Чехонадская Светлана Анатольевна

Зов горы

3 июня 2015 года в половине четвертого утра в Москве на Балаклавском проспекте возле дома номер 36 произошло ДТП. Легковой автомобиль Лада Приора на ста сорока километрах в час врезался в фонарный столб. В машине в этот момент было два человека, и оба они погибли.

В кармане водителя-таджика нашли права, у пассажира был российский паспорт на имя Арцыбашева Олега Павловича, 1955 года рождения, место регистрации – Ессентуки.

Спустя два часа на место происшествия приехала следственная группа, затем трупы увезли в морг.

Через пять дней судмедэксперт, производивший вскрытие, выдал заключение, что водитель машины действительно умер от травм, полученных в момент аварии, но вот пассажир был уже мертв примерно за три часа до этого. Причина смерти – обширный ишемический инсульт.

То есть водитель вез в машине не самого Арцыбашева, а его труп.

Сделали запрос в Ессентуки. Ответ оттуда пришел поразительный. Оказалось, что Арцыбашев Олег Павлович, 1955 года рождения, скончался в результате несчастного случая полтора года назад – 15 января 2014 года. 17 января того же года он был похоронен на кладбище «Франчиха» города Ессентуки.

В Москву на опознание вызвали жену Арцыбашева из Ессентуков, а также его сына из Мурманска. Родственники подтвердили: он. После чего жена Арцыбашева, уже хоронившая мужа полтора года назад, немедленно свалилась в глубокий обморок. Была заказана экспертиза ДНК, которая вынесла окончательный вердикт: да, Арцыбашев.

Дела такие иногда случаются, следователей удивить трудно – но в этой истории все почувствовали какую-то жутковатую нелепость. В итоге о судьбе трижды умершего Арцыбашева немало говорили в управлении, узнал о ней и один невзрачный, но дотошный следователь: вот он-то первым и вспомнил, что Арцыбашев Олег Павлович полтора года назад проходил по делу об исчезновении в поселке «Подмосковные вечера» дочери одного богатого предпринимателя. Дочь, кстати, так и не нашли, так что, узнав историю Арцыбашева, следователь позвонил ее отцу.

Через пять минут все это стало известно Мите.

Сказать, что это его поразило – значит, ничего не сказать.

На следующий день он уже был в кабинете следователя.

– Да, трижды труп, – с удовольствием повторил следователь, жуя бутерброд с докторской колбасой. – Умер полтора года назад, потом за три часа до аварии и еще во время аварии… Ты как думаешь: это как бы за грехи или наоборот?

Митя посмотрел на бумаги, лежащие на столе. Справка из Ессентуков, под ней – заключение судмедэксперта, еще ниже – протокол ДТП.

Маленькая бумажная лестница в ад.

…Это как бы за грехи или наоборот?

– Ну надо же, – медленно произнес он.

Его кровавый путь близился к концу. За спиной были годы нечеловеческого ужаса, крови и смертей. Но только в этот момент он понял, что в игры с ним играет сама Преисподняя.

Спрятавшая главного героя за тремя кругами смерти, она подмигивает Мите тусклым глазом.

И предлагает сделать следующий ход.

Глава 1

…Теперь вы ставите под сомнение справедливость законов бытия…

Джон Фаулз

«Женщина французского лейтенанта»

– Мерседес джи-эл-500, Лэнд Крузер двухсотый… Ий! – пискнул Денис. – Светик, опупеть, Ламборджини Хуракан эл-пэ шестьсот десять четыре! – Он помолчал, тяжело дыша, и затем потрясенно прошептал. – Макла-а-арен…

Он повернулся ко мне, тощий, в одних трусах, покачиваясь. Казалось, он не отодвинул штору, чтобы лучше видеть, а держится за нее, чтобы не упасть. В глазах у него плясало безумие.

Он снова посмотрел в окно.

– Светик, мордовороты выходят. Раз, два, три, четыре… шесть штук. А из Ламборджини – красавчик… Вау, чувачелло в шортах! В шортах, Светик! Та-ак, из Макларена полезло. Пузан такой, папик… В джинсах! Да они все, типа, кэжуал. А нас галстуки заставляют носить. Мы, блин, в «Медиа-Маркте» в галстуках, а они в Макларене в джинсах! Как тебе это?

Я откинула одеяло, встала, подошла к стулу, чтобы взять халат.

– Ты, Денис, живая иллюстрация Пелевина. Голодранец, продавец соковыжималок, знаток дорогих часов и автомобилей. Смешно, правда…

– Светик, а ты как думаешь, к кому в нашей богадельне они приехали?

– А что они сейчас делают?

– Стоят, совещаются, курят… О, я знаю: к Тиграну из шиномонтажа! – прыснул он. – Это его крыша! – и прямо согнулся от смеха, такой юморист невдолбенный.

Я мельком подумала, что нас уже смешат разные вещи, пора расставаться. Потом в его защиту решила, что кое-что смешное в этой картинке есть: вся эта роскошь на фоне трехэтажного рассыпающегося барака. Такое событие. Дом, правда, пуст, но есть еще двор, и он пришел в движение.

Я прямо почувствовала, как затосковали ржавые жестянки в лабиринтах гаражей. Загудели запертые в гаражах мангалы, зазвенели трехлитровые банки с большими желтыми огурцами, запыхтели самогонные аппараты, мерцающие нарядным платиновым светом нержавейки. Взвизгнула горка на пыльной детской площадке за гаражами, зашелестели качели, заскрипела калитка у спуска к Десне.

Весь двор, короче, возбудился.

В жопу мира приехали богатеи…

– К кому же они приехали? – подумала я затем. Ответ я знала, поэтому подошла к зеркалу и расчесала волосы пятерней. Прямо скажем, странный визит…

– Иди открывай дверь, – сказала Денису.

Пока он ворочал глазами, я провела стремительную инвентаризацию. Да, все верно. Тигран в Геленджике, Лида еще не вернулась с Десны, ее такса, сука, молчит – я когда-нибудь отравлю ее изониазидом, вот ей-богу, отравлю, может, отравлю вместе с Лидой. Макарычев включил радио: куда-то укандыхал и боится, что унесут его новую плазму, делает вид, что дома кто-то есть, но когда дома кто-есть, радио звучит на два тона тише – может, и его травануть заодно? Ленка, если бы была дома, фонила бы своим айфоном от стены, где стоит моя кровать, и мой собственный айфон на тумбочке раз в две минуты отзывался бы мучительным гудом…

А Максимка-даун? – спросила я себя. – Максимка дома? Или он на работе – собирает выброшенные чеки у касс «Юго-Западной»? Хотелось достроить занимательную картинку: Мерседес, Лэнд Крузер, Ламборджини и Макларен приехали к Максимке-дауну, но мое поганое сознание задавило творческий порыв в зародыше: если бы Максимка был дома, тяжелая капля водопроводной воды уже плюхнулась бы на мой засохший фикус в углу и блестела бы сейчас на солнце. Знайте все: поверхностное натяжение воды – это самая стабильная вещь на свете. Подтекающий душ Максимки-Ихтиандра посылает своих гонцов по тайным червоточинам перекрытий. Они рвут оболочку капли раз в десять минут, и по ним можно сверять Куранты.

Раздался звонок.

Денис ошарашенно посмотрел на меня, я ему кивнула. Он прямо в трусах отправился в коридор.

Первыми зашли два охранника, один – белобрысый, похожий на морскую свинку, другой – узкоглазый, с кожей, натянутой, как барабан, волосы заплетены на затылке в жидкую косичку. За охранниками – веселый красивый мужик в шортах по колено, белой футболке и дизайнерских сандалиях. Лет тридцати. Высокий, белозубый, накачанный, башка бритая – сияет богатым средиземноморским загаром. Породистый лоб, глаза синие. Морда смеется, в глазах полыхает злоба.

Меня удивил его взгляд. Почему ты злишься, дядя? Если бы Лидина такса сидела, как обычно, на лестничной площадке, еще можно было бы предположить, что она навалила тебе на голову с третьего этажа – это такая собака, с нее станется. И тут, конечно, разозлишься. Но Лида с таксой на Десне…

– Здравствуйте, Светлана, – сказал низкий тяжелый голос, и сразу стало понятно, что это в комнату вошел хозяин Макларена.

Я не хотела делать никаких выводов, поэтому просто посмотрела ему в глаза. Только в глаза – угрюмые, уставшие, в сеточке морщин. Карие, покрасневшие (аллергия? Бессонница? Сахарный диабет? – хватит, Света, я прошу тебя! Но я уже успела назвать себе и его фамилию). Еще два охранника следом за ним. Очевидно, остальные были шоферами, и они остались внизу.

Узкоглазый охранник метнулся за стулом, хозяин сел. Мне тоже поднесли стул, а красавчик в шортах, насвистывая, встал у окна. На кухне что-то упало – видимо, Денис.

– Милый пейзаж, – ни к кому не обращаясь, сказал красавчик. – То березка, как говорится, то рябина…

– Вы, наверное, удивлены? – спросил хозяин.

– Не очень, – ответила я, еле сдержавшись, чтобы не назвать его по имени-отчеству. – Ведь ваши люди следят за мной уже восемь дней.

– О, какая чистая работа! – по-прежнему глядя в окно, воскликнул красавчик. – Учительница рисования заметила эту слежку уже в первый день! Не сотрудница внешней разведки, прошу заметить.

– Сережа, хватит, – поморщился хозяин. – Никто особенно и не скрывался…

Все замолчали. На кухне завозился Денис. Залаяла такса. Вернулась, сволочь. Теперь она будет лаять без перерывов до завтрашнего утра.

– Меня зовут Алексей Григорьевич Фоменко, – сказал хозяин. – Может, вы помните…

– Да. Полтора года назад меня допрашивали по поводу исчезновения вашей дочери. Ее так и не нашли?

– Нет, – ответил он, и глаз его дернулся.

– В ее вещах был найден листок с моим телефоном.

– Да. И с вашим именем.

– Алексей Григорьевич, я еще тогда рассказала следователю, что никогда не встречалась с вашей дочерью. Я ее даже мельком не видела, а у меня хорошая память. Я понятия не имею, как и зачем у нее оказался мой телефон. Она мне никогда не звонила.

– Вы почти ровесницы, – оценивающе глядя на меня, произнес он.

– Да. Но из разных социальных слоев. Не представляю, где бы мы могли пересечься.

– Ну уж, – сказал он таким тоном, словно не поверил мне.

Снова возникла пауза. В дверном проеме мелькнула тощая фигура Дениса. Но войти в комнату он не решился.

– Что вам надо? – спросила я.

– Открылись новые обстоятельства. Теперь у меня есть доказательства, что следствие велось небрежно. Я начинаю все заново. Только теперь я все буду контролировать лично… Да…

Его тело буквально на моих глазах отяжелело, налилось чугуном, кажется, даже вросло в пол. Еще немного – крошащиеся лаги проломятся, и Алексей Григорьевич Фоменко рухнет в пустующую комнату Тиграна. А может, его ненависти хватит и на то, чтобы жахнуться еще на один этаж – к сверкающей плазме Макарычева?

– Мне нечего вам сказать, – я пожала плечами. – Уверяю вас, что полтора года назад я много об этом думала. Я перебрала в памяти десятки дней, просмотрела свои звонки и записи, перерыла ящики и даже чеки из магазинов. Я приставала к друзьям, знакомым, продавщицам, барменам и другим людям, которые видели меня хотя бы раз в жизни. Я пыталась найти след вашей дочери в моей жизни. Но не нашла его.

– Полтора года назад погиб ключевой свидетель по делу Арцыбашев, – невозмутимо перебил он меня. – А месяц назад мы узнали, что его смерть была инсценировкой. Тогда я подумал: а все остальные доказательства, все остальные собранные материалы – чего стоят они? И вот, пожалуйста! Не проходит и недели, и у меня в руках доселе неизвестный факт. Нет, вы вдумайтесь! Работала сотня полицейских, я платил трем частным детективам и платил столько, что страшно вымолвить даже мне – а важнейшие факты оставались неизвестными!

Он дурашливо развел руками и посмотрел по сторонам, призывая всех в свидетели. Очевидно, эта дурашливость была предвестником чего-то грозного, потому что охранники посерели, и даже красавчик в шортах слегка вжал голову в плечи.

– Вот, – и Фоменко вытащил из кармана джинсов фотографию. Потом он встал и, шаркая, подошел ко мне. Довольно грубо ткнул фотографию мне в лицо. – Полтора года назад это тоже нашли в вещах моей дочери. Недавно я кое-что о вас узнал, и теперь думаю, что пересекаться с ней вы могли. Посмотрите внимательно.

Честно говоря, я испугалась. Я не врала, когда говорила, что несколько недель жизни потратила на поиски ее следов. Это очень жутко – осознавать, что для кого-то ты существуешь в виде номера телефона, имени на листе бумаги, а значит, он не пожалел усилий, чтобы все это найти и записать.

Он думал о тебе, а ты его не знаешь. Как такое может быть?

И тогда ты начинаешь бояться.

Да, бояться своего безумия. Тебя преследует мысль, что ты тоже знала этого человека, тоже писала его номер, имя, просто забыла. И он вдруг становится огромным, важным, чуть ли не самым важным в твоей жизни – это твое предполагаемое безумие увеличивает масштабы твоего забвения. Ты думаешь: что я вообще способна забыть?!

И вот – фотография. Что я сейчас увижу? Как мы с ней стоим, обнявшись, в коридоре МГИМО, где я никогда не была? Или мы в «Сохо-Румс»? На пляже Гаруп в Антибе? Что я узнаю о себе, если я ее, действительно, знала?

С фотографии смотрит на меня худой мужчина лет пятидесяти. Длинные волосы с прямым пробором, глубоко посаженные глаза. Низ шеи окаймлен белым кантом необычного вида – какая-то рубашка без воротника и пуговиц… Что-то вроде… Что-то вроде…

Я не успела додумать.

– Этого человека зовут Александр Константинов, – сказал Фоменко. – Фотография сделана на Алтае, недалеко от горы Белухи…

Я сразу почувствовала облегчение. Мне все стало понятно.

И одновременно с этим я разозлилась. Видимо, в первую очередь из-за того, что этот упырь на какую-то секунду заставил меня поверить в собственную амнезию.

– Так, – сказала я. – Больше я с вами разговаривать не буду! Уходите. Вон!

Глава 2

Первый этап – это всегда бомбардировка любовью.

Такой термин используют не все – у некоторых он называется «медовый месяц» или «возвращение в семью» – но первый этап у всех одинаковый.

На первом этапе ты обретаешь главных людей своей жизни.

Я уже пятый раз подходила к церкви, указанной в электронном письме. Робко топталась у входа, оглядывалась, иногда даже слезу пускала. Те, кого я искала, казалось мне, отсутствовали.

На пятый день в скверике напротив присели на лавочку парень и девушка, похожие на студентов художественного вуза. Они сидели и мирно беседовали, внимательно оглядывая окрестности. Не целовались, пива не пили. Я подумала, что сегодня найду то, что мне нужно.

В этот момент из домика священника решительно прошла в церковь пожилая женщина с поджатыми губами и очень злым лицом. Я робко пошла за ней. Женщина встала за прилавок со свечками.

– Извините, – прошептала я. – Я здесь ничего не знаю… Как поставить… за здравие… ну, в общем, чтобы не болеть?

Она недобро осмотрела меня всю.

– Ты, милая, сначала бы платок надела. И шорты сняла. Совсем уже сдурели, – сказала она через плечо не видимому мне человеку за дверью. – Губы синей помадой намазала. Уже сатанисты в святой Храм заходят!

Я вылетела пулей и наконец позволила себе разрыдаться.

Все верно. Парочка поднялась с лавочки, перешла через дорогу и подошла ко мне.

– Что-то случилось? Вам нужна помощь? – это спросил парень.

Я захлебывалась от рыданий.

– Болею… – бормотала я. – Сказали, рак… Я хотела свечку… Она сказала… она сказала…. Я не сатанистка, я болею!…

– Ну да, ну да, – сказала девушка. – Успокойтесь! Нашли к кому прийти за помощью. Да они злые, продажные, они вам не помогут!

– А кто мне поможет? – отчаянно крикнула я. – У меня рак! Мне никто не поможет!

– Надо лечиться, верить, сейчас рак лечится, а ты молодая, главное, не отчаиваться… Слушай, пошли с нами? Отвлечешься.

Бомбардировка любовью началась.

Несколько дней мы ходили по их друзьям-рокерам – по квартирам, подвальчикам, художественным студиям, у меня быстро обнаружился слух и способности к композиции, оказалось, что я красивая девушка, которая нравится парням, а мои разногласия с матерью – дело обычное. Матери никогда не понимают своих дочерей, они им завидуют – тоже хотят быть молодыми. Ревнуют дочерей к молодости. Да и вообще: кровное родство слишком преувеличивают. Обращала внимание: с родными братьями и сестрами никто никогда не дружит? Природа делает близких родственников психологически далекими друг от друга. Видимо, чтобы минимизировать возможность кровосмешения. Настоящие родственники – это друзья.

Те парень и девушка, которые подошли ко мне у церкви, уже сменились другой парочкой. Быстро было установлено, что несмотря на синие губы и черные кожаные шорты, я не художественная натура. Я суеверная провинциалка, повернутая на своей онкологии. Поэтому на этапе «сэндвич» моими булочками стали два сыроеда – знатока трав и нетрадиционных методов лечения.

А через две недели наступил третий, решающий этап – «изгнание из рая». Они стали хмурыми, неразговорчивыми, а на мои отчаянные вопросы отвечали одно и то же: ты сама во всем виновата. Как можно вылечиться от рака, если сидеть в Москве? Только особый воздух особых мест, только труд на природе, только натуральные продукты, выращенные своими руками, могут исцелить. А не веришь: бегай по врачам, бей поклоны в церкви, отдавай последние деньги за ненужные таблетки, что там еще – но знай, что тебе никто, кроме нас, не поможет.

Все разыгрывалось, как по нотам, поэтому у меня не было ни тени сомнений.

И когда потом, спустя полгода, она доверчиво посмотрела мне в глаза и улыбнулась, я не улыбнулась в ответ.

Мы сидели на берегу Катуни, обдававшей наши лица ледяной пылью, мне с моего валуна казалось, что я мчусь на скутере по воде, а она коснулась моего плеча и робко улыбнулась.

– Ты знаешь, – сказала она. – Это первый счастливый год в моей жизни…

И в тот момент я взорвалась: думаю, что сказалось постоянное недосыпание, тяжелый физический труд с утра до вечера, страх разоблачения, истерические звонки ее отца. Я уже знала, что он принял решение о штурме, и можно было больше не церемониться.

Короче, я дернула плечом, скидывая ее руку, и ответила:

– Да что ты знаешь о трудностях? Ты всю жизнь бесилась с жиру…

Ее взгляд погас, и она не стала мне больше ничего говорить.

Хотя она собиралась!

Собиралась!!!

Именно поэтому я выла, катаясь по траве, под ураганом взлетающего вертолета, под крики ОМОНовцев, плач детей и треск разбиваемых дубинками фанерных времянок…

Глава 3

– Вон! – сказала я.

Фоменко даже не шевельнулся, только злобно усмехнулся.

Его туша нависала надо мной, как скала – мне пришлось отклониться на ножках стула.

– Вы что, не поняли? Мне полицию вызвать?!

– Все? – брезгливо спросил он. – Закончили показательное выступление? Действительно, не боитесь получить по морде?

Я смотрела на него исподлобья: ударит или нет? Пожалуй, что и ударит. А кулаки у него, как бетонные блоки.

– Послушайте, Алексей Григорьевич. Давайте поговорим, как разумные люди.

– Давайте. Давно пора.

Он вернулся к своему стулу, сел, закинул ногу на ногу.

– Я поняла ваш ход мыслей.

– Любопытно послушать.

– Александр Константинов, чью фотографию вы нашли в вещах вашей дочери – это глава довольно многочисленной секты «Белуха», существовавшей на Алтае в конце девяностых и начале двухтысячных. Кажется, в 2004 году она была запрещена. Семь лет спустя на Алтае оказалась я – именно это, я так понимаю, вы и узнали недавно. У меня была сложная семейная ситуация, проблемы со здоровьем, и да, я вступила в религиозную общину. Она называлась «Белогорье» и ее никогда – слышите, никогда! – не признали тоталитарной сектой. Никакого отношения к «Белухе» она не имела. Это было что-то вроде фермерской общины с натуральным хозяйством. Экопоселение. Я провела там меньше года, быстро разочаровалась в такой жизни и навсегда покинула Алтай в июле 2011-го. Больше я не имела никакого отношения ни к религиозным общинам, ни к тоталитарным сектам. Ни на Алтае, ни где-нибудь еще. Александра Константинова и его последователей я никогда не встречала. Я не сектантка.

Он насмешливо кивнул. В комнате повисло молчание. Все словно ждали продолжения. Ну что ж, продолжу.

– Алексей Григорьевич, я повторяю еще раз, по буквам. Вы зря теряете время. Вы решили связать три никак не связанных факта: фотографию сектанта Константинова, мою поездку на Алтай за два года до исчезновения вашей дочери, и мой телефон в ее вещах. Вы зря. Теряете. Время.

– Зря теряю время? – переспросил он и прищурился.

– Слушайте, в чем вы меня подозреваете? В том, что я заманила вашу дочь в секту?

– «Белуха» была запрещена в 2004 году, – сказал он. – Против Константинова возбудили дело о мошенничестве. Его должны были арестовать. Но он сбежал.

– И вы думаете, что он по-прежнему где-то на Алтае и с моей помощью сманил вашу дочь? Алексей Григорьевич, вы так и не ответили: в чем вы меня подозреваете?

Он снова усмехнулся. В его глазах горела ярость.

– Я не подозреваю. Я знаю, что вы опять врете. Мой источник открыл мне одну невероятную вещь…

За окном вдруг раздался взрыв смеха – видимо, кто-то из шоферов рассказал особенно удачный анекдот. Мне показалось, что мы персонажи ситкома, и за каждой нашей репликой следует смех телезрителей.

Да, смешно, подумала я.

– Вы никогда не были жертвой тоталитарной секты и никого туда не сманивали, – произнес он, а красавчик отвернулся от окна и с любопытством посмотрел на меня. – Вы работали на одну частную организацию, которая за большие деньги вызволяла из сект попавших туда людей. Вы внедрялись в секту – мне сказали, что у вас хорошие манипуляторские способности, а также прекрасный логический аппарат. Потом вы устанавливали контакт с жертвой секты и старались ее перепрограммировать. У вас это, в основном, получалось. Ваша организация обслуживала только очень богатых людей, и вы хорошо зарабатывали на этом.

Я сжала зубы – стало трудно дышать.

– И много вы заплатили источнику за такую чудесную информацию?

– Достаточно.

– Тогда он должен был вас предупредить, что я не буду разговаривать на эту тему. Я не люблю распространяться о том, как дурила тоталитарные секты.

Он пожал плечами.

– Да, он предупредил, что вы не захотите. Потому что считаете это опасным. Но мне по фигу, опасно это или нет. И вы будете об этом говорить, уж поверьте. К тому же эта опасность – издержки профессии. Вы понимали, на что идете. И шли на это не из человеколюбия, а за большие деньги.

– Огромные деньги, – с сарказмом сказала я и обвела рукой комнату.

– Не знаю. Может, вы такая жадная и складываете все гонорары на счету Сбербанка. Вам за эту работу хорошо платили, я это знаю точно.

– Тоже источник сказал?

– Да.

– А он сказал вам, что ваш Александр Константинов, который сбежал от полиции в 2004 году, был арестован в 2009-ом за сбыт наркотиков в особо крупных размерах? У него был паспорт на имя Михаила Стругацкого. Под этим именем он получил двенадцатилетний тюремный срок, а три года назад скончался в новосибирской колонии. Навредить вашей дочери он физически не мог.

– Да, теперь я это знаю.

– Тогда какого же черта?!

– Мой источник рассказал мне еще кое-что.

– Какой болтливый!

– Ваше последнее внедрение, действительно, состоялось в 2011 году. Вы искали восемнадцатилетнюю дочь одного очень крупного чиновника. Ее звали Ника… Вам плохо? – злорадно спросил он.

– Алексей Григорьевич! – осуждающе сказал красавчик, быстро подошел ко мне и наклонился, всматриваясь. Он легко коснулся моей щеки, потом кивнул охраннику и тот убежал на кухню. – Света, послушайте, мы не враги! Алексей Григорьевич просто очень измучен. Вы не представляете себе, что это такое – полтора года искать пропавшую дочь! Вы понимаете? Он говорит вам злые вещи, но на самом деле, он молит о помощи.

Узкоглазый сунул ему в руку стакан с водой. Вода была мутная – у нас из кранов такое течет, что смотреть страшно. Красавчик брезгливо понюхал воду, видимо, не зная, что с ней делать дальше. Потом поставил стакан на пол.

– Меня зовут Сергей. Сергей Демичев. Я партнер Алексея Григорьевича. Полгода назад мы создали частное детективное агентство – для того, чтобы тоже заниматься поисками Гали. Мы действительно, обнаружили много небрежности в работе полиции. А история с Арцыбашевым нас буквально добила.

– В чем вы меня подозреваете? – еле шевеля ватными губами, снова спросила я.

– Ну вы же все понимаете! Мы выяснили, что в 2011 году вы получили задание внедриться в общину «Белогорье». Вы выдали себя за онкологическую больную, которая ищет спасения в нетрадиционных методах лечения. На самом деле, вы искали там эту девочку – Нику. Внедрение прошло успешно, и вроде бы контакт с девочкой вы установили. Но дальше… Ника показалась вам абсолютно вменяемой и разумной, ведь так? Неужели вы ничего не заподозрили?

– У одержимости тысячи лиц. Некоторые из них кажутся более разумными, чем ваше…

Я вдруг страшно устала. Захотелось сползти со стула и тут же на полу заснуть, свернувшись калачиком. Теперь уже было понятно, что депрессии не избежать: приступ начнется завтра и продлится недели две, не меньше.

– Ну да, наверное, – согласился Сергей. – Вы пытались ее убедить, а она в ответ объясняла вам, что год в общине – это первый счастливый год ее жизни. А потом ее папаша устал ждать, на общину налетел ОМОН, Нику под охраной увезли в Москву. И там она спустя неделю покончила с собой. А еще через два месяца вы узнали, что по поводу этого папаши вот уже год ведется следствие сразу в нескольких странах. По делу о педофилии. Жертв – десятки, и среди них – его дочь Ника. Он насиловал ее с десятилетнего возраста, и ее мать об этом знала. Это ужасная история, Света. Она сильно на вас повлияла. Если до этого вы считали секты врагами, то теперь, возможно, стали допускать, что они – меньшее из зол. Вот, чего мы с Алексеем Григорьевичем боимся! Мы думаем: а вдруг наша Галя обратилась к вам за помощью?

Невозможный вопрос сразу же повис на языке, я повернула голову и посмотрела на Фоменко. Задавать вопрос я не рискнула, но и не произнесенный он прозвучал так явственно, словно все, кто был в этой комнате, его прокричали, поддерживаемые лаем таксы.

Ответный взгляд Фоменко был страшен, но, видимо, он привык к разным вопросам за полтора года следствия.

– Конечно, нет! – воскликнул Сергей. – О, господи, нет, нет! Галю никто не обижал! Но это же неважно! У нее был роман, Алексею Григорьевичу парень не нравился, они спорили об этом, она даже несколько раз уходила из дома. Еще Алексей Григорьевич хотел, чтобы она поехала жить в Лондон, нашел ей там работу, купил квартиру, она не хотела. Опять споры! Алексей Григорьевич женился, жена – актриса, молодая, яркая – и снова разногласия. Все как у всех! Но у одержимости тысячи лиц, вы же сами это сказали. Мало ли какую историю она могла вам рассказать? И вы ее пожалели. Вот такая у нас версия. Одна из десятка других. Может быть, не самая убедительная. Но мы теперь решили не пропускать ничего, и будем разрабатывать каждую.

– Я не требую, чтобы она возвращалась, – это Фоменко наконец подал голос. – Я просто должен знать, что она жива и она не страдает.

Они замолчали, вопросительно глядя на меня.

Пауза была долгой, и я успела молча изумиться, думая о том, какие они глупые.

– Я хорошо оплачу эту информацию. Ну?

– Я не знаю, где она. Мы никогда с ней не общались.

Он вскочил так резко, что охранники не успели даже моргнуть. Его стул уже валялся на полу, а сам он схватил меня на плечи и тряс изо всех сил, словно бы уверенный, что информация рано или поздно высыплется.

– Говори, сволочь! Если я узнаю, что это ты помогла ей спрятаться, я тебе ноги вырву! Ну!

– Алексей Григорьевич! – Демичев бросился к нам и схватил его за руку, но тот лишь стряхнул ее мощным рывком плеча.

– Убью, уродина! Где она?! Говори! Всех твоих родственников убью, поняла?! Всех на хрен убью! Тащите сюда этого урода из кухни!

Узкоглазый охранник уже волок за шиворот Дениса.

Фоменко отшвырнул меня, и я упала назад вместе со стулом. Он же бросился с Денису и со всей силы ударил его кулаком в лицо.

– Где моя дочь?! – рычал он, захлебываясь слюной. – Где моя дочь?!

Я увидела, как по скуле Дениса ползет красная дорожка крови.

Наконец белобрысый охранник пришел в себя и стал оттаскивать шефа. Узкоглазый отпустил Дениса, и тот рухнул на пол, как мешок с картошкой. Фоменко пыхтел, как паровоз, и яростно матерился.

Демичев наклонился надо мной. В его глазах был ужас.

– Света, простите, ради Бога! Я не ожидал!

– Суки долбаные… Сектанты проклятые… – упырь стоял полусогнутый, прислонившись спиной к стене, и вытирал кровь с руки моей занавеской, висящей между комнатой и коридором. – Убью всех… Тварь… Узнаю, что это ты ей помогла, убью. Тебя, всех твоих родственников, друзей и соседей заодно. Весь барак этот спалю. Нелюди! Твари вонючие. Зачем только землю топчете?!

Он выпрямился и пошел из квартиры, покачиваясь, как пьяный. Охранники ринулись за ним.

Демичев сидел передо мной на корточках.

– Господи, даже не знаю, что сказать… Если бы я знал, что так получится… Слушайте… – он полез в карман. Вытащил оттуда пятитысячную бумажку. Покраснел. В ответный взгляд я вложила всю ненависть, отпущенную мне природой. И кажется, его проняло. Деньги он спрятал, потом встал.

– Я могу для вас что-нибудь сделать?

– Можете, – ответила я. – Передайте привет Коле Мищенко. Скажите ему, что он за это заплатит.

Мои маленькие радости – заметить проблеск уважения в его синих странных глазах.

Затем я увидела, что на фикусе ослепительно горит капля. Значит, Максимка уже дома.

Глава 4

Я проснулась из-за того, что звонил телефон.

Шевельнула плечом, с меня посыпались на пол стеклянные бутылки. Хорошо, что на полу лежали доски, гнилые настолько, что они уже стали мягкими. Бутылки не разбились, а просто ушли на дно, к остальному мусору, накопившемуся с шестидесятых годов. Встревоженно зашептались мыши.

Я вытащила руку, нащупала телефон, поднесла его к уху, стараясь не двигать головой. Голова была до краев заполнена дурью, одно движение – и дурь польется наружу.

– Так больше нельзя, – сказал в трубке голос Дениса. – У меня нет сил смотреть на это саморазрушение. Я больше не приеду. Прощай.

– Привези еще таблеток.

– Нет. Зачем ты себя убиваешь?

Вопрос был философский. Требующий не ответа, а длительных рефлексий. Так что я задумалась. Вдохновленный моим молчанием, Денис продолжил:

– Звонили из твоего кружка, послали тебя матом. Сказали: еще раз сунешься – морду набьют.

– А еще интеллигенты… Привези таблеток.

– Иди к черту!

Я отшвырнула трубку и полежала еще немного. Затем рискнула сменить положение головы. Еще через пять минут приоткрыла глаза. Комната кружилась, но не сильно – а как карусель в парке.

Я ожидала позыва к рвоте, но организм молчал. Наконец я поняла в чем дело: нечем. Я, видимо, очень давно не ела.

Эта мысль придала мне смелости. Пошатываясь, я встала. Подошла к окну.

Вытаращилась: под окном соорудили новую детскую площадку. Да какую! С резиновым зеленым покрытием, пластиковым лабиринтом и даже двумя железными тренажерами для взрослых. Блин, я ничего не пропустила? Власть в городе не сменилась?

К одному из тренажеров подошел Тигран и ну крутить туловищем. Загорелый, довольный, с голым торсом. Подкралась Лида с таксой. Воровато оглянулась, запустила собаку на детскую площадку. Та немедленно наложила кучу. Тигран завопил, начал размахивать кулаками. Лида визгливо закричала. Из окна подо мной раздался громовой рык Макарычева. Этому лишь бы поучаствовать. Он психопат и чью сторону примет, заранее не угадаешь. Я прислушалась: а, госдеп ругает.

