта и были в 1785 г. изданы Жалованные грамоты дворянству и городам, а в дальнейшем подготовлена (но так и не увидела свет) Жалованная грамота государственным крестьянам.

Дворянство получило подтверждение манифеста о вольности и некоторые другие гражданские права: освобождение от телесных наказаний, сословное самоуправление, юридические гарантии (дворянин без суда равных не мог быть лишён дворянского достоинства, чести и жизни) и т. д. За «благородными» окончательно закрепилось эксклюзивное право владения крепостными. Горожанам также даровались собственное самоуправление и суд и гарантии неприкосновенности собственности. Впервые появляется понятие «градского общества» как юридического лица. Для русской истории Жалованные грамоты были настоящим переворотом. Но, как говорится, «гладко было на бумаге…»

Первая проблема состояла в том, что российские сословия находились в самом зачаточном состоянии. «В Центральной и Западной Европе корпорации были синонимами традиции… Такие корпорации предъявляли права на сферы эксклюзивной юрисдикции, что выводило их на политическую арену в той или иной форме. Сословиям Екатерины II недоставало традиций, исторического самосознания и притязаний на политическую власть. Интенция Екатерины состояла в том, чтобы сословия появились посредством одного указа уже совершенно зрелыми и готовыми выполнять монаршую волю»[483]. Более того, не было даже самого понятия «сословие». Характерно, что оно отсутствует в текстах самих Грамот, и «если мы действительно ищем ответственного [за это], то это русская история… Когда нет самих сословий, то остаётся только признать, что и язык не способен их описать»[484].

Не менее важно и то, что права, дарованные «новодельным» сословиям, оказались весьма скромными. Даже для дворянства условием пользования многими привилегиями «всё ещё было успешное выполнение служебных обязанностей. В то время как статьи 37–40 предусматривали учреждение сословного самоуправления на

уровнях губернии и уезда, статья [64] прямо лишала дворян, которые не служили или служили недостаточно, права голосовать или занимать должности. Пока единственным путём к обретению дворянского статуса была Табель о рангах, о чём предупреждали статьи 367–368 „Наказа“… Несмотря на эти условия, самодержавие ещё не решалось предоставить дворянству самостоятельность; поэтому статьи 38, 39, 41, 43, 44 и 46 требовали, чтобы собрания дворянства тщательно контролировались, а все результаты выборов и решения ратифицировались губернатором или генерал-губернатором. Последний, в свою очередь, непосредственно отвечал перед монархом. Наконец, сама свобода от государственной службы, согласно статье 20, была условной, ибо „во всякое таковое российскому самодержавию нужное время, когда служба дворянства общему добру нужна и надобна, тогда всякой благородной дворянин обязан по первому позыву от самодержавной власти не щадить ни труда, ни самого живота для службы государственной“»[485].

Что уж говорить о каких-то политических правах! Новообразованные дворянские корпорации вовсе не рассматривались как представители провинциального общества, а — вполне традиционно — как агенты верховной власти на местах, призванные заполнить зияющие бреши в областном управлении, возместить хроническую нехватку гражданских чиновников: «…так называемое дворянское самоуправление… в сущности было только преобразованием военной обязательной службы дворянства, сообразно потребностям правительства центрального, в местную обязательную службу гражданскую, сообразно потребностям местного управления; которое в сущности было обязанностью губернских дворянских обществ наряжать местных судей и полицеймейстеров»[486].

Административная, полицейская, судебная власть, сбор налогов находились в руках губернаторов. «Представители местного общества при совместной деятельности с коронными чиновниками были поставлены в такую зависимость от этих последних, которая делала службу этого рода даже унизительной для наиболее развитого, зажиточного и самостоятельного дворянства… Для сохранения хотя бы некоторой самостоятельности дворянских собраний от губернаторов этим последним было запрещено входить в собрания, но, несмотря на категорические запрещения, губернаторы появлялись в собраниях, вмешивались в выборы и даже позволяли себе делать выговоры дворянам, такие злоупотребления вызвали [в 1788 г.] указ с подтверждением запрещения губернаторам входить в дворянские собрания. При императоре Павле (в 1798 году) запрещение было отменено, но впоследствии снова восстановлено»[487].

Неудивительно, что дворянство довольно скоро «начало отлынивать от местной выборной службы и на дворянских выборах число нетчиков начинает прибывать, как было на прежних смотрах дворянских недорослей…»[488].

Ни о каком ограничении самодержавия и об участии дворянского представительства в управлении страной не было даже намёка. Статья 19 «Большого Наказа» недвусмысленно утверждала: «Государь есть источник всякой государственной и гражданской власти».

Между прочим, не имела никаких законодательных функций и знаменитая Уложенная комиссия 1767 года, это был чисто совещательный орган. Характерен отзыв о её работе английского дипломата Ширлея: «Всякий, кто обратит внимание на образ действий депутатов, на то, о чём им предоставлено рассуждать и насколько им позволено расширить реформы, и сравнит это с мерами, принятыми в государствах, благословенных конституционным правлением, тотчас же убедится, что это не что иное, как известное число людей, служащих в некотором роде советниками… при определении законов… и что людям этим предоставлены лишь такие привилегии, которыми бы не захотел воспользоваться ни один гражданин благоустроенного государства». Преобразования Екатериной Сената были направлены на придание большей эффективности его работе, а совсем не на расширение его прав.

Деятельность органов городского самоуправления — Общей и Шестигласной Думы — контролировалась не самими горожанами, а генерал-губернаторами и губернаторами. «Контролю правительственной власти подлежат не только распоряжения Городской Думы общественными суммами, но и, если можно так выразиться, самое сознание Думой, представителями городского общества, „нужд и польз“ этого общества. Если Дума „усмотрит что-либо нужное для общей пользы, для выгоды и украшения города“, она должна об этом своём усмотрении доложить губернатору и „ожидать его дозволения“»[489]. Поэтому и в городах уклонение состоятельных купцов от выборов было обычным делом.

Екатерининская Россия разительно отличалась от своего образца — Европы «старого порядка». Думаю, не стоит сравнивать державу Романовых с Англией, где в течение XVIII в. утвердилась двухпартийная политическая система, а к концу столетия центр государственной жизни переместился в парламент. Уже в 1780-е гг. «оппозиция в парламенте открыто критиковала действия монарха», а в 1790-е «курс, проводимый королём [Георгом III] и его министрами, поведение наследника престола подвергались не просто критике, но и насмешкам со стороны общества. В карикатурах изображался монарх, его семья, принц Уэльский»[490]. Корректней провести сравнение с «абсолютистской» Францией, на которую Екатерина главным образом и ориентировалась. Но и здесь мы найдём немного общего.

Ничего подобно фундаментальным законам Французского королевства, даже закона о престолонаследии, в Российской империи так и не было принято. Русское служилое чиновничество совсем не напоминает французских офисье, покупавших свои должности. О каких-либо аналогах парламентов — Парижского и провинциальных — говорить не приходится. Правда, Людовик XV руками канцлера Мопу в 1771 г. фактически упразднил систему парламентов, поставив судебные органы под контроль королевской власти. Но реформа эта была воспринята как проявление деспотизма и вызвала колоссальное возмущение в обществе — от принцев крови до философов-энциклопедистов. Мопу стал излюбленной мишенью памфлетистов, как либеральных, так и консервативных. Вскоре после воцарения Людовика XVI реформа была отменена, а Мопу отправлен в отставку.

Продолжали существовать несколько провинций со своими штатами, более того, последние были восстановлены там, где давно были упразднены, например в Дофине в 1788 г., или учреждены впервые, как на Корсике, присоединённой к Франции в 1769 г. И эти штаты реально оспаривали королевские налоги; так, в 1782 г. правительство отменило для Прованса эдикт, вводивший акциз на оливковое масло и мыло, против которого высказалось местное общее собрание коммун. «Лёгкость, с которой были проведены выборы 1789 года, свидетельствует о том, что Генеральные штаты [не созывавшиеся с 1614 г.] были живым организмом, а не окостеневшим реликтом прошлого»[491].

В большинстве французских городов сохранились «элементы выборного самоуправления, хотя и выродившиеся во многих случаях в более или менее замкнутую олигархию… [но] в известных случаях даже не без наличности непосредственного участия всего гражданства в делах городского управления»[492]. Более того, «сохранились вплоть до конца старого порядка исконные общие собрания обывателей… не в одних лишь мелких городах, но и в таких крупных, как Нант, где „общее собрание“ является на сцену для периодических выборов городских „магистратов“, или Ренн, столица Бретани, где, после 13-летнего перерыва (1766–1779) эти „шумливые веча“… по недружелюбному выражению местного интенданта [королевского чиновника], были восстановлены по настоянию бретанскаго парламента и вопреки усилиям интенданта, видевшего в этом „прискорбную крайность“… По словам бургонского интенданта, в 1784 г. в большинстве городов Бургони продолжали функционировать общие собрания, куда всякий имел доступ; эти собрания созывались, по его словам, „часто для обсуждения совершенно ничтожных дел“»[493].

Наконец, даже сельские общины имели свои права и отстаивали их. Такова, например, «бретанская деревушка Эрки, на которую интендант жалуется в письме к генерал-контролеру, в 1777 г., что „вот уже два года, как ему [интенданту], не удаётся заставить этот приход отбывать свою натуральную дорожную повинность“; для того, чтобы сломить сопротивление „жителей этого селения, упрямее которых ещё не было видано“, интендант не видит никакого другого средства, как особое постановление королевского совета, потому что иначе, прибавляет интендант, „они не преминут воздвигнуть, как они уже ранее делали, всевозможные затруднения, для того чтобы помешать выполнению работ“, и что ему „будет стоить большого труда“ сломить жестоковыйность упрямых обывателей»[494]. Ситуация, абсолютно непредставимая в России!

Хорошо развитое сословное самоуправление продолжало существовать и в различных частях империи Габсбургов, что продемонстрировал протест против реформ Иосифа II в конце его правления — не только в Венгрии, где местное дворянство вообще пригрозило переходом в прусское подданство, но и в самой Австрии, где могла выйти в свет брошюра с названием «Почему император Иосиф не любим своим народом?». И коронованный реформатор на пороге смерти был вынужден отступить. Даже в Пруссии назначением ландратов, главных должностных лиц на местном уровне, ведали провинциальные дворянские ассамблеи — крейстаги.

Современник Екатерины шведский король Густав III считается монархом, восстановившим «абсолютизм» в своём государстве. На самом же деле конституция 1772 года сохраняла ограниченную монархию — риксдаг продолжал контролировать налоги, имел право издавать законы, его согласие требовалось для объявления войны. В дальнейшем, борясь с оппозицией, Густав нарушил (не отменил!) конституцию, что стоило ему жизни.

Ну и, наконец, самым главным противоречием екатерининской сословной реформы было то, что она охватывала меньшую часть жителей империи. Почти 90 % процентов россиян — крестьяне — оказались вне поля «неизменных законов». Как уже говорилось выше, Грамота государственным крестьянам так и не была опубликована. Крепостные же (почти половина населения страны) оставались в практически полной власти своих господ, о них «[н]игде в Грамотах не говорится… за исключением Жалованной грамоты дворянству, где крепостные крестьяне вскользь упоминаются в образце перечня помещичьего имущества. Естественно, считалось, что крепостные — это дело исключительно их владельца, который при необходимости будет выступать посредником между ними и государством»[495].

А в то же самое время в союзной России империи Габсбургов крепостное право было официально отменено Патентом о собственности Иосифа II (1781), «крепостные превращались в полноправных поданных императора — лично свободных, пользовавшихся равенством перед судом и основными гражданскими правами»[496], хотя процесс реализации реформы в разных частях империи растянулся на десятилетия. В 1788 г. стало свободным крестьянство Дании. Таким образом, крепостное право в Европе (кроме России) осталось достоянием только Пруссии, нескольких мелких немецких княжеств и умирающей Польши, но и там крестьянина нельзя было, как вещь, продать без земли.

Другая важнейшая реформа Екатерины II — губернская (1775) — изменила многие важные аспекты областного управления: увеличилось количество губерний (к концу правления императрицы их насчитывалось 50), в основание губернского деления был положен статистический принцип (300–400 тысяч душ мужского пола на губернию), возросла общая численность чиновников (в 1790-х более чем в два раза по сравнению с 1770-ми), функции надзора были поручены генерал-губернаторам (приблизительно один на две губернии), губернаторы же сосредоточились на администрировании и т. д. Тем не менее общий принцип местной власти остался неизменным: «То же или почти то же полновластие стоящего во главе губернии коронного чиновника. То же единоличное, а не коллегиальное управление, и то же смешение функций административной и судебной»[497].

Недостатки реформы 1775 г. позднее были признаны на официальном уровне Комитетом 6 декабря 1826 г.: слишком большая единоличная власть генерал-губернатора и губернатора, неопределённость и недостаточность власти губернского правления (по сути, оставшегося личной канцелярией губернатора), смешение в лице губернатора функций судебной и административной власти. Мы не имеем капитальных исследований об областном управлении России после 1775 г., подобных трудам Б. Н. Чичерина, М. М. Богословского и Ю. В. Готье о более ранних периодах, но даже на основании отдельных известных нам фактов можно уверенно утверждать: за 20 лет реформа существенно не снизила уровень чиновничьего лихоимства. Например, ревизия Вятской губернии, возглавляемая сенатором С. И. Мавриным, в 1795 г. обнаружила виновность 4 тыс. (!) человек (не только государственных служащих, но и разного рода выборных людей). Расследование закончилось уже при Павле преданием суду 186 из них[498]. Более того, по мнению современной исследовательницы, «к концу правления Екатерины можно говорить о формировании новой формы злоупотреблений: системы коллективной коррупции. Нарушения совершались уже не отдельными чиновниками, тщательно скрывающими свои дела от коллег, опасаясь доноса, а всеми служащими учреждения, которые были связаны круговой порукой и стремились общими усилиями скрыть свои дела от ревизоров, представляя собой коллективного нарушителя закона»[499].

Похоже, не удалось изменить к лучшему ситуацию с преступностью. Быт симбирского помещика конца XVIII столетия, описываемый в мемуарах М. А. Дмитриева, сильно смахивает на сюжеты о жизни Дикого Запада из американских вестернов (это уже начало павловского царствования, но ясно, что мы имеем дело с екатерининским наследием): «Когда мне минуло год, в самый день моего рождения, 23 мая 1797 года, в семье нашей и во всей деревне сделалась страшная тревога; узнали, что хотят у нас быть разбойники… тогда разбойников было много, и разбойники были так смелы, что иногда давали знать о своём приезде, чтоб заранее и добровольно приготовили им добычу… Надобно было всем скрыться, бабушка, тётки и матушка перерядились в юбки и телогрейки, занятые у дворовых, нас с сестрой Лизой переодели в крестьянские рубашки, и все побежали укрываться в лес. Дедушка велел ударить в набат; крестьяне были все в поле, услышав набат, они прискакали на господский двор. Дедушка вооружил всех дворовых ружьями и саблями, а крестьян рогатинами, пиками и дротиками, а сам подпоясался кортиком на бархатной портупее, велел отворить настежь ворота и ждал гостей на переднем крыльце. Но они не были, подъехали только к околице в числе двенадцати человек, все верхом, подозвали караульщика и послали его с таким приказанием: „Поди скажи Ивану Гавриловичу, что мы не испугались его набату, да лошади у нас приустали“. — После сего они проехали, в виду всей деревни, но задом, мимо нашей горы, и на Сызранской степи, верстах в двадцати от нас, ограбили и сожгли мельницу. Это было дело столь обыкновенное, что всякое лето ждали разбойников. У дедушки, с наступлением весны, обыкновенно в лакейской развешивали по стенам ружья и сумы с зарядами; в зале сабли и дротики; а по обеим сторонам переднего крыльца сколачивались столы с перекладинами, на которых раскладывались рогатины и копья».

Прискорбной оставалась ситуация с законодательством, представлявшим собой сущий хаос. Современник (В. Н. Зиновьев) сетовал: «…у нас тьма законов, между которыми немалое число противоречащих… законы ни судье, ни преступнику, ни большей части публики, самим стряпчим и секретарям очень часто неизвестны и что они чрез беспорядок как бы находятся в закрытии и, по моему мнению, некоторым образом на инквизицию походят, ибо преступник хотя знает, что он по закону обвинён, но ни он, ни судья, а часто секретарь, который по своей должности у нас тысячи законов знать обязан, не уверены — нет ли другого последнего закона, которым виновной оправдан быть должен?» Не лучше дело обстояло и с законниками: «Входя в состояние Российской империи, где штатская служба по большей части служит убежищем отошедшим от военной службы, много ли есть таких судей, которые б знали законы, или, по крайней мере, знали бы и понимали разум их из грамматическаго сложения российскаго слова? А однако таковые не токмо в нижние судьи, но и в вышние, не учась, определяются; закон хотя ещё не ясный, им ещё не яснее кажется; суд идёт развратный и противуречительный; законы затмеваются, а народ страждет», — писал М. М. Щербатов. В. А. Зубов и вовсе полагал, что законов в империи нет, а есть «одни только указы, от одного владеющего лица истекающие к другим». И действительно, «практика не делала никакого различия между законом и административным распоряжением, если последнее исходило непосредственно от верховной власти, считая их по силе действия вполне равнозначущими»[500].

Н. М. Карамзин, в целом оценивавший екатерининское правление очень высоко, тем не менее признавал, что в последние его годы «правосудие не цвело», что «не было хорошего воспитания, твёрдых правил и нравственности в гражданской жизни… [т]орговали правдою и чинами», а сама императрица «дремала на розах, была обманываема или себя обманывала; не видала, или не хотела видеть многих злоупотреблений, считая их, может быть, неизбежными и довольствуясь общим, успешным, славным течением её царствования». Великий князь Александр Павлович в письмах 1796 г. близким людям жаловался: «Непостижимо, что происходит: все грабят, почти не встретишь честного человека… В наших делах господствует неимоверный беспорядок… все части управляются дурно, порядок, кажется, изгнан отовсюду, а империя стремится лишь к расширению своих пределов». Державин в своих записках также отмечает, что в последние годы жизни императрица «упоена была славою своих побед» и «уже ни о чём другом и не думала, как только о покорении скиптру своему новых царств».

Щербатов, находившийся в негласной оппозиции Екатерине, уверял, что ученица Монтескье на практике была весьма далека от принципов, провозглашённых учителем: «Общим образом сказать, что жёны более имеют склонности к самовластию, нежели мущины, о сей же со справедливостию можно уверить, что она наипаче в сем случае есть из жён жена. Ничто ей не может быть досаднее, как то, когда, докладывая ей по каким делам, в сопротивление воли ея законы поставляют, и тотчас ответ от неё вылетает, разве я не могу, не взирая на законы, сего учинить? Но не нашла никого, кто бы осмелился ответствовать ей, что может яко деспот, но с повреждением своей славы и поверенности народной. Дела многия свидетельствуют её самовластие… Таковые примеры, видимые в самом государе, не побуждают ли и вельмож к подобному же самовластию и к несправедливостям, и стенящая от таковых наглостей Россия ежедневные знаки представляет, коль есть заразителен пример государской». «Она управляла государством и самым правосудием более по политике или своим видам, нежели по святой правде», — свидетельствует статс-секретарь императрицы Державин.

Джордж Макартни ещё в начале царствования «российской Минервы» прозорливо заметил, что большинство её «либеральных» проектов «попросту неосуществимо… Более того, стоит малейшему неудобству возникнуть из их исполнения, как императрице, с коей ни один государь не сравнится в ревности и цепкости по отношению к собственной власти, достаточно будет кивнуть головой или слегка дохнуть, чтобы всё было тут же прекращено и забыто».

Впрочем, по словам А. Чарторыйского, деспотизм Екатерины «был чужд капризных порывов. Как ни были необузданны её страсти, они всё же подчинялись влиянию её рассудка. Тирания зиждилась на расчёте. Екатерина не совершала бесполезных преступлений, не приносивших ей выгоды, порою она даже готова была проявлять справедливость в делах, которые сами по себе не имели большого значения, но могли увеличить сияние её трона блеском правосудия… Она слишком хорошо знала, что монархи, если даже и не могут стать справедливыми, должны, во всяком случае, казаться таковыми. Она интересовалась общественным мнением и старалась завоевать его в свою пользу, если только оно не противоречило её намерениям; в противном случае, она им пренебрегала».

При всей подчёркиваемой приверженности императрицы секулярному «духу времени» сохраняется сакрализация монаршего сана, как в церковных службах, так и в придворной поэзии (хотя сама коронованная корреспондентка Вольтера и Дидро вряд ли относилась к этому всерьёз). Массон иронически замечает о «царских днях»: «Сверх пятидесяти двух воскресений русские справляют шестьдесят три праздника, из которых двадцать пять посвящены особому культу богини Екатерины и её семейства». В одах Державина, В. П. Петрова и др. Екатерина традиционно воспевалась как «земной бог», «земное божество», «образ божества» и т. д.[501]

Таким образом, практики социальных и политических институтов и официальной культуры в екатерининское правление изменились не слишком значительно. Но, несомненно, смягчились нравы — пусть и в рамках почти исключительно «благородного сословия». Впрочем, терпимость к инославным и «раскольникам» касалась самых разных социальных слоёв, а запрет пыток — каждого россиянина (де-факто, правда, пытка продолжала применяться едва ли не до Великих реформ). В 1786 г. высочайше было запрещено употребление уничижительных именований «раб», «раб твой». По словам Ф. Ф. Вигеля, именно в эту эпоху в России «родились и вкус, и общее мнение, и первые понятия о чести, о личной свободе, о власти законов».

Действительно, дискурс неотъемлемых прав и свобод и осуждения тирании всё более распространялся среди политической и культурной элиты. В проекте «фундаментальных законов» П. И. Панина, записанном Д. И. Фонвизиным, говорилось: «Где… произвол одного есть закон верховный, тамо прочная общая связь и существовать не может; тамо есть государство, но нет отечества, есть подданные, но нет граждан, нет того политического тела, которого члены соединялись бы узлом взаимных прав и должностей… Государь… не может… ознаменовать ни могущества, ни достоинства своего иначе, как постановя в государстве своем правила непреложные, основанные на благе общем, и которых не мог бы нарушить сам, не престав быть достойным государем… всякая власть, не ознаменованная божественными качествами правоты и кротости, но производящая обиды, насильства, тиранства, есть власть не от Бога, но от людей, коих несчастия времян попустили, уступая силе, унизить человеческое своё достоинство. В таком гибельном положении нация буде находит средства разорвать свои оковы тем же правом, каким на неё наложены, весьма умно делает, если разрывает… не было ещё в свете нации, которая насильно принудила бы кого стать её государем; и если она без государя существовать может, а без неё государь не может, то очевидно, что первобытная власть была в её руках и что при установлении государя не о том дело было, чем он нацию пожалует, а какою властию она его облекает».

А. Н. Радищев в примечании к переводу книги Мабли пояснял: «Самодержавство есть наипротивнейшее человеческому естеству состояние. Мы не токмо не можем дать над собою неограниченной власти; но ниже закон, извет общия воли, не имеет другого права наказывать преступников опричь права собственный сохранности. Если мы живём под властию законов, то сие не для того, что мы оное делать долженствуем неотменно; но для того, что мы находим в оном выгоды. Если мы уделяем закону часть наших прав и нашея природныя власти, то дабы оная употребляема была в нашу пользу; о сем мы делаем с обществом безмолвный договор. Если он нарушен, то и мы освобождаемся от нашея обязанности. Неправосудие государя даёт народу, его судии, то же и более над ним право, какое ему даёт закон над преступниками. Государь есть первый гражданин народного общества».

Один из персонажей трагедии Я. Б. Княжнина «Вадим Новгородский» декларировал: «Самодержавие, повсюду бед содетель / Вредит и самую чистейшу добродетель, / И невозбранные пути открыв страстям, / Даёт свободу быть тиранами царям…»

В сущности, все эти рассуждения никак не противоречили идеологии самой Екатерины, изложенной в её «Наказе», — себя-то она считала правящей на основании законов — и в значительной мере были этой идеологией спровоцированы. Но после 1789-го, а особенно после 1793 года стареющей императрице подобные речи стали казаться опасными. «Вадим», по высочайшему повелению, был приговорён к сожжению. Радищев оказался в Сибири. Но затолкнуть джинна вольномыслия, выпущенного самой же властью, обратно в бутылку нерассуждающей покорности было уже невозможно.

Существовала и ещё одна проблема, которая в полной мере будет осознана уже в следующем столетии. Екатерина начала строить в России сословное общество тогда, когда в Европе оно было радикально поставлено под вопрос. Империя, только-только вроде бы вписавшаяся в мейнстрим, внезапно снова оказалась в хвосте. «…Пришла Французская революция и провозгласила, что личные свободы проистекают не из членства в корпорации, а из прямого, непосредственного участия в государстве. Эту свободу монарх неизбежно нарушит, если власть не будет ограничена выборными представителями… Беда Екатерины состояла в том, что она поддерживала статичную форму деления общества на категории в переходную эпоху, когда имевшие длительную традицию политические ценности были уже на грани дискредитации. Просчёт императрицы — в том, что она распределяла привилегии в зависимости от сословной принадлежности как раз в тот момент, когда в повестке дня был поставлен принцип формального равенства. Как следствие, Екатерине II всего лишь удалось возвести одну из последних исторических вех ancien regime»[502].

«Ежедневный ужас»

Короткое, но бурное царствование Павла I неожиданно и резко смело хлипкий антураж «законной» монархии и, наводя ужас на дворянство, успевшее привыкнуть к атмосфере вольностей, воскресило самодержавие в «полном обнажении [его] сущности»[503]. «Одно понятие: самодержавие, одно желание: самодержавие неограниченное были двигателями всех действий Павла. В его царствование Россия обратилась почти в Турцию», — утверждал вовсе не вольнолюбивый член тайного общества, а крупный государственный чиновник М. А. Корф. «…Он начал господствовать всеобщим ужасом, не следуя никаким Уставам, кроме своей прихоти; считал нас не подданными, а рабами…», — возмущался основатель русского политического консерватизма Карамзин. Воззрения и поступки нового императора не предполагали никаких неотъемлемых прав для его подданных, вне зависимости от их сословной принадлежности, напротив, он хотел «всех сравнять в одинаковом бесправии перед своей самодержавной властью, по формуле: „У меня велик только тот, с кем я говорю и пока я говорю“»[504]. «…Вы существуете только для того, чтобы слушаться моих приказаний!» — эти слова, однажды в раздражении сказанные самодержцем своему церемониймейстеру Ф. Г. Головкину, без всякой натяжки можно считать девизом его внутренней политики. Именно при Павле была найдена формула русского самодержавия, ставшая позднее первой статьёй Свода законов Российской империи: «Император Всероссийский есть монарх самодержавный и неограниченный. Повиноваться верховной Его власти не токмо за страх, но и за совесть Сам Бог повелевает».

Павловская идеология находилась в откровенной оппозиции Просвещению, это своего рода реакционный (пред)романтизм (Пушкин, кстати, величал Павла «романтическим императором»). Тут причудливым образом переплелись старомосковские традиции, прусский милитаристский абсолютизм, утопия возрождения средневекового рыцарства и внеконфессиональный христианский мистицизм. Этот сложный и резкий на вкус коктейль произвёл на современников шоковое впечатление. По словам убеждённого «охранителя» Вигеля, «[т]ридцать пять лет приучали нас почитать себя в Европе; вдруг мы переброшены в самую глубину Азии и должны трепетать перед восточным владыкою, одетым, однако же, в мундир прусского покроя, с претензиями на новейшую французскую любезность и рыцарский дух средних веков».

Характерно вполне серьёзное восприятие императором своего титула «глава Церкви». Узаконив эту формулу в 1797 г. в Акте о престолонаследии, он тут же пожелал в качестве первосвященника служить литургию и быть духовником у своей семьи и министров, и только указание Синода на то, что второбрачному священнику (а Павел был женат дважды) по канонам совершать таинства запрещено, охладило его пыл. Эту интенцию чутко уловил будущий основоположник русского романтизма — совсем юный тогда В. А. Жуковский, в том же 1797 г. обратившийся к монарху от имени России как к «владыке, пастырю, иерарху»[505]. (Ещё любопытный штрих к теме сакрализации образа Павла. В. Б. Шкловский рассказывает в «Сентиментальном путешествии», что в 1918 г., работая в комиссии по охране предметов старины, видел в бывшем дворце великого князя Николая Михайловича икону, возможно, написанную В. Л. Боровиковским, где Павел Петрович был изображён в виде архистратига Михаила.) Известно, что иезуит Габриель Грубер по поручению императора написал проект объединения Восточной и Западной церквей, который оказался на письменном столе венценосца 11 марта 1801 года.

С другой стороны, экстраординарность павловских практик рождала у некоторых наблюдателей неожиданные ассоциации с французским революционным якобинством — едва ли не врагом номер один для императора. У того же Вигеля читаем: «С конца 1796 года по 1801 год был у нас свой терроризм, и Аракчеев почитался нашим русским Маратом». Н. И. Греч писал о правлении Павла как о «царствовании ужаса, не уступавшем Робеспьерову». «Наступило нечто вроде эпохи террора», — вспоминал Чарторыйский. Разумеется, это изрядное преувеличение — исправно работающие гильотины на петербуржских площадях тогда не стояли. Собственно смертных казней при Павле не было, если не считать умершего под кнутом казачьего полковника Е. О. Грузинова. Но количество так или иначе пострадавших от монаршего гнева (заключённых, ссыльных, отставленных и т. д.) было весьма велико. Н. Я. Эйдельман, специально занимавшийся их подсчётом, называет цифру около 2600 человек и делает вывод: «Можно говорить о каждом десятом чиновнике и офицере, подвергавшемся какому-нибудь наказанию или опале. Однако… дело не только в числе репрессированных. Главное, не было уверенности, что завтра любой не попадёт в число опальных»[506]. (Напомним, что «в числе опальных» оказался и сам А. В. Суворов, в 1797 г. уволенный в отставку «за дерзость» без права ношения мундира и долгое время находившийся в своём новгородском имении под гласным полицейским надзором.) В ином контексте Павла с якобинцами сравнил Карамзин: «…что сделали якобинцы в отношении к республикам, то Павел сделал в отношении к самодержавию: заставил ненавидеть злоупотребления оного».

Современники не случайно почувствовали «взрывы революции» — бешеный темп перманентных, всеохватных и крайне болезненных для них перемен, которые «шли… с неимоверною быстротой, более ещё, чем при Петре [I];…совершались не годами, не месяцами, а часами» (Вигель). Показательно, что «[в] царствование Павла за один месяц издавалось в пять раз больше законов, чем при Петре [I], ив два раза больше, чем при Екатерине [II]. Только за один 1797 г. Павел издал сорок восемь тысяч приказов»[507]. И источник всех этих законов был один — воля самодержца. Однажды на возражение, что какое-то его распоряжение противоречит прежде изданным законам, Павел воскликнул: «Здесь ваш закон!» и ударил себя в грудь. «Воля императора опережала действующие законы, и часто задним числом оформлялись уже совершившиеся деспотические действия»[508]. Устные приказания монарха приобрели силу закона.

Павловский «революционизм» проистекал прежде всего из особенностей психики императора — её неуравновешенность явно выходила за границы нормы. «Император Павел правил вспышками, скачками, порывами, без всякой связи, не смущаясь совершенно последствиями; правил, как человек, который не даёт себе никогда труда размыслить, взвесить все „за“ и „против“, который приказывает и требует немедленного исполнения всякой фантазии, приходящей ему на ум» (Чарторыйский). Даже наиболее из всех мемуаристов благожелательный к Павлу Н. А. Саблуков признавал, что «[к] несчастию, все [его]… похвальные и добрые качества оставались совершенно бесполезными как для него лично, так и для государства, благодаря его несдержанности, чрезвычайной раздражительности, неразумной и нетерпеливой требовательности беспрекословного повиновения. Малейшее колебание при исполнении его приказаний, малейшая неисправность по службе влекли за собою жестокий выговор и даже наказание без всякого различия лиц. На Павла нелегко было иметь влияние, так как, почитая себя всегда правым, он с особенным упорством держался своего мнения и ни за что не хотел от него отказаться. Он был чрезвычайно раздражителен и от малейшего противоречия приходил в такой гнев, что казался совершенно исступлённым».

«…Здесь можно только говорить „да“ и „очень хорошо“; иначе вы рискуете навлечь на себя новые неудовольствия, без того, чтобы это к чему-нибудь послужило», — шепнул граф П. А. Пален адмиралу П. В. Чичагову, намеревавшемуся во время военного совета возразить государю. Адмирал уже побывал в Петропавловке по совершенно нелепому обвинению и, последовав доброму совету, во всём согласился. Когда Чичагов вышел, император удовлетворённо сказал: «Он исправился, тюрьма ему принесла пользу». «Будущий граф, фельдмаршал и князь, барон Фабиан Вильгельмович Остен-Сакен, оставил в своем дневнике следующую характеристику положения дел в 1800 году: „Первой мыслью Павла всегда бывает наказать человека, а потом иногда он спрашивает, за что он наказал его. Он не знает ни чего хочет, ни что делает; тот, кто ему лучше других служит, остаётся больше других в проигрыше“. Вся обстановка 1800 года привела Сакена даже к такой пессимистической мысли, что „для благоразумного человека остаётся один исход — умереть!“»[509].

Как и в случае с Иваном Грозным (П. В. Завадовский определил павловский стиль управления именно как «зады Ивана Грозного», а Карамзин писал, что Павел «хотел быть Иоанном IV»), русская политическая система не смогла противопоставить самодурству на троне никаких корректирующих институтов. Однако эпоха дворцовых переворотов выработала против него новое радикальное средство — цареубийство.

Нынче Павла модно реабилитировать как «русского Гамлета», защитника крестьян и борца с коррупцией. Нет сомнений, что субъективно император желал России блага и справедливости, но вряд ли их при нём стало больше. Издав указ, запрещающий помещикам использовать труд крепостных по воскресеньям и рекомендующий ограничить барщину тремя днями в неделю, он в то же время раздавал крестьян в частное владение несравненно обильнее, чем его матушка. В специальной работе В. И. Семевского подсчитано, что «императрица Екатерина II в продолжение всего своего 34-летнего царствования пожаловала около 400 000 душ мужского пола; это составит в год средним числом по 11 765 душ. Император Павел в четыре с небольшим года раздал 287 941 душ муж[ского] пола; это составляет по 65 679 душ муж[ского] пола в год, следовательно, средним числом император Павел раздавал в год в 5 1/2 раз более, нежели императрица Екатерина»[510].

Но дело не только в количестве. Екатерина в основном раздавала в крепостную зависимость крепостных же из бывших польских земель, а Павел по большей части раздавал великороссов из дворцовых крестьян: «Во всё царствование императрицы Екатерины II из дворцовых вотчин Великороссии было роздано около 36 000 душ… По нашим вычислениям было пожаловано при императоре Павле из дворцовых имений Великороссии 157 307 душ мужского пола… Всего в Великороссии было роздано 207 777 душ мужского пола и одно пожалование с неизвестным числом душ»[511]. В газетах продолжали открыто печататься объявления о продаже крепостных, которые производят сильнейшее впечатление своим спокойным, обыденным тоном: «Продаётся лет 30 девка и молодая гнедая лошадь. Их видеть можно у Пантелеймона против мясных рядов в Меншуткином доме, у губернского секретаря Иевлева»; «Продаётся девка 16 лет и поезженная карета»; «Продаётся каменный дом с мебелью, пожилых лет мужчина и женщина и молодых лет холмогорская корова»; «Продаётся портной, зелёный забавный попугай и пара пистолетов»…

Борьба с коррупцией при Павле, безусловно, велась и, вероятно, имела некоторые положительные результаты. Так, Чарторыйский сообщает: «Страх, так часто испытываемый им самим [Павлом], он внушал и всем чиновникам своей империи, и эта общая устрашённость имела благодетельные последствия. В то время как в Петербурге, в центре управления, общая неуверенность в завтрашнем дне терзала и волновала все умы, в провинциях губернаторы, генерал-губернаторы и все военные, боясь, чтобы злоупотребления, которые они позволяли себе, не дошли до сведения императора и чтобы в одно прекрасное утро, без всякого разбора дела, не быть лишённым места и высланным в какой-нибудь из городов Сибири, стали более обращать внимания на свои обязанности, изменили тон в обращении с подчинёнными, избегали позволять себе слишком вопиющие злоупотребления».

Тем не менее уровень коррупции вряд ли понизился существенно. Это показывает, например, знаменитое дело калужского губернатора Д. А. Лопухина, расследовавшееся и описанное Державиным уже при Александре I (но сами преступления совершались главным образом в правление «русского Гамлета»): «Открылись злоупотребления губернатора в покровительстве смертоубийства, за взятки, помещиком Хитровым брата своего родного, за что он в подарок давал губернатору на 75 тысяч ломбардных билетов; в отнятии имения безденежно у помещицы Хвостовой в пользу городничего Батурина; в требовании взяток себе и в разорении чугунного завода купца Засыпкина, и в прочих неистовых, мерзких и мучительских поступках, в соучастии с архиереем, о чём подробно описывать было бы здесь пространно. Каковых, как то важных уголовных и притеснительных дел открыто, следующих до решения Сената и высочайшей власти, 34, не говоря о беспутных, изъявляющих развращённые нравы, буйство и неблагопристойные поступки губернатора, как то: что напивался пьян и выбивал по улицам окны, ездил в губернском правлении на раздьяконе верхом, приводил в публичное дворянское собрание в торжественный день зазорного поведения девку, и тому подобное, каковых распутных дел открылось 12, да беспорядков по течению дел, около ста».

В актив Павлу вроде бы нужно поставить Акт о престолонаследии, впервые в русской истории чётко определивший порядок передачи российской короны по прямой мужской линии, «дабы государство не было без наследников, дабы наследник был назначен всегда законом самим, дабы не было ни малейшего сомнения, кому наследовать». Также Акт впервые вводил понятие регентства и срок совершеннолетия монарха — 16 лет. Но закон этот фактически не заработал. Александр I, вступая на престол через труп отца, внёс в текст о присяге оговорку, согласно которой присяга приносилась государю и наследнику престола, «который назначен будет». Т. е. это было возвращением к петровскому закону о престолонаследии и отказом от павловского Акта, по смыслу которого наследником автоматически становился Константин Павлович.

Добрые намерения Павла Петровича тонули в сумбурном стиле его управления. Патологическая переменчивость его нрава создавала в делах «хаос совершенный» (А. Р. Воронцов). Льющиеся как из рога изобилия указы нередко противоречили друг другу. Канцлер А. А. Безбородко как-то в одно утро получил три различных по смыслу монарших распоряжения по одному и тому же предмету. Метания во внешней политике — от войны с Францией до союза с ней против Англии с отправкой донских казаков в поход на Индию — всем хорошо известны. Цесаревич Александр Павлович писал в сентябре 1797 г. своему бывшему учителю Ф. С. де Лагарпу: «Во всём… решительно нет никакого строго определённого плана. Сегодня приказывают то, что через месяц будет уже отменено. Доводов никаких не допускается, разве уж тогда, когда всё зло совершилось. Наконец, чтоб сказать одним словом — благосостояние государства не играет никакой роли в управлении делами: существует только неограниченная власть, которая всё творит шиворот-навыворот. Невозможно перечислить все те безрассудства, которые были совершены; прибавьте к этому строгость, лишённую малейшей справедливости, большую долю пристрастия и полнейшую неопытность в делах. Выбор исполнителей основан на фаворитизме; достоинства здесь ни при чём. Одним словом, моё несчастное отечество находится в положении, не поддающемся описанию».

Культ дисциплины, доведённый до абсурда, заставлял дворянство толпами бежать из армии. Саблуков вспоминает: «Стремительный характер Павла и его чрезмерная придирчивость и строгость к военным делали… службу весьма неприятною. Нередко за ничтожные недосмотры и ошибки в команде офицеры прямо с парада отсылались в другие полки и на весьма большие расстояния. Это случалось настолько часто, что у нас вошло в обычай, будучи в карауле, класть за пазуху несколько сот рублей ассигнациями, дабы не остаться без денег в случае внезапной ссылки. Мне лично пришлось три раза давать взаймы деньги своим товарищам, которые забыли принять эту предосторожность. Подобное обращение, естественно, держало офицеров в постоянном страхе и беспокойстве, благодаря чему многие совсем оставляли службу и удалялись в свои поместья, другие же переходили в гражданскую службу… Из числа ста тридцати двух офицеров, бывших в Конном полку в 1796 году, всего двое (я и ещё один) остались в нём до кончины Павла Петровича. То же самое, если ещё не хуже, было и в других полках, где тирания Аракчеева и других гатчинцев менее сдерживалась, чем у нас».

Но попасть под горячую царственную руку можно было и вне службы. «Придворные балы и празднества стали опасной ареной, где рисковали потерять и положение, и свободу. Императору вдруг приходила мысль, что к особе, которую он отличал [А. П. Лопухиной], или к какой-нибудь даме из числа её родственниц или близких к ней относятся с недостаточным уважением и что это было следствием коварства императрицы; и он тотчас отдавал приказ немедленно удалить от двора того, на кого падало его подозрение. Предлогом для этого мог послужить и недостаточно почтительный поклон, и то, что невежливо повернулись спиной во время контрданса или ещё какие-нибудь другие проступки в этом роде. На вечерних балах и собраниях, так же как и на утренних парадах, подобные случаи влекли за собой события с несчастнейшими последствиями для тех, кто навлекал на себя подозрение или неудовольствие императора. Его гнев и его решения вспыхивали моментально и тотчас же приводились в исполнение» (Чарторыйский). Д. Н. Свербеев рассказывает, как на придворном балу в Михайловском замке император приревновал к Лопухиной молодого гвардейца И. И. Раевского. Несчастного тут же арестовали и отправили в закрытой повозке в Москву на главную гауптвахту. Благодаря хлопотам родных Раевского Павел его помиловал, но отставил от военной службы.

Дворянство было также недовольно фактической отменой Жалованной грамоты — восстановлением телесных наказаний (так, по словам великой княгини Елизаветы Алексеевны, был высечен офицер, заведовавший снабжением императорской кухни, за плохо сваренное мясо), обложением специальными денежными сборами, запретом на самовольный переход с военной службы на статскую, упразднением губернских дворянских собраний и т. д. Известны случаи конфискации земельных владений у помещиков. Но ещё большее раздражение вызывало систематическое стремление самодержца вторгаться в частную жизнь подданных и регламентировать её по своему капризу. Было запрещено носить круглые шляпы, отложные воротники, фраки, жилеты, сапоги с отворотами, панталоны. Стало обязательным употребление пудры для волос, косичек, башмаков. При встречах с императором сидящие в экипажах должны были выходить для поклона.

А. М. Тургенев вспоминает, как эти запреты реализовывались в Петербурге: «Человек двести полицейских солдат и драгун, разделённых на три или четыре партии, бегали по улицам и, во исполнение повеления, срывали с проходящих круглые шляпы и истребляли их до основания; у фраков обрезывали отложные воротники, жилеты рвали по произволу и благоусмотрению начальника партии, капрала или унтер-офицера полицейского. Кампания быстро и победоносно кончена: в 12 часов утром не видели уже на улицах круглых шляп, фраки и жилеты приведены в несостояние действовать, и тысячи жителей Петрополя брели в дома их жительства с непокровенными главами и в раздранном одеянии, полунагие».

Позднее добавились новые запреты — танцевать вальс, носить бакенбарды, дамам носить через плечо разноцветные ленты наподобие кавалерских, «чтоб кучера и форейторы, ехавши, не кричали» и т. д. и т. п. Мало того, Павел грубо вмешивался в семейные дела, в домашний обиход. Он мог, например, через московского военного губернатора потребовать от княгини А. Г. Щербатовой немедленно примириться с её сыном А. Ф. Щербатовым, императорским генерал-адъютантом, под угрозой заключения в монастырь. П. В. Чичагову была запрещена поездка в Англию для женитьбы на англичанке на том основании, что «в России настолько достаточно девиц, что нет надобности ехать искать их в Англию». Е. П. Скавронскую, влюблённую в П. П. Палена, император заставил выйти замуж за П. И. Багратиона (этот брак оказался исключительно неудачным). К баронессе Строгановой как-то явился полицейский офицер с приказом обедать не в три часа дня, а в час, ибо императора возмутил звук колокола из её дома, созывавший на обед. В обеих столицах «на частных вечерах, концертах и т. п. хозяин дома обязан был предупреждать полицию, которая посылала квартального в мундире присутствовать на оных»[512]. Можно было попасть под кнут и отправиться в Сибирь за наличие в домашней библиотеке запрещённых книг (история, случившаяся, например, с прибалтийским пастором Зейдером). Активно перлюстрировалась переписка — Н. П. Румянцев, зная об этом, три года не писал писем заграничным друзьям.

Самые разные мемуаристы свидетельствуют об одном: «всюду царил страх» (Е. Р. Дашкова), «беспрестанный страх» (А. С. Шишков), «ежедневный ужас» (Д. Б. Мертваго). «Никто не был уверен, будет ли он ещё на своем месте к концу дня. Ложась спать, не знали, не явится ли ночью или утром какой-нибудь фельдъегерь, чтобы посадить вас в кибитку. Это была обычная тема разговоров и даже шуток» (Чарторыйский). «Отец мой, граф Фитценгауз [Тизенгауз], в то время уже с год как изгнанный в Казань, однажды обедал в многочисленном обществе у местного губернатора, когда, во время трапезы, внезапно доложили о прибытии фельдъегеря. Все гости побледнели; губернатор дрожащими руками раскрыл адресованный на его имя пакет, в котором, к общему успокоению, заключался орден для одного из стоявших в Казани генералов» (графиня София Шуазёль-Гуфье). «Надлежало остерегаться не преступления, не нарушения законов, не ошибки какой-либо, а только несчастия, слепого случая: тогда жили точно с таким чувством, как впоследствии во времена холеры. Прожили день — и слава Богу» (Греч). В одном из писем С. Р. Воронцова начала 1801 г. Россия была уподоблена кораблю, попавшему в жестокую бурю и находящемуся на грани гибели, «потому что капитан сошёл с ума, бьёт экипаж, который, состоя более чем из тридцати человек, не осмеливается противиться его выходкам, потому что он уже бросил одного матроса в море, а другого — убил».

Вполне понятно, почему смерть Павла Петровича была встречена, по крайней мере, в столицах всеобщим ликованием, ярче всего описанным по московским впечатлениям Вигелем: «Это одно из тех воспоминаний, которых время никогда истребить не может: немая, всеобщая радость, освещаемая ярким весенним солнцем. Возвратившись домой, я никак не мог добиться толку: знакомые беспрестанно приезжали и уезжали, все говорили в одно время, все обнимались, как в день Светлого воскресения; ни слова о покойном, чтобы и минутно не помрачить сердечного веселия, которое горело во всех глазах; ни слова о прошедшем, всё о настоящем и будущем… Только два дня посвящены были изъявлению одной радости; на третий загремели проклятия убиенному, осквернившихся же злодеянием начали славить наравне с героями: и это было на Страстной неделе, когда христиане молят Всевышнего о прощении и сами прощают врагам! До какой степени несправедливости, насильствия изменили характер царелюбивого, христолюбивого народа!»

Понятно, почему даже суровый законник Державин, пусть и с оговорками, оправдывал участников цареубийства 11 марта: «…ужасный их подвиг, впрочем непростительный, предпринят был единственно для спасения отечества от такого самовластного и крутого государя, который приводил его своим нравом к погибели…».

Глава 6

1801–1855 годы

«Сфинкс»

Не слишком увлекательно твердить банальности. Но говоря об Александре I, невозможно не повторить который раз: это был, вероятно, самый загадочный русский самодержец. Мало кто из писавших о нём не процитировал строку П. А. Вяземского: «Сфинкс, не разгаданный до гроба…». «Александр был задачею для современников: едва ли будет он разгадан и потомством», — предсказывал Н. И. Греч и оказался прав: вряд ли и сегодня мы можем похвастаться, что разгадали загадки «северного сфинкса». Главная из них: почему единственный российский император, аттестовавший себя как убеждённого и последовательного приверженца либеральных идей, столь мало (если не сказать — ничтожно) сделал для их торжества на русской почве?

Впрочем, существует давняя, идущая ещё от многих современников Александра Павловича традиция видеть в нём искусного лицемера, прикрывавшего громкими фразами своё безграничное властолюбие. Среди историков эту точку зрения наиболее энергично отстаивал С. П. Мельгунов, разоблачавший в начале прошлого века своего (анти)героя с нескрываемым гневом и пристрастием: «…вся внутренняя политика была построена у Александра на сплошном обмане… Характер и деятельность Александра I… вовсе не представляют из себя какой-то исторической загадки… Он был простой игрок в жизни. Но играть в жизни, быть может, труднее, чем на сцене. Отсюда все те противоречия, вся та непоследовательность, которые можно отметить в отдельные моменты деятельности Александра… „У него постоянно чего-то недостаёт“, — заметил Наполеон Меттерниху про Александра. Недоставало элементарной прямоты и искренности… Александр останется, конечно, в Истории фигурой поистине примечательной, ибо такого артиста в жизни редко рождает мир не только среди венценосцев, но и простых смертных»[513]. (В том же духе написано известное эссе Н. И. Ульянова «Северный Тальма».)

Но современные учёные гораздо более благосклонны к победителю Наполеона. Известная французская исследовательница утверждает, что «нельзя ставить под сомнение, по крайней мере до 1820–1821 гг., его искреннюю приверженность либеральным идеям и реформаторским проектам»[514]. Отказ же от реформ был продиктован «отсутствием точек опоры и враждебным отношением дворян к переменам»[515]. Крупнейший отечественный специалист по александровской эпохе также полагает, что «главной причиной, не позволившей освободить крестьян и попытаться изменить политический строй [т. е. ввести конституцию]… оказалось сопротивление подавляющей части дворянства. Александр I, попробовавший встать на путь реформ, вынужден был под напором мощной косной силы повернуть вспять»[516].

И та и другая позиция не обладают неоспоримой убедительностью и уязвимы для критики. Перед кем лицемерил и играл император, когда в 1818–1820 гг. по его поручению разрабатывалась Уставная грамота — конституция России, о которой знали всего несколько человек? С другой стороны, столь ли уж непреодолимым было сопротивление дворянства александровским либеральным замыслам? Как пишет уже цитировавшаяся М.-П. Рэй, «ни один известный документ той эпохи не свидетельствует о существовании у императора страха перед заговором»[517]. Да и было ли чего бояться? Мы хорошо знаем о заговорах «слева», будущих декабристов, возмущённых изменой Александра его либеральным обещаниям. А вот оппозиция «справа» — крепостники и антиконституционалисты, — похоже, ограничивалась только недовольным брюзжанием, в худшем случае — резко критическими записками на государево имя, самая значительная из которых принадлежит Н. М. Карамзину.

Да и несправедливо было бы обвинять в безволии и трусости правителя, проявившего незаурядную силу характера в годы противоборства с Наполеоном. Он жёстко и принципиально отказывается от подписания мира после оставления русскими Москвы, а после изгнания неприятеля из России столь же непреклонно настаивает на переносе военных действий за границу, и в том и в другом случае пренебрегая активным несогласием ближайшего окружения. Только упорство русского царя заставило его союзников — австрийцев и пруссаков — продолжать войну до полного крушения Бонапарта. «Александр готов был положить меч свой, только низвергнув Наполеона, только разрешив дилемму, вставшую перед ним задолго до 1812 года: „Наполеон или я“… „Если бы император Александр, — писал [прусский генерал А.-В. фон] Гнейзенау, — по отступлении Наполеона из России не преследовал завоевателя, вторгнувшегося в его государство; если бы он не продолжал войны; если бы он удовольствовался заключением с ним мира, то Пруссия находилась бы по сейчас под влиянием Франции, и Австрия не ополчилась бы против неё. Тогда не было бы острова св. Елены, Наполеон был бы ещё жив…“»[518].

Я не претендую разгадать загадку «северного сфинкса», а лишь осмелюсь высказать вполне правдоподобную версию. Почему бы не предположить, что Александр Павлович был совершенно искренен в своих либеральных мечтаниях, просто не они составляли его главную страсть, его сокровище? Он отдавал должное духу времени и запавшим в душу наставлениям Лагарпа, но и только. Оказавшись на престоле, он скоро почувствовал властный соблазн внешнеполитического лидерства. Его первенство в России было неоспариваемой данностью, достигнуть первенства в Европе — заманчивой и рискованной игрой, где предстояло столкнуться с соперником такого масштаба, что выигрыш гарантировал вечную славу. Тот азарт, с каким российский император создавал антинаполооновские коалиции и рвался войти в Париж, несравним, конечно, с вялостью его реформаторства. Но, повторяю ещё раз, это вовсе не значит, что последняя изначально планировалась как театр утончённого лицемерия, нет, она, безусловно, считалась крайне важным делом, но делом, с которым можно не торопиться. Ибо оно предвещало длинные будни чёрной, неблагодарной работы, не сулившей быстрых и блестящих лавров. Это были такие авгиевы конюшни, которые за один день не очистишь, куда заманчивее сразить девятиголовую гидру! А после падения грозного супостата не менее захватывающе устраивать послевоенную Европу, создавать новую веху в её истории — Священный Союз. Ну а потом произошёл психологический надлом, и сил ни на что не осталось.

Приведём свидетельство человека, близко знавшего императора, — князя Адама Чарторыйского. Он неоднократно говорит в своих мемуарах о расплывчатости и противоречивости либеральных воззрений венценосного друга, о том, что его вольнолюбивая риторика плохо сочеталась с его же прирождённым властолюбием: «Александр не мог никогда устоять перед тем, что называют „прекрасными фразами“; чем туманнее они были, тем легче он их воспринимал, так как чувствовал в них нечто сродное своим мечтам, отличавшимся тем же важным недостатком — неопределенностью… Великие мысли об общем благе, великодушные чувства, желание пожертвовать ради них своими удобствами и частью своей власти и даже в целях более верного обеспечения будущего счастья людей, подчинённых его воле, совсем сложить с себя неограниченную власть, — всё это искренне занимало… императора…, но это было скорее юношеским увлечением, нежели твёрдым решением зрелого человека. Императору нравились внешние формы свободы, как нравятся красивые зрелища; ему нравилось, что его правительство внешне походило на правительство свободное, и он хвастался этим. Но ему нужны были только наружный вид и форма, воплощения же их в действительность он не допускал. Одним словом, он охотно согласился бы дать свободу всему миру, но при условии, что все добровольно будут подчиняться исключительно его воле».

О том же, но более выразительно сказал Ф. Ф. Вигель: «Родившись в России… напитанный русским воздухом самодержавия, Александр любил свободу как забаву ума. В этом отношении был он совершенно русский человек: в жилах его вместе с кровью текло властолюбие, умеряемое только леностью и беспечностью». Характерно, что «государь не любил, чтобы обсуждали или критиковали одобренные им мероприятия»[519]. Сама его душевная организация, его внутреннее «я», противоречили признанию возможности каких-то независимых от его воли субъектов, и потому, по справедливому утверждению А. Е. Преснякова, он «органически не годился в конституционные монархи»[520]. Из этого не следует, что Александр лицемерил целенаправленно, скорее всего, он не осознавал противоречия между своими идеалами и действиями, но разве это такая уж редкость?

Подлинные убеждения людей — их поступки. На практике либеральный ученик Лагарпа ни с кем не хотел делиться властью, как и любой другой русский самодержец. Тот же Чарторыйский в откровенном письме к императору 1806 г. корил его за стремление «брать исключительно на одного себя ответственность не только за каждое принятое решение, но даже за его исполнение, вплоть до самых мельчайших подробностей», за стремление «всё решать единолично, как в делах военных, так и в гражданских». Плачевным итогом такого стремления стала катастрофа Аустерлица, когда Александру захотелось поиграть в главнокомандующего. Недаром в 1812 году даже Аракчеев присоединился к тем сановникам, которые принялись убеждать (и в конце концов убедили) монарха покинуть армию.

Хорошо известны горькие жалобы Александра, что в России нет людей, на которых он мог бы положиться для реализации своих реформаторских замыслов. Действительно, подавляющее большинство русского дворянства эти замыслы не поддерживало. Но, с другой стороны, особенно после 1812 года было уже не так мало молодых, просвещённых и способных дворян, разделявших программу императора. Что бы ему не опереться на них? Убеждённый консерватор Вигель признавал, что лучшего министра финансов, чем Н. И. Тургенев, невозможно найти. Между тем карьера Тургенева к 1824 г. зашла в тупик, и он покинул Россию. Какой отличный военный министр мог бы выйти из М. Ф. Орлова! А его в 1823 г. отправили в отставку. М. А. Фонвизину, блестящему мыслителю и организатору (благодаря его энергии и распорядительности в 1821 г. целые уезды спаслись от голода), отказали в должности смоленского губернатора. Был не использован такой выдающийся администратор, как П. Д. Киселёв.

Да, Александр знал, что все эти лица (кроме Киселёва) состоят в Тайном обществе (а Киселёв был к ТО близок). Но, с другой стороны, кто загнал их туда, как не сам император своей более чем странной политикой после 1814 г., возмущавшей не только либералов, но и консерваторов? Более того, неприятности по службе тогда происходили не только у членов или сочувствующих ТО, но и почти у всех независимых, самостоятельно мыслящих людей: отставлен и отдан под тайный полицейский надзор знаменитый партизан 1812 года А. Н. Сеславин, вынужден выйти в отставку Денис Давыдов, П. М. Волконский отстранен от должности начальника Главного штаба, его правая рука А. А. Закревский из Петербурга переведён в Финляндию и т. д.[521] «В то время как Александр I лицемерно жаловался на нехватку людей… в России впервые в её истории в довольно большом количестве появились лишние люди… Обращаем внимание… на удивительное и вряд ли случайное совпадение. В 1823 году А. С. Грибоедов создал раннюю редакцию комедии „Горе от ума“, а А. С. Пушкин начал работу над романом в стихах „Евгений Онегин“»[522]. Зато царил Аракчеев (впрочем, и он находился под негласным полицейским наблюдением) и продвигался Дибич. Государь явно предпочитал послушных. В 1815 г. царский флигель-адъютант А. И. Михайловский-Данилевский записал в дневнике: «Император употреблял теперь генералов и дипломатов не как советников, но как исполнителей своей воли; они его боятся, как слуги своего господина».

Замечательно, что даже в деле отмены крепостного права, где Александр как раз более всего надеялся на инициативу самих дворян, он дал резкий ход назад, когда такая инициатива проявилась. В 1820 г. несколько либерально настроенных помещиков (И. В. Васильчиков, П. А. Вяземский, М. С. Воронцов, Н. И. Тургенев, А. С. Меншиков) решили образовать специальное общество, агитирующее за освобождение крестьян. Это было совершенно в духе мечтаний самодержца, однако он неожиданно заявил, что «никакого общества и комитета не нужно, а каждый из желающих пускай представит отдельно своё мнение и свой проект министру внутренних дел, тот рассмотрит его и, по возможности, даст ему надлежащий ход». Таким образом, общественной активности была предпочтена бюрократическая, но зато полностью подконтрольная рутина.

Но и послушные Александру не все нравились. Скажем, Сперанский — в сущности, не самостоятельная фигура, а лишь высококачественное орудие в руках монарха. По словам его первого биографа и сослуживца М. А. Корфа, он «был либералом, пока ему приказано быть либералом, и сделался ультра, когда ему приказали быть ультра. Тот же человек, который прежде замышлял ограничение самодержавной власти, после писал и печатал книги в пользу и защиту военных поселений…». Но своим масштабом Михаил Михайлович слишком заслонял венценосца. «Несомненно, что Александр испытал ощущение захвата слишком большой доли влияния чужими руками. В этом и было „преступление“ Сперанского»[523], за которое он поплатился опалой, обставленной самым фантастическим образом. В 1812 г. государственный секретарь, а фактически второй человек в империи, был внезапно арестован и безо всякого объявления вины сослан в Нижний Новгород, а потом в Пермь, где и провёл четыре года. В 1816 г. его столь же внезапно помиловали и сделали пензенским губернатором, но в царском указе об этом сообщалось только, что ранее были «доведены до сведения моего обстоятельства, важность коих принудила меня удалить со службы тайного советника Сперанского», но теперь «приступил я к внимательному и строгому рассмотрению… и не нашёл убедительных причин к подозрению». По внешности эта пертурбация вполне достойна самых удивительных павловских сумасбродств, на деле же в её основе — тонкий расчёт: просто отправленный в отставку Сперанский «был бы невозможен в столице именно как вчерашний полудержавный властелин… колебания Александра и его самолюбивая подозрительность могли найти выход только в „падении“ этого своего рода соперника»[524]. И после такого (рассуждая только прагматически) нерачительного обращения с гением русской бюрократии — жаловаться на отсутствие людей?

По мнению проницательного Жозефа де Местра, Александр «основывает всю свою политику на понимании того, что в его распоряжении нет талантов», но «ничего так не боится, как именно таланта, и не желает ни искать оных, дабы восполнить недостачу, ни терпеть их возле себя». «…Государь… не хочет иметь людей с дарованиями… способности подчинённых ему неприятны», — так думал и один из его ближайших сотрудников В. П. Кочубей. Боязнь быть кем-то заслонённым — даже потенциально — видна и в той таинственности, которой император окутал проблему престолонаследия. «Намеченный в преемники, Николай не только не был объявлен наследником, но не получил и подготовки к будущей роли правителя ни постановкой его образования, ни участием в государственных делах [не был даже назначен членом Госсовета. — С. С.]… заготовленным актам о престолонаследии придан характер посмертных распоряжений, которые будут опубликованы только когда их автор ляжет в могилу и, стало быть, перестанет быть носителем власти»[525]. Открыто легализованный преемник, очевидно, казался в перспективе самостоятельным политическим субъектом, умаляющим полноту самодержавной власти.

В сравнении со своим экстравагантным батюшкой Александр Павлович, конечно же, казался воплощённой кротостью, «ангелом», как его часто величали и в стихах, и в прозе. Греч, правда, утверждал, что «он был добр, но притом злопамятен; не казнил людей, а преследовал их медленно со всеми наружными знаками благоволения и милости; о нём говорили, что он употреблял кнут на вате». Но в иных случаях «ангел на троне» мог использовать и «кнут без ваты». Можно вспомнить трагическую судьбу остзейского барона Т. Е. фон Бока, направившего в 1818 г. императору крайне дерзкое письмо с критикой его политики, без всякого суда запертого за это в Шлиссельбургскую крепость и сошедшего там с ума (выпущен только при Николае I). Угодил в тот же Шлиссельбург на полгода и также безо всякого суда в 1820 г. В. Н. Каразин, утомивший самодержца своими многочисленными проектами и поучениями. В 1822 г. на заседании Академии художеств вице-президент А. Ф. Лабзин в резкой форме возразил против избрания в почётные члены крупных чиновников (Аракчеева, Гурьева и Румянцева). Узнав об этом, разгневанный государь отдал распоряжение об отставке и высылке Лабзина из столицы — в симбирской ссылке тот и умер. Напомним, что в 1820 г. Пушкину первоначально грозила ссылка не на Юг, а в Сибирь.