Тигран меня серьезно встревожил. Это сколько же я была в отключке, если он успел вернуться с юга? Он ведь говорил, что забронировал гостиницу на три недели.

Увы, вот уже несколько лет я именно так провожу июль – в ауте. Место хорошее и недорогое… Проклятый месяц… Все плохие события в моей жизни происходят в июле. И главное плохое, и плохие помельче, и совсем маленькие плохие, и малюсенькие плохие….

Я прошла по комнате матросом, широко расставляя ноги. Мне очень хотелось есть. Но в холодильнике от съедобного осталась одна вонь. В кошельке – ни копейки. На карточке – ноль. Можно представить, что мне ответят, если я позвоню на работу.

Где взять деньги? Я даже прослезилась от жалости к себе.

И тут снова зазвонил телефон.

Номер не определялся.

– Света, это Демичев. Помните? Мы приезжали к вам по поводу Гали Фоменко.

– Нет, не помню, – сказала я.

– Как ваши дела?

Если бы так не тошнило, я бы, пожалуй, посмеялась: поди, и следить-то за мной продолжают. Все ждут, когда я выйду с ней на связь. Это сколько же им пришлось сидеть в кустах у моего барака, пока я пила водку и глотала таблетки? Неужели месяц? Загар у Тиграна какой-то бледноватый.

Сил не было ни на смех, ни на разговоры.

– Всего хорошего, – сказала я и нажала «отбой».

Он немедленно позвонил снова.

– Света, у меня к вам серьезный разговор.

– Слушайте, я повторяю еще раз, последний. Я никогда не встречалась с Галей Фоменко. Вы должны знать, что с 2011-го года я не занимаюсь сектами. Мищенко ведь вам все это рассказал.

– Да, рассказал.

Прижав трубку к уху, я начала обшаривать карманы зимней куртки. Наверняка что-нибудь завалялось.

– И тем не менее можно я приеду?

– Нельзя, – ответила я, переходя на плащ. И снова нажала «отбой».

Из джинсов удалось выудить два рубля. Вот и весь улов. А жрать захотелось так, что даже кишки скрутило.

Я набрала Дениса.

– Ничего не хочу слушать! – сказал он.

– Займи две тысячи.

– Я деньги, между прочим, не копаю.

– Я отдам.

– Как это ты отдашь, интересно, если тебя уволили?

– Ну дай, я умираю от голода.

– Да нет у меня денег, – расстроенно сказал Денис. – Зарплата только через два дня. Хочешь, Стасу позвоню, он тебя накормит?

– Хочу.

Через пять минут я вышла к причалу.

Шумел водопад у плотины, крякали утки. На террасе, сооруженной из досок, ящиков с туями и деревянных перекладин, развевались белые полотняные занавески. Раскачивались кокосовые кашпо с хвостами петуний. Ветерок с Десны весело трепал прокатные лодки и катамараны.

Я огляделась. Мир изменился. Пока я валялась на грязных простынях, лето сильно сдвинулось вправо. Листья потускнели, на конских каштанах расцвели ржавые пятна.

Звуки приобрели гулкость. Они всегда остро реагируют на приближение осени.

Позвякивание ложечек, веселый звон кофейных чашек, всплески женского смеха – за всем этим тянулся шлейф эха. Я кашлянула – звук ушел к стене, затем вернулся, полным сил. Воздушные потоки словно сдурели. Теплые, ледяные, влажные и сухие слои нагородили причудливые лабиринты – лето заканчивается. То ли еще будет. В ясные морозные октябрьские утра я любила охотиться на эхо в самых неожиданных местах – посреди Ботаковского поля в километре от Троицка или на обочине ночного Ленинского проспекта…

Я посмотрела на экран мобильного: да, наступил август. Итого, визит упыря обошелся мне в двадцать дней, проведенных на дне самого черного из водоемов.

Зато июль прошел.

Из ресторана на летнюю террасу выбежал Стас с подносом. Увидев меня, он заговорщицки подмигнул и показал глазами на служебный столик за клеткой с лебедями. Там меня ждала половинка пиццы, тарелка плова и стакан лимонада.

Я села за стол, откинулась на спинку стула, подставила лицо солнцу. Как жить дальше? Из кружка уволили, это как пить дать. Где брать деньги? Что, блин, кушать? Вот эти объедки?

Мимо меня проковылял индюк. Он распушил хвост и тряс своей соплей на носу. Гордый такой.

Я вытянула ногу и дала ему хороший пинок…

К своему бараку я вернулась через полчаса. Возле подъезда стояла Ламборджини, на турнике подтягивался Демичев. Здоровый, лощеный, в костюме и галстуке.

– Добрый день, – крикнул он, не прекращая подтягиваться. Даже дыхание не сбилось, мощный чувак.

Я обошла его машину, зашла на площадку, села на лавочку, достала из кармана пластинку жевательной резинки.

– Сорок, сорок один, сорок два… – считал он вслух.

– Как вы так быстро приехали?

– А я был у Фоменко. Он ведь живет рядом с вами. В «Подмосковных вечерах»… Фу-у-у.

Он приземлился, поправил галстук, подошел ко мне.

– Короче, у нас тут возникла идейка. Может, поработаете на нас?

Я меланхолично выдула пузырь.

– Алексей Григорьевич хочет, чтобы вы нам помогли. Он очень впечатлен вашей биографией. Как жаль, что мы не знали о ваших способностях полтора года назад.

Пузырь лопнул.

– Знаете, мы ведь уже совсем отчаялись, и вдруг узнали, что смерть Арцыбашева была инсценировкой. Мы подумали, что теперь дело сдвинется с мертвой точки… Потом узнали про вас, как-то все завертелось. И вот прошло два месяца – и ничего… Может, у вас будет новый взгляд на все это? Наш взгляд точно замыленный. Мы за эти полтора года уже перестали отличать важное от неважного. Я вот даже аванс привез. Сто тысяч рублей.

Он залез в карман и протянул деньги – новенькие остро пахнущие пятитысячные купюры. Мне так захотелось их взять, что даже зачесались ладони.

– Ну что вы как ребенок? – сказал он. – Почему не хотите-то? Обиделись? Простите его, у него дочь пропала.

Я пожала плечами.

– Почему не хотите, Света?

– Потому что она не в секте. Искать там – бессмысленно.

– Я тоже так считаю. И я не прошу вас искать в секте. Я прошу вас просто искать…

Из подъезда вышел Тигран. Довольный, он осмотрел двор, привыкая к солнечному свету. И тут увидел Ламборджини. Рот его трогательно приоткрылся.

Я отвернулась, посмотрела на небо.

– Света, вы же разумный человек, – сказал Демичев. – Алексей Григорьевич сказал, что заплатит десять тысяч долларов за каждый факт, который сочтет важным. И двести тысяч долларов, если вы ее найдете.

Жевательная резинка вдруг показалась мне безвкусной. Я вынула ее изо рта. Ломаясь дальше, я становилась смешной даже для себя самой.

– Напомните, пожалуйста, где вы нашли мой телефон.

– Через месяц после ее исчезновения мы обнаружили ее машину. Она стояла на бесплатной стоянке в Солнцево. Он был в бардачке.

– Кажется, записан на бумажку…

– Не совсем.

Левой рукой он достал из внутреннего кармана небольшой листок, упакованный в пластик. Его я взяла.

Я увидела номер своего мобильного и ниже слово «Света». У листка была шапка: «Салон «Одаликс». Красота как искусство» и два желтых квадрата сбоку. Я вдруг поняла, что уже видела этот знак.

– Так это листок из фирменного блокнота? – произнесла я. – Полиция мне этого не говорила.

– Ну… Они ведь не знали, кто вы и как связаны с ее исчезновением. Они осторожничали.

– Больше осторожничать не надо?

– Да что ж теперь, – вздохнул он. – Полтора года прошло. Какая уж теперь осторожность…

– И что такое «Одаликс»?

– Салон красоты. Но не возлагайте на этот факт особых надежд. Мы разговаривали с ними несколько раз. Ни вы, ни Галя там никогда не были.

– Я не была, это точно…

Затем я помолчала, глядя на свое отражение в окнах Ламборджини.

И сказала.

– Давайте деньги. Я попробую.

Глава 5

Салон «Одаликс» оказался в Сокольниках, во дворах, почти в такой же заднице, что и мой барак. Даже, пожалуй, поконцептуальнее: он занимал угол туберкулезной клиники.

Внутри салон больше напоминал склад – какие-то коробки, пустые стенды, парикмахерские кресла, обернутые пластиком. И лишь в глубине – пара зеркал, в которых отражались скучающие мастера в черных фартуках с желтыми квадратами.

– Господи! – сказала администраторша за стойкой. – Да полтора года назад нас тут всех чуть не поубивали. Понаехали мордовороты, стали предъявлять этот несчастный листок…

Администраторше было лет пятьдесят. Красивая, увядающая женщина, увешанная золотом. Слишком шикарная для этого задрипанного места.

Я огляделась. Одна стойка представляла различные средства для укладки. Все банки были с желтыми квадратами. Такие же квадраты я увидела на ручках круглых расчесок, лежащих перед администраторшей.

– И что? – спросила я. – Вы ее не вспомнили?

– Да не была она у нас! Никогда не была. Мы даже клиентов своих потом опрашивали, фотографию ее показывали – ее никто никогда не видел.

– А я у вас была?

– А вы не помните? – удивилась она, потом задумалась, оценивающе меня оглядела. – Честно говоря, не думаю. Голова у вас неухоженная.

Я тоже осмотрела ее прическу. Хорошая.

– Наши клиенты богаче вас, – миролюбиво объяснила администраторша.

– Но не такие богатые, как эта пропавшая девушка, ведь так? Она была для вас слишком богатая.

– А вот и нет, – обиделась администраторша. – Между прочим, мы работаем с лучшими средствами мира. Вы не смотрите на интерьер. «Одаликс» – это сегмент «лакшери».

Я снова посмотрела на коробки. Везде эти желтые квадраты и слово «Одаликс».

Как много коробок для двух мастеров…

– Слушайте, – сказала я. – Так ведь, получается, что «Одаликс» – это название производителя.

– Да. Швейцарский производитель профессиональных средств.

– Значит, вы не только салон красоты. Вы еще и дистрибьютеры?

– У меня эксклюзивный договор, – гордо согласилась женщина. – Владелец марки был ко мне неравнодушен… – она улыбнулась и подмигнула мне. – Были когда-то и мы рысаками…

– То есть вы поставляете эту продукцию другим салонам? А заодно дарите свои блокноты, правильно?

– Блокноты, фартуки, постеры.

Сегмент «лакшери». В моей жизни был только один период, когда я могла иметь к нему отношение. Это весна 2012-ого. Как же ее звали, этого мастера? Мне дала ее Липницкая – я тогда так хотела быть красивой… Она приезжала ко мне на дом. В июле 2012-го года я стерла все свои контакты… Как же ее найти?

Я задумалась. На дому она подрабатывала, а постоянно работала в каком-то салоне, откуда и таскала эти краски и щетки. Я рассказывала ей про Алтай, она говорила: «Красивые небоскребы». И еще говорила: «Удобно, скоро будет метро. Буду выходить со станции прямо к себе на работу, даже по улице идти не надо»…

– У вас есть партнеры в «Афимолле» в Сити? – спросила я у администраторши.

– Сейчас нет. А раньше были. Салон «Белль»…

День оказался воистину удачный – она была на работе. Высокая тощая с короткой стрижкой. Только теперь брюнетка. Увидев ее, я вспомнила и имя – Анюта.

Она сидела за стеклянной витриной и ковырялась в мобильном. Клиентов не было. Да и вообще, «Афимолл» казался вымершим. Все эти сияющие коридоры, атриумы, эскалаторы, рестораны и магазины пустовали. Мне повезло, что ее салон еще не разорился.

Впрочем, я знала, что к вечеру, когда из Сити повалит толпа офисных работников, торговый центр ненадолго оживет. Ведь станция метро здесь прямо в магазине.

Я неподвижно стояла перед витриной, так что Анюта заерзала и подняла взгляд от телефона.

Прошло уже три года, но она меня сразу узнала. Заулыбалась, махнула рукой. Я зашла внутрь.

– Привет.

– Привет, дорогая.

Анюта чмокнула меня в щечку, тронула пальцами прядь моих волос, покачала головой.

– У! Как все запущено!

– Остальные мастера тебе в подметки не годятся.

– Так в чем проблема? Только на дом я больше не езжу… Что? Подстричь?

– Я по делу.

– Народ стал экономить, – неодобрительно заметила она. – Кризис…

– Анют, полтора года назад ты дала кому-то мой номер телефона.

Она слегка напряглась.

– Что-то случилось?

– Да нет. Просто расскажи, кому. Если помнишь.

– Такое разве забудешь, – сказала она. – Мне за него пятьсот баксов дали.

Я подумала, что ослышалась.

– Пятьсот баксов?

– Ну да.

– И кто этот придурок?

– Я ее не знаю, – призналась она. – У меня тут сидела клиентка, Наташка Рубцова. Я отошла краску смешивать, а когда вернулась, она разговаривала с какой-то бабой. Эта баба ей говорила, что ищет поселок Белуга. На Алтае. Что ей нужны люди, которые в этом разбираются. И что она заплатит. Ну, я и вспомнила – ты же все про Алтай рассказывала. И была в этой Белуге.

– Я была в «Белогорье».

– А это не одно и то же?

– Нет.

– А чего называется одинаково?

– Ну, во-первых, не одинаково, а во-вторых, на Алтае это священная гора, и там много названий вокруг этого… Так, а дальше?

– Ну, я и написала ей твое имя и телефон.

– На фирменном листке.

– Взяла что-то, что под руку попалось. А она мне хрясь – пятьсот баксов вывалила! Шиза, конкретно. Все, больше я ее не видела.

– Слушай, а как найти эту Наташу Рубцову?

– Она в Гуанчжоу живет. Здесь наездами. Но по вичату можно. Но лучше не звонить, а голосовое отправить.

– Давай по вичату.

– Ну, наговаривай.

Она протянула мне свой телефон, а я вдруг застыла соляным столпом. Месяц погони за призраком, потом этот мерзкий визит ее отца, три недели депрессии – и вот здравствуйте, явственный след на снегу прошлого…

«Наташа, здравствуйте. Меня зовут Света. Полтора года назад Анюта в парикмахерской в «Афимолле» дала вашей знакомой мой телефон. Это связано с Алтаем. Скажите, эта ваша знакомая – кто она? Это очень важно».

Она нажимает на экран.

По коридорам торгового центра вдруг проходит волна ветра, тянущая за собой прозрачный пластиковый пакет и круглый комок июньского тополиного пуха. Кажется, что это полетело мое сообщение. Оно унесло за собой часть моего мира: на Восток, над Алтаем – в Китай.

– …Ну, что за цвет, а? Ты же не девочка уже, надо краситься! Ой, господи, а это что – типа, челка? Это теперь называется челка? Где такие мастера рукастые?

– В Троицке.

– А это где?

Нежный мелодичный перелив. Пи-и-иимм. Она протягивает мне телефон.

«Здравствуйте, – говорит равнодушный голос. – Ваш телефон взяла Галя Фоменко».

Мой голос пускает петуха.

«Откуда вы ее знаете?»

– …Я бы тебе посоветовала кератиновое выпрямление. Можно заламинировать. И слушай, пора уже филлеры использовать. Или ты хочешь ходить бульдогом?

Пи-и-иимм

«Мы учились с ней в МГИМО».

«Вы можете мне все подробно рассказать? Зачем ей нужен был мой телефон?»

Ответ долго не приходит. Анюта продолжает критиковать мой внешний вид, я исхожу мелкой влажной дрожью.

Пи-и-ииммм.

«Анька, индюшка старая, я слышу твой смех на заднем плане! Как там Москва?» – Наташа хихикает, пока я, белая, держу ее голос в левой руке.

– Сама ты индюшка! – восторженно комментирует Анюта.

«Короче. Я приезжала в Москву на Новый год. Пришла в салон, а мимо шла Галя. Она меня увидела в витрине и зашла. И говорит: слушай. Ты же из Барнаула. У тебя там нет ментов знакомых? Мне нужны люди, которые были в одной секте. «Белуга», что ли, я уже не помню. Я прямо при ней позвонила дяде – он начальник уголовного розыска. Он сказал, что знает одного. Он был в этой секте в конце девяностых. Но Галя сказала, что ей нужны те, кто там был с 2001-го по 2004-ый. Я говорю: тогда нет. Тут Анюта подошла. Услышала нас и говорит: у меня, типа, клиентка есть – специалист по Алтаю, туристка. И была в этой «Белуге». И Галя ей раз – пятьсот баксов выложила. Мы на самом деле обалдели».

«А вы не можете вспомнить точно, дословно – что именно она хотела от этих людей? Может, она хотела вступить в эту секту, узнавала, как туда добраться? Или что-то еще?»

– …Одна клиентка сделала это армирование, сто пятьдесят штук вывалила. Ну, не знаю. Уже через полгода все рассосалась, обвисло. По-моему, деньги на ветер. Золотые нити всяко лучше. Кстати, послушай, как у меня живот хрустит! Озоном вчера накачалась…

Пи-и-ииимм.

«Она сказала, что ей надо срочно показать вам какие-то фотографии для опознания. Она прямо так и сказала: для опознания. Вы извините, я больше не могу разговаривать. До свиданья… Анюта, я тут себе такую биозавивку сделала, ты умрешь!»

Глава 6

Я думала, что офис Демичева окажется под стать его машине – но нет, две небольшие белые комнаты в подвале на Севастопольском проспекте. Не Ламборджини – Жигули. Фактурная штукатурка на стенах, плитка «соль и перец», мебель из «Икеи».

Я голову вывернула, пытаясь хоть за что-нибудь зацепиться, хоть за постер какой. Нет, даже лицензии в рамочках отсутствовали.

Среди этой полустертой белизны я чувствовала себя неуютно, поэтому изъерзалась на пластиковом стуле, так что он, доделывающий какие-то свои дела за письменным столом, даже поднял от бумаг удивленный взгляд.

– Где роскошь? – спросила я в ответ, – Где иранские ковры? Вы же олигарх.

– Я не олигарх. И Фоменко не олигарх. Мы просто обеспеченные люди. По меркам Москвы, даже не богачи…

– Я, видимо, живу в какой-то другой Москве.

Он пожал плечами.

– Единственная наша слабость – это хорошие автомобили. Но вы, наверное, знаете: в Москве это распространенная история. Машина хорошая, а денег на бензин нет.

– Но у вас-то есть?

– Пока есть… Короче, у нас здесь вроде как детективное агентство. Если называть вещи своими именами, это игрушка Алексея Григорьевича. Зато здесь тихо, я люблю здесь работать.

– У вас ведь и в Сити есть офис?

– И у меня, и у Алексея Григорьевича. Но там тоже не шикарно. Мне незачем пускать пыль в глаза, я никого на бабки не развожу, понты не кидаю. Помогаю Фоменко отжимать и переваривать имущество – заводы, пароходы…

– Типа, вы «Мезим-форте»?

Он хмыкнул.

– Можно и так сказать… У вас же есть время? Я сейчас дочитаю один договорчик, и мы поедем.

– Куда это? – удивилась я.

– Алексей Григорьевич сказал, что заплатит вам обещанные десять тысяч. Мы сейчас едем к нему.

– О, не надо было так беспокоиться! – Я махнула рукой. – Можно без церемоний. Деньги мне отдадите вы, этого достаточно. Разрешаю даже не надевать фрак – это не Нобелевская премия.

– Нет. Он хочет с вами все обсудить.

– Так вот ведь какая закавыка: я не хочу!

– Он вам так сильно не понравился?

– И с чего бы? – иронично поинтересовалась я.

Он немного помолчал, размышляя.

– Скажите, а вы правда считаете, что разоблачение вашей бывшей деятельности может быть опасным для вас?

– Именно так.

– А вы не преувеличиваете? Эти секты, вряд ли они такие мощные.

Я помолчала, глядя на белую стену. Потом спросила:

– Помните, был такой генерал Лебедь?

– Конечно, помню.

– Однажды он в каком-то интервью назвал мормонов «плесенью». Ну, он всякое говорил, мужик-то был прямой, без затей, но именно после этих слов на наше правительство было оказано такое давление со стороны США, что Лебедь потом в каждом интервью, по поводу и без повода, извинялся в течение нескольких лет. Боевой генерал, на минуточку…

– Ну, мормоны. Кажется, они и правда влиятельные. Но это в США.

– Когда у российской секты «Богородичный центр» отбирали незаконно занятое здание в центре Москвы, письмо с протестом писал лично Жириновский. Руководитель этой секты Береславский в конце 90-х выступал на конференции, организованной думским комитетом по геополитике… Боюсь, вы этих ребят недооцениваете.

– Я имел в виду, что они вряд ли способны убивать.

Я вытаращила глаза: придуривается, что ли?

– Сергей, а вы что-нибудь слышали о «Ветви Давида» или о «Народном храме» или, может, об «Аум Сенрикё»? Да там сотни жертв!

– А «Белуха»? – спросил он. – Это была опасная секта?

– Да, там были жертвы, – сказала я. – Именно из-за них «Белуху» и запретили… А почему ваша Галя стала интересоваться сектами?

– Как раз это я и хотел вам объяснить. Перед разговором с Фоменко вы должны это увидеть. Вечером двадцать пятого декабря 2013-го года, то есть за три дня до исчезновения, в ее ай-клауде появился скрин-шот странички о секте «Белуха». Это произошло ровно через три часа после вот этого события.

И он кликнул компьютерной мышкой.

– Идите, смотрите.

Я подошла к нему и наклонилась над экраном компьютера.

Это была запись с камеры наблюдения.

На записи – зима.

Камера установлена на заборе перед воротами. Первые секунды ничего не происходит, затем ворота разъезжаются и на дорогу выкатывается спортивный автомобиль. Он только начинает набирать скорость, как неожиданно наперерез машине из кустов выскакивает мужчина в темной куртке и джинсах. Он бежит лицом к камере, и лицо его видно очень хорошо.

– Кто это? – спросила я.

– В машине – Галя. Она выезжает из своего дома в «Подмосковных вечерах». А мужчина – это Арцыбашев.

– Ваш ключевой свидетель? Тот, кто потом инсценировал свою смерть?

– Именно. Два месяца назад он умер. Теперь уже по-настоящему, от инсульта. Здесь в Москве. Его труп нашли в машине, которая попала в аварию.

– Помню, полтора года назад менты меня про него спрашивали.

– Смотрите.

Мужчина размахивает руками и что-то кричит. Машина останавливается. Стекло водителя, видимо, опускается. Мужчина подбегает к водительской двери и наклоняется, скрываясь из вида.

– Вот их первая встреча, – тихо произнес Сергей над моим ухом. – В три часа Галя отправилась в спортивный клуб. И здесь у ворот он ее поджидал.

– А кто он вообще?

– Пенсионер из Ессентуков. Бывший полицейский. Первый раз в Москве. Приехал купить подержанную машину.

– Раньше они не встречались?

– Нет, никогда. Не было также ни звонков, ни электронных писем. Мы точно знаем, что два предыдущих дня он безвылазно сидел в гостинице, а до этого безвылазно сидел в Ессентуках. И вот, что получается: они незнакомы, но Галя останавливается, опускает стекло и внимательно его слушает. А ведь она была очень осторожной. Увидев незнакомого человека, она должна была испугаться и, наоборот, дать по газам.

– Приехал за машиной… – вглядываясь в стоп-кадр, сказала я. – Умеете читать по губам? Может, он кричит: «Продайте мне машину!»?

– Вы только при Алексее Григорьевиче не шутите на эту тему, ладно?

– Ясен перец. Ну, судя по тому, что вы строите догадки, с этим Арцыбашевым поговорить вы так и не успели.

– Когда мы его вычислили – это было в середине января – он уже погиб на пожаре в Ессентуках. Точнее, инсценировал свою смерть.

– И вам осталось читать по губам.

– Да…

Я внимательно смотрела на экран.

– Двадцать пятое декабря… А где в это время был сам Фоменко?

– За границей. Катался на лыжах. Они с женой уехали восемнадцатого декабря, вернулись двадцать восьмого.

– В день, когда Галя исчезла?

– Да. Они уже не увиделись.

– Итак, вас удивило, что она открыла окно незнакомому человеку.

Сергей снова кликнул мышкой, но запись словно застыла. Очевидно, Арцыбашев продолжал стоять, нагнувшись к ней.

– Мы думали, что он мог, скажем, попросить о помощи, типа, там на дороге человек умирает, что-то еще…

– Глупости, – перебила я. – Она бы уже давно закрыла окно и уехала. Максимум, что бы она сделала – это вызвала по телефону «Скорую». А они вон – все еще болтают. У меня ощущение, что говорит, в основном, он.

– Да. Мы смотрели пленку с экспертами. Они тоже заметили, что он жестикулирует. Его рука иногда видна… Мы еще не знали, кто этот мужчина, но все пытались понять, что он кричит, когда бежит наперерез…

Я с огромным любопытством посмотрела на Демичева.

– И долго пытались?

– А что?

– Все прекрасно видно. Вначале он несколько раз одинаково разевает рот, потом говорит пару коротких фраз.

Теперь уже он смотрит на меня с любопытством.

– И что это значит?

– Слушайте, ну это же элементарно. На какое слово мы все реагируем одинаково – останавливаемся и опускаем стекло?

– Ну, теперь-то я знаю. Эксперты мне это сказали. Он несколько раз выкрикивает ее имя и фамилию.

– Да. А потом, видимо, кричит что-то вроде того, что у него есть очень важная информация, которая касается ее или ее семьи.

– И как вы догадались?

Я даже растерялась.

– Так… Это же понятно…

– Здорово, – сказал Демичев. – Хотя мне, например, не понятно.

Человек, стоящий у машины, наконец выпрямляется в полный рост. Затем он достает из кармана телефон, смотрит на него и нажимает на кнопки. Но к уху не подносит.

– Итак, он рассказал что-то убедительное, – пробормотала я. – И она дала ему свой номер телефона. Позвонила ему, он сохранил…

– Да. По распечатке звонков и узнали, кто он. Сопоставили время на камере. Заодно выяснили, что она звонила ему еще один раз – на следующий день. В это время он уже был в Ессентуках.

– То есть двадцать восьмого его в Москве уже не было?

– Не было.

– И с чего вы взяли, что эта встреча имеет отношение к ее исчезновению?

– Нам больше не за что было зацепиться. Двадцать восьмого декабря она просто уехала из дома и исчезла. От нее не осталось никаких следов. Ни одного следа за полтора года поисков.

– Ну и что?

– Он был единственный незнакомый человек, появившийся в ее окружении незадолго до исчезновения. Мы так и не смогли выяснить, о чем они говорят. Зато сразу после этой встречи в ее айфоне появился скрин-шот о «Белухе».

– Это оттуда фото Константинова?

– Да.

– Значит, до этого она «Белухой» не интересовалась?

– Ни «Белухой», ни другими сектами.

– Никогда?

– Никогда.

– Может, ее мать была с этим связана?

– Да ну нет, что вы. Ее мать умерла в восемьдесят девятом.

– Нью-эйдж, какой-нибудь сетевой маркетинг, типа «амвэя»? Неопознанные летающие объекты?

– Нет. Галя начинает собирать информацию о «Белухе» вечером двадцать пятого декабря. Она ищет любые факты, которые когда-либо появлялись об этой секте. Мы опросили всех ее знакомых, подробно изучили программы телепередач и расписания кинотеатров, публикации в СМИ, новости, искали какой-то повод для такого интереса. Повода не было. У нас остался только разговор с Арцыбашевым.

– Вы сказали: «она начинает собирать информацию». Что значит «собирать»?

– Она создала папку на компьютере…

– Которую назвала как? – повернулась я к нему.

Он помолчал.

– Которую назвала «Мальчик».

– «Мальчик»? Почему «Мальчик»?

– Понятия не имею.

– Что еще вы нашли в этой папке?

– Очень много фотографий.

– Каких?

– Света, – сказал он. – Сегодня Алексей Григорьевич отдаст вам все материалы. Чтобы вы могли их изучить. Пожалуйста, не бойтесь его. Он не такой страшный. Клянусь вам, что прошлая сцена не повторится. Он вменяемый человек. Я ведь работаю с ним и до сих пор жив, не так ли?

– Покажите еще раз начало пленки, – приказала я.

И снова из ворот выкатилась машина, и ей наперерез побежал кричащий человек.

Я кликнула мышкой. Арцыбашев закрыл рот.

Кликнула еще раз.

Он открыл рот и застыл.

«Как интересно, – подумала я. – Это ударное «о»… Откуда оно там?»

– Поехали? – спросил Демичев.

Я перемотала и посмотрела еще раз. Видно очень четко, ошибки быть не может. Ударное «о»…

– Странный гражданин, – сказала я. – Ему бы машину искать по рынкам, а он едет за город. Машину-то он в итоге купил?

– Нет. Жена сказала, что он просто присматривался. Узнавал, можно ли что-то купить на триста тысяч.

Я повернулась к адвокату и посмотрела ему в глаза.

– Серьезно?

Он пожал плечами, но ничего не сказал.

– У человека накоплено всего триста тысяч, но он может себе позволить съездить в Москву, чтобы присмотреться? Вы сказали, что он сидел в гостинице. Он даже не у знакомых жил?

– У него не было знакомых в Москве.

– Офигеть. Но послушайте, если его тело нашли в разбившейся машине, кто был за рулем? Поди, знакомый, нет? Или таксист?

– Знакомый. Он погиб в этой аварии. Таджик, строитель. Мы уже все выяснили. Они познакомились на стройке в Наро-Фоминске год назад. Вместе работали, там же жили. По нему мы тоже все дадим.

– Мда…

– Поехали, Света.

– Поехали, – сказала я.

Глава 7

Поселок «Подмосковные вечера» был создан в пятидесятые годы. Тогда это был дальний район области: глухие леса, патриархальные деревеньки, болотистые берега Десны, заросшие ветлами. В центре реки – пустынный островок. Лишь на пригорке – новый санаторий министерства машиностроения, протянувший к островку подвесной мост

В конце шестидесятых леса потеснились – с разных сторон начали лепиться к заборам «Подмосковных вечеров» новые соседи: дачи, садовые товарищества, военный городок, детский кардиологический санаторий, трехэтажные бараки для его обслуживающего персонала, а затем и окраины Троицка.

Это была странная смесь престижных поселений и пригородных трущоб. В итоге весь этот причудливый мир занял гигантскую территорию, перегороженную сотнями разнокалиберных заборов.

В 90-е годы жители «Подмосковных вечеров» – все сплошь писатели и композиторы – решили отгородиться от стремительно меняющегося мира. Они скинулись и поставили забор на дороге, ведущей через поселок в Троицк. Но было поздно: к этому моменту здесь уже возникла сложная система калиток, уводящих в разные стороны. Появился настоящий лабиринт, план которого, как правило, был известен только местным: к калиткам вели неприметные тропы между участками, они выводили в самые неожиданные места, а некоторые двери в заборах были защищены имитацией замков, так что лишь опытный пользователь знал, что дверь открыта и ее надо просто толкнуть.

Я была как раз таким опытным пользователем.

Оказавшись в своем бараке два года назад, я тихо умирала. Ни с кем не общалась, сидела, как зверь в норе, зализывала раны. Меня тогда спас велосипед: тупо, кручение педалей с утра до вечера. И все эти гектары подмосковного Шанхая стали моим лекарством.

Я каталась по лабиринтам улиц и троп, выруливала к заброшенному дому культуры, потом к Десне, в ушах свистел ветер, я на полной скорости влетала на остров посреди реки и там, прислонившись к полуразрушенной колонне ротонды, смотрела, как стихает подмосковный вечер, как он становится неподвижным, как блестит зеленая лунная дорожка или ползут по воде безмолвные клочья тумана.

И обратно, через липовый парк, через детский кардиологический санаторий – к своему бараку…

И вот – сегодня я впервые въезжаю в «Подмосковные вечера», как белый человек, на машине. Да на какой машине! Всю дорогу я проспала, так что теперь тру глаза, приходя в себя.

Поднимается шлагбаум, в окне будки сонно моргает охранник поселка. Кажется, мы с ним проснулись в один миг; мелькает мысль, что и вернулись мы из одного сна. Я трясу головой: взбредет же в голову спросонок.

Мы проезжаем еще метров двести – и вот они, знакомые ворота. Они разъезжаются, я вижу столетние ели, а за ними огромный дом, похожий на замок. Со всех сторон его осаждают цветы. Они вздымаются каскадами, переваливаются через каменные ограды и растекаются по изумрудной траве.

Демичев открывает дверь, я выхожу на дорожку, мощеную гранитом. Иду мимо багровых фонтанов барбариса.

У гранитной лестницы врос в землю узкоглазый охранник с косичкой.

Мы заходим в просторный холл. Он абсолютно пуст, единственная вещь – антикварный комод, над которым висит гобелен. На комоде – бронзовая скульптура монгольского воина с луком. Воин похож на охранника с косичкой. Сам охранник идет за нами.

Холл залит светом, мрамор пола блестит.

Длинный коридор, увешанный картинами, с десятком дверей в разные стороны. Поворот – и мы в огромном каминном зале, отделанном деревянными панелями, с дубовым кессонным потолком. Одну стену зала занимают книжные полки. По углам стоят рыцарские латы. Стеклянная дверь распахнута в сад, я вижу большой бассейн с деревянными палубами и шезлонгами. На одном шезлонге – длинные женские ноги. Кто там расположился, мне полностью не видно. Но кто-то красивый.

Фоменко сидит в центре зала, в кресле. Перед ним на столике тяжелый хрустальный стакан, несколько бутылок виски, папка в кожаном переплете, а также целая груда женских колец и браслетов. Спиной ко мне незнакомый мужчина перебирает книги на полках.

– Познакомьтесь, – говорит Демичев. – Это наш юрист – Владимир Снегирев.

Человек у полок поворачивает ко мне бесцветное лицо и выдавливает какое-то подобие улыбки.

– А там у бассейна – жена Алексея Григорьевича. Алина.

На этих словах ноги приходят в движение. Хозяйка ног встает и подходит к кромке бассейна. Теперь она видна полностью. Это эффектная худая блондинка с длинными волосами. Она в белом блестящем бикини. Блондинка лениво спускается по лесенке в воду. Золотой занавес волос закрывает ее лицо, поблескивая на солнце.

– Здравствуйте, – говорю я.

– Здравствуйте, – слегка смущенно отвечает Фоменко. – Присаживайтесь. Пить будете?

– Я не пью, – говорю я и сажусь в кресло.

Услышав мой ответ, юрист Снегирев снова оборачивается и громко хмыкает. Я была права. Они за мной-таки следили весь месяц. Что за идиоты!

– Сережа передал мне, что вы кое-что выяснили.

– Да.

– Итак, теперь мы знаем, откуда у нее ваш телефон.

– Судя по всему, появление моего телефона – это ошибка, – говорю я. – Парикмахерша подумала, что «Белуха» и «Белогорье» – это одно и то же.

– И тем не менее этот факт согласуется с остальными.

Он протягивает мне кожаную папку. В ее центре профессионально выбит прямоугольник, на нем – золотая надпись «Мальчик». Такое невиданное оформление материалов дела я встречаю первый раз в жизни, поэтому даже зависаю на несколько секунд.

Затем поднимаю кожаную обложку.

– Кстати, спасибо, что приняли мое предложение, – деревянным голосом говорит Фоменко.

На внутренней стороне обложки я вижу отстроченный карманчик, из которого торчит золотая флэшка.

– Я старомодный человек, – объясняет Фоменко. – Не могу читать с компьютера. Поэтому попросил все распечатать… Но если вы предпочитаете электронный вид, все сохранено на этой… ну…

– Флэшке, – подсказывает Демичев.

– Да.

Я листаю пластиковые файлы. Статья из «Википедии» о секте «Белуха», страничка «Экспресс-газеты» о том, как секту разгоняли, фотографии Константинова, отрывки из книги Дворкина «Сектоведение». Есть и еще одна статья, она из журнала «Благо». Называется статья «6 признаков одержимого: как опознать сектанта».

После этого начинаются фотографии. На них – праздник в помпезном золотом интерьере, утопающем в лентах и цветах. Над лоснящимися мордами людей висят хрустальные сугробы люстр. На потолках горят круги подсветки. Везде серпантин, розы, рюши, колонны, рюмки и разгоряченные тела.

Вот Демичев в дурацком колпачке приставил рожки худому парню в очках с черепами. Этот же парень – крупно, он разговаривает по мобильному, держа в другой руке пузатый фужер коньяка. Две растрепанные бабы изображают канкан. Фокусник пускает огонь из рукава, ведущая Лера Кудрявцева представляет Потапа и Настю.

– Что это? – изумленно спрашиваю я.

– Это день рождения Алексея Григорьевича, – говорит Демичев. – 12 ноября 2013 года. Он праздновал его в доме приемов «Сафиса». Было около ста гостей. Галя фотографировала на айфон. 26-го декабря она перенесла эти фотографии в папку «Мальчик».

Я продолжаю листать.

Похожий на чиновника мужик застыл с вилкой, поднесенной ко рту. Четыре смущенных охранника в черных костюмах, засыпанных конфетти, выстроились в ряд. Снова те же охранники, только теперь каждый из них – крупно. Узкоглазый с косичкой улыбается в объектив. Белобрысый недовольно нахмурился. Группа черноглазых товарищей зачитывает поздравление. Парочка в стиле «Неравный брак» отплясывает у сцены. Юрист Снегирев что-то орет в микрофон, обхватив дебелую блондинку. Еще множество мужчин и женщин. Парадное фото на лестнице. Чье-то размытое лицо на фоне огненных фонтанов и шаров.

И неожиданно: сияющие зубцы Белухи.

Я вижу дату, когда фотография горы появилась в папке.

Это 27 декабря 2013 года.

Галя Фоменко скачала одиннадцать снимков. Гора в полдень, гора на закате, гора на фоне зеленых долин и окруженная вьюгами. Я отмечаю, что дочь Фоменко интересовал строго определенный ракурс.

После раззолоченной пьянки гора поражает своей стерильностью. В абсолютной тишине она высится над Алтаем, и ее вершина слегка курится ледяной поземкой. Черные нити камней сбегают к подножью.

Мне вдруг становится страшно.

Нет. Мне становится очень страшно.

– Что ни говорите, ребята, но это связано с сектой, – произносит Снегирев, отходя от полок. Теперь он встает у стеклянных дверей и начинает равнодушно наблюдать за женой Фоменко, плавающей в бассейне.

– А вот я не согласен, – сердито говорит Демичев. – И я не понимаю, почему ты так упорно носишься с этой версией.

– Да ничего я не ношусь. Я, вообще, могу молчать. Но вы же не будете отрицать, что в последнее время Галя казалась чужой. Отцу грубила. Спросите вот у специалиста, – он показывает рукой на меня. – Это же типичные признаки сектанта. Это и в книгах написано. Первым делом они все начинают считать близких врагами. Ведь так?

Я молчу, и он недовольно морщится.

– Света, ведь так? – переспрашивает он. – Ведь могло быть так, что этот Арцыбашев наплел ей всяких чудес? Ведь вербуют же! И вроде, разумные люди, но с ума сходят и все. Почему мы думаем, что нас это не коснется?

– А что – Арцыбашев был связан с сектами? – спрашиваю я.

– Нет, – говорит Демичев. – Мы изучили его биографию, ничего не нашли.

– А кто-нибудь в его окружении?

– Нам таких найти не удалось. И, Володя, ты же знаешь: «Белуха» была разгромлена в 2004 году. Конечно, иногда бывает, что секты восстанавливаются под другими именами. Но именно эта секта уже не существует.

– Зато существуют десятки других сект! – восклицает Снегирев. – Господи, ну вспомните, как она себя вела! Ну, вспомните, ради бога!

– Она переживала, – говорит Демичев.

– А с чего ей переживать-то было? – возмущенно спрашивает Фоменко.

– Вы поженились…

– И что? Что – ей пять лет, чтобы из-за этого переживать?

– Действительно! – поддакивает юрист.

– Ты, Володя, обещал молчать.

– Все! – юрист поднимает руки. – Дело ваше, я вообще, не лезу. Алина Андреевна! – кричит он блондинке. – А баттерфляем вы можете?

Она не отвечает. Стоит на краю бассейна, вытирает волосы полотенцем.

Фоменко наливает себе очередной стакан.

– А вы что думаете? – спрашивает он меня.

Я в это время изучаю статью из «Блага». Она очень милая. Так сказать, сектантство для чайников. Особенно меня забавляет «пристрастие к заглавным буквам в переписке». Но в принципе, все верно. «Признаки недосыпания». Это уж точно главный опознавательный знак. Вот только слишком многие в Москве носят его на себе…

– Что вы думаете, Света? – повторяет Фоменко. Язык его уже слегка заплетается.

Я собираюсь ответить, но тут в зал заходит Алина, на ходу надевающая белый махровый халат.

– Леша, пойдем обедать, – говорит она мужу.

– Ты что не видишь, я занят? – вскидывается он. – Сейчас закончу и пойдем!

Алина пожимает плечами и садится в кресло перед журнальным столиком. Начинает медленно надевать на руку кольца и браслеты. Рука у нее тонкая, почти невесомая.

– У меня есть пара вопросов, – говорю я. – Где и когда вы, Алексей Григорьевич, встречались с Арцыбашевым?

– Алексей Григорьевич никогда не встречался с Арцыбашевым. Он его не знает, – отвечает юрист Снегирев и садится на диван напротив меня. – Этот вопрос был закрыт еще полтора года назад.

– Никогда! – подтверждает Фоменко. – Я его не знаю.

– А почему вы спрашиваете? – интересуется Демичев.

– Факт их знакомства следует из записи на камере наблюдения, – объясняю я.

Они молчат несколько секунд.

– Какой записи? – говорит Снегирев. – Вы имеете в виду ту запись, когда Арцыбашев остановил Галю у ворот?

– Именно.

– И как же этот факт оттуда следует, интересно?

– Она остановилась и слушала его около десяти минут. А значит, он должен был назвать ее по имени и фамилии. Но в том, что он кричал, не было ударного «а». Зато было ударное «о». На записи это прекрасно видно.

– Что ударное? – изумленно спрашивает Фоменко.

– Ударное «о».

– И что значит это ударное «о»?

– В слове «Галя» нет ударного «о», – вежливо объясняю я.

– В слове «Фоменко» есть «о»! – восклицает юрист.

– Безударное.

– Вы что-нибудь понимаете? – интересуется Снегирев, оборачиваясь по сторонам. – Или один я такой тупой?

Демичев пожимает плечами.

– Короче, – говорю я. – Скорее всего, это слово «дочь». Он несколько раз спрашивает ее: «Вы дочь? Дочь Фоменко?». И если это именно Арцыбашев сообщил Гале информацию о «Белухе», то информация предназначалась вам, Алексей Григорьевич.

Он даже поперхнулся коньяком. Затем вытер рот рукой, тараща глаза.

– Я никогда не встречался с Арцыбашевым! Я ничего не знаю о «Белухе». Глупости какие-то! Да что ему от меня нужно было, этому Арцыбашеву? Зачем он хотел рассказать мне про эту чертову секту?!

Видно, что Фоменко сильно разволновался. Так волнуются люди, которые столкнулись с чем-то необъяснимым. Я внимательно наблюдаю за упырем и не вижу на его лице ни тени смущения, свойственного лгущим людям.

История кажется мне все более странной.

– Ладно… Тогда скажите, – я показываю на папку. – Кто из этих людей был связан с сектой «Белуха»?

И снова они молчат, недоуменно глядя на меня: Фоменко, Снегирев, Демичев, охранник с косичкой, даже Алина поднимает свои прозрачные зеленые глаза.

– Никто, – фыркает юрист.

– Вы хотите сказать, что за полтора года полиция не нашла этого человека?

– А что тут удивительного? – поднимает брови юрист. – Среди наших знакомых нет сектантов. Да мы бы знали. Этих сектантов сразу видно.

– Кстати, вот эта статья, про признаки, – Фоменко, глотнув коньяка, показывает рукой на папку. – Как она, на ваш взгляд? Точная?

Я пожимаю плечами.

– Ну, в общем, да. Просто слишком многие подпадают под эти определения. Вот, например, «заезженная пластинка». Многие из нас зацикливаются на какой-то теме. Не только сектанты.

– Ты, Володя точно зациклен. – бросает Демичев. – Может, ты сектант?

Снегирев закатывает глаза.

– Или, например, «использование кодовых слов», – продолжаю я. – Они так делают, но так же делают и те, кто с ними борется. Насколько мне известно, люди, которые в нашей фирме занимались Константиновым, называли его «Дон Педро». Это тоже кодовое слово.

– Почему «Дон Педро»? – спрашивает Демичев.

– Потому что когда его последователи выходили в мир, ну там, ездили по делам, они использовали для общения пароль…

Алина уже надела все свои кольца. Она встает и идет к выходу. Шумит фильтр бассейна, на соседнем участке гудит газонокосилка.

– …Они называли свою секту «Парагвай». Так они узнавали друг друга. «Привет тебе из Парагвая».

Жена Фоменко останавливается в дверях и резко оборачивается.

– Вы сказали: «привет тебе из Парагвая»? – изумленно спрашивает она. – Но…

Неожиданно она сбивается, на ее лице мелькает страх.

И тут раздается грохот. Фоменко от испуга подскакивает в кресле. В углу зала стоит охранник с косичкой, возле него валяются упавшие рыцарские латы.

– Извините, – смущенно говорит он. – Наверное, уборщица забыла закрепить.

– Господи! Как ты меня напугал! – Фоменко хватается за сердце.

Я не свожу глаз с волшебного акварельного лица его жены. Я вижу красные пятна, выступающие на скулах. Нет, это не страх – это стыд. Я даже рот приоткрываю от любопытства. Но она уже прошмыгнула в коридор.

– Что-то мне нехорошо… – язык упыря заплетается. – На сегодня хватит… Вы, там, наметьте план действий… Ладно? Я пойду…

Он тяжело встает, я закрываю папку.

– Я вас провожу, Света, – Демичев тоже встает. – Заодно все обсудим…

Глава 8

Мы вышли с ним на улицу.

– Алексей Григорьевич, как обычно, забыл про деньги, – хмыкнул он. – Но вы не волнуйтесь. За эту Наташу из Гуанчжоу вам заплатят.

– Я не волнуюсь.

– Давайте я вас довезу.

– Так здесь же рядом.

– Ну как рядом? Даже на машине минут десять.

– Две минуты пешком.

Он удивился, поэтому я пояснила.

– Есть секретные калитки.

– Да? А я езжу через Калужское шоссе… Можно, я с вами пройдусь?

– Ради бога…

Мы вышли за ворота.

– Красивая жена у Фоменко, – сказала я.

– Да, – не очень охотно согласился он. – Но глуповатая. Поэтому Галя была недовольна.

– А когда они поженились?

– В марте 2013-го. Кстати, я их и познакомил. И потом, откровенно говоря, пожалел. Но я не думал, что он на ней женится…

– Почему?

– Да господи, миленькая сотрудница автосалона, таких в Москве тысячи. Я ее приметил, когда искал машину. Он сказал мне, что ищет красивую покладистую любовницу, я почти в шутку их свел. А он вдруг запал и потащил ее в ЗАГС. Для меня это было очень неожиданно. Он мужик умный, я думал, что такие не женятся с бухты-барахты. Впрочем, в тот момент я сам его еще плохо знал.

– Сейчас знаете лучше?

– Да, конечно.

– И почему он женился?

– А он, вообще, не любит долго выбирать. Не тратит на это время. Берет первое попавшееся. К тому же она, по-моему, разыграла историю с беременностью. А он всегда мечтал о сыне.

– Но она не родила?

– Как-то эти разговоры заглохли. Не знаю, что произошло, я не расспрашивал. Повторяю, что я его тогда плохо знал и с ним не откровенничал. Мы познакомились буквально за пару месяцев до этого, в начале 2013-го.

– Как познакомились?

– Нас свел Снегирев. Фоменко искал партнера для покупки спиртового завода.

– Зачем ему нужен был партнер?

– У него было недостаточно денег. Там нужно было очень много вложиться.

– А вообще, откуда у него деньги? – спросила я.

Демичев на ходу сорвал веточку туи, размял в пальцах, понюхал.

– Девяностые годы, Омск…

– Ах так. Нефть?

– Нет, как ни странно. Мягкая мебель, строительные материалы. Еще покупал агропромышленные предприятия. Но в Омске был ужасный бизнес-климат, он почти разорился и уехал оттуда в конце девяностых.

– А, извините за нескромный вопрос, откуда деньги у вас?

– Я покупал и перепродавал недвижимость в Москве. Выгодное дело в начале двухтысячных… Ничего себе! Я и не знал, что здесь есть тропинка!

Мы уже свернули в проход между участками. Это был узкий коридор, образованный заборами, тенистый и сырой. Не успели мы подойти к калитке, как сзади услышали тяжелое дыхание.

Мы обернулись синхронно. Нас догонял белобрысый охранник.

– Что-то случилось? – спросил Демичев.

– Алексею Григорьевичу с сердцем плохо, – объяснил тот. – Он меня за лекарством послал. Здесь за калиткой аптека…

В ту же минуту в приоткрытую дверь протиснулась бродячая собака. Я ее знала – безобидное плешивое существо. Она обходила все эти поселки в районе четырех часов дня – дань собирала.

Увидев нас, она почему-то вздыбила шерсть и зарычала, пригнув голову.

Дальше произошло и вовсе невероятное. Охранник вдруг дернул рукой и собака отлетела на несколько метров, ударившись об забор. Затем она вскочила на ноги и молча рванула обратно в дверь.

– Терпеть не могу собак, – спокойно сказал охранник. – Я побегу, ладно?

И скрылся в калитке.

Мы с Демичевым уставились друг на друга.

– Он ненормальный? – спросила я.

– Да черт его знает… Вообще-то, он родом из Узбекистана. Русский, но вырос среди мусульман. А они собак не любят.

– И это повод их бить?

Он развел руками.

Мы тоже прошли в калитку – отсюда уже был виден двор моего барака.

– Ну надо же, – изумился Демичев. – Как кротовая нора. Даже не верится, что мы так быстро дошли. Оказывается, вы живете буквально за его забором… – он посмотрел на меня, кашлянул. – Света, я не совсем понял суть ваших расспросов, там, в доме. Почему вы считаете, что кто-то из знакомых Алексея Григорьевича был в секте «Белуха»?

– Но ведь на фотографиях со дня рождения – весь его ближний круг. А рядом статья – «Как опознать сектанта». И меня Галя искала для опознания.

– Но вы должны понимать, что целая армия детективов изучала Константинова. Если бы он был связан с кем-то из ближайшего окружения Фоменко, мы бы это узнали. Кроме того, мне кажется, вы плохо о нас думаете. Мы не инквизиторы и не сжигаем людей за их религиозные убеждения.

Я так удивилась, что даже остановилась.

– А кто здесь говорит про религиозные убеждения? – спросила я.

– Вы говорите про секту.

– И?

– В нашей компании не принято навязывать вероисповедание. Поэтому зачем человеку это скрывать? Чего ему бояться?

– Так и я о том же.

Он пожал плечами.

– Простите, Света, я не понимаю.

– Послушайте, Сергей. Боюсь, что слово «секта» затуманило мозги не только вам, но и вашей армии детективов. Секта – это ведь не только учение. Это цепь событий, географическое место, группа людей, наконец. Все указывает на то, что Галя искала человека, связанного с «Белухой». Может быть, это не имеет отношения к ее исчезновению. Но она его определенно искала. И то, что его до сих пор не нашла полиция, является плохим признаком.

– Так, может, его и нет?

– Либо он тщательно шифруется. И это странно.

– Не очень понятно, но вам виднее, – сказал он. – Что собираетесь делать дальше?

– Надо лучше изучить дело.

– Я вышлю остальные материалы.

– Да, конечно.

– Слушайте… я еще хотел спросить… Как вы догадались, кто вас сдал? Как вы узнали, что это Мищенко?

Я усмехнулась, потом ковырнула носком землю.

– Всего хорошего, Сергей.

Когда он скрылся за калиткой, я зашла на детскую площадку. Было тепло, тихо, лишь Лидина такса визжала где-то вдалеке, на берегу Десны. У мусорки, выискивая пивные банки, возился румяный, отмытый до блеска Максимка.

Я села на лавочку, положила папку на колени, прислонилась затылком к яблоне. Потом закрыла глаза. Передо мной завертелись лопасти вертолета. В лицо ударил ветер.

Пригибаясь, пробежал омоновец.

Молодая женщина прижала ребенка к подолу цветастой юбки.

Руководитель «Белогорья» стоял с рукой, козырьком приложенной ко лбу. Я видела его лицо во всех подробностях – и злые сжатые губы, и крючковатый нос, и бородавку под глазом.

Ника уже сидела в вертолете рядом с отцом.

Я бросила на них прощальный взгляд – уставший и высокомерный. Я опять победила. Завтра я вернусь в Москву, где меня ждет лучший мужчина земли. Он меня любит, да и есть за что. Скоро мы с ним поженимся. Сколько счастья у меня впереди!

Тут я увидела, как этот папаша положил руку между ее ног. Она побелела. В ней вдруг проступил ребенок – напуганный и отчаявшийся ребенок десяти лет. Из тех детей, которым не суждено повзрослеть, и они об этом уже знают.

И вот тогда я все поняла. Паззл сложился, все совпало: и эта его яростная неразумная настойчивость насчет штурма, и навязчивые расспросы о наших с ней разговорах, и его нежелание, чтобы я выводила ее на искренность, ну и, конечно, ее признание на валунах у Катуни.

Меня будто по башке стукнули, и в мозгу загорелась лампочка.

Но изменить ничего уже было нельзя – вертолет поднялся в воздух.

Помню, как я рыдала, сидя на полу в гостинице Барнаула, а Черт, Марыся, Липницкая и Виталик ошеломленно смотрели на меня, даже не пытаясь успокоить. Потом Виталик, самый разумный и опытный из нас, сказал, что во-первых, я могу ошибаться, а во-вторых, мы ведь можем ей как-то помочь? Ну, законы-то есть?

Короче, мы совещались дня два, а потом уже в Москве попытались на нее выйти. Ха-ха. Попробуйте, подберитесь к богатею, если он не хочет, чтобы вы к нему подобрались.

И пока мы строили наивные планы, похожие на игру Варкрафт, прошло еще два дня, и она покончила с собой. Еще через два месяца нам кто-то сказал, что он арестован.

Мы все были пришиблены этой историей. Еще недавно мы были крестоносцами, благородными рыцарями веры. Но теперь наш прекрасный Иерусалим рухнул. Мы даже не могли смотреть друг другу в глаза. И уж тем более, мы, словно связанные никогда не произнесенной клятвой, больше не вспомнили мои слезы, не вспомнили и дурацкие планы по ее спасению.

В это время в нашем офисе и появился Коля Мищенко – новый сотрудник. Единственный из нас, кто узнал только официальную версию. Которую вы мне и изложили, Сергей.

Вот так я поняла, кто меня сдал.

Но об этом я не скажу даже на исповеди.

Глава 9

Ух ты! Сколько же я пропустила!

Жизнь бьет ключом. За время моей депрессии в России пропали без вести шесть тысяч человек.

Этот песок неостановимо падает в игольное ушко судьбы. Триста человек в день, сто двадцать тысяч в год, миллион двести тысяч за то время, пока я была молодой.

Я расправила листовку «Лизы Алерт».

Оказывается, по закону их будут искать ровно пятнадцать лет. Но почти наверняка они найдутся раньше.

Найдется и Галина Фоменко. И скорее всего, найдется живой…

Мы сильно преувеличиваем любовь к дому. На самом деле, стоит человеку оторваться от привычного окружения, как он понимает: ничего страшного не произошло. Жить можно и в другом месте.

Девяноста три процента пропавших в России – это миллион историй, в которых нет никакого криминала.

Мужики уезжают на заработки, а потом не желают возвращаться. Старики с Альцгеймером забывают собственное имя и адрес. Подростки отправляются на поиски романтических приключений. Чиновники, отключив телефоны, уходят в запой в командировке. Бизнесмены бегут от кредиторов.

Упырь прав: если ее труп не найден, она, скорее всего, жива.

Кстати, в виде трупов будет найден один процент пропавших. И подавляющее большинство этих бедолаг убьет не убийца с ножом и пистолетом. Убьет вода. В этом смысле наша страна предоставляет богатейшее меню. Вода со всех сторон, в любой впадине: океаны, реки, озера, моря, лужи, утонуть в России очень просто. Но все-таки, это лишь один процент – вероятность ее гибели ничтожна.

Есть, конечно, и последние семь процентов. В общем-то, немало. Этих не найдут никогда. Но если следовать логике предыдущих соотношений, большинство из этих людей – это те, кто умеет прятаться. Остальных утащили особо хитроумные водоемы. На чудовищное злодейство, вроде серийного убийцы, складывающего тела жертв в холодильник, остаются сотые доли сотых долей.

Но одного у этих историй не отнять. Неизвестности, изводящей хуже, чем любой кошмар. Это уже не преддверие ада – это его ядро, полыхающее черным огнем отчаянья.

Я задумалась: каково это? Поди, плохо? Как живется упырю последние полтора года? То-то он нервный.

…Марыся вышла из подъезда, близоруко прищурилась. Маленькая, худенькая, в джинсах. На спине – рюкзачок, на ногах – черные берцы. Надо же, совсем не изменилась.

Словно испуганное травоядное, она просканировала окрестности: нет ли хищников поблизости. Это тоже осталось в ней от прошлой жизни. Я с удовольствием ждала ее взгляда – все чувства так чудесно видны на этом лице с острым носиком и веселыми конопушками на щеках.

Марыся всегда замыкает сканирование в западной части горизонта. Так у нее устроена шея. Так что я специально встала напротив солнца. Меня она увидит в самом конце обзора. Есть и еще один нюанс – ее лицо на полном свету, а я – в темном облаке. Сейчас она начнет вглядываться, не веря своим глазам.

Вгляделась. Поверила. Теперь уже ее глаза лезут на лоб. И вот – она бежит через дорогу ко мне. Щеки у нее раскраснелись, губы сами собой растянулись в улыбке.

– Господи, вот это сюрприз! Ты откуда?! Можно тебя поцеловать?

– Что за телячьи нежности?

– Нет, правда! Светуль, можно я тебя поцелую? Вдруг ты привидение?

– Целуй, – щедро разрешила я.

Она чмокнула меня в щеку.

– Живая, теплая! Откуда ты здесь?

– Приехала к тебе. Ты на метро?

– Не, в метро рамки поставили… На автобусе.

– Ну, пошли, провожу…

Мы пошли к остановке. Марыся посматривала на меня с улыбкой.

– Все? Все закончилось? – простодушно спросила она.

Она никогда не отличалась особой деликатностью. Хозяин называл ее дурочкой. Но мне ее простодушие нравилось. Я считала его честностью в выражении чувств. Что человек думает, то и говорит. Какое благо! Все остальные такие сложные.

Она посмотрела на листок в моих руках.

– Ты что – изучаешь наши листовки?

– Интересно. Я не знала, что так много находят.

– Почти всех.

– Значит, ты нашла свое место в жизни…

В 2011 году, после истории с Никой, для нашей фирмы начались черные времена. Как ни крути, получалось, что мы – сообщники ее папаши-педофила. Уклонение от уплаты налогов, нелицензированная деятельность, похищение совершеннолетней, насильственное удержание, дошло до двести девятой и двести десятой – организация преступного сообщества и бандитизм. В общем, запахло такими статьями, что само их перечисление отчетливо вырисовывало десятку.

«Белогорье» было мирным экологическим поселением, решения суда о его закрытии не было, уж не знаю, сколько этот чиновник заплатил местному ОМОНу или на какие еще рычаги он нажал, чтобы подвигнуть их на вооруженное нападение. Там ведь и ребенка какого-то напугали до заикания. А уж когда всплыло дело о педофилии, власти буквально сдурели от ярости. На папашу стали вешать все, что было в те годы нераскрытым. Разумеется, мы пошли за ним паровозиком, стали, блин, звеном всемирной педофильской сети. На полгода, но все-таки: вдумайтесь! Наш хозяин отбивался, как мог, а потом махнул рукой – спасти фирму было нельзя.

Очень жаль, что при этом ухнули в никуда и наши гигантские базы данных по сектам мира. Полиции они не понадобились, а может, и понадобились, но хозяин в отместку заныкал всю информацию. Включил обидки.

Там было много интересного.

Вот пример: дело той же Гали Фоменко. Даже ее папаша-миллионер не смог в свое время выяснить, что руководитель секты «Белуха» был арестован и осужден под другим именем. Полиция не знала, что наркодилер Стругацкий – это и есть Александр Константинов. Гад имел безупречный паспорт. Он к тому же был Кощеем Бессмертным – хранил свои золотые клады, собранные за десятилетие потрошения лопухов. Его иголка была в яйце, яйцо в утке, утка в зайце, заяц, видимо, в Швейцарии. Дядя выстроил надежные катакомбы, не предусмотрев только одного – что станет наркоманом. Но даже в наркотическом угаре он свято хранил свою тайну. Он был уверен: ее никто не узнает.

Но мы знали. Мы следили за всеми, мы находили их следы в самой глухой тайге, чертили кровавые цепочки их судеб и складывали эти данные в компьютерную тьму. Ох, и сокровища там хранились! Бесследно ли они пропали? Ну, ничто на земле не проходит бесследно. До меня уже доходили слухи, что Мищенко прикарманил базы данных. Он ведь покидал тонущий корабль последним – как капитан. Зная его характер, могу утверждать: последним, но не пустым.

Мы с Марысей ушли раньше всех – в октябре 2011-го. Но оставаться без дела нам было трудно, и мы устроились сиделками в Детскую клиническую больницу – нянчили там детдомовских детишек. Потом Марыся сказала: «Чувство вины – плохой советчик. Мы забиваем гвозди микроскопом. Какие мы с тобой сиделки? Мы бегалки. Пошли лучше в «Лизу Алерт»?».

Она-то точно бегалка. Однажды Марыся должна была вывести из секты бабу с грудным ребенком. Платил муж бабы, банкир. Баба, в общем, легко пошла на контакт, но руководитель общины о чем-то догадался. Ситуация сложилась опасная, надо было срочно выбираться. И тут этот муж перестал выходить на связь. Как оказалось потом, он банально запил. Не выдержал напряжения.

Так Марыся с этой бабой и ребенком трое суток шла по тайге. И-таки вышла!..

– Как дела-то? – спрашиваю я. – Как ты тут работаешь?

– Да пипец, – отвечает она. – Грибники начались. Уже пять трупов. И главное, все в камуфляже. Очень трудно искать. Зачем они в лес надевают камуфляж? Как ты думаешь?

Я пожимаю плечами.

– Как их убедить, чтобы надевали яркое? Мы уже и по телевизору объясняем… Вчера чувачка нашли, – она оживляется: чувачок живой, это всегда приятно, – Воспалением легких отделается, даже лисички дотащил. Виталик нам свой вертолет дает. Удобно.

– У Виталика свой вертолет?

– Он это… инвестиционный банкир. Как-то так.

Мы одновременно прыскаем.

– Ну, а ты чем занимаешься? – спрашивает она. – Как ты?

– Да так, – пожимаю я плечами. – Кружок рисования в Троицке.

– Мищенко звонил, – говорит Марыся. – Сказал, что тобой серьезные дяди интересовались. По поводу Гали Фоменко.

– И он меня сразу сдал, засранец.

– Не может быть! – пугается она. – Ты же знаешь, как он к тебе относится.

– Он сказал им, где я работала…

– Света… – она молчит несколько секунд. – Это уже в открытом доступе… Есть базы данных в Интернете, там все наши фамилии и даже фотографии. Ты не знала?

– Нет. Я уже три года не вбивала в поиск наше название. – зло отвечаю я.

– Зря. Там много чего…

– Кстати, по поводу Мищенко. Как его найти, не знаешь?

– В Парк-Плэйсе сидит. В холле. Каждый день в два часа точно застанешь. Только не деритесь.

– Да больно надо… Слушай, а «Лизу Алерт» тоже к ее поискам привлекали?

– Конечно. Там всех подняли: и нас, и мотоциклистов, и охотников, и даже нашистов. Папаша конкретно башлял…

– И?

– Как сквозь землю провалилась. Никаких следов. Выехала из загородного дома и с концами. Да и поздно он тревогу забил. Самое важное – это первые сорок восемь часов. А он спохватился аж через три дня.

– Почему?

– Ну, девка-то взрослая. К тому же он был за границей, а перед этим они поссорились. Потом он приехал, ее набрал, она не ответила. Я так поняла, у них это в норме. У него на телефоне был маяк ее мобильника – он показывал, что она где-то на Коштоянца. Мы в этом районе и искали. Все дворы облазили… И что им от тебя надо?

– Они думали, что она в секте. У нее в компьютере нашли фото Константинова.

– Понятно…

– Марысь, я по этому поводу и приехала. Ты же его вела.

– Ну.

– У тебя досье сохранилось?

– Ну, – неохотно соглашается она. – Вообще, зря ты в это лезешь… Там много мути…

– Например?

– Дон Педро, сука, был миллиардером. Какого черта он занялся сбытом наркотиков?

– Бывает.

– Мне говорили, что в колонии он голодал… А когда помер, деньги-то не объявились.

– Хорошо спрятал. Короче, пришли, ладно?