Не фигуральный «кнут на вате», а вполне реальные шпицрутены опускались на спины не только участников бунтов в Семёновском полку и в военных поселениях, но и бесчисленного количества чем-либо провинившихся армейских нижних чинов. «Строгость наказаний доходила… до ужасных размеров. Прежде чем собирали войска на ученье, привозили на плац целые возы розог и палок; кулачная расправа была самою умеренною из мер наказаний» (П. А. Вяземский). Но не только армия, «[ч]уть ли не вся Россия стоном стонала под ударами. Били в войсках, в школах, в городах и деревнях, на торговых площадях и в конюшнях, били и в семьях, считая битьё какою-то необходимою наукою-учением. В то время действительно, кажется, верили, что один битый стоит двух небитых и что вернейшим средством не только против всякого заблуждения и шалости, но даже и против глупости, чуть ли не идиотизма было битьё. Вероятно, вследствие этого убеждения палка гуляла и по старому, и по малому, не щадя ни слабости детского возраста, ни седины старости, ни женской стыдливости» (А. К. Гриббе). Конечно, эти зверства не могли нравиться гуманному венценосцу, но он ничего не сделал, чтобы они прекратились. Как-то император сказал командиру гвардейского корпуса Ф. П. Уварову: «Выезжая сегодня в город, я обогнал лейб-гренадерский батальон, шедший на ученье, и с ужасом увидел, что за батальоном везут воз палок [шпицрутенов]». На это Уваров отвечал, что без этого, к прискорбию, обойтись нельзя. Тогда государь сказал ему: «Вы хоть бы приказали прикрыть эти палки рогожею». Этот разговор, возможно, апокрифичен, но очень точно передаёт особенности александровского «либерализма». А возвращаясь к «кнуту на вате», следует заметить, что страшное наказание кнутом, «который вырывает куски мяса» (М. А. Дмитриев), назначавшееся по ста с лишним видам преступлений, в правление ученика Лагарпа так и не было отменено. Хотя и действовал в Москве Высочайше учреждённый Комитет 1817 года об отмене наказания кнутом и вырыванием ноздрей (последняя экзекуция всё же была упразднена).

Д. Н. Свербеев рассказывает в мемуарах, как он разгневал в 1818 г. своего дядю и тогдашнего начальника статс-секретаря комиссии прошений П. А. Кикина, с юношеской пылкостью заявив в присутствии высокопоставленных дядиных гостей, что в России только два состояния — деспоты и рабы. Кикин ответил племяннику, что поедет к государю «просить милости… посадить… моего родственника и подчинённого… в Петропавловскую крепость». Свербеев тут же раскаялся в своих словах, и гроза прошла мимо. Но он не сомневался в серьёзности намерений дяди, а главное, в том, что просимая «милость» была бы ему оказана: «Александр I, вопреки всем прекрасным качествам своего сердца, не оставлял без преследования ни одной грубой выходки крайнего либерализма и имел привычку отрезвлять иногда довольно долгим заточением или ссылкой тех, которых считал противниками своей верховной власти. В ней он искренне видел божественное свое право, а в посягающих на неё — преступных грешников, нарушителей закона Божьего».

Тот же Свербеев передаёт весьма любопытное свидетельство видного сановника александровского времени графа П. А. Толстого, одно время русского посла во Франции: «Бывало… выедем из Парижа… и думаешь то-то и то-то; одним словом, всё, что у меня на сердце, — выскажу я государю. И что же? Переехав границу, начинаю чувствовать, что моя решимость на откровенность начинает слабеть, что она ослабевает всё более и более на пути к столице, почти совсем исчезает при моём в ней появлении. И что же наконец? Являюсь я в Зимний дворец и, к моему ужасу, чувствую какое-то подлое трепетанье в ногах, невольное, самому мне омерзительное». Свербеев комментирует: «Да! Такое чувство всасывается в плоть и кровь русского подданного и растёт и вырастает до неизвестной в других странах высоты в каждом, который, смотря по обстоятельствам, или ползает, или, по-видимому, как будто и прямо идёт по скользкому пути служебного возвышения».

От Сперанского — к Аракчееву

Так или иначе, но неоспоримо, что в александровское правление самодержавие не изменило своего «надзаконного и автосубъектного» (А. И. Фурсов) характера ни на гран. Исключение представляли конституции для двух нерусских регионов — Царства Польского и Великого Княжества Финляндского, которые и до вхождения в состав империи столетиями пользовались конституционными правами. Предполагалось польскую конституцию в дальнейшем распространить на всю державу, но этого не произошло. В отношении собственно России не появилось ни одного документа за подписью монарха, хоть как-то менявшего политический порядок, при том что подобные проекты неоднократно обсуждались.

Наиболее ранний пример — Всемилостивейшая жалованная грамота российскому народу, составленная А. Р. Воронцовым (вероятно, при участии А. Н. Радищева) в 1801 г. накануне коронации молодого императора. Строго говоря, ни о каком изменении государственного строя там не было и речи. Но в ней содержались важные декларации о намерениях нового самодержца, определялась в общих чертах стратегия его внутренней политики. Уже в преамбуле звучала банальная для европейской культуры, но вполне крамольная для России предшествующего, павловского царствования идея, «что не народы сделаны для Государей, а сами Государи промыслом Божиим установлены для пользы и благополучия народов, под державою их живущих…». Грамота обещала «каждому российскому подданному», вне зависимости от сословной принадлежности, «свободу мысли, веры или исповедания, богослужения, слова или речи, письма и деяния, поколику они законам государственным не противны и никому не оскорбительны». Следуя за британским Habeas Corpus, она гарантировала права обвиняемого при судопроизводстве, «к какому бы чиносостоянию он ни принадлежал», «дабы безопасность личная и собственность каждого ограждены были, дабы наказания, если они место иметь должны, извлекаемы были не иначе, как из натуры самого преступления и не отягощали судьбу каждого выше им содеянного». Проект этот обсуждался в Негласном комитете (кружке молодых друзей — советников Александра), но в итоге был отклонён.

В следующем году была предпринята попытка расширить полномочия Сената, получившего право возражать против новых императорских указов, если они ему покажутся несогласными с другими законами, неясными или неудобными к исполнению. Вскоре Сенат этим правом воспользовался. По докладу военного министра Александр определил, что все дворяне унтер-офицерского звания обязаны служить в военной службе 12 лет, против чего сенаторы единогласно выразили свой протест, справедливо увидев здесь нарушение Жалованной грамоты, восстановленной императором сразу по восшествии на престол. В ответ на это царь-реформатор издал указ, в котором разъяснялось, что Сенат неправильно истолковал свои права, ибо право возражений относится только к старым указам, а не к новым, которые он обязан принимать неукоснительно. Более того, Сенату был объявлен выговор. А. А. Корнилов резонно замечает по поводу этого в высшей степени характерного эпизода: «Трудно понять, каким образом в уме Александра совмещалась идея необходимости ограничения самодержавной власти с такого рода противоречиями этой идее на практике. Поведение Александра в данном случае тем более было странно, что изложенное право Сената далее не ограничивало, в сущности, его самодержавной власти, так как в случае, если бы государь в ответ на протест Сената просто повторил свою волю об исполнении изданного им указа, то Сенат обязывался по регламенту немедленно принять его к исполнению»[526]. Значение Сената со временем только падало, и он, по сути, «обратился только в типографию, печатавшую указы» (Г. С. Батеньков).

Зато вполне успешно прошло учреждение министерств, намеченное ещё Павлом. Так «завершалась организация бюрократической системы управления, с обеспечением для монарха возможности лично и непосредственно руководить всем ходом дел через министров, им назначаемых, перед ним ответственных, с ним непосредственно связанных в порядке личных докладов и повелений»[527]. Александр «ввёл систему, напоминавшую западную бюрократию, но сохранявшую в неизменном виде превосходство и господство монарха»[528]. Но при этом министры не были подконтрольны никакой другой инстанции и «владели вверенными им частями как уделами» (Батеньков). «Каждый министр представлял собой самостоятельную административную единицу, ничем и никем не ограниченную и не связанную с другими, отчего происходил ряд противоречий в распоряжениях… Один и тот же вопрос нередко решался разными министрами, а иногда в одно и то же время, но чаще один начинал его, другой кончал, и подчинённые места не знали, чьи распоряжения выполнять и в случае надобности к кому обращаться за разрешением дел»[529].

Новый виток александровского конституционализма связан с именем Сперанского, в 1808–1809 гг. разработавшего цельный и стройный план преобразований. Он основывался на разделении законодательной, исполнительной и судебной властей, осуществлявшихся различными учреждениями: первая — Государственной Думой, вторая — министерствами, третья — Сенатом. Хотя право законодательной инициативы оставалось почти исключительной прерогативой императора, чётко прописывалось, что «никакой новый закон не может быть издан без уважения Думы» и что «установление новых податей, налогов и повинностей уважается в Думе»; предполагалась ответственность министров перед «законодательным сословием». Думское начало должно было проникнуть всю Россию начиная с волостного уровня, из депутатов губернских дум образовывалась уже Дума Государственная. В думских выборах получало право принимать участие, кроме дворян, «среднее состояние» (купцы, мещане, государственные крестьяне). Все эти предложения были похоронены после отставки Сперанского. Из них была реализована лишь идея совещательного Государственного совета, состоявшего из высших чиновников империи. Но ГС не только не получил ограничительных полномочий (император мог утвердить мнение меньшинства и, кстати, делал это весьма часто; так, в 1810–1825 гг. из 242 дел, по которым в Госсовете произошли разногласия, Александр в 83 случаях утвердил мнение меньшинства, причём в 4 случаях это было мнение одного члена[530]), он даже не стал де-факто единственным законосовещательным учреждением России. Новые законы неоднократно принимались без обсуждения в ГС — после рассмотрения в Комитете министров или просто по распоряжению императора.

Наконец, к 1820 г. под руководством Н. Н. Новосильцова был создан проект Государственной уставной грамоты Российской империи — в ней фигурировал двухпалатный Государственный сейм, который «законодательной власти государя содействует», вплоть до права вето. Кроме того, Уставная грамота содержала «ручательства» всевозможных свобод — вероисповедания, «тиснения» (т. е. печати), неприкосновенность личности и собственности, утверждала «коренной российский закон: без суда никто да не накажется». Но, несмотря на то, что император «был действительно близок к реальному введению в России пусть крайне ограниченной, но всё же конституции»[531], обнародовать этот документ и придать ему силу закона он так и не решился.

В конце 1822 — начале 1823 г. Александр I окончательно покончил с планами политических реформ, передав ведение практически всеми государственными вопросами Аракчееву. «С 1822 года по всем делам государь начал слушать одного Аракчеева, принимать исключительно его доклады по всем отраслям управлений; а всесильный граф окружил монарха исключительно своими ставленниками и клевретами… Последние четыре года царствования Александра Павловича стали в действительности годами управления одного Алексея Андреевича Аракчеева»[532]. Так — и не в первый уже раз — русское самодержавие оборачивалось диктатурой временщика, законами империи вроде бы не предусмотренной. Но не было даже и какого-то царского указа, формально утверждавшего Аракчеева, главного начальника Императорской канцелярии, в таком исключительном статусе.

Тем не менее Алексей Андреевич хоть и сокрушил своих конкурентов, также претендовавших на особое доверие монарха, — П. М. Волконского, А. Н. Голицына и Д. А. Гурьева, всё же не был самостоятельной политической фигурой, он просто последовательно проводил государеву волю: «Мы имеем… прямые указания на то, что Александр вплоть до кончины принимал деятельное участие в текущем управлении и очень много сам непосредственно работал и писал. [П. М.] Клейнмихель, разбиравший по смерти Аракчеева его бумаги, открыл, что черновики многих повелений и других бумаг, подписанных Аракчеевым, были составлены собственноручно Александром. Значит, Александр возвысил Аракчеева не как своего заместителя в делах текущего управления, а как своего сподручного помощника, как наиболее надёжного исполнителя тех дел, которые получали теперь в глазах Александра первостепенную важность»[533]. А единственно важной для самодержца в это время стала борьба с «эпидемией карбонарства», вспышки которой мерещились ему повсюду. Отсюда жестокая расправа с солдатами-семёновцами, запрет масонских лож, остервенение цензуры, разгром университетов…

В этом смысле Аракчеев в значительной степени демонизирован общественным мнением, взвалившим на него грехи ушедшего «в тень» монарха (по словам П. А. Вяземского, «он был всеобщим козлом отпущения на чёрный день»). Но это не слишком реабилитирует временщика в качестве второго лица в государстве. Да, не такой уж и злодей, да, не вор, да, эффективный военный организатор (особенно по артиллерийской части), да, по царскому поручению сочинил один из многих нереализованных проектов освобождения крепостных. Но никакого творческого начала в деятельности Аракчеева не найти. Видна только «неумолимая, часто доходившая до жестокости строгость» (П. П. фон Гёце) — голое администрирование с мелочной регламентацией и палочной дисциплиной в качестве главных технологий. Объездной врач военных поселений И. И. Европеус рассказывает следующий характерный эпизод: «Мелочность… по службе была даже несносна; так, при устройстве госпиталя короля прусского полка, который должен был быть образцовым, граф [Аракчеев] сам показывал, как поставить кровати, куда скамейки, где должен быть ординаторский столик с чернильницею и даже какого формата должно быть перо, то есть без бородки, в виде римского calamus [тростниковая палочка-перо]. Хотя граф и был уверен, что его приказания исполнялись с точностью, но тем не менее хотел сам во всем удостовериться и, зайдя несколько дней спустя в палату с полковником Чевакинским, заметил на подставке для чернильницы брошенное испугавшимся фельдшером перо с бородкою; призвав к столу полковника и меня, он сделал нам замечания, а фельдшеру приказал дать пять розог».

Сам Алексей Андреевич — очень типичный мелкий властолюбец, выбившийся из грязи в князи и наслаждающийся возможностью доминировать над другими. А. К. Гриббе, служивший под его началом, вспоминает: «Аракчеев… обращавшийся почти со всеми одинаково грубо, почти всем говорил ты; эпитеты: „дурак“, „болван“, „осёл“ и т. п. так и сыпались, бывало, из сиятельных его уст, когда он осматривал какой-нибудь полк или команду». Другой современник (Н. В. Качалов) сообщает такие колоритные подробности: «Аракчеев большую часть года проживал в [своём новгородском имении] Грузине, и вся знать обоих полов считала своею обязанностью ездить на поклон к временщику. Несмотря ни на какое высокое положение, никто не смел переправляться через реку и подъехать к дому, а все останавливались на другом берегу и посылали просить позволения. От того, скоро ли получалось это разрешение, измерялась степень милости или немилости приехавшим; нередко случалось, что приехавший получал отказ в приёме и возвращался в Петербург. Проезжали 120 вёрст на почтовых. Начиная от Чудова до границы Тихвинского уезда, по дороге к Тихвину, Аракчеевым было устроено шоссе, существующее до настоящего времени. Во время всемогущества временщика шоссе было заперто воротами, устроенными в каждом селении, и Аракчеев дозволял проехать по своей дороге только тому, кому желал оказать особую милость, и тогда выдавал ключи для отпирания ворот. Все же проезжающие должны были ездить по невозможной грунтовой дороге, проложенной вдоль шоссе».

А вот генерал-майор С. И. Маевский повествует о своём посещении аракчеевского дома: «Я как теперь помню тот день, когда я явился к графу. Невольный трепет пробежал по моим жилам. Меня ввели в переднюю, где я дожидался с полчаса; потом перевели в парадную залу, где я опять дожидался с час. Во всё это время лихорадочная дрожь не оставляла меня. Надобно заметить, что храм, или дом, Аракчеева весьма много похож на египетские подземные таинства. В преддверии встречает вас курьер и ведёт чрез большие сени в адъютантскую; отсюда, направо, собственная канцелярия государя императора, налево — департамент Аракчеева, а прямо — приёмная. Везде мистика, везде глубокая тишина; даже на физиогномиях ничего более, кроме страха, не отсвечивается. Всякий бежит от вопроса и ответа. Всякий движется по мановению колокольчика, и почти никто не открывает рта. Это тайное жилище султана, окруженного немыми прислужниками».

Нехитрая житейская философия Алексея Андреевича иногда прорывалась в разговорах: «Россия глупа: надень на кого хочешь андреевскую [ленту, т. е. орден св. Андрея Первозванного] — она будет в пояс ему кланяться», или: «Для того, чтобы заставить русского человека сделать что-нибудь порядочное, надо сперва разбить ему рожу». Как ни пристрастна и публицистична герценовская характеристика Аракчеева, но сущность его схвачена метко: «…ровно столько ума, сколько нужно для исполнения, и ровно столько честолюбия, зависти, желчи, чтоб предпочитать власть деньгам». О том же в специальной работе пишет А. А. Кизеветтер: «Тщеславный честолюбец заслонял в нём [Аракчееве] серьёзного государственного деятеля»[534].

Если судить не по словам, а по делам, от репутации Александра I как либерального монарха мало что останется. Самое знаменитое его нововведение отнюдь не либерально, более того, оно — один из символов реакционной политики. Речь о пресловутых военных поселениях (ВП), «процветание которых стало какой-то навязчивой идеей Александра Павловича… заботы о них были любимым предметом его занятий»[535]. Сегодня уже окончательно доказано, что идея эта принадлежала именно императору, а вовсе не Аракчееву, — сравнительно недавно К. М. Ячменихин обнаружил записку последнего о реформе армии (1815), в которой он прямо высказывается против учреждения ВП[536]. Двумя годами позднее детальное «Донесение о невыгодности военного поселения» предоставил генерал-фельдмаршал М. Б. Барклай-де-Толли, возражал и И. И. Дибич. Но самодержец остался глух ко всем этим доводам (ещё раз к вопросу о его слабоволии!).

Причины, вызвавшие, говоря словами Аракчеева, «сие новое, никогда нигде на принятых основаниях небывалое, великое государственное предприятие», были как прагматического, так и гуманитарного толка. Император желал, с одной стороны, уменьшить неподъёмные для казны расходы на содержание более чем миллионной — несмотря на завершение войн с Наполеоном — армии, с другой — облегчить бремя рекрутской повинности, а в перспективе и вовсе от неё отказаться, а также улучшить быт отставных солдат в старости. ВП были призваны перевести войска на самообеспечение — солдат поселяли вместе с государственными крестьянами, получившими статус военных поселенцев и подчинявшимися теперь военному начальству. Крестьяне должны были не только работать по указаниям последнего, но и сами участвовать в строевых учениях. Солдатам же вменялось в обязанность помогать крестьянам в сельском хозяйстве. Дети-мальчики становились кантонистами, т. е. автоматически предназначались к военной службе и воспитывались как будущие солдаты. К 1825 г. ВП были созданы в Новгородской, Петербургской, Могилёвской, Слободско-Украинской и Херсонской губерниях. Общее число военных поселенцев составляло 374 480 чел. обоего пола, из них строевую службу несли 132 613 чел. — 14–15 % русской армии[537]. На очереди стояли Ярославщина и Владимирщина, но эти уже утверждённые планы не были реализованы.

С самого начала ВП сопутствовали произвол и насилие. Первый же опыт — ещё до войны 1812 года — на Могилёвщине сопровождался выселением нескольких тысяч местных жителей в Новороссию, «но из них лишь весьма немногие достигли места своего назначения, остальные погибли с отчаяния, с тоски по родному жилью, от пьянства, от голода, по собственной вине причинённого, и от полнейшего уныния, и сошли в безвременную могилу во время самого переселения» (Е. Ф. фон Брадке). Выселения происходили и позднее в Слободской Украине: «…чиновники и офицеры бывшего Бугского и Чугуевского казачьих войск, купцы, мещане и другие жители городов и округов поселений, подлежали „депортации“ за их пределы. Компенсацию и участки земли… на новых местах жительства получали в основном только офицеры и их вдовы»[538]. В Новгородчине массового переселения не производилось, но поскольку там была сделана ставка на «крепкие крестьянские хозяйства, способные взять на постой и содержать двух постояльцев… семьи с расстроенным хозяйством подлежали раскассированию [ликвидации]… Всего по Старорусскому отряду поселений за первые два года (1824–1826) было раскассировано 747 крестьянских дворов, имевших в среднем одну лошадь на три хозяйства и одну корову на два хозяйства. Выслано из округов поселений за это время 4126 человек…»[539].

Но много ли лучше была судьба у тех, кто остался на месте и совмещал сразу две обязанности — военную и земледельческую? Военные поселенцы не были собственниками земли, которую они обрабатывали, — за плохую работу у них её могли отобрать. Царил «мелочный контроль… Одновременно со строевыми смотрами производилась ревизия орудий труда и скота, а также бытовых условий. Чтобы как-то улучшить своё материальное положение, поселяне были вынуждены скрывать часть урожая, в связи с чем А. А. Аракчеев предписывал: „…ложные показания по хозяйству и умышленную растрату онаго со стороны военных поселян почитать за уголовное преступление“. „В особенности летом невыносимо тяжело было, — вспоминал впоследствии бывший военный поселянин Герасим Родионов, — пока муж на работе (на пашне ли или навоз возит), баба амуницию и ружьё вычистит; пообедает второпях мужик, а уж отдыхать некогда: вместо отдыха должен идти на ученье, а потом опять на работу“»[540]. Даже автор относительно недавней апологетической биографии Аракчеева признаёт, что его герой, «создав военным поселянам сносные материальные условия… лишил их какой-либо свободы поведения даже в тех сферах, где и крепостной, а пожалуй, и раб были свободны. Он отнял у людей личную жизнь, обратив её в жизнь служебную. Многочисленными инструкциями, положениями, уставами он зарегламентировал чуть ли не каждый шаг военного поселянина. И всех поставил под строгий присмотр — все обязаны были следить друг за другом и доносить вышестоящему начальству о замеченных нарушениях»[541].

Регламентация касалась даже браков: «Полковник строит женщин в одну, а солдат — в другую противоположную линию и, называя солдата по имени, даёт ему невесту, вызывая её по имени ж. Брачные эти союзы никогда не согласовались с выбором и согласием сердца, но учреждались полковником, который раздавал невест, как овец, судя по достоинству жениха!» (С. И. Маевский). Строго карались отступления от нравственности, один из приказов Аракчеева гласил: «Отпустить 100 ударов розгами по собрании всех жён роты Акулине Григорьевой за то, что в доме её ночью обнаружен подпоручик Иванов, а того подпоручика посадить на гауптвахту и оштрафовать». Вообще в ВП «битьё процветало… обратилось в действительную науку и даже выработало особых экспертов по этой части» (А. К. Гриббе).

Не понаслышке знавший жизнь ВП их обер-квартирмейстер Е. Ф. фон Брадке констатировал: «…это учреждение в общей его сложности представляло по своему внешнему, поверхностному виду нечто весьма блестящее, но внутри его преобладали уныние и бедствие». Странно ли, что военнопоселенцы бунтовали против такой жизни? В 1817 г. вспыхнуло восстание в Холынской волости Новгородской губернии, подавленное военной силой. В июне — августе 1819 г. произошло Чугуевское возмущение в Слободской Украине. В донесении императору Аракчеев писал, что «никакие убеждения не действуют на бунтующих и что все они единогласно с женщинами и детьми кричат следующее: не хотим военного поселения, которое не что иное есть, как служба графу Аракчееву, а не Государю…». На подавление мятежа было брошено более 6 тыс. человек пехоты и кавалерии и две артиллерийские роты. Число арестованных превысило 2000 человек, наказанию шпицрутенами подверглись 54 человека, из них 29 были забиты насмерть.

На практике ВП оказались не только мучением для своих жителей, но не достигли и планировавшихся практических целей — до 1832 г. они «принесли убытки в размере 5,5 млн руб.»[542].

Введение ВП — один из эталонных примеров русского самовластия. Любое их публичное обсуждение запрещалось: «Даже Ф. В. Булгарин, попытавшийся опубликовать в „Северной пчеле“ хвалебную рецензию на брошюру М. М. Сперанского „О военных поселениях“, получил категорический отказ»[543]. Проведена была столь масштабная реформа вне всяких правовых оснований, не обсуждённая ни одним государственным органом. «Проекты учреждения военных поселений…» разрабатывались одновременно с практическим устроением последних, но, что самое поразительное, Александр эти проекты… так и не подписал: «…как правило, подобные документы публиковались после их утверждения императором. В конкретном случае подпись императора отсутствует, и нам пока не удалось разыскать материалы, которыми бы подтверждалась „законность“ этих „учреждений“. Однако вся законодательная база военных поселений до 1826 г. будет строиться, исходя из неутверждённых, а следовательно, незаконных документов»[544].

И это происходило при императоре, в самом начале своего правления официально заявлявшем, что «в едином законе» он видит «начало и источник народного блаженства»! Молодой монарх тогда прекрасно видел прискорбное состояние российского законодательства: «…с самого издания Уложения до дней наших… законы, истекая от законодательной власти различными и часто противоположными путями и быв издаваемы более по случаям, нежели по общим государственным соображениям, не могли иметь ни связи между собой, ни единства в их намерении, ни постоянности в их действии. Отсюда всеобщее смешение прав и обязанностей каждого, мрак, облежащий равно судью и подсудимого, бессилие законов в их исполнении и удобность применить их по первому движению прихоти или самовластия». Но увы, созданная в 1801 г. Комиссия о составлении законов «проработала более четверти века и не оставила нам никаких результатов своей работы»[545].

ВП продолжали существовать и при Николае I. Некоторое смягчение их режима произошло после восстания новгородских поселенцев в 1831 г., при подавлении которого 129 его участников были забиты насмерть шпицрутенами. Но окончательно ВП ликвидировали лишь в конце 1850-х — начале 1860-х гг.

«Татарщина XV века»

Нисколько не оправдывая непоследовательность или, напротив, прямое самовластие Александра Павловича, нельзя не заметить, что его жалобы на отсутствие людей, если не брать в расчёт выдающихся персон вроде Сперанского, Н. Тургенева или М. Орлова, всё же имели под собой серьёзные основания. Общий правовой и нравственный уровень имперской бюрократии, да и дворянства в целом, был прискорбно низким, мало поднявшись с прошедшего столетия. У нас нет обобщающих исследований об администрации того времени, но даже по отдельным примерам видно, что она сверху донизу была охвачена коррупцией (видимо, за исключением министров). Жозеф де Местр писал в одном из писем 1810 г. на родину в Пьемонт: «Определённая неверность, которая в народе называется воровством и которую у высших сословий вы можете именовать как вам угодно, проникает в большей или меньшей степени повсюду и вносит во все отрасли управления дух расточительства и недобросовестности, каковой вы и представить себе не можете. Я отношусь с глубоким уважением к многочисленным из сего исключениям, но сейчас речь идёт об общераспространённом. Здесь невозможно никому довериться. Вы приобретаете бриллиант, и в нём окажется пузырёк; покупаете спичку, а на ней нет серы». Например, после кампании 1807 г. были отставлены от службы все чиновники провиантского ведомства — настолько там велики были злоупотребления. Сенатор К. И. Фишер, детство и юность которого пришлись на александровскую эпоху, вспоминал: «…ещё в младенчестве я слышал от своего крестного отца [Е. Б. Фукса, военного чиновника и писателя, директора военной канцелярии при М. И. Кутузове в 1812 г.] сарказмы на ордена; он объяснял буквы С. В. на Владимирском ордене как надпись „смелее воруй“».

Что же касается областного управления, то вот лишь несколько выписок из старых работ Н. Ф. Дубровина, основанных на богатых архивных данных.

«Гродненский губернатор [Д. Р.] Кошелев в 1803 году был удален от должности за то, что вместе с таможенными чиновниками покровительствовал контрабанде. Когда злоупотребление это было открыто сотником Алексеевым, то последний был отравлен.

Харьковский губернатор [А. К.] Артаков подговаривал городского голову Урюпина принять вместе с ним участие в городских поборах. Когда Урюпин отказался, то Артаков, при содействии двух чиновников врачебной управы, объявил Урюпина сумасшедшим, заключил его в дом умалишённых, не спрашивая его родственников, отдал имение в опеку постороннего лица и велел выбрать другого голову…

Курский губернатор [П. И.] Протасов открыто хвалился покровительством Н. Н. Новосильцова и в полном смысле бесчинствовал в губернии… Откупщики вина были обложены губернатором ежегодным окладом по 2 500 руб. с каждого города, которых в губернии было пятнадцать. Исправники [были обязаны] платить губернатору по 500 рублей ежегодно. Лица эти, выручая деньги для уплаты начальству, не забывали и себя, притесняли жителей многочисленными поборами, покровительствовали ворам и грабителям. Грабежи в домах и лавках, конокрадство и увод лошадей силою среди бела дня были делом обыкновенным, и земская полиция, будучи сама участницею во всех противозаконных поступках, никогда не задерживала воров и не находила украденного»[546].

«Костромской губернатор [Н. Ф.] Пасынков, при содействии губернского предводителя дворянства князя Козловского, взял 13 000 р. из дворянской суммы, а затем разложил платёж её на все состояния в губернии в виде земских повинностей… При рекрутских наборах Пасынков вместе с вице-губернатором брали деньги, чтобы забраковать представляемого рекрута, и две волости, Яковлевская и Шунгенская, заплатили им 60 тысяч рублей. Присылаемых в Кострому [французских] пленных Пасынков не обмундировывал и не отпускал им порционных денег, а заставил сделать это одного купца, которому обмундирование и содержание пленных стоило более 100 тысяч рублей. В общем, Пасынков обвинялся в 22 судных делах.

Тульский губернатор [Н. И.] Богданов, по произведённому следствию, оказался виновным: 1) в совершенной беспечности и нерадении к должности; 2) в послаблении злоупотреблениям чиновников; 3) в превышении власти;

4) в сборе денег с городских дум на свою канцелярию:

5) в удерживании у себя казённых денег; 6) в незаконной продаже железа, принадлежавшего Александровскому училищу; 7) в продаже в свою пользу пороха и снарядов, принадлежавших тульскому ополчению; 8) в поручении крапивинскому исправнику теснить откупщика, чтобы он дал губернатору взятку…

Псковский губернатор князь [П. И.] Шаховской сёк дворян, утверждал постановления уголовной палаты 1811 года только в 1815 году, а обвиняемые всё это время сидели в тюрьмах»[547].

А вот какую характеристику даёт Вигель лично ему знакомому пензенскому губернатору (правил в 1809–1811 гг.), за злоупотребления отстранённому от должности: «… [А. Ф.] Крыжановский царствовал тирански, деспотически. Он действовал как человек, который убеждён, что лихоимство есть неотъемлемое, священное право всех тех, кои облечены какою-либо властью, и говорил о том непринуждённо, откровенно… У каждого, кто имел к нему просьбу, без обиняков требовал он денег; в случае отказа сердился и, силою законов, которых он был искусный толкователь, заставлял раскаиваться скупого просителя. Иногда в присутствии пензенских жителей позволял он себе смеяться над недостатком их в щедрости. „Хороша здесь ярмарка! — говорил он им с досадною насмешкой. — Бердичевская в Волынской губернии даёт тридцать тысяч рублей серебром губернатору; а мне здесь купчишки поднесли три пуда сахару; вот я же их!“».

В 1817 г. был отстранён от должности воронежский губернатор М. А. Бравин, по словам А. Х. Бенкендорфа, занимавшегося расследованием его деятельности, «наглый, продажный, допускающий произвол человек, который оскорблял дворян, притеснял купцов и разорял крестьян». Вместе с губернатором к суду привлекли около 60 чиновников.

В том же 1817 г. новоназначенный симбирский губернатор М. Л. Магницкий открыл, что в губернии ещё с 1800 г. процветает, пользуясь покровительством некоторых его предшественников, крупный мошенник, если не разбойник, некий Еремеев. Его влияние «было настолько сильно, что он один давал позволение вырубать леса, сбирал подати, присваивал себе наследства, хранил краденые вещи, чиновников держал в повиновении и страхе чрез доносы и лжесвидетельства; 17 семейств было разорено им обвинением в пристанодержательстве беглых рекрут; на семью Еремеева, кроме того, падало сильное подозрение в убийстве людей и перевозе фальшивых ассигнаций; в уголовной палате производилось 34 дела об Еремеевых, да в других местах не меньше. В захваченных бумагах Еремеевых найдены письма чиновников: Саратовского губернатора, обер-секретаря Сената и провиантских комиссионеров, в которых они благодарят Еремеевых: за присылку чая и денег, шали в 1000 р., собольего меха, — дают советы, как утаить казённые деньги, показать, например, что казённая крупа потонула»[548].

У вятского губернатора П. М. Добринского, лишившегося места в 1824 г., по данным сенатской ревизии, «всякая должность имела свою цену. Исправники ему платили огромные оброки, простираемые до 25 тыс. руб. ассигнациями».

В 1821 г., находясь под судом за многочисленные противозаконные действия, выявленные сенатской комиссией, умер бывший волынский губернатор М. И. Комбурлей.

«Величайшим грабителем» и «невыносимым деспотом» был иркутский губернатор Н. И. Трескин, отрешённый от должности в 1819 г. по результатам сибирской ревизии Сперанского и затем по приговору суда лишённый чинов и права въезда в столицы. Этот администратор аракчеевского типа стремился к регламентации всего и вся — например, без согласия владельцев сносил десятки жилых домов, перестраивая Иркутск, и, говорят, даже пытался изменить русло Иркута, полагая, что у реки «неправильное течение». Трескин с упоением разыгрывал из себя местного самодержца: «По праздникам он устраивал торжественные выходы и заставлял присутствующих дам целовать свою руку, а из мужчин он допускал к руке только старших чиновников и купцов первой гильдии. Он приказывал местному архиерею являться на свои вечера, а вице-губернатору подавать себе шубу. В торжественные дни архиерей мог говорить проповедь не иначе, как с разрешения губернатора, передаваемого через полицейместера»[549]. «Едва верят здешние обыватели, что они имеют некоторую степень свободы и могут без спроса и дозволения собираться танцевать или ничего не делать», — писал дочери из Иркутска Сперанский. После «свержения» Трескина к Михаилу Михайловичу посыпались весьма характерные челобитные замордованных сибирских обывателей: «Крестьяне обращаются… чтобы их пощадили от планировки селений и обязательной постройки каких-то форменных колодцев с валом и колесом. Некоторые города просят дозволять им навозом укреплять берег, так как это было запрещено, несмотря на то что это было единственное спасение от разливов рек»[550]. (Замечательно, однако, что, по ряду свидетельств, многие сибиряки позднее вспоминали трескинские времена как эпоху строгого, но справедливого порядка.)

Подручные у Трескина тоже были соответствующие. Нижнеудинский исправник Е. Ф. Лоскутов «ввёл в своём уезде такую дисциплину, что, по общему мнению, иголка не могла пропасть там, где прежде непрерывно происходили дневные грабежи. За то и средства к этому употреблялись самые крайние. Лоскутов не приезжал в селение иначе, как с казаками, которые везли по нескольку возов прутьев и лоз; тут он приступал к осмотру жилищ, кухонь и всего скарба, и за всякую неисправность безжалостно сёк и мужчин, и женщин. Все трепетали от его взгляда, и терроризм, карающий смертию, не мог бы внушать большего страха. Перед прибытием Сперанского он отобрал в целом уезде чернила, перья и бумагу и сложил их в волостных правлениях. Несмотря, однако, на все эти предосторожности, просьбы были написаны и вручены для подания двум седым старикам. Неизобразим был ужас последних, когда, переправясь на встречу генерал-губернатору через Кан, они увидели возле него — самого Лоскутова! Оба упали почти без чувств на колени, держа свои просьбы на голове. Сперанский, приняв эти просьбы, велел… читать их вслух. Тогда просители растянулись на земле. Немедленно по выслушании просьб, подтверждавших все уже прежде полученные сведения о своеволии и поборах Лоскутова, Сперанский, тут же на месте, отрешил его и арестовал. Когда старики были приведены в чувство и им объявили, что их исправник удалён от должности, то они, трясясь всем телом, схватили Сперанского за полу и, едва сами помня, что говорят, зашептали ему: „Батюшка, ведь это Лоскутов, что ты это баешь; чтоб тебе за нас чего худого не было; верно ты не знаешь Лоскутова“»[551].

Не лучше дело обстояло в Томской губернии. Она, писал Сперанский дочери, «по богатству и климату могла быть одной из лучших губерний в России, но худое управление сделало из неё сущий вертеп разбойников. Если бы в Тобольске я отдавал всех под суд, то здесь осталось бы уже всех повесить. Злоупотребления вопиющие, и по глупости губернатора [Д. В.] Илличевского, по жадности жены его, по строптивому корыстолюбию брата его, губернского почтмейстера, весьма худо прикрытые…».

По итогам ревизии Сперанского число обвиняемых в окончательном итоге составило 680 человек, из них 174 приходилось на долю чиновников, 256 — на начальников из инородцев и 250 — на купцов, разночинцев, казацких начальников и простых казаков. В общей сложности виновных во взяточничестве и других злоупотреблениях обязали вернуть почти 3 млн рублей серебром (с одного Лоскутова причиталось 129 тысяч!). А ведь Михаил Михайлович привлёк к суду меньшую часть виновных, в чём признавался в одном из частных писем: «…кроме самых решительных и вопиющих случаев, удерживаюсь я обвиняемых отдавать под суд, ограничиваясь их удалением, да и то тогда только, когда есть возможность их заменить. Но возможность сия редка, ибо здесь вопрос не в выборе людей честных или способных, но в положительном и совершенном недостатке даже и посредственных, даже и людей неспособных». Сперанский трезво понимал, что коренных изменений в сибирской жизни при таких условиях провести невозможно, «ибо порядок управления… остаётся тот же, исправлять я его не могу; люди остаются те же, переменить их некем… Людей, отрешённых в одном уезде или в одной губернии, я принуждён употреблять в другой, дабы вовсе не остановить течения дел».

В Казани в 1801 г. прогремело дело о регулярном применении местной полицией пыток с разрешения губернского начальства. Военный и гражданский губернатор были отрешены от должностей. Чуть больше года управлял Казанской губернией Н. И. Кацарев и оказался обвинён во множестве злоупотреблений, подвергся аресту и суду, запретившим ему дальнейшую службу. Позднее ещё три казанских губернатора были уволены с отдачей под суд: Ф. П. Гурьев «по подозрению во взятке», И. А. Толстой (дед Льва Николаевича) «за злоупотребление властью», П. А. Нилов «за превышение власти». В ходе ревизии 1819–1820 гг. под судом оказались 822 должностных лица, «практически все губернские учреждения были „обезглавлены“»[552]. Среди прочего в отчёте ревизоров отмечалось: «Вообще в Казанской губернии не было почти ведомства, от коего казённые крестьяне более или менее не притеснялись, не было случая общественного или частного, по крайней мере из обнаруженных следствиями, в которых бы действия тех ведомств не обращали тех же казённых крестьян в предмет своего корыстолюбия». (Жизнь государственных крестьян была несладкой по всей России: «Волость, деревня сделались арендой для чиновников; они берут за всё: за подати, за рекрут, за провождение колодников, за высылку к суду, даже за свой приезд. Нет ни одного поселянина, который бы не платил вдвое, втрое положенного, и нет почти ни одного, который бы от частых поборов ведал, сколько с него взимается», — писал сенатор П. И. Сумароков. Н. И. Кутузов полагал, что государственные крестьяне находятся даже в худшем состоянии «противу помещичьих, ибо, начиная от первого областного чиновника до последнего писаря земского суда, каждый может делать (и делает) разные притеснения и поборы».)

А. Н. Бикташева, автор новейшего исследования о казанском губернаторстве, полагает, что частая смена правителей была во многом связана с оппозицией «чужакам» местного дворянства, желавшего видеть «во главе губернии своего ставленника, а не коронного назначенца»[553] и комплектовать управленческий аппарат главным образом из казанских уроженцев. А верховная власть, демонстрируя «доверие к обществу», шла им навстречу. Но беда в том, что туземные дворяне лихоимствовали не меньше «варягов» — большинство злоупотреблений обнаруживалось по ведомству земских судов, где должности были выборными[554].

Низкий уровень выборных чиновников отмечают многие источники. Как уже говорилось в предыдущей главе, служба по выборам была обременительной, недоходной и непрестижной, поэтому «люди, сознающие своё достоинство», от неё уклонялись[555]. «Кто захочет оставить дом, жену и детей, чтобы переселиться в город за 300–600 руб. в год жалованья? Кто с добрым воспитанием и имуществом решится сносить грубости и презрение от расплодившегося начальства? Люди с именитостью, дарованием, честностью начали мало-помалу уклоняться от служения» (П. И. Сумаровков). Выборные должности, как правило, занимали «дворяне, ищущие не пользы общей, а лишь удовлетворения своих личных, корыстолюбивых видов», те, «которые готовы были переносить все неприятности и унижения, угождать лицам, имевшим голос, связи и богатство; те, которые готовы были на все несправедливости, лишь бы нажиться от промышленников, поселян, купцов, беглых и воров» (М. Н. Муравьёв).

При подобном положении дел наверх могли подняться такие одиозные личности, как рязанский предводитель дворянства в течение 12 лет генерал-лейтенант Л. Д. Измайлов, «в полном смысле разбойник и развратник»[556], артистически измывавшийся не только над своими крепостными, но и над мелкопоместными дворянами-соседями: «…из-за гнева генеральского либо просто ради одной потехи такой-то мелкотравчатый был привязан к крылу ветряной мельницы и, после непроизвольной прогулки по воздуху, снят еле живым… другой подобный же дворянин был протащен подо льдом из проруби в прорубь… такого-то дворянина-соседа зашивали в медвежью шкуру и, в качестве крупного зверя, чуть было совсем не затравили собаками, а такого-то, окунутого в дёготь и затем вывалянного в пуху, водили по окольным деревням с барабанным боем и со всенародным объявлением о какой-то провинности перед генералом»[557]. Рязанский губернатор Д. С. Шишков доносил в 1805 г. министру внутренних дел В. П. Кочубею: «…он [Измайлов] азартностью своею и выставляемым своим могуществом такой навёл здесь на всех страх, что не только не смеет ему явно в чём-либо перечить, но даже боятся говорить об его имени. К выбору [на должность предводителя дворянства] многие из лучшего дворянства, зная его, не хотели ехать, но приезжали большею частию такие, которые или желали мест, или были им приглашены и обольщены, даже совсем не следующие быть при выборе».

А. И. Кошелёв, уездный предводитель дворянства в Сапожкове Рязанской губернии в начале 1840-х гг., вспоминает об одном из своих предшественников, бывшем предводителем в течение 18 лет, некоем С. И. Ш. (это, несомненно, Степан Иванович Шиловский): «Он был несколько раз под судом; но по милости денег всегда выходил чистым из самых ужасных дел… Полиция, суд и уездный стряпчий у него в кабинете поканчивали все его дела. Однажды в царствование императора Александра I был прислан для производства следствия флигель-адъютант. Тут деньги были бессильны; но опытный делец не стал в тупик. Когда следствие было кончено, все документы собраны, все показания сняты и следователь уже собирался уезжать, тогда в кушание было что-то подложено; он уснул крепким сном, а всё дело было у него украдено. Затем новое следствие; прислан был уже человек более практичный, чем флигель-адъютант, и Ш. вышел бел как снег. Дворяне почти все были его должниками, и он не иначе им говорил, как „ты“. На выборы он их возил на свой счёт, и вследствие того всегда был выбираем значительным большинством».

В Нижегородской губернии гремела слава князя Е. А. Грузинского, «который в своём имении жил… как хан среднеазиатских государств» (А. И. Дельвиг). По словам И. М. Долгорукова, это был «отважный буян, он вмешивался в дела каждого, судил и рядил по произволу и каждому доказывал вину его и правость коренными русскими аргументами, т. е. кулаками: кому глаз выбьет, кому бороду выдерет — такова юстиция его светлости, все жители губернии не смеют на него жаловаться, всё запугано пышным его именем. Селение его наполнено беглыми, они у него торгуют, водворяются, и никто их пошевелить не смеет. Правительство местное всё это знает, но молчит, а то князь по своим связям надует такие тучи, от которых никто не спасётся».

Жизнь русского дворянства была пронизана отношениями власти-подчинения. Об этом хорошо написала Марта Вильмот, наблюдательная компаньонка княгини Е. Р. Дашковой: «Всякое общество, какое я когда-либо здесь видела, — это двор в миниатюре… Эти люди усваивают искусство интриги вместе с воздухом, которым дышат, а с интригой — сопутствующие ей лесть и способность сочетать такие крайности, как власть и зависимость, дабы достигнуть положения при дворе и избежать немилости. Впрочем, это так и должно быть из-за существующего порядка вещей. С одной стороны, они обладают почти неограниченной властью над крепостными, а с другой — осознают свою едва ли не полную зависимость от высочайшей воли. Если кто-либо не дослуживается до чина, то, будь он хоть миллионер, он не вправе будет запрячь в свою карету четвёрку лошадей. Следовательно, каждый отец учит своего сына льстить для продвижения по службе, а из этого ясно, что служить тот будет не из чувства патриотизма, а для получения чина».

Вопиющим продолжало оставаться крепостное рабство. Лишь несколько примеров. Кошелёв пишет, что С. И. Ш. (Шиловский) «засекал до смерти людей, зарывал их у себя в саду и подавал объявления о том, что такой-то от него бежал». Рязанский помещик князь И. Н. Гагарин «[ч]асто, и иногда безвинно, наказывал людей своих собственноручно арапником, плетью, кнутом, палкою и вообще чем попало»[558]. 30 ноября 1816 г. при его непосредственном участии был насмерть забит дворовый человек Михаил Андреев. Дело получило огласку, но только третье следствие сумело доказать вину Гагарина, который к тому времени умер. После жестоких побоев помещика Суханова скончался 12-летний мальчик-слуга, на охоте упустивший зайца. «Дело было замято, но вскоре возбудилось вновь, вследствие жалобы, поданной со стороны родственников Суханова. Назначено переследование, и правосудие подвергалось большому испытанию до тех пор, пока дело не поступило на рассмотрение Государственного Совета, который полагал: лиша Суханова чина коллежского регистратора, отдать в военную службу, в какую годным окажется. Это мнение Высочайше утверждено»[559]. Упомянутый выше Измайлов держал провинившихся, по его мнению, крестьян в специальной арестантской комнате в железных кандалах и в железных рогатках на шее. У него был заведён гарем из 30 красивейших девушек (среди них были и несовершеннолетние), содержавшийся в флигеле с решётками на окнах.

Гарем содержал и нижегородский помещик П. А. Кошкаров. Я. М. Неверов вспоминал, как в шесть лет, т. е. в 1816 г., стал свидетелем расправы над пытавшимися убежать вместе гаремной девушкой и дворовым парнем, принадлежавшими Кошкарову: «Афимья после сильной порки была посажена на стул на целый месяц. Это одно из самых жестоких наказаний, теперь едва ли кому известных, а потому я постараюсь описать его. На шею обвинённой надевался широкий железный ошейник, запиравшийся на замок, ключ от которого был у начальницы гарема; к ошейнику прикреплена небольшая железная цепь, оканчивающаяся огромным деревянным обрубком, так что, хотя и можно было, приподняв с особым усилием последний, перейти с одного места на другое, — но по большей части это делалось не иначе, как с стороннею помощью; вверху у ошейника торчали железные спицы, которые препятствовали наклону головы, так что несчастная должна была сидеть неподвижно, и только на ночь подкладывали ей под задние спицы ошейника подушку, чтоб она сидя могла заснуть…». Возлюбленного Афимьи чуть не засекли до смерти.

Крестьяне деревни Каинки Казанской губернии, принадлежавшей земскому исправнику Александру Есипову, подали на него жалобу, в которой говорилось, что «в целом селе девок даже до 10 лет не осталось не обесчещенных…». Костромской помещик Шипов, как установило следствие, изнасиловал 15 девушек.

«Архивы министерства юстиции и внутренних дел переполнены делами подобного рода; но надо при этом припомнить, что девять десятых помещиков, при помощи полиции и даже предводителей дворянства, скрывали свои преступления, не доходившие до сведения правительства. Злоупотребление помещичьей властью было так велико и обще, что помещик, мало-мальски снисходительный к своим крестьянам, поощрялся наградою»[560].

Кэтрин Вильмот, вторая из сестёр-компаньонок Е. Р. Дашковой, писала: «Княгиня милосердна; участь её крестьян гораздо лучше, чем крепостных других хозяев, но это никоим образом не улучшает систему в целом. Каждый дворянин всемогущ. Он может быть ангелом или дьяволом! Шансов стать дьяволом гораздо больше, потому что тот, кто не развратился под влиянием неограниченной власти, действительно должен быть похож на ангела».

Процветала продажа крестьян без земли, иногда даже на ярмарках. Бывший крепостной Ярославской губернии С. Д. Прулевский вспоминал: «В ту пору людей сбывали без дальних затей, как рабочий скот. Нужны помещику деньги — несколько человек крестьян на базар». Священник А. И. Розанов передаёт рассказ старого крестьянина из Петровского уезда Саратовской губернии: «[Б]ывало… наша барыня отберёт парней да девок человек тридцать, мы посажаем их на тройки, да и повезём на Урюпинскую ярмарку продавать. Я был в кучерах. Сделаем там, на ярмарке, палатку, да и продаём их. Больше всё покупали армяне. Коль подойдёт кто из начальства, то барыня говорит, что она отдаёт внаймы. Каждый год мы возили. Уж сколько вою бывало на селе, когда начнёт барыня собираться в Урюпино». Этот рассказ подтверждается документально. Во всеподданейшем донесении сенатора П. С. Рунича от 11 марта 1806 г. говорится, что «помещики Рязанской и Тамбовской губерний, „забыв священный долг свой и правила чести“, отправляли на Урюпинскую ярмарку крестьян и крестьянок, часто в оковах, где и продавали их поодиночке донским казакам, вместе с товаром „подобно бессловесным скотам…“ „…дети, лишаясь отцов и матерей, влекутся на жертву покупщиков, а последние остаются стенящими у прежнего помещика“. Оставшийся непроданным на ярмарке крестьянин помещика Головина Илья Иванов показал, что когда его приходили покупать, то он объявлял, что страдает грыжей, почему торгующие тут же на ярмарке раздели его донага и внимательно осматривали… Пятнадцать человек были проданы за 2 400 руб., и следовательно, по 160–170 руб. каждый. За такой торг людьми, „нетерпимый в благоустроенном государстве“, Головину был объявлен высочайший выговор в присутствии собрания дворянства, и повелено Сенату вновь подтвердить повсюду, чтобы люди без земли и поодиночке отнюдь не были привозимы и продаваемы на ярмарках»[561].

Но продажа людей не на ярмарках не была запрещена законом. Попытку ввести запрет на неё, подготовленный Н. И. Тургеневым, в 1820 г. обсуждал Государственный совет. Ни один (!) член ГС не выступил в поддержку этого проекта, а против, среди прочих, активно протестовали такие авторитетные люди, как А. С. Шишков и Н. С. Мордвинов (последнего, как известно, декабристы прочили в члены своего Временного правительства). Т. е. рабовладение и работорговля продолжали восприниматься подавляющим большинством русской аристократии как норма (Д. Н. Свербеев вспоминает своих знакомых помещиков, которые «думали и проповедовали, что наши крестьяне и дворовые принадлежат другой расе, и без всяких шуток признавали их потомками Хама»; любопытно, что,

по свидетельству П. П. Семёнова-Тян-Шанского, подобные представления разделялись и некоторыми крепостными). Александр мог провести этот закон помимо ГС, но делать этого не стал.

Блестящие внешнеполитические триумфы не могли заслонить бедственного внутреннего состояния империи. Его видели не только члены Тайного общества, готовые покуситься на цареубийство: «…главные язвы нашего отечества: закоснелость народа, крепостное состояние, жестокое обращение с солдатами, которых служба в течение 25 лет почти была каторга; повсеместное лихоимство, грабительство и, наконец, явное неуважение к человеку вообще» (И. Д. Якушкин). Не только злоязыкие иностранцы: «Весьма затруднительно описать положение сей страны: это огромная армия, крестьяне и коронованный генерал! Нет ни дворянства, ни гражданского сословия. Внутри полная анархия» (Ж. де Местр). Видели его и высокопоставленные бюрократы. Воронежский вице-губернатор М. Л. Магницкий жаловался 29 марта 1817 г. Аракчееву: «Я надорвался внутренно, видя пять лет сряду… что у нас делается в губерниях… Россия в тысяче вёрстах от столицы… угнетена и разоряется как турецкая провинция. Горестная истина сия столь положительна, и зло так глубоко укоренилось, что никто из здравомыслящих местных начальников не может надеяться её исправить и никто из искренно преданных государю и славе его царствования не может согласиться иметь перед глазами плачевную сию картину, иначе как в виде самого тяжкого наказания».

А вот что писал 2 мая 1820 г. самому императору наместник округа, состоявшего из Тульской, Орловской, Воронежской, Тамбовской и Рязанской губерний, А. Д. Балашов: «Отеческое сердце ваше, государь, содрогнётся при раскрытии всех подробностей внутреннего состояния губерний… Не только воровство в городах, не только частые и никогда почти не отыскивающиеся грабежи по дорогам, но целые шайки разбойников приезжали в усадьбы, связывали помещиков и слуг, разграбляли домы и пожитки и потом скрывались: смертоубийства производились заговорами, и убийцы не находились. В селениях власть помещиков не ограничена, права крестьян не утверждены, а слухами повиновение последних к первым поколеблено и ослушаний тьма. Недоимок миллионы. Полиция уничтожена. Дел в присутственных местах кучи без счёту, решают их по выбору и произволу. Судилища и судьи в неуважении, подозреваются в мздоимстве. Волокиты отчаянно утомительные, но и ябедников великое множество. Лучшие дворяне от выборов уклоняются… Жалованье чиновников и канцелярских служителей почти ничтожно… Хозяйственной части нет и признаку. Главные доходы короны основаны на винной продаже! Всемилостивейший государь!.. Слава воина и дипломата гремит по Европе, но внутреннее управление в государстве вашем расслабло!.. Все части идут раздельно, одна другой ход затрудняя, и едва ли которая подается вперёд…».

Впрочем, правление самого Балашова, по свидетельству А. В. Никитенко, жившего в юности в Воронежской губернии, мало помогало исправить эти вопиющие пороки: «Может быть, сам он [Балашов] и не брал взяток, и даже не знал о всех проделках своих подчинённых, но канцелярия его и агенты с неудержимой жадностью предавались взяточничеству. Уезды и прежде платили порядочную дань Воронежу, теперь им приходилось удовлетворять ещё и Рязань [место пребывания генерал-губернатора]… Больше всего тягостей выпадало на городских обывателей. Их беспрестанно облагали новыми налогами, шедшими будто бы „на украшение сёл и городов“. Иногда и на самом деле кое-что делалось с этой целью, но только для глаз, и в таких случаях обыкновенно подгонялось ко времени приезда какого-нибудь важного лица. Но что крылось за этим наружным „благолепием“ — о том никто не заботился… При въезде в ревизуемый город его [Балашова] первой задачей было задать как можно больше страху. Особенно доставалось городскому голове: ему приходилось отвечать за то, что в городе не было тротуаров, мостовых, каменных гостиных дворов, дерев вдоль улиц, — одним словом, всего того, чем генерал-губернатор любовался за границей. Покривившиеся лачуги с заклеенными бумагой окнами, камышовые и соломенные крыши на деревянных строениях, немощёные улицы — всё это оскорбляло в нём чувство изящного. Он не давал себе труда вникать в причины таких явлений, но с бюрократическою сухостью относил их к разряду беспорядков, устранимых полицейскими мерами. Что у города нет средств, что обыватели чуть не умирают с голоду — всё это такие мелочи, о которых высокому сановнику было невдомёк. Уезжая, он отдавал полиции строгий приказ всё исправить к его следующему приезду, то есть воздвигнуть тротуары, каменные рынки и т. д. Городской голова почёсывал затылок, городничий покрикивал на десятских, те сновали по домам, понуждая жителей озаботиться украшением города. Но проходило несколько недель, всё успокаивалось и оставалось по-старому».

Некоторое представление о порядках в последние годы александровского царствования даёт сухая официальная цифра: в 1822 г. по ведомостям числилось неисполненных 4170 сенатских указов[562].

Такой охранитель, как Греч, в своих мемуарах вынужден признать, что «бедственная и обильная злыми последствиями вспышка 14 декабря 1825 года имела зерном мысли чистые, намерения добрые»: «Какой честный человек и истинно просвещённый патриот может равнодушно смотреть на нравственное унижение России, на владычество в ней дикой татарщины!.. Во Франции русские были свидетелями свержения тяжкого ига с образованной нации [т. е. власти Наполеона], учреждения конституционного правления и торжества либеральных идей [вернувшиеся на трон Бурбоны подписали конституционную хартию]. Возвращаются в Россию и что видят? Татарщину XV века! [Кэтрин Вильмот увидела в России „глухое невежество даже не XII, а скорее XI века“. — С. С.] Несправедливости, притеснения, рабство, низость и бесчестие, противоречие всему, что дорого образованному европейцу».

Декабризм стал отчаянной попыткой вывести Россию из тупика, в который её завела путаная и под конец уже прямо маразматическая политика Александра I, выполнить те задачи, которые сам же император поставил перед собой в начале правления: ограничение самодержавия и отмену крепостного права. Программные документы Северного и Южного обществ — «Конституция» Н. М. Муравьёва и «Русская Правда» П. И. Пестеля — предлагали разные варианты решения этих вопросов (в первом случае — конституционная монархия и освобождение крестьян без земли, во втором — республика и освобождение с землёй), но в обоих случаях политический суверенитет становился достоянием самого народа, а не монарха. «Конституция» Муравьёва начинается с утверждения о том, что «Русской народ, свободный и независимый, не есть и не может быть принадлежностью никакого лица и никакого семейства… Источник Верховной власти есть народ, которому принадлежит исключительное право делать основные постановления для самого себя». В Тайном обществе был сконцентрирован цвет нового поколения дворянства (пусть количественно это и немного — во всех декабристских организациях состояло не более 350 членов), выросшего в новой для России системе ценностей, где во главе угла стояли свобода и личное достоинство, нераздельные с государственным патриотизмом. Попытка эта могла удасться, но её провал привёл к катастрофе — к «изъятию из обращения» (Герцен) части политической элиты, настроенной на перемены, и к тридцатилетнему застою.

«Деспот в полном смысле слова»

В отличие от старшего брата, Николай I не представляет никакой загадки. Его цельная и ясная фигура видна как на ладони. Всепоглощающая страсть к безграничному доминированию никогда не была в нём умеренна или осложнена либеральными увлечениями, а, напротив, счастливо сочеталась с обыкновениями воинского начальника аракчеевского типа. Всякие колебания в вопросе о форме правления в России в его царствование были окончательно отброшены, самодержавие объявлено «незыблемым догматом»[563] и основой русской самобытности. По определению А. Е. Преснякова, николаевская эпоха — «апогей самодержавия».

Николаю Павловичу нельзя отказать ни в характере, ни в уме, ни в своего рода идеализме — но всё это крайне грубой, «шинельной» выделки. В характере преобладала не спокойная твёрдость, а какое-то истерическое стремление подавить всех и вся. В силу личных свойств, замеченных окружающими уже в детстве («падал ли он, или ушибался, или считал свои желания неисполненными, а себя обиженным, он тотчас же произносил бранные слова, рубил своим топориком барабан, игрушки, ломал их, бил палкой или чем попало товарищей игр своих», — из журнала воспитателя), в силу непопулярности до воцарения («он совсем не был любим», — пишет Вигель), наконец, в силу тернистого пути к трону, который пришлось захватывать буквально с боем, и недоверия к собственным подданным («С моими русскими я всегда справлюсь, лишь бы я мог смотреть им в лицо, но со спины, где глаз нет, я предпочёл бы всё же не подпускать их», — передаёт его слова Бисмарк) он, видимо, постоянно испытывал потребность снова и снова доказывать и подчёркивать своё первенство. По словам Б. Н. Чичерина: «Он был деспот и по натуре, и по привычке, деспот в полном смысле слова. Он не терпел никакой независимости и ненавидел всякое превосходство. Даже внешняя красота оскорбляла его в других… Он один должен был быть всё во всём… Никто ни в чём не должен был с ним соперничать, и все должны были перед ним преклоняться и трепетать». Исключительно «технарскому» уму недоставало тонкости и понимания того, что хоть немного превосходило сложностью его схемы — людей, политических систем, литературы. Чаадаев и Лермонтов — сумасшедшие, представительное правление — ложь, Пушкину следует переделать «Бориса Годунова» в роман наподобие Вальтера Скотта… Идеализм не поднимался выше культа службы: «Я смотрю на всю человеческую жизнь только как на службу, так как каждый служит».

«Ум его был не довольно гибок, не широкого объёма и не многостороннего просвещения; сердце было холодно, а темперамент пылкой. Он шёл всегда прямо к цели, несмотря ни на околичности, ни на средства, и, не разбирая дороги, ломал, что попадётся под ноги», — вспоминал о своём венценосном ровеснике поэт и крупный чиновник М. А. Дмитриев. «Человек узких мыслей, но широкого их выполнения; ум небольшого кругозора, всегда непреклонный, почти упрямый и никогда и ни в чём не сомневающийся… человек, который знал, чего он хотел, хотя хотел иногда слишком многого… непреклонный, повелительный, непомерно честолюбивый», — чётко сформулировал в начале прошлого века искусствовед Н. Н. Врангель.[564]

Но когда ему было нужно, он умел привлекать сердца. Даже маркиз де Кюстин на первых порах был им восхищён. Его чарам поддались Пушкин и Вяземский. Трезвый и умный Д. А. Милютин на старости лет вспоминал: «Правда, он был крутого нрава, очень вспыльчив и в порывах гнева несдержан. Поэтому он внушал страх самым приближённым лицам; его боялись даже члены семейства. Но порывы его искупались рыцарским великодушием, прямотой, высоким благородством. Он имел особенную способность внушать привязанность к себе, и когда бывал в хорошем расположении духа, обворожал своей любезностью». В торжествующей силе есть своё обаяние, свой магнетизм, особенно если она одерживает победы, а до конца 1830-х гг. Николаю во всём сопутствовал успех. Тот же Чичерин, его ненавидевший, признавал: «Внешнее впечатление он производил громадное. В нём было что-то величавое и даже обаятельное. Он чувствовал себя безграничным владыкою многих миллионов людей, избранным богом главою великого народа, имеющего высокое призвание на земле. Он знал, что единое его слово, единое мановение может двигать массы; он знал, что по прихоти своей воли он может каждого из этих многих миллионов возвеличить перед всеми или повергнуть в ничто. Это гордое чувство силы и власти отражалось на всём его существе. Самая его высокая и красивая фигура носила на себе печать величия. Он и говорить умел как монарх. Действие на приближающихся к нему часто бывало неотразимое. Всякий чувствовал, что он видит перед собою царя, предводителя народов».

Что уж говорить о натурах попроще, как правило, склонных к подчинению сильнейшим! Практически всенародное обожание — не только в переносном, но и в прямом смысле слова — Николая Павловича (за исключением отдельных лиц и отдельных кружков) с конца 1820-х гг. — факт несомненный. Московский почт-директор А. Я. Булгаков в письмах брату 1831–1833 гг. захлёбывается от восторга: «Государь в Москве!.. Видел русского ангела, кланялся ему, а он мне… в маленькой голубенькой колясочке сидел наш бог земной… Всё хорошо; только воля твоя, зачем на монетах нет изображения государева? Право, нехорошо!.. Представь себе теперь жителя Алеутских, Курильских островов, сибиряка, самоеда, у коего отнята навек отрада увидеть государя своего… Ежели бы я был Канкрин…, я бы умолял государя на коленях выбивать монету с царским изображением… Тогда бы стали драться за деньги… Велик наш государь!.. Есть ли день без какой-нибудь прекрасной черты?»

В 1834 г. во время путешествия по России император выпал из коляски и сломал руку. «По этому случаю, — пишет Л. М. Жемчужников, — „Незабвенный“ слёг в постель в городе Чембар [Пензенской губернии] и, когда начал выздоравливать, от скуки тешился прыжками своего пуделя из окна на улицу и обратно. Вспомнив о чудесном спасении императора, верноподданное Чембарское дворянство в собрании своём торжественно постановило: увековечить дом, где жил император, обратив его в церковь [Рождества Пресвятой Богородицы]. Из спальни его сделали алтарь; в церкви поместили икону Николая Чудотворца, при которой в золотой лампаде должен гореть неугасимый огонь; на месте кровати, где покоился император, воздвигнуть престол. Что же касается окна, через которое любимый императором пудель забавлял больного, благоговейно сохранить его без изменений… Так и было сделано; свидетельствую о том, как бывший с 1866 по 1869 год предводитель этого уезда».