– Упрямая, – одобрительно говорит Марыся. – Тогда хочу тебе еще кое-что сказать. Мы когда эту Фоменко искали, я запомнила. Не была она в районе Коштоянца. Всяко след проявился бы. Мобильник ее подбросили. В какой-нибудь люк. И знаешь, больно удачно подбросили: папаша в итоге три дня ушами хлопал. Когда они ругались, она часто у подружки ночевала, она аспирантка в МГИМО и хату там снимает. Понимаешь? Он, если видел, что она там, то и не парился.

– Да. Это мог знать только знакомый.

– Хорошо знакомый, – поправила она. – Светуль, ты хоть по нам скучала?

– А то!

Я вру. Прошло слишком много времени, все перегорело. Я умерла и родилась заново. Теперь я вижу новую землю и небо в алмазах. Мое имя – «Светлана» – то же самое, но состоит из других звуков. И даже сны другие снятся, ей-Богу.

Мы уже подходим к остановке. Вдруг Марыся пригибает голову – словно высматривает что-то на асфальте слева от себя. Я знаю этот взгляд – такой прием расширяет периферийное зрение. Так что Марыся, на самом деле, смотрит назад. Я удивленно оборачиваюсь. Почти вплотную к нам идет крепкий парень в черной куртке. Он кажется мне немного странным, но никакой опасности я не чувствую. Я не успеваю спросить Марысю, почему она напряглась, как она вдруг бросается к парню – и огромный черный нож уже уперся в его пах. Парень реально отваливает челюсть.

– Дышишь, сука! – шипит Марыся. – Я тебя по дыханию еще на Шаболовке вычислила! А ну пошел отсюда, пока яйца не отрезала.

Парень превратился в соляной столп, какой-то мужичонка с портфелем, вышедший из офисной двери метрах в двадцати впереди нас, испуганно шарахается и бежит к машине. Машина, взвыв, трогается с места. Парень отступает назад и молча припускает к углу дома.

Марыся стоит, играет ножом.

– Ну, покажи, похвастайся, – говорю я.

Она, словно нехотя, демонстрирует.

– Бенчмейд, черная серия… Виталик подарил…

– Не боишься таскать? Это же для спецподразделений.

– Да ну… – отмахивается она.

И вот ради такой демонстрации, она напала на бедного парня. В этом вся Марыся.

– Что еще новенького? – спрашиваю я, чтобы сделать ей приятное.

Она оживляется, начинает выворачивать карманы.

– Ну, куботаны, смотри, какие хорошие появились, смотри, чехол с перцовым картриджем для айфона, пластиковый ножик хороший, зител дельта дарт, мы его специально на свинопуховике проверяли…

– Это что?

– Да туша свиная с мешком глины, в куртку заворачиваешь и бьешь… Кончик потом обломался, но можно подточить, зато никакой металлодетектор не берет. В метро можно ездить…

Марыся свернула на любимую тему. Я смотрю на нее с улыбкой.

– Ладно, Марысь, – говорю наконец. – Мне пора.

– Хочешь, посидим где-нибудь в кафе? – неискренне предлагает она.

Я знаю, что сидение в кафе для нее – мука смертная. Вот ножички пометать – это да.

Я чмокаю ее в щеку, она бежит за автобусом.

Я захожу за угол и останавливаюсь. Парень, который шел за нами, теперь стоит возле огромного черного джипа и разговаривает с двумя угрюмыми кавказцами. Они скользят по мне серьезным взглядом, потом что-то негромко говорят. Я уж начинаю беспокоиться, как рядом с ними останавливается полицейская машина. Обрадованная, я делаю шаг – и снова торможу.

Из машины выходит мент. Его расхлябанная походка кажется мне очень странной – менты так не ходят. К тому же его гражданская рубашка распахнута до пупа, на груди висит золотой крест на длинной цепи. Мент подходит к этой группе, и они начинают ему что-то объяснять. Все четверо снова скользят по мне досадливым взглядом, но, кажется, я их совсем не интересую.

Я осторожно оглядываюсь. Вот то место, где Марыся наставила на парня нож. Впереди офисная дверь, над ней – вывеска банка.

И тут я начинаю так хохотать, что мне приходится отступить за угол, чтобы продышаться.

Марыся не выпендривалась! Она, действительно, по дыханию вычислила бандюка! Вот только не мы ему были нужны, а видимо, чувачок с портфелем – типичный «черный обнальщик». Марыся спутала всю их операцию. Парень должен был отобрать портфель, потом подъехал бы джип, а липовый мент отсекал бы погоню. Я хохочу, вытирая слезы рукой, на меня удивленно косятся прохожие.

Парень был явно с пистолетом – эти ребята ходят под самыми серьезными из всех существующих статей уголовного кодекса. И попадись мы ему уже после захвата денег, он бы застрелил нас, не задумываясь. Но по пустому, без особой необходимости они и пальцем не шевельнут.

Так что я даже схулиганила – проходя мимо, показала им язык. Один из кавказцев лишь покачал головой, другие продолжили свои тихие обсуждения.

Можно не сомневаться, что в один из ближайших дней чувачка все равно распотрошат.

А не вози!

Глава 10

Демичев обещал предоставить мне материалы, но так ничего и не выслал. Дело обычное: это для меня все завертелось совсем недавно, поэтому я пока энтузиаст. Они же прошли путь длиной в полтора года. Ужасный путь. Там были надежды, было «вот-вот», было «опять не то» – сплошные подъемы и спуски. Не думаю, что они рассчитывают на меня всерьез. Просто они могут себе позволить эти гальванические движения. Еще один путь, ведущий в никуда. Для успокоения совести.

Так думают они.

А что думаю я?

Случай Гали Фоменко меня тревожит, я чувствую, что за ним открывается бездна, при взгляде в которую кружится голова.

Что-то отжившее и отчаявшееся, подобно осеннему листу, чертит круги над этой простой историей.

Ничего не подозревающая девушка опускает стекло, и коренастый ставропольский пенсионер, приехавший в Москву за машиной, говорит и говорит, захлебываясь.

Безмолвные круги расходятся от этого немого разговора, и безропотной водомеркой в их плен попадаю я.

Что это: случай? Судьба?

И я уже не могу успокоиться: я иду по ее следам.

Марыся прислала мне полное досье. В нем – сотни страниц. Я не люблю посещать этот мир, но деваться некуда. Полтора года назад Галя Фоменко скачала в свой телефон фотографию этого человека.

Я открываю Марысины файлы. И вот – постное благостное лицо шкодливо косит взглядом.

Святой. Представитель Шестой Расы, о как. Как же так получилось, что советский невропатолог, кандидат медицинских наук Александр Константинов стал святым?

Прежде чем получить ответ на этот вопрос, я открываю кожаную папку с золотыми буквами.

В левой части бирюзового неба висит идеальный треугольник Белухи.

Гора это маленькая, меньше пяти тысяч метров. Красивая, вне всяких сомнений, но маленькая. Ее даже смешно сравнивать с главными вершинами мира, но гонору-то, гонору.

Впрочем, оно и понятно. Все эти святые, типа Константинова, слабы кишками лезть в настоящие пупы земли. А тут – Алтай, климат мягкий, власти далеко, красиво опять же, солнечно. И даже тень Гималаев накрывает эти места своей невыносимой жутью.

Я ставлю фотографию перед собой – для вдохновения.

Итак, в семидесятые годы Александр Константинов – красавец и бабник. Он певец Грушинских фестивалей, блистательный участник уфологических диспутов в Новосибирском Академгородке. Мелкий стукачок, выдающий себя за знатока нейролингвистического программирования. Любит намекать, что по заказу органов разрабатывал методы воздействия на толпу. Может, и разрабатывал… В общем, советский интеллигент во всей своей красе.

И разумеется, он яростный противник презервативов.

Вот он со своей бабой, получившей прозрение после пятого аборта – надо думать, в начале восьмидесятых это была еще та процедура.

А как она получила прозрение? Да элементарно. Как все получают. Потеряла сознание от боли, а когда пришла в себя, заявила, что ей только что явилась Дева Мария, и теперь она не младший научный сотрудник Бийского Научно-исследовательского Института химических технологий, а Посланница Шестой расы эры Водолея.

Я, вообще, поражаюсь Деве Марии. Общаться с этими советскими тетями, делавшими по двадцать абортов за жизнь…

После обморока Посланница очнулась не только с шизофренией, но и с новым именем. Имя это – Парана, в честь реки, протекающей через Аргентину, Бразилию и Парагвай. Видимо, участок мозга, ответственный за школьные уроки географии, пострадал у Посланницы последним.

Место Паране в психушке, но начинается перестройка. Советская психиатрия, а также невропатология, Новосибирский Академгородок и Грушинский фестиваль – в глубокой заднице. Наступило время больших денег и великих сумасшедших.

Они вещают вдвоем – Константинов и его баба. Кончаются восьмидесятые, можно снять небольшой зал в Сростках, вообще-то, предназначенный для Шукшинских чтений, но теперь же вроде как рынок. Потом они переезжают в залы Горноалтайска, Бийска, Барнаула – наворачивают круги вокруг Шамбалы, благословленные музеем Рериха.

Вот они получили грант от крупного экологического фонда – значит, надо отрабатывать. И теперь группа последователей отправляется в тайгу, к Белухе, чтобы выяснить, сколько времени можно прожить на кедровых орехах и меде.

Последователи о гранте не знают – им изложена другая версия. Что Шестая Раса, в идеале, вообще, кушать не должна – весь хавчик должен добываться из воздуха. Но пока, типа, кушайте орехи, твари несовершенные.

В девяноста пятом происходит небольшая накладка – двое младенцев отбрасывают коньки, так как их организмы категорически не приемлют орехов, а их мамаши категорически не приемлют грудное вскармливание. Но органы опеки девяностых медлительны и благодушны; только местная газетенка печатает разоблачительный материал. Журналисту разбивают голову (жив), и на этом скандал заканчивается. Деньги текут рекой. Желающие войти в Эру Водолея, продают квартиры и жертвуют деньги на Храм Шестой Расы. Храм смахивает на амбар Конька-Горбунка, но зато из его кедровой маковки бьет в космос сигнал о готовности к переселению. А пока адептам предоставляют так называемые «термосы» – домики, сделанные из четырех палок, обернутых целлофаном. И вот они в термосах ждут конца света, обещанного в девяноста девятом. Тогда прилетят инопланетяне и всех правильных заберут. Еще две смерти – из-за аппендицита и инфаркта, потом статья уже в московском издании (квартиру продала известная певица, и ее наследники взбунтовались), и в две тысячи первом – очередной конфуз. Парана вдрызг ругается с Константиновым и сбегает с молодым любовником в Минск.

Обиженный пророк назначает новую дату Апокалипсиса – две тысячи пятый. Говорит, что уже видит корабли Шестой Расы, прилетевшие за избранными. И тут у пятерых последователей сдают нервы. Не дождавшись кораблей, они отчаливают своим ходом. Путем удушения – тоже неплохой способ.

Этот скандал уже не замять. В 2002-ом секта запрещена решением суда, весь 2003-ий год она бодается с властями, подавая апелляции, в 2004-ом в секту приезжает полиция. У подножия Белухи обнаруживаются два деревянных сруба, шесть «термосов», недостроенный Храм и красивый каменный особняк Константинова, окруженный колючей проволокой. На поляне, где Константинов читал свои проповеди, а бабы публично рожали детей, собрались последние члены секты – их десять человек. Сам Константинов сбежал.

Сейчас уже понятно, что не от полиции. Просто десять членов – это несерьезно. Секта умирала, ее золотые дни прошли. Все десять допрошены, и становится ясно, что последние годы секта «Белуха» плыла по течению, как щепка. Ни дисциплины, ни молений, ни апокалиптических предсказаний, ни даже особых диет. Уже не только крупы жрали, но и мясо. Константинов научился улетать в другие миры с помощью шприцев и таблеток, его проповеди, когда-то наполненные страстью и навыками психологического программирования, теперь стали вялыми и неинтересными. На них просто перестали ходить, и он, обиженный, закрылся в особняке.

«Все ушли. Остались лишь те, кто сбежал в тайгу от реальных проблем. Обломки кораблекрушения на необитаемом острове… – это отрывок из интервью бывшей сектантки. Журналист «Экспресс-газеты» назвал ее М. – Самого Константинова в последние годы никто даже не слушал. Люди не думали о религии или инопланетянах. Они просто залечивали каждый свои раны».

Вот и вся история. Банальная, как три рубля. Я могла бы написать ее сама – настолько она похожа на десятки других. А еще – на пародийные сюжеты капустника; помню, как первые годы моей работы мне хотелось похлопать своих клиентов по плечу. Чтобы они наконец признались: это шутка, верить в такое всерьез нельзя. И помню их белые глаза, доверху наполненные безволием. Это нечеловечески страшно. Именно поэтому похищения родственников из сект, часто происходившие в конце восьмидесятых, постепенно сошли на нет – в них не было проку. Ты похищал лишь оболочку человека. И набрала силу наша контора: мы умели вернуть душу…

Итак, банальная история.

Такая же далекая от жизни московской богачки, как корабли Шестой Расы.

Секта здесь не при чем, размышляю я. Секты уже не было. Было место, где волей случая собралось десять человек.

Всего десять!

Я беру лист бумаги и рисую на нем коровью тушу. Это моя страна.

Я отмечаю точки: Москва, где живет Алексей Григорьевич Фоменко, Ессентуки, где жил Арцыбашев, Алтай, где в 2004 году собрались десять человек, одного из которых надо опознать.

Я соединяю эти точки. Стороны полученного треугольника тянут на десять тысяч километров.

Как связаны между собой такие разные места?

И почему связь между ними до сих пор не обнаружена?

Ну, менты работали плохо, ну, плохо работали частные детективы – но ведь к этому делу приложил руку кое-кто поумнее.

Я крашу ресницы, мажу губы и отправляюсь на юго-запад Москвы.

На встречу с пауком.

Глава 11

Паук сидит в Парк-Плэйсе на перекрестке Ленинского проспекта и улицы Миклухо-Маклая.

Со стороны кажется, что это воронежский командировочный в джинсах и кроссовках расселся посреди лобби и ворочает головой в стороны. Столица его поразила – роскошь-то какая! Вон и негр прошел к общежитиям РУДН. Морда черная, ладошки белые – чудо дивное.

Паук выпустил пузо из рубашки, потеет на кожаных диванах под хрустальной люстрой.

Я прохожу вращающуюся дверь, охрана равнодушно скользит по мне взглядом. В Парк-Плэйсе много чего располагается: есть и спортивный клуб, и ресторан, и бары, есть куча офисов, гостиничные номера, мало ли куда я могу топать.

Но паук знает, что я пришла к нему. Одну из ниточек его паутины я задела еще у метро «Юго-Западная». И мое трепыхание он не спутает ни с чем.

Сидит, нарочито спиной ко входу, ждет меня с веселым любопытством. Пауку скучно, а я такая забавная.

– Ну, тебя и разбомбило! – говорю я его потному затылку.

Он не оборачивается, хмыкает. Закуривает сигару. Охрана даже бровью не ведет. И это в наши-то антиникотиновые времена! Да, поднялся паук…

– И все? – спрашивает он разочарованно. – Я думал, ты топор метнешь. Мне ведь передали твои угрозы. Ай, страшно-то как было! Думал, ну все, капец. До августа не доживу. Но нет – живу, потею.

Я сажусь рядом, он с удовольствием смотрит на меня. Затем выпускает вонючее кольцо дыма. На донышке его взгляда я замечаю немного ностальгии. Это хорошо.

– Еще не полночь, царь, – говорю я ему.

Он наклоняется, чтобы меня чмокнуть.

Из-под земли появляется индус с тележкой, уставленной серебряными жаровнями.

– Я нам индийский обед заказал, – поясняет Мищенко. – Ты же любишь индийскую кухню.

– Здесь дорого. Я хожу в «Деви-кафе» на Миклухе.

– Фу! – говорит Коля. – Зачем ты о деньгах? Неужели я не могу себе позволить угостить девушку, которую люблю?

Ох, болтун.

Появляется еще один командировочный, потом еще один. Чего-то бормочут ему на ухо, он покачивает головой, накладывая мне на тарелку «дал-махани». Индус пытается перехватить инициативу, но один из командировочных бросает на него испепеляющий взгляд, и сотрудник общепита испаряется.

Мищенко охает и пышет жаром: тут и сигарный дым, и соус «Тикка масала». Из глаз Коли льются слезы – явно перелил соуса – но глаза за слезами острые и жуткие. Я чувствую, что его паучий профессионализм сильно вырос за последние годы.

– Как жизнь-то? – спрашиваю осторожно.

– Тоска, – кашляет он, выпуская пламя изо рта. – Мир такой предсказуемый. Вы надо мной смеялись, а я ведь точно все предугадал. Может, в фантасты пойти? Книжки писать?

– Что ты предугадал?

– А вот глянь, – он наконец продышался и показывает мне на газету, лежащую на диване. – Почитай, чем теперь будут заниматься все эти американские научные говнюки.

– Читать лень. Изложи конспективно.

– Они, короче, говорят, что накопили совершенно безумные по размерам базы данных. Из социальных сетей, приложений, покупок по интернету, почты, поисковых запросов, мобильного трафика – а это миллиарды, да бери выше, миллиарды миллиардов единиц информации! Но что с ней делать – никто не знает. Теперь это надо как-то систематизировать. К такой задаче и подступиться-то страшно, но все понимают, что именно здесь – прорыв. Ты только представь! За этими данными спрятаны все коды нашей жизни. Это, блин, золотое дно!

– Прямо-таки вижу, как они все это систематизируют и определяют наконец, что красные бюстгальтеры чаще всего покупают в полнолуние.

– Будет и лишнее, ненужное, – соглашается он, накладывая шпинат с домашним сыром. – Но будет и то, что навсегда сделает их хозяевами мира. Вот, куда они решили направить мозги! А мы ушами хлопаем.

– Ну, ты не хлопаешь. Ты ведь всегда искал связи явлений.

– Что люблю, то люблю, – он умиленно смотрит, как я ем. – И если тебе нужны деньги, то попроси, я дам. А если переспишь со мной – дам много.

Я даже не подавилась – привыкла уже к его манерам.

– Как они на тебя вышли? Ну, Фоменко с его людьми? – спросила я.

– Как все выходят… У меня клиентов много, есть даже фирмы крупные, и даже ФСБ не гнушается. Большая такая организация, соли-и-идная, а тоже к Коле на поклон ходит… – Мищенко ерничает. – Много информации, дружок – это все равно что мало информации. А они собирают, собирают, а что делать с ней потом – не знают. Она, как каша из горшка, все лезет и лезет. Вот америкосы уже задумались. Понимают, суки, куда силы направить…

Эдак он долго хвастать будет.

Хотя, если по чесноку, он нам еще в 2011 году излагал то же самое. Он одержим систематизацией данных, даже программки всякие пишет. Вот и идут к нему на поклон и стар, и млад.

То, что наш новый сотрудник Коля Мищенко – существо необычное, мы поняли сразу. Он еще при нас сильно увлекался созданием паутин. Плел их из своего немаленького живота, ловил мух. Когда фирма развалилась, он приобрел бесценный опыт крушения и базы данных. До сих пор, поди, в них ковыряется. Страшно подумать, какие выводы он уже сделал и какие сделает. Уверена, что его разочарование в человечестве множится день ото дня.

– Не собираешься в Америку свалить? – спрашиваю я.

– Да кто ж меня выпустит? – важничает он. – Я, дружок, такие вещи ФСБ-шные знаю, что меня только на кладбище отпустят, да и то вряд ли. Сожгут где-нибудь в их тайном крематории…

В глазах Мищенко загорается угрюмая гордость.

Для него это венец карьеры – быть сожженным в крематории для сотрудников ФСБ.

– И чего Фоменко хотел, Коль? – спрашиваю я. – Каков был его заказ?

Он какое-то время молчит.

Вздыхает.

– Юрист его приезжал. Моль белокрылая. – говорит неохотно. – Сказал, что ее в секту сманили. Ну, я и подумал, что ты на этом сможешь заработать…

– Здрасьте! А я тебя об этом просила? Ну, скажи – просила?!

Он хихикает.

– Какие он тебе материалы показывал? – спрашиваю я.

– Да все.

– И на Арцыбашева тоже?

– Который, типа, сгорел? А как же.

– И чего думаешь?

– Все с него началось, это как пить дать. Вот только этого Арцыбашева полиция по молекулам разложила – и ничего. Просто жил мужик, жил, а потом сорвался в Москву, к Фоменко.

– И никаких новых знакомств, необычных встреч, странных электронных писем?

– Никаких. Никогда не был связан с «Белухой». И никто в его окружении. Но информация о «Белухе» стопудово пошла от него… А вот как она попала к нему?

– Звонок из другого города. От человека, с которым он давно не общался, – говорю я.

Коля вздыхает.

– Скорее всего… Но учти, что их тоже всех допросили…

Я размышляю несколько секунд.

– А ты когда материалы изучал, между Арцыбашевым и самим Фоменко что-нибудь обнаружил?

Он смотрит на меня с удовольствием, как на способную ученицу.

Качает головой.

– Они никогда не встречались. Все перелопатили до седьмого колена – нет.

Я даже не ожидала, что так расстроюсь.

– Я была уверена… Черт…. Черт! – и бью кулаком по дивану.

– А ты не будь уверена, – советует он. – Меньше разочарований. Впрочем, одну загогулину я все-таки обнаружил. Арцыбашев в начале 90-х работал ментом в Москаленках. Ничего не говорит название?

Название и правда кажется мне знакомым.

– Подожди… Подожди, сама вспомню! – я предостерегающе поднимаю руку, он улыбается, глядя на меня сквозь дым очередной сигары.

Нас так натаскивали – заставляли запоминать любую хрень, встреченную на пути. Вывески, газетные объявления, названия станций, имена на бейджиках, фильмы с афиш, точное время радиопередач, часы увядания настурций на клумбах – любой бесполезный факт мог оказаться полезным.

Я вспомнила себя, сидящую на унитазе и запоминающую, как будет по-казахски «освежитель воздуха «малина»». Вспомнила надпись на финском киселе: «Омскакас» – по-шведски это означает «взболтать». Согласно теории нашего хозяина, это шведское слово однажды спасет мою жизнь.

Надпись на киселе…

Юридический адрес производителя…

Маленькие такие буковки…

Москаленки…

– Пельмени! – сказала я.

– Не потеряла навык, умница. Все еще запоминаешь? С медицинской точки зрения, это невроз. Некоторые идиоты складывают цифры в номерах проезжающих машин. Эта одержимость самая глупая, но и она будет востребована, уж поверь мне… Ты права, это выходные данные пельменей. Раньше хорошие были, сейчас дерьмо. Эти пельмени, действительно, делают в Москаленках. Но где это? Крупно там что написано? Название пельменей какое?

Мозги мои снова заскрипели.

– Так, сейчас… пельмени… пельмени «Сибирские»?

– Не-а. Холодно.

– Но это в Сибири, я точно помню.

– Сибирь большая…

Сибирские, Байкальские, Иркутские, Алтайские, Таежные, Медвежьи, Староверские, Тюменские – теплее – Кедровые, Новосибирские – какие там города еще? Напоминаю, что на свете есть Интернет, и почему бы тебе, Света, не посмотреть, где находятся эти чертовы Москаленки? – нет, я докажу ему, что еще чего-то стою – Югорские, Уренгойские, Газовые, Березовые, Ермаковские, Омские…

Точно! Взболтать. Омскакас. Я вспомнила потому, что запивала их киселем.

– «Омские»! Это пельмени «Омские».

– Да, дружок. Москаленки – это населенный пункт в Омской области.

– Фоменко начинал в Омске.

– Да. Правда, он утверждает, что никогда не встречался с Арцыбашевым. Но кто знает?

– Скажем, Арцыбашев что-то знал про Фоменко, – размышляю я вслух. – Хотел на этом заработать, поэтому и поехал в Москву без денег. Потом похитил его дочь…

– И? – насмешливо уточняет Мищенко. – Дальше-то что?

– Ну, может, все пошло не так, как он планировал. Она, скажем, погибла, он испугался, сбежал, инсценировал свою смерть… Вот только при чем здесь секта «Белуха»?

– Не при чем, – соглашается Мищенко.

– Слушай, а может, сам папаша ее того?

– Родную дочь?! – пугается Коля. – Кровиночку? – раздумывает. – Да нет. Он правда, не знает, где она. Если бы он ее убил, на фига ему снова всех будоражить? Не думаю.

– Ну, – вздыхаю я. – В любом случае спасибо за новый факт. Хоть что-то. Под финал, так сказать…

– Под фина-ал? – его брови полезли наверх. – Не будь идиоткой! История Гали Фоменко – это только начало.

Он любит красивые и ужасные фразы. Это его способ соблазнения.

– Светуль, – говорит он. – А поехали ко мне, я тебе свой дом покажу. Тысяча метров, бассейн, сауна. Спортивный зал собственный.

– А чего не качаешься? – смеюсь я, шлепая его по животу.

– На фига мне качаться? Меня девки и таким любят.

Я вижу, как через холл Парк-Плэйса несется один из командировочных. На его лице – крайняя степень возбуждения, хотя они обычно у Мищенко вышколенные.

Задыхаясь, он наклоняется к Колиному уху и что-то шепчет. Коля слушает невозмутимо. По этой невозмутимости я понимаю, что произошло что-то экстраординарное.

Еле заметным движением руки Мищенко отпускает своего подчиненного. Потом поворачивается ко мне с торжествующим видом.

– Вот вы все над Колей смея-я-ялись, – опять начинает он свою песню. – А Коля будущее видит! Коле надо в экстрасенсы идти. Вот слушай. Фоменко это пока скрывает, но мои человечки уже выяснили. На том берегу, дружок, паника! Два дня назад у Фоменко пропала молодая жена. Все как под копирку. Уехала на машине из дома – и ни слуху, ни духу. Телефон два дня помаячил в районе ее мамы и заглох. Вот и второй ненайденный трупик. Но я опять повторю, зайка: это только начало!

Глава 12

Я проехала в калитку, подпрыгивая на сосновых корнях.

Передо мной была Южная аллея поселка.

День стоял тихий и, что называется, лучезарный. Облитая солнечным светом, я тихо катилась по аллее. Все вокруг казалось янтарным. Бывают такие денечки в Подмосковье, нечасто, но бывают.

Возле кустов сирени я остановилась. Спешилась, достала планшет.

Три года назад архитектор дома разместил свой проект в журнале «Мезонин». В статье называлась фамилия Фоменко, упоминалось и название поселка – «Подмосковные вечера».

Вот и фотографии проекта. В основном, это внутренние интерьеры – узнала я и рыцарский зал. Единственное фото снаружи было снято… так-так-так… Я потопталась вокруг лежащего на земле велосипеда. Вот теперь дом узнать можно. Сопоставила картинки – да, верно. Судя по всему, Арцыбашев пошел по такому же пути. Он вбил фамилию Фоменко, узнал, в каком поселке он живет. Потом приехал сюда и попытался определить дом. Ему было труднее, чем мне: ведь я-то дом знала. Видимо, он ходил по всему поселку, пока картинки не совпали. Именно отсюда он и побежал навстречу машине.

То, что дочь Фоменко в этот момент решила выехать из дома – должно быть, совпадение. Поэтому возникает вопрос: зачем он приехал сюда? Ведь застать Фоменко в Сити было бы стократ проще. Лично я нашла точный адрес его офиса за несколько секунд. И это был именно точный адрес. А здесь – одна статья в «Мезонине», напечатанная три года назад. На деревню к дедушке. Домов в «Подмосковных вечерах» – десятки. Чтобы найти нужный, ему пришлось долго бродить с фотографией, останавливаясь у каждых ворот…

– Как интересно! – сказал насмешливый голос за моей спиной.

Вывернул слева, из калитки, ведущей в парк. Откуда он знает эти ходы?

Я обернулась. Юрист Снегирев был в спортивном костюме с русскими узорами на плечах. Его лицо раскраснелось, как у матрешки, по вискам текли струйки пота. Спортом занимается.

– Здравствуйте, – сказала я. – Какими судьбами? Вы тоже здесь живете?

– Снял дачу на лето. Но не здесь, а в «Советском писателе».

Он с большим интересом оглядел меня с ног до головы.

– А ты что же, на велосипеде катаешься?

– Вроде того.

– И решила сделать привал. Именно здесь.

– Ага…

Он опять осмотрел меня, задержавшись на груди.

– Слушай, а пошли ко мне в гости. Я тебе свой дом покажу, он у меня исторический. Заодно поболтаем.

– А пошли, – согласилась я.

Я подняла велосипед и двинулась за ним. Вначале мы прошли метров сто по Центральной аллее, потом за туями свернули на неприметную тропинку, ведущую в поселок «Советский писатель». Я снова отметила, что юрист Снегирев знает лабиринт не хуже меня.

Его дом находился сразу за калиткой. Старое деревянное сооружение с полукруглым фонарем двухэтажной террасы. Я увидела заросший сад, засыпанные хвоей дорожки. В глубине участка – фанерный домик, оставшийся от строителей пятидесятых годов.

Снегирев открыл калитку и обернулся ко мне, плотоядно улыбаясь. У меня уже не было никаких сомнений насчет его намерений.

– И почему этот дом исторический? По-моему, так развалина, – сказала я, входя. Юрист при этом задержался: так, чтобы в калитке я плотно к нему прижалась. Наконец мне удалось протиснуться, и мы пошли к дому.

– Сама ты развалина! – сказал он. – Здесь на участке похоронен лев Кинг.

– Кто это?

– Лев. Животное такое.

– В каком смысле?

– В прямом. Ты смотрела «Приключения итальянцев в России»? Он там снимался.

– Честно говоря, не смотрела.

– Ну да. Ваше поколение такое нелюбопытное. На уме только секс и таблетки, да? – и он игриво приобнял меня. Мы уже стояли у порога, он возился с ключами. От него страшно пахло потом.

– Так вот, небольшая политинформация. При советской власти была такая семья Берберовых. Жили они в Баку и держали дома настоящего льва. Когда его снимали в фильмах в Москве, он жил здесь в «Советском писателе», у друзей Берберовых. Один местный мент его увидел, испугался и застрелил.

Мы зашли в прихожую, слабо пахнущую пылью и валерьянкой. Вдоль стен стояли массивные шкафы, привезенные из Германии, между ними темнели квадраты почти не различимых пейзажей в золотых багетах. В углу сбилась дорожка с обтрепанными краями.

Увидела я и коробочку сигнализации вневедомственной охраны у входной двери. Она все так же висела на одном гвозде. Вряд ли код сменился.

– И знаешь, – он уже пыхтел, стаскивая кроссовки. – Эти Берберовы не могли жить без львов. Поэтому после его смерти завели еще одного. И он их съел.

– Вы серьезно?

– Конечно, – обиделся он. – Это известная история. Потом посмотришь в интернете… Ладно, я пойду в душ, а ты проходи направо. Там гостиная. Сядь, подожди меня.

Он ушел по коридору, я подошла к коробочке. А если уже не работает? Если не работает, есть датчики дыма.

Я зашла в гостиную. Это была круглая комната с белыми дверями во все стороны света. В центре стоял стол и шесть венских стульев. Все такое старое, дача недорогая. И снял он ее не потому, что эстет, а чтобы быть поближе к боссу. Эта дача – все, на что ему хватило денег. Именно такие дяди любят унижать людей. Думаю, меня ждет несколько неприятных минут. Но что же делать? Поболтать-то надо.

Я села на стул.

Он вышел из душа в распахнутом халате. Трусов на нем не было. Он вытирал голову полотенцем, нисколько не беспокоясь, что полы халата разошлись в сторону и мне виден его болтающийся член. Впрочем, надо полагать, так и было задумано.

– Итак, моя дорогая, что ты делала у дома Фоменко? Он тебя сейчас точно не примет. Ему не до того.

– Не нашли еще Алину?

– Увы.

– Как он?

– Ужасно. Правда, мы все подозреваем, что она это разыграла. Она давно собиралась от него свалить. Он обманул ее ожидания.

– Какие именно?

Он подошел к старому буфету, достал оттуда бутылку виски и два хрустальных стакана, не мытых еще с советских времен. Поставил стаканы на стол, начал наливать.

– Ну, какие… – важно сказал он. – Красивая девушка закончила липовые театральные курсы. Надеялась на карьеру актрисы, но работала в автосалоне. Познакомилась с богатым папиком. Забеременела, он на ней женился. Фанфары, салют, жизнь удалась. Перед регистрацией он ей там что-то дал подписать, она подмахнула. Потом выкидыш, папик оказался жадиной, карета оказалась тыквой. А подписала она брачный контракт, который составлял лично я. А я садист, между прочим. Жабоненавистник. Таких, как она, надо трахать и трахать. Во всех смыслах. Ну, за тесную встречу?

Мы выпили.

– А вы давно знаете Фоменко? – спросила я.

– Не очень. Я был юристом на спиртовом заводе и перешел к нему, так сказать, по наследству. Мы познакомились, когда он изучал все документы. Он признался, что средств у него недостаточно и он ищет со-инвестора. Мне Фоменко понравился, я решил ему помочь, свел с Демичевым. С которым познакомился за месяц до этого на Мальдивах…

– В общем, получается, что вы все познакомились примерно в одно и то же время. В первой половине 2013-го года. Правильно?

– Правильно, – сказал он. – А что: твои ФСБ-эшные друзья этого не знали?

От неожиданности я засмеялась.

Он тоже улыбнулся, потом придвинул стул ко мне вплотную, сел и покровительственно обнял меня за плечи.

– Я как-то работал на одном заводике. Оборонка. Так там тоже была, типа, охрана. Вроде вашей организации. Слушай, голливудские боевики отдыхают! Знаешь, как их натаскивали? Заставляли, например, перед носом ДПС пересекать двойную сплошную и потом удирать от ментов. Или забрасывали человека без документов, без денег, без телефона где-нибудь под Новгородом. И чтобы через сутки был в Москве – стоял на Красной площади. Очень круто. Я там с ними иногда рубился – у них были спарринг-партнеры, чемпионы по боям без правил. Хорошо махались, я люблю это дело. Кинологи им собак бойцовских поставляли, тоже для тренировок. Но с собаками я не рискнул, еще нос откусят… У вас так же было?

– Мы больше интеллект тренировали, – ответила я.

– Ну-ну… Интеллект для девки – нужное дело, – он положил руку мне на грудь. – У тебя хороший интеллект, в смысле, титьки.

Я осторожно сняла его руку и спросила.

– А что, если Алина Фоменко все-таки не сбежала? Вдруг что-то произошло?

Он помолчал, налил себе еще.

– Всякое может быть. Мир жесток…

– Во время нашего последнего разговора мне показалось, что слово «Парагвай» произвело на нее очень сильное впечатление.

Он засмеялся.

– Конечно, произвело! Новое слово, удивительное.

– Она никому из вас ничего не говорила по этому поводу?

– А никто из нас с ней больше и не разговаривал. Фоменко стало плохо с сердцем, он отправил Горчака за лекарством. А Алина начала на него наезжать, типа, зачем пьешь, если сердце больное? Ну, и пошло-поехало. В итоге она хлопнула дверью и отправилась к маме. Но не доехала.

– А вы были в Парагвае?

– Нет. И не хочу.

– А на Алтае?

– Да, на Белухе, – ответил он. – В одной секте.

Потом он дурашливо вытаращился и схватил себя рукой за рот.

Закончив это представление, он снова засмеялся.

– И что, Света – кто-то ловится?

– Значит, не были?

– В Непале был, – сказал он. – Хотел на Эверест подняться. Заплатил семьдесят штукарей баксов, но уже в базовом лагере мне стало так хреново, что ты не представляешь. Оказывается, без кислорода не дышится. Кто бы мог подумать?

Я помолчала, наблюдая за ним. Он допил виски, облизнулся.

– Скажите, – сказала я – А вам не противно жить на даче, где похоронен лев?

– Я не впечатлительный, – насмешливо ответил он. – И хватит болтать.

Без всяких предупреждений он впился губами мне в губы. Я еле его отодрала от себя. Затем вытерла рот.

– Вы меня неправильно поняли, – сказала я, вставая.

– Да что ты? – холодно спросил он. – По-моему, я все прозрачно объяснил. Раздевайся. Стадию уламывания мы пропустим.

Он тоже встал. Лицо его было угрюмым и решительным. В распахнутом халате гордо топорщилось его оружие. Он не шутил. И насчет того, что садист, тоже не шутил.

– Тогда мне надо принять душ. – сказала я.

– Вот и молодец. По коридору налево. А я пока постельку расстелю.

Прежде чем свернуть в ванную, я набрала код сигнализации. Подождала немного, потом толкнула входную дверь. Приезжают здесь быстро. Я дождусь их в кабинете – у пожарных датчиков. Это моя подстраховка.

Я прошла по коридору и, не доходя до ванной, свернула в кабинет. Здесь распад дома был еще более явственным. Казалось, дунешь – и полки с книгами превратятся в труху. Внутри стен яростно возились древоточцы. Мне стало грустно.

Елена Семеновна держалась до последнего – она не хотела сдавать дачу, это казалось ей последней степенью падения. Я познакомилась с ней два года назад, когда интересовалась историей льва Кинга – одной из самых жутких историй мирного брежневского времени. Убили его не здесь – а на Мосфильмовской. Но закапывать привезли в «Советский писатель». Конечно, не на этот участок. Здесь, собственно, все дома пытаются присвоить эту сомнительную честь. Елена Семеновна не пыталась – она мне честно все рассказала и показала. Так мы с ней и разговорились. Была она одинока – и я была одинока. Так что мне было приятно ей помогать: заносить хлеб, сгребать опавшие листья. С установщиками охранных датчиков тоже общалась я. Они же предложили пожарную сигнализацию.

Я знаю все об этих местах. Где какой погреб, где какой сарай. Кто сдает, кто живет сам. Кто недавно умер и кто будет судиться за наследство.

И уж во всяком случае, я никуда не иду, если не предусмотрела заранее пути отступления.

Грохот, крики – приехали. Можно было выходить.

Юрист Снегирев, запахнув халат, что-то растерянно объяснял полицейским. Размахивал руками, пожимал плечами. Проходя мимо него, я нежно улыбнулась.

– Что за чертовщина! – воскликнул он, ни к кому не обращаясь.

Я помахала ручкой и пошла по тропинке к калитке.

В этот момент у меня зазвонил мобильный. Я прочитала: «Демичев».

– Света, здравствуйте, – сказал его уставший голос. – Вы меня простите, что я вам до сих пор ничего не выслал – вы же знаете, какие у нас новости, не до того было… Давайте завтра встретимся, поужинаем. Я привезу деньги.

– Захватите распечатки звонков Арцыбашева, – попросила я.

Глава 13

– Чего уставился? Еще водку неси, – приказывает Демичев официанту.

– Вы же за рулем, – говорю я. – Ваша лапочка – самая красивая на бульваре.

– Да по фигу. Все летит в тартарары.

Мы сидим за столиком «Пушкина». К моему великому удивлению, Демичев уже надрался. Пачка долларов, перетянутая резинкой и даже не завернутая в бумажку, валяется на зеленой скатерти. Он ее просто вынул из кармана и швырнул, заслужив аплодисменты с соседнего столика.

Вокруг пачки хороводом: миноги в маринаде, тарелка ухи, кувшинчик водки, бесконечные пироги и блины на разных тарелках, огурчики, грибочки, вся эта псевдорусская экзотика с ятями. Я не ожидала, что у него такой дурной вкус.

– Сергей, как вас сюда занесло? – спрашиваю я, оглядываясь. У меня голову ломит от этой театральщины: деревянных панелей, кессонов, абажуров, астролябий, старинных глобусов, антикварных книг. – Ну, иностранцев сюда таскают – это да. Но вы-то молодой современный человек.

– А что? – он наливается пьяной злобой. – Я люблю русскую кухню. Сейчас еще мозговые кости притащат, а потом Пожарские котлеты… Алексей Григорьевич тоже любит сюда ходить. Да вы попробуйте, вкусно. Что вам еще заказать?

Я смотрю на него, наклонив голову.

Да, Фоменко оказал на своего младшего партнера сильное влияние. Оно и понятно. Человек, сделавший себя сам, большой и справедливый пахан, каменным гостем прошедший по ледяным девяностым – это конечно, идеал. Скорее всего, своего папы у Демичева не было. Сиротка. Прикипел к упырю – все по Фрейду. В этих быках на золотых цепях есть определенное звериное обаяние. Но почему он так напился? Жаль Фоменко? Боится, что бизнес теперь рухнет? Или искренне любит семью старшего товарища?

– Как вы там? – спрашиваю я. – И как Алексей Григорьевич?

– Кошмар, – говорит он и с силой повторяет, – Кошмар! Страшный сон, сбывшийся наяву. После истории с Галей на телефон Алины скачали приложение для отслеживания. И вот представьте: они поругались, она поехала к маме, он видит, что она доехала. Звонит ей на следующий день и выясняется, что она у мамы и не была. И что последний раз ее видели накануне – в доме, в «Подмосковных вечерах». Помните, когда вы там были.

– Да. Ее еще удивило слово «Парагвай».

– Какой Парагвай?

– Я тогда рассказала, что члены «Белухи» называли так свою секту.

– Да? Ее это удивило? Я не обратил внимания… Короче, телефон так и не нашли, машину не нашли, саму ее не нашли. Обзвонили всех подруг, родственников, проверили базы данных аэропортов, вокзалов, морги и далее по списку. Человек растворился в воздухе! Да, и есть входящий звонок с фальшивой симки. Через двадцать минут после того, как она уехала к маме. Разговор – две минуты. После этого она больше ни с кем не разговаривала… Вот такие дела. По-моему, полиция стала присматриваться к самому Алексею Григорьевичу, а «Комсомольская правда» даже напечатала статью, которую назвала «Синяя борода». Он ее еще не видел, даже боюсь показывать… А как у вас идет расследование?

– Разбираюсь… Вы привезли мне распечатки звонков Арцыбашева?

– Да.

Официант, уловив паузу, подносит водку, Демичев опрокидывает рюмку в рот. Затем открывает сумку, лежащую на соседнем стуле, достает оттуда папку. Роется в ней, сопит. Наконец вынимает несколько листов, скрепленных степлером.

– Вот…

Я внимательно смотрю на столбики телефонов.

– Вы начали с середины ноября.

– За месяц до его поездки в Москву. А также во время поездки в Москву и после поездки в Москву. До той минуты, когда он якобы погиб на пожаре.

– Можете мне вкратце расшифровать все это? Хотя бы примерно?

– А чего примерно? Я их уже наизусть знаю. Крестный, крестный, жена, сын, крестный, крестный, крестный, жена, сын, крестный, у них там этих крестных, как собак нерезаных… и еще этих… кумов!

– Есть звонки из других городов?

– Дядя из Пятигорска. Кум из Черкесска. Сын из Мурманска. Один звонок от Гали из Москвы. Крестный из Междуреченска.

– О нем подробнее.

– А что подробнее? Крестный. Переехал в Междуреченск десять лет назад. Периодически перезваниваются. Раза три в год…

– А подальше города были?

– Куда уж дальше Междуреченска? Было два звонка из Санкт—Петербурга. Двадцатого декабря и двадцать первого.

– Вот эти? От кого они?

– Мирзоев Григорий, 1951-го года рождения.

– Полиция его допрашивала?

– Да. Он сказал, что они с Арцыбашевым учились в Высшей школе милиции, очень дружили. Потом жизнь их развела по разным городам. Но они иногда звонили друг другу.

– В какой именно школе милиции они учились? В каком городе?

Он терзает буженину, кладет кусок в рот.

– В Омске.

– Фоменко с ним не встречался в девяностые?

– Нет.

– И о чем Мирзоев говорил с Арцыбашевым?

– Арцыбашев рассказал ему, что хочет купить машину в Москве. А на следующий день Мирзоев перезвонил, сказал, что друг продает старый мерседес. Правда, в Петербурге, но какая разница.

Я внимательно рассматриваю листы.

– Вот еще один звонок на этот номер, – показываю пальцем. – Исходящий. Арцыбашев позвонил Мирзоеву уже после возвращения из Москвы. И за два дня до своей якобы гибели на пожаре.

– Да, я знаю. Он сказал Мирзоеву, что в Москве ничего не нашел, спросил про мерседес. Но тот уже был продан.

Я кладу бумаги на стол. Официант ставит тарелки с Пожарскими котлетами. Я придвигаю тарелку поближе. Начинаю есть, не отрывая взгляда от столбиков телефонов.

– Кстати, я думаю, что Арцыбашев нашел дом Фоменко по журналу «Мезонин», – говорю с полным ртом.

– Возможно.

– Странно, не правда ли?

– Почему?

– В интернете есть точный адрес его офиса.

Он пожимает плечами.

– Не думал об этом… Света, я вам и Галины распечатки на всякий случай привез…

Демичев снова лезет в сумку, достает папку. И опять передо мной листы бумаги с птичьими следами цифр. Он локтем задевает салфетки, они падают со стола, как снежная лавина.

– Снег идет, снег идет, – угрюмо бормочет Демичев. – К белым звездочкам в буране тянутся цветы герани…

– Из-за чего Галя поссорилась с отцом перед его отъездом? – спрашиваю я.

– Из-за ее пацана. Он Фоменко не нравился.

– Почему пацана не подозревали?

– Стопроцентное алиби… Был у родителей во Владивостоке…

– Итак, отец с мачехой уехали восемнадцатого декабря. Она им звонила?

– Нет. Когда они ссорились, они друг другу не звонили…

– А кому она звонила до и после встречи с Арцыбашевым?

– Подружки всякие, парикмахер, массажистка, косметолог, спортивный клуб, заказ еды из разных ресторанов… Мне звонила. Двадцать седьмого. Вон там, видите? – он тычет вилкой.

– Она вам и раньше звонила?

– Да. Мы часто общались.

– И зачем она вам звонила двадцать седьмого?

– Спросила, как папочка. И когда он приезжает.

– Какой она вам показалась?

– Обычной, – отвечает Демичев. – Серьезной. Спросила: папа не задержится? Он точно завтра прилетит? Мне показалось, что ей нужно с ним поговорить. Но если бы она сочла, что разговор очень важный, она бы мне это обязательно сказала. А уж если Арцыбашев выдал ей какую-то эксклюзивную информацию, она бы позвонила папе сама. Они часто ссорились, но она его любила.

– А вас? Вас она любила?

– Меня? С чего бы?

– Вы богатый и красивый.

В глубине его взгляда мелькает усмешка. Я смотрю на него, не моргая.

– Не гипнотизируйте меня, Света. – произносит он. – Я не сектант. На меня ваш гипноз не подействует… Кстати, давно хотел спросить. А с чего вы вообще решили спасать сектантов? Как вы попали в вашу организацию?

Вопрос сложный, и я решаю тоже хлопнуть водочки.

Закусываю миногой.

– Я никого не собиралась спасать, – поясняю, пытаясь отдышаться. – Я полюбила того, кто спасал. И захотела ему помочь. Так что в нашу организацию я попала из-за любви.

– О! – он уважительно кивает. – А тот, кто спасал? Он зачем это делал?

– Он…

Я оглядываю зал. Водка на мой организм действует быстро, и вот уже люди за столами доброжелательно глядят на меня, пытаясь передать свою любовь. Они все меня любят, ну надо же.

– Он считал, что во всем должен быть порядок, – говорю я. – Что у всех есть обязанности перед близкими людьми. Что нельзя распускаться, нельзя пить, лениться, предавать, заниматься саморазрушением, потому что мы должны быть хорошими и правильными. Тогда мир будет хорошим и правильным. Вот так он говорил.

– Романтик? – иронично глядя на меня, Демичев откидывается на спинку стула.

– Лжец.

Он молчит, улыбается, глаза у него абсолютно трезвые.

– Поэтому вы и сломались?

– Я сломалась не поэтому… Но взгляды свои пересмотрела. И теперь я не считаю, что нужно вытаскивать людей из сект. Не нужно никого перевоспитывать. Надо дать человеку свободу. Наши близкие опутывают нас сетями любви не ради нашего блага, а ради своего.

– Никто никому ничего не должен? – уточняет он.

– Никто никому, – подтверждаю я. – Даже себе.

– Как я устал, – Демичев потер лицо ладонями. – История тянулась полтора года, мы все были нечеловечески напряжены, но у меня была надежда, что время решит эту проблему. Труп найдут. Я был уверен, что Гали уже нет в живых. Что она провалилась под лед, попала под машину, поскользнулась на трамвайных путях, упала с крыши небоскреба, о, сколько чудесных смертей вокруг! Но теперь не осталось никакой надежды. Потому что Алина исчезла точно так же. И все начинается заново.

Последние слова он поддержал взмахом руки по столу, как бы подводя черту под сказанным. Вся посуда рухнула вниз, к нашему столику побежала охрана.

Глава 14

Весь вечер мы с Денисом репетируем.

Перед нами экран ноутбука, Денис старательно повторяет напечатанные мною слова. Наконец, часов в восемь, интонация меня удовлетворяет.

– Чтоб именно так и сказал! – говорю я ему. – Иди, закрепи.

Денис, довольный, хихикает. Любит играть в шпионов.

Он садится на диван и начинает послушно повторять мою фразу с одним и тем же выражением.

Я тем временем проверяю почту. От Демичева пришел отчет о смертях Арцыбашева. Всех его смертях.

Итак, Олег Арцыбашев вернулся из Москвы в Ессентуки 26 декабря 2013 года.

Новогодние праздники, а также Рождество провел дома – с женой и крестными.

Много пили, ходили в баню, в гости к родственникам и в церковь. О покупке машины Арцыбашев больше не заикался. Да и денег у него не было – даже трехсот тысяч. К началу 2014 года он выплачивал три кредита. Все они уже дважды были реструктурированы. Семья Арцыбашева с нетерпением ждала закона о банкротстве – их уже больше двух лет преследовали коллекторы.

14 января он сказал жене, что поедет на дачу – там заночует. Утром жене позвонили полицейские. Они сообщили, что дача сгорела. Короткое замыкание. В домике был обнаружен сильно обгоревший труп мужчины. Жена опознала Арцыбашева. Опознала только по вещам: чудом уцелевшим кроссовкам и медному браслету на руке. Генетической экспертизы не делали.

Как теперь выясняется, после этого Арцыбашев оказался в Москве. Летом 2014 года он уже работал на стройке в Наро-Фоминске. Жил в общежитии с гастарбайтерами-таджиками. Его соседи сказали, что был он нервным и скрытным. В Москву из Наро-Фоминска не совался.

Зимой он стал жаловаться на сильные головные боли и онемение правой руки. Но «Скорую» никогда не вызывал. Наконец он признался соседям по комнате, что считается умершим. Причин инсценировки своей смерти не объяснил, только туманно намекнул, что этим спасал свою жизнь.

И вот второго июня его серьезно прихватило. Вначале он покраснел, потом стал заговариваться. Отнялась рука, нога. Все это время соседи порывались вызвать «Скорую», но он был категорически против.

В итоге его сосед, у которого была машина, придумал план. Он подвезет Арцыбашева в какую-нибудь больницу и оставит в приемном покое. Ехать решили в Москву – там проще затеряться. На всякий случай, Арцыбашев взял с собой паспорт.

Из Наро-Фоминска они выехали примерно в полночь, и судя по всему, Арцыбашев сразу же умер. Но, видимо, водитель этого не понял. Сейчас уже не выяснишь, когда именно он осознал, что везет труп, но можно предположить, в какую панику впал этот гастарбайтер-таджик. Так он и мотался по Москве, не зная, что делать. Наверное, искал место, куда можно подбросить тело. Но на него обратила внимание машина ДПС. Ему приказали остановиться, а он начал удирать от полиции по Балаклавскому проспекту на скорости сто сорок километров в час. Врезался в столб. Вот, собственно, и все.

«Ужас!» – сказала я вслух.

Представила себе последние часы этого Арцыбашева. Душная комната, грязные простыни, склонившиеся над ним лица таджиков, потом дикая боль в голове – и посмертные гонки по ночной Москве.

А ведь у него был дом в курортном местечке Ессентуки, жена была, сын.

Что заставило этого человека отказаться от нормальной жизни?..

– Я готов! – гордо говорит Денис. – Начинаем!

Я вставляю в телефон новую симку. Она куплена мною на рынке за двести рублей. Какой прогресс – раньше для этой же цели мне приходилось воровать в ночных клубах паспорта столичных мажоров.

Телефон включен на громкую связь. Долгие гудки. В Междуреченске уже поздно.

…– Да, – сонно говорит голос.

– Ало! – развязно и в то же время таинственно произносит Денис. – Это ты? Тебе привет с Белухи.

Пауза длится примерно половину секунды. Затем в трубке раздается громовой хохот.

– Витек, ты?! А чего у меня телефон не определился? Сам ты белуга! Напился, тварь, белугой орал! Помнишь хоть, собака бешеная?

Я нажимаю «отбой». Кажется, мужик чист. Крестный из Междуреченска меня больше не интересует.

Есть у меня и второй номер.

Мирзоев, 1951-го года рождения.

Три разговора с Арцыбашевым в интересующие нас недели. Говорили о мерседесе? Возможно. Это усложнит дело – не хочется проверять всех этих ставропольских кумовьев. А проверять придется: в декабре в жизни Арцыбашева произошло что-то, что заставило его срочно поехать в Москву, придумав для жены отмазку с машиной. Ибо кто же едет за машиной без денег?

И если это была отмазка, то о чем он говорил с Мирзоевым на самом деле?

Я тыкаю пальцем в старомодные кнопочки «Нокии».

– Ало! – говорит Денис, гордо поглядывая на меня, мол, выучил наизусть. – Это ты? Тебе привет с Белухи.

Тишина. Человек на том конце невидимой и несуществующей струны молчит.

Секунда, две, три.

Я лихорадочно печатаю. Показываю Денису пальцем на текст. Он послушно кивает.

– Я говорю, тебе с Белухи привет. От Арцыбашева.

– Это ты? – говорит хриплый голос. – Митя, это ты?

Очередной фальшивый след. Да что ты будешь делать…

– Это ты, Митя? – спрашивает Мирзоев. – Да?

Денис молчит, я смотрю в окно, ожидая, когда Мирзоев бросит трубку.

– Митя, – говорит он. – Я читал, что пропала его жена. Вначале дочь, потом жена. Зачем, Митя? Они же не при чем.

Пальцы мои внезапно становятся ватными, но мне удается напечатать.

«У меня не было выбора».

– У меня не было выбора, – говорит Денис.

– Не было выбора? – в голосе Мирзоева слышится отчаянье. – Ты убил уже шесть человек. Когда ты остановишься?

Я ожидала тонкой игры, мой слуховой аппарат был настроен на ультразвук – а мне вываливают в уши крякалку футбольных болельщиков. Это физически больно, но мне уже не до боли. Голос заводится, в нем начинает проступать кавказский акцент.

– Сколько можно?! – кричит он. – Ты из трупов дорогу вымостил! Господи, и я помогал тебе! Старый дурак!

– Ты меня не остановишь, – читает Денис с экрана. Он уже слегка напуган, поэтому голос его неубедителен, – Не остановишь! – тут он спотыкается.

Но человек в телефоне, кажется, уже ничего не слышит.

– Я тебя остановлю! Да, я трус, я боялся тебя, очень боялся! Но больше не боюсь! Ты переступил границы!

Ошеломленная, я слушаю гудки в трубке.

– Светик, что это было? – робко спрашивает Денис. – Нам за это ничего не будет?

Я не отвечаю. В моей голове бьются самые разные мысли. Они такие громкие, что внешние звуки отступают. Я буквально оглохла.

Только бухает кровь в ушах.

Адский ритм горячими тамтамами выбивает музыку ужаса.

Какая дорога из трупов?

Какие, к черту, шесть человек?!

Такое со мной бывает нечасто. Я растеряна.

Сквозь туман начинает проступать бледное лицо Дениса. Он наклонился надо мной со стаканом желтой воды.

– Све-е-етик! Ты как?

Глава 15

Демичев согласился встретиться со мной только после долгих уговоров. Его ожидало заседание в арбитражном суде, он предполагал, что после заседания будет слишком вымотанный. Но я настояла. Очень хотелось показать ему перепечатанный на бумагу разговор с Мирзоевым и наметить план действий.

На Большую Тульскую я приехала заранее. Марыся уже была там. Она сидела на газоне, положив рюкзак на колени. Рядом с ней сидел толстый неопрятный мужик с серых мешковатых джинсах, восточной рубахе и с тряпичной полоской на голове. Полоска удерживала его длинные засаленные волосы неопределенного цвета. Мужик радостно смотрел по сторонам, попивая пиво из бутылки.

– Ну, ребят! – недовольно протянула я, подходя к ним. – Зачем пиво-то? Вот это здание – Арбитражный суд Москвы. Сейчас менты выбегут и нам наваляют.

– Ничего не нарушаю, – громко заявил мужик. – Административный кодекс запрещает распитие спиртных напитков на лестничных площадках и возле спортивных, детских и медицинских объектов, а также объектов культурного назначения. Суд – это не объект культурного назначения.

– Да бляха-муха! – рассвирепела Марыся. – У меня полная сумка ножей и кастетов! Только ментуры мне не хватало! Убирай на фиг!

Мужик спрятал бутылку в карман своей хламиды.

Поглядывая на стеклянный фасад суда, я присела рядом с ними. Денек был ветреный. Перед судом на флагштоках хлопали флаги Москвы и России. Натужно ревели машины, взбирающиеся на эстакаду. Мы сидели лицом к парковке. Сразу за ней располагалась «Ереван-Плаза», а еще дальше – Большая Тульская и на ее берегу – кошмарный корабль длинного массивного жилого здания, занимающего целый квартал.

– Вот, познакомься, – сказала Марыся. – Этот идиот – Гриша из секты «Белуха».

– Прошу любить и жаловать! – и он раскланялся в разные стороны.

– Вы были там с 2001-го по 2004-ый? – спросила я.

– Я был там с 99-го по 2001-ый, – ответил он. – И потом один раз приезжал к ним в 2004-ом.

Я увидела, что у него трясутся руки.

– Как вы туда попали, Гриша?

Он сжал кисти коленями.

– Книги… – сказал он. – Книги Константинова… Это они свели меня с ума. В 97-ом году у меня погибли жена и ребенок, их сбила машина на остановке. И я сломался. Стал пить, бросил работу… И тут эти книги… Он писал, что Божью справедливость извратили, замылили. Он так говорил. Замылили. Что мир стал женским, пассивным. Не подходящим для мужчин. Мужчина – он другой, понимаете? Ему нужна своя справедливость. Активная.

Он лихорадочно обвел взглядом парковку, затем повернулся ко мне.

– За рулем была женщина, она перепутала педаль тормоза и газа. Ей дали пять лет с отсрочкой. У нее был несовершеннолетний ребенок, поэтому отсрочка… Разве это был справедливый приговор?

– И что предлагал Константинов? – спросила я. – Какой приговор он считал справедливым?

– Светуль, – недовольно сказала Марыся. – Ты зря ищешь логику там, где ее нет. Вопросы земной справедливости Константинова не волновали. Он предлагал, вообще, покинуть эту землю, потому что она плохая.

Гриша вдруг хрюкнул от смеха.

– Это да, – согласился он. – Но разве он не прав? Разве Земля хорошая?

– А чего? Плохая, что ли? – лениво удивилась Марыся. – Сидишь на травке, пивко попиваешь. Тепло, солнечно.

– Посмотрите, – и я достала из сумки папку «Мальчик». – Нет ли среди этих людей кого-то, кто был в секте в те годы?

Он начал листать фотографии.

– Ну и морды… Все бухие… Вообще, знаете, я ведь там очень сильно разочаровался. Я ехал к учителю, потрясенный его книгами. Но там уже был распад. Народу еще было много, человек пятьдесят, но те, что пришли за учением, потихоньку разъезжались. Он вдруг стал материться. Прямо на проповедях. Как начнет матом ругаться, мы переглядываемся, не понимаем, что происходит. А потом вдруг притащил несколько ведер шашлыка, ну, мяса замаринованного, и кричит: жарьте, кушайте, теперь уже можно!

Мы с Марысей посмотрели друг на друга, а потом синхронно заржали. Он тоже хихикнул.

– Я думал, что меня увезут… Ну, эти…

– Инопланетяне?

– Ага, – и он стыдливо потупился. – А Константинов сказал, что все инопланетяне – гомосексуалисты.

– Ой, не могу! – Марыся весело покачала головой. – Почему вы такие дураки, Гриша?

– А что-то в башке было сдвинутое, – простодушно объяснил он. – А потом эти пятеро себя задушили. Это я их нашел на поляне. Лежат, ногами к центру круга, на головах пластиковые пакеты. Ну, они, вообще, с приветом были. Это такая компания была обособленная, они к нам от мунистов пришли. Давно смерти искали, но все им место не подходило. А у нас места были красивые… Нет. – он покачал головой. – Я никого не узнал. А это что?

Я посмотрела на фотографию, которую он показывал, и удивленно подняла брови.

– Что значит: что? Это же Белуха. Гора. Вы что, и ее не узнаете?

– А почему я должен ее узнавать? – тоже удивился он.

– Но вы жили у ее подножия несколько лет!

– Ни фига. – покачал он головой. – Мы назывались «Белуха», но жили мы в другой стороне.

– А ты что, Светуль, не знала? – спросила Марыся. – Они возле Мажоя жили.

– Что такое Мажой?

– Это ледник, он намного восточнее Белухи, возле Чуи. Недалеко от Чибита.

Я посмотрела на фотографии Белухи. Зачем они в этой папке?

– То есть гору даже не видно было? – спросила я

– Нет.

Марыся тоже бросила взгляд на фотографию.

– С этого ракурса, тем более, – сказала она. – В «Парагвае» она, вообще, не играла никакой роли.

– Гриша, – я спрятала папку в сумку, повернулась к нему и увидела, что он опять достал бутылку. – Вы сказали, что приезжали в секту в 2004-ом.

– Да. Я тогда подрядился работать в одну компанию, которая организовывала охоту на Алтае. И мы оказались совсем рядом с Чибитом. Ну, я и не удержался. Взял отгул на один день и сходил туда. Это было незадолго до того, как секту разогнали.

– Кто там жил в это время?

– Да буквально несколько человек. Я видел Марту – ну, она там всегда жила, еще до Константинова, она из немецкого поселения. Потом были Петрович и Корней. Эти еще с девяностых. Корней, вообще, начинал с Константиновым, был при нем вроде как секретарь и охранник. Здоровый такой мужик. Сам Константинов в доме валялся, я его даже не увидел. Еще было две старушки, потом кто-то ушел за ягодами, не знаю, кто. Еще пацан был забавный.

– Какой?

– Турист из Москвы. Студент. Он по горам ходил и на них набрел. И остался на пару месяцев. Ему лет двадцать было.

– Был там кто-нибудь по имени Митя? – спросила я.

Он задумался.

– Не припоминаю. Вот раньше был Милорад, мы его звали Миля.

– Милорад?

– Серб. Настоящий серб, с акцентом разговаривал. Это с ним Паранка сбежала… Хотя… Кажется, и правда, Митя там был. Я помню, что Корней и одна из старушек начали спорить, какой город в Сибири самый большой. И Корней сказал: «Надо у Митьки спросить, какое в Омске население». Да, точно.

– Значит, Митька был из Омска?

Он пожал плечами.

– Или Митька был студентом, – заметила Марыся. – И хорошо знал географию.

Снова повернувшись в сторону крыльца суда, я увидела, что Демичев вышел. С ним был Снегирев. Оба казались утомленными и слегка растерянными. Их галстуки были распущены. Снегирев непрерывно вытирал пот со лба. Я собралась попрощаться с Гришей и Марысей, но тут обнаружила, что Марыся испарилась, а к нам приближаются два мента.

– Лейтенант Федорычев, ОВД Донского района, документики, пожалуйста… – уставшим тоном сказал один из них.

– А что такое? – возмутился Гриша.

– Распитие спиртных напитков в местах массового скопления людей, а также у остановок общественного транспорта. Статья 20.20 Кодекса об административных правонарушениях. Ваши документы, пожалуйста.

Я поднялась с газона и стала махать Демичеву. Они меня увидели, недовольно нахмурились, но пошли в нашу сторону.

– Где здесь остановка общественного транспорта?! – завопил Гриша.

– Документы, пожалуйста, – в голосе мента стал проступать металл.

– Эй, командир! – крикнул Снегирев. В его руках уже было адвокатское удостоверение. – Девушка, кажется, не при чем…

Он подошел к менту и начал с ним негромко переговариваться. Второй мент при этом изучал паспорт Гриши. Демичев встал рядом со мной.

– Света, зачем вы постоянно пьете? – недовольно спросил он. – Честно говоря, мне это не подходит.

– Я не пила, – обиделась я. – Я встречалась с источником… Этот человек – из секты «Белуха».

Он бросил на Гришу равнодушный взгляд.

– И что он вам сказал?

– Ничего особенного. Зато мне сказал Мирзоев…

И я протянула ему листок. Он пробежал по нему взглядом.

– Мой человек звонил Мирзоеву, передавал привет от Арцыбашева… И вот.

Выражение его лица по-прежнему оставалось равнодушным, и я немного растерялась.

– Ничего не понимаю, – сказал он. – Что это?

– Мне кажется, это признание.

– В чем?

– Он знает, что произошло с Галей и Алиной Фоменко.

– Из чего вы это заключили? Где здесь фамилия Фоменко?

– Он говорит: дочь, жена… – я совсем сбилась. Как не вовремя подошли эти менты! Тем не менее я продолжила:

– Теперь надо надавить на Мирзоева или хотя бы установить за ним наблюдение.

– Где, в Петербурге?

Мент, засовывая в карман пятитысячную купюру, отошел от Снегирева. Гришу он повели за собой.