А вот описание приезда самодержца в Первопрестольную в 1849 г. из дневника М. А. Корфа, здесь примечательна не только сама картина, но и комментарий автора: «Москва в восхищении и ликует… в Вербное воскресенье Государь, выслушав обедню во дворце, пошёл в соборы. Весь переход был усыпан, унизан народом; толп не было видно конца; окна, крыши и даже колокольня Ивана Великого были облеплены людьми… вдруг растворились обе половинки дворцовых дверей, и Государь появился в них, в казачьем мундире, с шапкою на голове. Едва только он показался, как народ хлынул к подъезду с воплями радости… лезли друг на друга, влезали на двери, на стены, позволяли полиции бить себя и толкать, а дороги государю всё-таки не давали, бросаясь целовать ему руки и ноги, так что эти 600 или 700 шагов (до Успенского собора) он шёл целые четверть часа… Сверх общего… восторга, множество частных анекдотов в нашем монархическом, православном духе, один другого умилительнее. Так, однажды государь воротился с пешеходной своей прогулки с оборванными совсем фалдами мундира: их, в полном смысле, оборвал народ и потом растерзал на тысячи кусков, чтобы каждому сохранить хоть клочок этой заветной святыни, которую теперь счастливый похититель будет передавать из роду в род. Другой раз Государю, также при пешеходной прогулке, приходилось перешагнуть лужу; за ним, кругом него, по обыкновению, валила несметная толпа, и вот из среды её выскакивает купец, стаскивает с плеч богатую шубу и расстилает её перед Государем прямо в грязь, чтобы ему не замочить своих ног; но шуба эта уже не досталась обратно владельцу; народ в ту же минуту растерзал и её, на память себе, что к ней прикоснулись стопы Царские… Душа не нарадуется подобным изъявлениям наших православных, изъявлениям, которые идут, конечно, более к чтимому Русскими, как божество, принципу, нежели к лицу', ибо кто же из этой черни имел случай испытать на себе лично милости царские; но тем в настоящую минуту западного сумасбродства они, я думаю, и отраднее, и прочнее, и спасительнее… воображаю, каким бы чувством неистощимого бешенства объяты были господа левой стороны из Берлина, Франкфурта, Дрездена, Парижа, если б случай привёл их посмотреть на эти сердечные овации тому монархическому началу, которое они у себя с таким цинизмом попирают в грязь! Поистине — с нами Бог!»

Крымская катастрофа переменила массовые восторги на массовые проклятия в адрес почившего самодержца (во всяком случае, среди образованного слоя). Но до нас дошло немало мемуарных свидетельств старых служак, продолжавших чтить память Незабвенного даже после Великих реформ. Вероятно, Николай Павлович соответствовал каким-то глубинным, «архетипическим» русским представлениям о том, каким должен быть носитель верховной власти. Н. Е. Врангель в мемуарах передаёт свой диалог с бывшим николаевским флигель-адъютантом А. И. Философовым, «который при всяком удобном и неудобном случае с восторгом рассказывал о том, как вся Россия „боготворила“ покойного Государя. Однажды довольно неудачно он в подтверждение своих слов привёл случай, доказавший чуть ли не противное. Государь гулял около Зимнего дворца, поскользнулся и упал, и моментально вся набережная до самого Летнего сада опустела. Все испугались и попрятались по дворам, кто куда мог.

— Помилуйте, Алексей Илларионович, — сказал я, — при чём же тут любовь? Просто боялись, чтобы с досады кого-нибудь не разнёс.

— И разнёс бы. Беда, коль сердитому ему попадёшься под руку.

— А вы его любили?

— Боготворил. Он был настоящий Государь! Его любили все! Это был наш священный долг — любить его».

Но среди мыслящего меньшинства авторитет императора в 1840-е гг., несомненно, падал. Вполне благонамеренный и далёкий от оппозиционности сенатор К. Н. Лебедев записал в дневнике 1849 г., акцентируя именно характерные свойства Николая: «Преобладающая страсть Государя — надменная самостоятельность… Государь доведён до какого-то самозабвения, при котором нет никакого внимания к образованности других, к высшим целям человечества и действительным нуждам своего народа. Донесение Паскевича, рескрипты и приказы Государя исполнены этого чувства и писаны не для того, чтобы удовлетворить благородному чувству могущественной Империи, но для того, чтобы выражением, словечком зацепить Француза или Франкфуртца и польстить мелким страстям личной гордыни… Не видна ли здесь раздражительность уязвлённого самолюбия, ропот неудач при видимом торжестве? Ограничивать развитие умственное внутри и оскорблять достоинство лиц и народов вне, — вот всё, что придумало гордое славолюбие. Тут ни капли нет христианства, и посмотрите, как карается это несчастное славолюбие! В России управление не сделало ни шагу прочного и основного успеха: учреждения хуже Екатерининских, благонамеренности и в помине нет у правителей. Вместо развития просвещения оно ограничено, обрезано, подавлено, и мы, Русские, поневоле должны искать его во французских книжных лавках… Военная сила давит и истощает нас: Кавказская война губит целые корпуса, Венгерская война обошлась очень дорого, беспрестанные поборы истощают земледельцев; военная смета поглощает 2/3 общей сметы государства. Недовольные рассыпаны по всем углам, в крепости сидят заговорщики; никто, даже Австрийцы не скажут доброго словечка… вижу во всём нехристианскую самонадеянность, которая угрожает горшим злом, вижу нетерпимость и раболепство советников, вижу увлечение забывшейся личности и какую-то мстительность. Самозабвение опасно, ибо советники получают выгоды, льстя слабостям его, ибо непрерывающееся развитие народа скоро может подмыть могущество этой самозабывшейся личности…».

Пушкин ещё раньше раскусил суть своего коронованного цензора, сказав, что в нём много от прапорщика и немного от Петра Великого. С годами прапорщика становилось всё больше.

Не то беда, что Николай был армеец, а то, как он, подобно батюшке и братьям, понимал военное дело и как понимание это переносил на иные сферы жизни. «Главным пороком его, конечно, была шагистика… неудержимая детская страсть играть в солдатики», — вспоминал генерал А. Э. Циммерман. В переписке с братом Константином «[п]очти в каждом письме обоих корреспондентов отводится видное место рассуждениям о покрое мундиров, пригонке амуниции, точном размере предметов вооружения и снаряжения, сообщается о произведённых смотрах, о солдатской выправке, и нет ни слова о настоящем военном искусстве»[565]. В многочисленных письмах 1837 г. наследнику, путешествующему по России, нет упоминания ни одной книги, зато почти в каждом фигурируют парады, учения, манёвры, рисуемые иногда с подлинным эстетическим восторгом: «…сегодня целый полк Кенгерли [закавказская народность, письмо отправлено из Эривани], по-русски командуемый и щёгольски одетый одинаково в белом, вышел мне навстречу, ничего красивее видеть нельзя… Крепость Гул ери, ныне Александрополь, удивительно успешно строится и прелесть, точная игрушечка, невероятно хороша…». Говорят, что любимым развлечением государя была игра на барабане. В военную форму, по его повелению, облекался даже женский кордебалет в некоторых театральных спектаклях. Красиво одетые и стройно марширующие колонны, слепо повинующиеся его приказам, — вот представление Николая Павловича об идеальном порядке. Воинская дисциплина — образец для всего общества: «…никакого всезнайства и противоречия, всё вытекает одно из другого… всё подчиняется одной определённой цели…». А император — это «отец-командир всея Руси»[566].

«Здесь всё устроено на военную ногу, начиная от кухонь и до верховного суда», — написал из России в 1842 г. французский художник Орас Верне, близко общавшийся с императором. О «военном характере нашего управления» упоминает в своём дневнике М. А. Корф. Историк подтверждает: «…гражданское управление принимает… своеобразный военный оттенок. Целые отрасли управления и отдельные ведомства получают военное устройство, образуя… особые корпуса: корпус лесничих, Главное управление путей сообщения и корпус инженеров путей сообщения и т. п. Во главе отдельных отраслей гражданского управления очень часто стоят представители военного ведомства…»[567]. Милитаризация повседневной жизни заметна и по огромной численности армии, к концу николаевского правления достигшей 1 млн 396 тыс. человек[568].

Самонадеянно мнивший себя знатоком в любом деле, Николай лично контролировал все области государственной и общественной жизни. «Он чистосердечно и искренне верил, что в состоянии всё видеть своими глазами, всё слышать своими ушами, всё регламентировать по своему разумению, всё преобразовать своею волею» (А. Ф. Тютчева); «…он путался во всё… Эта глава хотела быть и руками двигающими, и ногами бегающими…» (М. А. Дмитриев). Конечно, в первую очередь царственный надзор коснулся любимой игрушки — армии. Д. А. Милютин, служивший в Военном министерстве во время Крымской войны, вспоминал, что «император Николай принимал на себя лично инициативу всех военных распоряжений», поэтому «на самые маловажные подробности испрашивалось высочайшее разрешение и утверждение. Едва ли возможно довести военное управление до более абсолютной централизации… Государь с необыкновенной отчётливостью следил за распоряжениями местным начальникам, за передвижением каждого батальона и часто в своих записках входил в такие подробности, которые только связывали руки начальникам и затрудняли их, тем более что при тогдашних средствах сообщения повеления Государя доходили поздно до отдалённых мест, когда по изменившимся обстоятельствам полученные Высочайшие указания оказывались уже совершенно несвоевременными».

Особое внимание самодержец, управлявший, будучи великим князем, инженерной частью, уделял градостроительству: «В Петербурге ни один частный дом в центре города, ни одно общественное здание в России не возводилось без его ведома: все проекты на такие постройки он рассматривал и утверждал сам»[569]. Руководствуясь собственными вкусами, он формировал собрание картин Эрмитажа: «Слишком веря в себя и в свою непогрешимость, император Николай Павлович свершал иногда ошибки непоправимые. К ним принадлежит и знаменитый аукцион эрмитажных картин, вследствие которого почти половина сокровищ Эрмитажа, сокровищ из коллекции Брюля и Барбариго, была продана с молотка за гроши»[570].

Николай сам вызвался быть цензором Пушкина. Сам допрашивал Полежаева. Гнался за студентами, надевшими фуражки вместо шляп, и арестовывал их за это. Решал вопрос (отрицательно) о возможности лакеям Английского клуба носить пуговицы на задних клапанах. Н. И. Пирогов рассказывает, что в середине 1830-х гг. для того, чтобы ему можно было прочитать курс хирургической анатомии при петербургской Обуховской больнице, потребовалось высочайшее разрешение. Примеры можно множить и множить. «Централизация и личное усмотрение» — вот главные черты николаевского администрирования[571].

О царствовании Незабвенного часто говорят как об апофеозе бюрократизма. Не будем сейчас дискутировать о терминах и выяснять, достойно ли русское чиновничество той эпохи как целое имени бюрократии. Важнее другое — император отнюдь не считал правильным, что его империей фактически управляет не он, а, по его же выражению, несколько тысяч столоначальников. Николай проводил свой курс, «недоверчиво относясь вообще к общественному мнению и общественной инициативе», но «в сущности не доверяя и государственным учреждениям…»[572]. Для того, чтобы действительно править по своему личному усмотрению, он стремился «эмансипироваться… от самодовлеющей бюрократической рутины…»[573]. Практически это выразилось в создании «второй» администрации — системы чрезвычайных органов, законом не предусмотренных, подотчётных только лично монарху, «через которые верховная власть самодержца действовала помимо нормальной системы правительственных учреждений»[574].

Из них наиболее известны III отделение императорской канцелярии и приданный ей корпус жандармов — «полиция над полицией»[575], которая имела неограниченный круг полномочий и «вступалась во всё, путалась во все дела» (Дмитриев). Указ от 3 июля 1826 г., объявивший о создании III отделения, «не дал юридического обоснования места нового органа „высшей“ полиции в системе государственных учреждений России. Из его текста следовало, что III отделению отводилось особое, независимое от администрации и общей полиции положение в государственном аппарате. С одной стороны, оно обуславливалось самим назначением политической полиции, содержанием её власти, которая трактовалась… чрезвычайно широко — от наблюдения за „политически неблагонадёжными“ лицами до составления ведомостей и статистических сведений обо всех происшествиях в империи… Поэтому неудивительно, что среди „всеподданейших“ отчётов главного начальника III отделения о политическом и экономическом положении губерний, о „нравственном духе“ в учебных заведениях, о волнениях крестьян и злоупотреблениях чиновников встречались доклады о подорожании почтовых лошадей в такой-то губернии, „о явлении образа Божьей матери в селении Березняки“, „о родившемся у обывателя Синявского младенце женского пола, по ошибке названного Ефимом“, „об укушенных собакой денщиках жандармского штаб-офицера“ и т. п… Осуществляя общий контроль и надзор за деятельностью всех государственных учреждений и состоянием аппарата власти, III отделение фактически было поставлено над всеми министерствами и ведомствами»[576].

Другие отделения императорской канцелярии также играли немаловажную роль: I занималось отчётностью министров и изготовлением высочайших указов, II — кодификацией законов. Кроме того, для обсуждения особенно важных государственных вопросов возникали специальные временные отделения и комитеты при них, а также создавались секретные комитеты вне канцелярии из лично выбранных государем лиц (например, девять комитетов по крестьянскому вопросу, ряд цензурных комитетов). Тот или иной секретный комитет «приобретал иногда компетенцию высшего административного учреждения, и с ним сносились как с своей высшей инстанцией соответствующие низшие учреждения»[577]. Как важный рычаг управления самодержец использовал генерал- и флигель-адъютантов собственной свиты: «Через них Николай держал в своих руках управление армией, посылал их на осмотр воинских частей, на контроль над рекрутскими наборами и т. п.; их рассылал он на производство следствий о злоупотреблениях в военном и гражданском хозяйстве…»[578]. И современники, и позднейшие исследователи не без основания видели в николаевской личной администрации параллели с опричниной.

«Нормальные» же органы власти в николаевскую эпоху теряли своё значение. Особенно показательна в этом смысле судьба Государственного совета — высшего законосовещательного учреждения империи. С 1842 г. исчезает формула «вняв мнению Государственного совета», «которая, по точному смыслу учреждения 1810 г., должна была сопровождать обнародование всех „законов, уставов и учреждений“»[579]. В реальности она мало что значила, но, видимо, раздражала Николая как намёк на саму возможность ограничения его самовластия. «Да неужели же, когда сам я признаю какую-нибудь вещь полезною или благодетельною, мне надобно непременно спрашивать прежде согласие Совета?» — сказал как-то император его председателю И. В. Васильчикову. Из компетенции ГС была изъята вся военная часть и отделены комиссия законов и комиссия прошений. В дневнике Корфа, долгое время секретаря, а затем и члена ГС, описано немало случаев, как тот или мной министр (например, Канкрин или Уваров) при поддержке государя проводили свои предложения фактически без обсуждения в Совете.

А вот замечательный рассказ из того же дневника о принятии бюджета на будущий год 31 декабря 1839 г.: «Рассмотрение бюджета… которое в конституционных государствах даёт всегда повод к стольким прениям, у нас составляет одну формальность, в которой не охраняется даже наружного приличия… две сметы, составляющие почти половину всего бюджета, т. е. министерств военного и морского, приходят уже с предварительным Высочайшим утверждением… В Комитет финансов [Госсовета] роспись внесена, рассмотрена и утверждена 27 декабря, я получил её 28-го вечером, в департаменте экономии она рассмотрена, и журнал подписан 29-го вечером, в Общем собрании выслушана тоже с подписанием журнала 30-го, наконец, в тот же день представлена Государю, выслана от него обратно и обращена к министру финансов с Высочайшею конфирмациею… Следственно, всякое возражение, всякое даже замечание не только неуместно, но и невозможно. Зато это скороспелое рассмотрение и возбуждает всякий год неудовольствие между скромными и тихими нашими [Госсовета] членами… Передо мною самим раскрылись в том без всяких обиняков гр. Бенкендорф, гр. Орлов и кн. Волконский. „Кого хотят обмануть; почему бы не сохранить приличия, отправив нам дело на пару недель заранее; почему бы не выслушать нас, даже и отклонив затем всё, что мы скажем? и пр.“ [в оригинале по-французски] — вот вопросы, которые я слышал от них с разными прибавлениями. Вечером на бале в Дворянском собрании и велик, кн. Михаил П[авлови]ч не смог скрыть своего неудовольствия. После разных таинственных прелюдий… он сказал мне: „Признайтесь, мой дорогой, что с нами поступили сегодня как с сущими болванами“ [в оригинале по-французски]». В дневнике 1840 г. Корф прямо называет принятие ГС бюджета «комедией».

Новые законы могли приниматься и вообще без всякого рассмотрения в ГС — через Комитет министров, императорскую канцелярию, по итогам «всеподданнейших докладов» отдельных министров. Значение Сената также продолжало падать, его функции свелись к роли «исключительно высшего судебного учреждения. Ни о каком сенатском надзоре за закономерностью высшей администрации при таких условиях говорить не приходилось»[580].

Чёткого разграничения законодательной и исполнительной власти при Николае так и не сложилось, да он и вряд ли к этому стремился. Строгий законник Дмитриев сетовал: «Государь, требовавший от всех непоколебимой справедливости, сам, кажется, не признавал никакого закона, кроме своей воли…».

В актив Николаю Павловичу обычно ставят создание (благодаря титаническим усилиям Сперанского) Полного собрания и Свода законов Российской империи. Это, конечно, огромное достижение — наконец-то хаос российского законодательства был приведён в определённый порядок. Но всё же Свод законов был лишь внешней систематизацией исторически накопившегося законодательного материала, а не целостным кодексом гражданского права, подобным Кодексу Наполеона. «Наши Своды, к сожалению, даже в самый день их издания всегда более — история, нежели статистика законодательства», — записал в 1843 г. в дневнике Корф. Крупнейший русский правовед Н. М. Коркунов вообще отрицал, что Свод имеет характер закона[581].

Гонения на мысль

Отстаивая принцип самодержавия в его полнейшей неприкосновенности, Николай I не терпел никакой общественной инициативы. «У нас ныне подозрительно смотрят на всё, что делается соединённым силам и имеет хоть тень общественного характера», — отметил в дневнике 1827 г. цензор А. В. Никитенко.

Дворянское самоуправление и ранее обладало довольно скромными правами, при Незабвенном оно уже и формально стало придатком государственного аппарата. По положению 1831 г. дворянские общества были приписаны к Министерству внутренних дел, а дворяне, служившие по выборам, — обязаны носить мундир этого ведомства. Дворянские собрания находились под полным контролем губернатора — они могли созываться только с его дозволения и по его распоряжению. В 1848 г. вышел запрет на создание благотворительных обществ: бедным предписывалось помогать либо индивидуально, либо через посредничество Приказов общественного призрения.

Но главную опасность император справедливо видел в сфере, трудноуловимой для власти, — в мире идей, где ценность неограниченной монархии давно уже была поставлена под сомнение. «Основное начало нынешней политики очень просто: одно только то правление твёрдо, которое основано на страхе; один только тот народ спокоен, который не мыслит», — сетовал в 1835 г. Никитенко. «…Мысль и её движение теперь подозрительны, какое бы ни было их направление», — писал в частном письме начала 1850-х гг. славянофил А. С. Хомяков. «С самого начала царствования Николай Павлович смотрел неблагоприятно на литераторов как на людей мыслящих, следовательно опасных деспотизму, а вследствие этого почитал опасною и литературу… бунтом почитал он всякую мысль, противную деспотизму. И потому малейший повод к толкованиям служил уже к подозрению…», — вспоминал М. А. Дмитриев. Николаевская эпоха — время непрекращающейся войны власти против свободы мысли, в особенности против русской литературы и журналистики. Многие эпизоды этой войны хорошо известны, потому лишь упомянём их без подробностей.

1826 г. — А. И. Полежаев отправлен унтер-офицером в армию за поэму «Сашка».

1830 г. — отстранение А. А. Дельвига от издания «Литературной газеты» и её временный запрет.

1832 г. — на втором номере закрыт журнал И. В. Киреевского «Европеец». Бдительное око обнаружило в статье издателя, «что под словом просвещение он понимает свободу, что деятельность разума означает у него революцию, а искусно отысканная середина не что иное, как конституция». В том же году — кратковременный арест В. И. Даля за издание книги «Русские сказки…» и уничтожение её тиража.

1834 г. — закрыт журнал Н. А. Полевого «Московский Телеграф» за критический отклик издателя на пьесу Н. В. Кукольника «Рука всевышнего Отечество спасла», нравившуюся императору.

1836 г. — закрыт журнал Н. И. Надеждина «Телескоп» за публикацию «Философического письма» П. Я. Чаадаева. Издатель отправлен в ссылку, автор официально объявлен сумасшедшим. В то же году — запрещение ходатайствовать о новых периодических изданиях.

1837 г. — арест и высылка на Кавказ М. Ю. Лермонтова за стихотворение «Смерть поэта».

1848 г. — высылка М. Е. Салтыкова-Щедрина в Вятку за повесть «Запутанное дело».

1852 г. — арест и ссылка И. С. Тургенева в его поместье за некролог Гоголю.

1853 г. — запрет славянофильского «Московского сборника» и установление за славянофилами явного полицейского надзора.

Как видим, от первых до последних лет николаевского правления политика систематического измывательства над литературой и общественной мыслью неизменна. Но в т. н. «мрачное семилетие» (1848–1855) она достигла апогея: «…начались цензурные оргии, рассказам о которых не поверят не пережившие это постыдное время; говорю — постыдное, ибо оно показало вполне, какие слабые результаты имела действительность XVIII и первой четверти XIX века, как слабо было просвещение в России; стоило только Николаю с товарищи немножко потереть лоск с русских людей — и сейчас же оказались татары» (С. М. Соловьёв). В 1848 г. редакторов литературных журналов А. А. Краевского и Н. А. Некрасова вызывали для острастки в III отделение. Его глава А. Ф. Орлов, по рассказу Корфа, «наговорил им столько, что оба тряслись как лист, а в заключение дал им подписать бумагу, в которой они не только обязываются не печатать впредь в своих журналах ничего в прежнем превратном духе, но и объявляют, что в случае нарушения сего подвергаются ответственности как государственные преступники». В отчёте Орлова за 1852 г. говорится, что некоторые литераторы «остаются при своих преступных понятиях и… умолкли только от страха; но мы не верим их угрюмому молчанию и продолжаем строго наблюдать за ними». «Скажите мне: зачем они тратят время на литературу? Ведь мы положили ничего не пропускать, из чего же им биться?» — такие слова главы Цензурного комитета генерала Н. Н. Анненкова передал его однофамильцу литератору П. В. Анненкову их общий знакомый.

О том, до какого абсурда доходили «цензурные оргии», свидетельствует, например, такой эпизод, рассказанный А. И. Дельвигом (кузеном поэта): «Жена моя положила на музыку несколько русских песен и романсов. В 1851 году она вздумала литографировать свои музыкальные пиесы, которых слова были уже неоднократно напечатаны [курсив мой. — С. С.]. Позволение цензуры тогда требовалось не только для литографирования музыкальных нот, но даже на гравирование простой графленой бумаги. Много было хлопот для получения дозволения от попечителя Петербургского учебного округа Мусина-Пушкина, который окончательно запретил печатание нот на слова Пушкина „Дар напрасный, дар случайный“ и на ответ на это стихотворение [митрополита Филарета (Дроздова)], начинающийся словами: „Не напрасно, не случайно“».

Под ударом оказалась не только актуальная словесность, но и исторические сочинения о событиях более чем двухвековой давности. Так, запрету подвергся перевод записок Джильса Флетчера «О государстве Русском» (1591), которые обильно цитировались нами во второй главе. Показательно, что современники увидели там явные переклички с современностью. Корф записал в дневнике: «…оказалось в этой книге: во-1x, самый злостный и едкий разбор нашего самодержавного образа правления [и всего общественного устройства] в таких красках, из которых весьма многие могли бы быть приведены и к настоящему времени, и во-2х, ещё более полный насмешливый разбор не только обрядов, но и самых догматов нашего православия… Таким образом, пока здесь строго запрещают Кюстина и других мелких иностранных памфлетистов; пока тщательно вырезываются из заграничных газет все эфемерные выходки на наш счёт; пока, наконец, наш [цензурный] Комитет неослабно следит за каждою предосудительною мыслию, за каждым неосторожным или необдуманным словом, — в Москве, в центре нашей народности, напечатано, на отечественном языке, 106 страниц, мелким шрифтом, самых жестоких сарказмов, самой лютой критики на все основы нашей общественной и религиозной жизни: ибо, как уже я сказал, настоящая Россия во многом совершенно схожа с её прошедшим». В 1842 г. была запрещена драма И. И. Лажечникова «Опричник» из эпохи Ивана Грозного — в связи с опасением, что она может бросить тень на принцип самодержавной власти.

Под подозрение попадали даже сакральные тексты. По воспоминаниям А. Д. Блудовой, председатель цензурного «Комитета 2 апреля 1848 года» Д. П. Бутурлин «хотел, чтобы вырезали несколько стихов из акафиста Покрову Божией Матери, находя, что они революционны», ибо там «есть опасные выражения», например «Радуйся, незримое укрощение владык жестоких и зверонравных» и «Совет неправедных князей разори; зачинающих рати погуби…». На возражение отца мемуаристки Д. Н. Блудова: «Вы и в Евангелии встретите выражения, осуждающие злых правителей» Бутурлин как бы в шутку ответил: «Если б Евангелие не было такая известная книга, конечно, надобно б было цензуре исправить ее».

Некоторые цензурные запреты не поддаются никакому объяснению. Например, «было запрещено опубликование целого ряда ценнейших хозяйственных руководств и сельскохозяйственных описаний. Однако особенно заметный ущерб развитию низшего сельскохозяйственного образования был нанесён цензурой в результате запрещения издания „Азбуки для крестьянских детей, приспособленной к их понятиям“, составленной в 1847 г. Платоном Макаровым. В этом замечательном памятнике русской просветительской и рационализаторской мысли предреформенной эпохи давались подробнейшие рекомендации для крестьян по ведению рационального хозяйства… „Азбука для крестьянских детей…“ была одним из немногих учебных сочинений дореформенной эпохи, полностью адаптированных для восприятия крестьянами. Она была написана простым, живым и образным языком; составлена в форме вопросов и ответов; хорошо учитывала все нужды и потребности нелёгкой крестьянской жизни.

Мотивы запрещения публикации указанных изданий к настоящему времени установить не удалось»[582].

Многообразная николаевская цензура сделала практически невозможным прямое обсуждение каких-либо общественных проблем в легальной печати. Ведь, кроме цензурного ведомства при Министерстве народного просвещения, правом собственной цензуры пользовались: министерства двора, финансов, военное, внутренних дел, II и III отделения, военно-топографическое депо, шеф жандармов, почтовый департамент, Комиссия по строению Исаакиевского собора, Кавказский комитет, Управление коннозаводства и т. д. Любое критическое замечание, задевавшее то или иное ведомство, могло иметь последствием суровые цензурные кары. Характерна в этом смысле жалоба начальника почтового департамента князя АН. Голицына министру народного просвещения С. С. Уварову по поводу статьи академика П. И. Кёппена «О письменных сношениях» (1841), указывавшей на некоторые недостатки русской почты. Голицын видит в этом потрясение самих основ империи: «… публичное… порицание частным человеком какой-либо отрасли государственного управления, где все законы истекают от самодержавной власти, есть явление совершенно новое, несообразное с духом нашего правления. Это попытка того либерального духа Западной Европы, который стремится подвергать действия правительств контролю свободного книгопечатания. Как лицо государственное, ваше превосходительство, без сомнения, согласитесь, что, допустив первый шаг в этом открывающемся вновь поприще публичного осуждения действий почтовой администрации, можно ожидать затем осуждения систем налогов, финансов, просвещения, законов и всего. В той же самой статье есть уже намёки и на другие предметы — например, о состоянии ямщиков говорится, что это „не на вечные времена“. Ободрясь сим примером, другой скажет, что крепостное или иное какое состояние должно также измениться. Готовый принять от всякого благомыслящего и опытного человека мнение на пользу части, высочайше мне вверенной, я не могу, однако же, допустить журнального преподавания наставлений и тем менее порицания».

Попытки обсудить те или иные проблемы в «самиздате», естественно, тоже приносили авторам большие неприятности. Достаточно вспомнить «Письма из Риги» (1849) Ю. Ф. Самарина, обличавшие немецкое засилье в Прибалтике, которые он пустил по рукам и за которые угодил на две недели в Петропавловскую крепость. Но это ещё вегетарианский случай. В 1834 г. схватили поэта В. И. Соколовского, обвинённого в сочинении антимонархической песни об Александре I. Своё авторство он отрицал, и оно не было доказано, тем не менее год в Шлиссельбургской крепости, по личному распоряжению императора, Соколовский просидел. Совсем плохо сложилась судьба у бывшего крепостного С. Н. Олейничука, написавшего (но не распространявшего!) некий текст против крепостного права. В 1849 г. Орлов предложил отправить правдоискателя на Соловки, но Николай Павлович настоял на Шлиссельбурге. В июле 1852 г. комендант крепости сообщил, что узник «Божией волей помре от долговременной болезни». Излишне, наверное, добавлять, что и Самарин, и Соколовский, и Олейничук оказались в заточении без всякого суда. Хранение «самиздата» могло стать отягчающим обстоятельством. Так, найденные в 1831 г. при аресте архангельского губернатора (и известного поэта) В. С. Филимонова (на него был сделан политический донос) копии писем декабристов едва не стоили ему каторги. Владимира Сергеевича спасло только то, что они были переписаны не его рукой, — он отделался четырёхмесячным заключением в Петропавловке и ссылкой в Нарву под надзор полиции.

Можно было пострадать просто за неосторожную фразу в письме, ибо власть в Российской империи не стеснялась перлюстрации. По официальным данным, в 1848–1849 гг. только в Санкт-Петербургском почтамте было вскрыто и прочитано 42 080 писем и дипломатических депеш, из которых сделано 1250 выписок[583]. Именно перлюстрированные письма стали причиной второй (новгородской) ссылки А. И. Герцена в 1841 г. и ареста И. С. Аксакова в 1849 г. Хорошо известна история с распечатанными письмами Пушкина жене, о содержании которых докладывалось императору, сделавшему поэту устное внушение. В 1841 г. на почте решили поинтересоваться содержанием письма студента Г. А. Токарева из Германии — а там предсказуемо порицались отечественные порядки. Николай повелел вернуть юношу в Россию, где над ним установили строгий секретный надзор, прекратившийся только через два года.

Арест мог последовать и по доносу бдительных чиновников или просто верноподданных. Так, например, произошло в 1849 г. с Н. П. Огарёвым и его несколькими близкими друзьями, на которых донесли бывший тесть Николая Платоновича и пензенский губернатор А. А. Панчулидзев. Также, благодаря интригам последнего, оказался в вятской ссылке (без объявления вины!) помещик и литератор И. В. Селиванов.

Иногда компетентные органы раскрывали целые противоправительственные «заговоры», в реальности бывшие лишь пылкой болтовнёй юных вольнодумцев. Наиболее известны дело кружка братьев Критских (1827), дело кружка Сунгурова (1831), наконец, дело кружка Петрашевского (1849). Последнее — самое масштабное, аресту подверглись около 40 человек, из них 21 (в том числе Ф. М. Достоевский — за публичное чтение письма Белинского к Гоголю) приговорён военным судом к расстрелу, в последний момент заменённому каторгой. Как показывают специальные исследования[584], дело «петрашевцев» было провокацией МВД, желавшего отличиться в борьбе с революцией, охватившей всю Европу и стоявшей, по мнению императора, на пороге России. «Организованного общества пропаганды не обнаружено… хотя были к тому неудачные попытки…», — говорится в заключении Следственной комиссии.

Поощряемая сверху мания доносов на «крамольников» создавала параноидальную атмосферу, развязывая руки опасным маргиналам. Дмитриев вспоминает: «Москва наполнилась шпионами. Все промотавшиеся купеческие сынки; вся бродячая дрянь, не способная к трудам службы; весь обор человеческого общества подвинулся отыскивать добро и зло, загребая с двух сторон деньги: и от жандармов за шпионство, и от честных людей, угрожая доносом. Вскоре никто не был спокоен из служащих; а в домах боялись собственных людей, потому что их подкупали, боялись даже некоторых лиц, принадлежащих к порядочному обществу и даже к высшему званию, потому что о некоторых проходил слух, что они принадлежат к тайной полиции. Я знал двоих из таких лиц. Очень вероятно, что это подозрение было несправедливо, но тем не менее их опасались, разговор при них умолкал или обращался на другое, и они, бедные, вероятно, и сами замечали, что при них неловко!» По свидетельству П. В. Анненкова, «[т]ерроризация достигла и провинции. Города и веси сами указывают, кого хватать из так называемых либералов; доносы развиваются до сумасшествия; общее подозрение всех к каждому и каждого ко всем». Л. М. Жемчужников рассказывает, как граф С. П. де Бальмен, произнёсший за столом в своём украинском имении тост в честь французской февральской революции 1848 г., был вскоре схвачен и отправлен в Петербург в III отделение для строгого внушения.

Трепетали даже высокопоставленные чиновники, не знавшие за собой никакой вины. Корф в дневнике 24 января 1839 г. сделал такую запись: «Отобедав вчера спокойно в своей семье, я думал несколько отдохнуть перед балом, который назначен был на вечер для царской фамилии… как вдруг докладывают мне, что приехал камердинер от гр. Бенкендорфа… это приглашение крайне меня встревожило. Чего хочет от меня так экстренно секретная полиция, с которою по роду дел Государственного совета мои сношения так редки? При всей чистоте моей совести я крепко испугался, поверяя в душе моей, не сказал ли я где-нибудь слова, которое могло навлечь на меня неудовольствие Государя, и опасаясь ещё более какого-нибудь безыменного клеветнического доноса на меня или моих чиновников». Для Корфа, слава богу, обошлось.

А вот совершенно вопиющий случай. Девятнадцатилетний тамбовский дворянин Павел Аристов в 1847 г. представил в III отделение список из 89 человек, якобы составивших тайное общество, имеющее «намерение посягнуть на жизнь царской фамилии, замысел сей исполнить в театре и потом провозгласить в России республику». Для борьбы с «заговором» он получил 274 рубля серебром. В квартирах оговорённых лиц прошли обыски, многих арестовали, однако в их бумагах ничего преступного не оказалось. Вскоре обнаружились родственники доносчика, отрекомендовавшие его как «вора по призванию, преступника — по инстинкту, не по нужде». Арестованные были освобождены, а Аристова сослали в каторжную работу, но и там он продолжал «стучать», теперь уже на заключённых.

Стремление ввести единомыслие видно и в вероисповедной политике Николая Павловича. При нём возобновились преследования старообрядцев (особенно беспоповцев), каких не было с времён Елизаветы Петровны. С 1827 г. отступление в раскол стало считаться уголовным преступлением. В 1831 г. в Москве образуется Секретный Комитет по борьбе с расколом, а к концу николаевского правления существовало уже 23 подобных губернских комитета, в состав которых входили местный архиерей, губернские гражданские власти и местный жандармский штаб-офицер. «…По официальным данным, число ежегодно постановляемых судебных приговоров против раскольников в 1847–1852 гг. было уже свыше 500 в год, а число лиц, состоявших под судом за принадлежность к расколу, в это пятилетие достигло 26 456»[585]. Иные староверы оказывались даже в Шлиссельбурге — архимандрит «древлеправославного» Белокриницкого мужского монастыря Геронтий (Герасим Иванович Колпаков) просидел там с 1847 по 1866 г. Вместе с Достоевским на каторге находился присланный «на бессрочное время» Егор Воронов, за «неисполнение данного его величеству обещания присоединиться к единоверцам [старообрядцам, признающим юрисдикцию официальной Православной Церкви] и небытие на священнодействии при бывшей закладке… новой церкви».

Были ликвидированы большие старообрядческие центры — на Иргизе, на Выге, в Москве, Петербурге. Насильственно закрывались церкви и даже частные молельни, не разрешалось не только строить новые, но и чинить приходящие в ветхость. Богоугодные заведения можно было открывать только с разрешения местных губернаторов. Дети староверов, не признававших церковный брак, считались незаконнорождёнными, их можно было отбирать у родителей и отдавать в кантонисты или в воспитательные учреждения. По словам Корфа, «до 1855 года раскольники, строго преследуемые, не имели, можно сказать, никаких признанных прав и по положению своему не шли даже в сравнение с евреями, магометанами и самыми язычниками».

Произвол и коррупция

Как уже упоминалось, основой высшей николаевской администрации были военные. К началу 1853 г. «в составе Комитета министров генералы составляли 55,5 %, в Государственном совете — 49 %, среди сенаторов — 30,5 %»[586]. Даже обер-прокурором Синода в течение почти двадцати лет служил гусар Н. А. Протасов. Естественно, все 10 генерал-губернаторов носили военный мундир. Генералами числились 51,7 % губернаторов[587].

Большинство генералов-управленцев были уменьшенной копией своего монарха, получив, как и он, то же аракчеевское воспитание. Они представляли «своего рода особый тип», который, по словам А. В. Никитенко, «пользовался беспримерным значением во всех сферах нашей общественной и административной жизни. Не было в государстве высокого поста или должности, при назначении на которую не отдавалось бы преимущество лицу с густыми серебряными или золотыми эполетами. Эти эполеты признавались лучшим залогом ума, знания и способностей даже на поприщах, где, по-видимому, требуется специальная подготовка. Уверенные в магической силе своих эполет, носители их высоко поднимали голову. Они проникались убеждением своей непогрешимости и смело разрубали самые сложные узлы. Сначала сами воспитанные в духе строгой военной дисциплины, потом блюстители её в рядах войск, они и в управлении мирным гражданским обществом вносили те же начала безусловного повиновения. В этом, впрочем, они только содействовали видам правительства, которое, казалось, поставило себе задачею дисциплинировать государство, т. е. привести его в такое состояние, чтобы ни один человек в нем не думал и не действовал иначе, как по одной воле. В силу этой, так сказать, казарменной системы, каждый генерал, какой бы отраслью администрации он ни был призван управлять, прежде всего и больше всего заботился о том, чтобы наводить на подчинённых как можно больше страху. Поэтому он смотрел хмуро и сердито, говорил резко и при малейшем поводе и даже без оного всех и каждого распекал».

Поразительно, но даже на самых выдающихся и достойных деятелях николаевской эпохи, в молодости находившихся в оппозиции к Аракчееву, есть отпечаток этого типа. П. Д. Киселёв, по воспоминаниям современников, в отношении своих подчинённых был «грубый деспот» (К. И. Фишер), ко всем обращавшийся на «ты». Знаменитый Н. Н. Муравьёв-Карский, брат декабриста, находившийся в немилости у Николая, по характеристике Д. А. Милютина, выглядит прямо-таки двойником Незабвенного: «…по своим привычкам и понятиям держал себя как командир строевой части; входил во все мелочные подробности службы; хотел всё делать сам, ни с кем не делясь ни властью, ни почётом». В этом смысле вполне заурядный виленский генерал-губернатор И. Г. Бибиков мало от них отличался: «…надменен, болтлив, бестактен и уверен в превосходстве своём над всеми ему подвластными до такой степени, что не допускает ни малейших противоречий», — вспоминал его подчинённый.

Как и император, его помощники охотно прибегали к созданию чрезвычайных структур. Министр внутренних дел в 1841–1852 гг. Л. А. Перовский (имел статский чин, но начинал карьеру в войсках) для наведения порядка в Петербурге, по словам Корфа, действовал «во всех… частию совершенно своевольных распоряжениях, совсем не через обыкновенную городскую полицию, которую в высшей степени ненавидит и всячески преследует, а через свою контр-полицию, составленную неофициально и негласно, из разных чиновников особых поручений и мелких послужников… Таким образом… у нас теперь вместо одной полиции целых три: прежняя [обыкновенная], полиция Бенкендорфа [т. е. жандармы] и контр-полиция Перовского…».

Николаевские генералы легко нарушали закон и склонялись к произволу. Московский генерал-губернатор А. А. Закревский приобрёл всеобщую репутацию «самодура, памятного своим самоуправством» (Д. Н. Свербеев). Корф в дневнике 1850 г. пишет о его «самовластном управлении и презрении ко всякому законному порядку». А. И. Дельвиг так описывает стиль его администрирования: «Закревский с самого появления своего в Москве начал деспотически обращаться со многими, произвольно налагал на богатых купцов денежные требования на общеполезные предметы, удалял из Москвы без суда всякого рода плутов, вмешивался в семейные дела для примирения мужей с жёнами и родителей с детьми. Он принимал два раза в неделю просителей и разбирал споры приходивших с жалобами; таковых было всегда множество, и если кто из означенных лиц оказывался, по его мнению, виноватым, он обращался к Фомину, бывшему очень долго Тверским частным приставом… восклицая особым тоном: „Фомин!“, при чём делал особый жест рукою. Фомин препровождал указанное Закревским лицо в полицию. Одним словом, Закревский действовал, как хороший помещик в своём имении… таково было время: высокопоставленные лица полагали, что они не должны подчиняться тем постановлениям, которым подчинены все остальные». Уже при Александре II вспыхнул скандал, ставший поводом для отставки Арсения Андреевича: его дочь при содействии отца вторично вышла замуж, не разведясь с первым мужем.

Дмитриев рассказывает о другом ярком персонаже: «…в Воронеже [в 1841–1847 гг.] был военным губернатором барон [Х. Х. фон дер] Ховен, деспот, которого следовало бы сослать в Сибирь, но его любил Николай Павлович за строгость и называл его в похвалу „урод справедливости“, как будто в справедливости бывают уроды. Он, заметив однажды, что советники губернского правления приходят поздно в присутствие, посадил их всех на гауптвахту и водил их в губернское правление под караулом. Это дошло законным порядком до общего собрания Сената, но ни Сенат, ни министр [юстиции] ничего не осмелились сделать».

Никитенко во время пребывания в Витебске (1839) «[м]ного наслушался… любопытного… о генерал-губернаторе [П. Н.] Дьякове. Несколько лет уже он признан сумасшедшим, и тем не менее ему поручена важная должность генерал-губернатора над тремя губерниями… Всегда вооружён плетью, которую употребляет для собственноручной расправы с правым и виноватым. Одну беременную женщину он велел высечь на конюшне за то, что она пришла к его дворецкому требовать 150 рублей за хлеб, забранный у неё на эту сумму для генерал-губернаторского дома. Портному велел отсчитать 100 ударов плетью за то, что именно столько рублей был ему должен за платье. Об этих происшествиях и многих подобных, говорят, было доносимо даже государю. На днях он собственноручно прибил одну почтенную даму, дворянку, за то, что та, обороняясь на улице от генерал-губернаторских собак, одну из них задела зонтиком. Она также послала жалобу государю». О диких выходках Дьякова пишет и Корф, сообщается о них даже в отчёте III отделения за 1839 г. Однако ж он продолжал занимать своё место вплоть до 1853 г.

Наиболее печальную известность приобрёл Главноуправляющий путями сообщения и публичными зданиями, аракчеевский выдвиженец и николаевский любимец П. А. Клейнмихель. А. И. Дельвиг, служивший под его началом много лет, вспоминает: «С самого вступления Клейнмихеля в управление произвол его выказывался во всём: в немедленном, необдуманном изменении состава центральных учреждений главного управления, в увольнении и определении высших и низших чиновников без всякого разбора, в разорвании без объяснения причин докладов, подносимых департаментами и другими учреждениями главного управления, и т. п. Не говорю уже об их [инженеров] унижении от беспрерывных ругательств, которыми он их осыпал, и его насмешек над ними… Казарменное неприличие в его обращении доходило до невероятия. Разные нецензурные выражения, на которые Клейнмихель был большой мастер, раздавались очень часто при его детях».

Рассказывает Дельвиг, в частности, и о такой наделавшей много шума истории (1843): «В отсутствие Клейнмихеля из [так в тексте!] Петербурга в портупей-прапор-щичьем классе Института инженеров путей сообщения освистали одного из ротных офицеров. Подобные шалости как в Институте, так и в других учебных заведениях были очень обыкновенны, а потому и наказание, наложенное на провинившихся, не выходило из общего порядка вещей. Клейнмихель, узнав об этом по возвращении в Петербург, нашёл, что наказание будто бы не соответствовало проступкам, и, представив Государю всё дело в самом неправильном виде, испросил разжалования пяти портупей-прапорщиков в рядовые, с назначением в войска Кавказского корпуса, наказав каждого из них, сверх того, тремястами розог [так в тексте!] в присутствии обеих рот Института… Не говоря уже о страшной жестокости этого наказания, нельзя не упомянуть, что оно было противно и тогдашним законам. Все пять молодых людей, подвергшиеся наказанию, были дворяне, которые по законам были освобождены от телесного наказания».

Интересно, что нечто напоминающее тип николаевского генерала мы видим и среди церковных иерархов той эпохи (хотя, конечно, они не имели никакого отношения к армейской службе). С. М. Соловьёв пишет: «Известно, что такое русские генералы, но генералы в рясе ещё хуже, потому что светские генералы всё ещё имеют более широкое образование, всё ещё боятся какого-то общественного мнения, всё ещё находят ограничение в разных связях и отношениях общественных, тогда как архиерей — совершенный деспот в своём замкнутом кругу, где для своего произвола не встречает он ни малейшего ограничения, откуда не раздаётся никакой голос, вопиющий о справедливости, о защите, — так всё подавлено и забито неимоверным деспотизмом». В качестве самого яркого примера «генерала в рясе» Соловьёв приводит митрополита Московского Филарета (Дроздова): «…ни в одной русской епархии раболепство низшего духовенства пред архиереем не было доведено до такой отвратительной степени, как в московской во время управления Филарета. Этот человек… позабывал всякое приличие, не знал меры в выражениях своего гнева на бедного, трепещущего священника или дьякона при самом ничтожном проступке, при каком-нибудь неосторожном, неловком движении. Это не была только вспыльчивость — тут была злость, постоянное желание обидеть, уколоть человека в самое чувствительное место. Об отношениях Филарета к подчинённым всего лучше свидетельствует поговорка, что он ел одного пескаря в день и попом закусывал. И не должно думать, чтобы здесь была излишняя строгость, излишние требования от подчинённых благочиния и нравственности; Троицкая лавра, подчинённая ему непосредственно, была вертепом разврата; на нравственность духовенства вообще он не обращал внимания: Филарет требовал одного: чтобы все клали поклоны ему, и в этом полагал величайшую нравственность». Похожее мнение об этом иерархе высказывал и Д. Милютин: «…это был человек с тонким умом, жёстким сердцем и крайний ретроград… Он… отстаивал телесные наказания и сам поступал весьма сурово, даже иногда жестоко с подчинёнными ему духовными лицами».

Пристрастие николаевских администраторов к произволу особенно ярко проявлялось в экстренных ситуациях, например, во время пожарных «эпидемий». В отчёте III отделения за 1839 г. говорится: «В Саратовской [губернии] слухи о поджогах распространились быстро… Везде говорили об евреях, прибавляя, что сначала они будут жечь по всей России дома и хлеб на корне, а потом морить людей ядом… Посреди сих волнений несколько чиновников в г. Кузнецке, желая водворить порядок и общую безопасность, захватили власть, им не принадлежащую, и посреди правительства устроили, так сказать, другое: Кузнецкий уездный комитет. Они приняли на себя звание членов оного и верховную власть в городе, учредили чрезвычайную полицию и назначили следственную комиссию для допросов евреев и других арестованных по подозрению в поджогах лиц. Порядок в городе был восстановлен, но следователи, не имея улик к обвинению арестованных, побоями и притязаниями довели их до ложных сознаний. Саратовский губернатор [И. М. Бибиков] по прибытии в Кузнецк застал, что все сии меры приведены уже были в исполнение, и, не обратив внимания на беззаконность их, утвердил оные; а Государю Императору донёс, что он сам устроил попечительный комитет и водворил спокойствие в сем городе…». И только прибывшая из Петербурга комиссия (жандармский генерал и несколько флигель-адъютантов) признала евреев невиновными. Бибикова вскоре перевели на другую службу.

В 1847 г. пожарная паника возникла в Костроме. Как сообщает отчёт III отделения, «[м]ежду встревоженными жителями возникла молва, что поджоги происходят от поляков. Гражданский губернатор [К. Н.] Григорьев, поверив народной молве, заключил в тюрьму чиновников, дворян и нижних чинов из поляков, всего до 90 человек. Назначенная следственная комиссия и сам губернатор пристрастными действиями своими вынудили двух мальчиков, бывших в услужении у польских дворян, к показанию, что заговор действительно составлен в доме штаб-лекаря Ходоровича. К этому присоединилось подобное же объявление дворовой женщины означенного медика. Следственная комиссия и губернатор, ещё более доверив обвинениям, вытребовали других подозреваемых лиц из Москвы, Ярославля и Владимира. Между тем пожары не возобновлялись, мальчик и дворовая женщина Ходоровича признались в оклеветании господ своих, и комиссия не обнаружила никаких фактов к обвинению оговорённых лиц. Вслед за тем по Высочайшему повелению неосновательно обвинённые освобождены из-под ареста, а губернатор Григорьев отрешён от должности и предан военному суду». Он провёл более года под арестом, затем уволен от службы, однако уже в 1851 г. явился губернатором в Якутске.

Другим страшным пороком правящей элиты, вне зависимости от мундира — военного или статского, как и прежде, оставалась коррупция. Большинство министров, видимо, были «чисты» (хотя существуют устойчивые подозрения насчёт Клейнмихеля). Но даже некоторые лица из ближайшего окружения императора были замазаны в сомнительных делах. Через посредство царской фаворитки В. А. Нелидовой её кузен А. А. Вонлярлярский получал выгоднейшие подряды на строительство дорог без торгов и без смет по завышенным в шесть раз расценкам: «…человек с небольшим состоянием, [он] начал жить до того роскошно и бросать деньги, что очень скоро заслужил название Монте-Кристо» (А. И. Дельвиг). Видные чиновники «участвовали в приисках, страховых обществах, промышленных предприятиях даровыми паями и составляли их прикрытие во всех случаях мошенничества, директорских грабежах акционеров и проч. Никакое предприятие не могло состояться без приглашения в даровые участники вельмож времени, так как всякое, какого характера оно бы ни было, с ними могло надеяться на успех. Они высасывали свою долю из откупов, из тяжб по наследству, из государственных имуществ» (П. В. Анненков). К. И. Фишер в этом смысле прямо указывает на шефа жандармов Орлова, ряд источников называет имя управляющего III отделением Л. В. Дубельта. Впрочем, по некоторым свидетельствам, Леонтий Васильевич не брезговал и более традиционными путями обогащения. П. В. Долгоруков сообщает, что «[о]кружные жандармские генералы, губернские жандармские штаб-офицеры обложены были в пользу Дубельта ежегодным оброком… когда мы [т. е. сам Долгоруков] были арестованы в 1843 г., то камердинер Дубельта, Марко, пришёл нам предложить подарить Дубельту 25 000 руб., говоря, что в таком случае мы будем немедленно освобождены. Мы отказались и через несколько дней сосланы были в Вятку». В ответ на вопрос государя, верна ли молва о его огромном состоянии, Леонтий Васильевич отвечал, что может документально доказать — состояние это принадлежит не ему, а жене.

В 1837 г. произошёл громкий скандал с императорским флигель-адъютантом А. Л. Дадиановым. Вот как его описывает сам Николай Павлович в письме к И. Ф. Паскевичу: «Общая зараза своекорыстия, что всего страшнее, достигла и военную часть до невероятной степени, даже до того, что я вынужденным был сделать неслыханный пример на собственном моем фл. — адъютанте. Мерзавец сей, командир Эриванского полка кн. Дадиан, обратил полк себе в аренду и столь нагло, что публично держал стада верблюдов, свиней, пчельни, винокуренный завод, на 60 т. пуд сена захваченный у жителей сенокос, употребляя на всё солдат; в полку при внезапном осмотре найдено 534 рекрута, с прибытия в полк неодетых, необутых, частию босых, которые все были у него в работе, то есть ужас! За то я показал, как за неслыханные мерзости неслыханно и взыскиваю. При полном разводе, объявя его вину, велел военному губернатору снять с него фл. — адъют. аксельбант, арестовать и с фельдъегерем отправить в Бобруйск для предания суду…». Лишённый чинов, орденов, княжеского и дворянского достоинств, Дадианов был сослан на жительство в Вятку.

В 1847 г. получила широкую огласку история с генералом А. Л. Тришатным. «…Огромные суммы своровали начальники (генералы и полковники) резервного корпуса, — записал в дневнике Никитенко. — Они должны были препроводить к князю Воронцову семнадцать тысяч рекрут и препроводили их без одежды и хлеба, нагих и голодных, так что только меньшая часть их пришла на место назначения — остальные перемёрли. Генерал Тришатный, главный начальник корпуса и этих дел, был послан исследовать их и донёс, что всё обстоит благополучно, что рекруты благоденствуют (вероятно, на небесах, куда они отправились по его милости). Послали другого следователя. Оказалось, что Тришатный своровал. Своровали и подчинённые ему генералы и полковники — и все они воровали с тех самых пор, как получили по своему положению возможность воровать». Тришатный был предан военному суду, разжалован из генерал-лейтенанта в рядовые, лишён орденов и знаков отличия, дворянского достоинства. Но император решил «в уважение прежней отличной службы» возвратить ему дворянство «с дозволением жить в семействе где пожелает и с определением ему инвалидного содержания за полученные раны по прежнему его чину».

Наконец, самое резонансное коррупционное дело николаевской эпохи. В 1853 г. стало известно, что недавно почивший «директор канцелярии Комитета о раненых, камергер двора и тайный советник А. Г. Политковский украл 1 004 901 р. 63 к. Надо заметить, что, проводя эту „операцию“ в течение почти 20 лет, он не подвергался никаким ревизиям. На протяжении многих лет Политковский жил на чрезвычайно широкую ногу, на его кутежах присутствовал „весь Петербург“, в том числе и управляющий III отделением Л. В. Дубельт. В результате все члены Комитета о раненых были преданы суду»[588]. Под сильным подозрением оказался П. Н. Ушаков, личный доверенный генерал-адъютант императора. Комендант Петропавловской крепости К. Е. Мандерштерн считался под арестом. По слухам, Николай Павлович вскричал в отчаянии: «Конечно, Рылеев с братиею не сделали бы этого!» Есть свидетельства современников, что Политковский, кроме того, держал подпольный игорный салон, где «без милосердия стригли зазванных баранов с золотым руном, угощая их прохладительными яствами и питиями на роме, коньяке и тому подобных крепких напитках, а на заре выпускали их налегке, обстриженных и голых как сокол…». К салону этому якобы был причастен и Дубельт.

Имеется много сведений о мздоимстве и лихоимстве чиновников среднего и низшего звена в центральных ведомствах. По воспоминаниям И. Бочарова, в Сенате каждое дело имело свою цену. «Ваше дело о двух тысячах десятин, — сказал ему некий обер-секретарь, — стоит у меня пять тысяч. Пожалуйста. Я доложу дело, выиграете — поздравляю Вас, не выиграете — получите от меня Ваши деньги назад». В Министерстве юстиции, по словам служившего там В. В. Берви-Флеровского, существовала касса, «куда поступают все взятки, выплачиваемые разными людьми. Они распределяются между служащими, смотря по чину и занимаемой должности».

Что уж говорить о провинциальной администрации! Отчёты III отделения за 1836 и 1838 гг. содержат убийственные факты о коррупции в канцелярии наместника Царства Польского И. Ф. Паскевича (сам наместник ни в чём не обвинялся): один чиновник обложил данью всех богатых домохозяев за освобождение от постоя; другие вымогают деньги, возводя вымышленные политические обвинения на помещиков; третий «взял на откуп все кабаки в Варшаве» и т. д. Судя по всему, никаких мер по прекращению этих безобразий не последовало.

«Полнейший произвол царил в период 15-летнего управления Правобережной Украиной генерал-губернатора Д. Г. Бибикова. Достаточно сказать, что наиболее близкий ему человек, чиновник особых поручений, а впоследствии правитель канцелярии Н.[Э.] Писарев, брал колоссальные взятки — до 10 тыс. руб., облагая ежегодной данью губернаторов; те же, кто пытался не подчиниться, не утверждались им в должности. Так, в течение нескольких лет не утверждался в должности управляющий Подольской губернией генерал-майор А. А. Радищев, сын знаменитого А. Н. Радищева, отказавшийся платить дань Писареву… В фонде III отделения имеется специальное дело „О лихоимстве состоящего чиновником для особых поручений при киевском генерал-губернаторе Писарева“, из которого видно, что в 1840 г. тот получил от польских дворян, замешанных в деле Канарского, 46 тыс. руб., а в 1847 г. от волынских помещиков в связи с введением инвентарей — 35 тыс. руб. <…> Всё это было известно Николаю I, но никаких мер не принималось, более того, Писареву „высочайше“ было пожаловано в середине 40-х годов придворное звание камергера…»[589]. В 1848 г. он был назначен олонецким губернатором, а в 1851-м — тихо уволен со службы и удалился в имение писать мемуары.

Сенатская ревизия 1845 г. обнаружила лихоимство огромного размаха сибирского генерал-губернатора В. Я. Руперта. «Так, в 1838 г. Руперт запретил свободную торговлю хлебом якобы „впредь для удовлетворения казённых потребностей“, и хотя в 1839 г. Комитет министров отменил это постановление, но генерал-губернатор „продолжал воспрещать свободу в покупке хлеба и разрешал это только некоторым лицам по своему усмотрению… по продовольственной части, по заготовлению казённого вина и по другим предметам происходили весьма важные злоупотребления, тягостные для жителей, разорительные для промышленников и вредные для казны“. Вполне естественно, что разрешение приобретать хлеб „некоторым лицам“ было связано с получением администрацией колоссальных доходов. Руперт, как вскрыла ревизия, устанавливал самостоятельно новые налоги с местного населения. „Сборы эти, — писал министр юстиции [В. Н. Панин], — были употребляемы им на расходы, не определённые законом, или на замену вещественных повинностей денежными, или, наконец, на такие статьи, которые были уже внесены в высочайше утверждённую смету земских повинностей“, т. е., иными словами, на фиктивные расходы»[590]. Тем не менее Руперту было позволено «по прошению» уволиться в отставку.

Известны также судебные дела о злоупотреблениях курских губернаторов А. С. Кожухова (1831) и А. П. Устимовича (1850) и псковского губернатора Ф. Ф. Бартоломея (1846), лишившихся своих должностей, но в большинстве случаев до суда не доходило — коррумпированные губернаторы без шума удалялись на покой или меняли место службы. Так, например, пензенский правитель Ф. П. Лубяновский, имевший самую скверную репутацию, переместился в Подольск, а не менее одиозный симбирский, И. П. Хомутов, — в Вятку. Но были фигуры несменяемые, несмотря на дурную славу, окружавшую их. Самый яркий пример — хозяин Пензы в 1831–1859 гг. А. А. Панчулидзев. «Не говоря уже о взяточничестве „со всех и вся“ и различного рода казнокрадстве, он вёл себя как средневековый турецкий паша в завоёванной области, покрывал любые преступления, включая и убийства… И только в конце 1856 г. штаб-офицер корпуса жандармов Тарновский сообщил в III отделение в весьма деликатных выражениях: „Земская полиция и городничие, имея по делам отношения к губернскому правлению, говорят, должны поддерживать оные деньгами, а также утверждают, что кроме губернского правления многие исправники, судьи и проч, имеют свои установленные ежегодные отношения к начальнику губернии и чиновнику особых поручений Караулову, которыми и поддерживаются на своих местах“… „Относительно нравственного убеждения большинства лиц чиновников и служащих, — говорилось в том же сообщении, — к сожалению, по справедливости должно сказать, что многие наблюдают свои выгоды и установление благодарности и поборы, не считают взятками, о совершенном же бескорыстии по службе не имеют понятия“… несмотря на изменившуюся общественную обстановку… никакого отклика на это сообщение не было. И только статья в третьей книге „Голосов из России“, издававшихся А. И. Герценом, о так называемом „Танеевском деле“ — вопиющем произволе, связанном с уголовным преступлением, совершённым саранским исправником Федорчуковым при попустительстве Панчулидзева, — заставила в 1858 г. направить в Пензу сенаторскую ревизию во главе с сенатором С. В. Сафоновым. В результате этой ревизии, обнаружившей величайшие безобразия, Панчулидзева после 28-летнего пребывания на посту губернатора удалили со службы»[591].

Николаю I приписывают слова о том, что из всех российских губернаторов не берут взяток только двое — киевский, И. И. Фундуклей, т. к. слишком богат, и ковенский, А. А. Радищев, т. к. слишком честен. Вероятно, это преувеличение, но довольно показательное.

Мздоимство и лихоимство провинциального чиновничества среднего и низшего звена — и коронного, и выборного — как было, так и оставалось нормой. Дельвиг рассказывает: «Нижний [Новгород] был тогда [в 1840-х гг.] городом, в котором взятки брались почти всеми, без всяких церемоний. Если купцы и другие обыватели не находили нужным к кому-либо из властей приносить по большим праздникам в подарок деньги, то приносили фрукты, чай, кофе, рыбу, вино и т. п.». Дмитриев так описывает ситуацию в Симбирске во второй половине 1830-х гг.: «Добрый человек был здесь тот, который берёт большими кушами и с разбором, то есть знает, с кого и за какое дело взять, и который возьмёт, да и сделает: такой человек берёт взятки систематически и сверх того приобретает себе друзей в тех, кому он нужен, потому что на него им всегда можно уже надеяться. — Дурной человек здесь тот, кто берёт со всякого, что попадётся, и который ни для кого ничего не сделает и не умеет сделать: губернатор, Иван Петрович Хомутов, почитался здесь дурным человеком! — А прекрасный человек назывался здесь тот, который сам даёт взятки и сверх того поит шампанским… Даже симбирские нищие были в то время обложены от полицеймейстера ежемесячным оброком. 1837 года каждый нищий платил по пятиалтынному в месяц, то есть по 69 копеек по тогдашнему курсу, а с нового 1838-го стали платить по двугривенному, то есть по 92 копейки. — Это все знали и говорили об этом открыто».

«В прежние годы слышны были жалобы на лихоимство в присутственных местах, как духовных, так и светских, но никогда жалобы сии не были столь многочисленны, как ныне! Это язва, поедающая благоденствие нашего Отечества, и общий вопль возносится в сем отношении со всех концов России», — говорится в отчёте III отделения за 1841 г. Особенно печальным было, по общему мнению, состояние судов: «Судебные места… находятся в таком же положении, как они были в конце минувшего столетия. Новое поколение приказнослужителей не изменяет обычаям предков: та же продажность в судах; те же обветшалые формы делопроизводства многосложного, запутанного и тёмного, которое, утомляя внимание присутствующих, представляет удобство и простор ябеде и злоупотреблению», — сообщает III отделение в 1842 г.

«Массовое казнокрадство наблюдалось не только в гражданском, но и в военном ведомстве и считалось обычным явлением. Так, генерал [И. С.] Вдовиченко в „Записках о Крымской войне“ пишет: „…полковые и батарейные командиры в прошлую кампанию [в 1853 г.] в княжествах придунайских так набили себе карманы и порядочные куши отправили в Московский Опекунский Совет, о чём когда узнал кн. [М. Д.] Горчаков, то хотел назначить следствие. Насилу его отговорили приближённые, что так водилось всегда“. Многочисленные источники подтверждают это положение. „Экономия“ на фураже считалась совершенно невинной»[592].

По подсчётам М. И. Венюкова, общая сумма чиновничьего казнокрадства «составляла около трети государственных расходов»[593].

Никитенко в 1844 г. пишет о коррупции как о своего рода «порядке»: «…порядок этот странный, удивительный, но прочно укоренившийся у нас. Он состоит из злоупотреблений, беспорядков, всяческих нарушений закона, наконец сплотившихся в систему, которая достигла такой прочности и своего рода правильности, что может держаться так, как в других местах держатся порядок, закон и правда».