– Вашего дружка я отмазать не смог, – раздраженно сказал юрист.

– Это не мой дружок.

– Ладно, – Демичев вздохнул. – У нас неприятности в арбитражном суде… Нам надо ехать. Потом поговорим.

– Подождите! – воскликнула я. – А Мирзоев?

– Потом поговорим, – сказал он и нажал на кнопку ключа.

Рядом с нами пикнул черный мерседес. Снегирев сел на переднее сидение и опустил стекло. Затем он надел темные очки.

– И не пейте, Света, – сказал Демичев. – Алкоголь разжижает мозги.

Он тоже сел в машину. Снегирев приподнял очки и подмигнул мне.

Мерседес взвыл и уехал.

Листок остался у меня в руках.

Глава 16

Мите приснилось, что на тропе стоит белый медведь.

Законы сна удивительны – откуда в лесу взяться белому медведю? Но он не удивился. Он подобрался и приготовился к бою.

Медведь смотрел на него тупыми безжалостными глазами. Тысячекилограммовая машина для убийства: зверь может простоять так целый час – зверю некуда торопиться. Поэтому Митя решил напасть первым.

И вот, как всегда: только он выставил нож вперед, как медведь исчез, а на тропе появилась Марта. Она шла за водой, позвякивая пустым ведром.

– Опять ты его убил? – Марта осуждающе покачала головой. – Надо было повесить красную тряпку или в кастрюлю ударить, он бы ушел. Убивать-то зачем?

Это слова ужасно обидели его. Он хотел крикнуть, что никого не убивал, но неожиданно расплакался – горько и отчаянно, как в детстве.

И проснулся.

В домике было душно. Матрац, на котором он лежал, сбился в комки ваты. От них шел прогорклый запах баранины.

Митя двинул рукой, чтобы протереть глаза. Рука задела паутину огромного крестовика, поселившегося в домике в прошлом году. Пауков он не боялся, но все равно вздрогнул.

Неожиданно он услышал тихий женский стон.

Митя резко встал, скрипнув раскладушкой. Пригибаясь, пошел к выходу. Откинул крючок с засова, открыл дверь.

Над деревьями стояла полная луна, где-то далеко лаяла собака.

Было свежо, пахло прелой хвоей и туманной сыростью.

Господи, конечно, ему показалось. Никаких стонов. Или все-таки слышно? Впрочем, какая разница? Скоро все закончится.

Марта всегда ругала его за излишнюю жестокость. И сейчас бы, наверное, отчитала, как мальчишку. Но что же делать: он тоже жертва. Неумолимая логика мести выстраивает в ряд события, которые должны стать сюжетом.

Теперь Мите казалось, что эта пьеса разыгрывается уже много веков, и злодей не тот, кто ее завершит, а тот, кто препятствует финалу.

Колесо должно провернуться, иначе все повторится заново.

Первый раз он осознал это полтора года назад.

Тогда Галя протянула ему фотографию горы, и в ее испуганных глазах он увидел свое отражение.

Собственное лицо – чужое и незнакомое – показалось ему ужасно печальным, но еще более печально прозвучали ее слова.

Ах, Галя… Она сказала: «Я думала, это Эверест. Раньше никогда не замечала, что у каждой горы – свой облик».

Да, конечно. Пока это не коснется тебя лично, ты не увидишь: у каждой горы – свой облик.

А когда ты увидишь – ты обречен.

Митя вздохнул. В его памяти Алина прищурилась и воскликнула: «Я вспомнила! Человек говорил: «Привет тебе из Парагвая». Я еще так удивилась». А потом в ее глазах промелькнула догадка – и снова сквозь лицо проступило другое, сгоревшее двадцать лет назад. Глядя на Алину, он равнодушно пожал плечами. А сам непрерывно повторял в уме одно и тоже: «Дочь, жена, сын, дочь, жена, сын».

Вот оно как задумано! Ах, как задумано!

И тогда Митя смирился. Пока сюжет не повторится полностью, смерти не закончатся.

А ведь их было немало – и все такие страшные.

И такие замечательные.

Вспомнился черный затянутый скотчем рот Кагарлицкого. Жирный гомик, всю жизнь игравший клоуна и только в последний момент ставший трагическим героем, ты должен быть мне благодарен! Ошеломленное лицо Протасова, тяжело булькающее кровавой пеной – трусливая шавка, увидевшая свое сердце на снегу, и ты меня благодари.

Дряхлый болтливый дурак поскользнулся у порога своего дома и, взмахнув руками, упал навзничь. Весело хрустнул череп. Я же тебе все объяснил еще в 2004-ом году!

И этот – трижды труп, несущийся по лабиринтам огней прямо в ад.

Оказывается, всего этого мало! Ах, какая фантазия у судьбы! Ей нужно, чтобы старая история была вызвана из бездны минувшего и воспроизведена в малейших деталях.

Митя снова вздохнул: события завертелись. Именно о таком калейдоскопе он мечтал, сидя в тайге и коря судьбу за медлительность.

А она в это время выстраивала его жертв, как парад планет: торжественно, неумолимо. И вот теперь они засияют все.

Женщина снова застонала.

Митя хмыкнул.

Затем достал ключи от старой машины, старые документы, старые права, новый телефон, фальшивую симку. Хлопнул дверцей.

Спустя полчаса он уже ехал по трассе, ведущей в Санкт-Петербург.

Глава 17

В восемь утра проводница постучала в дверь.

– Подъезжаем, – крикнула он. – Белье сдавайте…

Моя соседка по купе уже сидела, полностью одетая, с сумкой на коленях. Она смотрела на меня в упор, не мигая, с очень доброжелательным выражением лица.

То, что ее взгляд может меня смутить, ей, видимо, и в голову не пришло. Она не сводила с меня глаз и тогда, когда я стала одеваться.

Женщине, наверное, было скучно, и рассматривание моего нижнего белья с расстояния в полметра стало для нее нехилым развлечением.

Ей было за пятьдесят – а это странное поколение. Впрочем, и следующее – за сорок – тоже поколение с приветом. Я знаю также, что сами эти за-сорокалетние считают очень странными нас. «Инфантилы» – это самое мягкое прозвище, которым они нас награждают.

Мои родственники – особая история, во всяком случае, я была избавлена от их нотаций. Но многие знакомые до сих пор таскают мне в клювике разнообразные истории на тему «отцы и дети». Их «отцы» – выкормыши девяностых, главные бенефициары тех пиратских времен – говорят, что молодое поколение слишком вялое.

Я же считаю, что сами они – слишком жадные, все нажраться не могут. Но я молчу, не вякаю.

Я листаю статьи на планшете, затем смотрю в окно, на разбегающиеся до горизонта ленты путей. Питер тонет в мареве мелкого дождя. Я дочитываю биографию моего героя.

Да, на фоне кровавой приватизации Омска Алексей Григорьевич Фоменко выглядит прилично. За все пятнадцать омских лет никаких криминальных историй, даже на «компромате.ру». Никого не убил, никого не подставил. Обычный серенький миллионер. По сравнению с жуткими динозаврами, вытоптавшими омскую землю до стадии бесплодной пустыни – неподвижная крошечка на дороге.

Поезд начинает тормозить, издавая оглушительный визг. Я закрываю планшет.

Да что ты будешь делать! Тетка напротив так и смотрит на меня, не моргая.

Я приглядываюсь: да она спит с открытыми глазами! Бывает же.

Сильный толчок – поезд остановился, тетка проснулась, ее лицо сразу стало угрюмым…

Ну здравствуй, город-герой…

Зевая, я вышла на площадь. Восемь сорок утра.

Осмотрелась. Справа заметила «Кофе-хаус».

Дождь усилился. Вяло мешая ложечкой сахар, я наблюдала, как люди перебегают дорогу, торопясь скрыться за колоннами станции метро. Хвостатыми кометами летели в сторону Невского огни машин, за обелиском сбились в стайку одинаковые зонтики туристической группы.

Сайт «русавтобус» выдал мне, что до улицы Ярослава Гашека придется ехать целый час. Допив кофе, я набросила капюшон и отправилась искать остановку 54-го автобуса.

Автобус подошел только через сорок минут. Народу было полно, я протиснулась к заднему окну, прижалась к нему лбом. Петербург уплывал от меня пенным следом Лиговки.

Люди сзади толкались, переговаривались, я же спряталась в своей чужеродности, словно в коконе.

«Следующая остановка – «Сквер Галины Старовойтовой»» – сказал диктор.

Я не собиралась ехать в Санкт-Петербург – я думала, это сделают они. Но мой разговор с Мирзоевым их не слишком заинтересовал. Демичев несколько дней обещал, что установит слежку, но даже не нашел времени со мной встретиться. Чего и следовало ожидать. Если протягиваешь человеку жалкий листок, который должен убедить его в твоем исключительном интеллекте, постарайся не выглядеть бомжом, задержанным полицией за публичное распитие спиртных напитков…

В общем, я сильно расстроилась из-за этого косяка, и мое расстройство трансформировалось в чудовищную попойку в Парке Горького. Ребятки были, кажется, из Нижнего. Мы долго орали песни в баре на верхней палубе «Брюсова», потом нас оттуда вывели и все закончилось незащищенным сексом в кустах каких-то огромных злаков.

Потом я долго приходила в себя, изумленно наблюдая за колосьями. Они раскачивались на фоне светлого ночного неба Москвы, таинственные, как араукарии. Мне было очень стыдно. Я понимала, что снова тону и только работа может вытащить меня на поверхность. Не деньги, нет. Работа. Спасение людей.

Так что я купила билет на «Скорый 006» и с видом любителя Рубенса, направляющегося в Эрмитаж, завалилась на нижнюю полку.

«Церковь Святого Иова» – сказал диктор.

Какие все странные названия…

Говор за спиной вдруг показался мне враждебным. На какую-то секунду возникло ощущение, что все эти люди в автобусе вычислили во мне чужую, и теперь приближаются, дыша в затылок. Я вжалась лбом в стекло. А черт с ним, с Мирзоевым. Если ничего не получится – в Эрмитаж схожу.

…Я вышла на углу Будапештской улицы. Вот и его дом – серая панельная девятиэтажка за бело-красным универсамом «Пловдив».

Тропинка к дому размокла. Сандалии шлепали по пяткам, обдавая икры ворохом теплых брызг.

На двери оказался код. Я присела на лавочку, радуясь, что дождь закончился. За низким заборчиком томно раскачивались лилии. От них шел одуряющий запах, мешавший мне думать.

Дверь в подъезд, пискнув, отворилась. Из дома вышла бледная пожилая женщина в дождевике. На пороге она замешкалась, щурясь от неожиданно выглянувшего солнца.

Можно было встать и войти в подъезд, но я пока даже не представляла, что мне делать дальше.

Женщина отпустила дверь, та захлопнулась с тяжелым металлическим звуком. Женщина пошла мимо меня, но вдруг остановилась, посмотрела нерешительно.

– А вы к кому? – спросила она.

Странный вопрос для обитательницы девятиэтажного дома.

Поэтому я сказала:

– К Мирзоевым.

– Я так и поняла, – она скорбно покачала головой. – Студентка? К нему много бывших студентов приехало… – женщина всхлипнула и вытерла глаз кончиками пальцев. – Ох, грехи наши тяжкие…

Я тоже все поняла.

– Я опоздала? – спросила я ее.

– Да. Вчера похоронили. А сегодня ночью Марину Станиславовну «Скорая» увезла, так что у них никого нет… У Марины Станиславовны сердечный приступ. Давление двести сорок. Они ведь всю жизнь вместе прожили…

Женщина села рядом со мной на лавочку.

– Он хороший человек был. Всю жизнь с бандитами боролся, от них и погиб…

– Его застрелили? – спросила я.

– Зарезали! Заточкой под сердце ткнули. И кому он дорогу перешел? Уже ведь на пенсии был. Может, старые враги какие-то? Говорят, сейчас проверяют тех, кто из тюрьмы недавно вышел…

– А где это произошло?

– Да тут недалеко, на Дунайском, во дворах… Григорий Ашотович от дочери шел, она там живет. И не поздно было, часов десять, наверное… А может, ворюги какие? Правда, телефон не взяли… Вот так-то, дочка, – вздохнула она и встала.

– А в какой больнице Марина Станиславовна, не подскажете?

– В Александровской…

Когда она отошла на приличное расстояние, я набрала номер Демичева.

– Света, добрый день, – обрадованно сказал он. – Я как раз собирался вам звонить. По поводу слежки за Мирзоевым. Завтра или послезавтра уже можем организовать.

– Мирзоева убили, – перебила я. – Три дня назад.

В трубке стихли все звуки. Даже его дыхания не было слышно.

Затем раздался глубокий вздох.

– Черт. Вы думаете, это связано с нашим делом?

– Думаю.

– Черт! – повторил он.

– Сергей, мне нужна ваша помощь.

– Какая?

– Я сейчас в Петербурге. Я не имею права вести расследование, у меня нет лицензии. И уж тем более, со мной не будут говорить представители следствия…

– Да, я понял. У меня есть лицензированный частный детектив. У него хорошие связи в Петербурге. Через пару часов он выедет на «Сапсане», сегодня вечером будет у вас. Можете снять хорошую гостиницу, я все оплачу.

Глава 18

За язык его никто не тянул, и я решила расположиться в «Четырех сезонах». Ливрейный человек выбежал мне навстречу с зонтиком и вел до стойки регистрации, как королеву.

Номер оказался с террасой, на пятом этаже – богатый, нежно-голубой, с балдахином в желтую полоску. Сев на кровать, я несколько раз подпрыгнула, затем съела приветственный абрикос, взяла из мини-бара бутылочку виски, вышла с ней на террасу и выдула, любуясь на Исаакиевский собор. Закусила орешками васаби.

Затем пошла мыться. В ванной все в мраморе, из зеркала смотрит на меня экран телевизора. Ну, круто!

Обедать решила в городе. Даже переобулась ради этого в парусиновые туфли. Портье выдал мне прозрачный зонтик.

От выпивки на голодный желудок голова кружилась, возникло какое-то подобие легкомысленного настроения, не баловавшего меня уже больше месяца. Я решила: гулять так гулять. Тут же, на Невском, увидела Строгановский дворец с рестораном. Туда и завернула.

Я не ошиблась – это было заведение в стиле Алексея Григорьевича Фоменко. Для моего проникновения в его душу – самое то. Чтобы погружение в клиента прошло без сучка и задоринки, я заказала салат с хрустящими лангустинами, пельмени из фазана в бульоне из пулярки с трюфелями и почки заячьи крученые. Официант смотрел на меня с уважением и легкой долей испуга.

«И водочки, голубчик, – чувствуя себя героем Островского, сказала я. – Уж постарайся, не обижу».

Он натурально убежал. Спрятался за сводом, потом изредка оттуда выглядывал.

Мне принесли еду на позолоченном фарфоре с перламутровыми ручками – я даже рот раскрыла от изумления. На фоне голубых стен и антикварной мебели из карельской березы смотрелись блюда шикарно. Я пожалела, что одета в юбку «Манго», китайскую ветровку и парусиновые туфли. Хотелось, прямо, кринолинов каких-нибудь.

Мимо меня прошла небольшая компания, для которой перед обедом устроили экскурсию по дворцу.

– Потайные комнаты сейчас открыты для посетителей, – рассказывала девушка-экскурсовод. – Там находятся чайная и сигарная комнаты. После обеда вы можете выпить там чаю с птифурами, выпить дижестива и выкурить сигару.

Я решила, что обязательно выпью дижестива. И может, даже выкурю сигару.

А пока стала жевать зубочистку – и мир вокруг перестал существовать.

Я снова услышала голос Мирзоева в телефонной трубке. В нем было такое отчаянье… С чем бы его сравнить…

И тут я впервые осознала, почему это дело меня пугает. Нет, не из-за Белухи. Не из-за дремучей тошнотворной ауры, окружающей любую секту, и даже не из-за бесследного исчезновения двух молодых и красивых девушек.

Господи, конечно же, нет!

Просто в начале этой истории был нечеловеческий страх Арцыбашева. Страх, который заставил его бежать за пределы жизни и хранить молчание даже там – на краю бездны.

Что же может так напугать?

«Горько!» – закричали люди за соседними столами.

Я вынырнула как бы в два этапа – сначала в девятнадцатый, а потом в двадцать первый век. То место, откуда я вынырнула, вдруг показалось мне первобытно древним, зловещим и зловонным, как нора саблезубого тигра.

Я открыла планшет, куда перенесла папку «Мальчик». Кликнула.

В золоченых интерьерах «Сафисы» снова начался давно закончившийся праздник. Ударили фонтаны огня, полетели ленты серпантина. Закружились в танце плотные мужики в костюмах и нарядные женщины.

Повар в белом колпаке выкатил на тележке метровый торт.

Оскалился Снегирев, засмеялся Демичев, парень в очках с черепами поднес к уху трубку. Улыбнулся узкоглазый охранник. Белобрысый охранник нахмурился.

Я не увидела ни одной крупной фотографии Алины – жены именинника. Она лишь прошлась искрящейся тенью по краю лестницы, да подбросила вверх пригоршню конфетти. Падчерица не любила ее. И не интересовалась ею в связи с «Белухой».

Безмолвная гора вспыхнула в закатных лучах.

– Красивые обои, – сказал официант за моей спиной. – Это Эверест?

Я обернулась.

Он стоял возле стола с десертной тележкой.

– Вы сказали: обои? – переспросила я.

Точно. Эта фотография похожа на заставку для рабочего стола…

– Потайные комнаты сейчас открыты для посетителей, – прямо над моим ухом заговорила девушка-экскурсовод.

Оказывается, это была следующая экскурсия. Уже перед ужином.

Я растерянно осмотрелась. Да, за окнами стемнело. Размышляя, я могу просидеть в нирване сутки, так что надо сматываться – перед официантами неудобно.

Расплатившись и выйдя на улицу, я планировала прогуляться-таки до Зимнего дворца, но небеса опять разверзлись. На Петербург опустилось мокрое ночное небо – было холодно, ветрено и неуютно. На столбах трепались бесконечные объявления с телефонами питерских девушек, люди на остановках жались друг к другу, пытаясь укрыться под козырьками. Мой прозрачный зонтик сразу вывернуло наружу, подошва левой туфли оторвалась.

Босиком я побежала в отель.

В номере нежно горели бра, кровать уже была расстелена, на подушке блестела золотая конфета. На тумбочке рядом с абрикосами стояла бутылка вина. Я открыла ее и, надев белый отельный халат, улеглась с бокалом на голубой банкетке.

И тут зазвонил мобильный. Я скосила глаза – номер незнакомый.

– Ало, – сказала я осторожно.

– Ало, – передразнил меня довольно наглый голос. – И чего – ало? Ты где?

– Кто это?

– Ну, Матвей.

– Какой Матвей?

– Тебе Демичев не сказал? Я приехал.

– Вы детектив?

– Ну, наконец доперла, – деланно вздохнул он. – Ты где расположилась-то?

– В «Четырех сезонах»…

– О! – пришел он в восторг. – Это по-нашему, по-бразильски! Серый платит?

– Ага.

– Тогда закажи мне люкс «Нобль». И чтобы было гипоаллергенное белье. Поняла?

Я пришла в себя.

– Сейчас. Шнурки поглажу.

– Жду тебя в баре, у камина. Через час, – сообщил он и отключился.

Глава 19

Я остановилась в дверях бара, заглянула.

За дверями находился большой уютный зал, обитый до потолка деревянными панелями. Часть стен занимали полки с антикварными книгами и натюрморты во фламандском стиле. В этот час в баре было немноголюдно: лишь два человека у барной стойки. Один – судя по роже, англичанин, второй громко говорит по телефону с липецким акцентом.

Я осмотрела зал. Фиолетовые кресла были пустыми. Только у камина из-за дивана торчали синие замшевые мокасины с золотыми вензелями. Мокасины были надеты на голую ногу. Там на диване явно сидел пижон.

Я пришла в ужас, лишь сейчас догадавшись, как плохо выгляжу.

И тут же мне в правое ухо: «Мадемуазель, к сожалению, у нас дресс-код».

Огорченное лицо менеджера. Вид такой, словно у него умерла бабушка. Бабушку он любил, но меня все равно не пустит.

– А какой у вас дресс-код? – из вежливости спросила я.

– Разумный шик.

Я только и сказала: о!

На наш диалог из-за дивана высунулось худое лицо в очках с черепами. Потом появилась рука и поставила на столик пузатый фужер с коньяком.

Со спокойной совестью я отошла в холл.

Sapienti sat, как говорится. Умному достаточно.

Матвей вышел из бара через минуту. Высокий, стройный, в рубашке поло, синем пиджаке и светлых льняных брюках. Он выглядел немного старше, чем на фотографиях из папки «Мальчик».

Встал напротив меня и начал ухмыляться, перекатываясь с носка на пятку.

– Надо было назначить рандеву в Макдональдсе? – поинтересовался он наконец.

– Я не думала, что задержусь в Питере, – пояснила я. – Поэтому бальное платье оставила в Москве… И вообще, это нетипичный для меня отель. Даже не понимаю, зачем я его выбрала…

– Жадность сгубила не одного фраера, – утешил он. – Ну, тогда пошли в номер, поболтаем.

Мы поднялись в номер, и первым делом он начал ругаться по телефону по поводу меню подушек: те, что оказались в люксе «Нобль», не подходили для его шеи. Потом пошли уточнения насчет гипоаллергенного белья, затем заказ в номер фруктов и шоколадного фондана с ванильным мороженым и кофе. Все это время я сушила феном юбку в ванной. Наконец его голос стих, и я поняла, что к работе он готов.

– Меня это поручение тоже застало врасплох, – лениво пояснил он, когда я появилась из ванной. – Обычно подушки я вожу свои.

Только тут я поняла, что он стебается. Натурально, смеется над своим пижонским видом, над этим роскошным отелем, над платящим за все Демичевым. Он развалился на моей кровати, закинул руки за голову и смотрит на меня веселыми глазами. И он уверен, что моя юбка «Манго» – это такая же игра, как и его мокасины «Филипп Плейн».

Ну что ж…

– Обсудим план действий? – предложил он. – Времени у меня немного. Через два дня я должен быть в Москве. У наших пап проблемы.

– Папы – это Фоменко и Демичев? – на всякий случай, уточнила я.

– Ага.

– И что за проблемы?

– Денежно-юридические. К тому же большой папа в ауте. Пьет, не просыхая. Конкуренты уже сгрудились – скоро начнут рвать большого папу на куски. А с ним будет порван и маленький папа.

– И что же маленький папа: горюет?

– Серега-то? О, да. Льет бетон.

– Бетон? В смысле «слезы»?

– Нет. В смысле строительный материал. Он же отель строит. На Иваньковском водохранилище. Импортозамещение, внутренний туризм, то, се.

– Ясно… Он сказал, что у вас связи в полиции…

– Завтра мы все узнаем про убийство этого Мирзоева, у меня есть информаторы – он помолчал, внимательно изучая мой внешний вид. – А сегодня я отрываюсь… Вот, кстати, еще один психологический этюд: такая симпатичная девушка с такой невероятной биографией – и так старательно прячет свою внешность. Эти вьетнамки – камуфляж?

– Нет, это обувь, – вежливо ответила я. – Просто обувь.

– А… Антиглобалисткие убеждения. Феминистка, социалистка, что там еще? Не позволим мужчинам смотреть на нас как на объект сексуального вожделения?

– Обувь, – повторила я. – Ничего более.

– И другой обуви у нас нет?

– Были туфли, но у них подошва отклеилась.

– Я почему спрашиваю. Моему информатору нужно назначать место встречи.

– Кафе «Му-Му», – посоветовала я. – Или вокзальный буфет. Что-то в этом роде.

– Как прикажете, – ответил он.

Глава 20

В десять часов утра, согласно записке от портье, я сидела за столиком в «Чайной ложке» на Невском. Свежая, как огурчик, в выстиранной и тщательно высушенной юбке.

Матвей пришел минута в минуту, но такой опухший, что я узнала его только по мокасинам. Сегодня он был в джинсах и обычном свитере. Впрочем, нет, не обычном. В свитере «Прада». А также в темных очках, которые он не снял, даже сев за столик.

– Ох, головка бо-бо, – пожаловался он. – Клофелину, что ли, подсыпали?

– Девки?

– Ага. Вообще, элитный бордель, не должны были… Ты это, возьми мне кофе и блины какие-нибудь, я все деньги спустил. Остался, вот, один конверт – информатору. Хотел и его прогулять, не успел…

– Сколько же они стоили, эти девки? – спросила я.

– А ты что – думаешь, у меня много денег? Я с собой только двадцать штук взял. Рублей, тетя! Все, что нажито непосильным трудом.

– Все? – недоверчиво переспросила я.

Он вдруг ужасно обиделся.

– Если хочешь знать, у меня долгов – пятьсот тысяч долларов!

И гордо выпрямился, словно говорил не о долгах, а о доходах.

– Ах… – сказала я.

– То-то!

– И как это ты умудрился?

– Как все. Головокружение от успехов. Я ведь раньше здания в собственность отвоевывал. Взялся для Фоменко за один завод…

– Спиртовой?

– Знаешь? – польщенно удивился он. – Короче, он мне заплатил двадцать миллионов гонорара. Ну, и я решил вложиться в магазин одежды. Шейби-шик, гранж.

– А по-русски?

– По-русски, как твоя юбка, только в сто раз дороже. Во-о-т.

Он на минуту улетел мыслями в прошлое, затих.

– Ну и? – поторопила я.

– Ну и все. Через год зафиксировал убытки – триста тысяч баксов. Оставил все компаньону и до свидания.

– А чего не пошло-то?

– Ты понимаешь: не надо было в белую растамаживать. Мне говорили, что даже ЦУМ в черную везет. Но я хотел цивилизованно, выпендривался. ЦУМ пусть таможит в черную – а я буду белый, как ангел…

Он взял мой блин, потом передвинул к себе мою чашку кофе и начал пить. Очки его сползли на кончик носа и запотели. Теперь я увидела, что его глаза красные, словно он все утро нырял в Финском заливе.

– А почему триста тысяч? – спросила я. – Ты же сказал: пятьсот.

– Да набежало. Я ведь чел из ЦАО, живу красиво. Хату на Остоженке снимаю.

– С такими долгами?

– Ты думаешь, если я однушку в Бибирево буду снимать – мои долги уменьшатся? Знаешь народную мудрость: убытки или прибыли – неважно. Главное – оборот… И вообще, тетя, не стоит копить богатства на земле, все это суета и томление духа. Вон, Фоменко – уж такой острожный. И чего? Рассыпается. Всего не предусмотришь. Ты, вон, макушку прикрыл, а тебе пендель по заднице. Лучше расслабиться и жить сегодняшним днем.

Он без зазрения совести допивал мой кофе, одним глазом все-таки наблюдая за мной. Он явно был уверен, что его история произвела на меня впечатление.

И он был прав: я была крайне впечатлена. Но по другой причине.

«Что же это такое? – в очередной раз подумала я. – Что за любительщина клубится вокруг этого несчастного рассыпающегося богача?»

Пора было все прояснить.

– Правильно ли я поняла, – сказала я. – Ты – юрист, специалист по вопросам собственности?

– Это одна из сторон моей деятельности, – кусая блин, поправил он. – Снегирев меня заставил еще детективную лицензию получить.

– Короче, ты – не Шерлок Холмс, скажем прямо. И тем не менее именно ты занимаешься поисками дочери Фоменко. Три дня назад убит важнейший свидетель, и до этого факта дело есть только мелкому решале-неудачнику и учительнице рисования из Троицка. Нет, я правильно излагаю?

– Ах вот как! – сказал он и отставил чашку в сторону. – Вот мы как, значит? Ну тогда слушай сюда, капуста. Галина Фоменко пропала полтора года назад. Просто ушла из дома и не вернулась. Полтора года ее искала вся полиция Российской Федерации, а также лучшие частные детективы страны и парочка экстрасенсов. Но ее не нашли, не нашли также ее тело. И вот сейчас появляешься ты, вся такая в резиновых сандалиях, типа с татуировкой дракона, и начинаешь учить, как надо искать пропавших. И только потому, заметь, что тебе страсть как хочется получить двести тысяч баксов!

– То есть смерть Мирзоева как бы ничего не значит?

– А что она может значить? Старичок, бывший мент, идет от дочери и встречает чувака, который, о ужас, курит недалеко от детской площадки. Наш герой делает ему замечание, чувак справедливо отвечает: батя, отвянь. Но ментовская профессиональная тупость не дает Мирзоеву отойти в сторону. Слово за слово – эдак можно и Папу Римского из себя вывести. Чувак к тому же пивасика выпил за ужином. В общем, он бьет его по башке и дело с концом.

– Вообще-то он бьет его заточкой.

– Да, точно. Бьет заточкой. Ты спрашиваешь, как это связано с исчезновением Галины Фоменко? Я отвечаю: никак!

Он здорово разозлился. Кажется, этот пижон на меня запал, и моя отповедь, вкупе с похмельным чувством вины, затронула его эго… Я отвернулась, посмотрела в окно.

Невероятное разгильдяйство вокруг поисков этой несчастной девушки – что стало его причиной? Действительно ли все уверены, что Галину уже не найти, и настойчивость ее отца – это просто блажь богатея? Или за этим стоит что-то еще?

– Скажи, а что все-таки думает полиция по поводу Галины Фоменко? – спросила я, повернувшись к нему. – Какие версии?

– Их три, – пожал он плечами. – Самое вероятное, что она жива, ведь трупа-то не нашли. Ну, сбежала, в секту попала, еще куда-то. Вторая версия – несчастный случай, скажем, утонула. Ну, и наконец, случайное убийство – например, под машину попала, а эти чуваки труп спрятали. Но не умышленное убийство, это уж точно. Никаких мотивов… Правда, сейчас, после исчезновения Алины, самого папу начали подозревать. Но я не верю…

– Кстати, что думаешь об Алине?

– Она Фоменко не любила. Он ее в черном теле держал, вот она и решила свалить, а чтобы побольнее – вот так все разыграла. На нее это похоже.

– Такая жестокость? Психологически недостоверно.

Он снова обиделся.

– Что ты понимаешь в психологии, каракатица? Я, между прочим, Алину лучше всех знал…

– Да ладно, – сказала я.

Он гордо подмигнул и изобразил пальцами кое-что неприличное.

– Даже так? – я покачала головой. – Не страшно спать с женой босса?

– Мой босс – Снегирев. А старым пердунам надо хорошо думать, прежде чем на молоденьких жениться. И уж во всяком случае, не жлобиться.

– Ты зря об этом болтаешь, – предупредила я. – В свете ее исчезновения.

– Ага. Типа, спал с бабой – значит, ее убил. Логика – не бей лежачего!

Он теперь любые мои слова воспринимал в штыки, поэтому я решила сменить тему.

– Матвей, а ты правда думаешь, что у Демичева тоже будут проблемы, если Фоменко рассыплется?

– А то! Фоменко же – чувак со связями. Еще этими – советскими. А Серега – новое поколение, черт из табакерки, не известно откуда взявшийся со своими миллионами. Он очень расстроен.

– И все-таки он льет бетон, – задумчиво сказала я.

– Дался тебе этот бетон, я вот, например, тоже лью.

– Ты еще и дом строишь?! – изумилась я.

– А чего? Лимоном больше, лимоном меньше…

Тут он встрепенулся и начал махать какому-то невзрачному мужичонке на входе.

Глава 21

Матвей сидит за столиком «Чайной ложки» довольный и гордый. Он меня-таки уел. Его информатор – а точнее, следователь питерской прокуратуры – вот уже целый час поет об одном и том же: Григория Мирзоева убили хулиганы.

Попутно – то в одном предложении, то в другом – он рассыпает бисером биографию убитого. Бисер – тусклый. Родился в Узбекистане, потом армия, потом Омская высшая школа милиции и работа следователем.

В середине девяностых годов его жена – учительница русского языка и литературы – становится дистрибьютором израильской косметики. Бизнес оказывается прибыльным, и в 1998 году семья Мирзоевых продает квартиру в Омске и с доплатой перебирается в Санкт-Петербург, поближе к дочери, которая в то время живет в Гатчине.

В Петербурге Мирзоев работает в уголовном розыске до 2005 года, потом из розыска уходит, становится преподавателем в институте управления и права.

Что еще? Страстный рыбак.

– Старые дела? – смеется информатор. – Мы, конечно, что могли, проверили. Но у него были, в основном, квартирные кражи. Ни одного громкого преступления, да чтоб еще за это мстили? Ну, где вы такое видели? Это только в книжках. Десять лет прошло, ребята, с тех пор, как он из полиции ушел. Десять лет!

– В общем, хулиган какой-то? – спрашивает Матвей, посылая мне надменные взгляды.

– Да сто процентов, – говорит информатор. – Заточка – это их почерк…

– Лицом к нему стоял. – Я не спрашиваю: просто поддерживаю беседу. – И на близком расстоянии…

– Переругивались, – предполагает Матвей.

– Вроде того, – соглашается информатор и достает распечатку телефонных звонков. – Есть два номера с фальшивыми симками.

Он тычет пальцем, и я вижу свой номер. Это мой звонок пять дней назад.

Другой номер – в вечер смерти. С него тоже был один звонок.

– Это тоже симка на украденный паспорт, – поясняет информатор. – И если первый телефон мы не нашли, то этот засечь удалось. Ретранслятор того самого района, где произошло убийство. Звонок был примерно за час до того, как Мирзоев вышел от дочери и пошел домой. Но, честно говоря, это ничего не значит. У Мирзоева много знакомых и друзей живут поблизости. А левые симки сейчас у каждого второго…

Все логично, и у меня возникает странное чувство, что мир, действительно, имеет несколько параллельных измерений, ход в которые открыт лишь немногим.

Обычная жизнь и, прости господи, заурядная смерть среднего преподавателя и бывшего мента: только в моей памяти, как в клетке, бьется его яростный голос, кричащий о дороге из трупов.

– Старичок дачку имел, – бубнит следователь прокуратуры, – На рыбалку ездил. Даже ни разу за границей не был. Даже в Финляндии, представляете?

«Я тебя остановлю! – кричит молодой и сильный голос с еле слышным армянским акцентом. – Ты переступил границы!»

В какой это реальности? – удивленно спрашиваю я себя.

Может, это в другом мире?

– Ты не слушаешь? – ехидно спрашивает меня Матвей.

Информатор уже кладет конверт в карман.

Затем кивает нам и уходит.

Матвей сидит, красный от удовольствия.

– Надо съездить к его жене в больницу, – говорю я. – Раз уж мы здесь.

– Разумеется, – великодушно соглашается он, демонстрируя мне бумажку, оставленную информатором. – Проспект Солидарности, четыре.

Мы едем на такси в Александровскую больницу. Долго пытаемся найти нужный корпус. Наконец мы сидим в коридоре в продавленных креслах.

Жена Мирзоева выходит к нам сама. Она бледная, растрепанная, с заплаканными глазами. У нее синяки на сгибе руки и следы от капельниц на тыльной стороне ладони.

Кажется, она рада нашему приходу. Ей нужно с кем-то поговорить, ей важно слышать, что дело об убийстве ее мужа интересует других людей. Она не просит показать наши документы.

– Врагов не было, что вы, – слабо говорит она. – Он был такой человек… Студенты, друзья, соседи, к нему все шли за помощью…

– Скажите, среди ваших знакомых есть Митя?

– Митя? Это значит Дима?

– Нет. Ваш муж называл его Митя.

Она качает головой.

– Нет, Мити нет. У Гриши на кафедре есть Дмитрий Алексеевич. Гриша его называет Дмитрием… называл… – она всхлипывает – Ох, Гриша, что же ты наделал? Зачем ты ушел? – и начинает тихо плакать. – И знаете, он как чувствовал, в Омск съездил, словно прощался…

– В Омск. – неожиданно для самой себя громко говорю я. – Опять этот Омск!

Жена Мирзоева поднимает на меня заплаканные глаза.

– Что вы сказали?

– Когда он последний раз был в Омске?

– Года два назад, в 2013-ом… Летом… – она достает из больничного халата носовой платок. Промокает глаза, высмаркивается. – На рыбалку ездил… Но грустный вернулся, как чувствовал, что со всеми попрощался…

– Может, с ним там что-то случилось? Он ничего не рассказывал?

– В Омске? – она непонимающе смотрит на меня. – А что там могло случиться?

– Мы проверяем все версии, – важно поясняет Матвей, бросая на меня негодующий взгляд.

– Вы знаете, – она вдруг оживляется. – У Гриши записная книжка есть. Я ее полиции показывала, они все последние месяцы просмотрели, но ничего не нашли. Может, вам пригодится? Но я ее вам не отдам, можете здесь посмотреть.

Она достает из кармана кожаный прямоугольник с картинкой на обложке. Жена Мирзоева гладит книжку, протягивает ее мне.

Книжка заполнена вяло. По одной записи на один-два дня. Да и правду сказать – кому сейчас нужны записные книжки? Кажется, хозяин этой даже и не знает, что с ней делать.

Я вижу рецепт самодельного вина, телефон шиномонтажа, затем начатую, но не законченную таблицу футбольных матчей, тему курсовой студентки Нины Ольмерт, время заседания кафедры – записи из вежливости расползаются на целую страницу, и я листаю быстро. Я неуклонно двигаюсь к началу. Жена Мирзоева заглядывает мне через плечо.

– Да это уже прошлый год, – говорит она. – Там ничего нет. Я все до дыр просмотрела…

– Спасибо вам за помощь, примите наши соболезнования, – Матвей встает.

Я быстро переворачиваю листы – напоминание о дне рождения, адрес сайта «gidonline.ru», денежные подсчеты, стоимость кирпича, женский профиль, адрес санатория в Крыму, выписка из поправки в Уголовный кодекс, телефон нотариуса; осталось совсем немного – я уже в августе 2013 года.

Все, книжка закончилась, вернее, началась: передо мной первая страница.

Я еще не успеваю на нее взглянуть, как меня окатывает ледяная волна догадки. Словно во сне, так и не прочитав первую страницу, я закрываю книжку и смотрю на обложку.

На ней изображено здание, похожее на трамплин. Внизу нарядная надпись: «Омск. 1716 – 2016» и ниже, маленькими буквами: «Омский музыкальный театр».

Он купил книжку в тот самый приезд.

Но зачем?

Может, ему ее подарили? Но он приехал к друзьям, кто из них будет дарить такую ерунду? Он же не мелкий районный чиновник, для которых и навыпускали этих сувениров к трехсотлетию Омска – друзьям такое не дарят. Нет, Мирзоев сам пришел в книжный магазин и купил. Либо взял у кого-то из знакомых.

Взял специально.

Чтобы что-то записать.

А потом собраться с мыслями и продолжить записи.

Я медленно открываю книжку на первой странице. Я вижу шестизначный телефон, затем расписание маршрутки. Зарисовка поплавка и крючка.

И выше – самые первые слова, которыми он и начал свою новую записную книжку. Запись, ради которой эта ненужная книжка и была приобретена.

Это пять фамилий. Четыре из них – зачеркнуты.

«Кагарлицкий» – написано синим, зачеркнуто синим.

«Протасов» – написано синим, зачеркнуто синим.

«Арцыбашев» – написано синим, зачеркнуто черным.

«Фоменко» – написано синим, не зачеркнуто. Рядом несколько знаков вопроса, написанных черным.

«Иванов» – написано черным, зачеркнуто черным.

– Кто эти люди? Вы их знаете? – я протягиваю ей книжку.

Она смотрит, наморщив лоб.

– Я знаю только Арцыбашева. Но он погиб. Полтора года назад он сгорел. Это несчастный случай. Гриша очень переживал. Они когда-то были лучшими друзьями, но потом как-то разошлись… Но общались…

– Арцыбашев ведь вам звонил незадолго до смерти?

– Откуда вы знаете? – но сил на вопросы у нее нет, и она сразу соглашается. – Да, звонил. И Гриша ему звонил, в начале декабря. Гришу потом об этом допрашивали.

– Вы не слышали, о чем они говорили?

– Нет, не слышала… Хотя… Да нет, это вряд ли важно.

– Нам все важно, – говорю я.

– Да Гриша в том разговоре Горького процитировал. А он, вообще-то, литературу не знал. Читать не любил. Поэтому я удивилась. Запомнила это.

– А что он процитировал?

– Ну, про мальчика. Он, правда, не точно сказал, но по смыслу – так.

– Что про мальчика, Марина Станиславовна?

– Ну, что был ли мальчик-то. Точнее, он сказал: мальчик-то был. Он прямо стал кричать Арцыбашеву: был мальчик-то! Ведь там еще мальчик был!

Глава 22

Охранник «Подмосковных вечеров» вяло машет рукой. Шлагбаум начинает подниматься. Раннее утро, обитатели поселка еще видят сны. А может, уже и не видят: где-то неподалеку надрывается собака.

Я тоже сонная и злая.

Алексей Григорьевич Фоменко лично позвонил мне, когда я была в Петербурге и шла с сумкой к Московскому вокзалу.

Его голос показался мне очень спокойным, трезвым и рассудительным. Он сказал, что нам надо встретиться и что меня в Москве на вокзале будет ждать его машина.

Наверное, Матвей уже доложил о моей находке. Отчитался, так сказать, за истраченные деньги. Сам же этот странный детектив остался в Питере еще на день. Выклянчил у Демичева штуку баксов на карточку и отправился в поход по ночным клубам.

Ворота разъезжаются.

Я сразу понимаю, что приехала не вовремя. Перед домом стоят две машины – одна из них полицейская. Садовник, зло бормоча себе под нос, закапывает какие-то ямы, горничная в белом фартучке сидит на скамейке, обхватив голову. Белобрысый охранник успокаивает огромную кавказскую овчарку, рвущуюся с цепи. Она уже охрипла от лая. Другой охранник – узкоглазый – невозмутимо лежит на траве лицом вверх. Глаза его закрыты.

В сопровождении горничной я иду по коридору. Некоторые двери распахнуты, видно, что все в доме вверх дном. У комодов вырваны ящики, на полу валяется постельное белье. В конце коридора собрались сразу несколько полицейских. Они что-то рассматривают, негромко переговариваясь.

У дверей в рыцарский зал – еще один человек, в гражданском, видимо, следователь. После небольшого препирательства и проверки моего паспорта он разрешает нам войти.

Здесь тоже все разгромлено. Книги лежат по креслам и диванам, латы валяются на полу. Фоменко в спортивном костюме стоит посреди комнаты, растерянный и жалкий. Демичев в джинсах и футболке сидит на диване.

Увидев меня, Фоменко оживает. Он убирает несколько томов, освобождая кресло. Я сажусь, он опускается на диван напротив меня.

– Вот, полицейские приехали с обыском! – говорит Фоменко. – В пять утра. Почему так рано, Сережа?

Демичев пожимает плечами.

– Человек, который не выспался, лишен воли, – объясняю я. – Он плохо себя контролирует.

– А, да… – Фоменко кивает головой. – Шесть признаков сектанта… Помню… Вот только ошиблись, голубчики. Мы и не спали. Мы в карты играли.

– Изучили все сливы воды, – шепотом сообщает горничная. – Даже в септик залезли! Ищут кровь… За домом все перекопано.

– Они думают, что я ее закопал в саду? – спрашивает Фоменко.

– Алексей Григорьевич, вы же знаете, что муж – всегда главный подозреваемый, – говорит Демичев..

– То есть я, как этот, про которого в газетах писали, жену убил, на куски разрезал? В холодильниках смотрели… Что они искали в холодильниках?

– Это их работа.

Фоменко некоторое время молчит, играя желваками. Потом поворачивается ко мне.

– Хотите кофе?

Я киваю, он говорит горничной: «Завтрак принеси. Они же не будут против?». Она выходит.

– Значит, по поводу Алины нет новостей? – спрашиваю я Демичева.

– Полиция говорит, что камеры засекли ее машину на въезде в Москву. На следующий день после ее исчезновения. Она въезжала по Ленинградке. Может, и правда, решила вам отомстить? Разыграла все это, а, Алексей Григорьевич?

– Я уже ничему не удивлюсь, – Фоменко поворачивается ко мне. – Матвей сказал, что вам что-то удалось выяснить в Петербурге.

Я молчу, собираясь с мыслями.

– Вы говорили, что не было никакой связи между Арцыбашевым и вами…

– Не было, – подтверждает он.

– Но я ее нашла. Два года назад ваши фамилии были записаны друг за другом в книжке убитого Мирзоева.

Он судорожно дергает головой.

– Не густо.

– Да.

Я достаю из холщовой сумки листок, куда в точности скопировала запись.

– Алексей Григорьевич, посмотрите внимательно. Вам знакомы эти фамилии? Вы видите какую-нибудь связь между ними?

Он берет с журнального столика очки, надевает их. Подносит листок к глазам.

Демичев садится поближе к нему, тоже всматривается.

– Я знал человека по фамилии Кагарлицкий, – говорит Фоменко. – В Омске он работал у меня в фирме. В отделе безопасности. Устанавливал камеры наблюдения, сигнализацию. Это тот самый?

– Не знаю.

– Еще я знаю Иванова. Но это такая распространенная фамилия… Максим Иванов, банкир. Он сейчас в Лондоне, я как раз недавно с ним разговаривал… Остальных я не знаю, – он раздражено бросает листок на столик. – И связи никакой между ними не нахожу. Чушь какая-то…

– Вы давно общались с этим Кагарлицким? – спрашиваю я.

– Сто лет назад. В конце девяностых… Единственное, два года назад мне сказали, что он приехал в Москву. Меня ищет.

– Два года назад? То есть в 2013-ом?

– Наверное.

– До исчезновения Гали?

– Да, конечно.

– И зачем он вас искал?

– Я не знаю, мы так и не увиделись.

– Когда это было?

Он беспомощно смотрит на Демичева. Кривит лицо.

– Да разве сейчас вспомнишь?

– Постарайтесь за что-нибудь зацепиться. Лето, осень, зима?

– О, господи… Как же это можно вспомнить?…

Он сидит и тяжело дышит, вытаращив глаза.

– …А! Вспомнил! Ну надо же, вспомнил! – радостно хлопает ладонями по коленям. – Было двадцать третье февраля, точно, меня все поздравляли, суматоха была. Да, точно! 23 февраля 2013-го.

– Почему вы не захотели с ним увидеться?

– А кто он такой? И потом: я повторяю, была суматоха, не до него было. Мы все бухали у меня в кабинете. Я, кажется, попросил ему передать, чтобы он потом перезвонил. Но он не позвонил и больше не приезжал.

Фоменко испытующе смотрит на меня. В его глазах сомнение.

Возвращается горничная. На подносе она несет фарфоровый кофейник, чашку, стакан апельсинового сока, дымящиеся круассаны, ломтики камамбера на деревянной доске и баночку фуа-гры. Неплохой завтрак для дома, где идет обыск. Вот только все, кроме кофе, я терпеть не могу. Мне даже смешно – какие мы все-таки разные с этим несчастным упырем.

– Светлана, – говорит он. – Что вы думаете обо всем этом? Меня интересует ваше мнение.

– Мое мнение, Алексей Григорьевич, такое. Исчезновение вашей дочери и вашей жены связано с вашими делами. Судя по всему, эти дела относятся к тем временам, когда вы жили в Омске.

– В Омске? – он ошеломленно смотрит на меня. – В Омске?! Но почему в Омске?! Прошло столько лет. У меня не было там никакого криминала! Я там уже сто лет не был!

– Света, и правда, – говорит Демичев. – Уж если искать деловых врагов, то они должны быть здесь, в Москве. В конце концов, спиртовой бизнес – очень криминальный, это все знают…

– Да, – соглашаюсь я. – Уверена, что у вас есть враги в Москве. Но к исчезновению Гали и Алины они отношения не имеют. Это омская история.

– Но почему?!

– Потому что Омск – это единственная связь между Арцыбашевым, Мирзоевым и вами.

– А почему вы нас все время связываете? – у него даже голос пропадает от волнения, поэтому несколько секунд Фоменко откашливается. – Я ведь уже говорил, извините… я говорил, что никогда не встречался ни с тем, ни с другим! И уж, тем более, не имел с ними никаких дел!

Я внимательно смотрю на него. Зачем он врет?

Он кашляет, подставив кулак ко рту. У меня вдруг мелькает дикая мысль, что и не врет он вовсе. Но как такое может быть?

– Алексей Григорьевич, – мягко говорю я, не сводя с него взгляда. – Летом 2013-го года Мирзоев ездил в Омск. Там он записал все эти фамилии. Потом в декабре он звонил одному из этих людей – Арцыбашеву – и говорил про какого-то мальчика…

– Да какого мальчика, господи?! – и снова неудержимый кашель.

– …После этого Арцыбашев отправился в Москву, к еще одному человеку из списка – к вам – чтобы что-то сообщить. Вы были за границей, поэтому он сообщил информацию вашей дочери. После этого ваша дочь создала на компьютере папку «Мальчик». По-моему, связь между этими событиями очевидна. Очевидно также, что все началось в Омске. Мирзоев по телефону проговорился, что ваша дочь и жена не при чем. Это ваша история, Алексей Григорьевич. Постарайтесь вспомнить, что это.

Его лицо уже сине-красное, словно он на грани инсульта. Но кашель, слава богу, прекратился. Хорошая минутка, чтобы сказать самое главное.

– Алексей Григорьевич! – я стараюсь говорить внушительно, чтобы смысл дошел до него без искажений. – Вы можете не говорить правду мне, но себе вы должны сказать правду. Иначе история продолжится. Следующий – вы.

– Следующий в чем? – испуганно спрашивает Демичев.

На этот вопрос я не отвечаю.

– Алексей Григорьевич! Следователь Мирзоев боялся этого человека так, что покрывал его преступления. Арцыбашев боялся этого человека так, что предпочел умереть…

– Да какой человек-то? – орет Фоменко. – Про какого человека вы все время говорите?!

– Думаю, что его зовут Митя.

– Я не знаю никакого Митю!

– Хорошо, – говорю я. – И лучше вам не знакомиться.

Конечно, здорово, когда после такой красивой фразы наступает полная тишина. Но это не мой случай. Совершенно банально за дверью раздается грохот и начинают материться менты. Кажется, они что-то уронили. Потом у бассейна садовник говорит по телефону: «Если найдешь конские какашки, так, вообще, чудесно». Вот, пожалуй, единственное, что за что я терплю жизнь – она смешная.

Фоменко молчит, тяжело дышит, переваривает информацию.

Демичев тоже размышляет.

– А что вы предлагаете? – наконец спрашивает он. – Ну, по поводу расследования?

– Я бы съездила в Омск, чтобы выяснить, почему Мирзоев записал эти фамилии. Конечно, хорошо бы съездить в Ессентуки, чтобы узнать, как и зачем Арцыбашев инсценировал свою смерть. И главное, я прошу вас не бояться правды.

Демичев вопросительно смотрит на Фоменко.

А тот вдруг успокоился, и даже выражение надменной отрешенности появилось на его лице.

– Думаю, вы ошибаетесь, – произносит он. – Нет никакой правды. Я не вижу никакой связи между людьми из списка. И не знаю никакого Митю. Я знал только Кагарлицкого, да и того последний раз видел почти двадцать лет назад, в Омске. В моей службе безопасности он был даже не главный – так, шестерка, один из многих. Какие у меня могли быть с ним дела? Знаете, я теперь все больше склоняюсь к первоначальной версии. Это как-то связано с сектой «Белуха». И если вы хотите продолжать с нами работу, вы завтра же отправляетесь на Алтай. Вы будете искать их там.

– Вряд ли, – отвечаю я.

– Ну что ж. Спасибо, что помогли нам. Но наше дальнейшее сотрудничество становится бессмысленным. Честно говоря… Мой источник явно перехвалил вас. Всего хорошего.

Он встает и выходит из зала.

Демичев молчит, задумчиво глядя в окно. Я допиваю кофе. Потом наливаю еще одну чашку. Упырь ни с кем не считается, на мое время, мою усталость ему наплевать. Ну, так я хотя бы нормально попью кофе.

– А что вы хотели… – Кажется, что Демичев говорит это сам себе. Солнечные лучи пробиваются сквозь еловые ветви и окрашивают его лицо радостным светом утра. – Кто же поверит в такой фильм ужасов? Зачем вы сгущали краски?

– Вовсе не сгущала. Даже преуменьшила.

– Да ладно. Такая банальщина. Девяностые, Омск, криминал, из-за этого пропала дочь, пропала жена – короче, во всем виноват он…

– Именно так. Но ему, судя по всему, приятнее думать, что они живы и находятся в какой-нибудь благостной деревеньке, где выращивают экологически чистые овощи.

– Нормальное желание, нет?

– Да нормальное, понятно. Но какое отношение это имеет к правде?

– Мда… Контакта с ним вы не нашли. Я даже удивлен: вы же великий манипулятор.

– У каждой манипуляции есть своя цель. Я не манипулирую просто в воздух. Для веселья купите мыльные пузыри.

– А что: найти двух пропавших женщин – это не цель?

– Я именно и занимаюсь их поиском. А вы предлагаете мне поманипулировать для удовольствия Алексея Григорьевича.

– И чего вы добились? Он разозлился.

– Ну, разобьет очередную фарфоровую статуэтку.

– Вам смешно. А ведь мы уже это проходили. С нами работали прекрасные детективы – он со всеми в итоге поругался. Вы знаете, что два следователя за эти полтора года были уволены из органов? Он обвинил их в нечистоплотности и натравил на них службу собственной безопасности. Я думал, хотя бы вы сможете его в чем-то убедить.

– Я обманула ваши ожидания?

– Получается, так.

Я засмеялась.

– Сергей, я в жизни слышала много хитрых фраз, с помощью которых людей ловят в сети. В моем личном рейтинге самая хитрая как раз эта. «Ты обманул мои ожидания» – это «отче наш» всех манипуляторов мира… Итак, наше сотрудничество заканчивается?

– Видимо, да. Но за этот листок вам тоже заплатят десять тысяч. Думаю, для вас это хороший итог.

– Да, конечно, – отвечаю я.

– Вас отвезти?

– Я дойду пешком…

…Во дворе суетятся полицейские. Они грузят компьютеры в багажники машин. У меня проверяют документы, обыскивают. Однако настрой у ребят неплохой – они даже позволяют мне уйти. Обыск окончен. Понятые расходятся.

Я тоже иду к воротам. Прогуляюсь, пожалуй, по длинному маршруту. Метров сто направо, затем повернуть у забора, увитого девичьим виноградом, пройти по сосновой тропинке, похожей на стиральную доску, смело открыть ржавую калитку с грозным предупреждением, что вход закрыт и находится под видеонаблюдением.

Потом я пойду мимо недостроенного стеклянного дома, отражаясь во всех его плоскостях, коснусь рукой туи, попрыгаю на мостках над Десной, вскарабкаюсь на горку и проскользну в калитку, ведущую к бараку. Это займет у меня не больше получаса. Пожалуй, и у могилы льва Кинга я постою пару минут…

– Подождите!

Я оборачиваюсь.

Фоменко стоит у балюстрады. Меня поражает несоответствие его бравой осанки и чудовищно изможденного лица. Кажется, за последние десять минут он постарел лет на двадцать.

– Я согласен, – говорит он. – Отправляйтесь в Омск.

Демичев за его спиной показывает мне два пальца – мол, победа.

– И запомните! – Фоменко сжимает кулаки. – Я не боюсь никакой правды.

Следователь в гражданской одежде бросает на него косой взгляд и усмехается.

Глава 23

Омск встретил меня холодом.

Словно извиняясь, стюардесса сказала, что еще вчера было плюс двадцать восемь. Резко континентальный климат. Но, конечно, снег в начале сентября – это чрезвычайное происшествие.

Снега я, однако, не увидела. Он шел несколько минут и закончился, когда я вступила на трап.

Здесь меня поджидал крепкий угрюмый мужик под два метра ростом. Он не представился, не спросил, кто я, и даже не поздоровался, просто схватил мою сумку и потащил к черному джипу, стоящему у шасси самолета.

Так мне дали понять, что возможности Фоменко в Омске весьма внушительны.

Ехать оказалось недолго. Мы просто пересекли Иртыш по мосту, доехали до ближайшего перекрестка и въехали в арку – во двор серого гранитного дома, облепленного витринами и вывесками. Меня ждала здесь трехкомнатная квартира.

– Это для приемов, – туманно пояснил мужик.

Он открыл холодильник, чтобы я убедилась: все есть, даже баночка черной икры.

– Отдыхайте, я заеду часа через три, – сказал он и ушел.

Я побродила по комнатам. Гостиная была богато обставлена: кожаные диваны, итальянский комод, на всю стену огромный плоский телевизор. Под ним тумбочка, заполненная дисками с порнухой.

После этой находки спальня в розовых тонах, да еще с круглой кроватью, показалась неприятной. Я решила расположиться в кабинете, на узком кожаном диване. К тому же окна кабинета единственные выходили во двор, и здесь было относительно тихо.

Остальные комнаты грохотали, несмотря на тройные деревянные стеклопакеты. Я вышла на балкон. Подо мною был оживленный перекресток. Слева на углу я увидела дом с башней и шпилем на крыше.

Отдыхать не хотелось, и я решила прогуляться. Надела куртку, спустилась во двор.

Поразмышляла немного, вспоминая, где река. Пошла вперед.

Через пять минут я вышла на набережную. Справа от меня высился мост, по которому мы ехали из аэропорта. Я оперлась грудью на каменный парапет, посмотрела вниз. У воды лежали огромные валуны, мимо них спокойно катил воды желтый Иртыш. На том его берегу я увидела полосу плакучих ив. Они были очень близко, и я подумала, что Иртыш невелик, впрочем, возможно, это был остров, так как мост уходил гораздо дальше.

Я повернула голову налево – на горизонте угадывались краны порта. Оттуда шла в мою сторону баржа. Проходя мимо меня, она издала короткий простуженный гудок.

Вышло солнце. Сразу стало жарко, я даже расстегнулась. Пора было идти обратно.

Я поднялась с набережной наверх и уперлась в большое здание с красными полосами, фасадом развернутое к реке.

Над входом белым по красному было написано: «Омская академия МВД России».

«О, – сказала я себе. – Наверное, это и есть омская высшая школа милиции. То самое место, где учились Арцыбашев и Мирзоев, а Мирзоев еще и работал какое-то время».

Зазвонил мобильный.

– Вы где? – недовольно спросил сегодняшний мужик.

– На набережной. У академии МВД.

– А… Ну, мы сейчас будем.

Я не успела спросить, кто это – мы.

Приехали они очень быстро – буквально через пару минут. Теперь в джипе находился еще один человек – мужчина лет пятидесяти в джинсах и свитере. Он оказался гораздо более любезным, даже поцеловал мне руку.

– Меня зовут Артем. Добро пожаловать на гостеприимную омскую землю! Сейчас мы едем обедать, – радостно сообщил он.

– Хорошо… Скажите, а это и есть бывшая школа милиции? – я показала рукой на здание, удаляющееся в заднем окне.

– Да. Так она называлась в семидесятые и восьмидесятые годы. Потом это был юридический университет, сейчас академия. Очень престижный вуз, особенно в советское время. Таких школ на весь Союз было всего пять. Здесь даже Рушайло учился.

– И Мирзоев, – сказала я.

Он вздохнул.

– Да… И Гриша… Он здесь даже преподавал. Но потом случилось ЧП – несколько их студентов ограбили Сбербанк – для советских времен это было что-то невиданное. Тогда все руководство полетело со своих мест, ну и Гриша заодно…

– Вы с ним дружили?

– Он мой двоюродный брат…

– Это к вам он приезжал два года назад?

– Да. Он скучал по Омску. В Питере не прижился. Жене его нравилось, а он Питер не полюбил…

– Приезжал на рыбалку?

– Да это так, предлог… Никакой здесь особой рыбалки нет. Если браконьерить – то да, можно стерляди наловить. А так – одно название, а не рыбалка. Всю воду Казахстан выгреб, откуда рыбе взяться?.. Нет, он просто очень любил Сибирь, ему здесь все нравилось, даже климат. Здесь же солнечно, даже зимой. А в Питере – вечно хмарь какая-то…

– Почему же он уехал? Из-за той истории с ограблением?

– Да нет, что вы. Это когда было! В семидесятые. А он уехал в конце девяностых. Знаете, он в то время как будто сломался… Ну, времена такие были, для полиции – не очень.

– Но они и в Питере такие были, – заметила я.

– Приехали, – сердито обернулся водитель.

Мы оказались на симпатичной невысокой улочке в купеческом стиле. Дома были двухэтажные, разноцветные, с башенками, обильно украшенные белой лепниной. Улица шла в горку и наверху расширялась. Там угадывался центр города.

На вывеске ресторана я прочитала: «Женатый француз».

Улыбнулась – смешное название.

В ресторан мы пошли вдвоем с Артемом – угрюмый мужик остался в джипе.

Интерьер оказался милым – в шоколадных тонах. На барной стойке и стенах висели головы животных а-ля охотничьи трофеи, только не настоящие, а сделанные в технике оригами. Они были красные и белые.

Подошел официант. Я заказала тальятелле с грибами, чем огорчила Артема. Он хотел, чтобы я выбрала что-то более заковыристое. Сам он взял кролика и мидий в вине.

– Артем, вы не помните у Григория такую записную книжку – к трехсотлетию Омска?

– Да, он ее у меня в кабинете взял. Нам таких много выдали.

– Зачем она ему понадобилась?

– На память об Омске, наверное…

– А вы где работаете?

– В уголовном розыске…

Я смотрела, как официант разливает розовое вино по бокалам. Артем доброжелательно улыбался, всем своим видом демонстрируя желание мне помочь. Я не заметила в его взгляде ни тени иронии по поводу моего возраста или внешнего вида.

– Не было ли чего-то… – я помолчала, подбирая слова. – Чего-то такого, что его особенно заинтересовало в тот приезд?

– Не помню… – он огорченно пожал плечами.

– Посмотрите, – я достала из кармана листок с фамилиями. – Кто-нибудь из этих людей вам знаком?

Он посмотрел, изменился в лице.

– Протасов. Ужас… А знаете, про него мы с Гришей говорили.

– Кто это?

– Его убили в апреле 2013-го. И Гриша меня о нем расспрашивал. Я вел это дело, оно у нас весь город на уши поставило.

Артем явно разволновался.

– Что за убийство? – спросила я.

– Этот Протасов, Михаил, это был наш местный браток. Ну, бывший. Его зарезали.

Я удивилась.

– И почему это поставило на уши весь город?

Он махнул рукой и выпил вина.

– Да там… Ему ножом грудную клетку распороли. Я уж не знаю, какая тут сила нужна…

Выпил еще.

– …А потом сердце вырвали. Еще у живого… И рядом бросили.

– Простите, что вырвали?

– Сердце.

– Сердце? Вырвали сердце?

– Ну да. И у нас слухи поползли, что это маньяк, или, там, сатанисты какие-то. Нас потом звонками завалили. Пришлось весь город шерстить, даже баптистов обыскивали…

– Дело раскрыли?

– Почти. Конечно, сатанисты оказались не при чем: это свои разборки. Протасов был такой живописный персонаж из девяностых. В начале двухтысячных он отсидел пять лет за то, что возил в машине пистолет. Ну, идиот, откровенно говоря. Вышел из тюрьмы, а жизнь уже изменилась. Он начал гнуть из себя решалу, деньги за это брал, а ничего не решал. Ну, и, видимо, получил. Но подозреваемого самого убили где-то полгода спустя. У нас, там, очередная война прошла, передел рынков. Ну, и застрелили этого парня, которого мы подозревали…

– Парню было свойственно вырывать сердца? У вас в Омске такие суровые бандиты?

– Парень был наркоманом, Света… В девяностые годы Омск стал крупнейшим перевалочным центром наркотрафика из Афганистана в Европу. Выкосило целое поколение. А наркоман может и сердце вырвать. И даже его съесть…

– То есть сектанты оказались не при чем?

– Да нет, какие сектанты… Чисто бандитские разборки.

– А почему Мирзоев заинтересовался этим убийством?

– Ну как. Само по себе это дело из ряда вон. Кроме того, он, видимо, сталкивался с этим Протасовым в девяностые. Он же следователем был…

– Григорий не говорил вам, что это убийство может быть серийным?

Артем испуганно посмотрел на меня.

– Нет. А почему вы так думаете?

– Он не называл фамилию Кагарлицкий?

– Нет.

– Думаю, что он был убит примерно в это же время.

– В Омске?

– Это человек из Омска. Он работал в службе безопасности. Может, в какой-то охранной фирме.

– Не может быть. Я знаю все охранные фирмы. Мы же им лицензии выдаем. И Кагарлицкого у нас нет и не было. Только если до меня. И убийства не было. Я бы знал.

– Но вы, наверное, запрашивали похожие дела по стране?

– Конечно. Ничего не нашли.

– Артем, а что вы слышали об Арцыбашеве?

– Я знаю, что Гриша с ним дружил, а потом они, вроде, поссорились. Но меня тогда в Омске еще не было, я сюда переехал из Казахстана в конце девяностых. Олег тоже раньше в органах работал, только в области.

– В Москаленках.

– Наверное.

– А Фоменко?

– Ну, это тоже до меня было.

– Не знаете, не был ли Фоменко замешан в каких-то громких историях? Все-таки девяностые. Время бурное.

– Да, у нас кучу народа поубивали. Но в основном, из-за Сибнефти. Про Фоменко я такого не слышал.

– Он мог быть связан с Протасовым?

– Не знаю.

Принесли мидий и тальятелли. Артем заулыбался, потер руки – он был явно голоден. У меня тоже бурчало в животе.

Десять минут мы просто ели, перебрасываясь ничего не значащими фразами. Он что-то говорил про Москву, спрашивал, как мне там живется.