«Вся Россия была в крепости»

Россия в первой половине XIX столетия на общеевропейском фоне всё более и более выглядела социально-политическим анахронизмом. Конституционные монархии в это время — уже правило, а не исключение. В 1809 г., после свержения короля Густава IV Адольфа, в Швеции была принята новая конституция, значительно расширившая права риксдага и провозгласившая свободу печати. Норвегия, связанная со Швецией унией, обладала собственной конституцией с 1814 г. В Испании в указанный период конституция принималась четырежды: в 1812, 1834, 1837 и 1845 гг. Во Франции после падения Наполеона с 1814 по 1852 г. тоже сменилось четыре конституции, одна из них (1848 г.) и вовсе республиканская. Режим власти императора Наполеона III, несомненно, авторитарный, тем не менее не запретил республиканскую оппозицию в парламенте. В 1815 г. конституция была принята в Нидерландах. Конституционными сделались большинство германских княжеств: Вюртемберг (1815), Саксен-Веймар-Эйзенах (1816), Баден (1818), Бавария (1818), Ганновер (1819), Гессен (1820), Брауншвейг (1830), Саксония (1831), Шлезвиг-Гольштейн (1834). Отпавшая от Нидерландов после революции 1830 г. Бельгия превратилась в парламентскую монархию по конституции 1831 г. В Греции в ходе борьбы за освобождение от турецкого ига провозглашались две республиканские конституции, затем утвердилась монархия, с 1844 г. — конституционная. В 1822 г. была принята конституция Португалии, в следующем году отменённая, но в 1834 г., после гражданской войны, восстановленная. В 1848 г. конституционной монархией стал Пьемонт. В самом стойком оплоте европейского абсолютизма — Дании — в 1849 г. появились конституция и двухпалатный парламент.

Наконец, даже Пруссия, с которой Николай Павлович был связан как родственными узами, так и милитаристскими пристрастиями, в 1850 г. обрела Конституционную Хартию. Двухпалатный ландтаг получил право законодательной инициативы и принятия законов (которые затем утверждались королём). Прусская конституция считается очень консервативной, но многие её положения подданным Российской империи могли показаться сказочными: «Все пруссаки равны перед законом. Сословные преимущества уничтожаются»; «Свобода религии, образования религиозных обществ… и домашнего или публичного отправления религиозных церемоний неприкосновенна. Пользование гражданскими и гражданско-политическими правами независимо от вероисповедания»; «Каждый пруссак имеет право свободно выражать свои мнения словом, письмом, печатью и изображениями. Цензура не может быть введена; всякого рода другое ограничение свободы прессы возможно только законодательным порядком»; «Все пруссаки имеют право, без предварительного разрешения властей, мирно и без оружия собираться в закрытых помещениях. Это постановление не относится к собраниям под открытым небом, которые требуют предварительного разрешения власти на основании закона»; «Все пруссаки имеют право образовывать общества для таких целей, которые не подлежат действию уголовных законов… Политические союзы могут быть подвергнуты ограничениям и временным запрещениям в законодательном порядке»; «Тайна переписки неприкосновенна. Ограничения, необходимые при уголовных следствиях и в случаях войны, устанавливаются законом»; «Законодательная власть осуществляется совместно королём и обеими палатами. — Согласие короля и обеих палат необходимо для каждого закона»; «Всякий пруссак, которому исполнилось 25 лет и который имеет избирательное право в той общине, в которой он живёт, является избирателем первой степени» и т. д.

Таким образом, абсолютными монархиями в Европе (кроме России) оставались только Австрия, некоторые мелкие германские княжества и королевство обеих Сицилий. Но, во-первых, в Австрии действовало Всеобщее гражданское уложение (1811), гарантировавшее подданным императора внесословное равенство граждан в частном праве («Каждый человек, являясь наделённым разумом существом, обладает правами с момента рождения, и потому его следует рассматривать как личность») и равенство граждан вне зависимости от их вероисповедания. Во-вторых, в 1848–1849 гг. и в империи Габсбургов, и в королевстве обеих Сицилий их суверены с огромным трудом (в первом случае — с помощью русской интервенции) сохраняли свою «абсолютность» — то под революционным натиском вводили конституции, то, отбив его, снова отменяли.

Консервативный проект Николая I был не только архаичным, но и совершенно неэффективным. Даже в той области, которой Незабвенный уделял больше всего сил и средств — военной, — его ждало горькое разочарование Крымской войны, собственно, и сведшее самодержца в могилу. Что же касается внутренней политики, то, конечно же, было много отдельных улучшений (в том числе и такое важное, как снижение уровня преступности), было покровительство Гоголю, Глинке и историческим изысканиям, но для тридцати лет правления, для столь масштабно заявленных амбиций это, конечно, ничтожно мало. Сосредоточив в своих руках вроде бы необъятную власть, император оказался бессилен перед разгулом коррупции собственного чиновничества, лично ему всецело лояльного. Чем дальше, тем больше полагаясь на последний критерий, а не на профессиональную пригодность, Николай Павлович пришёл к печальному финалу: «…он лишь нагромоздил вокруг своей бесконтрольной власти груду колоссальных злоупотреблений, тем более пагубных, что извне они прикрывались официальной законностью и что ни общественное мнение, ни частная инициатива не имели ни права на них указывать, ни возможности с ними бороться» (А. Ф. Тютчева); «Всё, по-видимому, повиновалось беспрекословно; всё ходило по струнке. Цель монарха была достигнута; идеал восточного деспотизма водворился в русской земле. И вдруг всё это столь сурово оберегаемое здание оказалось гнилым в самом основании. При первом внешнем толчке обнаружилась та внутренняя порча, которая подтачивала его со всех концов. Администрация оказалась никуда не годною, казнокрадство было повсеместное. Положиться было не на кого; везде царствовала неспособность» (Б. Н. Чичерин); «В недостатке людей виновато правительство. Оно везде подавляло личность и требовало одного безусловного повиновения, не хотело и опасалось людей, из людей сделало слепые и бездушные орудия, пружины… У нас ответственности нет, а есть одна подчинённость.

Подчинённые власти пользуются одной свободой делать, по кругу своих занятий, малые или большие злоупотребления. Но действовать по духу, по разумению своему, по совести своей никто не может» (П. А. Вяземский).

Николай оставил наследнику проигранную войну, до предела расстроенные финансы и множество больных вопросов русской жизни, постоянно откладываемых в долгий ящик. В первую очередь — крестьянский вопрос. Даже реформа управления государственными крестьянами, проведённая П. Д. Киселёвым, вряд ли может считаться успешной. По отзывам самых разных современников — от Корфа до Берви-Флеровского, — она только усилила власть чиновников над земледельцами и увеличила возможности первых наживаться за счёт последних. Что же касается крепостного права («порохового погреба под государством», по формулировке из отчёта III отделения), то «император Николай, при всех своих добрых намерениях… обнаружил такую нерешительность в этом отношении, что деятельность девяти „секретных“, „келейных“ и „особых“ комитетов не имела никаких серьёзных последствий… и лишь деятельность десятого комитета (о западных губерниях)… была не лишена полезных до известной степени результатов»[594]. В целом крепостная система оставалась к концу николаевского правления неизменной. Так и не была запрещена продажа крестьян без земли. Так и продолжали помещики обращаться с крепостными в зависимости от своего нрава и настроения.

По информации III отделения, в 1843 г. «в Смоленской, Тверской, Тульской, Саратовской и в Западных губерниях… от жестоких истязаний помещиков, приказчиков и старост умерло до 40 крестьян обоего пола и 10 беременных женщин разрешились мёртвыми младенцами».

В 1844 г. «[ч]исло крестьян, лишённых таким образом жизни, простирается до 80 человек обоего пола, считая в том числе 18 младенцев, рождённых мёртвыми после наказания их матерей». В 1846 г. «[в] смертельном наказании людей обвинены 20 владельцев и 60 управителей, приказчиков, сельских старшин и писарей. Вследствие этих наказаний умерло: крестьян обоего пола 73 и малолетних 7, рождено мёртвых детей 19 и доведено до самоубийства 8 — всего 107 человек». В 1847 г. «[в] смертельном наказании крестьян обвинено 16 владельцев и 59 управителей, приказчиков и старшин. От жестоких наказаний умерло крестьян обоего пола 54, малолетних 5; рождено мёртвых младенцев 17, доведено до самоубийств 5 человек; всего 81». За предыдущие и последующие годы III отделение подобной статистики не даёт.

Некоторые подробности этих «смертельных наказаний» можно узнать из отчёта МВД за 1846 г.: «Один из крестьян отставного гвардии штабс-капитана князя Трубецкого, отлучившийся из своей деревни для испрошения милостыни, был пойман и закован в железо, а потом за медленную работу бит женою князя Трубецкого несколько раз палкою, а наконец наказан кнутом, отчего он через несколько дней умер. При производстве… строжайшего исследования сего происшествия обнаружено между прочим, что княгиня Трубецкая неоднократно заковывала в железа крестьян и крестьянок, заставляла их в таком положении работать, наказывая чрезмерно жестоко не только розгами, но и кнутом; наказание это она повторяла весьма часто, а над одною девкою продолжала 3 года сряду… По случаю смерти от жестокого наказания крестьянского мальчика помещицы Минской губ. Стоцкой и зарытия его тайным образом в землю мужем означенной Стоцкой… открыто по следствию, что означенная помещица с давнего времени обращается со своими крестьянами крайне жестоко, наказывая их собственноручно за малейшее упущение и даже без всякой с их стороны вины, на каковой предмет она устроила в своей комнате два железных пробоя, из которых один утверждён в потолке, а другой под ним на полу, за которые сверху и снизу привязываются люди для наказания. Означенная помещица в припадке ярости допускала разные неистовства, как то: кусала своих людей, душила их руками, накладывала на шею железные цепи, наливала за шею кипяток, принуждала есть дохлые пиявицы, жгла тело раскалённым железом и зауздывала женщин под предлогом, чтобы они во время доения коров не сосали молока. Муж г-жи Стоцкой по большей части был свидетелем её неслыханных злодеяний, но молчал, перенося и сам нередко грубости и побои жены своей. Сверх того обнаружено, что одна из дворовых девушек, быв подвергаема ежедневно наказанию розгами от 50 до 200 ударов, лишилась наконец жизни и тело сей несчастной сокрыто было г-ном и г-жой Стоцкими в леднике, где при помощи кучера они разрубили оное топором на три части, потом ночью варили тело в котле в продолжение трёх часов, для того чтобы отдать на съедение собакам и свиньям…».

Понятно, что г-жа Стоцкая — дама с психическими отклонениями. Но и вполне душевно здоровые помещики легко пренебрегали законом и моралью, делаясь сущими тиранами. А. И. Кошелёв, сапожковский уездный предводитель дворянства в начале 1840-х гг., вспоминает: «В соседстве моём жил помещик В. И. Ч., человек недурной, пользовавшийся общим уважением в дворянстве, но жестокий в обращении с крестьянами и дворовыми людьми. Его жестокость происходила менее от злости в душе, чем от того, что он считал своим священным долгом учить своих людей порядочному житию, наказывать лентяев и воров и строго взыскивать за всякие проступки. Милосердие, прощение считались им бабьими принадлежностями. Он ходил по крестьянским избам и требовал, чтобы там было всё в порядке, чисто и опрятно. По нескольку раз в год он осматривал лошадей и сбрую у крестьян; и горе тому, у кого скот или упряжь оказывались в неисправности. Нерадивых крестьян он лишал права вести своё хозяйство и отдавал их под опеку, т. е. в полное распоряжение хороших хозяев. Майор Ч., как старый военный служака, особенно любил военную выправку, и у него крестьяне и дворовые люди являлись все с солдатскими манерами. Жаловаться на помещика никто не смел, и житьё людям было ужасное. Так, при земляных работах, чтобы работники не могли ложиться для отдыха, Ч-ов надевал на них особого устройства рогатки, в которых они и работали. За неисправности сажал людей в башню и кормил их селёдками, не давая им при этом пить. Если кто из людей бежал, то пойманного приковывал цепью к столбу… Брань, ругательства и сечение крестьян производились ежедневно. Я счёл долгом внушить г. Ч. о необходимости изменить его образ управления крестьянами и дворовыми людьми под опасением учреждения над ним опеки. Он крайне этим обиделся и изумился, что предводитель дворянства вздумал вмешиваться в его домашние дела, и сказал мне, что давно живёт в уезде, что никогда ни один предводитель не позволял себе подобных внушений и что он хорошо знает свои права и обязанности. К этому он прибавил: что же касается до „гуманности“, то он её считает источником всяких беспорядков и бедствий, и что о моих действиях, клонящихся к возмущению крепостных людей, он считает долгом донести высшему начальству. Ч-в поехал в Рязань с жалобою на меня к губернскому предводителю дворянства Ник[олаю] Николаевичу] Реткину, который нашёл моё действие несогласным с настоящими дворянскими чувствами и понятиями. Я же, с своей стороны, довёл до сведения губернатора о действиях Ч., который и был им вызван и получил нужные внушения. Таким образом, дисциплинарная деятельность Ч. была несколько сокращена».

Замечательно, что на следующих выборах Кошелёва забаллотировали двумя третями голосов: «Съехались… чуть-чуть не все дворяне, имевшие право голоса. Приехали даже такие дворяне, которые, хотя не могли действовать шаром, но тем усерднее всюду рассказывали о моих недворянских стремлениях и действиях. Губернский предводитель Н. Н. Реткин громко и везде осуждал мои действия. „Не таким, — говорил он, — должен быть предводитель дворянства: если я увижу, что мой брат дворянин зарезал человека, то и тут пойду под присягу, что ничего о том не знаю“… Выбрали в предводители старика Штурма, который во всё трёхлетие ничего не делал. При нём случилось, между прочим, следующее. Поселился в с. Смыкове молодой помещик С., страстный охотник до женского пола и особенно до свеженьких девушек. Он иначе не позволял свадьбы, как по личном фактическом испытании достоинств невесты. Родители одной девушки не согласились на это условие. Он приказал привести к себе и девушку, и её родителей; приковал последних к стене и при них изнасильничал их дочь. Об этом много говорили в уезде, но предводитель не вышел из своего олимпийского спокойствия; и дело сошло с рук преблагополучно».

Таким образом, пресечение барских беззаконий в значительной степени зависело от позиции дворянских предводителей — а таких, как Кошелёв, было меньшинство. Попавшихся извергов карали (к 1 января 1854 г., по данным МВД, в опеке находилось 193 имения, а некоторых ссылали в Сибирь), но многие ли попадались? МВД в 1848 г. сообщает, что смоленские крестьяне за свои жалобы «ближайшему начальству… подвергались… полицейскому наказанию, а о жалобах их губернатор поставлял секретно на вид местным предводителям дворянства».

И проблема ведь не только в отдельных эксцессах, а в самой системе, где одни люди являлись собственностью других, и телесные наказания, не доходившие до смертоубийства, были узаконенной повседневной нормой. По подсчётам американского историка Стивена Хока, в одном тамбовском имении князей Гагариных «в течение двух сельскохозяйственных лет — с сентября 1826 г. по август 1828 г. включительно — порке подверглось по крайней мере 79 % взрослого мужского населения, причём 24 % — более одного раза», что сопоставимо с количеством порок на плантациях американского Юга[595].

К розгам прибегали даже вполне гуманные помещики. Так, А. И. Дельвиг вспоминает о сборе недоимок в нижегородском имении своего тестя Н. В. Левашова: «Старшины приносили оброчные деньги, которые могли собрать с крестьян… и приводили с собою тех недоимщиков, которые мало или ничего не уплатили… Тех и других, по приказанию бурмистра, бывшие при конторе рассыльные из крестьян секли розгами и весьма сильно, особенно последних, которые часто во время наказания, чтобы избавиться от дальнейшего сечения, вынимали из сапога немного денег, и когда их снова принимались сечь, уплачивали ещё несколько рублей, ими запрятанных в одежде. Вопли подвергавшихся сечению доходили часто и до господского дома, стоявшего недалеко от конторы, в которой происходили экзекуции. Эти еженедельные сечения мне крепко не нравились. Не могли они нравиться и тестю моему, человеку чрезвычайно доброму и жившему многие годы в обществе декабристов, а потом Чаадаева и других лиц, отличавшихся хорошим образованием. Но деньги были крайне нужны, недостаток в них был тем невыносимее, что все считали тестя моего богатым человеком, как он и сам считал себя, других же средств к более исправному получению оброка он не видал и потому свыкся с этим еженедельным сечением». П. А. Кропоткин, рассказывая о том, как его отец велел дать сто розог дворовому человеку за разбитые тарелки, добавляет: «А между тем отец мой был не из жестоких помещиков. Наоборот, слуги даже и мужики считали его хорошим барином». Земский деятель В. М. Хижняков, вспоминая, какое тягостное впечатление на него, ребёнка, производили еженедельные (субботние) порки крепостных в имении его родственников, отмечает: «Они [дядя и тётя] были добрые люди, и я не помню, чтобы в обращении с прислугой и рабочими они прибегали к физическим воздействиям. Но они признавали необходимость и спасительность розги».

С другой стороны, постоянный фон вроде бы тихой и стабильной николаевской эпохи — покушения на жизнь помещиков со стороны крепостных. По данным МВД (привожу только некоторые цифры), в 1837 г. было убито 12 помещиков, в 1840-м — тоже 12, в 1842-м — 15, в 1843-м — 11, в 1848-м — 8, в 1853-м — 10. Одно из таких убийств ярко описано М. П. Погодиным в письме Н. В. Гоголю от 6 мая 1847 г. (этот случай, произошедший в 1846 г., упомянут и в отчёте МВД): «В Калужской губернии один [помещик] (Хитров [точнее, Хитрово]) блудил в продолжение 25 лет со всеми бабами, девками — матерями, дочерьми, сёстрами (а был женат и имел семейство). Наконец какая-то вышла из терпения. Придя на работу, она говорит прочим: „Мне мочи нет, барин всё пристаёт ко мне. Долго ль нам мучиться? Управимся с ним“. Те обещались. Всех было 9, большею частию молодые, 20, 25, 30 лет. Приезжает барин, привязал лошадь к дереву, подошёл к женщине и хлыстнул её хлыстом. Та бросилась на него, прочие к ней на помощь, повалили барина, засыпали рот землёю и схватились за яйца, раздавили их, другие принялись пальцами выковыривать глаза и так задушили его. Потом начали ложиться на мёртвого и производить над ним образ действия: как ты лазил по нас! Два старика стояли одаль и не вступались. Когда бабы насытили свою ярость, они подошли, повертели труп: умер, надо вас выручать! Привязали труп к лошади, ударили и пустили по полю. Семейство узнало, но не рассудило донести суду, потому что лишилось бы десяти тягол (оно было небогато), и скрыло. Лакей, рассердясь на барыню, прислал чрез месяц безыменное письмо к губернатору, и началось следствие. Девять молодых баб осуждены на плети и каторгу, должны оставить мужей и детей. Как скудна твоя книга [„Выбранные места из переписки с друзьями“] пред русскими вопросами!»

И это только удавшиеся покушения! Кроме того, бывало, крепостные в отместку подвергали хозяев ответным поркам. Например, в 1849 г. «[в] Орловской губ. четверо дворовых людей… помещика капитана Акатова высекли своего владельца ременным арапником, дав ему 30 ударов…» (из отчёта МВД). И, наконец, множество бунтов, которые часто приходилось усмирять с помощью воинских команд. Самый кровопролитный произошёл в 1853 г. в ставропольском селе Маслов Кут, крестьяне которого отказывались подчиняться помещику Калантарову. Ставропольский губернатор генерал А. А. Волоцкой, герой Кавказской войны, прибывший на их усмирение, велел стрелять картечью. По его донесению, «14 картечными выстрелами было убито 86 мужчин, 35 женщин, ранено 149 человек». В мемуарах В. В. Берви-Флеровского говорится о 416 убитых. На Урале в 1841 г. во время подавления бунта крепостных рабочих Ревдинского завода Демидовых военные убили, по официальным данным, 33 человека, по сообщению местного очевидца — 169.

Прощаясь с тяжёлой темой крепостного права, приведу глубокое размышление Н. Е. Врангеля, всецело соглашаясь с автором: «Крепостной режим был ужасен не столько по своим эпизодическим явлениям, как по самому своему существу. Я не оговорился, употребляя выражение „крепостной режим“ вместо принятого „крепостное право“. Последнее имеет в виду зависимость крестьян от своих владельцев. Но не только крестьяне были крепостными в то время — и вся Россия была в крепости. Дети у своих родителей, жёны у своих мужей, мужья у своего начальства, слабые у сильных, а сильные у ещё более сильных, чем они. Все, почти без исключения, перед кем-нибудь тряслись, от кого-нибудь зависели, хотя сами над кем-нибудь властвовали. Разница между крепостными крестьянами и барами была лишь в том, что одни жили в роскоши и неге, а другие — в загоне и бедноте. Но и те и другие были рабами, хотя многие этого не сознавали. Я помню, как на одном званом обеде генерал, корпусный командир, бывший в первый раз в этом доме, приказал одному из гостей, независимому богатому помещику, которого он до этого никогда в глаза не видел, выйти из-за стола. Какое-то мнение, высказанное этим господином, генералу не понравилось. И этот независимый человек немедленно покорно подчинился. Крепостной режим развратил русское общество — и крестьянина, и помещика, — научив их преклоняться лишь перед грубой силой, презирать право и законность».

Глава 7

1855–1894 годы

Призрак конституции

Бесславное крушение николаевского режима нанесло русскому самодержавию тяжелейший удар. То, что ещё недавно могло казаться блистательной альтернативой «гниющему», погрязшему в скверне парламентской демагогии и лицемерия Западу, на очной ставке с последним явило свою полную несостоятельность. Но решительное вступление Александра II на путь реформ воскресило надежды на прогрессивную роль российской монархии — раз она оказалась способной на эту «революцию сверху», значит, в ней сохраняется ещё творческое начало, значит, она ещё способна на обновление и себя, и империи! Впрочем, в мечтаниях образованного общества, замаскированно проникавших в осмелевшую легальную печать, реальному самодержавию предназначалась лишь почтенная, но скромная роль временного, переходного моста к более совершенному политическому строю. (Не говорим сейчас о разного рода революционерах, стремившихся к немедленной ликвидации власти Романовых или даже к полному истреблению императорской фамилии, — о них речь впереди.) Это казалось так очевидно, ведь практически вся Европа стала конституционной, в 1867 г. — даже последний оплот консерватизма, империя Габсбургов. Под душным колпаком «официальной народности» сформировались целые направления общественной мысли, чьи политические теории и практические предложения теперь стали достоянием гласности.

Западники в лице т. н. государственной школы историков и юристов считали, что Великие реформы открывают новую главу русской истории — период «раскрепощения сословий», сменяющий длительную, тяжёлую, но исторически необходимую эпоху государственного «закрепощения». «Только в настоящее время, — писал в 1866 г. Б. Н. Чичерин, — с освобождением крестьян, Россия совершенно стала на новую почву. Теперь она устраивает свой гражданский быт на началах всеобщей свободы и права».

Представительное правление в форме конституционной монархии для России неизбежно, считал он, «[в]опрос состоит единственно во времени, в более или менее быстром достижении цели». Пока, в связи «с низкой степенью нашего политического образования», Россия для этого ещё не созрела, но, намекает Чичерин, «[н]арод вследствие постоянной смены поколений способен к возростанию, обновлению…».

Будущий столп русского охранительства, а в 1860-х гг. англоман, М. Н. Катков, напротив, полагал, что «Россия достигла теперь именно той поры, которая должна быть по преимуществу названа порою политической зрелости», и ратовал за введение самоуправления с правом обсуждать политические вопросы. «Общественное мнение есть великая сила нашего времени. Но сила эта может хорошо действовать только тогда, когда она группируется вокруг какой-нибудь правильной и законной организации… коль скоро наступает… время, когда признаётся значение общественного мнения… то ближайшею серьёзною задачей должна быть какая-нибудь правильная организация общественных сил, призываемых к деятельности», — несколько обтекаемо — но sapienti sat! — говорится в одной из его статей 1863 г. В частной переписке того же года Михаил Никифорович выражался вполне откровенно: «Представительство необходимо, необходимо без замедления. Не какая-нибудь фальшивая хартия, изданная для эффекта, а постоянное, действительное здоровое представительство есть необходимость безотлагательная!»

Славянофилам был чужд «бездушно-формальный» западный конституционализм, но и их не устраивало эмпирическое самодержавие. Несмотря на свою апелляцию к мифологизированной допетровской Руси, они отвергали его религиозное обоснование. «Самодержавие не есть религиозная истина или непреложный догмат веры… Отнявши у самодержавия навязанный ему религиозный ореол и сведя его к самому простому выражению, мы получим только одну из форм правления», — писал в 1868 г. И. С. Аксаков (правда, не для печати). С другой стороны, петербургская монархия ему казалась «немецкой», «бюрократической», «абсолютистской» — «со времён Петра» она «переходит в уродство, становится узурпацией, тиранией». «Истинное самодержавие», по мысли славянофилов, предполагает свободу общественной жизни и общественного мнения. Тот же Аксаков в 1865 г. на страницах своей газеты «День» утверждал: «Русский народ, образуя русское государство, признал за последним, в лице царя, полную свободу правительственного действия, неограниченную свободу государственной власти, а сам, отказавшись от всяких властолюбивых притязаний, от всякого властительного вмешательства в область государства или верховного правительствования, свободно подчинил — в сфере внешнего формального действия и правительства — слепую волю свою как массы и разнообразие частных ошибочных волей в отдельных своих единицах — единоличной воле одного им избранного (с его преемниками) человека, вовсе не потому, чтобы считал её безошибочною и человека этого безгрешным, а потому, что эта форма, как бы ни были велики её несовершенства, представляется ему наилучшим залогом внутреннего мира. Для восполнения же недостаточности единоличной неограниченной власти в разумении нужд и потребностей народных он признаёт за землёю, в своём идеале, — полную свободу бытовой и духовной жизни, неограниченную свободу мнения или критики, то есть мысли и слова». Славянофилы были сторонниками созыва совещательного всесословного Земского собора.

Ф. М. Достоевский, близкий к славянофилам и склонный к патерналистской риторике, тем не менее обговаривал важность того, что царь-отец должен слышать своих детей-подданных. В составленном им адресе Славянского благотворительного общества (1880) заявлялось: «…веруем… в древнюю правду, искони проникшую в душу народа русского: что царь его есть и отец его, что дети всегда придут к отцу своему безбоязненно, чтоб выслушал от них с любовью о нуждах их и о желаниях их».

К императору поступали и куда более конкретные обращения. В январе 1865 г. в адресе Московского губернского дворянского собрания прозвучал прямой призыв: «Довершите же, государь, основанное Вами государственное здание созванием общего собрания выборных людей от земли русской для обсуждения нужд, общих всему государству. Повелите вашему верному дворянству с этой же целью избрать из среды себя лучших людей».

Необходимость тех или иных форм народного представительства осознавалась и многими представителями высшей бюрократии. Министр внутренних дел П. А. Валуев уже в 1863 г. подал Всеподданнейшую записку, в которой говорилось: «Одна мысль, очевидно, обуяла умы. Она проявлялась различно и усваивала себе различные наименования, то в постановлениях сословных собраний, то в произведениях печати, то под видом „самоуправления“, или „децентрализации“, то в систематическом противопоставлении Правительства „обществу“, или „народу“, то в форме доктрины о „земстве“ и панегириков прежним Земским Соборам. Но в сущности эта мысль всегда и везде одна и та же. Она заключается в том, что во всех европейских государствах разным сословиям предоставлена некоторая доля участия в делах законодательства или общего государственного управления и что если так везде, то так должно сбыться и у нас. Установление начал сего участия считается признаком политического совершеннолетия, эта мысль, постоянно возбуждаемая в огромном числе русских путешественников зрелищем того, что им представляется заграницею, и в ещё большем числе русских читателей не только русскою прессою, но и всеми произведениями печати на всех известных языках, — не может не иметь сильного и ежедневно возрастающего влияния». Валуев предлагал создать при Государственном совете выборный законосовещательный орган — съезд делегатов от губерний и крупных городов.

Сторонником введения народного представительства был председатель Государственного совета великий князь Константин Николаевич, подававший на сей счёт записку в 1867 г. Шефа жандармов, фактически второго человека в империи в 1866–1874 гг., П. А. Шувалова, имеющего репутацию крайнего консерватора, тем не менее, по свидетельству Е. М. Феоктистова, «неотступно преследовала мысль о какой-то аристократической конституции для России», при которой высшим слоям дворянства «предоставлены будут политические права». Правда, «[д]елать выводы о смысле предложений Шувалова достаточно сложно, поскольку речь шла об идее, так и не оформившейся в конкретный проект»[596]. Незадолго до гибели Александра II участие выборных от земств и городов в обсуждении государственных вопросов стало важнейшей частью программы министра внутренних дел М. Т. Лорис-Меликова.

Отстаивание самодержавия как надзаконного деспотизма в эпоху реформ оставалось уделом экстравагантных реакционеров-маргиналов вроде К. Н. Леонтьева.

Но единства среди сторонников народного представительства не было. И западники-государственники, и славянофилы решительно отвергали дворянский конституционализм, видя в нём лишь поползновения сословного эгоизма. Этот взгляд наиболее чётко сформулировал один из творцов крестьянской реформы Ю. Ф. Самарин: «Всякая конституционная форма правления основана на праве большинства, признанном как факт законного преобладания несомненной силы над слабостью и предполагаемой разумности — над частными увлечениями и интересами. Но если бы название и права большинства присвоило себе меньшинство, то очевидно, что вся конституционная обстановка превратилась бы в возмутительную ложь. Таков бы был у нас характер ограниченной монархии; ибо какую бы ни придумали для неё форму, вся масса народная осталась бы вне её, как материал, как орудие или как мёртвое вещество. Что народ не может быть ни непосредственно, ни посредственно действующим лицом в какой бы то ни было конституционной форме правления — это, кажется, очевидно. Во-первых, народ не желает конституции, потому что он верит добрым намерениям самодержавного царя и не верит решительно никому из тех сословий и кружков, в пользу которых могла бы быть ограничена самодержавная власть; во-вторых, народ безграмотный, народ, разобщённый с другими сословиями, народ, реформами Петра выброшенный из колеи исторического развития, не способен, не может принять участия в движении государственных учреждений. Народной конституции у нас пока ещё быть не может, а конституция не народная, то есть господство меньшинства, действующего без доверенности от имени большинства, есть ложь и обман».

Многие «либеральные бюрократы» полагали, что конституция несвоевременна, ибо может помешать осуществлению преобразований. Военный министр Д. А. Милютин в набросках своего политического кредо (1865) особо отметил: «Реформа у нас может быть произведена только властью. У нас слишком велико ещё брожение, слишком разрозненны интересы, чтобы ожидать чего-либо хорошего и прочного от инициативы представителей этих разрозненных интересов. Правительство должно почерпать в ра[з]ных сферах населения указания на их нужды и желания, но окончательное направление может быть дано только властью верховною. (Стало быть, мысль о конституционных учреждениях должна быть отложена ещё на многие лета.)».

При этом либеральные противники конституции не видели в совещательном представительстве ничего конституционного, ничего противоречащего принципу самодержавия. Валуев доказывал в упомянутой записке: «Мысль о некотором участии в делах законодательства и общего государственного хозяйства не заключает в себе посягательства на Верховные права Самодержавной власти Вашего Величества. В стремлении к этому участию выражается как бы желание приблизиться к Престолу Вашего Величества, занять место в ряду учреждений, коим непосредственно объявляется Ваша Высочайшая воля, принести Вам непосредственную дань гражданского труда и верноподданнической покорности». Один из корифеев русского либерализма К. Д. Кавелин писал другому корифею М. М. Стасюлевичу в 1880 г.: «Выборное представительство совершенно необходимо, особенно в большом государстве, особенно теперь у нас. Напрасно думать, что оно непременно ведёт к конституции или перевороту».

Но Царь-Освободитель бежал от призрака представительства как от чумы. Все предложения в этом направлении неизменно отклонялись, и только на пороге смерти, 1 марта 1881 г., Александр II одобрил более чем умеренный проект Лорис-Меликова, за которым — без всяких на то оснований — закрепилось название «конституции». Сам император объяснял свою фобию по отношению к представительству сугубо прагматически — боязнью государственных потрясений. Так, 10 ноября 1861 г. он сказал прусскому послу Отто фон Бисмарку: «Народ видит в монархе посланника Бога, отца и всевластного господина. Это представление, которое имеет силу почти религиозного чувства, неотделимо от личной зависимости от меня, и я склонен думать, что я не ошибаюсь. Корона даёт мне чувство власти; если им поступиться, то понесёт ущерб национальный престиж. Глубокое уважение, которым русский народ издревле, в силу прирождённого чувства окружает трон своего царя, невозможно устранить. Я безо всяких сомнений сократил бы авторитарность правительства, если бы хотел ввести туда представителей дворянства или нации. Бог знает, куда мы вообще придём в деле крестьян и помещиков, если авторитет царя будет недостаточно полным, чтобы оказывать решающее воздействие».

Обратим внимание: русский монарх дистанцируется от религиозно-патриархального обоснования самодержавия и учитывает его в качестве первостепенного фактора только потому, что оно разделяется большинством его подданных — «народом». Аргумент, в сущности, демократический! Правда, он прозвучал в разговоре с представителем конституционной Европы. Но нечто похожее доводилось слышать и русским. 29 июня 1862 г. Валуев записал в дневнике слова государя о том, что он противится установлению конституции «не потому, что… дорожит своей властью, но потому, что убеждён, что это было бы несчастьем России и привело бы её к распаду». В том же духе Александр Николаевич высказался в беседе с П. Д. Голохвастовым в сентябре 1865 г.: «Я даю тебе слово, что сейчас на этом столе я готов подписать какую угодно конституцию, если бы я был убеждён, что это полезно для России. Но я знаю, что сделай я это сегодня — и завтра Россия распадётся на куски».

Таким образом, теперь даже для венценосца самодержавие — не наиболее совершенная форма правления, основанная на духовном превосходстве самого своего принципа, а просто пока более соответствующая русским условиям. Он публично объясняет необходимость своей неограниченной власти исключительно её полезностью для империи в данное время. Но сам переход к рационально-прагматическому дискурсу, по сути, подрывал легитимность реального самодержавия — этот дискурс предполагает дискуссию, в которой по вопросу о полезности могут прозвучать убедительные контраргументы.

Скользкой была и тема несвоевременности народного представительства, поскольку готовность или неготовность общества к нему определялась правительством без всякого обсуждения с первым. В январе 1863 г. Александр II торжественно открыл сейм в Финляндии, что вызвало у русских закономерный и обидный вопрос: что же мы, более отсталые, чем финны? Это напоминало недоброй памяти политику его дяди и тёзки. В 1879 г. конституцию (написанную русскими юристами, очевидно, с согласил императора) обрела освобождённая от турецкого ига ценой обильной русской крови Болгария. В самой же России после земской реформы 1864 г. движение в сторону большего «раскрепощения» было совершенно прекращено. «Кроме верноподданнических адресов, у русского общества не было законных способов коммуницировать с властью по политическим вопросам от лица сколько-нибудь значительного количества людей»[597]. Постоянным одёргиванием любой политической инициативы, идущей от общества — даже в виде верноподданнических адресов, — верховная власть давала понять: дальше уступать она не намерена.

Так, на цитированный выше адрес Московского губернского дворянского собрания последовала весьма жёсткая реакция. Собрание было распущено. Граф В. П. Орлов-Давыдов, чья «конституционалистская» речь вместе с текстом адреса была опубликована в газете «Весть», и издатель последней В. Д. Скарятин — привлечены к следствию, газета приостановлена на 8 месяцев. Вышел специальный царский рескрипт, в котором подчёркивалось, что право на законодательный почин в России имеет только монарх. Дворянские собрания лишились права «представлять высшему правительству о нуждах дворянства, о прекращении местных злоупотреблений или об устранении неудобств, замеченных в местном управлении, хотя бы они происходили и от общего какого-либо постановления».

В ноябре 1870 г. в адресе Московской городской думы, написанном И. С. Аксаковым, прозвучали надежды на открытие «простора мнению народному и печатному слову», на «свободу слову церковному» и «свободу совести». Но даже эти пожелания показались Царю-Освободителю чересчур дерзкими. Адрес был возвращён обратно вместе с письмом министра внутренних дел А. Е. Тимашева, где отмечалось, что Дума затрагивает вопросы управления, о которых ни одна корпорация не имеет права говорить с государем. Публикация адреса была запрещена, председатель Думы князь В. А. Черкасский вышел в отставку. «Государь чрезвычайно рассержен… в нём [адресе] видят стремления конституционные и революционные», — записала в дневнике близкая ко двору А. Ф. Аксакова.

(Впрочем, вряд ли можно считать эти адреса серьёзными политическими акциями. «Конституционные стремления московского дворянства, — вспоминал Б. Чичерин, — были чисто напускные. Это было минутное раздражение за освобождение крестьян; скоро оно рассеялось, не оставив по себе и следа. Сознание права не находило почвы в России. Века холопства не дали развиться этому началу, и проповедь, которая в немецкой сфере нашла бы самую горячую поддержку, у нас звучала в пустоте». По словам адмирала И. А. Шестакова, «[главнейший агитатор [адреса 1865 г.] Орлов-Давыдов, несмотря на конституционные свои стремления, лез в лучи самодержавного двора с рабским бесстыдством и не знал, как согласовать обязанность церемониймейстера с положением главы оппозиции, чем, по-видимому, быть желал. Он очень опечалился, когда его не пригласили на дворцовый бал за московскую болтовню, и очень утешился на рауте английского посла встречей, похожей на овацию… Возможна ли была дворянская палата при таких наклонностях сословия к раболепию и себялюбию?» В 1870 г. многие «подписанты» быстро отреклись от своих вождей — Аксакова и Черкасского. А. Аксакова возмущалась: «…подлость, присущая русской натуре, переливает через край, и те самые, которые подписали злосчастный адрес, отказываются от какой-либо солидарности с ним и обвиняют Черкасского, что он захватил их врасплох. Ах, это общество, конечно, не созрело для политической жизни, и будет ли оно когда-нибудь зрело для неё — большой вопрос».)

Проект Лорис-Меликова был утверждён под давлением обстоятельств — дабы привлечь общество на сторону правительства в борьбе с революционной угрозой, но, похоже, Александр Николаевич пошёл на этот шаг не с лёгким сердцем. «Я дал согласие на это представление, хотя и не скрываю от себя, что мы идём по пути к конституции», — с тревогой сказал самодержец своим сыновьям (вспомним, какие катастрофические видения вызывало у него слово «конституция»!). Невозможно судить, стало бы привлечение выборных людей к работе Государственного совета зачатком русского парламента — или после неизбежного разгрома «Народной воли» их бы снова отправили по домам? Второе кажется вероятнее.

Ступив одной ногой на путь реформ, Александр II другой ногой остался твёрдо стоять на унаследованном от батюшки и традиционном для русских монархов самовластии. Но последнее плохо совмещалось с первым. Как уже говорилось выше, большинство образованного общества вовсе не ратовало за немедленную конституцию, но хотело постепенного расширения своего участия в управлении государством или как минимум «ограничения правительственного произвола и утверждения законности» (А. В. Никитенко). Удовлетворительного ответа на вопрос, почему эти вполне естественные пожелания признаны опасными, общество не получило. «Мы требуем повиновения, но во имя чего требуем мы его? Только во имя обязанности повиноваться и права повелевать. Между тем следует доказывать, что то и другое полезно, что приказания, с одной стороны, и покорность — с другой обеспечивают благоденствие отечества. Это доказывать тем труднее, что без новых форм это благоденствие обеспечено быть не может. Таким образом, мы вращаемся в неправильном круге и из него исхода найти не хотим», — признавался в дневнике Валуев. Отдельные реплики императора на сей счёт, брошенные в частных беседах, не были развёрнуты в продуманную и последовательную пропаганду. Да, видимо, и не могли быть развёрнуты.

Идеология — ахиллесова пята александровского режима, что напрямую связано с личностью самого императора, не очень понимавшего, чего он, собственно, собирается достичь в результате своих реформ («Государь сам ясно не знает, чего он хочет и чего должен хотеть», — отмечал министр народного просвещения А. В. Головнин). Несомненно, стремившийся к благу для своей страны, добродушный по природе, он был человеком очень средних способностей, не обладавшим «ни сильным умом, ни крепкою волею» (Б. Н. Чичерин) и в то же время боявшимся попасть под чьё бы то ни было определяющее влияние. Своих идей у него не было, чужим он не доверял. Характерно, что самодержец «не любил слишком умных людей, ему было с ними как-то неловко» (Феоктистов). Широко известна тютчевская острота: «Когда император разговаривает с умным человеком, у него вид ревматика, стоящего на сквозном ветру».

Безыдейность верховной власти — предмет горьких жалоб многих убеждённых монархистов. «Несмотря на все гнусности и ложь поляков, на их стороне есть идея. На нашей — ни одной», — сетовал Валуев во время польского восстания 1863 г. «Что может противопоставить этим ошибочным, но пылким убеждениям власть, лишённая всякого убеждения?» — риторически вопрошал в 1871 г. Ф. И. Тютчев в письме дочери по поводу нечаевского процесса. «Мы беспрестанно колеблемся, — жаловался в 1875 г. А. В. Никитенко, — между желанием удержаться в прежней позиции самовластия и произвола и между необходимостью делать некоторые уступки духу времени и требованиям европейской образованности, которую, конечно, мы внутренне проклинаем, как виновницу и оплот всех либеральных тенденций, но которой не можем не признавать уже по одному тому, что многое из неё заимствуем для собственных практических и житейских целей». В 1879 г. статс-секретарь ДА. Оболенский констатировал, что если у «нигилистов» имеется «хоть безобразная, но определённая мысль», то у правительства — только «одна материальная сила».

Упорное нежелание Александра Николаевича хоть сколько-нибудь ограничить свою власть, без всякой внятной альтернативы представительству, даже у ближайших к нему лиц рождало убеждение, что «[в] глубине своей души он деспот», правда, деспот «более по привычке и по предубеждению, чем по желанию и расчёту», и ему «не приходит на мысль, что есть какой-либо предел его произволениям» (из дневника Валуева).

Так или иначе, но за 25-летнее александровское царствование при всех коренных преобразованиях — отмене крепостного права, введении нового суда, земства и всеобщей воинской повинности — структура верховной власти в Российской империи не изменилась ни на йоту. В первых же параграфах введения к фундаментальным «Началам русского государственного права» А. Д. Градовского (1875) это положение изложено бесстрастным юридическим языком: «Россия, по форме своего государственного устройства, есть монархия неограниченная… Ст. 1-ая наших основных законов признаёт русского Императора монархом неограниченным и самодержавным. — Название „неограниченный“ показывает, что воля императора не стеснена известными юридическими нормами, поставленными выше его власти… Выражение „самодержавный“ означает, что русский Император не разделяет своих верховных прав ни с каким установлением или сословием в государстве, т. е., что каждый акт его воли получает обязательную силу независимо от согласия другого установления».

«Организованное недоверие правительства к народу»

В ходе реформ для общественной инициативы открылись два поприща — земское и городское самоуправление. Но их рамки были чрезвычайно узки — местные хозяйственные нужды. Главный архитектор земской реформы Н. А. Милютин так очерчивал компетенцию земств: «Хозяйственное управление, как чисто местное, очевидно, не может и не должно нисколько касаться государственных дел, ни интересов государственной казны, ни суда, ни, наконец, полиции исполнительной, сего главного местного органа центральных учреждений. Вне этих отраслей собственно правительственной деятельности остаётся обширный круг местных интересов, большей частью мелочных, так сказать, обыденных и для Высшего Правительства не важных, но составляющих насущную потребность местного населения».

Таким образом, правительство переложило на плечи самого населения те статьи расходов, на которые оно не находило средств: начальную школу, здравоохранение, содержание путей сообщения, обеспечение продовольствием и т. д. С одной стороны, земство получило очень важное право налогообложения. С другой — никаких административных рычагов ему предоставлено не было. Вся исполнительная власть на местах продолжала оставаться в руках губернаторов. (Та же картина и с городским самоуправлением.) Земство было лишено и «головы» (всероссийского общеземского органа), и «ног» (не распространялось с губернского и уездного уровня на низовой — волостной). Многие современники отмечали двусмысленный статус земства: оно приобрело «странный характер положения акционерных компаний и частных учреждений» (М. И. Свешников); «Земские учреждения ещё не настоящие органы государственного местного самоуправления, а только местные общественные вольности, могущие развиться в таковые органы» (В. П. Безобразов).

Но даже и при таких более чем скромных возможностях земство вызывало правительственное недоверие, и уже с первых его шагов, по словам Д. Милютина, «вместо постепенного развития и расширения земских учреждений начались систематическое стеснение и обуздание их». Вскоре после каракозовского выстрела, когда, как пишет тот же Милютин, во внутренней политике наступила «прискорбная реакция», в ноябре 1866 г. был издан закон, запрещавший земству облагать обороты и доходы промышленных и торговых предприятий, что серьёзно сузило его финансовые возможности. Закон этот вызвал бурное возмущение Петербургского земского собрания. В ответ, по Высочайшему повелению, последовали закрытие собрания и полугодовая приостановка работы земских учреждений Петербургской губернии. Наиболее красноречивые ораторы подверглись высылке: граф А. П. Шувалов — за границу, Н. Ф. Крузе — в Оренбург. По иронии судьбы, в это самое время в Гельсингфорсе открывался Финляндский сейм…

13 июня 1867 г. был принят закон, делавший председателей земских собраний и управ ответственными за произнесение гласными крамольных речей, подчинивший печатные материалы земств (доклады, журналы и т. п.) губернаторской цензуре и воспретивший сношения между земствами различных губерний. Как отмечает историк земского движения, этот закон «никогда не оставался без применения, весьма притом произвольного»[598]. Никитенко оценил его как «парализацию, почти уничтожение земских учреждений»: «…земство связано по рукам и ногам новым узаконением, в силу которого председатели управ и губернаторы получили почти неограниченную власть над земствами». С тех пор «[м]ежду… губернаторами… и земствами возник прискорбный антагонизм, который не только затормозил в самом начале развитие у нас местного самоуправления, но подточил эту важную государственную реформу в самом корне её», — вспоминал позднее Д. Милютин. По словам видного чиновника канцелярии Комитета министров А. Н. Куломзина, на отсутствие прямого подчинения земства их власти «губернаторы смотрели как на недоразумение, как… [на] неполноту закона, требовавшую скорого исправления. О том же мечтало Министерство внутренних дел». «Отношения земства и администрации были похожи на вялотекущую окопную войну…», — считает современный исследователь[599].

Дело доходило до абсурда: запреты могли налагаться не только на земские, но и на любые другие, самые невинные общественные начинания. «Когда летом 1879 года пять землевладельцев Смоленского уезда стали регулярно собираться для обсуждения сельскохозяйственных вопросов и вести протоколы заседаний, не получив предварительно разрешения „на открытие отдельного общества или съездов по сельскому хозяйству в установленном порядке“, смоленский губернатор [А. Г. Лопатин] потребовал от прокурора начать производство дознания о создании противозаконного общества. Хотя прокурор не нашёл в этих собраниях преступной цели, губернатор в административном порядке обязал членов кружка „не производить съездов“»[600].

Центральная бюрократия не отставала от областной. По подсчётам И. В. Оржеховского, процент отклонённых Комитетом министров земских ходатайства за 1874–1879 гг. колебался от 72,7 % (в 1878-м) до 95,2 % (в 1877-м)[601]. «Правительство, желая избавиться от разных земских ходатайств, носивших политический оттенок, — вспоминал Куломзин, — распространило это направление на вполне заслуживающие удовлетворения ходатайства. Знакомые с данным направлением начальства чиновники находили к отказам причины или поводы, исписывали стопы бумаги, и министры не давали труда проверять, нельзя ли так или иначе удовлетворять иногда совершенно невинные ходатайства. Все дела об отказах на основании закона вносились в Комитет министров без доклада верховной власти».

За земствами (как и за новыми судами) бдительно наблюдало III отделение: «…в Москве на каждом земском собрании обязательно присутствовал агент, который затем скрупулёзно описывал не только ход заседания, но и поведение гласных»[602]. Жёсткому контролю подвергались земские школы — например, только в 1875 г. за «неблагонадёжность» были уволены 42 учителя с запрещением впредь «заниматься педагогической деятельностью»[603].

Не более благожелательно относилась администрация и к городскому самоуправлению. Так, речь графа А. Г. Строганова в заседании Одесской городской думы, критиковавшая некоторые меры министерства финансов, была признана оскорбительной, Строганову объявлен выговор, а одесскому голове князю С. М. Воронцову — высочайшее неудовольствие. Скандальную известность получила отставка в 1873 г. московского городского головы И. А. Лямина, которого московский генерал-губернатор П. П. Дурново принялся распекать как своего подчинённого. «Вся эта история, — записал в дневнике Д. Оболенский, — свидетельствует о ненормальном отношении правительства к совершённым реформам… оно создаёт антагонизм там, где ему не место быть… С детства самой мамкой зашиблены все наши новые учреждения».

Были запрещены практически все формы студенческой самоорганизации. С. Ю. Витте вспоминает, как в пору его учёбы в Новороссийском (Одесском) университете он и его товарищи за создание студенческой кассы взаимопомощи были преданы суду и едва не оказались в Сибири.

Впрочем, если смотреть с колокольни начальства, недоверие его к «новым учреждениям» было не вполне беспочвенным. Земство действительно стало прибежищем оппозиционных сил — «той группы земских деятелей, которые видели в земских учреждениях первый и необходимый этап к конституционному режиму»[604]. Но политизация земства — лишь следствие отсутствия легальной политической жизни в Российской империи.

Другой важнейшей сферой общественного «раскрепощения» стала печать. «Временные правила о цензуре и печати», принятые в 1865 г., отменяли предварительную цензуру для книг свыше 10 печатных листов и периодических изданий обеих столиц (но не в провинции!), вносивших денежный залог. Безусловно, рамки дозволенного для обсуждения, особенно по сравнению с «мрачным семилетием», расширились на несколько порядков. Стал возможен немыслимый ранее феномен влиятельных политических трибунов-публицистов, наиболее ярко представленный фигурами Каткова и Ивана Аксакова. И тем не менее, последний в 1872 г. в разговоре с бывшим цензором Никитенко сделал вывод (и собеседник с ним согласился), что цензура ныне «чуть не свирепее, чем в николаевские времена». Это, разумеется, преувеличение, но имеющее серьёзные основания. Вместо предварительной цензуры сурово действовала карательная, сосредоточенная в министерстве внутренних дел. Она могла давать газетам и журналам предостережения, а после третьего — приостанавливать издание на срок до 6 месяцев (полное запрещение происходило только по определению Сената). И эти предостережения и приостановки лились как из рога изобилия по самым разным поводам. Их получали все — не только «нигилисты» и либералы, но и консерваторы — от «Отечественных записок» и «Голоса» до «Московских ведомостей» и «Гражданина».

Критерии, по которым назначались цензурные кары, были весьма расплывчаты, и часто последние являлись просто следствием административного произвола. Д. Милютин хорошо описал в мемуарах психологию пореформенной бюрократии, всё ещё сохранявшей предрассудки прежней эпохи: «Придавали слишком большую важность каждой газетной статье… надеялись на благотворное влияние гласности… но вместе с тем по старой привычке не могли переносить хладнокровно ни одной печатной строки, почему-либо неприятной или с правительственной точки зрения, или даже для известных личностей. Наши государственные люди не только смущались содержанием газетных и журнальных статей, но даже жаловались на то, что эти статьи пишутся не тем языком, к которому привыкли в официальной переписке или в дипломатических депешах… При той щекотливости, с которою привыкли у нас смотреть на всё печатное, при чрезмерной боязни гласности и откровенного выражения мнений — немыслимо формулировать не только в законе, но и в самой подробной инструкции пределы допускаемой свободы печати».

Немудрено, что даже и «Временные правила» легко нарушались. В 1866 г. во внесудебном порядке были закрыты «нигилистические» журналы «Современник» и «Русское слово». В 1868 г. та же участь постигла аксаковскую «Москву», при том, что юридически к ней невозможно было придраться. Это, в сущности, признал сам министр внутренних дел Тимашев. В его рапорте Сенату говорилось, что газета имела «вредное направление» вследствие принятой ею постоянной линии — распространять «вредные учения, касающиеся основных начал народной жизни, государственного устройства, религии и нравственности, и при том в такой форме, которая не представляет в каждом отдельном случае явного и осязательного преступления, предусмотренного законами уголовными»!

Как отмечал А. В. Головнин, высшая бюрократия не хотела «признавать за новым законом о печати настоящего его смысла, т. е. согласия правительства на больший простор печати, и старалась посредством предостережений и запрещений достигнуть невозможного — чтоб периодическая пресса писала, как благоугодно правительству. Если правительство желает этого, то новый закон бессилен, и предварительная цензура составляет более действительное средств [о]».

Отмена предварительной цензуры в 1870-е гг. была практически «обнулена». В журнале М. М. Стасюлевича «Вестник Европы» многократно вырезались из уже отпечатанных номеров «внутренние обозрения» (т. е. аналитические обзоры текущей российской жизни). В январе 1870 г. был арестован тираж юридической газеты «Судебный вестник» — из-за статьи, весьма осторожно критикующей деятельность III отделения. Д. Оболенский сообщает в дневнике, что редактору А. В. Лохвицкому «отечески» объявили, что если он будет требовать судебного решения, то его просто вышлют в Усть-Сысольск. В 1872 г. аресту и истреблению подверглись две книжки умеренно либерального журнала «Беседа» — за «порицание» в первой из них системы гимназического преподавания, во второй — порядков в женских институтах. В 1874 г. конфисковали и уничтожили тираж одного из выпусков журнала «Отечественные записки», в основном за очерк Г. И. Успенского, где нашли «проповедь социализма».

Подобная практика касалась не только актуальной публицистики. Вот что писал Аксаков Д. Ф. Тютчевой в 1874 г. в связи с арестом номера «Русского архива», в котором была опубликована его биография Ф. И. Тютчева: «Хотя „Русский Архив“ издаётся без предварительной цензуры, для чего вносит залог в несколько тысяч р., но последними новейшими дополнительными правилами это уничтожение предварительной цензуры сделалось только мнимым. Типография не может выпустить ни одной книжки, ни одного № журнала, не получив от цензора право на выпуск; цензору даётся известный срок на прочтение, но он не имеет права задержать №, pour eu referer a Г autorite [не доложив начальству]. Здешний цензурный комитет составлен из людей или совершенно идиотов, или людей очень низкой нравственной пробы… Для комитета достаточно было одного моего имени, чтобы заподозрить всю книжку, и он представил о своём недоумении в Петербург… некто Варадинов… сейчас признал биографию подлежащею запрещению и телеграфировал [В. А.] Долгорукову [московскому генерал-губернатору] о конфискации в типографии всех экземпляров». Только благодаря придворным связям Тютчевых, достучавшихся до самого императора, этот номер «РА» всё же вышел в свет, но в тексте Аксакова были сделаны несколько изъятий (в т. ч. и в цитатах из Тютчева), отдельные из которых не восстановлены и поныне.

Аресту (и уничтожению) подвергались и книги, порой весьма далёкие от современности.

Например, 11 июня 1873 г. по постановлению Комитета министров в количестве 1960 экземпляров «посредством обращения в массу» было истреблено первое после запрещения 1790 г. переиздание радищевского «Путешествия из Петербурга в Москву». Аргументация Тимашева заслуживает цитирования: «Правда, что некоторые из учреждений, на которые с ожесточением нападает Радищев, относятся частью не к настоящему, а уже минувшему порядку вещей, но начало самодержавной власти, монархические учреждения, окружающие престол, авторитет и право власти светской и духовной, начало военной дисциплины составляют и доныне основные черты нашего государственного строя и управления. Даже изображение в беспощадно резких чертах прежних злоупотреблений помещичьей власти нельзя признать уместными, имея в виду, что противопоставляемые сословия помещиков и крестьян, несмотря на изменённые юридические отношения, продолжают существовать и соприкасаться между собой, и воспроизведение прежних кровавых обид и несправедливостей может только вызвать чувство мести и препятствовать водворению мирных правомерных отношений сословий на новых началах. Столь же предосудительны крайне резкие и односторонние нападки на цензурные учреждения в их принципе, так как эти учреждения продолжают существовать рядом с дарованными печати льготами»[605].

3 марта 1879 г. «путём сожжения» в количестве 580 экземпляров обратился в прах ранее арестованный тираж русского перевода сочинения известного английского историка Георга (Джорджа) Финлея «История Византийской и Греческой империи с 716 по 1453 г.». Это был вполне почтенный научный труд, но цензор сделал следующее замечание: «Автор книги, говоря об императорах-иконоборцах, высказывает им полное сочувствие. На поклонение иконам, мощам святых и т. п. он смотрит как на суеверие, вызванное грубостью и невежеством народа, а на иконоборчество — как на стремление искоренить религиозные предрассудки народа. Переводчик нигде не делает по поводу этих взглядов примечаний, которые парализовали бы в глазах читателя образ мыслей Финлея и оправдывали воззрения церкви православной». Управляющий Министерством внутренних дел Л. С. Маков 7 февраля 1879 г. в представлении Комитету министров писал: «Принимая в соображение, что сочинение Финлея… заключает в себе мысли, направленные против некоторых учений православной церкви, и сверх того, против неприкосновенности верховной власти и её атрибутов, и что распространение подобных мыслей в печати воспрещено… сочинение это подлежит запрещению». Судьба «Истории…» решалась на заседании Комитета министров. Большинство высказалось против её запрещения, не видя в ней ничего подрывающего устои, но меньшинство в составе председателя и пяти членов пришло к противоположному выводу. В частности, статс-секретарь С. Н. Урусов заявил, что «хотя он и не считает книгу Финлея о деспотизме византийских императоров направленной против существующего образа правления, но признаёт, что суждения автора могут быть неправильно применяемы читателями к самому принципу монархической неограниченной власти. Посему и имея в виду, что книга задержана уже министром внутренних дел и что отмена этого распоряжения нежелательна, он присоединяется к мнению о необходимости воспретить рассматриваемое сочинение». Александр II утвердил мнение меньшинства[606].

Всего, таким образом, в правление Царя-Освободителя было уничтожено 95 изданий.

По словам И. Шестакова, уже с середины 1860-х гг. «начало ясно высказываться желание власти остаться при прежних приёмах смахивания произволом встречающихся затруднений. Мысль о законности проводили только на словах… правительство же вовсе не хотело подчиняться ей и обнаруживало свои взгляды, даже не соблюдая приличий». С течением времени эта тенденция только усиливалась. Постоянное административное давление на и так не слишком обширные островки общественной самодеятельности до крайности раздражало образованный класс, слегка захмелевший от нескольких глотков свободы после трёх десятилетий николаевской духоты. Катков ещё в 1863 г. в письме к Валуеву афористично определил эту практику как «организованное недоверие правительства к народу, обособляющее их и уподобляющее первое завоевательной дружине». И. С. Тургенев в одном из писем 1875 г. с горечью заметил: «Время, в которое мы живём, сквернее того, в котором прошла наша молодость. Тогда мы стояли перед наглухо заколоченной дверью; теперь дверь как будто несколько приотворена, но пройти в неё ещё труднее».

«Нет ничего безобразнее русской бюрократии»

Реформы в главном не изменили управленческую систему империи. Александр II, подобно отцу, упорно стремился к тому, чтобы не только царствовать, но и править, контролируя все области государственной жизни. Прямым следствием этого несбыточного стремления было отсутствие «стройной бюрократической системы, устройство и полномочия органов которой были бы точно определены законом»[607]. «Не отрекаясь от своей сущности, самодержавие не могло быть введено не только в конституционные, но и в бюрократические рамки»[608].

Само понятие «закон» в александровскую эпоху, как и прежде, оставалось чрезвычайно расплывчатым, поскольку не существовало чёткой грани между законом и простым административным распоряжением: «…своим указом император мог наделить любое выбранное им постановление законодательной силой, даже если оно не было обсуждено установленным порядком или противоречило более ранним законам»[609]. В 1862 г. М. А. Корф предложил считать законами только те акты, которые «будут утверждены государем императором по предварительном рассмотрении… в Государственном совете». Но за царём при этом сохранялось бы право издавать законы, не обращаясь к мнению ГС, при условии, что они будут изложены в манифесте или указе, за его собственноручной подписью и с приложением большой государственной печати. Предложение это обсуждалось несколько лет, но безрезультатно. Законы продолжали приниматься так, как было удобно самодержцу и министрам.

«Кроме Государственного совета у нас законодательствуют: Комитет министров, Совет министров, Военный и Адмиралтейств Советы, Финансовый комитет и министры и главноуправляющие, каждый по своей части, путём ли единоличных всеподданнейших докладов, или посредством особых совещаний, или комиссий. Притом из ведения Государственного совета изъяты именно дела наиболее живого интереса и оставлено ему то, что менее интересует министров, как бы по пословице: „На тебе, Боже, что мне негоже!“», — разъясняет сенатор М. П. Веселовский. Например, в ГС «почти не поступали дела об акционерных компаниях и железнодорожном строительстве, а также военные вопросы, сосредоточенные в руках военного министра»[610]. Большинство министров предпочитали проводить свои нововведения через КМ, ибо, по словам того же Веселовского, последний «представляет для каждого министра среду лиц, связанных как бы круговою порукою за взаимные друг для друга уступки».

Прохождение законопроектов через ГС, как и в николаевские времена, было в значительной степени формальностью. «Слово „формальность“… действительно выражает довольно верно весь характер деятельности высших государственных учреждений… Государственный совет как самостоятельное подающее совет учреждение более не существует», — записал в 1879 г. в дневнике Д. Оболенский. «[Т]олько одною формальностью» называет Д. Милютин утверждение в ГС Положения об отмене крепостного права в 1861 г. По другим свидетельствам (например, в дневнике А. А. Половцова), не менее формально обсуждалась в ГС и военная реформа 1874 г.

Так обстояло дело с законотворчеством — понятно, что политическая практика была ещё более произвольна. Иные важнейшие решения самодержец принимал, советуясь только с избранным им кругом лиц, например, о продаже Аляски или о вступлении в Русско-турецкую войну. Продвижение империи в Среднюю Азию успешно пролоббировали два министерства — военное и иностранных дел.

В военной сфере Александр Николаевич, следуя отцовскому примеру, мнил себя главным стратегом. Д. Милютин жаловался в дневнике, что перед самым началом боевых действий против Турции он ещё не знал, составил ли император список генералов, командующих войсками. Выдвижение императором на ключевые посты без согласования с главой военного ведомства нескольких великих князей стало в силу некомпетентности последних одной из важных причин длительных неудач и тяжелейших потерь русской армии. И. Шестаков по этому поводу возмущался: «Даже дело, от которого зависело, быть или не быть России великой державой, не заставило изменить чисто помещичьих привычек и взглядов. То же неразборчивое самовластие, то же презрение к нуждам России было бы лишь привольно царствующей семье, лишь бы во все[м] видели семейную удаль. Себялюбивое безумие оказалось до того стойким и однообразным, что на обоих театрах войны [Балканском, где верховодил в. к. Николай Николаевич Старший, и Кавказском, где руководил в. к. Михаил Николаевич], разделённых огромным пространством, повторялись те же ошибки. Будто тщеславились доказать, что Романовы и ошибаются одинаково». Ходила острота, что эта война — «неудачный пикник дома Романовых».

Как и прежде, в России не было единого правительства и первого министра (считалось, что его роль исполняет сам монарх), поэтому каждый министр тянул в свою сторону, а личные доклады давали возможность министрам пробивать интересы своих ведомств тет-а-тет с государем. Д. Милютин считал важнейшей проблемой высшей русской администрации «отсутствие единства»: «Министры, главноначальствующие, председатели и влиятельные члены высших государственных учреждений не имели между собой ничего общего, никакой солидарности. Каждый смотрел, думал, говорил и действовал сам по себе; нередко один противодействовал другому». То же самое утверждал и Валуев: «Органически действующего правительства, в точном смысле слова, у нас нет… ни внешней солидарности, ни внутреннего согласия между разными правительственными частями не существует».

Этот порядок (точнее, беспорядок) был создан самим императором: «Государь как будто систематически поддерживал рознь между ближайшими своими советниками, проверяя одного другим и не давая исключительного влияния ни одному из них» (Д. Милютин). Так, проводя в жизнь крестьянскую и земскую реформу, Александр II отстранил от дела их главного разработчика Н. Милютина, очевидно, чтобы не давать слишком большого перевеса «либералам». В то же время в период преобладания «консерватора» Шувалова государь продолжал держать рядом с собой «либерала» Д. Милютина. Валуев так объяснял причину подобной практики: «Самодержавная власть… находит в разладе между министрами некоторое обеспечение своей всецелости и неприкосновенности. Она чувствует себя как будто самодержавнее при исполнителях, между собою не согласных, чем при исполнителях единодушных. В единодушии заключается самостоятельная сила, а всякая самостоятельная сила предполагается не иначе возможною, как в ущерб силе самодержавной».

Ещё более конкретно ситуацию обрисовал Ф. И. Тютчев: «Государь никогда не решится отдать себя в руки одного определённого направления, и чем сильнее чувствует он в данный момент влияние на себя одного человека, тем сильнее инстинкт его требует найти другого человека мнения совершенно противоположного, чтобы из этих противоположностей составить себе нечто среднее, чем он и будет руководствоваться».

Разумеется, определённая логика в такой линии поведения была, но это логика правителя, дрожащего за умаление своей власти, а не ставящего во главу угла эффективность своей деятельности, о чём хорошо написал Валуев: «Что есть власть? Частное имущество, расходуемое или сберегаемое по приходе владельца? Или публичная общественная государственная сила, призванная к достижению известных целей и для их достижения, как употребляемая, так и оберегаемая? Если самодержавие надлежит признавать по преимуществу вотчинным имуществом наших самодержцев, то их расчёт на министерский разлад не лишён основания. Внезапные, непоследовательные, прихотливые, одним словом, вполне самовластные проявления воли встречают менее затруднений при нескольких разъединённых исполнительных орудиях, чем при одном, в разных частях согласованном механизме. Но если самодержавная власть составляет силу, призванную к поддержанию величия наших государей и вместе с тем к обеспечению по возможности благосостояния их подданных и к развитию государственного величия России, то расчёт ошибочен. Правильно устроенный механизм сильнее нескольких разъединённых орудий. Следовательно, действительной власти, т. е. средств к осуществлению воли, при нём более, между тем как без него более власти кажущейся, но не действительной». «Немощь существующего строя», вторит ему А. Куломзин, заключается «в постоянном междуведомственном антагонизме, коренным образом мешавшем всякому движению вперёд, если только не было на это ясно выраженной и настойчиво проведённой воли монарха». А как уже говорилось выше, воля Александра Николаевича была весьма неустойчивой и колеблющейся. Правительственная политика двигалась либо временным пробуждением этой воли, либо волей того министра (или группы министров), к которому в данный момент благоволил государь. Последовательной стратегии из этого, разумеется, не могло получиться. Лишь в краткий период «диктатуры» Лорис-Меликова удалось образовать относительно однородное правительство.

Многие современники парадоксальным образом сомневались, можно ли такой политический строй считать подлинно самодержавным, не есть ли это на самом деле «министерская олигархия» или даже министерский «парламент», где постоянно борются между собой различные «партии»? «Разве и теперь у нас в сущности не „конституция“, — записал в дневнике Валуев. — Только неправильная и беспорядочная под маскою самовластия».

Непростой вопрос, насколько в эпоху реформ изменилось качество имперской администрации. С одной стороны, в её составе появилась т. н. «либеральные бюрократы» (братья Милютины, Головнин, В. А. Татаринов, Д. Н. Замятнин, М. Х. Рейтерн, с оговорками, Валуев и др.) — хорошо образованные, причастные «идейным исканиям и интеллектуальным запросам русского общества»[611], видящие в себе не государевых слуг, а служителей общественного блага. Следует, правда, оговориться, что и они несли в себе некоторые родовые черты русского чиновничества. Про Милютиных говорили, что Николай — «шумящий деспотизм», а Дмитрий — «деспотизм молчаливый». «Дмитрий Алексеевич, — вспоминал Феоктистов, — не выносил возражений… Ему нужны были только такие сотрудники, которые вполне подчинялись ему, которых он мог поработить». Жалобами на Валуева как на одного из самых жестоких утеснителей свободы печати переполнены дневники Никитенко и письма И. Аксакова. Тем не менее феномен «либеральной бюрократии» стал гигантским шагом вперёд в развитии русской политической культуры.

С другой стороны, количественно «новые люди» были каплей в море николаевских кадров, которых реформистские веяния коснулись лишь чисто внешне — как очередное приказание начальства, не более. Сохранилось преобладание в верхушке государственного аппарата военных. Так, по подсчётам Головнина, в 1868 г. их было: в Государственном совете из 66 членов — 41, из 13 министров — 7, из 78 губернаторов — 43, военными являлись все генерал-губернаторы. Конечно, генеральские чины имели и Д. Милютин, и близкий к «либеральным бюрократам» Лорис-Меликов. Но это всё же исключения, к тому же Милютин, прежде чем попасть в армию, окончил Благородный пансион при Московском университете. По словам Головнина, «не подлежит сомнению, что… кадетское воспитание гораздо ниже университетского и лицейского и что служба в канцеляриях и департаментах более знакомит с делами и законами, чем служба в казармах, а что военная дисциплина более приучает к произволу, чем к законности. Посему военные администраторы — не говоря об исключениях — менее способны, чем гражданские, и вследствие меньшего знания дел и законов и непривычки работать более гражданских находятся в зависимости от своих секретарей».

Не способствовали повышению профессионализации правительства и частые назначения на самые различные должности генералов императорской свиты — видимо, исходя из презумпции их личной преданности монарху. Как иронически заметил Феоктистов, генерал-адъютант — это «универсальный специалист. Нет такой деятельности, которую он считал бы не по плечу для себя; без малейших колебаний он готов испробовать свои силы на чём угодно — на управлении финансами, иностранною политикой, церковными делами и т. п.». Наиболее вопиющим случаем подобной практики стало появление в 1866 г. конногвардейца С. А. Грейга в роли товарища министра финансов (до этого он успел побывать директором канцелярии Морского министерства). Тютчев по этому поводу сказал: «Странное дело — конногвардейскому офицеру поручают финансы; публика, конечно, удивлена, но в меру, не особенно сильно; попробуйте же Рейтерна [министра финансов] сделать командиром конногвардейского полка — все с ума сойдут, поднимется такой вопль, как будто Россия потрясена в своих основаниях: я полагаю, однако, что управлять финансами Российской империи несколько труднее, чем командовать конногвардейским полком». Позднее Грейг станет государственным контролёром, а в 1878 г. возглавит министерство финансов. Д. Оболенский так прокомментировал последнее назначение: «Во всю мою жизнь Грейг ничего такого не сделал, ничего не сказал, ничего не написал, из чего бы можно судить о его финансовых или других познаниях. Несомненно только одно: что много потратил ума, энергии, ловкости, находчивости и нахальства для личной своей пользы, и ежели он хотя половину качеств приложит к делу, то можно ожидать успеха. Но, к сожалению, на том пути, по которому шёл Грейг для достижения личных своих целей, нельзя было не утратить качества, необходимые для государственного человека».

О другом генерал-адъютанте — А. Л. Потапове, возглавлявшем Северо-Западный край, а затем III отделение, — В. П. Мещерский писал цесаревичу Александру Александровичу в 1868 г.: «…он верный тип того безобразия, той насмешки над званьем государственного человека, которые издавна приобрели права гражданства в России: это ничтожная личность, попавшая в свиту, без образования, без знания России, с одними аксельбантами как право[м] на государственную деятельность». Очевидно, что Александра II продолжал воспринимать государственный аппарат империи как, говоря словами американского историка Дж. Ейни, «правительство царских агентов», а не как институт «легального порядка»[612].

Ещё один важный вопрос: насколько изменилась ситуация с чиновничьей коррупцией? Конечно, сам дух времени реформ с его отталкиванием от постыдного прошлого, гласный суд, земство, просвещённые министры — всё это не могло не улучшить положение дел в данной области. Чудовища в губернаторских креслах, подобные пензенскому Панчулидзеву, стали невозможны. Как выразился в одном из писем 1876 г. К. Кавелин, «администрация… немного подумылась». Но он же в брошюре, опубликованной за рубежом в 1878 г., констатировал, что старые болезни ещё очень далеки от излечения: «Полновластие чиновника при отправлении им служебных обязанностей безгранично, и привлечь его к ответственности даже за самое наглое нарушение им обязанностей в ущерб достоинству и интересам частных лиц и польз самой короны почти невозможно, т. к. это существенно зависит от самой администрации, заинтересованной отстаивать своих во что бы то ни стало. Рязанский губернатор [Н. А.] Болдырев даже не при отправлении служебных обязанностей, а на охоте избил старого мужика и загноил его до смерти в душной тюрьме и за это не был даже отдан под суд; бывший орловский губернатор [М. Н.] Лонгинов высек какого-то писаря и получил только келейное замечание, нигде не опубликованное; бывший самарский губернатор [Ф. Д.] Климов уморил множество крестьян с голоду и за это не только не подвергся суду и взысканию, но даже повышен в директоры Департамента Министерства государственных имуществ; петербургский губернатор [И. В.] Лутковский дал начальникам уездной полиции приказание сечь мужиков по одному требованию уездных представителей дворянства под страхом немедленного удаления от службы в случае неисполнения этого приказания. Тщательно ограждённый со всех сторон от законной ответственности за свои действия и вооружённый против частных лиц и народа почти царской властью, каждый чиновник, в свою очередь, совершенно отдан на произвол высшего чиновника, который его определил. Кто определяет чиновника на должность, тот может его и уволить даже без объяснения причины увольнения: ни суда, ни разбирательства требовать нельзя. На деле такой же безграничной властью пользуется и каждый начальник над своими подчинёнными, хотя бы по закону он не мог его уволить: стоит только доложить высшему начальнику, от которого зависит увольнение, — и делу конец. Начальник может, подобно губернатору Лутковскому, дать противозаконное приказание и лишить места чиновника, не исполнившего такое приказание, — и чиновник остаётся беззащитным, будь он тысячу раз прав, а начальник — кругом виноват… Безусловная зависимость от начальства, с одной стороны, и почти безграничный произвол в действиях — с другой — такова в немногих словах характеристика нашей администрации снизу доверху».

Появились и новые формы злоупотребления властью, соответствующие новой эпохе, и мы видим поразительные по наглости и цинизму лихоимства, в которых участвуют представители высшей бюрократии и лица, приближённые к императору. Прежде всего это железнодорожные аферы, ибо 60–70-е годы — это «пора железнодорожной горячки… В Петербурге открылся настоящий рынок. Концессии получали те, которые умели деньгами и интригами привлечь на свою сторону влиятельных лиц» (Чичерин). Увы, но к тёмным делам оказался причастен… даже сам венценосец. Под влиянием своей фаворитки (а затем и второй супруги) княжны Е. М. Долгорукой (позднее — княгини Юрьевской) он приказывал отдавать подряды на строительство железных дорог протежируемым ею лицам — вне зависимости от того, насколько это выгодно для казны.

Вспоминает управляющий делами Министерства путей сообщения А. И. Дельвиг:

«В марте 1871 г. при одном из… докладов государь, говоря о предстоящих к устройству в этом году железных дорогах, сказал мне:

— Ты отдашь дорогу к Ромнам Ефимовичу и Викерсгейму, а Севастопольскую — Губонину; Кавказскую же впоследствии можно будет отдать Полякову.

Слова эти меня поразили до такой степени, что я уже не помню моего ответа… Концессии должны были быть даны лицам, которые представят наиболее выгодные условия, и я не допускал мысли, чтобы неограниченный монарх империи с 80 миллионами населения мог входить с какою бы то ни было целью в денежные расчёты и требовать от своего министра поступить в столь важном деле против совести. Это мне было тем более больнее слышать от государя, к которому я имел особенную преданность за освобождение крестьян от крепостной зависимости, за дарование новых судов, некоторой свободы печати и за многие другие благодетельные реформы, вследствие которых жить вообще стало легче, чем при прежнем царствовании, когда все трепетали, опасаясь ежечасно за себя и за своих близких…

Еще в начале 1871 г., после 40-летней службы моей в ведомстве путей сообщения, а в том числе 10-летней при железных дорогах, я ничего не знал положительно о взятках, даваемых при получении концессий на железные дороги. Доходили до меня смутные об этом слухи, но я большею частию им не верил, и вдруг в начале 1871 г. передо мною разоблачается картина этих злоупотреблений, в которых принимает участие сам государь. Картина эта до того грязна, что, несмотря на представляемый ею интерес, я от неё отвернулся и не разглядывал её подробностей, и потому не могу дать ясного и точного её описания… До настоящего года я полагал, что в России есть по крайней мере одна личность, которая по своему положению не может быть взяточником, и грустно разочаровался».

Дельвиг подал в отставку.

В том же 1871 г. по той же причине ушёл в отставку и сам министр путей сообщения В. А. Бобринский. Сенатор А. А. Половцов в своём дневнике 1880 г. записал его рассказ об обстоятельствах этого дела: «Для устранения злоупотреблений при исходатайствовании концессий было постановлено в совете, под председательством государя, что на будущее время министр путей сообщения вместе с министром финансов будут рассматривать наиболее выгодные и серьёзные предложения и затем вносить своё заключение в Комитет министров. Для двух линий, составлявших в сложности 1200 вёрст, были сделаны предложения, и по рассмотрении их Б[обринский] остановился на предложении, кажется, [А. М.] Варшавского, ценою, каж[ется], 33 т. за версту. Провожая государя за границу до Вержболова, Б[обринский] стал докладывать ему это дело и поименовал конкурентов, сказал, что считает справедливым отдать тем, кои просят наименьшую цену. Выслушав, государь отвечал, что он желает отдать другому, который просил не 33, а 36 т. Б[обринский] сказал, что, вероятно, неясно выразился, и повторил сказанное, но государь ему отвечал: „Да я понял: ты избираешь одного, а я избираю другого“. Б[обринский] стал доказывать, что избирает того, который просит дешевле, и что это составляет разницу около шести миллионов, но государь, запрошенный княжною Долгоруковою, стоял на своём. Тогда Бобринский сказал ему: „По закону я в качестве министра должен внести это от своего имени, так Ваше величество требуете, чтобы я так и сделал?“ — „Да, я тебе это предписываю“. — „У меня честь одна, и я её никому не отдам“, — был ответ. „Довольно“, — закричал разбешенный властелин. Бобринский тотчас по возвращении в Петербург написал государю очень резкое письмо, прося увольнения, но до увольнения должен был вынести ещё тяжёлую сцену; к нему пришёл жид Варшавский, предлагавший цену низшую против той, за которую была отдана постройка дороги, и, узнав от Б[обринского], что постройка отдана не ему, плюнул, сказав: „Так действительно в России нельзя честного дела сделать“». Подлинность этого рассказа подтверждается недавно опубликованным А. В. Мамоновым письмом Бобринского императору от 5 июня 1871 г. с просьбой об отставке[613].

В 1874 г. следующий глава дорожного ведомства А. П. Бобринский также уволился со службы при схожих обстоятельствах. Только на сей раз лоббирующей стороной была императрица Мария Александровна, хлопотавшая за свою приятельницу — жену крупного заводчика С. И. Мальцова. Последний должен был получить очень крупный заказ подвижного состава, но с тем, чтобы выдавать ежегодно многотысячную сумму не живущей с ним супруге. Об этом рассказал Д. Милютину П. Шувалов, и военный министр с горечью записал в дневнике: «…остаётся только дивиться, как самодержавный повелитель 80 миллионов людей может до такой степени быть чуждым самым элементарным началам честности и бескорыстия. В то время как, с одной стороны, заботятся об установлении строжайшего контроля за каждой копейкой, когда с негодованием указывают на какого-нибудь бедного чиновника, обвиняемого или подозреваемого в обращении в свою пользу нескольких сотен или десятков казённых или чужих рублей, с другой стороны, с ведома высших властей и даже по высочайшей воле раздаются концессии на железные дороги фаворитам и фавориткам прямо для поправления их финансового положения, для того именно, чтобы несколько миллионов досталось в виде барыша тем или другим личностям».

Феоктистов сообщает о том, что свои протеже в железнодорожном деле были и у в. к. Николая Николаевича Старшего, получавшего от них за помощь сотни тысяч рублей. В различных источниках называются другие государственные люди, причастные к подобным делам, например, упоминавшийся выше Грейг или А. А. Абаза (на сей счёт есть письмо венценосному отцу от цесаревича Александра Александровича), и это понятно: раз уж сам монарх и члены императорской фамилии замешаны в такого рода сделках, то что требовать с чиновников? Как пишет тот же Феоктистов, «безнравственность была поразительная, она сделалась таким обычным явлением, что многие, даже весьма порядочные люди перестали возмущаться ею, относились к ней как к чему-то такому, с чем нужно поневоле мириться. Не раз случалось мне слышать, что сам император Александр Николаевич находил вполне естественным, что люди к нему близкие на его глазах обогащались с помощью разных концессий и т. п., — если не одни, так другие, почему же не те, к кому он благоволил?»

А. И. Кошелев так вспоминает о своём пребывании в столице в 1868 г. в связи с попыткой Московского товарищества выкупить казённую Николаевскую дорогу: «Мы пробыли в Петербурге по этому делу целые пять месяцев, и в это время я узнал такие вещи, каких возможность даже не подозревал. Взяточничество, личные денежные расчёты, обходы законных путей и пр. дошли в Петербурге до крайних пределов. Всего можно достигнуть, и вместе с тем в справедливейшем, в законнейшем можно получить отказ. У большинства власть предержащих имеются любовницы, жадно берущие деньги, им предлагаемые, и затем распоряжающиеся деспотически своими возлюбленными. У иных сановников имеются секретари или доверенные лица, исполняющие обязанности любовниц и делящие деньги с своими доверителями. Безнравственность, бессовестность и бессмыслие высшей администрации превзошли все мошенничества и нелепости губернских и уездных чиновников. Надо пожить в Петербурге и иметь там значительные дела, чтобы изведать всю глубину и ширь беспутства центральной нашей администрации».

Но, разумеется, железнодорожным делом коррупция не ограничивалась. В 1860-х гг., рассказывает П. А. Кропоткин, «всем было известно, что невозможно добиться утверждения акционерного предприятия, если различным чиновникам в различных министерствах не будет обещан известный процент с дивиденда. Один мой знакомый захотел основать в Петербурге одно коммерческое предприятие и обратился за разрешением куда следовало. Ему прямо сказали в Министерстве внутренних дел, что 25 % чистой прибыли нужно дать одному чиновнику этого министерства, 15 % — одному служащему в Министерстве финансов, 10 % — другому чиновнику того же министерства и 5 % — ещё одному».

Не вполне ясна суть злоупотреблений министра внутренних дел в 1878–1880 гг. Л. С. Макова (документы на сей счёт не сохранились), но, судя по его самоубийству в 1883 г. и по тому, что хоронили его без государственных почестей, они были весьма значительны. Половцов в дневнике 1883 г. отмечает, что по маковскому делу «ревизия обнаруживает утайки громадных сумм».

Один из крупнейших коррупционных скандалов александровского царствования — т. н. Логишинское дело. Минский губернатор В. Н. Токарев в 1870 г. с помощью управляющего государственными имуществами в Минской губернии Севастьянова определил землю, принадлежавшую местечку Логишину, как казённую (что не подтверждалось никакими документами), после чего исхлопотал себе эту землю в виде награды за службу по символической цене. Прошения логишинцев в Петербург успеха не имели. Их бунт был, по приказанию присланного из Вильно генерал-лейтенанта А. Г. Лошкарёва, подавлен воинской командой с применением телесных наказаний, тюремного заключения и высылки, причём за эту акцию командир команды подполковник Э. Х. Капгер получил орден св. Владимира IV степени, а через некоторое время его произвели в полковники. Лишь несколько лет спустя логишинцы смогли достучаться до верхов. В 1875 г. Токарев лишился места минского губернатора. В 1876 г. суд признал логишинские земли собственностью местечка. В 1878 г. по этому делу началось следствие. Но только при Александре III удалось довести его до суда. В 1883 г. постановлением ГС Токарев был исключён из службы с лишением права вступать снова в какую-либо государственную службу, участвовать в выборах и быть избираемым в должности по назначению дворянства, городов и селений. Лошкарёва присудили к отрешению от должности, но от наказания освободили. Капгера приговорили к четырём месяцам тюрьмы. В отношении Севастьянова уголовное дело прекратили[614].

Важный штрих: Токарев — чиновник уже новой формации, он не старый николаевский бурбон: родился в 1827 г., окончил Училище правоведения! При этом репутация у него прескверная. Архиепископ Савва (Тихомиров), служивший в конце 1860-х — начале 1870-х гг. епископом Полоцким и Витебским, называет его типичным «восточным сатрапом», а В. П. Мещерский в 1876 г. сообщает, что Токарев, назначенный начальником подразделения Общества Красного Креста в Сербии, «осрамил… собою и общество… и русское имя». Лошкарёв ненамного его старше (1824 г.р.), хоть и не правовед, но окончил Николаевскую военную академию с награждением малой серебряною медалью, его имя было увековечено на мраморной доске в зале Академии.

Самое громкое дело этой эпохи — расхищение казённых земель в Уфимской губернии.

По инициативе Оренбургского генерал-губернатора Н. А. Крыжановского (Уфимская губерния находилась в его ведении), в 1871 г. правительство разрешило отставным чиновникам и офицерам покупать у государства от 150 до 2000 десятин казённой земли. Целью было декларировано создание в регионе культурного земледелия. Покупки земельных участков совершались под контролем Министерства государственных имуществ, возглавляемого П. А. Валуевым, а затем А. А. Ливеном. Процесс этот довольно скоро приобрёл хаотический характер и привёл к тому, что около полумиллиона десятин земли оказались за бесценок (или даже бесплатно — в качестве награды за службу) в руках около 300 чиновников разного ранга — местных и петербургских. Крыжановский и Ливен, например, прихватили каждый по 6000 десятин, Крыжановский не забыл и своих семерых родственников, в том числе брата, зятя и дочь. Обогатились также правитель канцелярии Крыжановского А. Д. Холодковский, директор временного отдела Министерства госимуществ Ф. Д. Климов, управляющий госимуществами Уфимской губернии Ивашинцев, уфимский губернатор В. Д. Левшин и т. д. При этом значительная часть данных земель была занятна корабельным лесом и явно не могла быть использована для культурного (и вообще любого) земледелия. Но и земли без лесов также не использовались для заявленной цели.

Сенатор М. Е. Ковалевский, проводивший в 1880–1881 гг. специальную ревизию, писал в отчёте: «…из числа распроданных земель в Уфимской губернии [т. е. около 500 тыс. дес.], только до 3000 дес. разрабатываются самими владельцами. Остальные же земли сдаются в аренду соседним крестьянам, часто тем же башкирам, из владения которых они отрезаны, или переселенцам, частью остаются втуне лежащими. Прочное обзаведение и оседлость в массе новых землевладельцев является лишь в виде редкого исключения, и можно сказать безошибочно, что большая часть распроданных казной земель из рук лиц, водворение коих по смыслу закона было желательно, будет перепродана или крестьянам, или другим лицам». Ковалевский подсчитал, что казне причинён «денежный убыток, простирающийся по самому скромному вычислению до 1,079,000 руб.».

Итогом ревизии Ковалевского (уже при Александре III) стала отставка Крыжановского и почти всего его окружения. В отставку вынуждены были подать Валуев и Ливен. Но, скажем, Левшин был просто переведён губернатором в Ярославль. Некоторые чиновники (например, Ливен и Климов) вернули полученные земли в казну. Но мало кто последовал их примеру. А поскольку практически все сделки были заключены с соблюдением формальных условий, то, по словам Ковалевского, «к отобранию участков от частных лиц не может представиться законных оснований. Независимо сего нельзя упустить из виду, что уже значительная часть льготных участков перешла посредством перепродажи в третьи руки или заложена в земельных банках».

А сколько было чиновничьих афер помельче! Особенно на «диких» окраинах — на Кавказе и в Туркестане. «Слово „ташкентец“, т. е. член туркестанской администрации, стало техническим для обозначения чиновника-самодура и хищника… В русской литературе образовался целый отдел известий о позорных ташкентских „порядках“, но правительство оставалось глухим к этим заявлениям общественного мнения, а лица, выносившие сор из избы, подвергались даже гонениям»[615]. Впрочем, кое-что вскрывалось. А. Н. Куропаткин рассказывает: «К. П. Кауфману [туркестанскому генерал-губернатору], придававшему большое значение развитию коннозаводства в Туркестанском крае, было доложено, что для осуществления этого начинания недалеко от Ташкента имеются обширные пустующие земли, что их легко можно оросить и, передав на льготных условиях частным лицам, их инициативою создать в крае коннозаводство. Появились и проект устава общества, паи и прочее. Кауфман очень сочувственно отнёсся к этому делу и ввиду подписи на разных представлениях генерала [Н. Н.] Головачёва [военного губернатора Сыр-Дарьинской области] дал разрешение на отчуждение указанных ему площадей. Дело затевалось грандиозное. Не помню теперь откуда… до Кауфмана дошло известие, что его нагло обманывают, что разрешённые им к отчуждению земли в значительной степени принадлежат к культурным землям, на которых уже сидит многочисленное население, которое сгоняется со своих земель и тщетно ищет защиты против творимого насилия. К. П. Кауфман назначил дознание, которое и выяснило полную правдивость поступившего к нему донесения. Тогда Кауфман проявил твёрдость и потребовал кары виновным без всякого снисхождения. Головачёв был устранён за бездействием власти, [Н. А.] Колзаков [начальник Кураминского уезда] отрешён от начальствования в уезде, а Савенков [камер-юнкер, помощник управляющего канцелярией генерал-губернатора Туркестана], главный виновный, сослан с лишением чинов в ссылку в Сибирь».

Особый разговор — участие крупных чиновников в разного рода акционерных обществах, что не было запрещено законом, но весьма часто становилось скрытой формой коррупционной деятельности. М. П. Веселовский вспоминает: «Право приглашать в число учредителей других лиц открывало возможность располагать в свою пользу таких особ, у которых было мало денег, но много связей и влияния. Чтобы задобрить такого „человечка“, достаточно было записать на его имя известное число акций (может быть, без всякого взноса с его стороны), потом перепродать эти акции по возвышенной цене и полученную разницу поднести в виде магарыча мнимому акционеру».

В большинстве своём отзывы современников об александровской администрации очень критичны. Приведём только два «синтезированных», исходящих от людей, заведомо далёких от всякой революционности. А. В. Никитенко (1867): «Нет ничего безобразнее русской бюрократии. Характеристика её в двух словах: воровство и произвол». К. Д. Кавелин (1877): «Наша администрация вносит в нашу жизнь ложь, обман, беззаконие, анархию и хаос».

Следует отметить, что и духовная власть в эпоху реформ изменилось не сильно. Нравы, конечно, смягчились, но рядовое священство по отношению к епископату оставалось столь же бесправным, как и раньше: «Периодически из среды духовенства доносились настоящие вопли отчаяния по поводу собственного бесправия. Говорили о том, что даже через 15 лет после освобождения крестьян положение священников всё ещё сравнимо с рабским, что консисторские чиновники и благочинные относятся к ним не лучше, чем помещики к крепостным… дух унизительной зависимости… по-прежнему пронизывал церковные структуры… Право назначения и надзора, утверждения решений епархиальных органов, в том числе и съездов, решающая роль в судопроизводстве делали его [епископа] власть если не абсолютной, то бесконтрольной… Сельские служители панически боялись епархиального начальства и старались избегать контактов с ним… давняя привычка одних трепетать перед начальством, а других — наслаждаться угодничеством подчинённых искоренялась с трудом». Впрочем, владыки, в свою очередь, зависели от синодальных чиновников, которые определяли место их службы, — «считалось, что „засиживаться“ в одной епархии не следует… некоторые „служили“ на новом месте не более двух недель… светские власти… упорно „гоняли“ владык из Могилёва в Астрахань, из Иркутска — в Архангельск»[616].

Произвол против своеволия

В 1860-х гг. в политической жизни России появился новый субъект — революционное движение. Первоначально заявившее о себе только в виде зажигательных прокламаций, оно к концу 70-х превратилось в главную угрозу стабильности империи и жизни императора. Д. Милютин записал в дневнике о путешествии в царском поезде из Петербурга в Ливадию (август 1880 г.): «Москву проехали мы не останавливаясь; также и все другие города проезжали ночью. На всём пути были приняты чрезвычайные меры охранения. Многие тысячи солдат и крестьян были поставлены на ноги непрерывною цепью вдоль всего пути… На царский поезд привыкли уже смотреть как на какой-то форт, который ежеминутно может быть взорван миной». И это при том, что количество активных борцов с режимом было ничтожно. Грозное III отделение, столь лихо расправлявшееся с безобидными болтунами, оказалось бессильным против горстки людей, не боящихся стрелять и бросать бомбы. Очевидная неэффективность этого учреждения вызвала в 1880 г. ревизию, возглавляемую сенатором И. И. Шамшиным. Итоги её работы, на основании которых детище Николая I и Бенкендорфа было упразднено, зафиксировал в своём дневнике государственный секретарь Е. А. Перетц:

«Всё лето провёл он [Шамшин], по поручению графа Лорис-Меликова, за разбором и пересмотром дел III отделения, преимущественно о лицах, высланных за политическую неблагонадёжность. Таких дел пересмотрено им около 1500. Результатом этого труда было, с одной стороны, освобождение очень многих невинных людей, а с другой — вынесенное Шамшиным крайне неблагоприятное впечатление деятельности отделения…

По словам Ивана Ивановича [Шамшина], дела велись в III отделении весьма небрежно. Как и понятно, они начинались почти всегда с какого-нибудь донесения, например, тайного агента или записанного полицией показания дворника. Писаны были подобные бумаги большею частью безграмотно и необстоятельно; дознания по ним производились не всегда; если же и производились, то слегка, односторонним расспросом двух-трёх человек, иногда даже почти не знавших обвиняемого; объяснений его или очной ставки с доносителем не требовалось; затем составлялась докладная записка государю, в которой излагаемое событие освещалось в мрачном виде, с употреблением общих выражений, неблагоприятно обрисовывающих всю обстановку. Так, например, говорилось, что обвиняемый — человек вредного направления, по ночам он сходится в преступных видах с другими подобными ему людьми, ведёт образ жизни таинственный; или же указывалось на то, что он имеет связи с неблагонадёжными в политическом отношении лицами; далее упоминалось о чрезвычайной опасности для государства — от подобных людей в нынешнее тревожное время и в заключение испрашивалось разрешение на ссылку в административном порядке того или другого лица…

По отзыву Шамшина, дела III отделения были в большом беспорядке. Часто не находилось в них весьма важных бумаг, на которых основано было всё производство. Когда он требовал эти бумаги, отвечали обыкновенно, что их нет; при возобновлении же требования, особенно под угрозой пожаловаться графу Лорис-Меликову, производились розыски и часто находили было недостававшие листы; иногда оказывались они на дому у того или иного чиновника, иногда в ящиках столов канцелярии; раз случилось даже, что какое-то важное производство отыскано было за шкафом.

В денежном отношении Иван Иванович нашёл в делах III отделения также довольно важные беспорядки. Имена тайных агентов, получавших денежные оклады, были скрываемы от самого шефа жандармов под предлогом опасения скомпрометировать этих лиц. Таким образом, весьма значительные суммы находились в безотчетном распоряжении второстепенных лиц и, может быть, употреблялись вовсе не на то, на что были предназначены. Далее, по случаю возникшей в последние годы революционной пропаганды, признано было необходимым усилить денежные средства III отделения по розыскной части. На это ассигнован был дополнительный кредит на 300 000 руб. в год. Как же употреблялась эта сумма? Более половины ее, вопреки основным сметным правилам, отлагалось для составления какого-то особого капитала III отделения. Остальное делилось на две части, из которых одна шла на выдачу наград и пособий чиновникам, а другая — агентам, наблюдавшим преимущественно за высокопоставленными лицами. Эта последняя деятельность отделения была, говорят, доведена до совершенства. Шефу жандармов было в точности известно, с кем знаком тот или другой правительственный деятель, какой ведет образ жизни, у кого бывает, не имеет ли любовницы и т. д. Обо всём этом, не исключая анекдотов, случавшихся в частной жизни министров и других высокопоставленных лиц, постоянно докладывалось государю. Одним словом, наблюдения этого рода составляли чуть ли не главную заботу нашей тайной полиции.

При таком направлении деятельности III отделения неудивительно, с одной стороны, что ему частенько вовсе были не известны выдающиеся анархисты, а с другой — что оно почти без разбора ссылало всех подозрительных ему лиц, размножая людей, состоящих на так называемом нелегальном положении (побег из ссылки)».

Как явствует из письма 1878 г. товарища шефа жандармов генерал-лейтенанта Н. Д. Селиверстова в русское посольство в Лондоне, III отделение не могло самостоятельно создать агентуру за границей в среде революционной эмиграции и просило у адресата помощи в этом деле.

По свидетельству жандармского офицера В. Д. Новицкого, он в 1875 г. докладывал шефу жандармов Н. В. Мезенцеву о неизбежном переходе революционеров к террору, на что Мезенцев беспечно ответил, «что власть шефа жандармов так ещё велика, что особа шефа недосягаема, обаяние к жандармской власти так ещё сильно, что эти намерения следует отнести к области фантазий и бабьим грезам, а не к действительности». Через три года Николай Владимирович, заколотый кинжалом Кравчинского, успел, наверное, понять, что вопрос о фантазиях, действительности и обаянии жандармской власти не так прост, как он ему представлялся…

Но не только политическая полиция империи — вся её государственная машина в целом оказалась слишком архаичной и неповоротливой, чтобы своевременно обезвредить терроризм. Вместо этого явилась, как писал Б. Чичерин, «реакция, не руководимая государственным смыслом, не опирающаяся на разумные элементы общества, а чисто полицейская, и притом бестолковая. Начались произвольные аресты массами, одиночное тюремное заключение без суда, административные ссылки, которые ещё более озлобляли свои жертвы и разносили пропаганду по самым отдаленным краям России».

Грубые, примитивные, наконец, просто незаконные методы борьбы, применяемые по отношению к любым подозрительным лицам, только усиливали оппозиционные настроения образованного общества. О бессудном 20-летнем пребывании в Алексеевском равелине М. С. Бейдемана мало кто знал, но арест, тюрьма и каторга имевшего широкую известность Н. Г. Чернышевского без предъявления каких-либо доказательств его виновности (до сих пор вопрос об авторстве прокламации «Барским крестьянам от их доброжелателей поклон» остаётся дискуссионным) возмутили даже такого политически умеренного человека, безмерно далёкого от «нигилизма», как историк С. М. Соловьёв. Его сын — философ Вл. С. Соловьёв вспоминал: «От… разговоров с отцом у меня осталось яркое представление о Чернышевском как о человеке, граждански убитом не за какое-нибудь политическое преступление, а лишь за свои мысли и убеждения».

Не кто иной, как К. П. Победоносцев, считал, что при подготовке к знаменитому процессу 193-х (участников «хождения в народ») «нахватали по невежеству, по самовластию, по низкому усердию множество людей совершенно даром». Всего было арестовано более 4 тыс. человек. Из них к дознанию привлекли только 770, а к следствию — 265. Следствие тянулось три с половиной года. За это время в тюрьмах в одиночном заключении 43 человека скончались, 12 покончили с собой и 38 сошли с ума. Осенью 1877 г. обвинительный акт был предъявлен 197 заключённым, из коих до суда умерло ещё четверо. В итоге суд признал 90 (!) подсудимых за отсутствием улик невиновными, но Александр II 80 из них назначил административную ссылку. Стоит ли удивляться, что после этого пошла волна террора?

Знаменитый хирург Н. И. Пирогов, вспоминая «шум, бряцание сабель и шпор по жилищам граждан, ночные и повальные обыски», сетовал, что «общество… не знало уже, кого его более ненавидеть за произвол и насилие: крамолу или администрацию».

Выстрел В. И. Засулич стал, по сути, ответом не только на конкретное проявление произвола петербургского полицмейстера Ф. Ф. Трепова, приказавшего высечь политического заключённого, но и на весьма популярное в правительственных сферах поветрие. «Зима, с декабря 1876 года по апрель 1877 года, ознаменовалась… особою агитациею в пользу употребления телесных наказаний против политических преступников», — вспоминал А. Ф. Кони. Например, неоднократно цитируемый в этой главе статс-секретарь Д. А. Оболенский (по тем временам «либерал», друг Н. Милютина!) читал Кони свою записку на имя государя, в коей доказывал необходимость «подвергать политических преступников вместо уголовного взыскания телесному наказанию без различия пола… Эта мера должна была, по мнению автора, отрезвить молодежь и показать ей, что на нее смотрят как на сборище школьников, но не серьезных деятелей, а стыд, сопряженный с сечением, должен был удерживать многих от участия в пропаганде» (наличие подобной записки подтверждает и сам Оболенский в дневнике).

Особенно замечательно, что наказать розгами А. С. Боголюбова (Емельянова) порекомендовал Трепову… сам министр юстиции К. И. Пален (тоже скорее «либерал», чем «консерватор»). Об этом рассказывает тот же Кони: «14 июля днём ко мне приехал Трепов узнать, отчего я не хотел у него обедать накануне. Я откровенно сказал ему, что был и возмущён, и расстроен его действиями в доме предварительного заключения, и горячо объяснил ему всю их незаконность и жестокость не только относительно Боголюбова, но и относительно всех содержащихся в доме предварительного заключения… Трепов не стал защищаться, но принялся уверять меня, что он сам сомневался в законности своих действий, и поэтому не тотчас велел высечь Боголюбова, который ему будто бы нагрубил, а поехал посоветоваться к управляющему министерством внутренних дел князю [А. Б.] Лобанову-Ростовскому, но не застал его дома. От Лобанова он отправился к начальнику III Отделения [А. Ф.] Шульцу, который, лукаво умывая руки, объявил ему, что это — вопрос юридический, и направил его к графу Палену. До посещения Палена он заходил ко мне, ждал меня, чтобы посоветоваться, как со старым прокурором, и, не дождавшись, нашёл в Палене человека, принявшего его решение высечь Боголюбова с восторгом, как проявление энергической власти, и сказавшего ему, что он не только не считает это неправильным, но разрешает ему это как министр юстиции… „Клянусь вам, Анатолий Фёдорович, — сказал Трепов, вскакивая с кресла и крестясь на образ, — клянусь вам вот этим, что, если бы Пален сказал мне половину того, что говорите вы теперь, я бы призадумался, я бы приостановился, я бы иначе взыскал с Боголюбова… Но, помилуйте, когда министр юстиции не только советует, но почти просит, могу ли я сомневаться?“».

В свете такого настроения верхов оправдание Засулич в зале суда приобретает ещё более острый политический смысл. А учитывая нервное отношение русского образованного общества к проблеме телесных наказаний (боязнь быть высеченным даже дворянину — важный страх конца XVIII — первой половины XIX в.), понятно его горячее сочувствие к подсудимой, в том числе и вполне консервативно настроенных людей вроде Достоевского или Я. П. Полонского. Как прекрасно сформулировал Чичерин, в деле Засулич «[о]бщество, к которому в лице присяжных взывало правительство, не дало ему поддержки, ибо оно в своей совести осуждало систему, вызвавшую преступление, и боялось закрепить [её] своим приговором».

Хватая и карая направо и налево, широко используя административную ссылку, правительство, конечно, запугивало робкие натуры, но людей с чувством собственного достоинства делало своими врагами. Даже те, кто не одобрял террор, считали для себя морально невозможным поддерживать власть, допускающую подобный произвол. Недовольны им были и многие высокопоставленные бюрократы. Генерал-майор Е. В. Богданович утверждал в записке «О мерах борьбы с революционным движением» (1879), что полиция «делала и до сих пор делает множество бестактностей, раздражающих спокойных и честных граждан. Грубость в обращении с горожанами, самая неуместная придирчивость и заносчивость сделались общими местами». Д. Милютин в декабре 1879 г. отметил, что «вся Россия, можно сказать, объявлена в осадном положении», а в январе 1880-го — что «еженощные обыски и беспрестанные аресты не привели ни к какому положительному результату и только увеличивают общее недовольство и ропот. Никогда ещё не было предоставлено столько безграничного произвола администрации и полиции». Афористически выразился в 1881 г. А. А. Абаза: «Не следует бить нигилистов по спине всей России». Наконец, в официальном документе — журнале Верховной распорядительной комиссии за 24 марта 1880 г. — были отмечены «повторяющиеся случаи неправильного применения сих правил [правил производства дел политического характера от 1 сент. 1878 г.], сопряжённого с лишением свободы заподозренных в политической благонадёжности, без достаточных на то оснований».

Чтобы не быть голословным, приведём несколько примеров очевидного правительственного произвола. Вот, положим, история, случившаяся с Л. Н. Толстым в июле 1862 г., т. е. в самый разгар реформ, задолго до начала революционного террора. По вздорному доносу агента III отделения Шипова (дескать, владелец Ясной Поляны печатает какие-то запрещённые книги) в отсутствие хозяина жандармы, не имевшие на руках никакого ордера, обыскали весь дом, напугав тётку и сестру писателя, внимательно просмотрели его частную переписку, подняли ломом полы в конюшне, а в пруду пытались сетью выловить типографский станок. Обыск был также произведён в некоторых школах, основанных Толстым, и в имении его брата. Ничего подозрительного не нашли. Лев Николаевич был настолько оскорблён, что всерьёз думал навсегда покинуть Россию. Этого он не сделал, но школу свою и журнал закрыл. Через свою другую тётку, фрейлину, Толстой направил письмо на имя императора с требованием если не наказать, то обличить виновных в происшедшем. III отделение представило всеподданнейший доклад, в котором объяснило случившееся проживанием у Толстого студентов (учителей в его школе) «без ведома местного начальства». В итоге писателю объявили через тульского губернатора, что обыск был вызван «разными неблагоприятными сведениями» и что «Его Величеству благоугодно, чтобы принятая мера не имела собственно для графа Толстого никаких последствий». Толстой — представитель высшей аристократии, бывший боевой офицер, уже довольно известный литератор, племянник фрейлины в. к. Марии Николаевны. И он в ту пору нимало не либерал, а скорее консерватор, для которого Чернышевский — «клоповоняющий господин». Но это не спасает его от унизительного произвола, создающего впечатление, что Россия — страна, «где нельзя знать минутой вперёд, что меня, и сестру, и жену, и мать не скуют и не высекут… Вот как делает себе друзей правительство», — возмущался Лев Николаевич.

В 1871 г. художника Н. И. Крамского несколько раз вызывали на допросы в полицию «по секретному делу», выясняя, где он был прошлое и нынешнее лето. Напуганный живописец по совету А. Никитенко обратился прямо к Ф. Трепову за разъяснениями. Выяснилось, что Иван Николаевич с 1863 г. находится в некоем списке подозрительных лиц — в связи с выходом передвижников из Академии художеств. Трепов велел вычеркнуть его из этого списка, в котором, по словам петербургского полицмейстера, числилось до 6 тыс. (!) человек.

В апреле 1879 г. черниговского мирового судью, либерального земца И. И. Петрункевича в административном порядке, без предъявления какого-либо обвинения, несмотря на судейскую неприкосновенность, выслали в Костромскую губернию. Позже он был переведён в Смоленск, затем в Тверь — и в общей сложности пробыл в ссылке семь лет, так и не представ перед судом. В мемуарах Иван Ильич так передаёт свои переживания в то время, когда двое жандармов повезли его в неизвестном направлении: «Хотя полное неуважение к закону и произвол власти составляли отличительную черту нашего государственного управления, хотя я никогда не разделял официального учения наших законоведов, что Российская Держава управляется на точном основании законов и тем будто бы отличается от азиатских деспотий, которые управляются самовластной волей своих деспотов, но в то же время в глубине моего сознания всё-таки таилась мысль, что постепенно, шаг за шагом, мы подвигаемся вперёд к завоеванию права и усвояем взгляды и привычки европейских конституционных народов и государств. Мне казалось, что… судебной реформой сделан в этом направлении большой шаг и что, будучи уже 10 лет мировым судьёй, лично я обеспечен в своей несменяемости без суда, как судья. И вдруг всё это оказалось иллюзией, рассеявшейся как дым, и выходило, что все мы не граждане, имеющие определённые законом права, а обыватели и что, по надобности, никакой закон не защищает нас от произвола власти».

В. Г. Короленко, будучи студентом Петровской академии, в 1876 г. за участие в студенческих волнениях и за подачу коллективного протеста был исключён из числа учащихся и выслан из Москвы на год. В 1878 г. в Петербурге последовал второй арест начинающего литератора за то, что он предоставил квартиру для проживания бежавшему из ссылки участнику «хождения в народ». После третьего ареста в 1879 г. Короленко, без суда и следствия, как политически неблагонадёжный субъект, шесть лет провёл в тюрьмах и ссылках. Административной ссылке подверглись также его три брата и муж сестры. Размышляя на склоне лет о прошлом, Владимир Галактионович отмечал, что «степень тогдашней моей преступности даже у нас, с точки зрения даже наших законов, оставалась самое большее в области намерений и предположений, едва ли караемых», но самодержавию «[б]ороться приходилось с настроением, разлитым в воздухе, а наша власть гонялась за отдельными проявлениями и привыкла стрелять по воробьям из пушек. Самые законы она стала приспособлять к этой пальбе».

В 1872 г. учительница женской гимназии Е. А. Латышева оказалась на несколько часов под арестом в полиции только за короткие волосы и за очки, что считалось признаком «нигилистки». А ранее, в 1866 г., временным нижегородским генерал-губернатором на время ярмарок НА. Огарёвым было сделано официальное распоряжение, по которому все женщины, носящие круглые шляпы, синие очки, башлыки, коротко остриженные волосы и не носящие кринолинов, признаются нигилистками, забираются в полицию, где им приказывают скинуть все эти наряды и надеть кринолины, а если они не послушаются, то высылать их из губернии. Прямо-таки повеяло духом императора Павла Петровича!

Е. Перетц в дневнике со слов И. Шамшина описывает такую историю: «На одного студента… дворник дома, где он занимал комнатку, донёс, что он человек подозрительный, так как у него бывают собрания неизвестных людей, причём одни из приходящих спрашивают студента, другие — часовщика, третьи — токаря. По случаю этого доноса полиция явилась поздно вечером, забрала всех бывших у студента и заключила их всех под стражу в качестве неблагонадёжных; в числе их был 12-летний мальчик, сын самого дворника, принёсший молодым людям горячую воду для чая. Через три недели взялись за разбор дела, и оказалось, что ничего преступного в собраниях не было; в отобранных же при обыске книгах и бумагах не нашлось ничего подозрительного. Заподозренный оказался действительно студентом, имевшим склонность к механике; поэтому и при недостатке средств он охотно разбирал и чинил часы и в то же время имел у себя токарный станок, на котором выделывал иногда разные безделушки».

Практически никто из жителей Российской империи — от низов до верхов (включая наследника престола) — не мог быть уверен в неприкосновенности тайны своей переписки, масштаб перлюстрации стал даже больше, чем при Николае I. Перетц заметил по этому поводу в дневнике: «…письма вскрываются, читаются и, в случае чего-либо выходящего из общего ряда, представляются в подлиннике государю, иногда же из них делаются только выписки — и это самое опасное, так как в извлечении легко представить содержание письма в извращённом виде». Например, Александр II не хотел назначать товарищем шефа жандармов генерала Селивёрстова, ибо в выписке из письма последнего сообщались неблагоприятные слухи об императоре и его ближайшем окружении. Шеф жандармов Мезенцев проверил информацию — и оказалось, что в оригинале письма Селивёрстов эти слухи, напротив, порицал, негодуя на петербургское общество, их распространяющее. В. Новицкий вспоминает, что специально подобранные выписки привозились самодержцу министром внутренних дел Тимашевым ежедневно в 11 утра «в особом портфеле, на секретный замок запираемом». Некоторые письма император по просмотру тотчас же сжигал в камине, «на других собственноручно излагал заметки и резолюции и вручал их шефу жандармов для соответственных сведений и распоряжений по ним секретного свойства, надзора, наблюдения и установления авторов писем и указываемых в них лиц». По данным МВД, в 1880 г. в 7 крупнейших городах РИ было перлюстрировано 363 253 письма и сделано оттуда 3344 выписки[617].

Множилось количество людей, состоявших под гласным или негласным полицейским надзором. «По свидетельству директора Департамента полиции исполнительной Министерства внутренних дел П. П. Косаговского… на 1 января 1875 г. в Российской империи (исключая Сибирь, Кавказ и Закавказье) под надзором полиции „по политическим причинам“ 15 829 человек, а к маю того же года — 18 945 человек, т. е. за четыре месяца количество поднадзорных возросло почти на 20 %»[618].

В апреле 1879 г. в некоторых губерниях (Петербургской, Московской, Харьковской и Одесской) был введён особый режим управления («усиленная охрана») во главе со специально назначенными временными генерал-губернаторами, получившими, по сути, диктаторские полномочия — им предоставлялось право административной высылки, арестов любых лиц, «несмотря на звание и состояние», приостановления и запрещения периодических изданий и вообще принятия тех мер, которые «они признают необходимыми для охранения спокойствия во вверенном им крае». Больших успехов в борьбе с «Народной волей» эта мера не принесла, только вызвала ещё большее раздражение у образованного класса.

По верному диагнозу Чичерина, «[п]олицейская система, водворившаяся в 1866 году, была вызвана революционным своеволием, распространившимся в русском обществе. Желание противодействовать этим стремлениям было вполне законно; но способ исполнения, вместо того чтобы уменьшить зло, ещё более его усилил. Если своеволие вызывает произвол, то произвол, в свою очередь, вызывает своеволие. Это две крайности, которые всегда следуют друг за другом».

«На нашей почве политическая жизнь сводится на динамит, порох, кинжал и револьвер. Ответом на них будут, разумеется, виселицы, новые убийства, новые виселицы и так в бесконечность… Какая история, какой конец, какая будущность у несчастной земли нашей…» — сокрушался П. В. Анненков в марте 1881 г. в письме Тургеневу.

В период «диктатуры сердца» Лорис-Меликова вроде бы стал нащупываться путь взаимодействия власти и общества, но он был оборван первомартовским взрывом на Екатерининском канале. Александр Николаевич стал первым российским монархом, публично убитым своими подданными. В последние годы правления Царя-Освободителя его популярность резко упала, причём не только среди радикалов или либералов, но и среди консерваторов, пенявших ему как за отсутствие твёрдого политического курса, так и за нарушение традиций в семейной жизни — за слишком скорый после кончины императрицы второй брак с княгиней Юрьевской, которую, по слухам, самодержец собирался короновать (эти слухи тянули за собой и другие — гадания о том, кому он теперь завещает корону, ведь у Юрьевской был от него сын, а традиция менять наследников престола в России богатая). Победоносцев писал в частном письме начала 1881 г.: «Нас тянет это роковое царствование — тянет роковым падением в какую-то бездну. Прости Боже этому человеку — он не ведает, что творит, и теперь ещё менее ведает. Теперь ничего и не отличишь в нём, кроме Сарданапала. Судьбы Божии послали нам его на беду России. Даже все здравые инстинкты самосохранения иссякли в нём: остались инстинкты тупого властолюбия и чувственности. Мне больно и стыдно, мне претит смотреть на него».

Традиционное обожание венценосца сохранялось в простонародной среде. Это видно хотя бы из того, что крестьяне, как правило, сдавали политических агитаторов полиции, если они говорили что-то против «царя-батюшки», и, напротив, готовы были им помогать, когда они представлялись государевыми посланцами (знаменитое «Чигиринское дело» 1877 г.). Русское крестьянство, запертое в рамках самоуправляющихся сельских миров — общин, вообще жило в своём особом мире, далёком от стремлений к политической свободе. Но, как и прежде, народный монархизм не распространялся на реальную государственную систему Российской империи, о чём замечательно написал Ю. Самарин: «Весь наш официальный мир, начиная от станового пристава до министров, все наши учреждения, одним словом, всё, что имеет форму учреждения, в глазах народа заподозрено. Это ложь, обман, никому и ничему он не верит. Ко всякой официальной Руси он относится чисто страдательно, точно как к явлениям природы — к засухе, саранче и т. п. Над всем этим носится в его представлении личность разлученного с ним царя, что-то вроде воплощенного Промысла; но это вовсе не тот царь, который назначает губернаторов, издаёт Высочайшие повеления и передвигает войска, а какой-то другой, самозданный, мифический образ, который завтра может вдруг предстать ему в лице пьяного дьячка или бессрочно отпускного».

Впрочем, К. Кавелин уже в 1874 г. отметил некоторый упадок народного обожания персоны монарха: «Пишущий эти строки не раз имел, к глубокому прискорбию, случай лично удостовериться, что простой народ, до сих пор свято чтивший имя царя, считавший его земным богом, теперь, видимо, к нему охладевает и ему приписывает тяжесть своего положения».

«Подмораживание»

Александр III недолго колебался в выборе пути — уже к концу второго месяца правления под влиянием своего бывшего учителя обер-прокурора Св. Синода К. П. Победоносцева, полагавшего политическую свободу «великой ложью нашего времени», он отверг программу Лорис-Меликова. Манифест от 29 апреля 1881 г. о незыблемости самодержавия, подготовленный Константином Петровичем совершенно келейно, за спиной его коллег по правительству, вызвал отставку министров-«либералов» — Лориса и А. Абазы, а чуть позже и Д. Милютина.

Для борьбы с крамолой были приняты экстренные меры. 14 августа 1881 г. последовало Высочайше утвержденное Положение Комитета министров о мерах к охранению государственного порядка и общественного спокойствия, вводившее режим усиленной охраны на части территории империи. Областная администрация — генерал-губернаторы, губернаторы, градоначальники — получила право во внесудебном порядке производить аресты на срок до 3 месяцев, налагать штрафы до 500 руб., воспрещать различные народные, общественные и частные собрания, делать распоряжения о закрытии торговых и промышленных заведений, осуществлять высылку подозрительных лиц (по согласованию с МВД), передавать отдельные дела на рассмотрение военного суда. Местные начальники полиции и жандармских управлений могли делать распоряжения о предварительном задержании на время до двух недель всех подозрительных лиц, о производстве во всякое время обысков во всех без исключения помещениях, фабриках, заводах и т. п. и о наложении ареста на всякого рода имущество, «указывающее на преступность действий или намерений заподозренного лица». 4 сентября 1881 г. в состоянии усиленной охраны были объявлены губернии: Петербургская, Московская, Харьковская, Полтавская, Черниговская, Киевская, Волынская, Подольская, Херсонская и Бессарабская; градоначальства: Одесское, Таганрогское и Керчь-Еникальское; уезды: Симферопольский, Евпаторийский, Ялтинский, Феодосийский, Перекопский и город Бердянск Таврической губернии; город Воронеж с уездом, города Ростов-на-Дону и Мариуполь Екатеринославской губернии, а с 1882 г. и город Николаев. Смягчённый вариант этого режима мог быть использован и в соседних областях, на которые он формально не распространялся. Усиленная охрана вводилась как временная мера, но снова и снова продлевалась, а для ряда территорий — Петербургской, Московской, Харьковской, Киевской, Волынской и Подольской губерний, Одессы, Таганрога, Ростова-на-Дону и Николаева — сохранялась непрерывно до 1917 г.

Б. Чичерин позднее так характеризовал этот режим: «[Итальянский политик Камилло] Кавур говорил, что всякий болван может управлять с осадным положением. Русские правители хотели оправдать это изречение, не понимая, что в их требованиях усиленных полномочий заключается сознание своей глупости. И эти чрезвычайные права, установленные для преследования политических заговорщиков, прилагались ко всему на свете: к извозчикам, к дворникам, к мостовым. Ссылаясь на положение об усиленной охране, начальники губерний налагали на домовладельцев совершенно произвольные штрафы; издавались правила для экипажей; закрывались торговые ряды и лавки; требовалось известное устройство мостовых. То, что по закону предоставлялось городским думам, было в силу безобразного толкования полномочий перенесено на полицию, которой произвол не знал границ. В Москве беззаконные штрафы, налагаемые обер-полицмейстером на извозчиков, в один год превзошли 100 000 рублей… Административные ссылки умножились в ужасающих размерах. Они прилагались не только к политически неблагонадёжным людям — понятие, которое уже само по себе открывало возможность самого широкого произвола, — но и вообще ко всякому лицу, почему-либо не угодившему начальству или просто повздорившему с полицией».

С 1881 по 1894 г. по политическим мотивам административной ссылке подверглись 3082 человека, т. е. почти 60 % всех ссыльных (5397) за этот период[619]. По числу политических заключённых статистики нет, но П. А. Зайончковский предполагает, что к 1895 г. их могло быть около 2 тыс.[620]

На первых порах это «подмораживание» большинством образованного класса было воспринято скорее одобрительно. Потрясение от трагической гибели Царя-Освободителя резко качнуло общественное настроение «вправо» — запрос на стабильность затмил запрос на перемены. К. Ф. Головин вспоминал, что «в [первой] половине 80-х годов… правительство было на зените своей популярности… даже резкая фигура Константина Петровича Победоносцева стала почти популярной… та безразличная среда, всегда готовая осмеивать власть и сочувствовать выходкам бунтарей, это среда, обнимавшая почти всю Россию… решительно отказывалась теперь питать своим сочувствием революционные корни». Один из столпов консервативной публицистики В. П. Мещерский в конце 1882 г. радовался, что подписка на его «Гражданин» «поднялась до цифры, до которой она никогда не доходила». Эта волна захватила не только обывателей — даже такой трезвый мыслитель, как Чичерин, в начале 80-х полагал необходимым прежде всего навести в стране элементарный порядок, а уж потом проводить реформы. Один из лидеров «Народной воли» Л. А. Тихомиров раскаялся в своих заблуждениях и, прощённый монархом в конце 80-х, вернулся из эмиграции на родину, сделавшись едва ли не лучшим апологетом самодержавия.

1882 г. ознаменовался ещё одной политической развилкой — новый глава МВД Н. П. Игнатьев предложил проект совещательного Земского собора, вдохновлённый И. Аксаковым. Стараниями всё того же Победоносцева и Каткова, давно уже распрощавшегося с либеральными увлечениями, эта попытка обновления государственного строя также была похоронена. Игнатьева сменил убеждённый враг всякой общественной самодеятельности Д. А. Толстой, видевший свою задачу в том, чтобы «не развивать, а парализовать всё оппозиционное правительству». С разгромом «Народной воли» натягивание вожжей не прекратилось. Режим, близкий к чрезвычайному, стал нормой существования. Всякие, даже сколь угодно робкие разговоры о смягчении административного гнёта бдительно пресекались. Чичерин, возглавлявший Московскую городскую Думу, во время коронации Александра III в мае 1883 г. произнёс речь на обеде для съехавшихся в первопрестольную городских голов, в которой выразил упование, что в скором времени «сама власть признает необходимым наше [т. е. общественных сил] содействие». Уже в конце июля Борис Николаевич получил письмо от московского генерал-губернатора В. А. Долгорукова, уведомлявшее его, что «Государь Император, находя образ действий доктора права Чичерина несоответствующим занимаемому им месту, соизволил выразить желание, чтобы он оставил должность московского городского головы». Так самодержавие потеряло едва ли не самого ценного своего сторонника (ценного именно своей свободной лояльностью) среди русской интеллектуальной элиты, пришедшего отныне к выводу, что «правительство вовсе не нуждается в порядочных людях» и что «[п]ри таких условиях ограничение самодержавной власти становится насущною потребностью».

К середине 80-х стало ясно, что никакой творческой идеи у нового царствования нет — ни (понятное дело) либеральной, ни славянофильской, ни даже банально реакционной («назад к Николаю Павловичу»). При всей брутальности внешнего облика и стиля резолюций император вовсе не производил впечатление вождя, способного повести куда-то за собой, им «никогда не проявлялось ни малейшей инициативы» (Е. М. Феоктистов). Отчасти потому, что по особенностям своего характера это был интроверт-домосед, не любивший публичности, конфузившийся в общении с не слишком близкими людьми.

Отчасти потому, что он и не знал, куда идти, будучи идеологом ещё менее, чем отец. Не лишённый здравого смысла, прямой и искренний, Царь-Миротворец не только получил плохое (для представителя одной из важнейших монарших династий Европы) образование, но и обладал весьма заурядным умом. На этом сходятся все мемуаристы. Даже симпатизировавший ему Витте признавал, что венценосец «был, несомненно, обыкновенного ума и совершенно обыкновенных способностей… пожалуй, можно сказать, ниже среднего ума, ниже средних способностей и ниже среднего образования». Главноуправляющий по делам печати Феоктистов также свидетельствует, что «в интеллектуальном отношении государь Александр Александрович представлял собой весьма незначительную величину, плоть уж чересчур преобладала в нём над духом». Близкий ко двору генерал А. А. Киреев так описывал в дневнике процесс царского мышления: «Государь — человек в высшей степени прямолинейный, у него мысль идёт как-то полосами параллельными, никогда нет равнодействующей, параллельные течения идут, не действуя друг на друга… У государя нет синтетической силы». Сжатую и точную характеристику Александру III даёт в частном письме 1888 г. А. Кони: «Государь элементарно честен, правдив, но неразвит, тяжёл телом и мышлением, недобр, упорен, недоверчив». Император точно знал, чего он не хотел: продолжения либеральных реформ и ограничения своей власти (известны его слова: «Конституция! Чтобы русский царь присягал каким-то скотам?»). Это придавало его позиции, по крайней мере, устойчивость. Но он не в силах был предложить хоть какой-то более-менее продуманной альтернативы.

Не могли ему в этом помочь и ближайшие советники. Главный интеллектуал в царском окружении — Победоносцев, человек высокообразованный, крупный правовед — печально прославился своим каким-то безграничным критицизмом и пессимизмом и неспособностью предложить сколько-нибудь дельный совет. Феоктистов вспоминает: «…не было, кажется, человека, который так пугался бы всякого решительного действия, ум которого был бы в такой степени проникнут духом неугомонной критики. Подобные люди не способны увлекать других, они сами не идут вперёд и мешают идти тем, кто отважнее их. От К. П. Победоносцева можно было досыта наслышаться самых горьких иеремиад по поводу прискорбного положения России, никто не умел так ярко изобразить все политические и общественные наши неудачи, но стоило лишь заикнуться, что нельзя же сидеть сложа руки, необходимо принимать меры, которые вывели бы нас из мрака к свету, — и он тотчас же приходил в ужас, его невыразимо устрашала мысль о чём-либо подобном. По-видимому, он полагал, что, излив свои сетования, он сделал всё, чего можно от него требовать, и что затем остаётся только уповать на милосердие промысла. Конечно, трудно было согласиться с этим; Константину Петровичу возражали, что бездействие правительства должно привести Россию к страшным бедствиям, — в ответ на это он приводил странный аргумент: он указывал на то, что никакая страна в мире не в состоянии была избежать коренного переворота, что, вероятно, и нас ожидает подобная же участь и что революционный ураган очистит атмосферу. Хорошее утешение!» Сходный образ возникает на страницах дневника государственного секретаря А. А. Половцова: «Приходит Победоносцев и в течение целого часа плачет на ту тему, что учреждения не имеют важности, а что всё зависит от людей, а людей нет. „Не верю я никаким рецептам“, — повторяет он беспрестанно, не говоря, впрочем, во что же именно он верит». Один из современников запомнил такой афоризм Константина Петровича: «Россия — бездонное, безграничное болото. Мы постепенно погружаемся. Чтобы продлить существование, необходимо лежать без движения, не шевелиться». Автор новейшей биографии «русского Торквемады» считает, что программа у него всё же была, «однако отличалась значительным своеобразием, слабо вписываясь в политические шаблоны XIX столетия»: обер-прокурор Св. Синода стремился «перевоспитать общество мерами духовно-нравственного воздействия», прежде всего с помощью усиления влияния Церкви, с которой при этом он менее всего стремился снять государственные путы (биограф справедливо называет эту программу «утопией»)[621].

Не лучше с программой было и у Д. Толстого. По словам вполне консервативного К. Головина, «„системы“ вне области школы [т. е. системы „классического образования“] у Дмитрия Андреевича, собственно, не было никакой. Ненависть к выборным должностям, предположение, будто бы вицмундир обеспечивает пригодность и благонамеренность чиновника, — вот чем исчерпывалась его убогая система». Сменивший Толстого И. Н. Дурново, по общему мнению, был попросту глуп. Половцов даёт ему следующую уничтожающую характеристику: «Беспрекословное послушание, отсутствие личных убеждений, готовность всегда… хвалить всякие распоряжения высшей власти, полное игнорирование всего того, что жизнь и история мира могли выработать, всегдашняя улыбка, всегдашний поклон как ответ на всякое действие (хотя бы оскорбительное) властного лица, преклонение перед привычками, обычаями, злоупотреблениями, чтобы никогда ни с кем ни о чём не спорить, придавая такому образу действий вид какого-то будто консерватизма. Невежество, безграничное во всём, исключая уменье нравиться тем, кои могут быть полезными. Беззастенчивая ложь как элементарное средство достижения целей. Так судят о нём все, не исключая друзей его, и, сознавая, что он имеет некоторые слабости, признают его приятным и удобным человеком». Чрезвычайно влиятельной и активной умственной силой являлся Катков, но затруднительно сформулировать тот политический проект, который он отстаивал. Не теоретик, а политический журналист, он менял свои взгляды неоднократно и, по свидетельству близкого к нему Н. А. Любимова, в последний год жизни снова стал склоняться в пользу представительного правления. В. Мещерский проповедовал только всевозможные строгости и запреты.

Т.н. «контрреформы» Александра III лишь в той или иной степени деформировали учреждения, созданные Великими реформами, но не уничтожили их: «Это не был подавляющий и всеохватывающий гнёт Николая [I]; после великих реформ Александра II это было уже притуплённое орудие, которое обращалось на мелкие притеснения и уродливые искажения того, что было сделано предшественником» (Чичерин). Уж на что бешеной была атака против земства — в статьях Каткова и Мещерского, в речах Победоносцева, — но Земское положение 1890 г. оказалось относительно умеренным. Да, оно ещё более усилило зависимость общественного самоуправления от администрации: «Если ранее губернатор мог отменять постановления земства только вследствие их незаконности, то по новому Положению губернатор и земское присутствие имели право отменить то или иное постановление, руководствуясь, по их мнению, его нецелесообразностью»[622]. Да, оно уменьшило присутствие в нём крестьян. Но «в общем земская власть осталась в тех же руках… Руководящее ядро гласных и состав управ по-прежнему комплектовались преимущественно из среды среднего поместного дворянства, но, с другой стороны, само это дворянство с течением времени значительно демократизировалось и пополнялось представителями либеральных профессий, что не могло не отражаться, конечно, на характере земской деятельности»[623].

Всё короткое правление Царя-Миротворца проводилось жесточайшее давление на свободу печати. Победоносцев говорил, что даже думать об облегчении положения газет и журналов — преступление. И. о. начальника Главного управления по делам печати П. П. Вяземский в декабре 1881 г. наставлял своих подчинённых: «…цензура обязана не только устранять всё то, что имеет прямо вредный или тенденциозный характер, но и всё то, что может допускать предосудительное толкование». В 1881–1894 гг. на прессу было наложено 174 взыскания, было запрещено семь изданий (среди них «рассадник нигилизма» — «Отечественные записки» Салтыкова-Щедрина), восемь прекратили своё существование вследствие цензурных преследований (среди них главная либеральная газета — «Голос»)[624]. Тем не менее ввести единомыслие не удалось — оппозиционный дух (пусть и приглушённо) продолжал витать в «Вестнике Европы», «Русском богатстве», «Русской мысли», «Русских ведомостях» и т. д.

И земство, и печать существовали в атмосфере постоянной подозрительности и мелочной придирчивости. Только за один год, с ноября 1891-го по ноябрь 1892-го, губернскими по земским и городским делам присутствиями было отменено 116 решений губернских и уездных земских собраний по вопросам о расходовании земских средств в 11 губерниях.

Например, во Владимирской губернии отменили решение Суздальского уездного земского собрания о назначении единовременного денежного пособия Гаврило-Посадской общественной библиотеке в размере 50 руб. из запасной суммы на непредвиденные издержки и недобор в доходах[625]. Череповецкое земство как недостаточно благонадёжное в 1888 г. вообще упразднили на три года. Прессе специальными циркулярами запрещалось обсуждать деятельность земского и городского самоуправления, судебные процессы, связанные с должностными преступлениями, аграрный вопрос, внутреннюю жизнь учебных заведений, 25-летний юбилей отмены крепостного права и т. д. и т. п.

Продолжалось запрещение (или даже уничтожение) уже отпечатанных книг (всего 71 за 13 лет). Среди прочего попал в немилость второй том «Истории Екатерины Второй» В. А. Бильбасова за «смелое разоблачение для всеобщего сведения… интимных и исторических фактов, которые в силу сложившихся цензурных традиций и приличий были изъяты из общего пользования читающей публики» и «часто резкое суждение и освещение пером исследователя не только фактов, но и системы и действий правителей». Окончательное решение принимал сам государь, в разговоре с Феоктистовым выразившийся со свойственной ему прямотой: «К сожалению, я не знал, что Бильбасов — тот самый скот, который вместе с [А. А.] Краевским издавал [газету] „Голос“; вы не упомянули мне об этом, ничего не сказал и [министр иностранных дел Н. К.] Гире, когда испрашивал у меня разрешения этому негодяю работать в Государственном архиве; никогда не позволил бы я пускать его туда… По-настоящему, следовало бы вовсе запретить Бильбасову заниматься историей; во всяком случае примите меры, чтоб он не выпускал вторым изданием и первый том своего сочинения… Вообще, надо обратить внимание на все теперешние исторические журналы, которые постоянно печатают совершенно лишние подробности и факты и слишком рано печатают различные мемуары и записки»[626].

Именно при Александре III в России впервые были проведены массовые чистки общественных библиотек (локальные производились и при его дедушке, когда изымались некоторые номера «Отечественных записок» со статьями Герцена). Согласно «Алфавитному списку произведений печати, которые на основании высочайшего повеления 5 января 1884 г. не должны быть допускаемы к обращению в публичных библиотеках и общественных читальнях» из библиотек и читален изымалось 133 названия отдельных книг, собраний сочинений и периодических изданий, разрешённых в своё время цензурой. В 1894 г. был опубликован новый список, включающий в себя уже 165 названий. Это кажется абсурдом, но изымалась, например, спокойно переиздававшаяся в те же годы «Эпоха Великих реформ» Г. А. Джаншиева — похвалы тому времени не должны были широко распространяться.

Единственным подобием чего-то творческого (хотя и весьма сомнительным с точки зрения эффективности) в ряду «контрреформ» стал закон о земских начальниках (1889), изначальный проект которого был разработан поклонником московской старины А. Д. Пазухиным. Земские начальники — помещики, назначаемые главой МВД контролировать крестьянское самоуправление на уровне уезда, совмещающие в своём лице исполнительную и законодательную власть. Это был очередной российский «экстраординарный» институт с набором чрезвычайных полномочий и неопределёнными задачами по «восстановлению порядка… земский начальник оказывался в сельской местности монопольным интерпретатором закона и обычая»[627]. Как заметил в дневнике советник министра иностранных дел В. Н. Ламздорф, «с точки зрения права» это учреждение «является совершенной аномалией, отдавая… сельское население во власть произвола, который будет тем более тягостен, что в большинстве случаев… дела и жалобы будут рассматриваться чиновниками, лишёнными какой-либо юридической подготовки». Половцов в 1895 г. так подводил неутешительные промежуточные итоги существования этого учреждения: «…весьма часто не принадлежа к местности, куда опадают, не будучи с ней нравственно связаны, не обладая запасом сведений, необходимых для отправления лежащих на них обязанностей, не подлежа строгой, необходимой в таких случаях ответственности, руководствуясь лишь собственным, столь пёстрым, в особенности на Руси, усмотрением, земские начальники изредка, вследствие исключительной личности того или другого из них принося несомненную пользу, в большинстве случаев составляют только новую, обременительную инстанцию».

«Администрации даётся воля небывалая»

Отмеченная выше нелюбовь Александра Александровича к публичности самым пагубным образом повлияла на состояние высшей администрации. Как бы ни была слаба координация ведомств при его предшественнике, последний всё же предпринимал некоторые попытки, чтобы её усилить: действовал Совет министров, собиравшийся под председательством самого венценосца. Всего в правление Царя-Освободителя прошло 141 заседание этого учреждения, а в правление Царя-Миротворца — только два: «Фактически Совет министров прекратил свое существование»[628]. Другие высшие институты верховной власти — Государственный совет, Комитет министров, Сенат — и вовсе не удостаивались непосредственного общения с императором. Против ГС он, кроме того, был ещё и резко отрицательно настроен, видя в нём сосредоточение мифической «либеральной оппозиции», поскольку там заседали некоторые видные деятели прошлого царствования (Абаза, Головнин и др.). «Государь считает Совет какой-то оппозиционной корпорацией», — записал в дневнике А. Половцов. Эти настроения подпитывал Катков, печатно обвинявший ГС ни больше ни меньше как в стремлениях к парламентаризму!

По-прежнему многие важные дела миновали ГС, а «абсолютное большинство правительственных инициатив утверждалось в Комитете министров»[629]. Нередко государь утверждал мнение меньшинства Совета: «За всё время царствования Александра III в Государственном совете в 57 случаях имели место разногласия. 38 раз император согласился с большинством, 19 раз — с меньшинством. При этом два раза Александр III солидаризировался с мнением одного члена Государственного совета: в 1887 г. — с военным министром П. С. Ванновским в вопросе о присоединении Таганрогского градоначальства и Ростовского уезда Екатеринославской губернии к Области войска Донского [поскольку монарх сразу одобрил эту идею, обсуждения вопроса вообще не было]; в 1892 г. — с К. П. Победоносцевым при обсуждении законопроекта о преждевременности учреждения женского медицинского института в Санкт-Петербурге [Победоносцев, конечно же, был против такого учебного заведения]»[630]. Одобрив закон о земских начальниках, самодержец добавил к мнению меньшинства, поддержавшего «контрреформу», пожелание ликвидировать заодно институт мировых судей, грубо нарушив установившийся порядок работы ГС. Это возмутило даже Победоносцева.

Впрочем, необходимость обсуждения в Совете законов теперь становилась формальностью даже с юридической точки зрения. В 1885 г. Александр III утвердил проект, разработанный в императорской канцелярии, по которому конституирующим признаком закона признавалось «подписание имени государя императора», что окончательно закрепило «внесение в Свод законов заведомо административных распоряжений»[631].

Хотя император фактически не занимался согласованием работы правительства, он не передоверил этого кому-то другому, оставив за собой полномочия «первого министра». Более того, он добросовестно старался контролировать все государственные дела, пребывая большую часть времени в гатчинском уединении и представляя жизнь страны в основном по министерским докладам. Естественно, такой объём работы был для него просто непосилен, и на практике продолжала процветать старая добрая «министерская олигархия», когда решения могли приниматься по докладу главы того или иного ведомства, причём иногда более поздний доклад «поглощал счастье» более раннего.

Ламздорф в дневнике 1889 г. констатировал: «У нас есть ведомства, но нет правительства». Киреев записал в 1891 г.: «Бедный государь живёт в заколдованном кругу, из которого нет и исхода. Он доверился министрам, строго наблюдает за тем, чтоб каждый из них исполнял лишь своё собственное дело, не терпит „вмешательства“ в дела соседа. Это делает каждого из министров совершенно бесконтрольным монархом». В мае 1894 г. Киреев отметил «полное отсутствие правительства», правда, оговорившись: «…стихийные силы России… так могущественны, что… [г]ромадина эта… всё же идёт, с полумифическим царём во главе». А. Кони в письме к близкому другу сетовал: «Ты знаешь, что для настоящего состояния русского общества я признаю самодержавие лучшей формой правления, но самодержавие, в котором всевластие связано с возможным всезнанием, а не самовластие разных проскочивших в министры хамов, которые плотной стеной окружают упрямого и ограниченного монарха. Такое самодержавие — несчастье для страны».

Отсутствие выстроенной по строгим правилам бюрократической системы приводило к возникновению неформальных центров власти, влиявших порой на политику куда сильнее любого из министров. Таков был удивительный феномен Каткова, в эпоху жёсткого зажима печатного слова получившего, в силу монаршего расположения, возможность практически беспрепятственно излагать свои мнения, направлявшие многие мероприятия правительства — тот же закон о земских начальниках или сближение с Францией. Катков стоял за падением или возвышением некоторых министров, ему даже позволялось критиковать внешнюю политику империи, всегда считавшуюся неоспоримой прерогативой монарха. В декабре 1886 г. Половцов с раздражением записал в дневнике: «…рядом с законным государевым правительством создалась какая-то новая, почти правительственная сила в лице редактора „Московских ведомостей“, который окружён многочисленными пособниками на высших ступенях управления, как [И. Д.] Делянов [министр народного просвещения], [М. Н.] Островский [министр государственных имуществ], Победоносцев, [И. Д.] Вышнеградский [министр финансов], Пазухин. Весь этот двор собирается у Каткова на Захарьевской, открыто толкует о необходимости заменить такого-то министра таким-то лицом, в том или другом вопросе следовать такой или иной политике, словом, нахально издаёт свои веления, печатает осуждение и похвалу и в конце концов достигает своих целей. Такой порядок не должен ли быть истолкован как отсутствие мыслей в самом правительстве, которое заимствует их у Каткова и тем понижает своё значение в глазах нации? В других государствах существуют исторические наслоения и группы, представляющие известные интересы, известные стремления; у нас нет почти ничего посредствующего между царём и народом, и этот царь говорит своим обращением с Катковым этому народу, что нашёлся вне царского правительства человек, советы, внушения коего диктуют правительственную программу, если такая вообще существует. Подобный порядок представляет положительную опасность не только для правительственного достоинства, но и для будущности царствующей династии. Такому порядку необходимо положить предел, или завербовав Каткова в чиновники, или лишив его теперешнего значения».

Немалое влияние имел и Мещерский (считается, что его протеже был Вышнеградский), получавший на издание своего «Гражданина» государственную субсидию и буквально бомбардировавший государя посланиями с самыми разнообразными замечаниями и советами.

Таким образом, за фасадом незыблемости самодержавия при Александре III скрывалось причудливое сплетение произвола как самого царя, так и самых разных «сильных персон». Ламздорф записал в дневнике 1892 г.: «Надо отдать справедливость нашему монарху. Он совершенный анархист, хотя и отстаивает страстно и упорно свои права самодержца. Это так называемое консервативное и властное царствование подорвало весь престиж власти и поколебало всякую дисциплину… зачем… говорить с нашим нынешним монархом о праве и законе? Он не злой, но он опьянён властью и слишком ограничен, чтобы судить о вещах по существу; он не может признать, что есть пределы произволу. Говорят, что генерал [П. С.] Ванновский часто его сравнивает с Петром Великим: „Это Пётр со своей дубинкой, — говорит военный министр“. — Нет, это одна дубина, без великого Петра, чтобы быть точным». Половцов приводит в дневнике 1888 г. жалобы Победоносцева на своего венценосного ученика: «Нельзя… только приказывать то, что нравится», а в 1891-м сам печально замечает: «…всё дрожит пред словами: „Государю угодно“, не разбирая пробуждений, вреда велений, исходящих по большей части от случайных причин». «Администрации дается воля небывалая», — сетует Киреев в 1893 г.

Среди прочего властный произвол выразился во всплеске насилия, причём насилия самого примитивного — сечения. Последнее открыто проповедовалось Мещерским со страниц «Гражданина»: «Прекрати сечь, исчезла власть. Как нужна соль русскому человеку, как нужен чёрный хлеб русскому мужику — так ему нужны розги. И если без соли пропадёт человек, так без розог пропадёт народ… Человеколюбие требует розог». В том же духе Владимир Петрович высказывался и в конфиденциальных посланиях монарху, который, видимо, был склонен с ним соглашаться. Во всяком случае, об этом свидетельствует Карийская трагедия 1889 г., когда в одной из каторжных тюрем на р. Кара произошло массовое самоотравление политзаключённых в знак протеста наказания розгами одной из них — Н. К. Сигиды, попытавшейся дать пощёчину жестокому коменданту. Умерло шесть человек, в том числе и сама Сигида. По сведениям, приведённым в дневнике Феоктистова, со слов министра внутренних дел Дурново, распоряжение о порке исходило от самого Александра III. Более того, Дурново пытался возражать царю, доказывая, «что преступница получила некоторое образование и что, вероятно, продолжительное заточение подействовало на её нервную систему», предлагал уменьшить наказание. Но император был непреклонен: «Дать ей сто розог».

Благоволение государя к скорым телесным расправам, разумеется, вдохновляло на них и государевых управленцев разного уровня. В 1885 г. Комитет министров одобрил ходатайство Д. Толстого о предоставлении губернаторам права массовой порки крестьян в случае каких-либо «чрезвычайных обстоятельств». Правом этим хозяева губерний пользовались весьма широко. Имена некоторых «героев» известны — А. К. Анастасьев (черниговский), Н. М. Баранов (нижегородский), П. В. Неклюдов (орловский), А. А. Татищев (пензенский), Е. О. Янковский (полтавский). Иные в своём усердии уж слишком перегибали палку — так, крупный скандал случился с Неклюдовым, о чём стоит рассказать поподробнее.

Между помещиком Пущиным и крестьянами деревни Оболешево вышел конфликт: последние отказались задаром строить плотину для мельницы первого. Неклюдов принял сторону своего приятеля и устроил непокорным оболешевцам показательную экзекуцию.

Вот как повествует об этом журнал Комитета министров: «7 августа [1892 г.] губернатор направился лично в Оболешево и, заехав в имение к Пущину, рассматривал списки женщин, подлежащих аресту, и крестьян, оказавших сопротивление земскому начальнику и полиции; при этом, пользуясь главным образом указаниями Пущина, он отметил против имён крестьян число предназначенных им ударов. Прибыв после завтрака у Пущина к деревне Оболешево, губернатор нашёл крестьян, оцепленных солдатами; при его появлении все они бросились на колени и стали умолять о пощаде. Не обращая внимания на эти просьбы и не предложив крестьянам добровольно подчиниться требованиям начальства, губернатор вызвал 14 человек по составленному в доме Пущина списку и приказал 4-х арестовать, а остальных наказать розгами, что и было исполнено в его присутствии, несмотря на предостережения присутствовавшего при экзекуции врача. (В числе наказанных пятеро вовсе не участвовали в неповиновении начальству… так как в это время находились под арестом по распоряжению земского начальника.) По окончании наказания губернатор велел арестовать женщин на три дня и при себе построить плотину, а затем, указав крестьянам на свою давнишнюю дружбу с Пущиным, объявил, что в случае нового ослушания наказание будет вдвое строже. А на другой день по приказанию действительного статского советника Неклюдова был наказан 75 ударами розог в г. Орле один из крестьян, скрывшийся накануне из деревни Оболешево».

Между тем суд не признал требование Пущина к оболешевцам законным, и потому действия Неклюдова оказались ничем не оправданными. Комитет министров это признал, но оговорился, что произошедшее явилось не результатом «преступных намерений», а «скорее результатом неверного понимания пределов власти, предоставленной начальнику губернии, а дальнейшие затем действия его [Неклюдова] носят на себе отпечаток поступков, совершённых в таком возбуждённом состоянии, в котором он, очевидно, не владел собой». В итоге отставленный от должности губернатор отделался строгим выговором с внесением в формулярный список. Но карьеру его это не погубило — он стал членом совета министра внутренних дел, позднее тайным советником, сенатором. Замечательно, что Неклюдов был выпускником юридического факультета Московского университета со степенью кандидата права.

Ещё один кандидат права — земский начальник Харьковского уезда В. Протопопов — за 19 дней 1890 г. умудрился нагородить такое количество беззаконий (среди прочего — лично до крови бил крестьян-арестантов, даже кулаки себе разбил), что суд отрешил его от должности. «Вся известная нам по делу деятельность его [Протопопова], — говорил А. Кони при разбирательстве протопоповского дела в Сенате, — с 8 по 27 сентября представляет нечто вроде музыкальной фуги, в которой звуки раздражения и презрения к закону всё расширяются и крепнут, постоянно повторяя один и тот же начальный и основной мотив — „побить морду“».

В 1891 г. Комитет министров рассматривал дело елизаветпольского губернатора А. Д. Накашидзе, обвинённого, правда, не в сечении и мордобитии, а в незаконных арестах: «а) четырёх жителей села Лаки Арешского уезда Елизаветпольской губернии, привлекавшихся к делу по убийству лакского сельского старшины, но судебным следователем по отсутствии против них достаточных улик от следствия и суда освобождённых, б) 39 жителей разных уездов той же губернии по административным видам [так!] на разные сроки до года и свыше». Накашидзе за это не получил даже выговора, отделавшись замечанием.

Совершенно невероятную — как будто из авантюрного романа — историю рассказывает в своих мемуарах И. Петрункевич. Как мы помним, он в конце 70-х оказался в ссылке в Смоленске. Местный губернатор Л. П. Томара (Тамара) положил глаз на возлюбленную Петрункевича графиню А. С. Панину. Он написал, подделываясь под её почерк, несколько анонимок «с призывом к неповиновению новому императору [Александру III], по адресу которого притом были употреблены крайне грубые выражения», и разослал их себе, вице-губернатору, городскому голове, прокурору, жандармскому полковнику и прочим важным лицам. Вскоре Томара заявил жандармскому полковнику П. А. Есипову (которому ранее проговорился за обедом о своих видах на Панину), будто бы имеет доказательства, что эти письма написаны Паниной под диктовку Петрункевича. А потому он «уже сообщил министру [внутренних дел Игнатьеву] об этом случае революционной пропаганды и высказал ему [Есипову] своё мнение, что Петрункевича следует административно выслать в Сибирь, а графиню можно оставить в Смоленске под надзором полиции». Но Есипов совершенно случайно накануне видел у брошенной любовницы губернатора княгини Суворовой его записку (она ею с гневом потрясала) и опытным взглядом определил, что и анонимки написаны той же рукой. Заполучив записку Томары, Есипов пришёл с нею и с анонимкой к прокурору В. В. Давыдову, совершенно согласившемуся с мнением жандарма.

После чего они решили уведомить о произошедшем начальников своих ведомств — министров внутренних дел и юстиции. В результате Томару отправили… руководить Волынской губернией, а позднее он был губернатором Киевским (и даже почётным мировым судьёй Киевского округа и почётным гражданином г. Киева!), закончил же свою карьеру сенатором.

Адъютант приамурского генерал-губернатора Д. Г. Анучина Алабин (герой корреспонденции В. Г. Короленко «Адъютант его превосходительства» и прототип Арабика в его же рассказе «Ат-Даван») в середине 80-х на сибирской почтовой станции застрелил смотрителя и даже не попал под суд, продолжив позднее карьеру в Петербурге.

Ковенский губернатор Н. М. Клингенберг в 1893 г. при закрытии католического Крожского монастыря и костёла, встретив сопротивление прихожан, вызвал войска и устроил настоящую бойню с девятью погибшими. Славянофил-консерватор и ревнитель православия Киреев возмущался в дневнике: «Как ни вертись, а дело избиения людей Ковенским губернатором при закрытии костёла и утоплении в реке бегущих, преследуемых казаками католиков — не подлежит сомнению. Вольно же, говорит Победоносцев, назначать губернаторами таких дураков… И как не стыдно терпеть такие безобразия, такие… насилия, приплетая сюда православие!» После смерти Александра III новый царь переместил Клингенберга в Вятскую губернию.

Возмущение далёкого от какого-либо юдофильства Киреева вызвала и экстренная — в несколько дней — высылка из Москвы в 1891 г. около 20 тыс. евреев, совершённая, дабы угодить новому московскому генерал-губернатору в.к. Сергею Александровичу (Половцов, ссылаясь на Дурново, приводит такие слова государя: «Мой брат Сергей не хочет ехать в Москву, прежде чем она [не] будет очищена от евреев»): «Ужасно глупо ведем мы дела! Еврейское дело, напр[имер]… Они неправильно, незаконно живут здесь [в Москве]; хорошо объяви им, что через 2, 3 недели они должны выехать, но зачем эти 2, 3 дня, эти этапы? вся обстановка трагедии… Зачем всё это — [Н. Н.] Страхов [литературный критик] совершенно верно отвечает — затем, чтобы выслужиться!»

Какой-то мрачной фантастикой в духе Щедрина или Сухово-Кобылина веет от «постыдного» (Киреев) дела Дервизов. Член ГС, сенатор, тайный советник Д. Г. Дервиз, пользуясь связями с товарищами по Училищу правоведения — Победоносцевым и министром юстиции Н. А. Манасеиным, — попытался взять в опеку имущество своего совершеннолетнего и вполне дееспособного племянника — известного в будущем мецената С. П. Дервиза, которого дядя обвинил в расточительстве. Обвинение обсуждалось в отсутствие ничего не подозревавшего обвиняемого в Комитете министров, утвердившем незаконную опеку, решение подписал император… И… высочайшую подпись пришлось отменять, когда вскрылась антиправовая подоплёка дела, затеянного тремя правоведами\ Чичерин саркастически прокомментировал эту историю: «…Победоносцев и… Манасеин плакались перед государем, уверяя его, что они были введены в заблуждение; как будто можно заблуждаться насчёт того, что непозволительно подвергать человека наказанию и лишать его гражданских прав, даже не предъявив ему обвинения и не давши ему сказать слова в свою защиту. Смею думать, что если бы государь приказал рассмотреть дело в собрании самых последних мещан, то и они не решились бы на такой поступок; и между ними нашлись бы люди, которые подняли бы голос против такого возмутительного произвола. Но коллегия русских государственных людей без всякого зазрения совести попирала ногами самые элементарные требования правосудия, и всё это им сходило с рук». Действительно, и Победоносцев, и Манасеин остались на своих местах, и даже Д. Дервиз продолжал заседать в Государственном совете!

Вывод из всего вышеизложенного очевиден: для режима Александра III преданность чиновников престолу была куда важнее их преданности закону.

Состояние низовой администрации в этот период практически не исследовано. Но, судя по высказываниям современников, оно продолжало оставаться удручающим. В 1883 г. Половцов пишет о впечатлениях от Псковщины: «Везде то же самое — равнодушное подчинение всяким злоупотреблениям всякого властного лица». В 1893 г. тот же Половцов: «Возвращаются из Тамбовской губернии Бобринские, полные самых печальных рассказов о виденном, в особенности относительно бездарности и пошлости административных на местах лиц».

С коррупцией в высших эшелонах власти Александр III в первые годы правления пытался бороться — дело Токарева и дело о расхищении башкирских земель (о них мы подробно рассказывали выше) были завершены именно тогда. В 1884 г. последовал закон, запрещавший какое-либо участие в руководящих органах акционерных обществ чинам первых трёх классов и соответствующим придворным чинам, а также обер-прокурорам Сената и их товарищам, директорам департаментов и главных управлений, губернаторам, градоначальникам и прокурорам. Но нет оснований думать, что эти меры принципиально улучшили ситуацию. У министра финансов И. Д. Вышнеградского, например, была самая дурная репутация. Половцов в 1890 г. так отзывался о нём: «Это не министр финансов, а приходо-расходчик, всегда готовый надуть того, кто, на своё несчастье, имеет с ним дело. В его извинение надо сказать, что он не имеет самого элементарного понятия о том, что называют нравственностью». В 1892 г. Половцов передаёт разговор с военным министром П. С. Ванновским, который «резко осуждает его [Вышнеградского] и сообщает, что не раз выставлял государю хищнические проделки этого человека, а также замещение им родственниками своими всяких таких мест в Кредитной канцелярии, в разных банках, на коих можно наживаться самому и покрывать козни Вышнеградского». И уж совсем прожжённым мошенником считался министр путей сообщения А. К. Кривошеин, при воцарении Николая II не только отправленный в отставку, но и лишённый придворной должности гофмейстера. В мае 1894 г. Ламздорф записал свою беседу с русским послом в Швеции И. А. Зиновьевым: «Разговариваем об общей деморализации в правительственных сферах… Продажность таких министров, как Дурново, Кривошеин, [Т. И.] Филиппов [государственный контролёр], общеизвестна; повсюду господствует карьеризм и отсутствует всякая совестливость… Я говорю Зиновьеву, что в настоящее время лучше держаться подальше от любого министерского поста и даже поста товарища министра… Он присоединяется к моему мнению и говорит, что теперь ценит выгоды своего мирного поста в Стокгольме».

Авторитет администрации Александра III был сильнейшим образом подорван во время голода и эпидемии холеры 1891–1892 гг., стоивших России около полумиллиона жизней. Сначала на очевидные признаки надвигающегося голода «верхи» вообще не реагировали, потом они его замалчивали, потом — пребывали в панике и слишком поздно стали предпринимать меры для спасения людей. Киреев в дневнике прямо называет главного виновника этого — Дурново. Но и поведение самого императора смущало честного монархиста: «Где царь? В Копен-Гатчине?!.. Его никто не видит, и он никого не видит. Со времени освобождения крестьян никогда ещё все классы общества, т. е. господа и мужики, не сходились так близко, и именно как в тяжёлый нынешний [1892] год. Нас соединило несчастие… Казалось бы, когда же не показаться царю, как не теперь, но его видят лишь в Копенгагене и в Гатчине». Ещё более резкая реакция по тому же поводу в дневнике Ламздорфа: «…Министр [иностранных дел Н. К. Гире] мне совершенно доверительно рассказывал, что он в ужасе от того, как относятся к бедствию государь и интимный круг императорской семьи. Его величество не хочет верить в голод. За завтраком в тесном кругу в Аличковом дворце он говорит о нём почти со смехом; находит, что большая часть раздаваемых пособий является средством деморализации народа, смеётся над лицами, которые отправились на место, чтобы оказать помощь на деле, и подозревает, что они это делают из-за похвал, которые им расточают газеты. Эта точка зрения, по-видимому, разделяется всей семьёй, и мой министр с сожалением отмечает, что цесаревич [Николай Александрович] тоже слушает эти разговоры с одобрительной улыбкой. Когда в ноябре при своём проезде через Берлин г. Гире был принят германским императором, то Вильгельм II спросил его, между прочим, каким путём наш государь собирается проехать, возвращаясь из Крыма. „Я бы на его месте, — сказал Его величество, — проехал в губернии, постигнутые голодом, взяв с собой всех, кто может оказать помощь голодающим“». Совету германского собрата российский монарх не последовал.

В глазах оппозиционной интеллигенции провал бюрократии в борьбе с голодом явился признаком кризиса политической системы империи. «Я глубоко убеждён, что нынешнее бедствие сыграет роль Крымской войны и также явится лучшей критикой и лучшей оценкой нынешнего regime’a и направления теперешних реформ», — писал в частном письме будущий академик и будущий видный член партии кадетов В. И. Вернадский.

В самом ближайшем окружении самодержца витали предчувствия грядущей бури. Так, на вопрос коронованного друга о том, как он видит нынешнее состояние России, Управляющий делами Императорской главной квартиры генерал О. Б. Рихтер пессимистически ответил: «Я… представляю себе теперешнюю Россию в виде колоссального котла, в котором происходит брожение; кругом котла ходят люди с молотками, и когда в стенах котла образуется малейшее отверстие, они тотчас его заклёпывают, но когда-нибудь газы вырвут такой кусок, что заклепать его будет невозможно, и мы все задохнёмся».

Глава 8

1894–1917 годы

Перед бурей

Приступая к разговору о последних двадцати трёх годах существования Российской империи, попробуем вкратце обрисовать её основные внутренние проблемы в конце XIX столетия — то самое «брожение» внутри «колоссального котла», говоря словами генерала О. Б. Рихтера, завершившими предыдущую главу.

Во-первых, это взаимоотношения самодержавия и образованного класса (ОК), под которым я понимаю слой людей, ориентированных на систему ценностей европейской культуры. Социологически его непросто ухватить. Формальному критерию наличия высшего образования не отвечают, например, такие ключевые фигуры русской позднеимперской культуры, как Л. Н. Толстой и Н. К. Михайловский, В. Г. Короленко и Г. В. Плеханов, Н. А. Бердяев и И. А. Бунин, М. А. Волошин и Р. В. Иванов-Разумник и многие другие, а такой несомненный «властитель дум», как Максим Горький, не закончил даже среднюю школу. Более или менее образованное духовенство в подавляющем большинстве было замкнуто в рамках своей специфической культуры, далёкой от «европеизма». С другой стороны, причастность к последнему уже давно перестала быть почти исключительно дворянским уделом. Многие из т. н. разночинцев — деклассированных элементов различных сословий — в той или иной степени усваивали западную премудрость. Она притягивала к себе и наиболее модернизированную часть верхушки городского сословия — купечества и почётных граждан. Не стоит, на мой взгляд, отождествлять ОК с интеллигенцией, ибо это понятие слишком многозначно и дискуссионно. Его традиционно ассоциируют с политической оппозиционностью, но этот признак затруднительно распространить на несомненно принадлежащие к ОК чиновничество и офицерство. Таким образом, границы ОК крайне расплывчаты. Основываясь на данных о социальной стратификации империи по переписи 1897 г.[632], я бы рискнул предположить, что его количественный состав не превышал 3 % населения Европейской России (без Польши и Финляндии).

Слой этот был крайне неоднородным — и по социальному положению, и по уровню образования, и по идеологическим предпочтениям, и, наконец, по степени реальной европеизации — нередко она была крайне поверхностна и хаотична. К ОК нельзя не отнести и самого императора вкупе со всеми членами Дома Романовых. Но самодержавная власть очевидным образом выпадала из контекста современной европейской культуры. Как писал весьма русофильски настроенный французский публицист Анатоль Леруа-Болье, автор фундаментального труда «Империя царей и русские», всё в России «покоится на едином основании: патриархальной власти. И этой чертой Россия склоняется в сторону старых монархий Востока и решительно отворачивается от современных государств Запада». Действительно, к моменту воцарения Николая II в 1894 г. в Европе не осталось ни одной неограниченной монархии, все они имели конституционный характер. А в такой «классической» европейской стране, как Франция, и вовсе была республика. Даже на деспотическом Востоке подули новые веяния — в 1889 г. конституцией обзавелась Япония. А в Новом Свете всё выше поднималась звезда североамериканской демократии. «Патриархальная власть» казалась русским образованным людям анахронизмом — они ощущали себя слишком взрослыми, чтобы во всём беспрекословно слушаться Царя-Отца. «Самодержавный строй… не удовлетворял… политическим запросам тонкого верхнего слоя, — вспоминала о состоянии умов на рубеже веков писательница и общественная деятельница А. В. Тыркова-Вильямс. — Оппозиция притягивала к себе всё новые круги. Сюда входили земцы, помещики, городская надклассовая интеллигенция, профессора, учителя, врачи, инженеры, писатели. Шумнее, напористее всего выдвигались адвокаты… В пёстрой толпе интеллигентов было большое разнообразие мнений, о многом думали по-разному, но на одном сходились:

— Долой самодержавие!

Это был общий лозунг. Его передавали друг другу как пароль — сначала шёпотом, вполголоса. Потом всё громче, громче».

Большинство популярных русских литераторов и интеллектуалов, задававших тон в настроениях ОК, грезили о замене самодержавия иными формами политической организации — конституционной монархией, республикой, анархической федерацией свободных общин… Идейных охранителей статус-кво было ничтожно мало. Ещё в 1886 г. идеолог «контрреформ» А. Д. Пазухин жаловался А. С. Суворину: «Людей, верующих в самодержавие, очень немного в России». Сам же Суворин, хозяин крупнейшей умеренно «правой» газеты «Новое время», саркастически рассуждал в дневнике (февраль 1900 г.): «Самодержавие куда лучше парламентаризма, ибо при парламентаризме управляют люди, а при самодержавии — Бог. И притом Бог невидимый, а точно ощущаемый. Никого не видать, а всем тяжко и всякому может быть напакощено выше всякой меры и при всяком случае. Государь учится только у Бога и только с Богом советуется, но так как Бог невидим, то он советуется со всяким встречным: со своей супругой, со своей матерью, со своим желудком, со всей своей природой, и всё это принимает за Божье указание. А указания министров даже выше Божьих — ибо они заботятся о себе, заботятся о государе и о династии. Нет ничего лучше самодержавия, ибо оно воспитывает целый улей праздных и ни для чего не нужных людей, которые находят себе дело. Эти люди из привилегированных сословий, и самая существенная часть привилегий их заключается именно в том, чтоб, ничего не имея в голове, быть головою над многими. Каждый из нас, работающих под этим режимом, не может не быть испорченным, ибо только в редкие минуты можно быть искренним. Чувствуешь над собой сто пудов лишних против того столба воздуха, который над всяким. Нет, будет! Всё это старо».

Даже славянофилы, проповедники особого пути России (но при этом люди европейски образованные), ратовали за некое идеальное, подлинно русское самодержавие, при котором бы монарх слышал голос «земли», но возмущались самодержавием реальным как «немецким» и «бюрократическим». А. А. Киреев был вынужден соглашаться с тем, что «на стороне правительства — посредственности или даже дрянь». Наиболее крупный теоретик русского монархизма этой эпохи — ренегат-народоволец Л. А. Тихомиров полагал, что самодержавие не только может, но и должно быть совместимо с народным представительством (правда, организованным не по партийному, а по сословно-профессиональному принципу) и автономной от государства Церковью. Открыто обсуждать в подцензурной русской печати эти темы было нельзя, но понимающие умели читать между строк.

В 1900 г. патриарх западнической «государственной школы» Б. Н. Чичерин, ранее считавший ограничение самодержавия преждевременным для России, окончательно пересмотрел свою позицию. В изданной за границей работе «Россия накануне двадцатого столетия» — по сути, своём политическом завещании — он недвусмысленно написал: «Для всякого мыслящего наблюдателя современной русской жизни очевидно, что главное зло, нас разъедающее, заключается в том безграничном произволе, который царствует всюду, и в той сети лжи, которой сверху донизу опутано русское общество. Корень того и другого лежит в бюрократическом управлении, которое, не встречая сдержки, подавляет все независимые силы и, более и более захватывая власть в свои руки, растлевает всю русскую жизнь… Но ограничить бюрократию невозможно, не коснувшись той власти, которой она служит орудием и которая ещё чаще служит ей орудием, — то есть неограниченной власти монарха. Пока последняя существует, безграничный произвол на вершине всегда будет порождать такой же произвол в подчинённых сферах. Законный порядок никогда не может упрочиться там, где всё зависит от личной воли и где каждое облечённое властью лицо может поставить себя выше закона, прикрыв себя Высочайшим повелением. Если законный порядок составляет самую насущную потребность русского общества, то эта потребность может быть удовлетворена только переходом от неограниченной монархии к ограниченной».

Подобные воззрения проникали и в чиновничью среду — там было много выпускников университетов, там читались те же самые книги, журналы, газеты, — и даже в наиболее образованную часть офицерства. Не случайно в составе кадетской партии впоследствии окажутся главноуправляющий землеустройством и земледелием Н. Н. Кутлер, глава Второго департамента МИД Б. Э. Нольде, служащие Министерства юстиции И. В. и В. М. Гессены, Министерства земледелия — В. А. Оболенский, заведующий крестьянскими делами при иркутском генерал-губернаторе А. А. Корнилов, а товарищ министра внутренних дел С. Д. Урусов станет членом Партии демократических реформ. Ещё больше бывших чиновников мы видим среди октябристов. По подсчётам К. А. Соловьёва, в четырёх составах Государственной Думы во фракции кадетов было 39 депутатов с опытом государственной работы, а во фракции октябристов — 62[633]. Наконец, нашлись оригиналы, вступавшие в РСДРП: кутаисский губернатор В. А. Старосельский и сотрудник МИД Г. В. Чичерин — будущий большевистский нарком и родной племянник процитированного выше Бориса Николаевича. Разумеется, подавляющее большинство чиновников и офицеров между своими идейными предпочтениями и службой выбирали последнюю, но это была пассивная политическая позиция, не согретая огнём веры, а потому изначально запрограммированная на поражение. Кризис монархического сознания захватил даже самое ближайшее окружение венценосца — некоторые великие князья в частных беседах склонялись к необходимости конституции. Между тем последний император вовсе не собирался расставаться со своим полновластием (о чём подробнее речь пойдёт ниже), и это вело к углублению конфликта ОК и самодержавия, ибо даже умеренные элементы первого не могли вполне сочувствовать последнему в его борьбе с революционными радикалами. «Правительство могло бы без труда справиться с немноголюдными революционными организациями, не будь они окружены своеобразной питательной средой. Заговорщиков прятали, поддерживали, им сочувствовали» (Тыркова-Вильямс).

Параллельно происходили очень важные, поистине тектонические процессы в народной толще — пробуждение масс. Крестьянство (около 85 % населения Европейской России), запертое в своих общинах в условиях земельного голода, мечтало о «чёрном переделе», т. е. о том, чтобы «отнять и поделить» помещичью землю. Мечты эти были далеко не новы, но они приобретали новый смысл с отменой крепостной зависимости — крестьяне всё более ощущали себя людьми, имеющими право жить по своей воле. Стихийное самоутверждение человеческого «я» в крестьянской среде происходило при отсутствии в ней чётких правовых норм, слабости морального воспитания, низком уровне грамотности, грубости нравов, описанных многими современниками. Юрист Г. Б. Слиозберг, нередко занимавшийся делами о крестьянских семейных разделах, вспоминал: «Стомиллионное крестьянское население в повседневной жизни жило без закона… народ в своей массе лишён был воспитательного действия права вообще, подобно тому, как он был лишён воспитательного действия религии вследствие легендарного невежества сельского духовенства. Ни начала морали, ни начала права не регулировали крестьянской жизни».

Козловский земский начальник А. И. Новиков, племянник неоднократно цитировавшегося мной А. А. Киреева, человек, искренне болевший за простой народ (что позднее привело его в ряды эсеров), в своих «Записках земского начальника» (1899) с горечью констатировал: «Большинство дел, с которыми приходится ведаться, — это дела семейные, увы! самые неразрешимые: вечные жалобы слабых против сильных, стариков против взрослых сыновей, жён против мужей, — все они имеют один корень — невежество и грубость: как ни религиозен наш народ, но Христовой любви в нём мало… В крестьянской семье более, чем где-либо, проявляется победа грубой физической силы; уже молодой муж начинает бить жену; подрастают дети: отец и мать берутся их пороть; старится мужик, вырастает сын, и он начинает бить старика… Нигде вы не увидите такого царства насилия, как в крестьянской семье, и это некоторыми называется патриархальным бытом… Осуждать ли крестьян за грубость? Да как им не быть грубыми, когда другого обращения с людьми они не видали ни от высших, ни от равных? Как не бить детей, когда детьми они, кроме побоев, ничего не видали?.. Раз мальчик или девочка способны приносить пользу хозяйству, то все заботы родителей направлены к тому, чтобы выжать из них эту пользу. Для их обучения и воспитания ничего не предпринимается; поражаешься, каких детей приводят в школу. Часто они абсолютно не имеют никакого представления о добре и зле, не знают разницы между Богом и Богородицей, между „здравствуйте“, „спасибо“ и „прощайте“… и это в 9–10 лет! Свободное от работы время ребятишки бьют баклуши, бегают по улице и на улице (вечерние сборища), приучаются ругаться, видят всякие безобразия: пить на праздниках до опьянения приучают сами родители… Чего же ожидать при таком отсутствии воспитания? По мере возрастания мальчик начинает бить маленьких, как и его бил, кто был постарше; начинает обманывать родителей во избежание битья… Физическая сила — вот его идеал!»

В таких условиях юридическое и духовное раскрепощение крестьян не могло не вести в перспективе к разрушительному социальному бунту, а пока выражалось в росте хулиганства среди молодёжи, число которой стремительно росло — демографический всплеск рубежа веков был беспрецедентным, самым высоким в Европе (на 1900 г. перевес рождаемости над смертью составлял 15 человек на тысячу[634]). Раньше крестьян в покорности держал почти исключительно страх, теперь он уходил, пробуждая желание возмездия за былые обиды. С. Е. Трубецкой вспоминал, как старый верный дворецкий его деда, поклонник крепостного права, говорил в конце 1890-х гг. (мемуаристу тогда было девять лет): «Господа деревни не знают… Мужик — зверь! Руку лижет, а норовит укусить! Уж я-то знаю, свой же брат! Только управы на него теперь нет. Зазнался мужик! И всё хуже будет… Вот старый князь… Бог даст, не доживёт, а князьков-то (Осип показал на нас с братом), может, когда мужики и прирежут». Другое замечательное свидетельство о процессах, происходивших в деревне, — стихотворение Фёдора Сологуба, написанное в 1890 г., но опубликованное более чем столетие спустя. Из частного, мелкого факта поэт-символист делает далеко идущие (и пророческие) выводы:

«Вблизи колодца мне мальчишка

В деревне встретился горлан.

Он — озорник? или воришка?

Иль просто бойкий мальчуган?

Лицом он писаный красавец,

Орет он бранные слова.

Да кто ж он? будущий мерзавец?

Иль удалая голова?

Большой, босой, расстёгнут ворот.

Проходит девушка с ведром:

— Опять ты, Степка, нынче порот!

Хохочет он: —Мне нипочём!

Всех богачей на дым развеять!

Мне не мешай озоровать!

На …е-то не репу сеять,

А ты молчи, …а мать! —

Звериные сверкали зубы,

Улыбка поперёк лица.

Но, хоть слова крепки и грубы,

Он всё ж похож на мертвеца —

Так механичен хохот звонкий,

И так свободно брань летит

Из уст румяного ребёнка,

Забывшего, что значит стыд.

Тускнеет вся вокруг природа.

Где эта брань и эта грязь,

И как бы светлая свобода

В болоте тусклом родилась?

Ты силы копишь или тупишь,

Россия? Где твой талисман?

Что ты продашь и что ты купишь

На торжище великих стран?

Грабёж, убийства и пожары.

Тюрьма, петля, топор и нож,

Вот что, Россия, на базары

Всемирные ты понесёшь!»

Мальчику, встреченному Сологубом у колодца, вероятно, не больше 12–13 лет, в 1905 г. ему будет 27–28, в 1917-м — 39–40. Легко представить его активным участником исторических драм, случившихся в эти годы.

Крестьянская архаика «чёрного передела» рано или поздно должна была сомкнуться с социалистическими теориями, видящими в частной собственности главный порок старого, обречённого гибели мира.

Ещё одним полем социального (а в перспективе — и политического) напряжения стремительно становился рабочий вопрос. Профессиональных пролетариев было немного, в Европейской России — чуть более двух миллионов (2 % населения), но их борьба за свои экономические права с работодателями была хорошим горючим материалом для революционной пропаганды в силу высокого уровня грамотности в этой среде.

Ну и, наконец, существовал целый клубок национальных вопросов. Наиболее серьёзные из них к началу XX века — польский, финляндский и еврейский, но, так или иначе, искры конфликтов на этнической почве вспыхивали повсеместно.

Все эти запущенные болезни давно требовали уврачевания, но серьёзное лечение постоянно откладывалось, и в какой-то момент они разом проявились в самой острой форме.

«Слабосильный деспот»

Не менее тяжёлой проблемой России, чем перечисленные выше, был её последний император, как будто нарочно не созданный для правления в столь смутное время. Мнения современников о нём достаточно единодушны. Современные его апологеты (например, С. В. Куликов[635]) ищут в Николае Александровиче какую-то скрытую глубину, «загадку». Но если исходить из данных источников, загадка — только в уникальной пустоте, заурядности этого государя, поистине какого-то «человека без свойств», прикрытого маской безупречной воспитанности. Незлой, неглупый, но чрезвычайно элементарный и эмоционально, и интеллектуально, лишённый ярких индивидуальных черт, кроме разве поразительной душевной инфантильности.

В день смерти Александра III управляющий Морским министерством Н. М. Лихачёв говорил Вл. И. Гурко: «Наследник — совершенный ребёнок, не имеющий ни опыта, ни знаний, ни даже склонности к изучению широких государственных вопросов. Наклонности его продолжают быть определённо детскими, и во что они превратятся, сказать невозможно». Напомним, что цесаревичу тогда уже исполнилось 26 лет! В мае 1896 г. А. А. Киреев записал в дневнике: «Дай Бог ему [Николаю II] возмужать!» Вину за незрелость самодержца он возлагал на неправильное воспитание: «Можно ли на него [царя] пенять?! Держали в детской!» А. А. Половцов сетовал уже в 1906 г., что Александр III «сына своего не воспитал». И это было действительно так: «В последние три года жизни отца деятельность цесаревича ограничивалась почти исключительно военной службой и посещением — один раз в неделю, по понедельникам, — заседаний Государственного совета… цесаревич так и не стал соратником отца по государственному управлению. Более того, он даже не получил от него генеральских эполет — случай для XIX в. уникальный!., отношение к наследнику как к „взрослому ребёнку“ сохранялось у императора вплоть до последних месяцев жизни»[636]. «Я ничего не знаю. Покойный государь не предвидел своего конца и не посвящал меня ни во что», — сказал молодой самодержец на первом докладе министра иностранных дел в ноябре 1894 г. Нечто подобное услышал от своего венценосного родственника в.к. Александр Михайлович: «Я ещё не подготовлен быть царём! Я не могу управлять империей. Я даже не знаю, как разговаривать с министрами».

Почти все мемуаристы отмечают живой ум монарха, но ум слишком конкретный, не способный к системному мышлению. Один из его учителей К. П. Победоносцев говорил Половцову: «Он имеет природный ум, проницательность, схватывает то, что слышит, но схватывает значение факта лишь изолированного, без отношения к остальному, без связи с совокупностью других фактов, событий, течений, явлений. На этом мелком одиночном факте или взгляде он и останавливается… Широкого, общего, выработанного обменом мысли, спором, прениями для него не существует, что доказывается тем, что недавно он сказал одному из своих приближённых: „Зачем вы постоянно спорите? Я всегда во всём со всеми согласен, а потому делаю по-своему“». О том же читаем и в воспоминаниях Гурко: «Да, в отдельных вопросах Николай II разбирался быстро и правильно, но взаимная связь между различными отраслями управления, между отдельными принимаемыми им решениями от него ускользала. Вообще, синтез по природе был ему недоступен. Как кем-то уже было замечено, Николай II был миниатюрист. Отдельные мелкие черты и факты он усваивал быстро и верно, но широкие образы и общая картина оставались как бы вне поля его зрения. Естественно, что при таком складе его ума абстрактные положения с трудом им усваивались, юридическое мышление было ему чуждо. Обладал Николай II исключительной памятью. Благодаря этой памяти его осведомлённость в разнообразных вопросах была изумительная. Но пользы из своей осведомлённости он не извлекал. Накапливаемые из года в год разнообразнейшие сведения оставались именно только сведениями и совершенно не претворялись в жизнь, ибо координировать их и сделать из них какие-либо конкретные выводы Николай II был не в состоянии. Всё почерпнутое им из представляемых ему устных и письменных докладов, таким образом, оставалось мёртвым грузом, использовать который он, по-видимому, и не пытался».

Как, читатель, вероятно, помнит, умственные способности Александра III современники оценивали гораздо более низко, но зато подчёркивали силу его характера — в этом сын капитально проигрывал отцу. Слабоволие Николая II — общее место. «В безволии Государя вся наша беда», — записал в дневнике 1904 г. в.к. Константин Константинович. По словам А. Н. Куломзина, царь был «человек неискренний, безвольный, как тростник, ветром колеблемый, постоянно искавший новых людей, рекомендуемых придворными интриганами, великими князьями, случайными собеседниками, при полном неумении лично разбираться в представляемых ему людях». «Юный император… не имеет… никакой твёрдости характера. Его убеждает и переубеждает всякий», — отметил Половцов в 1899 г. Последний министр иностранных дел Российской империи Н. Н. Покровский, общавшийся с самодержцем уже на закате его правления, делает сходный вывод: «…Государь, при хороших его способностях, трудолюбии и живом уме, страдал слабостью характера, полною бесхарактерностью, благодаря которой подпал влияниям, от которых никак не мог освободиться. Это был человек домашних добродетелей, по-видимому, верный и покорный муж, но уж вовсе не государственный ум. В этом — громадное несчастье России, что в самую трагическую минуту её истории во главе власти оказался такой слабый руководитель, который совершенно был не способен освободиться от взявших над ним верх влияний, которые против собственной его воли всё более и более упраздняли его авторитет и вместе с ним авторитет царской власти». Родная мать самодержца, вдовствующая императрица Мария Фёдоровна, в сентябре 1915 г. писала своей сестре, английской королеве Александре: «Мне так жаль моего любимого Н[ики], который обладает всеми качествами, чтобы достойно и разумно управлять империей, вот только силы характера ему недостаёт». В апреле того же года Николая Александровича поучала собственная супруга: «Извини меня, мой дорогой, но ты сам знаешь, что ты слишком добр и мягок, — громкий голос и строгий взгляд могут иногда творить чудеса… Ты всех очаровываешь, только мне хочется, чтобы ты их всех держал в руках своим умом и опытом… Смирение — высочайший Божий дар, но монарх должен чаще проявлять свою волю».

Всё это хорошо ощущалось наблюдательными людьми на «биологическом» уровне. Нижегородский купец-миллионер Н. А. Бугров так передал М. Горькому свои и своих земляков впечатления от встречи с венценосцем: «Не горяч уголёк. Десяток слов скажет — семь не нужны, а три — не его. Отец тоже не великого ума был, а всё-таки — мужик солидный, крепкого запаха, хозяин! А этот — ласков, глаза бабьи… А царь — до той минуты владыка, покуда страшен… Пропадает страшок пред царём. Когда приезжал к нам, в Нижний, отец Николая, так горожане молебны служили благодарственные богу за то, что царя увидать довелось. Да! А когда этот, в девяносто шестом [1896 г.], на выставку [Всероссийскую промышленную выставку] приехал, так дворник мой, Михайло, говорит: „Не велик у нас царёк! И лицом неказист, и роста недостойного для столь большого государства. Иностранные-то, глядя на него, поди-ко, думают: ну какая там Россия, при таком неприглядном царе!“ Вот как. А он, Михайло, в охране царской был. И никого тогда не обрадовал царёв наезд — как будто все одно подумали: „Ох, не велик царёк у нас!“».

Замечательно, насколько «простецкий» взгляд Бугрова совпадает в своей сущности, совершенно разнясь по форме, с «культурной» характеристикой самодержца в дневнике крайне правого публициста и политика, одного из лидеров Союза русского народа Б. В. Никольского (апрель 1905): «Он [Николай II], при всём самообладании и привычке, не делает ни одного спокойного движения, ни одного спокойного жеста. Когда его лицо не движется, то оно имеет вид насильственно, напряженно улыбающийся. Веки всё время едва уловимо вздрагивают. Глаза, напротив, робкие, кроткие, добрые и жалкие. Когда говорит, то выбирает расплывчатые, неточные слова и с большим трудом, нервно запинаясь, как-то выжимая из себя слова всем корпусом, головой, плечами, руками, даже переступая… Его фигура, лицо и многое в нём понятно при мысленном сопоставлении монументальной громады Александра III с зыбкою и лёгкою фигуркою вдовствующей императрицы. Портреты совершенно не дают о нём представления, так как, при огромном даже сходстве, портретом трудно передать нервную жизнь лица. В этом слабом, неуверенном, шатком человеке точно хрупкий организм матери едва-едва вмещает, того и гляди — уронит или расплещет, тяжёлый, крупный организм отца. Точно какая-то непосильная ноша легла на хилого работника, и он неуверенно, шатко, тревожно её несёт. Царь точно старается собраться в одно целое, точно судорожно держится, чтобы не рассыпаться на слишком для него тяжёлые черты лица. В нём всё время светится Александр III, но не может воплотиться. Дух, которому не хватило крови, чтобы ожить».

Но всё же монаршее слабоволие было не абсолютным. Гурко оговаривается, что «если Николай II не умел внушить свою волю сотрудникам, то и сотрудники его [в определённых вопросах] не были в состоянии переубедить… Царя и навязать ему свой образ мыслей. Мягкохарактерный и потому бессильный заставить людей преклоняться перед высказанным им мнением, он, однако, отнюдь не был безвольным, а, наоборот, отличался упорным стремлением к осуществлению зародившихся у него намерений». Но таким образом проблема только усложнялась — не обладая способностью повелевать, Николай Александрович упорно пытался быть сильным правителем, поднимая на свои немощные плечи совершенно непосильную для них ношу. Тот же Гурко вспоминает: «…в личности Николая II наблюдалось странное и редкое сочетание двух по существу совершенно противоположных свойств характера: при своём стремлении к неограниченному личному произволу он совершенно не имел той внутренней мощи, которая покоряет людей, заставляя их беспрекословно повиноваться. Основным качеством народного вождя — властным авторитетом личности — Государь не обладал вовсе. Он и сам это ощущал, ощущала инстинктивно вся страна, а тем более лица, находившиеся в непосредственных сношениях с ним». «Слабосильный деспот», — очень точно определил личность императора П. Н. Дурново. Как справедливо полагал Гурко, главной причиной крушения Российской империи и стало стремление венценосца «осуществить такой способ правления, который не соответствовал мощи его духовных сил. Иначе говоря, быть самодержцем, не обладая необходимыми для этого свойствами». Не случайно некоторые чуткие современники (В. О. Ключевский, по свидетельству А. А. Кизеветтера, В. Н. Коковцов, по свидетельству Н. Н. Покровского) были уверены, что Николай II — последний российский монарх.

Стоит уточнить, что те намерения, на которых упорно стоял государь, не представляли собой какой-то цельной и продуманной программы — на это он по свойствам своего ума не был способен. В ряде случаев он легко менял мнения, уступая нажиму министров или родственников. С ним «никогда нельзя знать, что он вздумает предпринять на следующий день» (С. Ю. Витте). Так, в конце 90-х царь сначала, под влиянием Победоносцева, отклонил предложение Витте о создании комиссии по крестьянскому делу, затем согласился с Витте, но позже, вняв доводам Дурново, решил всё-таки с комиссией повременить. Тогда же в.к. Александр Михайлович убедил государя в невыгодности допущения в Россию иностранных капиталов, но вскоре его обратно переубедил Витте. Очевидно, эти, как и многие другие, вопросы текущего управления императора не слишком занимали, и он был к ним более или менее равнодушен. Характерно, что он не тратил много времени на выслушивание министерских докладов, редко продолжавшихся более 20 минут, иначе монарх начинал скучать, поэтому некоторые сановники специально старались его рассмешить. Не читал он и записок более 2–3 страниц, в связи с чем Киреев возмущался: «Да это ведь ужас! Наша государственная жизнь протекает с силой внимания 5-и, 6-и минут».

Но, несомненно, были вопросы, для Николая Александровича принципиально важные, взгляды на которые он не менял, несмотря ни на что. Например, продвижение России на Дальний Восток, приведшее к Японской войне. Или канонизации новых святых (прежде всего Серафима Саровского). Или твёрдый отказ отменить ограничительные меры в отношении евреев. Или решение лично возглавить армию в разгар Мировой войны, вопреки мнению большинства министров. Легко заметить, что все указанные примеры связаны с исполнением царём своей государственно-религиозной миссии, какой он её видел, — это не «мелочи» практической жизни, а великие свершения, имеющие благословение Свыше. Причём наличие благословения определялось не официальной Церковью, а данными интимного религиозного опыта императора, писавшего П. А. Столыпину о своей позиции в еврейском вопросе: «Несмотря на самые убедительные доводы в пользу принятия положительного решения по этому делу, внутренний голос всё настойчивее твердит мне, чтобы я не брал этого решения на себя. До сих пор совесть моя никогда меня не обманывала. Поэтому и в данном случае я намерен следовать её велениям. Я знаю, вы тоже верите, что „сердце царёво в руцех Божиих“. Да будет так. Я несу за все власти, мною поставленные, перед Богом страшную ответственность и во всякое время готов отдать ему в том ответ». Впрочем, «внутренний голос» нередко питался внушениями близких людей и разного рода сомнительных «духовных авторитетов». Успех в дальневосточной политике венценосцу предсказывал «лионский магнетизёр» месье Филипп, а отъезд на фронт в 1915 г. одобрил «друг» царской семьи — Григорий Распутин. По наблюдениям В. Н. Коковцова, царь оптимистически «верил в то, что он ведёт Россию к светлому будущему, что все ниспосылаемые судьбою испытания и невзгоды мимолётны и, во всяком случае, преходящи».

Но как бы ни оценивать мистицизм Николая II по критериям ортодоксии, несомненно, что после Алексея Михайловича ни один Романов не демонстрировал столько внешнего благочестия — при нём было прославлено больше святых, чем за предшествующие два века. Император явно тяготел к допетровским традициям — можно вспомнить костюмированные балы, на которых он появлялся в наряде царя XVII века; Фёдоровский городок в Царском Селе, построенный в стиле старомосковского зодчества, где солдаты конвоя были одеты в костюмы того же столетия; наконец, имя наследника — Алексей. Это не просто причуды вкуса — это стремление соединиться с народной «почвой», какой её представлял государь, — аутентично русской, не испорченной чужеродными европейскими влияниями. Перед таким прочным союзом монарха и народа политические претензии образованного класса казались пустым призраком. Российские самодержцы и раньше видели в простом народе свою главную опору, но скорее в прагматическом смысле, Николай же «претендовал на непосредственную, но невидимую духовную связь с народом — на общее благочестие, сохранившееся, как ему представлялось, со времён Древней Руси»[637]. Многочисленные встречи со специально отобранными крестьянами — на Саровских торжествах, праздновании различных юбилеев — давали царю ощущение, что его власть непоколебима, что он по-прежнему «хозяин земли Русской» (так характерно определил государь — напомним, это древнерусское слово и значит «хозяин», — свой род занятий в анкете Всероссийской переписи населения 1897 г.).

Подобные настроения, что очень важно, активно поддерживала или даже инициировала императрица Александра Фёдоровна, верная единомышленница своего супруга, а с 1915 г. и фактическая соправительница, а кроме того — главный покровитель «мистических советников». Как отмечал В. Н. Коковцов, её «политическим догматом» была «вера в незыблемость, несокрушимость и неизменность русского самодержавия… Она верила в то, что оно несокрушимо, потому что оно вошло в плоть и кровь народного сознания и неотделимо от самого существования России. Народ, по её убеждению, настолько соединён прочными узами со своим Царём, что ему даже нет надобности проявлять чем-либо своё единение с царской властью, и это положение непонятно только тем, кто сам не проникнут святостью этого принципа». Всегда абсолютно уверенная в своей правоте, она, по словам своей обер-гофмейстрины Е. А. Нарышкиной, «не обращала внимания на мнение и оценку окружающих, и ей никогда не приходило на ум, что их взгляды, при определённых обстоятельствах, могут иметь значение».

По степени влияния на государственные дела Александра Фёдоровна уникальна среди других жён российских монархов. Не страдавшая, в отличие от мужа, дефицитом воли, но зато одержимая избытком взвинченной экзальтации, она неустанно старалась вдохнуть в него силы, чтобы он встал вровень с их общим идеалом самодержца. Печальное свидетельство этих стараний — её письма конца 1916 — начала 1917 г.: «Покажи всем, что ты властелин… Их следует научить повиновению… Почему меня ненавидят? Потому, что им известно, что у меня сильная воля и что когда я убеждена в правоте чего-нибудь (и если меня благословил Гр. [т. е. Григорий Распутин]), то я не меняю мнения, и это невыносимо для них… Милый, не приехать ли мне к тебе на денёк, чтобы придать тебе мужества и стойкости? Будь властелином!.. Постоянно помни о сновиденьи нашего Друга… Как давно, уже много лет, люди говорили мне всё то же: „Россия любит кнут“! Это в их натуре — нежная любовь, а затем железная рука, карающая и направляющая. Как бы я желала влить свою волю в твои жилы! Пресвятая Дева над тобой, за тобой, с тобой, помни чудо — видение нашего Друга!.. Будь Петром Великим, Иваном Грозным, императором Павлом… Распусти Думу сейчас же… Вспомни, даже ш-г Филипп сказал, что нельзя давать конституции, так как это будет гибелью России и твоей, и все истинно русские говорят то же» и т. д. Судя по тому, что мы знаем об этой семейной паре, она была практически идеальна и самодостаточна, но, замкнутая в своей самодостаточности, в своих общих мечтах и иллюзиях, как в коконе, роковым образом принимала их за реальность.

«Неудачный дебют»

Политический курс первых лет царствования Николая II мало отличался от отцовского «подмораживания». Робкие надежды на реформы в связи со сменой монарха очень скоро угасли. Речь молодого царя 17 января 1895 г. перед представителями Тверского земства, в которой стремление русского общества к участию в делах внутреннего управления было безапелляционно названо «бессмысленными мечтаниями», вызвала бурю возмущения практически во всех сегментах образованного класса. Даже чуждавшийся политики Лев Толстой сел писать полемическую статью. Молодой марксист П. Б. Струве в «самиздатской» прокламации обвинил самодержца в том, что он бросил вызов русскому обществу: «Вы первый начали борьбу, — и борьба не заставит себя ждать». Старый славянофил Киреев сетовал в дневнике: «Только и толков, что про несчастную речь Государя! Поистине несчастная! Впечатление самое удручающее… Ясно, что тут произошло крупное недоразумение. Ошибка тут двойная. Во-первых, земство призвано законом участвовать в делах внутреннего управления. Во-вторых, и в особенности во всём адресе [Тверского земства] нет ни слова об участии в управлении, много говорится о том, что желательно, чтобы правда доходила до Государя. Но можно ли что-либо возразить против такого желания! Очень жаль, и очень неудачный дебют!».

Вплоть до 1905 г. в стране в целом сохранялась политическая система прежнего царствования — неограниченность самодержавного произвола и отсутствие единства в системе управления. В полной мере продолжали существовать автономность главных министерств (наибольшим весом обладали Минфин и МВД), ведущая роль министерских докладов, игнорирование Госсовета и т. д.: «…фактически имелись кучка сменявшихся в пределах управления отдельными отраслями народной жизни олигархов и отсутствие единой, направляющей к заранее намеченной и ясно сознанной цели государственной власти» (Гурко). По словам крупного чиновника МВД С. Е. Крыжановского, «[отсутствие единства в действиях и взглядах правительства вытекало из самой организации высшего управления, которое формально возглавлялось государем. В действительности же, за невозможностью для него вникать во все дела управления, оно выливалось в „борьбу ведомств“, наполнявшую собою целые периоды. Министры подкапывали друг у друга у престола, поносили в обществе, обменивались политическими трактатами и даже переносили свои споры на страницы периодической печати. В министерствах особо ценились чиновники, искусившиеся в междуведомственных препирательствах, мастера изготовлять в любезной форме уничижительные послания от одного министра к другому. Многие на этом делали карьеру (не скрою, что я принадлежал к их числу): случалось, что допекаемый министр стремился обезвредить противника, переманив к себе на службу с повышением его искусных сотрудников». Витте в 1904 г. называл высшие учреждения империи «заглохшими». «Государственный аппарат в России рубежа столетий представлял собой не цельный механизм, а совокупность не во всём согласованных деталей», — констатирует современный исследователь[638].

Разбалансировка государственной машины значительно усиливалась из-за указанных выше личных свойств императора. При нём добавились новые влияния, опираясь на которые, он пытался освободиться от опеки министров — великих князей (прежде всего Сергея Александровича и Александра Михайловича), молодой императрицы с её «мистическими советниками», инициатора продвижения России в Корею А. М. Безобразова. Опять важную роль начал играть В. П. Мещерский. Наконец, возникла совсем неожиданная фигура — чиновник Министерства путей сообщения А. А. Клопов, по собственной инициативе писавший государю записки о положении в стране; последний так ими увлёкся, что поверх всякой административной субординации стал использовать автора для исполнения своих чрезвычайных поручений. Это была какая-то многообразная и хаотическая олигархия, при том, что действовала она под лозунгом укрепления самодержавия, что в особенности пропагандировал министр внутренних дел Д. С. Сипягин, как и венценосец, искренний поклонник Московской Руси: «Идеалом его был век царя Алексея Михайловича, и главной мечтой — стать „ближним боярином“ при царе» (С. Крыжановский).

«По мнению Сипягина, всякое желание Государя подлежит беспрекословному исполнению, будучи выражением Божественной благодати, от помазанника Божия исходящей», — записал Половцов в дневнике 1901 г. В том же году он изливает на бумагу явно нешуточное беспокойство: «Принципиального, обдуманного, твёрдо направленного нет ни в чём. Всё творится отрывочно, случайно, под влиянием момента, по проискам того или другого, по ходатайствам вылезающих из разных углов искателей счастия. Юный царь всё более и более получает презрение к органам своей собственной власти и начинает верить в благотворную силу своего самодержавия, проявляя его спорадически, без предварительного обсуждения, без связи с общим ходом дел. Страшно сказать… начинает чувствоваться что-то похожее на павловское время».

Сравнения с Павлом I Николай II, конечно же, не заслуживает, но в некоторых случаях он действительно поступал не как европейский монарх, правящий на основании строгого соблюдения законов, а как капризный азиатский деспот. Например, в 1901 г. танцовщица Матильда Кшесинская, в прошлом предмет царской сердечной привязанности, а в ту пору — фаворитка великого князя Сергея Михайловича, вступила в конфликт с директором императорских театров князем С. М. Волконским, отказавшись от ношения какого-то костюма в какой-то роли. Волконский наложил на неё штраф в 50 рублей, Кшесинская написала государю, прося этот штраф снять. Тот приказал министру двора барону В. Б. Фредериксу её просьбу исполнить. На попытку последнего возразить, что в таком случае положение всякого директора театров станет невозможным, «хозяин земли Русской» раздражённо ответил: «Я этого желаю и не желаю, чтобы со мной об этом больше разговаривали!» В результате Волконский подал в отставку, а на его место был назначен сговорчивый В. А. Теляковский. Или возьмём дело петербургского градоначальника генерал-лейтенанта Н. В. Клейгельса (1901–1903 гг.), воровавшего «самым беззастенчивым манером». За его грехи, по мнению прокурора петербургского окружного суда, ведшего дознание, полагалась ссылка на поселение. Но личное благоволение императора завершило эту историю переводом Клейгельса в Киев генерал-губернатором с присвоением чина генерал-адъютанта. В 1902 г. Николай II наложил арест на личное имущество попавшего в опалу в.к. Павла Александровича. Фредерикс тщетно пытался доказать несправедливость и незаконность этого распоряжения, в ответ он услышал от императрицы: «По моему мнению, император может делать то, что пожелает». «Игнорирование закона, непризнавание ни существующих правил, ни укоренившихся обычаев было одной из отличительных черт последнего русского самодержца», — отмечал Гурко, приводя множество других, более поздних фактов, «по существу мелких, но резко нарушавших законный порядок».

В общем, оставались прежними и нравы администрации, особенно провинциальной. Гурко свидетельствует, что даже в таких крупных центрах, как Харьков, Киев и Одесса, «административная власть была альфой и омегой, причём местного общественного мнения там не существовало, как не было и надлежащей гласности. Такое положение развращало власть и, между прочим, создало всем известный на Руси почти трафаретный тип „губернаторши“. Получалась при этом возможность таких случаев, как, например, ожидание приезда „начальника губернии“ для начала театрального представления или даже прекращение движения по улице в ожидании проезда того же лица… До какой степени провинциальная атмосфера действовала в этом направлении, можно судить по тому, что земские деятели при переходе на административные провинциальные посты, что случалось нередко, также очень быстро принимали те помпадурские замашки, которые они, занимая выборные должности, резко осуждали и клеймили. Достаточно припомнить, что в повседневной провинциальной прессе легче было безнаказанно раскритиковать деятельность правительства вообще, нежели неодобрительно отозваться о каком-либо распоряжении местной губернской, да и уездной власти».

По словам Н. Н. Покровского, деятельность низового чиновничества Ковенской губернии (там у него было имение) рубежа веков «может быть охарактеризована как сплошное не только взяточничество, но даже вымогательство. Пристав и исправник, которые не брали взяток, считались каким-то восьмым чудом света. К каждому прошению бывало приложение в виде трёхрублёвой или пятирублёвой бумажки — своего рода гербовый сбор. Бравшие предлагаемые взятки считались честными людьми. Но были и прямые вымогатели, посылавшие урядников по имениям и деревням за поборами, как деньгами, так и натурою, напр[имер] сеном и т. п. Поводов для вымогательства была масса: нашли утопленника на берегу — соседям можно было сделать много неприятностей и следственной волокиты; поставлен крест на дороге или починен (то и другое строго воспрещалось, и эти кресты являли картину полного разрушения) — за это тоже надо было заплатить. Изобретательности конца не было. О размерах поборов шёл обыкновенно самый беззастенчивый торг. Конечно, в оправдание чинов полиции приходится сказать, что, при совершенно ничтожном содержании и дороговизне, они, так сказать, были вынуждены брать взятки. Но некоторые жили благодаря этому так, что ничем не стеснялись: держали прекрасных лошадей, ели и пили в своё удовольствие».

Особенно тяжёлая атмосфера царила в губерниях, живших в режиме усиленной охраны. Такой убеждённый «правый» сановник, как П. Н. Дурново, заявлял, что там «представители административной власти… стали применять административную высылку не только к лицам политически неблагонадёжным, но и вообще к таким обывателям, поведение которых, по мнению начальства, нарушало спокойное течение общественной жизни… Ни один обыватель не может быть уверен в том, что он обеспечен от производства у него обыска или заключения его под арест».

При ревизии в 1904 г. земских начальников, охватившей 24 уезда, выяснилось, что за их деятельностью надзора «почти вовсе не существовало иначе, как в порядке рассмотрения поступающих от заинтересованных лиц жалоб на их решения и действия. Происходило это вследствие того, что лица, на которых возложен был законом этот надзор, уездные предводители дворянства, за редкими исключениями не только его не осуществляли, но всемерно его избегали по той простой причине, что подведомственные им земские начальники были одновременно и теми лицами, от которых в значительной степени зависело само избрание уездных предводителей. Выяснилось, кроме того, что главный дефект большинства земских начальников состоял не в том, что они проявляли какой-то ничем не сдерживаемый произвол по отношению к местному населению, а в том, что они были склонны к бездействию. Глубокая провинциальная лень, сдобренная доброй дозой индифферентизма к порученному делу, — вот была отличительная черта многих, если не большинства, земских начальников» (Гурко).

Мало изменились и обыкновения духовной власти. Протопресвитер Георгий Шавельский вспоминает: «В восточных православных церквах нет такой разницы между положением архиерея и положением священника, какая существовала в нашей Церкви. Там и в материальном обеспечении разница между архиереем и священником не столь уж значительна, и в правовом отношении там священник достаточно независим: священник избирается на приход паствою, может быть лишён места только по суду; за его спиною стоит паства, могущая защитить его. У нас же было иное. Епископ — магнат, в сравнении с ним священник — пролетарий. Епископ — владыка, владычествующий прежде всего над священником. Мирянин подчинён епископу, пока признаёт его. Если же он не признаёт епископа, то может и не подчиняться ему. Но священник всегда и во всём зависим от архиерея. Архиерей дал ему благодатный дар, но он же без суда и следствия может приостановить действие этого дара (запрещение в священнослужении); в его власти и отнять у священника сан. Епископ может облагодетельствовать священника, назначив его на хороший приход, но может также поставить его в невозможные условия существования, переведя многосемейного на бедный или разорённый приход; может постепенно довести его до нищенства, переводя с одного места на другое. За каждой из этих фраз стоят сотни, тысячи примеров… Мы ещё помним владык, которые требовали от священников — не исключая заслуженных старцев-протоиереев, — чтобы те приветствовали их обязательно земными поклонами… Множество наших епископов смотрели на себя как на сановников, притом облечённых чрезвычайными благодатными дарованиями, как на владык, вольных и в жизни, и в смерти подчинённых им пастырей. А на последних смотрели как на „попишек“, как на своих слуг, обязанных им рабским послушанием».

Поскольку проблемы внутренней политики для Николая II были сложны и скучны, он всецело сосредоточился на политике внешней. В феврале 1903 г. военный министр А. Н. Куропаткин записал в дневнике: «Я говорил Витте, что у нашего государя грандиозные в голове планы: взять для России Маньчжурию, идти к присоединению к России Кореи. Мечтает под свою державу взять и Тибет. Хочет взять Персию, захватить не только Босфор, но и Дарданеллы. Что мы, министры, по местным обстоятельствам задерживаем государя в осуществлении его мечтаний, но всё разочаровываем; он всё же думает, что он прав, что лучше нас понимает вопросы славы и пользы России. Поэтому каждый Безобразов, который поёт в унисон, кажется государю более правильно понимающим его замыслы, чем мы, министры». На дальневосточном направлении — в Китае и Корее — император хотел проявить свою волю в полной мере, вне зависимости от сковывавшей её бюрократической рутины. Там он мог, наконец, вести свою «личную политику»! Благо «у нас нет конституций и парламента, и я буду посылать столько войск, сколько мне вздумается», — записал царские слова Половцов. Образованное в 1903 г. на Дальнем Востоке особое наместничество, по сути, было выведено из-под контроля официального правительства и управлялось специальными доверенными лицами царя. Как известно, эта «личная политика» привела империю к Порт-Артуру и Цусиме…

Между тем в самой России «котёл», о котором с тревогой говорил генерал Рихтер, всё сильнее нагревался и закипал. Студенческие волнения, крестьянские бунты, забастовки фабричных рабочих, конфликты с национальными окраинами, возрождение политического террора… От пуль и бомб гибли министры и губернаторы, погиб апологет неограниченного самодержавия Сипягин, погиб его преемник В. К. Плеве, неудачно пытавшийся провести реформу местного управления. Начали создаваться нелегальные оппозиционные партии и союзы. Когда к этому всему добавилась с треском проигрываемая и на суше, и на море война, авторитет самодержца стал стремительно падать. Источники фиксируют именно в это время первые случаи крестьянского сквернословия в его адрес. Киреев летом 1904 г. сделал характерную запись в дневнике: «[А. С.] Суворин рассказывает, что извозчик, вёзший одного его знакомого, проезжая мимо домика Петра [I], сказал: вот, барин, кабы нам теперь такого царя, а то теперешний дурик\ (не дурак и не дурачок). Где ему справиться! — Это ужасный симптом». Что уж говорить о настроениях образованного класса! Даже пламенные монархисты вроде Никольского иногда с отчаянием говорили, что монархию может спасти только удачное цареубийство.

Наконец, «котёл» прорвало, и Николай II был вынужден 17 октября 1905 г. публично отречься от своих идеалов и признать основой государственного устройства отвергнутые им некогда «бессмысленные мечтания»: «На обязанность правительства возлагаем мы выполнение непреклонной нашей воли:…Даровать населению незыблемые основы гражданской свободы на началах действительной неприкосновенности личности, свободы совести, слова, собраний и союзов… Установить как незыблемое правило, чтобы никакой закон не мог восприять силу без одобрения Государственной Думы и чтобы выборным от народа обеспечена была возможность действительного участия в надзоре за закономерностью действий поставленных от нас властей».

Думская монархия

Превратилась ли Российская империя после Манифеста 17 октября (или, точнее, после издания 23 апреля 1906 г. Основных государственных законов) в конституционную монархию? Этот вопрос был дискуссионным в начале прошлого столетия, остаётся он таковым и по сей день. По авторитетному мнению классика политической науки и современника событий Макса Вебера, в России в 1906 г. произошёл только «переход к лсе^доконституционализму». Но великий социолог, размышляя над особенностями русского исторического опыта, на мой взгляд, не сформулировал чётких критериев подлинного конституционализма. Ведь если конституционными государствами признавать Германию или Австро-Венгрию (а, кажется, им в этом никто не отказывал), то по формальным признакам обновлённая Россия не слишком от них отличалась. Во всех трёх случаях перед нами политический строй, где права парламента весьма ограничены, где правительство формируется монархами и ответственно перед последними, а не перед народными избранниками. Но при этом, как и в немецких монархиях, власть российского императора перестала быть неограниченной. Само это слово исчезло из определения его полномочий — напомним, что ранее в 1-й статье Свода законов царь именовался монархом неограниченным и самодержавным, в законах 1906 г. сохранился только второй эпитет.

Император отныне не мог без согласия народного представительства издавать законы. Равно и законопроект, выработанный палатами (нижней — Государственной Думой и верхней — реформированным Государственным советом), не обретал силу без утверждения монархом. Были, правда, ограничения законодательной инициативы депутатов, они касались трёх сфер — императорского дома, церковных дел и военного ведомства, здесь в качестве законодателя выступал только царь, который к тому же обладал абсолютным правом вето (впрочем, он им не злоупотреблял и применил только два раза). Вплоть до февраля 1917 г. продолжал сохраняться режим усиленной охраны или даже чрезвычайное положение в ряде губерний. Кроме того, согласно статье 87, при возникновении чрезвычайных обстоятельств в перерывах между парламентскими сессиями правительство с одобрения самодержца имело право издавать указы, приравнивавшиеся к законам. Но подобная норма имела европейский аналог — она была заимствована из австрийской конституции. Палаты ежегодно утверждали государственный бюджет, хотя многие статьи расходов — прежде всего военных — были заранее «забронированы». Народные избранники имели право потребовать от любого министра официальный ответ на свой запрос. Не менее важным, чем возникновение русского парламента, было включение в Основные законы стандартного для европейских стран, но совершенно нового для России «пакета» гражданских и политических прав — свободы вероисповедания, печати, созыва собраний, создания партий, обществ и союзов. Исчезли давние мучительные ограничения, о которых много говорилось в предыдущих главах: прекратились преследования старообрядцев, была отменена цензура (В. Н. Коковцов вспоминал, как в 1911 г. чиновники безрезультатно пытались уговорить газетчиков не писать о Распутине, получая в ответ: «Удалите этого человека в Тюмень, и мы перестанем писать о нём»), стало возможным в уведомительном порядке создавать политические партии и общественные организации. Совершилась наконец-то реформа самого правительства — возник единый Совет министров во главе с премьером. Не стоит также забывать о гражданском освобождении большинства населения страны — крестьян, которые были уравнены в правах с прочими сословиями и получили право выхода из общины.

Нетрудно найти недостатки у первого реального опыта русского конституционализма, достаточно вспомнить изменение избирательной системы в июне 1907 г. — акцию, определённо нарушавшую Основные законы. Но всё же этот эксцесс не уничтожил само народное представительство и разделение властей, страна не вернулась в недавнее прошлое. Оценка «думской монархии» — это выбор между «стакан наполовину полон» и «стакан наполовину пуст» и во многом зависит от политических взглядов самого оценивающего. Автор этих строк предпочитает в данном случае «оптимистическую» оптику и согласен с В. В. Леонтовичем, что «Манифест 17 октября и Основные Законы 23 апреля 1906 г., действительно, создали новый строй»[639]. Современный исследователь считает, что «Россия после Первой революции сразу оказалась на „среднеевропейском“ уровне по формальному распространению политических прав»[640]. Уместно здесь сослаться на мнение главного «русофоба» американской славистики: «С позиций высокоразвитых промышленных демократий русская конституция оставляла желать много лучшего. Но на фоне собственного прошлого России, в сопоставлении с пятью веками самодержавия, уложения 1906 г., конечно, знаменовали собой гигантский шаг в направлении демократического правления. Впервые правительство позволило выборным представителям народа участвовать в законотворчестве, обсуждать государственный бюджет, критиковать существующий строй и призывать к ответу министров… Такого объёма гражданских прав и свобод российская история ещё не знала»[641].

Но если в том, что политический строй России после 17 октября 1905 г. действительно стал новым этапом в её истории, трудно сомневаться, то вопрос о степени его прочности, а следовательно, и органичности для русской цивилизации вряд ли подлежит однозначному решению. Невозможно сказать с полной уверенностью: дескать, не ввяжись империя в мировую бойню — не рухнула бы и «думская монархия». Но нельзя и утверждать, что раз последняя не выдержала испытания войной, то, значит, была обречена изначально. Новая система находилась в состоянии становления, она ещё не «отвердела» и потому, конечно же, была крайне уязвима. Не зря Столыпин твердил о необходимости двадцати лет покоя. Весьма благожелательный к нашему Отечеству А. Леруа-Болье в 1907 г. полагал, что России потребуется не менее пятидесяти лет и двух-трёх поколений для окончательного перехода от абсолютизма к стабильному конституционному правлению. А «думской монархии» спокойных лет история отмерила совсем немного — в 1906–1907 гг. ещё продолжались взрывы революции, в 1914–1917-м шла война. Главное же, слишком много оставалось вполне жизнеспособных элементов старого порядка, что неудивительно — он безраздельно господствовал столетиями. И самым значимым таким элементом был сам император.

Николай II пошёл на конституционную реформу только под давлением революции, об этом недвусмысленно свидетельствует его письмо петербургскому генерал-губернатору Д. Ф. Трепову накануне издания Манифеста 17 октября: «Да, России даруется конституция. Немного нас было, которые боролись против неё. Но поддержка в этой борьбе ниоткуда не пришла. Всякий день от нас отворачивалось всё большее количество людей, и в конце концов случилось неизбежное». Да, царь не поддался соблазну вернуть старый порядок после подавления революции, но психологически он не мог и не хотел сделаться конституционным монархом, продолжая воспринимать себя как «хозяина земли Русской», ответственного за неё только перед Богом (вспомним цитированное выше письмо Столыпину о еврейском вопросе). Само слово «конституция» в официальном дискурсе практически не употреблялось. Судя по ряду его высказываний, государь, вопреки духу и букве Основных законов, считал русский парламент не более чем законосовещательным учреждением. Так, в апреле 1909 г. он сказал военному министру В. А. Сухомлинову: «Я создал Думу не для того, чтобы она мне указывала, а для того, чтобы советовала». В 1909-м или 1910-м Николай обсуждал с министром юстиции И. Г. Щегловитовым и председателем Госсовета М. Г. Акимовым возможность отмены положения о том, что вотум одной из палат может лишить его возможности утвердить тот или иной закон. В 1913 г. император в письме министру внутренних дел Н. А. Маклакову возмущался тем, что Дума может отвергать законопроекты министров: «Это при отсутствии у нас конституции [так!] есть полная бессмыслица. Предоставление на выбор и утверждение государя мнения большинства и меньшинства будет хорошим возвращением к прежнему спокойному течению законодательной деятельности, и притом в русском духе». Т. е. идеальная Дума представлялась самодержцу по образцу старорежимного Госсовета! Но даже «правый» и сервильный Н. Маклаков, прославившийся при дворе тем, что для увеселения наследника бесподобно изображал резвящуюся пантеру, не поддержал царскую инициативу.

Можно предположить, что только очевидное отсутствие сочувствия реакционным тенденциям среди высшей бюрократии останавливало Николая II от более решительных действий. Сам же он, видимо, смирялся с новым порядком только как с неизбежным злом «и надеялся выждать случай, чтобы наконец умалить власть столь нелюбимых им представительных учреждений»[642]. От своих прежних «азиатских» замашек последний Романов отказываться не собирался, особенно в сферах, недоступных для парламентского контроля. Например, по его настоянию, с явным нарушением законов и церковных правил в 1909 г. был произведён развод Е. В. Бутович, на которой очень хотел жениться военный министр Сухомлинов. Не менее характерна расправа в 1912 г. с саратовским епископом Гермогеном (Долганёвым), осмелившимся возвысить свой голос против влияния Распутина в церковных делах, — архиерей императорским указом был уволен от присутствия в Синоде, а затем и вовсе отправлен в ссылку. Тяжёлое впечатление производят некоторые высказывания Николая Александровича периода борьбы с революцией. Понятно, что они обусловлены остротой момента, но всё же их кровожадность бьёт через край. Так, поздней осенью 1905 г., по свидетельству главноуправляющего Канцелярией по принятию прошений А. А. Будберга, царь говорил своим сотрудникам, что, «по его мнению, дело надо вести так: где разгромлено имение — все хутора в окружении обыскать войсками и у кого будет оружие в руках — расстреливать. Будет много невинных жертв, но перед этим останавливаться нельзя». В декабре того же года на донесении о подавлении революционного движения в курляндском городе Туккуме самодержец наложил резолюцию: «Надо было разгромить город». 12 февраля 1906 г. на телеграмму директора Верхнеудинского реального училища с просьбой о смягчении наказания для пяти учителей, приговорённых к повешению, монарх саркастически ответил: «Всяк сверчок знай свой шесток».

Явно с трудом терпел император «единое правительство», мешавшее его полновластию. Пока премьером был такой крупный человек, как Столыпин, Николай вынужденно мирился с этим «новоделом». По словам министра торговли и промышленности С. И. Тимашева, «кабинет П. А. Столыпина был действительно объединённым правительством, чего нам так недоставало как до, так и после него. Не согласные с ним министры уходили в отставку, а если они задерживались и начинали подпольную интригу, то в один прекрасный день находили у себя на столе указ об увольнении, как было с государственным контролером [П. Х.] Шванебахом. Для проведения в Совете министров задуманной меры нужно было вперёд заручиться поддержкой Петра Аркадьевича, и тогда успех был обеспечен». Но после убийства Столыпина деятельность правительства стала снова сбиваться на старый лад. В премьерство В. Н. Коковцова многие важные министерские назначения происходили без его ведома, с подачи тех или иных влиятельных лиц, равным образом дело обстояло и с увольнениями — например, министра внутренних дел А. А. Макарова. Незадолго до отставки Коковцов заявил на заседании Совета: «В нашей среде давно уж нет ни единства, ни дружной работы, ни даже взаимного уважения — тех условий, которые так необходимы… Наша рознь, и я сказал не обинуясь, интриги в нашей среде никогда не проявлялись так ярко, как за самое последнее время». Ещё менее на роль сильного премьера годился престарелый И. Л. Горемыкин. «Ситуация заметно осложнялась правовой неопределенностью. Ни статус Совета министров, ни тем более полномочия его председателя не были подробно прописаны в законодательстве. Не был разрешён и ключевой вопрос: каковы пределы вмешательства императора в правительственные дела. Всё это отдавалось на волю случая… После… 1911 г. премьер стремительно утрачивал способность координировать деятельность министров, которые в меру своих амбиций проводили собственную политику»[643]. Г. Н. Трубецкой остроумно заметил, что к началу Первой мировой войны Совет министров «был объединён только помещением, в котором они [министры] собирались».

Естественно, что и значительная часть бюрократии всех уровней не могла или не хотела перестраивать свой привычный стиль управления под требования конституционного строя. Вспоминает Н. Н. Покровский: «Правительство, особенно после Столыпина, пожалуй, ещё в гораздо большей степени, чем до революции 1905 г., стало увлекаться мыслью, что можно не только вернуться к прежним социальным условиям, но даже и к политическим порядкам, существовавшим до 1905 г. С каждым годом, с каждым месяцем… оно старалось освободиться от всякого общественного содействия, стремилось свести все общественные начинания на нет. Этим путём оно сделалось, если возможно, ещё более изолированным и от народа, и от интеллигентного общества. Никакого общественного сильного класса, который поддерживал бы это правительство, оно создать не умело».

Но угроза новому порядку, к сожалению, существовала не только со стороны бюрократии. Умный и рассудительный кадет В. А. Маклаков (родной брат министра) в своих мемуарах так описывает противоречия эпохи: «…как ни могущественны были по сравнению с прошлым новые пути для либеральной деятельности, самая задача оставалась очень сложна. Превратить громадную самодержавную Россию в конституционную монархию на бумаге было легко; для этого было достаточно Манифеста. Провести это превращение в жизнь было бесконечно труднее. Опасность грозила двоякая. Государственный аппарат издавна и прочно был построен и воспитан на самодержавии, на подчинении всех не закону, а усмотрению и воле начальства. В государственном аппарате были и по необходимости оставались люди, которые иных порядков понимать не умели. Надо было много усилий и стараний, чтобы их переделать, не разрушив на первых же порах всего аппарата. Но ещё большая трудность была в том, что весь народ, само интеллигентное общество было воспитано на том же самодержавии и, хотя с ним боролось, усвоило главные его недостатки. У него тоже не было уважения к закону и праву; свою победу над старым порядком оно поняло так, что оно само стало теперь так же выше закона, как раньше было самодержавие; беспрекословно подчиняясь раньше „воле“ монарха, оно думало теперь, что непосредственной „воле народа“ ничто не может противиться».

В качестве примера «самодержавия слева» Маклаков ярко изображает политическую тактику собственной партии, получившей большинство в I Думе. Вместо того, чтобы заняться конструктивной законодательной деятельностью, она попыталась полностью захватить власть в свои руки и установить в России парламентскую демократию с правительством, ответственным перед народными избранниками. Ту же тактику кадеты продолжили и во II Думе. Современный исследователь так характеризует политическую культуру этой формально главной российской либеральной партии, ЦК которой в значительной степени состоял из юристов: кадеты «не испытывали никакого пиетета по отношению к действующему законодательству. В этом смысле кадеты были даже ближе [чем к октябристам] к своим непримиримым противникам — правым консерваторам. И те, и другие утверждали, что правосознание народа неизмеримо важнее всех существующих правовых норм»[644].

Что же говорить о партиях левее кадетов — они не только были сторонниками демократической республики, но и выступали за радикальную социальную перестройку по рецептам различных социалистических учений. Правые — Союз русского народа, Союз им. Михаила Архангела и т. д. — ратовали за возвращение к неограниченному самодержавию. Таким образом, новый конституционный строй поддерживала очень небольшая часть российского политикума — прежде всего октябристы и националисты, на союзе с которыми Столыпину удалось выстроить плодотворное сотрудничество правительства с III Думой. Впрочем, и сама Дума, как и обновлённый Госсовет, была ещё очень неустойчивым институтом: «…Дума постоянно страдала от отсутствия всякой дисциплины — на пленарных заседаниях, в комиссиях, на собраниях фракции. Последние не могли контролировать своих сочленов, и им небезосновательно предрекали раскол уже с момента их основания. Одновременно с фракциями возникали и иного рода депутатские объединения: землячества, группы крестьян, священников, земцев, деятелей городского самоуправления, представителей национальных и конфессиональных групп. Правительству приходилось договариваться и с ними, впрочем, столь же мало контролирующими народных избранников, как и фракции. Ещё в большей степени это было характерно для Государственного совета, группы которого объединяли лиц с очень непохожими взглядами, с разным жизненным опытом и социальным положением»[645].

Создаётся впечатление, что в эпоху «думской монархии» преобладало скорее разложение (далеко не полное) старого порядка, а не созидание нового. Это не значит, что у нового порядка не было шансов на победу, но очевидно, что его первые ростки были чрезвычайно слабыми, а реальная социальная поддержка — крайне узкой, лишь часть (и вряд ли большая) образованного класса. Крестьянство, с одной стороны, не оправдало надежд самодержца и голосовало за оппозицию — кадетов и левее (впрочем, за левых голосовала даже дворцовая прислуга), с другой же — оказалось равнодушным к проблеме политической свободы, Дума ему была нужна как трибуна для провозглашения лозунгов «чёрного передела». Столыпинский сельский «средний класс», только-только начавший формироваться, был невелик (около 10 % крестьянской массы) и не обрёл ещё политического лица. Характеризуя свою паству, епископ Екатеринославский Агапит (Вишневский) особо отмечает «молодое поколение, невоспитанное, необузданное, беспринципное, которого коснулся современный тлетворный дух отрицания и сомнения, дух гордыни и неповиновения. Под влиянием новых идей, усердно распространяемых и левою прессою, и брошюрами, и ораторами революционного направления, а в особенности под влиянием порнографической лубочной литературы, современная молодёжь исповедует только „культ плоти“ и делается совершенно индифферентной к религии вообще. Более того, делается кощунственно-неверующей, дерзкой и нахальной. Не хочет верить ничему святому, духовному, вечному, считая всё это „выдумкою попов“ и правительства ради корыстных целей и порабощения простого тёмного народа… Не признают и родителей своих, и вообще авторитета старших. Пьянствуют, развратничают, хулиганствуют… Хозяйственным, земледельческим трудом заниматься они не любят. Стараются находить для себя более лёгкий труд и весёлую компанию товарищей. Мечтают о новой революции, от которой ждут для себя „земного рая“, то есть всяческих благ и удовольствий для тела, а главное — ничегонеделания. В обществе они совершенно оттеснили старших и являются первыми крикунами и застрельщиками». Перед нами выросшие мальчики из стихотворения Фёдора Сологуба, процитированного в начале главы! Такие молодцы способны на многое, но это явно не опора политической свободы.

«Думская монархия» держалась на тонкой ниточке диалога умеренно либеральных / умеренно консервативных бюрократов и умеренно либеральных / умеренно консервативных думцев. Смена диалога новым противостоянием правительства и Думы (а после Столыпина дело пошло к тому) имела роковые последствия. В этом конфликте Дума неизбежно провоцировала революционность низов, для которых конституционный строй вовсе не был значимой ценностью. Как пророчески писал в своей знаменитой записке 1914 г. П. Н. Дурново: «За нашей оппозицией нет никого, у неё нет поддержки в народе, не видящем никакой разницы между правительственным чиновником и интеллигентом. Русский простолюдин, крестьянин и рабочий одинаково не ищет политических прав, ему и ненужных, и непонятных. Крестьянин мечтает о даровом наделении его чужою землёю, рабочий — о передаче ему всего капитала и прибылей фабриканта, и дальше этого их вожделения не идут… Законодательные учреждения и лишённые действительного авторитета в глазах народа оппозиционно-интеллигентные партии будут не в силах сдержать расходившиеся народные волны, ими же поднятые, и Россия будет ввергнута в беспросветную анархию, исход которой не поддаётся даже предвидению».

Несколько позднее, 2 июня 1915 г., французский посол Морис Палеолог зафиксировал в дневнике разговор с крупным промышленником и финансистом А. И. Путиловым, хорошо сформулировавшим причины бессилия образованного класса и катастрофичности грядущей революции: «Дни царской власти сочтены; она погибла, погибла безвозвратно; а царская власть — это основа, на которой построена Россия, единственное, что удерживает её национальную целость… Отныне революция неизбежна; она ждёт только повода, чтобы вспыхнуть. Поводом послужит военная неудача, народный голод, стачка в Петрограде, мятеж в Москве, дворцовый скандал или драма — всё равно, но революция — ещё не худшее зло, угрожающее России. Что такое революция, в точном смысле этого слова?.. Это замена путём насилия одного режима другим. Революция может быть большим благополучием для народа, если, разрушив, она сумеет построить вновь. С этой точки зрения революции во Франции и в Англии кажутся мне скорее благотворными. У нас же революция может быть только разрушительной, потому что образованный класс представляет в стране лишь слабое меньшинство, лишённое организации и политического опыта, не имеющее связи с народом. Вот, по моему мнению, величайшее преступление царизма: он не желал допустить, помимо своей бюрократии, никакого другого очага политической жизни. И он выполнил это так удачно, что в тот день, когда исчезнут чиновники, распадётся целиком само русское государство».

Катастрофа

Авторитет Николая II к 1914 г. был чрезвычайно низок практически во всех сегментах образованного класса, даже среди высшей бюрократии и генералитета. Но рушился он и в умах того самого «простого народа», который государь, несмотря ни на что, продолжал считать своей незыблемой опорой. Война придала этому процессу лавинообразный характер. Тяжёлые поражения 1915 г. вызвали крайне болезненную реакцию и верхов, и низов, причём всё чаще вину за неудачи на фронте людская молва возлагала лично на венценосца, особенно после того, как он возглавил войска. В России были и раньше очень непопулярные монархи — достаточно вспомнить Петра III и Павла I, — но недовольство ими в общем не выходило за рамки дворянства (и отчасти духовенства), теперь же перед нами случай действительно всенародного негодования. Нечто подобное можно обнаружить в эпоху Петра I, но тогда возмущение «царём-Антихристом» сопровождалось и вполне обоснованным страхом перед его железной рукой — Николая Александровича же никто не боялся.

Низовые проявления критики монарха особенно важны, поскольку они, как правило, не исходили из чёткой политической или идеологической оптики, присущей образованному классу. Невозможно просто списать дискредитацию образа царя в народной толще на влияние оппозиционной агитации — даже если роль последней и была велика (что доказать довольно сложно), важно, что «простецы» её легко подхватывали и «переваривали» в духе собственного мировосприятия.

Тотальное разочарование в самодержце имело не столько политический, сколько религиозный смысл. И детально проследить, как оно происходило, практически невозможно из-за недостатка источников. Столетиями Царь-Отец был «земным богом» для миллионов своих подданных, подспудная секуляризация народного сознания постепенно подтачивала эту веру, но фигура слабого государя, проигравшего сначала войну с Японией, а потом не слишком успешно воюющего с Германией, видимо, стала сильнейшим катализатором процесса. Последний незадолго до Февраля ярко описал В. А. Маклаков: «…рушится целое вековое миросозерцание, вера народа в Царя, в правду Его власти, в её идею как Божественного установления… Сейчас это уже не мощная историческая сила, а подточенный мышами, внутри высохший, пустой ствол дуба, который держится только силой инерции до первого страшного толчка. В 1905 г. вопрос шел об упразднении самодержавия, но престиж династии всё ещё стоял прочно и довольно высоко. Сейчас рухнуло именно это — престиж, идея, вековое народное миросозерцание, столько же государственное, сколько религиозное». По мнению современных историков, «[в]ся история его [Николая II] царствования может быть представлена как хроника утраты веры в представляемую им форму властного начала»[646].

Богатейший материал для данной темы дают уголовные дела об «оскорблении величества», изученные и проанализированные Б. И. Колоницким. «В известных нам делах по оскорблению членов императорской семьи Николай II предстает прежде всего как „царь-дурак“. „Дурак“ — наиболее часто встречающееся слово в известных нам делах по оскорблению императора в годы войны. Оно употребляется 151 раз (16 % от известного числа оскорблений царя), следующее по „популярности“ слово „кровопийца“ употребляется только 9 раз. Слово „дурак“ используют как некоторые иностранцы и инородцы, считающие „дураками“ „всех русских“, так и русские патриоты разной национальности, с сожалением именующие дураком „нашего царя“. Можно предположить, что слово „дурак“, одно из самых распространённых, простых и универсальных русских ругательств, в первую очередь приходило в голову людям, ругавшим царя под влиянием внезапно полученных известий. Можно было бы предположить, что не все оскорбители царя действительно характеризовали так его умственные способности. Однако показательно, что других членов императорской семьи оскорбляли иначе. Так, великого князя Николая Николаевича именовали „дураком“ довольно редко. Ни один из известных нам оскорбителей Александры Фёдоровны не назвал царицу „дурой“. Наряду со словом „дурак“ при оскорблении императора используются и схожие слова — „губошлёп“, „сумасшедший“»[647].

Николай Александрович в глазах его обличителей из простонародья — слабый царь, не справляющийся со своими прямыми обязанностями, заблаговременно не подготовившийся к войне. Он «предстаёт как плохой, нерачительный и бестолковый „хозяин земли Русской“, в оскорблениях используется постоянно метафора крестьянского хозяйства: если справный мужик загодя готовится к сезонным работам, даже старается предвидеть всякие неожиданности, то император не подумал заранее о подготовке к тяжёлому и неизбежному ратному труду. Он занимался бесполезным, не мужским делом (строил тюрьмы, школы, шкальни, театры, клубы, мосты, церкви), а не наладил производство пушек и снарядов. Он, в отличие от своих предусмотрительных подданных, „не готовил свои сани летом“»[648]. Например, 58-летний крестьянин Харьковской губернии заявил после падения Перемышля: «Министры немцы только водкой торговали, а к войне не готовились. Царь 20 лет процарствовал и за это время напустил полную Россию немцев, которые и управляют нами». 43-летний донской казак высказался ещё более резко: «Нашего ГОСУДАРЯ нужно расстрелять за то, что он не заготовил снарядов. В то время как наши противники готовили снаряды, наш ГОСУДАРЬ гонялся за сусликами».

Подданные Николая II сравнивали его с Вильгельмом II, и совсем не в пользу своего суверена. 39-летняя неграмотная крестьянка сетовала, что у самодержца «нет порядку» и он «не думает своим людям добро»: «Германский царь, когда думает добро своим людям, то построил хорошие орудия, и всего у него хватает, а у наших войск нет ничего: первые полки идут — и у тех плохое и ржавленое оружие. У германского царя построены хорошие крепости, а наш ЦАРЬ крепости понагортал из песку». Один запасной солдат, призванный в армию, сказал, указывая поочерёдно на портреты немецкого и русского монархов: «Вот царь, умная голова, нам нужно на него молиться Богу, а вот этому дураку нужно отсечь голову за то, что он продал Россию».

Нередко императора презрительно называли «бабой», что в крестьянском патриархальном дискурсе для «хозяина» одно из самых тяжких оскорблений. Так, 56-летний крестьянин Пермской губернии заявил в июне 1915 г.: «Наш ГОСУДАРЬ худая баба, не может оправдать Россию, сколько напустил немцев». Другой крестьянин сказал, что «такому царю-бабе служить не хочет». По мнению 44-летнего крестьянина Самарской губернии, «русский ЦАРЬ оказался хуже плохой деревенской бабы: ничего не приготовил, а занимался только тем, что строил мосты да кабаки.

Он баба, даже хуже бабы». О том же говорил и 43-летний крестьянин Тобольской губернии: «У нашего ГОСУДАРЯ управа хуже бабы, чтобы ЕМУ первая пуля в лоб».

Иногда царю инкриминировали немецкое происхождение: «Царь не родной, он из немцев». По Камышинскому уезду Саратовской губернии ходила некая странница, которая объявляла, что Николай II «не есть Государь природный, а отпрыск жидовской крови, узурпировавший будто бы престол у Великого князя Михаила Александровича». Наконец, звучали даже обвинения самодержца в предательстве, в «продаже» армии и страны: «…этот мошенник продал всех наших воинов»; «Россию Николай Александрович… давно уже продал немцам и пропил»; «Государь Император продал Перемышль за тринадцать миллионов рублей, и за это Верховный главнокомандующий Великий князь Николай Николаевич разжаловал царя в рядовые солдаты»; «Государь бросил свой фронт и бежал». 34-летний крестьянин Вятской губернии был приговорён к трёхнедельному аресту за то, что в августе 1915 г. в разговорах с жителями своей деревни утверждал: «У нас Николка сбежал; у нашей державы есть три подземных хода в Германию и один из дворца — быть может, туда уехал на автомобиле. У нашего государя родство с Вильгельмом. Воюют по согласию, чтобы выбить народ из боязни, чтобы не было восстания против правительства и царя…». В старообрядческой среде самодержца сравнивали с Антихристом.

Звучали пораженческие речи: «…уже лучше бы германец нас завоевал — народу лучше было бы, чем с таким ЦАРЁМ»; «За нашим ЦАРЁМ последняя жизнь. Пусть Германия победит — за тем царём будет лучше жить». Шли разговоры о необходимости смены монарха, так, в июле 1915 г. крестьянин Таврической губернии заявил: «Нужно переменить Хозяина России, вот уже другую войну проигрывает, такая военная держава, а править ею некому». Немало было и пожеланий императору жестокой насильственной смерти. Крестьянин Вятской губернии: «…надо бы нашему ГОСУДАРЮ стрелять в рот, чтобы пуля вышла в ж. у». 40-летний крестьянин Томской губернии: «Во всём виноват ГОСУДАРЬ. Ему нужно голову отрубить, но не острым топором, а тупым, чтобы побольше мучился». Мещанка Могилёвской губернии: «Если бы ОН мне попался, я бы ЕГО, сукина сына, так вот так разорвала».

Но царя хотя бы нередко жалели как «дурачка», супруга же его воспринималась почти исключительно как предательница и шпионка. Так, 68-летний крестьянин Томской губернии заявил в сентябре 1915 г.: «Сама ГОСУДАРЫНЯ ИМПЕРАТРИЦА является главной изменницей. Она отправила золото в Германию, из-за неё и война идёт». В июне мещанин города Шадринска рассказывал, что в комнате царицы «при обыске» нашли телефон, связывавший её с Германией, по которому она уведомляла немцев о расположении и количестве русских войск, следствием чего было занятие неприятелем Либавы. Некая жительница Петрограда сообщала в своём письме в августе того же года: «Один из последних слухов — это то, что у Александры Фёдоровны оказался радиотелеграф, что случайно радиотелеграфная станция Петроградская перехватила Её телеграмму в Германию. Хорошо то, что теперь все поняли, кто и как рушит Россию». Замечательно, однако, что в предательство императрицы верила и немалая часть русской политической и военной элиты. Речь не только о радикальных оппозиционерах вроде П. Н. Милюкова — в Ставке Верховного главнокомандующего в дни приездов Александры Фёдоровны от неё тщательно прятали секретные документы.

Подобный чудовищный образ верховной власти — плод коллективного социального психоза, которым было одержимо русское общество в 1915–1917 гг.: «…слишком многие подданные империи были поражены чем-то вроде агрессивно-депрессивного синдрома — недовольство сочеталось с угнетающим чувством недоумения… Фактически российские граждане подозревали друг друга в „измене“»[649]. Как известно, слухи о предательстве императрицы не нашли никакого документального подтверждения, значительно преувеличенными оказались и представления о всемогуществе Распутина. Но, как уже говорилось выше, случился не просто политический кризис — произошла утрата веры в носителя самодержавной идеи, это и обусловило невероятно высокий уровень иррациональности и мифологизированности общественных реакций. Добавим сюда слабость рационалистической культуры в России даже среди образованного класса, что уж говорить о только-только начавшем выходить из средневековья, грамотном только на треть крестьянстве.

Впрочем, внутреннюю политику императора военного времени тоже трудно назвать разумной. Чего только стоило создание своеобразного военно-гражданского двоевластия, обернувшегося «полным разладом между действиями гражданской власти и распоряжениями Ставки, пользовавшейся, на основании положения о полевом управлении войск, неограниченной властью в пределах местностей, причисленных к театру военных действий… к местностям, подчинённым Ставке, были отнесены не только весьма обширная тыловая полоса армии, но и самая столица империи. Центр управления оказался подчинённым часто сменяющимся второразрядным военноначальникам (лучшие получали назначения на фронте). Эти воеводы, ввиду присвоенных им чрезвычайных полномочий, с места вообразили себя владыками и разговаривали с правительством, как с заносчивым подчинённым, нередко проводя собственную политику в вопросах внутренней охраны, в отношении печати, рабочего вопроса и общественных организаций» (Гурко). Во время отступления 1915 г. по приказу Ставки проводилась настоящая тактика выжженной земли — жители оставляемых русской армией областей насильственно выселялись в глубь России, а их имущество и жилища уничтожались. Сотни тысяч людей, в основном евреи и поляки, составили гигантскую и беспорядочную беженскую массу, голодную и оборванную, вносящую в тыл разрушение и хаос.

«Как бы нарочно никогда Россия не имела такого слабого и бездарного правительства, как именно во время войны» (Н. Н. Покровский). «Министерская чехарда» могла кого угодно привести в смущение и подтолкнуть к самой мрачной конспирологии: «Всего с июля 1914 г. по февраль 1917 г., т. е. за 31 месяц, министрами перебывали 39 человек, в т. ч. 4 председателя Совета министров, столько же военных министров, министров юстиции и земледелия и обер-прокуроров Синода, 3 государственных контролёра, 3 министра иностранных дел, народного просвещения и путей сообщения, 2 министра торговли и промышленности, наконец, 6 министров внутренних дел»[650]. И это происходило во время самой большой войны, которую когда-либо вела Россия! «Министры сменялись с невероятною быстротою, и на смену ушедшим приходили люди всё более и более неведомые, и всё громче стали говорить о так называемом влиянии „тёмных сил“, так как никто не понимал, откуда берутся эти новые люди с их сомнительным прошлым, сумбурными планами и полною неподготовкою к делу управления, да ещё в такую страшную пору» (В. Н. Коковцов). «Союзники не могли не взглянуть на нас как на восточное государство, в котором возможны всякие эксперименты» (Г. Н. Трубецкой). Сохранение всеобщего раздражителя — Распутина — вблизи императорской семьи показывает, насколько неадекватно воспринимала реальность венценосная чета.

В отчаяние приходили самые пламенные монархисты. По словам С. Н. Булгакова, «неудача самодержавия в лице Николая II была настолько велика, непоправима, что она обрекала того, кто мог и хотел любить только самодержавие, понятое как государственная вселенская идея, на ежечасное умирание. И притом в повседневной жизни эта неудача измельчалась, она разменивалась и дробилась, принимала вид пошлый, жалкий и ничтожный. Царя можно было любить только в уединении, но всякая встреча в действительности оскорбляла и ранила, приносила миллион терзаний». «Я часто ломаю голову над вопросом: чем можно спасти Монархию? — записал в январе 1917 г. Л. А. Тихомиров. — И право — не вижу средств. Самое главное в том, что Государь не может, конечно, переродиться и изменить своего характера. С громадным характером, с твёрдым преследованием одного плана, одной линии поведения, — вообще говоря — можно спасать всё, выходить из самых отчаянных положений. Но ведь именно этого у него не будет и не может быть. Он может только вечно колебаться и постоянно переходить от плана к плану. Ну а при этом — в столь запутанном положении — можно только рухнуть… если не будет какого-нибудь Провиденциального вмешательства». Множество депутатов-монархистов вошли в оппозиционный Прогрессивный блок. Сам В. М. Пуришкевич, говоривший о себе «правее меня только стена», выступил в Думе с речью против «тёмных сил» вокруг престола и принял участие в убийстве Распутина. «Немало людей страдали оттого, что, вопреки своему искреннему желанию, они просто не могли любить своего царя. Без радости они воспринимали падение монархии, с тревогой смотрели в будущее, однако поддерживать последнего императора, любить его через силу они уже не могли»[651].

Русский посланник в Сербии Г. Н. Трубецкой, вернувшийся в марте 1916 г. на родину, вспоминал московскую атмосферу на исходе того же года: «Кошмарное настроение постепенно сгущалось… охватывая людей без различия партий, не только левых, но и самых заядлых правых. Все чувствовали, что так дальше идти не может, что внутреннее положение, усиливая существующую разруху, должно привести нас либо к национальной катастрофе, либо к государственному или, вернее сказать, к дворцовому перевороту. Об этом говорили все. Было неприятно даже собираться с друзьями, потому что, в сущности, все разговоры сводились неизменно всегда к одному и тому же, а вместе с тем никто из нас не чувствовал в себе моральную силу и оправдание стать заговорщиком». И, как считают компетентные современные историки, эта заговорщицкая болтовня так ни во что серьёзное и не вылилась[652]. Но в час икс практически вся политическая элита империи отказала своему монарху в поддержке.

А вот свидетельство петроградского наблюдателя, крупного чиновника МИД В. Б. Лопухина: «Развал ширился. Росли, раздражая особенно городскую часть населения, продовольственные затруднения. Бестолковые распоряжения неспособного, растерявшегося правительства их только усугубляли. В тылу армий царил хаос.

Снабжения и снаряжения недоставало. Бойцам осточертели окопы. Ружей едва хватало для частей войск, выдвинутых на фронте. Запасные, мобилизованные в количествах, превышавших тот контингент, который можно было вооружить, повторяли забытые ружейные приёмы с палками в руках. Большую часть времени, озлобленные отрывом от земли, без дела, без толку шатались по городам, обезлюдив своим отсутствием деревню, остававшуюся на женщинах, стариках и детях. Фабрично-заводские рабочие были накалены до степени, близкой к революционному взрыву. Революция наступала и в казармах запасных батальонов. Подогревали настроение распропагандированные в германском и австрийском плену возвращавшиеся из плена больные, раненые и увечные наши воины. Охвачены были революционною волною земства, города, Союз земств и городов, думская общественность, всякие иные общественные группировки. Скопилось столько горючего материала, что в любую минуту случайная искра могла разжечь неугасимый пожар».

А в то же самое время император на тревоги министра иностранных дел Покровского о надвигающейся революции флегматично отвечал: «Вы неправильно осведомлены; никакой революции не будет».

Постскриптум 1917-?

О том, что было дальше, нужно писать отдельную книгу. И всё же нельзя не сказать несколько самых общих слов о судьбе самодержавного принципа русской власти после падения самодержавия.

Менее восьми месяцев свободы оказалось достаточно, чтобы в России водворился дикий хаос, предсказанный Дурново и Путиловым. Его волны в октябре 17-го вознесли наверх новую деспотию — большевистскую. Пламенные адепты марксизма, бескомпромиссные борцы против всех форм «эксплуатации человека человеком», обещавшие построить царство справедливости, воздвигли царство произвола и насилия, по сравнению с которым «думская монархия» выглядела эталоном законности и толерантности. Многие чуткие наблюдатели заметили, говоря словами М. А. Волошина, «в комиссарах дурь самодержавья» — традиционные русские управленческие практики, возрождённые «отрёкшимися от старого мира» социал-демократами в самом радикальном обличии. Художник К. А. Коровин вспоминал о событиях 1917 г.: «Весь русский бунт был против власти, людей распоряжающихся, начальствующих, но бунтующие люди были полны любоначалия; такого начальствующего тона, такой надменности я никогда не слыхал и не видал в другое время. Это было какое-то сладострастие начальствовать и только начальствовать». Художник А. Н. Бенуа записал в дневнике 26 января 1918 г.: «…большевики (с необъемлемым своим демонизмом) — самые настоящие Аракчеевы и Победоносцевы. В то же время они характерные русские люди, ибо русский человек в существе своём деспот, признающий неограниченную свободу для личной прихоти… и не желающий считаться со свободой другого… У нас органически нет уважения к чужой личности… И вот, куда ни посмотришь, везде всё тот же культ принуждения, запрещения. В этих двух словах русский человек мнит всякое благо, панацею против всех зол». В. Г. Короленко в 1920 г. писал А. В. Луначарскому: «Вы [большевики] являетесь только настоящим выражением её [России] прошлого, с рабской покорностью перед самодержавием… вы явились естественными представителями русского народа с его привычкой к произволу, с его наивными ожиданиями „всего сразу“, с отсутствием даже начатков разумной организации и творчества».

В 1923 г. первую в мире социалистическую страну посетил норвежский славист и русофил Олаф Брок, ранее бывавший и в Российской империи. По итогам поездки он написал книгу, в которой, подчёркивая новизну коммунистического режима, тем не менее отмечал: «Многое в правительственной системе большевиков напоминает, можно сказать, фактически представляет собой царский режим самых тёмных времен, даже в его ещё более отталкивающей и косной форме. Сюда относятся и жестокое ограничение личностных прав и свобод, и власть чиновников принимать „административные“ решения, то есть без закона и суда, и полная зависимость людей от своеволия власть имущих. Отсюда вытекает коррумпированная и морально прогнившая полиция, а также раздутая до невероятных размеров невежественная бюрократическая система… Несомненно, старые традиции сыграли свою роль в создании особой русской формы коммунизма… Старые институты и общественные устои везде имеют более глубокие формы, чем может казаться наивно убеждённому коммунисту».

Своего пика архаизация большевизма достигла в сталинский период (1929–1953). Если ранее власть компартии можно было определить как олигархию с монархическим уклоном, то теперь перед нами настоящая самодержавная монархия, прикрытая фиговым листом «власти Советов» и «самой демократической конституции в мире». Личное всевластие Сталина, ритуальное поклонение ему как «отцу народов», служилый характер государства, засилье политической полиции, восприятие заграницы как источника перманентной опасности и соблазна — для всего этого легко находятся ассоциации из русского прошлого. Иные практики сталинизма заставляют вспомнить самые мрачные явления жизни Московской Руси — выводы и опричнину, — с поправкой на коммунистический размах, до которого «феодализму» было далеко. Московская старина, безжалостно стираемая ревнителями «нового мира» с городских улиц, пронизывала при этом всю систему советского «модерна», и это чувствовали уцелевшие «русские европейцы» — осколки разбитого и подавленного дореволюционного образованного класса. Например, ленинградская театральная художница Л. В. Шапорина записала 21 ноября 1932 г.: «У меня всё время ощущение, что мы, люди, выросшие в XX в., попали на машине времени, летящей вспять, в XVII век (русский, не французский [курсив мой. — С. С.]), и мучительно жить с нашей утончившейся эпидермой, с нашими нервами среди уклада и привычек трёх столетий тому назад».

Замечательно, что в том же году живший в Югославии политэмигрант П. Б. Струве заявил: «…я как историк и как политик ощущаю одинаково явственно и сильно, что болыпевицкая революция отбросила Россию в XVI и XVII века». Позднее в своём итоговом труде «Социальная и экономическая история России…» Пётр Бернгардович сформулировал этот вывод более развёрнуто: «…Корни русской революции глубоко заложены в исторической отсталости России… её социалистическая революция XX века есть грандиозная реакция почвенных сил принуждения против таких же сил свободы… под идеологическим покровом западного социализма и безбожия, в новых формах партийно-политического владычества, [в СССР] совершается по существу возврат в области социальной к „тягловому“ укладу, к „лейтургическому“ [т. е. служилому] государству XV–XVII вв., в области политической — к той резкой форме московской деспотии, которая временно воплотилась во второй половине XVI в. в фигуре Ивана Грозного. Большевистский переворот и большевистское владычество есть социальная и политическая реакция эгалитарных низов против многовековой социально-экономической европеизации России».

Разумеется, коммунисты и не думали сознательно продолжать и творчески развивать «московскую» традицию; более того, они искренне считали, что искореняют наследие «проклятого царизма». То, каким образом вместо «власти трудящихся» получилась ещё одна инкарнация самодержавия, требует специального дотошного пошагового исследования. Пока же можно выделить два основных фактора этого процесса. Во-первых, политическую культуру большевизма, изначально, ещё со II съезда РСДРП, ориентированную на жёсткий централизм. Во-вторых, рыхлость, неструктурированность русского общества, неспособного этому централизму противостоять, привычку подавляющей массы населения подчиняться грубой силе. Во время смуты, наступившей после падения монархии, большевики оказались единственным политическим субъектом, готовым буквально на всё ради достижения и захвата власти. Говоря словами Короленко, «[л]ишённый политического смысла, народ… подчинился первому, кто взял палку». Или, как более грубо выразился в дневнике 1920 г. историк Ю. В. Готье, «„народ-богоносец“ будет всегда повиноваться тому, кто его умеет бить по морде». М. М. Пришвин в дневнике 1919 г. отметил: «И всё-таки при общем стоне идея коммуны у мужиков не встречает другой уничтожающей идеи. Когда слышится голос против: „Какая же это жизнь — по приказу?!“, то его встречает другой: „Ну а когда мы жили не по приказу?“». Таким образом, в новых условиях воспроизвелась старая русская политическая конфигурация: сильная власть — слабое общество. Набор управленческих приёмов первой в отношении второго приблизительно всегда один и тот же. Добавим сюда и ликвидацию большевиками образованного класса — проводника и хранителя ценностей европейской культуры, оппонента самодержавия, с которым оно в последние десятилетия существования считалось всё более и более.

Впрочем, нужно уточнить, что с середины 1930-х гг. Сталин начинает активно подчёркивать преемственность СССР с предшествующими этапами русской истории. Тенденция эта расцвела во время Великой Отечественной войны и среди прочего привела к реабилитации… Ивана Грозного. О нём был снят знаменитый фильм С. М. Эйзенштейна, причём сама его идея принадлежала лично Сталину, он же утверждал сценарий. Как известно, вторая серия картины была положена на полку. «Отец народов» в 1947 г. прямо сказал создателям фильма, что ему там не понравилось: «Царь у вас получился нерешительный, похожий на Гамлета… Все ему подсказывают, что надо делать, а не он сам принимает решения… Царь Иван был великий и мудрый правитель… Мудрость Ивана Грозного состояла в том, что он стоял на национальной точке зрения и иностранцев в свою страну не пускал, ограждая страну от проникновения иностранного влияния… Одна из ошибок Ивана Грозного состояла в том, что он недорезал пять крупных феодальных семейств. Если он эти пять боярских семейств уничтожил бы, то вообще не было бы Смутного времени. А Иван Грозный кого-нибудь казнил и потом долго каялся и молился. Бог ему в этом деле мешал… Нужно было быть ещё решительнее». Ранее в Постановлении Оргбюро ЦК ВКП(б) о кинофильме «Большая жизнь» (1946) говорилось о «прогрессивном войске опричников Ивана Грозного». Невозможно теперь установить, держал ли Сталин в голове опыт опричнины, когда развязывал Большой террор, но само его восхищение первым русским царём глубоко симптоматично (напомню о культе последнего среди Романовых, по крайней мере, вплоть до Анны Ивановны).

Конечно, официальная советская идеология не имела ничего общего с православным традиционализмом московских царей, «просвещённым абсолютизмом» или консервативным романтизмом российских императоров. Конечно, у русских монархов не было в руках таких эффективных инструментов управления, как компартия и ВЧК/ОГПУ/НКВД/КГБ. Конечно, количество жертв опричнины несоизмеримо с числом расстрелянных во время Большого террора. Конечно, ни один русский венценосец никогда сознательно не морил своих подданных голодом, как это делал Сталин с гражданами СССР в 1932–1933 гг. Конечно, ни в Московском государстве, ни в Российской империи никогда полностью не ликвидировался институт частной собственности. Но всё же основы русской власти под серпом и молотом остались теми же, что и под двуглавым орлом: произвол и надзаконность. А уникальная людоедская жестокость 1917–1953 гг. объясняется как квазирелигиозным фанатизмом партии-секты (о большевиках как о милленаристской секте см. в недавней книге Юрия Слёзкина «Дом правительства»), так и личными свойствами её вождей, прежде всего Сталина, «дикого человека Кавказа во всей наготе» (М. М. Пришвин).

Постепенное и неизбежное «обмирщение» партии и смена поколений в её руководстве привели к резкому снижению градуса репрессий. Расстрелы, подобные новочеркасскому, в Российской империи бывали неоднократно, расправы с диссидентами не слишком отличались от преследований вольнодумцев при Николае Павловиче. Поздний СССР остался страной несвободных людей, но ничего подобного коллективизации или Большому террору было в нём уже невозможно. «Монархия» обрела более мягкие формы (с тенденцией к олигархии), но стабильно сохранялась вплоть до крушения СССР. В июле 1957 г. историк С. С. Дмитриев отметил в дневнике: «…существовавший и существующий общественно-политический порядок и экономический строй СССР не могут быть без диктатуры партии, а партия покоится на диктатуре ЦК, а в последнем первый секретарь устанавливает непререкаемо, каковы сегодняшнее содержание и формы диктатуры, что сегодня является истиной и что надлежит признавать ложью. Положение первого секретаря есть положение папы римского в католической церкви. Пока он жив и на посту первого секретаря, он непогрешим. Только его посмертный (в отношении физическом или политическом смысле касательно его) преемник на этом посту вправе установить его ошибки, размеры и характер его посмертного культа».

В результате новой смуты в 1991 г. одряхлевший коммунизм пал. На глазах автора этих строк в России за тридцать лет изменилось много чего, но система верховной власти после недолгого демократического поворота вернулась на свою столбовую дорогу, и, похоже, подавляющее большинство россиян это вполне устраивает. Возможно, так произошло потому, что политическую жизнь страны продолжают определять люди, сформировавшиеся в СССР? Возможно, когда произойдёт смена поколений, сам собой изменится и политический строй? А может, мёртвый так и будет дальше хватать живого и тень Ивана III останется нашим вечным спутником? Автор честно признаётся, что не знает ответов на эти мучительные вопросы.

Примечания

1

Вебер М. Основные социологические понятия // Социологическое обозрение. Том 7. № 2. 2008. С. 125 (Пер. А. Ф. Филиппова).

2

Фуко М. Воля к истине. По ту сторону знания, власти и сексуальности. М., 1996. С. 193.

3

Вебер М. Указ. соч. С. 125.

4

Вебер М. Указ. соч. С. 125.

5

Бурдье П. О государстве. М., 2016. С. 50.

6

Манн М. Источники социальной власти. T. 1. М., 2018. С. 80.

7

Жуеенелъ Б. де. Власть: Естественная история её возрастания. М., 2011. С. 37, 184, 179.

8

Монтескье Ш. Л. О духе законов. М., 1999. С. 137.

9

Аристотель. Политика. М., 2002. С. 152.

10

Фома Аквинский. О королевской власти к королю Кипра, или О правлении князей // Социологическое обозрение. 2016. Т. 15. № 2. С. 105–106, 111–112 (Пер. А. В. Марея).

11

Локк Дж. Два трактата о правлении // Он же. Соч. Т. 3. М., 1988. С. 395, 393.

12

Там же. С. 349.

13

Монтескье Ш. Л. Указ. соч. С. 17.

14

Монтескье Ш. Л. Указ. соч. С. 137.

15

Там же. С. 139.

16

Фурсов А. И. Русская власть, история Евразии и мировая система: mobilis in mobile (социальная философия русской власти) // Феномен русской власти: преемственность и изменение. Материалы научного семинара. Выпуск № 3 (12). М., 2008. С. 19, 26, 14.

17

Васильев Л. С. Восток и Запад в истории (основные параметры проблематики) //Альтернативные пути к цивилизации. М., 2000. С. 100–101.

18

Вебер М. Хозяйство и общество: очерки понимающей социологии. Т. 4. М., 2019. С. 176.

19

Там же. Т. 1. М., 2016. С. 269–270.

20

Там же. Т. 4. С. 98.

21

Там же. Т. 1. С. 275.

22

Там же. С. 270.

23

См., напр.: Канторович Э. Х. Два тела короля. Исследование по средневековой политической теологии. М., 2014; [Варъяш И. И.] Потестарные институты и должности в Испании в V–XV вв. // Властные институты и должности в Европе в Средние века и раннее Новое время. М., 2011. С. 392.

24

Канторович Э. Х. Указ. соч. С. 287.

25

Успенский Б. А. [в соавт. с В. М. Живовым] Царь и Бог. (Семиотические аспекты сакрализации монарха в России) // Он же. Избранные труды. Т. 1. 2-е изд., испр. и доп. М., 1996. С. 285–286.

26

https://meduza.io/feature/2021/01/29/esli-chelovek-prezident-emu-vse-mozhno [дата обращения: 10.02.2021].

27

Манн М. Автономная власть государства: истоки, механизмы и результаты // Неприкосновенный запас. 2018. № 2. https://magazines.gorky.media/nz/2018/2/avtonomnaya-vlast-gosudarstva-istoki-mehanizmy-i-rezultaty.html [дата обращения: 10.02.2021].

28

Там же.

29

Ключевский В. О. Курс русской истории. Ч. 1 // Он же. Соч. в 9 т. Т. 1. М., 1987. С. 318.

30

Насонов А. Н. Князь и город в Ростово-Суздальской земле. (В XII и первой половине XIII в.) // Века. Исторический сборник. 4.1. Пг., 1924. С. 27.

31

См., напр.: Тихомиров М. Н. Древнерусские города. М., 1956. С. 211–213; Лимонов Ю. А. Владимире-Суздальская Русь. Очерки социально-политической истории. Л., 1987. С. 117–149; Фроянов И. Я., Дворниченко А. Ю. Города-государства Древней Руси. Л., 1988. С. 223–252.

32

Лукин П. В. Вече: социальный состав //Древняя Русь: очерки политического и социального строя. М., 2008.

33

Сергеевич В. И. Лекции и исследования по древней истории русского права. М., 2004. С. 106.

34

Лукин П. В. Указ. соч. С. 103.

35

Сергеевич В. И. Указ. соч. С. 100–102.

36

Ключевский В. О. Боярская дума Древней Руси. М., 1902. С. 525.

37

Блок М. Феодальное общество. М., 2003. С. 12.

38

Андерсон П. Родословная абсолютистского государства. М., 2010. С. 116.

39

Милов Л. В. Великорусский пахарь и особенности российского исторического процесса. М., 1998. С. 556–557.

40

См.: Тржештик Д. Среднеевропейская модель государства периода раннего Средневековья // Этносоциальная и политическая структура раннефеодальных славянских государств и народностей. М., 1987.

41

Латкин В. Н. Земские соборы Древней Руси, их история и организация сравнительно с западноевропейскими представительными учреждениями. СПб., 1885. С. 19.

42

Селезнёв Ю. В. Русские князья при дворе ханов Золотой Орды. М., 2017. С. 52–53.

43

Там же. С. 176, 181.

44

Там же. С. 176.

45

Там же. С. 39.

46

См.: Ерусалимский К. Ю. Историческая память и социальное самосознание князя Андрея Курбского // Сощум. Альманах сощально! icTOpii. Ки1в, 2005. Вип. 5. С. 240.

47

Кобрин В. Б., Юрганов А. Л. Становление деспотического самодержавия в средневековой Руси (к постановке проблемы) // История СССР. 1991. № 4. С. 57.

48

Кобрин В. Б. Власть и собственность в средневековой России (XV–XVI вв.). М., 1985. С. 53.

49

Панченко А. М., Успенский Б. А. Иван Грозный и Пётр Великий: концепции первого монарха // Из истории русской культуры. Т. II. Кн. 1. Киевская и Московская Русь. М., 2002. С. 468, 470.

50

Калделлис Э. Византийская республика: народ и власть в Новом Риме. СПб., 2016. С. 48.

51

Там же. С. 53.

52

Там же. С. 108.

53

Там же. С. 85.

54

Калделлис Э. Указ. соч. С. 133.

55

Там же. С. 153.

56

Там же. С. 193.

57

Там же. С. 273.

58

См.: Живов В. М. Особенности рецепции византийской культуры в Древней Руси // Он же. Разыскания в области истории и предыстории русской культуры. М., 2002.

59

Успенский Б. А. Царь и патриарх: харизма власти в России (Византийская модель и её русское переосмысление) // Он же. Избранные труды. Т. 1. 2-е изд. М., 1996. С. 184.

60

См.: Нефёдов С. А. История России. Факторный анализ. Т. 1. М., 2010. С. 214–223.

61

История Востока. В 6 т. Т. 3. М., 2000. С. 77.

62

Иванов НА. О типологических особенностях арабо-османского феодализма // Типы общественных отношений на Востоке в Средние века. М., 1982. С. 137.

63

См.: История Востока. Т. 3. С. 77.

64

Иванов Н. А. Указ. соч. С. 146–147.

65

См.: История Османского государства, общества и цивилизации. Т. 1. М., 2006. С. 405.

66

Флоря Б. Н. Тимар и поместье // Особенности российского исторического процесса: Сборник статей памяти академика Л. В. Милова (к 80-летию со дня рождения). М., 2009. С. 135.

67

Он же. «Служебная организация» и её роль в развитии феодального общества у восточных и западных славян // Отечественная история. 1992. № 2. С. 64, 68.

68

Флоря Б. Н. Указ. соч. С. 71.

69

[Варъяш И. И.] Потестарные институты и должности в Испании в V–XV вв. // Властные институты и должности в Европе в Средние века и раннее Новое время. М., 2011. С. 392.

70

Берман ГДж. Западная традиция права: эпоха формирования. 2-е изд. М., 1998. С. 11.

71

Живов В. М. История русского права как лингвосемиотическая проблема // Он же. Разыскания в области истории и предыстории русской культуры. М., 2002. С. 297.

72

Живов В. М. Особый путь и пути спасения в России // «Особый путь»: от идеологии к методу. М., 2018. С. 79–80.

73

Голубинский Е. Е. О реформе в быте Русской Церкви. М., 1913. С. 14–15.

74

Голубинский Е. Е. Указ. соч. С. 6.

75

МестрЖ. де. Петербургские письма. 1803–1817. СПб., 1995. С. 188.

76

См.: Миронов Б. Н. Российская империя: от традиции к модерну. Т. 1. СПб., 2014. С. 13.

77

См.: Вальденберг В. Е. Древнерусские учения о пределах царской власти: Очерки русской политической литературы от Владимира Святого до конца XVII века. М., 2006. С. 27.

78

Борисов Н. С. Повседневная жизнь средневековой Руси накануне конца света: Россия в 1492 году от Рождества Христова, или в 7000 году от Сотворения мира. М., 2004. С. 393.

79

Владимирский-Буданов М. Ф. Обзор истории русского права. М., 2005. С. 181. Новейшие исследователи приводят ту же этимологию, см.: Хархордин О. В. Что такое «государство»? Русский термин в европейском контексте // Понятие государства в четырех языках. СПб., М., 2002. С. 164–173; Кром М. М. Рождение государства: Московская Русь XV–XVI веков. М., 2018. С. 62.

80

Алексеев Ю. Г. «К Москве хотим»: Закат боярской республики в Новгороде. Л., 1991. С. 119.

81

См.: Костомаров Н. И. Начало единодержавия в Древней Руси // Он же. Исторические монографии и исследования. Т. 12. СПб., 1872. С. 103–105.

82

Ключевский В. О. Боярская дума Древней Руси. М., 1902. С. 304.

83

Цит. по: Ерусалимский КЮ. Историческая память и социальное самосознание князя Андрея Курбского // Сощум. Альманах сощально! icTOpii. Ки!в, 2005. Вип. 5. С. 240.

84

Сергеевич В. И. Лекции и исследования по древней истории русского права. М., 2004. С. 174.

85

Филюшкин А. И. Василий III. М., 2010. С. 45.

86

Соловьёв С. М. История России с древнейших времён. Т. 5 // Он же. Соч. в 18 кн. Кн. III. М., 1989. С. 62.

87

Кром М. М. «Вдовствующее царство»: Политический кризис в России 30–40-х годов XVI века. М. 2010. С. 130, 132.

88

Борисов Н. С. Иван III. М., 2000. С. 605.

89

Ключевский В. О. Указ. соч. С. 361–362.

90

Веселовский С. Б. Исследования по истории опричнины. М., 1963. С. 118.

91

Голубинский Е. Е. История русской церкви. Т. 2. Ч. 2. М., 1911. С. 23.

92

Каптерев Н. Ф. Патриарх Никон и царь Алексей Михайлович. Т. 2. Сергиев Посад, 1912. С. 54.

93

Голубинский Е. Е. Указ. соч. С. 38, 41.

94

Каптерев Н. Ф. Указ. соч. С. 66.

95

Там же.

96

Знаменский П. В. Приходское духовенство на Руси. Приходское духовенство в России со времени реформы Петра. СПб., 2003. С. 144.

97

Голубинский Е. Е. Указ. соч. С. 62.

98

Сергеевич В. И. Указ. соч. С. 21.

99

Там же.

100

Кром М. М. Меж Русью и Литвой. Пограничные земли в системе русско-литовских отношений конца XV — первой трети XVI в. 2-е изд., испр. и доп. М., 2010. С. 238.

101

Кобрин В. Б. Власть и собственность в средневековой России (XV–XVI вв.). М., 1985. С. 64.

102

Флоря Б. Н. О путях централизации русского государства (на примере Тверской земли) // Из истории русской культуры. Т. 2. Кн. 1. Киевская и Московская Русь. М., 2002. С. 388.

103

Градовский А. Д. История местного управления в России. T. 1. СПб., 1868. С. 259.

104

См.: Флоря Б. Н. Два пути формирования общегосударственной политической элиты (На материале, относящемся к истории Польши XIV в. и Русского государства XV–XVI в.) // Древняя Русь. 2011. № 4 (46). С. 8–9.

105

Хелли Р. Холопство в России. 1450–1725. М., 1998. С. 575–576.

106

Флоря Б. Н. Эволюция иммунитета светских феодалов в период образования единых Польского и Русского государств // Польша и Русь. Черты общности и своеобразия в историческом развитии Руси и Польши XII–XIV вв. М., 1974. С. 325.

107

Пресняков А. Е. Московское царство // Он же. Российские самодержцы. М., 1990. С. 356.

108

Пресняков А. Е. Московское царство. С. 398.

109

Филюшкин А. И. Указ. соч. С. 56.

110

Сергеевич В. И. Указ. соч. С. 195, 200.

111

Зимин А. А. Формирование боярской аристократии в России во второй половине XV — первой трети XVI в. М., 1988. С. 309.

112

Соловьёв С. М. Указ. соч. Т. 9 // Он же. Соч. в 18 кн. Кн. V. М., 1990. С. 244–245.

113

Хелли Р. Указ. соч. С. 36, 658–660.

114

Сергеевич В. И. Указ. соч. С. 365.

115

Вальденберг В. Е. Указ. соч. С. 349.

116

Вальденберг В. Е. Указ. соч. С. 350.

117

Там же.

118

Там же. С. 353.

119

Панченко А. М., Успенский Б. А. Иван Грозный и Пётр Великий: концепции первого монарха //Из истории русской культуры. Т. II. Кн. 1. Киевская и Московская Русь. М., 2002. С. 465.

120

Уортман РС. Сценарии власти: Мифы и церемонии русской монархии. Т. 1. М., 2004. С. 47.

121

Эре Жак. Людовик XI: Ремесло короля. М., 2007. С. 301.

122

Малинин Ю. П. Франция в эпоху позднего Средневековья. Материалы научного наследия. СПб., 2008. С. 256.

123

Цатурова С. К. Верховные ведомства и лимиты власти короля Франции в сфере законодательства в XIV–XV вв. // Власть, общество, индивид в средневековой Европе. М., 2008. С. 167.

124

Малов В. Н. Три этапа и два пути развития французского абсолютизма // Французский ежегодник 2005. Абсолютизм во Франции: К 100-летию Б. Ф. Поршнева (1905–1972). М., 2005. С. 97.

125

Лахман Р. Капиталисты поневоле: Конфликт элит и экономические преобразования в Европе раннего Нового времени. М., 2000. С. 222.

126

Хеншелл Н. Миф абсолютизма: Перемены и преемственность в развитии западноевропейской монархии раннего Нового времени. СПб., 2003. С. 21.

127

Там же. С. 18.

128

Лахман Р. Указ. соч. С. 221, 223.

129

Малинин Ю. П. Указ. соч. С. 200.

130

Калмыкова Е. В. Низложение государя: мятеж или вассальный долг подданных? // Власть, общество, индивид в средневековой Европе. М., 2008. С. 340.

131

Всемирная история в 6 т. Т. 3. М., 2013. С. 200.

132

Латкин В. Н. Земские соборы Древней Руси, их история и организация сравнительно с западноевропейскими представительными учреждениями. СПб., 1885. С. 365.

133

Лахман Р. Указ. соч. С. 194–195.

134

Чичерин Б. Н. О народном представительстве. СПб., 2016. С. 240.

135

Дмитриева О. В. Английское дворянство в XVI — начале XVII в.: границы сословия // Европейское дворянство XVI–XVII вв.: границы сословия. М., 1997. С. 15.

136

Лахман Р. Указ. соч. С. 202.

137

Алътамира-и-Кревеа Р. История Испании. Т. 1. М., 1951. С. 292.

138

Лахман Р. Указ. соч. С. 273.

139

История Испании. Т. 1. М., 2012. С. 453.

140

Лахман Р. Указ. соч. С. 279.

141

Ведюшкин В. А. Идальго и кабальеро: испанское дворянство в XVI–XVII в. // Европейское дворянство XVI–XVII вв.: границы сословия. С. 106.

142

Ролова А. Д. Дворянство Италии конца XV — середины XVII в. // Европейское дворянство XVI–XVII вв.: границы сословия. С. 98.

143

Бродель Ф. Средиземное море и средиземноморский мир в эпоху Филиппа II. Ч. 2. М., 2003. С. 526.

144

Ролова АД. Указ. соч. С. 99.

145

Скиннер К. Истоки современной политической мысли. Т. 1. М., 2018. С. 246, 259.

146

Латкин В. Н. Указ. соч. С. 301.

147

Там же. С. 294.

148

Медведева К. Т. Австрийские Габсбурги и сословия в начале XVII века. М., 2004. С. 15.

149

Щеглов А. Д. Реформация в Швеции: события, деятели, документы. М., СПб., 2017. С. 158–159.

150

Лаптева Л. П. Чешские земли в Средние века и Раннее Новое время // История южных и западных славян. Т. 1. 2-е изд. М., 2001. С. 297.

151

Дмитриев М. В. Польские земли в Средние века и Раннее Новое время // История южных и западных славян. Т. 1. С. 165.

152

Дмитриев М. В. Указ. соч. С. 175.

153

Мур-младший Б. Социальные истоки диктатуры и демократии: Роль помещика и крестьянина в создании современного мира. М., 2016. С. 373.

154

Чичерин Б. Н. Указ. соч. С. 344.

155

Коллманн Н. Ш. Преступление и наказание в России раннего Нового времени. М., 2016. С. 535, 523.

156

Филюшкин А. Н. Указ. соч. С. 63.

157

Кром М. М. Рождение государства: Московская Русь XV–XVI веков. М., 2018. С. 237, 118.

158

Хелли Р. Указ. соч. С. 25.

159

См., напр., подзаголовок наиболее обстоятельного исследования темы: Кром М. М. «Вдовствующее царство»: политический кризис в России 30–40-х годов XVI века. М., 2010.

160

Кром М. М. Указ соч. С. 346.

161

Кром М. М. Указ. соч. С. 300.

162

Кром М. М. Указ. соч. С. 354.

163

Флоря Б. Н. Иван Грозный. 2-е изд. М., 2002. С. 50.

164

Флоря Б. Н. Указ. соч. С. 52–53.

165

Зимин А. А. Опричнина. 2-е изд., испр. и доп. М., 2001. С. 140.

166

Пресняков А. Е. Московское царство // Он же. Российские самодержцы. М., 1990. С. 411.

167

Каптерев Н. Ф. Патриарх Никон и царь Алексей Михайлович. Т. 2. Сергиев Посад, 1912. С. 72.

168

См.: Флоря Б. Н. Указ. соч. С. 395–396.

169

Веселовский С. Б. Исследования по истории опричнины. М., 1963. С. 121–122.

170

Ключевский В. О. Боярская Дума Древней Руси. М., 1902. С. 331.

171

Павлов А. П. Государев двор и политическая борьба при Борисе Годунове (1584–1605). СПб., 1992. С. 160, 200.

172

Веселовский С. Б. Указ. соч. С. 159.

173

См.: Новосельский А. А. Служилое общество и землевладение на Белоозере после Смуты // Он же. Исследования по истории эпохи феодализма. М., 1994. С. 140–141.

174

Веселовский С. Б. Указ. соч. С. 172.

175

Зимин А. А. Указ. соч. С. 285.

176

Володихин Д. М. Иван IV Грозный. М., 2010. С. 163.

177

Ерусалимский К. Ю. Московско-литовская война 1562–1566 гг. и введение опричнины: проблемы демографии и земельной политики // Российская история. 2017. № 1. С. 31.

178

Ключевский В. О. Состав представительства на земских соборах Древней Руси // Он же. Соч. в 9 т. Т. 8. М., 1990. С. 317–318, 319.

179

Чичерин Б. Н. О народном представительстве. СПб., 2016. С. 348.

180

ТоркеХ.-Й. Так называемые земские соборы в России // Вопросы истории. 1991. № 11. С. 6.

181

Филюшкин А. И. Первое противостояние России и Европы: Ливонская война Ивана Грозного. М., 2018. С. 178.

182

Панченко А. М., Успенский Б. А. Иван Грозный и Петр Великий: концепции первого монарха // Из истории русской культуры. Т. II. Кн. 1. Киевская и Московская Русь. М., 2002. С. 477.

183

Ключевский В. О. Курс русской истории. Ч. 2 // Он же. Соч. в 9 т. Т. 1. М., 1988. С. 158.

184

Там же. С. 157–158.

185

Вальденберг В. Е. Древнерусские учения о пределах царской власти: Очерки русской политической литературы от Владимира Святого до конца XVII века. М., 2006. С. 281.

186

Вальденберг В. Е. Указ. соч. С. 288.

187

Флоря Б. Н. Указ. соч. С. 190.

188

Лихачев Д. С. Стиль произведений Грозного и стиль произведений Курбского. (Царь и «государев изменник») // Переписка Ивана Грозного с Андреем Курбским. М., 1993. С. 188.

189

Ключевский В. О. Курс русской истории. Ч. 2. С. 178.

190

Веселовский С. Б. Указ. соч. С. 106.

191

Флоря Б. Н. Указ. соч. С. 161, 168.

192

См.: Чистович Я. А. Душевная болезнь царя Ивана IV Васильевича Грозного // Он же. История первых медицинских школ в России. СПб., 1883; Ковалевский П. И. Иоанн Грозный и его душевное состояние. Харьков, 1894.

193

Флоря Б. Н. Указ. соч. С. 397.

194

Колобков В. А. Митрополит Филипп и становление московского самодержавия: опричнина Ивана Грозного. СПб., 2017. С. 200–262.

195

Веселовский С. Б. Указ. соч. С. 478.

196

Веселовский С. Б. Указ. соч. С. 122.

197

Ключевский В. О. Боярская дума Древней Руси. С. 292.

198

См.: Ерусалимский К. Ю. Историческая память и социальное самосознание князя Андрея Курбского // Сощум. Альманах сощально! icTOpii. Ки1в, 2005. Вип. 5. С. 242–248.

199

Дмитриева О. В. Елизавета Тюдор. М., 2012. С. 158.

200

Лахман Р. Капиталисты поневоле: конфликт элит и экономические преобразования в Европе раннего Нового времени. М., 2000. С. 206.

201

Андерсон П. Родословная абсолютистского государства. М., 2010. С. 120.

202

Скиннер К. The State // Понятие государства в четырёх языках. СПб., М., 2002. С. 32.

203

Андерссон И. История Швеции. М., 1951. С. 162.

204

Там же. С. 163.

205

Уваров П. Ю. Новые версии старого преступления // Варфоломеевская ночь: событие и споры. М., 2001. С. 12.

206

Ле Ру а Ладюри Э. Королевская Франция. От Людовика XI до Генриха IV. 1460–1610. М., 2004. С. 238–239.

207

Констан Ж. М. Повседневная жизнь французов во времена Религиозных войн. М., 2005. С. 173.

208

См.: Элъфонд И. Я. Методы конструирования имиджа власти во Франции второй половины XVI в. // Власть, общество, индивид в средневековой Европе. М., 2008. С. 443–444.

209

Всемирная история в 6 т. Т. 3. М., 2013. С. 156.

210

Лахман Р. Указ. соч. С. 231.

211

Скиннер К. Истоки современной политической мысли. Т. 2. М., 2018. С. 497, 502–503.

212

Чичерин Б. Н. История политических учений. T. 1. СПб., 2006. С. 387, 388.

213

Медведева К.Т Австрийские Габсбурги и сословия в начале XVII века. М., 2004. С. 36.

214

Израэль Дж. И. Голландская республика. Её подъём, величие и падение. 1477–1806. Т. 1. М., 2018. С. 257.

215

Скиннер К. Истоки современной политической мысли. Т. 2. С. 502.

216

Израэль Дж. И. Указ. соч. С. 186.

217

Андерсон И. Указ. соч. С. 71–72.

218

Сарайва Ж. Э. История Португалии. М., 2007. С. 182.

219

Зимин А. А. В канун грозных потрясений: Предпосылки первой Крестьянской войны в России. М., 1986. С. 238.

220

Павлов А. П. Указ. соч. С. 78.

221

Успенский Б. А. Царь и патриарх: харизма власти в России (Византийская модель и её русское переосмысление) // Он же. Избранные труды. Т. 1. 2-е изд. М., 1996. С. 187–188.

222

Павлов А. П. Указ. соч. С. 221.

223

Каптерев Н. Ф. Указ. соч. С. 58–59.

224

Успенский Б. А. Царь и самозванец: самозванчество в России как культурно-исторический феномен // Он же. Избранные труды. T. 1. С. 150.

225

Чичерин Б. Н. О народном представительстве. С. 350.

226

Платонов С. Ф. Очерки по истории Смуты в Московском государстве XVI–XVII вв. М., 1995. С. 274, 300.

227

Флоря Б. Н. Польско-литовская интервенция в России и русское общество. М., 2005. С. 374.

228

Латкин В. Н. Земские соборы Древней Руси, их история и организация сравнительно с западноевропейскими представительными учреждениями. СПб., 1885. С. 131.

229

См.: Черепнин Л. В. Земские соборы Русского государства в XVI–XVII вв. М., 1978. С. 208–210.

230

Козляков В. Н. Михаил Фёдорович. 2-е изд., испр. М., 2010. С. 321.

231

Соловьёв С. М. История России с древнейших времён. T. 9 // Он же. Соч. в 18 кн. Кн. V. М., 1990. С. 243.

232

Платонов С. Ф. Московское правительство при первых Романовых // Он же. Собр. соч. в 6 т. Т. 3. М., 2012. С. 281.

233

Соловьев С. М. Указ. соч. С. 48–49.

234

См.: Торке Х.-Й. Так называемые земские соборы в России // Вопросы истории. 1991. № 11. С. 6.

235

Черепнин Л. В. Указ. соч. С. 224.

236

Заозерский А. И. Земские соборы // Три века: Россия от Смуты до нашего времени. Т.1. М., 1912. С. 135.

237

Заозерский А. И. Земские соборы. С. 139.

238

Сташевский Е. Д. Очерки по истории царствования Михаила Фёдоровича. Ч. 1. Киев, 1913. С. 86.

239

Черепнин Л. В. Указ. соч. С. 238.

240

Козляков В. Н. Указ. соч. С. 133.

241

Черепнин Л. В. Указ. соч. С. 266.

242

Черепнин Л. В. Указ. соч. С. 272.

243

Всемирная история в 6 т. Т. 3. М., 2013. С. 491.

244

Торке Х.-Й. Указ. соч. С. 4–5.

245

Пресняков А. Е. Московское царство // Он же. Российские самодержцы. М., 1990. С. 416.

246

Петрухшщев Н. Н. Структура, динамика и иерархия служилых «городов» в XVII веке // Cahiers du monde russe. 2015/1. (Vol. 56). P. 164.

247

Ключевский В. О. Курс русской истории. Ч. 3 // Он же. Соч. в 9 т. Т. 3. М., 1988. С. 190.

248

Вальденберг В. Е. Древнерусские учения о пределах царской власти: Очерки русской политической литературы от Владимира Святого до конца XVII века. М., 2006. С. 294–295.

249

Вальденберг В. Е. Указ. соч. С. 296.

250

Коллманн Н. Ш. Преступление и наказание в России раннего Нового времени. М., 2016. С. 426; Бушкович П. Петр Великий: Борьба за власть, 1671–1725. СПб., 2008. С. 56.

251

Голикова Н. Б. Привилегированные купеческие корпорации России XVI — первой четверти XVIII в. Т. 1. М., 1998. С. 234–235.

252

Андреев И. Л. Алексей Михайлович. М., 2003. С. 76, 102–103.

253

Малов В. Н. Парламентская Фронда: Франция, 1643–1653. М., 2009. С. 256–257.

254

Андреев И. Л. Указ. соч. С. 114.

255

Там же. С. 125.

256

Беляев И. Д. Судьбы земщины и выборного начала на Руси. М., 2008. С. 122.

257

Малов В. Н. Указ. соч. С. 467.

258

Бондарчук В. С. Неаполитанская революция 1647–1648 гг. М., 1994. С. 209.

259

Прокопьев А. Ю. Германия в эпоху религиозного раскола. 1555–1648. СПб., 2002. С. 321.

260

Заозерский А. И. Указ. соч. С. 148–149.

261

Заозерский А. И. Указ. соч. С. 151.

262

Пресняков А. Е. Указ. соч. С. 421.

263

Козляков В. Н. Царь Алексей Тишайший. М., 2018. С. 277.

264

Чумичева О. В. Соловецкое восстание 1667–1676 годов. М., 2009. С. 181.

265

Лукин П. В. Народные представления о государственной власти в России XVII века. М., 2000. С. 248–249.

266

Лавров А. С. Регентство царевны Софьи Алексеевны. Служилое общество и борьба за власть в верхах Русского государства в 1682–1689 гг. М., 1999. С. 47.

267

Покровский Н. Н. Сибирские материалы XVII–XVIII вв. по «слову и делу государеву» как источник по истории общественного сознания // Он же. Российская власть и общество: XVII–XVIII вв. Новосибирск, 2005. С. 342.

268

См.: Покровский ИН. Томск 1648–1649. Воеводская власть и земские миры. Новосибирск, 1989.

269

См.: Шерстобоев В. Н. Илимская пашня. Т. 1. Иркутск, 1949.

270

Живов В. М. История русского права как лингвосемиотическая проблема // Он же. Разыскания в области истории и предыстории русской культуры. М., 2002. С. 238.

271

Там же. С. 257.

272

Манъков А. Г. Соборное уложение 1649 года. Кодекс феодального права в России. Л., 1980. С. 157.

273

Ключевский В. О. Боярская Дума Древней Руси. М., 1902. С. 528–529.

274

Каптерев Н. Ф. Патриарх Никон и царь Алексей Михайлович. Т. 2. Сергиев Посад, 1912. С. 64, 69–70, 104–105, 120–121.

275

См.: Соловьёв С. М. Указ. соч. Т. 13. // Он же. Соч. Кн. VII. М., 1991. С. 119–120.

276

Каптерев Н. Ф. Указ. соч. С. 76.

277

Успенский Б. А. [в соавт. с В. М. Живовым.] Царь и Бог (Семиотические аспекты сакрализации монарха в России) // Успенский Б. А. Избранные труды. Т. 1. 2-е изд., испр. и доп. М., 1996. С. 222–224.

278

Там же. С. 229–230.

279

Соловьёв С. М. Указ. соч. Т. 10. // Он же. Соч. Кн. У. С. 575.

280

Козляков В. Н. Царь Алексей Тишайший. С. 91.

281

Заозерский А. И. Царская вотчина XVII века. М., 1937. С. 251.

282

Очерки истории СССР. Период феодализма. XVII век. М., 1955. С. 447.

283

Заозерский А. И. Царская вотчина. С. 297–300.

284

Очерки истории СССР. С. 448.

285

См.: Демидова Н. Ф. Служилая бюрократия в России XVII в. и её роль в формировании абсолютизма. М., 1987. С. 23.

286

Чичерин Б. Н. Областные учреждения России в XVII веке. М., 1856. С. 256.

287

Богословский М. М. Земское самоуправление на русском Севере в XVII в. Т. 2. М., 1912. С. 266–267.

288

Богословский М. М. Указ. соч. С. 273.

289

Градовский А. Д. История местного управления в России. T. 1. СПб., 1868. С. 260.

290

Там же. С. 273.

291

Там же. С. 305.

292

Чичерин Б. Н. Указ. соч. С. 87.

293

Чичерин Б. Н. Указ. соч. С. 54.

294

Там же. С. 83–85.

295

Чичерин Б. Н. Указ. соч. С. 82.

296

Там же. С. 89.

297

Там же. С. 99.

298

Зуев А. С., Игнаткин П. С., Слугина В. А. Под сень двуглавого орла: инкорпорация народов Сибири в Российское государство в конце XVI — начале XVIII в. Новосибирск, 2017. С. 326.

299

Веселовский С. Б. Азартные игры как источник доходов Московского государства // Он же. Московское государство XV–XVII вв. М., 2008. С. 329.

300

Чичерин Б. Н. Указ. соч. С. 306–307.

301

Градовский АД. Указ. соч. С. 167.

302

Голикова Н. Б. Указ. соч. С. 299–300.

303

Чичерин Б. Н. Опыты по истории русского права. М., 1855. С. 383–384.

304

Коллманн Н. Ш. Указ. соч. С. 420.

305

Лукин П. В. Указ. соч. С. 19.

306

Лукин П. В. Указ. соч. С. 53–54.

307

Там же. С. 102.

308

Там же. С. 168–169, 112.

309

Лукин П. В. Указ. соч. С. 26.

310

Там же. С. 75.

311

Там же. С. 65.

312

Там же. С. 68.

313

Лукин П. В. Указ. соч. С. 83.

314

Хелли Р. Холопство в России. 1450–1725. М., 1998. С. 89.

315

Хелли Р Указ. соч. С. 361–363, 665.

316

Там же. С. 572.

317

Очерки истории СССР. С. 151.

318

См.: Маньков А. Г. Развитие крепостного права в России во второй половине XVII в. М., Л., 1962. С. 208.

319

Там же. С. 211.

320

См.: Заозерский А. И. Царская вотчина. С. 148–150.

321

Там же. С. 151–152.

322

Там же. С. 171.

323

Соловьёв С. М. Указ. соч. Т. 9. // Он же. Соч. Кн. V. С. 295–296.

324

См.: Заозерский А. И. Царская вотчина. С. 58–59.

325

Там же. С. 59–60.

326

См.: Козляков В. Н. Царь Алексей Тишайший. С. 236.

327

Коллманн Н. Ш. Указ. соч. С. 203, 208.

328

Соловьёв С. М. Указ. соч. Т. 13. // Он же. Соч. Кн. VII. С. 126.

329

Там же. С. 127.

330

Там же.

331

См.: Вальденберг В. Е. Указ. соч. С. 333–334.

332

Всемирная история. Т. 3. С. 482, 491.

333

См., наир.: Хеншелл Н. Миф абсолютизма: перемены и преемственность в развитии западноевропейской монархии раннего Нового времени. СПб., 2003.

334

Блюш Ф. Людовик XIV. М., 1998. С. 129.

335

См.: Хеншелл Н. Указ. соч. С. 109.

336

Хеншелл Н. Указ. соч. С. 51.

337

Новосёлов В.Р Королевский арбитраж в вопросах чести. Антидуэльное законодательство французских королей: бой с тенью // Власть, общество, индивид в средневековой Европе. М., 2008. С. 192.

338

Хеншелл Н. Указ. соч. С. 69.

339

Блюш Ф. Указ. соч. С. 483–484.

340

Прокопьев А. Ю. Указ. соч. С. 358.

341

Хеншелл Н. Указ. соч. С. 211.

342

Прокопьев А. Ю. Указ. соч. С. 358.

343

Хеншелл Н. Указ. соч. С. 202.

344

Анисимов Е. В. Пётр Первый: благо или зло для России? М., 2017. С. 156.

345

Голикова Н. Б. Политические процессы при Петре I. М., 1957. С. 105; Анисимов Е. В. Указ. соч. С. 156.

346

Голикова Н. Б. Указ. соч. С. 125.

347

Анисимов Е. В. Дыба и кнут. Политический сыск и русское общество в XVIII веке. М., 1999. С. 35.

348

Шарф К. Монархия, основанная на законе, вместо деспотии. Трансфер и адаптация европейских идей и эволюция воззрений на государство в России в эпоху Просвещения // «Вводя нравы и обычаи Европейские в Европейском народе»: К проблеме адаптации западных идей и практик в Российской империи. М., 2008. С. 31–32.

349

Там же. С. 33.

350

Павленко Н. И. Пётр I (к изучению социально-политических взглядов) // Россия в период реформ Петра I. М., 1973. С. 61, 64.

351

Плеханов Г. В. История русской общественной мысли // Он же. Соч. Т. XXI. М., Л., 1925. С. 34.

352

Павленко Н. П. Указ. соч. С. 77.

353

Анисимов Е. В. Время петровских реформ. Л., 1989. С. 52.

354

Марасинова Е. Н. Власть и личность: очерки русской истории XVIII века. М., 2008. С. 121–122.

355

Анисимов Е. В. Пётр Первый: благо или зло для России? С. 207.

356

Шимов Я. Австро-Венгерская империя. М., 2003. С. 125.

357

Успенский Б. А. [в соавт. с В. М. Живовым.] Царь и Бог. (Семиотические аспекты сакрализации монарха в России) // Он же. Избранные труды. Т. 1. 2-е изд., испр. и доп. М., 1996. С. 257–258.

358

Успенский Б. А. Указ. соч. С. 283, 284.

359

Живов В. М. Культурные реформы в системе преобразований Петра I // Он же. Разыскания в области истории и предыстории русской культуры. М., 2002. С. 391.

360

Богословский М. М. Областная реформа Петра Великого. Провинция 1719–1727 гг. М., 1902. С. 38.

361

Каменский А. Б. От Петра I до Павла I: реформы в России XVIII века (опыт целостного анализа). М., 2001. С. 140.

362

Анисимов Е. В. Государственные преобразования и самодержавие Петра Великого в первой четверти XVIII века. СПб., 1997, С. 215.

363

Редин ДА. Петровские реформы и их восприятие провинциальным чиновничеством Сибири // Феномен реформ на Западе и Востоке Европы в начале Нового времени. СПб., 2013. С. 147–149.

364

Градовский АД. Высшая администрация России XVIII ст. и генерал-прокуроры. СПб., 1866. С. 95–96.

365

Покровский Н. Н. Антифеодальный протест урало-сибирских крестьян-старообрядцев в XVIII в. Новосибирск, 1974. С. 35.

366

Анисимов Е. В. Государственные преобразования и самодержавие Петра Великого… С. 38.

367

Андерсон П. Родословная абсолютистского государства. М., 2010. С. 318–319.

368

Серов Д. О., Федоров А. В. Следователи Петра Великого. М., 2018. С. 126–127.

369

Там же. С. 38.

370

Курукин И. В. Эпоха «дворских бурь». Очерки политической истории послепетровской России (1725–1762 гг.). СПб., 2019. С. 63.

371

Там же. С. 68–69.

372

Заозерский А. И. Фельдмаршал Б. П. Шереметев. М., 1989. С. 87.

373

Курукин И. В. Указ. соч. С. 71.

374

Там же. С. 375.

375

Дитятин И. И. Устройство и управление городов в России. Т. 1. СПб., 1875. С. 201–202.

376

Дитятин И. И. Указ. соч. С. 152.

377

Там же. С. 154.

378

Там же. С. 181–182.

379

Дшпятин И. И. Указ. соч. С. 226.

380

Градовский А. Д. Трудные годы (1876–1880): очерки и опыты. М., 2007. С. 388.

381

Градовский А. Д. Указ. соч. С. 388–389.

382

Козлова Н. В. Российский абсолютизм и купечество в XVIII в.: 20-е — начало 60-х годов. М., 1999. С. 239.

383

Богословский М. М. Указ. соч. С. 62.

384

Там же. С. 101.

385

Богословский М. М. Указ. соч. С. 106.

386

Богословский М. М. Указ. соч. С. 229–230.

387

Верховский П. В. Учреждение Духовной коллегии и Духовный Регламент. Т. 1. Ростов-на-Дону, 1916. С. 684–685.

388

Баггер Ханс. Реформы Петра Великого: Обзор исследований. М., 1985. С. 125.

389

Лавров А. С. Колдовство и религия в России. 1700–1740. М., 2000. С. 341–343; Фриз Грегори. «Губительное благочестие»: Российская Церковь и падение империи: сборник статей. СПб., 2019. С. 21–22.

390

Каптерев Н. Ф. Власть патриаршая и архиерейская в Древней Руси в их отношении к власти царской и к приходскому духовенству // Богословский вестник. 1905. Т. 2. № 4. С. 687–688.

391

Каптерев Н. Ф. Царь и церковные московские соборы XVI и XVII столетий. Сергиев Посад, 1906. С. 120.

392

Знаменский П. В. Приходское духовенство на Руси. Приходское духовенство в России со времени реформы Петра. СПб., 2003. С. 530–531.

393

Знаменский П. В. Указ. соч. С 562.

394

Там же. С. 591.

395

Седов П. В. «Все де ныне государево»: традиции и новации в церковной реформе Петра I // Феномен реформ на Западе и Востоке Европы в начале Нового времени. СПб., 2013. С. 131.

396

Седов П. В. Указ. соч. С. 139–140.

397

Там же. С. 140.

398

Курукин И. В. Указ. соч. С. 70–71.

399

См.: Индова Е. И. К вопросу о дворянской собственности в России в поздний феодальный период // Дворянство и крепостной строй России XVI–XVIII вв. М., 1975. С. 279.

400

Черников С. В. Военная элита России 1700–1725 гг.: меритократические и аристократические тенденции в кадровой политике Петра I // Правящие элиты и дворянство России во время и после петровских реформ (1682–1750). М., 2013. С. 58.

401

Анисимов Е. В. Время петровских реформ. С. 132–133.

402

Курукин И. В. Указ. соч. С. 63.

403

Соловьёв С. М. История России с древнейших времён. T. 18 // Он же. Соч. в 18 кн. Кн. IX. М., 1993. С. 465.

404

Каменский А. Б. Указ. соч. С. 164.

405

Заозерский А. И. Указ. соч. С. 44.

406

Анисимов Е. В. Пётр Первый: благо или зло для России? С. 194.

407

Анисимов Е. В. Указ. соч. С. 108.

408

Градовский А. Д. Высшая администрация России XVIII ст. и генерал-прокуроры. С. 45.

409

Живов В. М. История русского права как лингвосемиотическая проблема // Он же. Разыскания в области истории и предыстории русской культуры. М., 2002. С. 260.

410

Польской С. В. «Истязание по натуральной правде»: легитимация насилия и становление рационального политического языка в России XVIII века // Кембриджская школа: теория и практика интеллектуальной истории. М., 2018. С. 414.

411

Мелин Я., Юханссон А. В., Хеденборг С. История Швеции. М., 2002. С. 133.

412

Андерссон И. История Швеции. М., 1951. С. 255–256.

413

Серов Д. О. Безопасность русского человека в начале XVIII века // Отечественные записки. 2013. № 2 (53). https://magazines.gorky.media/oz/2013/2/bezopasnost-russkogo-cheloveka-v-nachale-xviii-veka.html [дата обращения: 17.02.2021].

414

Анисимов Е. В. Пётр Первый: благо или зло для России? С. 107.

415

См.: Клочков М. В. Население России при Петре Великом по переписям того времени. Т. 1. СПб., 1911. С. 230–231.

416

Анисимов Е. В. Податная реформа Петра I. Л., 1982. С. 128–129.

417

Голикова Н. Б. Политические процессы… С. 101.

418

Бушкович П. Пётр Великий. Борьба за власть (1671–1725). СПб., 2009. С. 430–431.

419

Голикова Н. Б. Астраханское восстание 1705–1706 гг. М., 1975. С. 310.

420

См.: Павленко Н. П. Указ. соч. С. 95.

421

См.: Кабузан В. М. Численность и размещение казаков Российской империи в XVIII — начале XX в. // Труды Института российской истории. Вып.7. М., 2008. С. 303.

422

Дитятин И. И. Верховная власть в России XVIII столетия // Он же. Статьи по истории русского права. СПб., 1895. С. 626.

423

Курукин И. В. Эпоха «дворских бурь». Очерки политической истории послепетровской России (1725–1762 гг.). СПб., 2019. С. 336.

424

Там же. С. 96.

425

Курукин И. В. Указ. соч. С. 469.

426

Анисимов Е. В. Россия без Петра: 1725–1740. СПб., 1994. С. 161.

427

Курукин И. В. Указ. соч. С. 213.

428

Успенский Б. А. [в соавт. с В. М. Живовым.] Царь и Бог. (Семиотические аспекты сакрализации монарха в России) // Он же. Избранные труды. Т. 1. 2-е изд., испр. и доп. М., 1996. С. 331.

429

Курукин И. В. Указ. соч. С. 272.

430

Анисимов Е. В. Указ. соч. С. 319.

431

Там же. С. 450.

432

Готье Ю. В. История областного управления в России от Петра I до Екатерины II. Т. 1. М., 1913. С. 232.

433

Готье Ю. В. Указ. соч. С. 246.

434

См.: Курукин И. В. Указ. соч. С. 291–292.

435

Готье Ю. В. Указ соч. Т. 2. М., Л., 1941. С. 118–119.

436

Соловьёв С. М. История России с древнейших времён. Т. 21 // Он же. Соч. в 18 кн. Кн. XI. М., 1993. С. 250.

437

См.: Марасинова Е. Н. «Закон» и «гражданин» в России второй половины XVIII века: Очерки истории общественного сознания. М., 2017. С. 105.

438

Анисимов КВ.Россия в середине XVIII в.: борьба за наследие Петра. М., 1986. С. 190–191.

439

Курукин И. В. Указ. соч. С. 282, 68.

440

Готье Ю. В. Указ. соч. Т. 1. С. 313.

441

Там же. С. 236, 239.

442

История Правительствующего Сената за двести лет. Т. 2. СПб., 1911. С. 593.

443

Андерсон П. Родословная абсолютистского государства. М., 2010. С. 319.

444

Мадариага И. де. Россия в эпоху Екатерины Великой. М., 2002. С. 102.

445

Готье Ю. В. Указ. соч. T. 1. С. 343.

446

Соловьёв С. М. Указ. соч. Т. 22 // Он же. Соч. в 18 кн. Кн. XI. М., 1993. С. 449.

447

Готье Ю. В. Указ. соч. T. 1. С. 338.

448

Дитятин И. И. Устройство и управление городов в России. Т.1. СПб., 1875. С. 372.

449

Анисимов Е. В. Россия в середине XVIII в. С. 168.

450

Готье Ю. В. Указ. соч. T. 1. С. 339–340.

451

Дубровин Н. Ф. Пугачёв и его сообщники. Т. 1. СПб., 1884. С. 306.

452

Романович-Славатинский А. В. Дворянство в России от начала XVIII века до отмены крепостного права. Изд. 2-е. Киев, 1912. С. 362.

453

Готье Ю. В. Указ. соч. Т. 2. С. 108.

454

Там же. С. 109.

455

Каменский А. Б. От Петра I до Павла I: реформы в России XVIII века (опыт целостного анализа). М., 2001. С. 301.

456

Курукин И. В. Указ. соч. С. 277.

457

Курукин И. В. Бирон. М., 2006. С. 403.

458

Петрухшщев Н. Н. Внутренняя политика Анна Иоанновны (1730–1740). М., 2014. С. 161, 164–166.

459

Каменский А. Б. Указ. соч. С. 277.

460

См.: Курукин И. В. Бирон. С. 262, 268.

461

См.: Каппелер А. Россия — многонациональная империя. Возникновение. История. Распад. М., 1997. С. 98.

462

Анисимов Е. В. Россия без Петра. С. 356.

463

Готье Ю. В. Указ. соч. T. 1. С. 215.

464

Романович-Славатинский А. В. Указ. соч. С. 425.

465

Петрухинцев Н. Н. Указ. соч. С. 685.

466

Мадариага И. де. Указ. соч. С. 202.

467

Знаменский П. В. Приходское духовенство на Руси. Приходское духовенство в России со времени реформы Петра. СПб., 2003. С. 480.

468

Дубровин Н. Ф. Указ. соч. С. 361.

469

См.: Соловьёв С. М. Указ. соч. Т. 22. // Он же. Соч. в 18 кн. Кн. XI. С. 513.

470

Соловьёв С. М. Указ. соч. С. 489.

471

Романович-Славатинский А. В. Указ. соч. С. 511.

472

Петрухинцев Н. Н. Указ. соч. С. 132.

473

Дитятин И. И. Устройство и управление городов в России. Т. 1. С. 345.

474

Козлова Н. В. Российский абсолютизм и купечество в XVIII в.: 20-е — начало 60-х годов. М., 1999. С. 247.

475

Соловьев С. М. Указ. соч. Т. 22. С. 390.

476

Дитятин И. И. Устройство и управление городов в России. Т. 1. С. 371–372.

477

См.: Дубровин Н. Ф. Указ. соч. С. 3.

478

Козлова Н. В. Указ. соч. С. 329.

479

Дубровин Н. Ф. Указ. соч. С. 351.

480

Анисимов М. Ю. Западная граница России в 1686–1772 гг. // Формирование территории Российского государства. XVI — начало XX в. (границы и геополитика). М., 2015. С. 117.

481

Каменский А. Б. Указ. соч. С. 309.

482

Каменский А. Б. Указ. соч. С. 312–313.

483

Гриффитс Д. Екатерина II и её мир: Статьи разных лет. М., 2013. С. 208–209.

484

Там же. С. 214.

485

Гриффитс Д. Указ. соч. С. 69.

486

Романович-Славатинский А. В. Указ. соч. С. 504.

487

Блинов И. А. Губернаторы. Историко-юридический очерк. М., 2008. С. 117, 147.

488

Романович-Славатинский А. В. Указ. соч. С. 505.

489

Дшпятин И. И. Устройство и управление городов в России. Т. 1. С. 452–453.

490

Айзенштат М. П. Власть и общество Британии 1750–1850 гг. М., 2009. С. 159.

491

Хеншелл Н. Миф абсолютизма: Перемены и преемственность в развитии западноевропейской монархии раннего Нового времени. СПб., 2003. С. 81–82.

492

Ардашев П. Н. Провинциальная администрация во Франции в последнюю пору старого порядка, 1774–1789. Т. 1. СПб., 1900. С. 553.

493

Ардашев П. Н. Указ. соч. С. 504–505.

494

Там же. С. 540.

495

Гриффитс Д. Указ. соч. С. 235.

496

Шимов Я. Австро-Венгерская империя. М., 2003. С. 167.

497

Блинов И. А. Указ. соч. С. 117.

498

См.: История Правительствующего Сената за двести лет. T. 2. С. 599.

499

Писаръкова Л. Ф. Государственное управление России с конца XVII до конца XVIII века: эволюция бюрократической системы. М., 2007. С. 475.

500

Латкин В. Н. Учебник истории русского права периода империи (XVIII и XIX ст.). СПб., 1899. С. 6.

501

См.: Успенский Б. А. Указ. соч. С. 249–251, 268.

502

Гриффитс Д. Указ. соч.

503

Пресняков А. Е. Александр I // Он же. Российские самодержцы. М., 1990. С. 157.

504

Там же. С. 156.

505

См.: Успенский Б. А. Указ. соч. С. 263.

506

Эйдельман Н. Я. Грань веков. Политическая борьба в России. Конец XVIII — начало XIX столетия. М., 1986. С. 112.

507

Уортман Р. С. Сценарии власти: Мифы и церемонии русской монархии. Т. 1. М., 2004. С. 247.

508

Эйдельман Н. Я. Указ. соч. С. 63.

509

Шильдер Н. К. Император Павел I. М., 1997. С. 404.

510

Семееский В. И. Пожалование населенных имений при императоре Павле // Русская мысль. 1882. № 12. С. 161.

511

Там же. С. 163–165.

512

Шильдер Н. К. Указ. соч. С. 364.

513

Мельгунов С. П. Александр I. Сфинкс на троне. М., 2010. С. 39, 86, 90.

514

Рэй М.-П. Александр I. М., 2013. С. 418.

515

Там же.

516

Мироненко С. В. Самодержавие и реформы. Политическая борьба в России в начале XIX в. М., 1989. С. 232.

517

Рэй М.-П. Указ. соч. С. 129.

518

Мельгунов С. П. Указ. соч. С. 66.

519

Николай Михайлович, великий князь. Император Александр I: биография. М., 2010. С. 185.

520

Пресняков А. Е. Александр I // Он же. Российские самодержцы. М., 1990. С. 255.

521

Экштут С. А. В поиске исторической альтернативы: Александр I. Его сподвижники. Декабристы. М., 1994. С. 88–93.

522

Там же. С. 91–92.

523

Пресняков А. Е. Указ. соч. С. 255.

524

Там же. С. 256.

525

Пресняков А. Е. Указ. соч.

526

Корнилов А. А. Курс русской истории XIX века. М., 1993. С. 64.

527

Пресняков А. Е. Указ. соч. С. 171.

528

Уортман PC. Сценарии власти: Мифы и церемонии русской монархии. Т. 1. М., 2004. С. 272.

529

Дубровин Н. Ф. После Отечественной войны 1812 года (Из русской жизни начала XIX в.). Наши мистики-сектанты. СПб., 2009. С. 40, 42.

530

Мироненко С. В. Указ. соч. С. 35.

531

Мироненко С. В. Указ. соч. С. 198.

532

Николай Михайлович, великий князь. Указ. соч. С. 239.

533

Кизеветтер А. А. Император Александр I и Аракчеев // Он же. Исторические очерки. М., 1912. С. 387.

534

Кизеветтер А. А. Указ. соч. С. 356.

535

Николай Михайлович, великий князь. Указ. соч. С. 212–213.

536

Ячменихин К. М. Армия и реформы: военные поселения в политике российского самодержавия. Чернигов, 2006. С. 41.

537

Он же. Численный состав и структура Новгородских военных поселений в 1816–1831 гг. // Новгородский исторический сборник. Л., 1989. С. 154–155.

538

Ячменихин К. М. Армия и реформы… С. 65.

539

Матвеев О. В. Восстание 1831 года в Новгородских военных поселениях // Новгородский архивный вестник. 2002. № 3. http://www.privolhovie.ru/1784 [дата обращения: 19.02.2021].

540

Ячменихин К. М. Армия и реформы… С. 231.

541

Томсинов В. А. Аракчеев. М., 2014. С. 328–329.

542

Ячменихин К. М. Армия и реформы… С. 200.

543

Там же. С. 36.

544

Ячменихин К. М. Указ. соч. С. 47.

545

Дубровин Н. Ф. Русская жизнь в начале ХГХ века. СПб., 2007. С. 160.

546

Дубровин Н. Ф. Указ. соч. С. 193.

547

Дубровин Н. Ф. После Отечественной войны 1812 года. С. 63–64.

548

Середонин С. М. Исторический обзор деятельности Комитета министров. Т. 1. СПб., 1902. С. 449–450.

549

Дубровин Н. Ф. Русская жизнь в начале XIX века. С. 198.

550

Ядринцев Н. М. Соч. Т. 1. Тюмень, 2000. С. 338.

551

Корф М. А. Жизнь графа Сперанского. Т. 2. СПб., 1861. С. 201.

552

Бикташева А. Н. Казанское губернаторство первой половины XIX века: Бремя власти. 2-е изд., доп. М., 2014. С. 190.

553

Бикташева А. Н. Указ. соч. С. 210.

554

Там же. С. 169.

555

Дубровин Н. Ф. Русская жизнь в начале XIX века. С. 154.

556

Там же. С. 140.

557

Славутинский С. Т. Генерал Измайлов и его дворня // Селиванов И. В., Славутинский С. Т. Из провинциальной жизни. М., 1985. С. 344.

558

Повалишин АД. Рязанские помещики и их крепостные. Рязань, 1903. С. 121.

559

Повалишин А. Д. Указ. соч. С. 120.

560

Дубровин Н. Ф. После Отечественной войны 1812 года. С. 171–172.

561

Дубровин Н. Ф. Русская жизнь в начале XIX века. С. 204–205.

562

Середонин С. М. Указ. соч. С. 452.

563

Пресняков А. Е. Николай I. Апогей самодержавия // Он же. Российские самодержцы. М., 1990. С. 262.

564

Врангель Н. Н. Искусство и государь Николай Павлович // Николай I: pro et contra. СПб., 2011. С. 646.

565

Готье Ю. В. Император Николай I (Опыт характеристики) // Три века: Россия от Смуты до нашего времени. Т. 5. М., 2006. С. 372.

566

Оржеховский И. В. Самодержавие против революционной России (1826–1880). М., 1982. С. 22.

567

Полиевктов М. А. Николай I. Биография и обзор царствования. М., 2017. С. 322–323.

568

Там же. С. 322.

569

Бенуа А. Н., Лансере Е. Е. Дворцовое строительство императора Николая I // Николай I: pro et contra. СПб., 2011. С. 630.

570

Врангель Н. Н. Указ. соч. С. 653.

571

Полиевктов М. А. Указ. соч. С. 227.

572

Там же. С. 304.

573

Пресняков А. Е. Указ. соч. С. 293.

574

Там же. С. 288.

575

Готье Ю. В. Указ. соч. С. 378.

576

Оржеховский И. В. Указ. соч. С. 24, 80, 81.

577

Полиевктов М. А. Указ. соч. С. 227.

578

Пресняков А. Е. Указ. соч. С. 292–293.

579

Сыромятников Б. И. Законодательство императора Николая I // Три века: Россия от Смуты до нашего времени. Т. 6. М., 2006. С. 112.

580

Полиевктов М. А. Указ. соч. С. 225.

581

См.: Медушевский А. Н. Российская правовая традиция — опора или преграда? М., 2014. С. 21.

582

Козлов С. А. Аграрные традиции и новации в дореформенной России (Центрально-Нечернозёмные губернии). М., 2002. С. 176.

583

Измозик В. С. «Чёрные кабинеты». История российской перлюстрации. XVIII — начало XX века. М., 2015. С. 154.

584

См., напр.: Шкерин В. А. «Поединок на шпионах»: Дело петрашевцев и политическая провокация в России. М., Екатеринбург, 2019.

585

Корнилов А. А. Указ. соч. С. 187.

586

Зайончковский П. А. Правительственный аппарат самодержавной России в XIX в. М., 1978. С. 142.

587

Там же. С. 150.

588

Зайончковский П. А. Указ. соч. С. 113.

589

Зайончковский П. А. Указ. соч. С. 146–147.

590

Зайончковский П. А. Указ. соч. С. 148–149.

591

Зайончковский П. А. Указ. соч. С. 158–160.

592

Зайончковский П. А. Указ. соч. С. 144.

593

Венюков М. И. Исторические очерки России со времени Крымской войны до заключения Берлинского договора. 1855–1878. T. 1. Лейпциг, 1878. С. 37.

594

Семевский В. И. Крестьянский вопрос в России в XVIII и первой половине XIX века. Т. 2. СПб., 1888. С. 534–535.

595

Хок С. Л. Крепостное право и социальный контроль в России: Петровское, село Тамбовской губернии. М., 1993. С. 151–152.

596

Христофоров И. А. «Аристократическая» оппозиция Великим реформам (конец 1850 — середина 1870-х гг.). М., 2002. С. 290.

597

Сафронова Ю. Русское общество в зеркале революционного террора. 1879–1881 годы. М., 2014. С. 333.

598

Веселовский Б. Б. История земства за сорок лет. Т. 3. СПб., 1911. С. 130.

599

Христофоров И. А. Крымская война и Великие реформы Александра II в российской истории. М., 2016. С. 120.

600

Сафронова Ю. Указ. соч. С. 338.

601

Оржеховский И. В. Из истории внутренней политики самодержавия в 60-х — 70-х гг. XIX в. Горький, 1974. С. 107.

602

Он же. Самодержавие против революционной России (1826–1880). М., 1982. С. 125.

603

Оржеховский И. В. Указ. соч. С. 126.

604

Веселовский Б. Б. Указ. соч. С. 47.

605

Подробнее см.: Добровольский Л. М. Запрещённая книга в России, 1825–1904. М., 1962. С. 91–92.

606

Добровольский Л. М. Указ. соч. С. 133–135.

607

Ремнёв А. В. Самодержавное правительство: Комитет министров в системе высшего управления Российской империи (вторая половина XIX — начало XX века). М., 2010. С. 493.

608

Пресняков А. Е. Самодержавие Александра II // Русское прошлое. 1923. № 4. С. 6.

609

Уортман Р Властители и судьи: развитие правового сознания в императорской России. М., 2004. С. 64.

610

Ремнёе А. В. Указ. соч. С. 139.

611

Мамонов А. В. Интеллектуальные задачи и возможности власти в XIX в. // Отечественная история. 2005. № 4. С. 52.

612

См.: Ремнёв А. В. Указ. соч. С. 3–4.

613

См.: Российская история. 2018. № 2. С. 163.

614

Подробнее см.: Божич А. С. Надзорные функции Сената над губернаторами в XIX в. // Вопросы истории. 2013. № 8. С. 99–109.

615

Венюков М. И. Исторические очерки России со времени Крымской войны до заключения Берлинского договора. 1855–1878. Т. 1. Лейпциг, 1878. С. 246.

616

Леонтьева ТГ. Вера и прогресс: православное сельское духовенство России во вт. пол. XIX — нач. XX в. М., 2002. С. 43–47.

617

См.: Зайончковский П. А. Кризис самодержавия на рубеже 1870-х — 1880-х годов. М., 1964. С. 225–226.

618

Оржеховский И. В. Самодержавие против революционной России. С. 130–131.

619

Зайончковский П. А. Российское самодержавие в конце XIX столетия. М., 1970. С. 160.

620

Там же. С. 168.

621

Полунов А. Ю. Победоносцев: русский Торквемада. М., 2017. С. 305, 307.

622

Зайончковский П. А. Указ. соч. С. 411.

623

Веселовский Б. Б. Указ. соч. С. 352.

624

Зайончковский П. А. Указ. соч. С. 280.

625

Там же. С. 214–215.

626

Добровольский Л. М. Указ. соч. С. 179–180.

627

Христофоров И. А. Судьба реформы: русское крестьянство в правительственной политике до и после отмены крепостного права (1830–1890-е гг.). М., 2011. С. 341, 343.

628

Соловьёв К. А. Политическая система Российской империи в 1881–1905 гг.: проблема законотворчества. М., 2018. С. 185.

629

Там же. С. 187–188.

630

Соловьёв К. А. Указ. соч. С. 163.

631

Ремнёв А. В. Указ. соч. С. 151–152.

632

См.: Миронов Б. Н. Историческая социология России. СПб., 2009. С. 88.

633

Соловьёв К. А. Политическая система Российской империи в 1881–1905 гг.: проблема законотворчества. М., 2018. С. 131.

634

См.: Пайпс Р Русская революция. Кн. 1. М., 2005. С. 140–141.

635

См.: Куликов С. В. Был ли консерватором Николай II? Политические взгляды последнего самодержца и его политический ритуал // Вопросы истории. 2020. № 11 (2).

636

Фирсов С. Л. Николай II: Пленник самодержавия. М., 2010. С. 51, 54.

637

Уортман Р С. Сценарии власти: Мифы и церемонии русской монархии. Т. 2. М., 2004. С. 494.

638

Соловьёв К. А. Указ. соч. С. 343.

639

Леонтович В. В. История либерализма в России (1762–1914). М., 1995. С. 536.

640

Гайда Ф. А. Власть и общественность в России: диалог о пути политического развития (1910–1917). М., 2016. С. 34.

641

Пайпс Р Указ. соч. С. 220, 217.

642

Соловьёв К. А. Законодательная и исполнительная власть в России: механизмы взаимодействия (1906–1914). М., 2011. С. 54.

643

Соловьёв К. А. Указ. соч. С. 145, 208.

644

Соловьёв К. А. Указ. соч. С. 95.

645

Там же. С. 208–209.

646

Булдаков В. П., Леонтьева Т. Г. Война, породившая революцию. Россия, 1914–1917 гг. М., 2015. С. 406.

647

Колоницкий Б. И. «Трагическая эротика»: образы императорской семьи в годы Первой мировой войны. М., 2010. С. 207–208.

648

Колоницкий Б. И. Указ. соч. С. 211.

649

Булдаков В. П., Леонтьева Т. Г. Указ. соч. С. 414.

650

Куликов С. В. Комментарии // Лопухин В. Б. Записки бывшего директора департамента Министерства иностранных дел. СПб., 2008. С. 349.

651

Колоницкий Б. И. Указ. соч. С. 578.

652

Гайда Ф. А. Был ли заговор против последнего императора? http://rueuro.ru/vse-stati-2/istoriya/item/196-byl-li-zagovor-protiv-poslednego-imperatora [дата обращения: 21.02.2021].

Content

Сергей Сергеев
Русское самовластие. Власть и её границы, 1462–1917 гг.

От автора

Введение Предположения о природе русской власти

Власть и её границы

Истоки. География? Войны? Климат?

Истоки. Орда? Византия? Турция?

Истоки. Правовая культура? Религия?

Глава 1 1462–1546 годы

Государь-хозяин

Опалы и казни

Служилое государство

Пределы власти: теория

Европейский контекст: Франция

Европейский контекст: Англия

Европейский контекст: Испания

Европейский контекст: прочие

Европейский контекст: выводы

Глава 2 1547–1613 годы

Десятилетие реформ

Опричнина

«Вольны подвластных своих жаловати и казнити»

Европейский контекст

Между двумя грозами

Альтернативы Смуты

Глава 3 1613–1698 годы

Соборная монархия?

Альтернативы бунташного века

«Крутое правление»

«Людодёрство»

Самодержавие и «абсолютизм»

Глава 4 1698–1725 годы

Разрыв с прошлым?

Новизна и старина: Церковь и сословия

Европейский контекст

«В народе тягости много»

Глава 5 1725–1801 годы

Империя насилия

«Законы исполнения не имеют»

Государевы слуги

Новое и старое

«Ежедневный ужас»

Глава 6 1801–1855 годы

«Сфинкс»

От Сперанского — к Аракчееву

«Татарщина XV века»

«Деспот в полном смысле слова»

Гонения на мысль

Произвол и коррупция

«Вся Россия была в крепости»

Глава 7 1855–1894 годы

Призрак конституции

«Организованное недоверие правительства к народу»

«Нет ничего безобразнее русской бюрократии»

Произвол против своеволия

«Подмораживание»

«Администрации даётся воля небывалая»

Глава 8 1894–1917 годы

Перед бурей

«Слабосильный деспот»

«Неудачный дебют»

Думская монархия

Катастрофа

Постскриптум 1917-?

Примечания