Я что-то отвечала.

Принесли счет, он расплатился.

– Вам еще какая-нибудь помощь нужна? – спросил он. – Может, по этому Протасову какая-нибудь информация?

Я покачала головой.

– Артем, отвезите меня к реке, я погуляю. Люблю большие реки, давно их не видела.

– Так холодно.

– Ничего, я в куртке.

Мы снова подъехали к мосту. Он сказал, что погуляет со мной. И хотя я собиралась спокойно обо всем подумать, мне было неудобно говорить ему: нет. Он действительно был очень дружелюбный.

Мы вышли из машины и пошли направо. Прошли под мостом. Здесь набережные закончились, начался широкий пляж.

Иртыш неостановимо двигался. За ним катились мощные потоки холодного воздуха. Вся эта громада равнодушно текла на север – к Ледовитому океану.

– Раньше тут была спасательная станция, – сказал Артем и показал рукой на красивое здание с деревянными контрфорсами и террасами. – Я подростком часто в Омск приезжал на зимние каникулы. Мы с Гришей тут проруби любили рассматривать. Они, знаете, с такими метровыми наростами, как сталактиты. Красиво! Ну, я увлекся, башка перетянула, и я упал в эту прорубь. Хорошо со станции заметили, вытащили. Ох, нам влетело! – он засмеялся. – А сейчас здесь ресторан. Называется «Сенкевич». В честь путешественника.

– Вы говорите, что Григорий и Арцыбашев поссорились. Это было в девяностые?

– Кажется, году в девяноста пятом… Но я точно не знаю. Просто помню, что раньше они были лучшими друзьями. Олег у него всегда на языке был. Мы с Олегом то, мы с Олегом се. Даже я, живя в Казахстане, хорошо знал Арцыбашева заочно. А потом вдруг, как отрезало. Даже моя мама, помню, как-то его спросила: Гриш, а как твой друг Арцыбашев? Кредит-то отдал?

– Какой кредит?

– А он рассказывал, что Олег на стиральную машину денег занял. А там такие проценты оказались, чуть ли не тысяча в год! И короче, у него набежало. Гриша очень возмущался, говорил, что надо этих гадов приструнить. Но куда там. Там все по закону. Олега ведь никто не заставлял договор подписывать. А что там маленькими буквами написано, он и не прочитал. Помню, мама моя даже предложила Грише денег – он вроде пытался набрать для Олега. Но такую сумму не набрал – там было что-то несусветное. В общем, Гриша нам про этот кредит каждый приезд в красках рассказывал. А потом вдруг перестал. А нам уже интересно было: что там у Олега с кредитом? Гриша говорит: разрулилось. А как разрулилось-то? Он пожал плечами, мол, деталей не знаю… Уже двадцать лет прошло, а мне это все покоя не дает. Как это он мог не знать деталей? Если они лучшими друзьями были? Вот, кстати, дом Колчака!

Я вздрогнула.

Оказывается, это он продолжил экскурсию по Омску.

За забором, в старом яблоневом саду я увидела приземистый купеческий особняк с зеленым куполом.

– Точно, он же был «Правитель Омский»… – сказала я.

– Да, здесь был его штаб. Омск тогда был столицей Российского государства. Правда, меньше года. Вы об этом знали?

– Нет.

– Вот, теперь знайте! А сейчас здесь ЗАГС.

Мы прошли еще немного, миновали гостиницу «Турист», потом речной вокзал с синими палубами стекол и капитанским мостиком на верхушке. Я посмотрела на Иртыш и увидела, что справа в него вливаются багровые потоки. Словно кто-то льет краску, и она расходится по реке.

– Это Омка, – сказал Артем. – Омь, точнее. Она здесь впадает в Иртыш.

– Артем… У вас теперь есть мой телефон. Если что-то попадется о связи этих людей между собой или о каких-то историях девяностых, которые можно хоть как-то привязать к Фоменко, наберите меня, ладно?

– Ладно, – согласился он.

Мы постояли немного, понаблюдали за акварельными переливами воды: багровые потоки увлекало на середину реки, они ползли, как змеи, извиваясь и ныряя.

– Холодно, – стуча зубами, произнес Артем.

Я вдруг заметила, что он в одном свитере.

– Господи! Артем! Немедленно поезжайте домой. Вы мне очень помогли, спасибо вам. Здесь можно поймать такси?

– Да вон машина-то, – застенчиво сказал он.

Я увидела, как с площади речного вокзала выруливает к нам черный джип.

– Мы вас завезем и домой поедем… Слушайте… Если бы вы были мужик, мы бы баньку организовали… Но вам как-то неудобно предлагать… Но если вы хотите. Просто погреться… Короче…

Он покраснел.

А я засмеялась.

Глава 24

Самолет завтра – в 9 утра.

Свой последний вечер перед отъездом я решила провести за работой.

Так и хочется сказать: достала материалы, разложила на столе… Но сейчас все мои материалы уместились на листке с пятью фамилиями.

Впрочем, тут было уместно вспомнить Колю Мищенко: иногда мало информации – это не проблема, а преимущество.

Я посидела пару минут с закрытыми глазами.

Даже во двор залетал шум с перекрестка. Внизу под окнами шла вечерняя разгрузка в продуктовом магазине. Грузчики бросали коробки на транспортер, уходящий в подвал. Транспортер скрипел и выл, грузчики матерились. Поверх всех этих звуков, перекрывая их, шло из-под крыши громовое воркование голубей.

«Кто бы мог подумать, что воркование такое громкое?» – в темноте удивилась я. Мое удивление лишний раз доказывало, что мы не умеем слушать и не умеем смотреть так, как надо.

Наш хозяин любил говорить, что каждый взгляд должен быть первым. Потому что каждый миг – единственный.

Это он научил меня вслушиваться и всматриваться, ловя миги, которые не вернутся. Он, вообще, многое мне дал, любовь в том числе, но именно этот его подарок оказался самым ценным…

В моей темноте я увидела край его лица на подушке. Свет, горящий на изгибах ресниц, прозрачный ободок глаза. Если бы можно было вернуть прошлое, я бы остановила тот миг навсегда. Я бы в нем осталась, потому что теперь я знала: ничего лучше в моей жизни уже не будет…

Я открыла глаза и посмотрела на листок.

Прежде всего, мне бросилось в глаза, что четыре фамилии написаны одной ручкой – синей.

Но зачеркнуты синим только две первые.

Думаю, эта немудреная мозаика и окажется кодом ко всей истории исчезновения Гали Фоменко.

Эдакий Розеттский камень.

Как же мы его будем расшифровывать?

Я поразмышляла и решила начать, как Шампольон – с известного имени, пусть и не царского.

Некий Михаил Протасов, второй в списке…

Можно быть почти уверенной, что речь идет о том самом бывшем братке, о котором рассказывал Артем. Два года назад Мирзоев узнал о его убийстве и внес его имя в список. То есть он воспринял это убийство как «одно из».

Но его имя идет вторым.

Я встала, походила по квартире. Подошла к холодильнику, достала баночку черной икры и брусок масла. Нашла открывашку, хлеб, нож и вернулась к столу с двумя огромными бутербродами. Включила ноутбук.

Первым в списке идет Кагарлицкий. Я набрала его фамилию. Потом добавила «убийство».

Оказалось, это произошло не в Омске, а в Новгороде. Вот почему Артем ничего не знал. Об этом был сюжет только в местных новостях. Я кликнула.

25 марта 2013 года охранник Новгородского академического театра драмы имени Достоевского Кирилл Кагарлицкий был найден умирающим в своей квартире на Большой Санкт-Петербургской улице.

Я увидела черный двор, мигающую машину полиции, соседей по лестничной площадке, дающих интервью. Камера прошлась по квартире, буквально залитой кровью. На экране появился депутат Милонов.

– Милонов? – убирая икринку с губы, вслух удивилась я.

Какие-то существа в розовых перьях закрутили попами, Милонов нахмурил брови. Сюжет закончился. Был он крайне невнятным, но кое-что мне понять удалось.

Итак, Кагарлицкий был голубым, и его убийство свалили на гомосексуалистов. Корреспондент упомянул какого-то узбека, снятого Кагарлицким прямо на улице.

Я побродила по интернету еще минут двадцать, но ничего нового найти не смогла. Это была местная новость, показанная лишь в Новгороде и Санкт-Петербурге. Центральные средства массовой информации ею не заинтересовались.

Поэтому я выбрала звонок другу.

– Да, – недовольно сказал он.

– Я тебя не разбудила?

– Дура, что ли? В Москве на три часа меньше…

– Откуда ты знаешь, где я? – удивилась я.

– Работа такая, – засмеялся Мищенко. – Чего надо?

– Мне нужна информация по одному убийству. Кирилл Кагарлицкий, 25 марта 2013 года, Великий Новгород. Можешь узнать?

Ни слова ни говоря, он отключился.

Я поразмышляла чуток: он согласился помочь или отказался?

Вдруг напал нестерпимый голод. Я сделала еще два бутерброда, израсходовав всю икру, потом пожарила яйцо, нашла в морозильнике пиццу и поставила ее в духовку.

Вернулась с подносом в комнату. Тут зазвонил телефон.

– И чего? – презрительно сказал Коля. – Зачем зря серьезных людей беспокоишь? Дело давно раскрыто.

– Вот как?

– Ага. Кирилл Кагарлицкий, 1965 года рождения, место рождения Омск. Юрист. Он?

– Да. Но я думала, он простой охранник.

– Закончил Омский университет, вообще-то. Но в 90-е да – стал охранником. Видимо, по профессии устроиться не смог. В начале двухтысячных уехал в Новгород. Работал юрисконсультом. В начале февраля 2013-го года проморгал аппендицит и загремел в больницу с обширным перитонитом. Лежал там месяц, работу потерял. В середине марта устроился охранником в театр.

– Действительно, голубой?

– Да, причем, снимал кого попало. Привел к себе молодого узбека, совсем пацана, лет семнадцать, а тому нужны были деньги – больная мать в Узбекистане. Ну, и начал он этого Кагарлицкого пытать.

– Пытать? – с интересом переспросила я. – Семнадцатилетний пацан начал пытать охранника?

– Вначале усыпил клофелином. А потом обмотал скотчем и достал ножик. Баранчиков-то они все разделывать умеют.

– Сердце, случайно, не вырвал?

– Он ему выпустил кишки. Но сердце не вырвал. Сердце – это, кажется, Данко у себя вырвал. Нет?

– Ты не шути, Коля, ты продолжай.

– А я продолжаю. Потом пацан сбежал в Узбекистан. Там его и арестовали.

– И не было никаких сомнений, что это именно он?

– Куча улик. И когда он убежал в Узбекистан, больной матери сделали операцию. Операция стоила пятнадцать тысяч долларов. Семья крайне бедная, так что можно не сомневаться: эти деньги пацан привез из Новгорода. Видимо, накопления Кагарлицкого, которые он хранил дома. Впрочем, насчет денег не доказано. Зато есть еще одна косвенная улика: Кагарлицкий ведь умер не сразу, и перед смертью он успел несколько раз сказать, что это мальчик.

– Мальчик.

– Ага. Хорошо, что не девочка. Как представишь девочку, выпускающую кишки взрослому дяденьке…

– Мда… – я вздохнула. Затем почувствовала неприятную щекотку в ухе. У меня это обычно означает, что я пропустила что-то важное.

Господи, подумала я, за кем я охочусь?

Что это за чудовище?

Вырванное сердце… Выпущенные кишки… Перитонит…

– Коля! – воскликнула я. – Но если Кагарлицкий в начале февраля оказался в больнице с перитонитом, то вряд ли он мог приехать 23 февраля в Москву? А Фоменко говорит, что он приезжал именно 23-го.

– Слушай, – Мищенко откашлялся. – Давай я тебе потом перезвоню. Я, вообще-то, в данную минуту сексом занимаюсь.

– О! – изумленно произнесла я. – И давно?

– Давно. Из-за тебя уже целый час кончить не могу.

– Друг, прости! И не отвлекайся, ради бога. Удачи!

Я нажала отбой, подошла к окну. Внизу текли по дороге огни машин. На фоне ночного неба четко вырисовывалась башня со шпилем.

– Мальчик, – произнесла я вслух.

Потом около трех часов рылась в Интернете, составляя бесконечные сочетания фамилий из списка Мирзоева. Но они отталкивались друг от друга, словно одинаково заряженные частицы. Всемирная помойка выдавала мне десятки Кагарлицких, сотни Протасовых, тысячи Фоменко и миллионы Ивановых. Но мои герои не были между собою связаны.

Измученная бесплодными поисками, я жмурилась, терла глаза, отводила взгляд в окно и все это время неотступно думала об одном.

Кагарлицкого убили со страшной жестокостью, но все-таки его убили не так, как Протасова. Именно поэтому запрос Артема о похожих делах ничего не дал.

А значит, составляя свой список, Мирзоев не собирал убийства – он собирал людей. Он объединил эти фамилии не по принципу «убиты», а по другому принципу. И когда людей начали убивать, он начал их вычеркивать.

В августе 2013-го он записал четыре фамилии и две из них сразу зачеркнул той же ручкой. Видимо, первая смерть – Кагарлицкого – его не насторожила. Но узнав, что Протасова тоже убили, он понял, что это серия. И он знал, кто будет следующим.

Фамилию Арцыбашева он тогда не зачеркнул. С ним он регулярно общался, поэтому знал, что Арцыбашев жив. Очевидно, он знал, что и Фоменко не убит.

Арцыбашева он зачеркнет позже – черной ручкой. Наверное, после его мнимой смерти в январе 2014 года. Тогда же он напишет последнюю фамилию – Иванов – и сразу же ее зачеркнет. И тогда же рядом с фамилией Фоменко он поставит черной ручкой знаки вопроса. Если все это происходит позже января 2014-го, то он уже знает, что у Фоменко пропала дочь. Мирзоева об этом допрашивали, когда нашли его телефон в распечатке звонков Арцыбашева.

Итак…

Как говорил наш Виталик, «Маня, что тут думать!».

Эти пять человек объединены одной тайной. Их тайну знал бывший следователь Мирзоев.

И ключи от нее хранились в секте «Белуха».

Глава 25

На выходе из Внукова меня перехватила машина Фоменко. Мне даже не дали перевести дух – запихнули, как багаж, и повезли. Я решила расслабиться и не нервничать по-пустому. Что? Я разве не знала, что он хам? Да и привезут-то в «Подмосковные вечера», а это рядом с домом.

Но мерседес свернул на платную трассу, ведущую на запад.

– Куда это мы? – оглядываясь, спросила я.

– К Демичеву.

Сергей, в отличие от своего старшего партнера, не страдал ностальгией по советской номенклатуре. Его дом оказался банально на Новой Риге, километрах в семи от МКАД. Мы проехали роскошную въездную группу, охраняемую, возможно, и баллистическими ракетами, прошуршали шинами по ровным улицам, окаймленным неправдоподобными газонами, на которых не топорщилась ни одна травинка. Мелькнул хрустальный куб спортивного центра, потом ресторан в стиле Прованс, потом детский сад, окруженный таким количеством навороченных горок и лабиринтов, что казалось, будто его забросали ими сверху. Потом я увидела блистающую золотом вывеску школы. В общем, полный набор новорусского шика. Кто бы мог подумать, что батяня девяностых Алексей Григорьевич Фоменко окажется изысканнее своего младшего товарища – красавца с бритой головой и вечным загаром?

Мда… Вкус – дело врожденное…

Особняк Демичева ограждал безупречный каменный забор, высотой под три метра. На всех столбах ворочались камеры наблюдения. Но охраны не было. Ворота стали разъезжаться, мы проехали внутрь.

Ландшафтные работы на участке еще не были закончены. Поэтому первое, что я увидела, были огромные туи, лежащие на боку с корнями, укутанными мешковиной.

Затем я увидела дом летящего кубического дизайна – из бетона и стекла, а также неглубокую бетонную чашу – здесь, очевидно, предполагался бассейн. Возле него высились горы песка. В глубине участка стоял фанерный домик строителей. Слева на мощеной площадке я увидела три деревянных шезлонга, столик со стульями и круглый гриль с крышкой. От гриля шел ароматный дымок. Там с двузубой вилкой наперевес возился высокий человек. Удивленная, я узнала Матвея.

– Располагайтесь, – сказал Демичев за моей спиной.

Я обернулась.

Сергей нес расписное узбекское блюдо, заполненное зеленью и овощами. За ним двигался крупный мужик с жидкой бородой. Лицо мужика было отчетливо монголоидное, но одет он был в длинную русскую рубаху, застиранные тренировочные штаны и пластиковые дачные тапки. В руках у него позвякивали пакеты – видимо, с напитками.

– Вообще-то, я устала, – сказала я. – И собиралась дома отдохнуть.

– Ну, я же вас не работать пригласил, – обиделся он. – Вон, располагайтесь на шезлонге. Загорайте. Бабье лето же! Говорят, у вас в Омске снег шел, а тут – смотрите, какая красота!

– Готово! – крикнул Матвей от гриля.

Монголоидный мужик выгрузил выпивку на стол и ушел в дом.

Я обреченно села в шезлонг. Хотела даже раздеться, назло им – лифчиков я не ношу, на мне были только хлопковые трусики в стиле минимализма – но потом подумала, что вряд ли кого-то удивлю. Такие ребята, поди, всякое белье видали. И тела получше моего.

Они между тем возились у стола – раскладывали огромные бифштексы и крохотные бараньи отбивные на косточке, резали помидоры. Потом на столе появились грузинские сыры, зелень, баночки с разными аджиками и соусами, маринованные баклажаны. Уж не знаю, ради меня это все было или нет… Конечно, нет. Просто сегодня воскресенье, и они решили совместить приятное с полезным.

– Ну, милости просим! – сказал Демичев.

Я увидела, что у стола стоит только три стула.

– А ваш Чингиз-Хан? – спросила я. – Он есть не будет? Это рабочий?

– Нет, он не рабочий – он за домом следит…

– Серега иногда подвержен приступам благотворительности, – насмешливо произнес Матвей, наливая себе виски. – Он этого, как ты выразилась, Чингиз-Хана нашел в столовой для бомжей. Мужик немой, инвалид. А Серега ему работу дал. Благородно, правда?

Я, действительно, удивилась.

– Как же это вас занесло в столовую для бомжей? – спросила я. – Поди, собирались их здание оттяпать?

Они оба расхохотались.

– Да нет, – сказал Демичев. – В 2013 году мы с Алексеем Григорьевичем пожертвовали деньги на создание центра социальной реабилитации. Разумеется, нас пригласили на открытие. Там он ко мне и подошел. Написал записку, что хочет работать, но регистрации нет, инвалид, никто не берет. Меня это тронуло – человек не денег просит, а работы. И я не прогадал: Мирон – на все руки мастер… Ну, давайте выпьем за вашу поездку? Матвей тоже отчитается. Он же из Ессентуков вернулся.

Мы чокнулись. Потом принялись за мясо. Оно оказалось нежным, сочным: уж в чем, в чем, а в шашлыках эти ребята были профессионалы.

– Я всю ночь обсуждал с Алексеем Григорьевичем этот ваш список, – сказал Демичев. – Он вспоминал свои омские дела.

– Что-нибудь вспомнил?

– Всякое бывало, но вы же хотите, чтобы мы связали фамилии из списка. Увы, как раз это у нас никак не получается.

Мимо нас прошел Мирон и скрылся в фанерном домике. Там заскрипела раскладушка.

– А Иванов? – спросила я.

– Мы позвонили Иванову в Лондон. Он жив-здоров, у него все нормально. Если не считать два уголовных дела здесь в России.

– Да пусть не бздит, не выдадут! – засмеялся Матвей, облизывая палец.

– Он банкир, – пояснил Демичев. – Банк распотрошил, теперь разыгрывает из себя жертву тоталитаризма.

– Иванов – распространенная фамилия.

– Да, я понимаю. Речь может идти о другом человеке…

«Интересно, – подумала я. – Мирзоев вычеркнул этого Иванова, значит, он считал его погибшим. Но если это такая распространенная фамилия – как он вычислил именно того, кого надо? Как он узнал, что этот человек погиб?»

– А у меня, ребята, такая хохма! – сказал Матвей и поднял с земли сумку. Достал планшет. – Причем, все задокументировано. Эта дура не знала, что я пишу.

– Дура – это жена Арцыбашева? – уточнила я.

– Ага.

Экран загорелся, мы увидели уставшее женское лицо, снятое снизу, с уровня стола, перед которым женщина, видимо, и сидела.

– …Но вы обещаете? – жалобно спросила она.

– Я же вам сказал: да. – глухо ответил ей голос Матвея.

– А почему вы этим занимаетесь?

– Отец девочки – олигарх. Он сказал, что перевернет землю, но его найдет.

– Хорошо… – она вздохнула.

– Расскажите, с чего все началось?

– Олегу позвонил Гриша Мирзоев из Петербурга. Они вместе учились в школе милиции. Гриша ему что-то рассказал… Олег немного встревожился.

– Встревожился?

– Да.

– Почему?

– Он мне не сказал. Сказал только, что это старые дела. Потом сказал: это недоразумение.

– Недоразумение?

– Да… Но он перестал выходить из дома, все время думал. А потом сказал, что ему поможет один человек в Москве. Который тоже был с этим связан. Олег узнал, где он живет. В интернете нашел.

– Этот человек – Фоменко, правильно?

– Да… Олег занял денег и поехал в Москву. Но самого Фоменко не дождался, а у него денег было только на три дня. Но Олег все ему передал…

– А дальше?

– А потом, когда он уже вернулся в Ессентуки, по телевизору сказали, что эта девушка, дочь Фоменко, пропала… Ой, вот тогда он испугался по-настоящему! Он так кричал!

– Ваш муж?

– Да. Я его первый раз таким видела! Он кричал: меня будут пытать! Мне сердце вырвут! Как с ума сошел! Ой, это было так страшно!

– Почему он не пошел в полицию?

– Он сказал, что никто не знает, кто этот человек. Ни его имени, ни внешности, вообще, никто ничего не знает! Он сменил кожу, паспорт, все! Полиция его не найдет. Это Олег так сказал.

– Как такое может быть?

– Не знаю. Но он сказал мне: «Я выхожу на улицу, и любой встречный может оказаться им».

– За что же он собирался пытать вашего мужа?

– Я не знаю! – женщина заплакала.

– И тогда он придумал, что ему надо разыграть смерть?

– Олег сказал, что так надо. Что тогда этот человек о нем забудет. Но я его должна опознать. Как будто он сгорел…

– А кто сгорел на самом деле? Полиция уже выяснила?

– Они говорят: бомж какой-то…

– Как же он оказался у вас на даче?

– Зима… Холодно… У нас водка под лестницей стояла. Он напился и включил обогреватель. Надел Олеговы кроссовки… И произошло короткое замыкание… Они так думают. Вы ведь не скажете им, что я знала?

– Нет, я же обещал. А вы связывались с мужем, когда он жил в Наро-Фоминске?

– Нет, Олег сказал, что не будет никакой связи. Так надо…

– А почему он поехал именно в Подмосковье?

– Говорил: затеряться легче… И говорил, что там он быстрее узнает, когда Фоменко убьют.

– Даже так?

– Да, он говорил, что его убьют. И что, может, этот человек проколется на чем-то. И его поймают. Он хотел это знать. Он говорил, что невыносимо быть далеко от этого. Невыносимо страшно… Я больше ничего не знаю… Правда…

Она вдруг зарыдала, спрятав лицо в ладонях.

– А ведь у него были долги, – вкрадчиво сказал голос Матвея.

Женщина убрала руки от лица.

– О чем вы?

– Три кредита в банке, еще двести тысяч – у знакомых…

– Он брал у моего дяди…

– Не только дяди.

– Зачем вы это?.. Вы тоже… Кто вы?! Вы коллектор?! Вы же коллектор?! Вы не имеете права нас преследовать! Бандит!

Запись оборвалась. Какое-то время мы молчали.

– Ну и ну, – наконец сказала я. – Кошмар на улице вязов…

– Да ладно, – пренебрежительно сказал Матвей. – Не надо ля-ля. От кредиторов он сбежал.

Он улыбнулся во весь рот – тема долгов, явно, была ему близка.

– Вообще, бывает, – согласился Демичев. – Но зачем он приехал в «Подмосковные вечера»?

– Да денег хотел попросить. Слышал про Фоменко еще в Омске, знал, что он богатый, решил попытать счастья. Что – мало к вам попрошаек ходит? Какой-нибудь гениальный проект притащил. В кавычках.

– А причем здесь «Белуха»?

– У нас нет доказательств, что они говорили о «Белухе». – Матвей поднял наверх блестящий от жира палец. Потом повернулся ко мне.

– А ты чего молчишь?

Я пожала плечами.

– Арцыбашев – профессиональный должник, еще с Омска. Он уже привык так жить… Но меня поразило другое: он не мог заранее знать, что бомж заберется к нему на дачу. Значит, чтобы разыграть свою смерть, он убил человека.

– Бомжа, – сказал Матвей.

– Человека, – повторила я. – Это многое о нем говорит. О его морали…

– У профессиональных должников особая мораль, – ехидно сказал Демичев.

– Вот сука! – воскликнул Матвей, отгоняя осу. – Пошла отсюда! Сейчас налетят. Надо жрать быстрее.

– А я, вот, все думаю, – Демичев взял еще кусочек баранины. – Как такое может быть? Вы сказали, что это дела Фоменко. Но что же это за дела такие, Света, если он о них не знает?

Я помолчала, затем сказала:

– Арцыбашев использовал странное слово.

– Какое слово?

– «Недоразумение».

Демичев поднял брови.

– И что это значит?

– Недоразумение.

– Я понял. Но что это такое, по вашему – недоразумение?

– Например, история, которую Фоменко, вообще, не связывает с собой. А все остальные почему-то связывают.

– Разве так бывает? – он несогласно покачал головой.

– Мой телефон оказался у Гали Фоменко вполне логичным способом, – сказала я. – Но эту логику я смогла обнаружить только спустя полтора года. Так что да, Сергей, бывает. Нужно только найти недостающую информацию.

– Сложно, – протянул Матвей. – Связывают, не связывают… И почему связывают, если это не связано?

Довольный своим красноречием, он рассмеялся.

Тут я вспомнила еще кое-что.

– Сергей, Фоменко сказал мне, что Кагарлицкий приезжал в Москву 23 февраля 2013 года.

– Да.

– У меня есть сведения, что Кагарлицкий в это время лежал в больнице с перитонитом.

– Вот как? Значит, Алексей Григорьевич ошибся. Может, это был другой год? Я спрошу у него.

За воротами засигналила машина.

– Плитку привезли, – сказал Демичев. – Мирон! Иди разгружай!

Дверь домика открылась, Чингиз-Хан пошел к воротам.

– Он слышит? – спросила я.

– Да он, по-моему, и говорит, – сказал Матвей. – Просто ему люди противны… Серег, а что за плитка?

– Для бассейна.

– Мне тоже нужно. Пойду гляну…

Он встал и пошел к воротам.

Демичев усмехнулся.

– Ну и болтун! – негромко сказал он мне. – Воистину, понты дороже денег. Какой бассейн? У него шесть соток бурьяна возле Твери. Купленные за двести тысяч рублей. Но он упорно разыгрывает из себя крупного лендлорда…

Мне было немного неудобно слушать это, поэтому я отвела глаза в сторону.

Матвей вернулся.

– Ты, Серега, дерьмо какое-то выбрал, уж прости. Я на выставке в Экспоцентре такую плитку видел – ар-деко. В ней настоящее золото внутри. Тутанхамон, а не плитка!

– Да куда уж нам уж… – насмешливо сказал Демичев. – Ой, ребята, я же забыл! У меня же санкционный хамон имеется! Целую ногу из Испании приволок. Сейчас я с дынькой нарежу.

Я страшно объелась – надо было подвигаться.

Я подошла к бассейну, заглянула в чашу. Потом попинала ногой песок. Бродить по участку было неинтересно – сада здесь еще не было. Я свернула к фанерному домику.

Матвей болтал по телефону, Демичев возился с хамоном.

Дверь в домик была приоткрыта – я заглянула.

Я увидела типичную конуру гастарбайтера – раскладушку с комковатым матрасом, не оструганные полки, закопченный казан, разнокалиберную посуду, коробки дешевого стирального порошка. Над раскладушкой – кнопки в стене, словно здесь когда-то висел постер.

Но кое-что выбивалось.

Кедровая скорлупа на клеенке стола. Несколько икон. Связки сухих трав, навешанные под потолком. Под одной из икон я заметила полочку, на ней лежало куриное яйцо. Оно было цветным. Я пригляделась. Видимо, вначале его обвязали листиками, а потом сварили в луковой шелухе. Я взяла яйцо в руки.

– Осторожно, – сказал Демичев, заглядывая в домик. – Это пасхальное.

Я обернулась

– Вообще-то, сентябрь на дворе.

– А у Мирона такая традиция. Он пасхальные яйца до следующей Пасхи хранит. Пойдем, по хамончику ударим?

Я положила яйцо обратно, вышла на улицу. Они уже сидели перед огромной ногой на подставке и с видом викингов кромсали ее ножами.

– А как Алина? – спросила я, садясь рядом.

Они оба поскучнели.

– Да никак… Ничего нового…

Я посидела еще полчаса, обсудила с ними план дальнейших действий, потом отпросилась домой. Я очень устала.

Мы долго ехали, объезжая воскресные пробки, и все это время я молчала, глядя в окно. Когда же мы добрались до моего барака, я вышла из машины и села на лавочке под окнами Макарычева. Хотелось насладиться последними теплыми деньками перед длинной зимой.

Какое-то время я бездумно сидела, наблюдая за полетом паутины.

«Богородицына пряжа» – вспомнила я ее сентябрьское название.

Набрала номер Черта.

– Светлана! – строго сказал он своим скрипучим голосом. – Я, конечно, рад, что ты объявилась. Но все-таки я вынужден поговорить с тобой без всякого снисхождения. До меня дошли слухи, что ты работаешь на Фоменко. Так вот – я против! Это очень опасный человек!..

Я убрала телефон от уха. Черт любит читать нотации. Это оборотная сторона его невероятной эрудиции. Иногда я с ужасом думаю: как, наверное, Богу хочется влезть в наши дела. Но он же сдерживается.

Наконец бормотание в трубке стихло.

– Чертушка, – заискивающе сказала я. – Мне нужна консультация. На тебя вся надежда.

– Ну?

– Хранить яйцо от Пасхи до Пасхи – это ведь староверская традиция?

– Да.

– Это характерно для староверов Алтая?

– Очень характерно. В Турочакском районе я видел такие яйца в каждом доме.

– Скажи, а старовер может быть монголоидного типа?

– А почему нет? Ты пойми, общины маленькие, постоянная опасность кровосмешения. Поэтому использовалась любая возможность разбавить род. Они очень хорошо относились к внебрачным детям, с удовольствием усыновляли чужих детей и давали им свою фамилию. И конечно, смешивались с тюрками и монголами.

– Черт, ты умница, – сказала я.

И он опять забубнил в телефоне, который я предусмотрительно положила на колени.

Глава 26

Его очередная ночь была ужасной.

Надо было принимать решение.

Как назло, душный воздух мешал думать. Не вовремя пришло бабье лето, вообще, все не вовремя.

Митя долго стоял под деревьями, потом вернулся в свою комнату.

Убийство Мирзоева далось ему непросто. Нет, он не считал его невиновным. Это был лицемер, надеявшийся, что от вины можно откупиться. Слабак, страдавший всю жизнь, мучимый чувством раскаянья и потому не отпускавший эту историю от себя. Державший ее на привязи, как домашнюю собачку.

Без раскаянья нет греха, и да – ад населен только лучшими людьми, теми, кому раскаянье ведомо. И потому Мирзоев – самый виноватый.

Вспомнилось его лицо, поплывшее вниз к земле… Как он сказал: «Митя… Это ты?».

Еще он сказал: «Я ждал тебя раньше. Я ждал тебя всю жизнь. Почему ты не приходил?»

Забавный вопрос…

Может быть, я щадил тебя потому, что ты был последним носителем информации?

Древним папирусным свитком, изъеденным желтыми знаками.

Спящие люди сменяются мертвыми людьми, идут первобытные поезда на Восток, клинописные деревья раскачивают свои вершины – а над всем этим висит жуткое седло горы.

Кровавый рассказ так часто повторялся в его мозгу, что стал нейтральным, словно сказание о Гильгамеше. Чистое искусство, метафора.

Но это пока не хлынет настоящая вода…

Митя закрыл глаза.

В лесу он хорошо понял, что вся наша так называемая цивилизация – это хрупкая пленка льда на октябрьской реке. Ничто. Человек как был варваром, так и остался. Одним ударом он разбивает лед, стремясь к черной воде, в которой бьется жестяной бок тайменя. Не надо иллюзий – зверь просыпается за два дня голода или два часа холода. Противиться зверю нельзя.

Но теперь придется решать судьбу невиновного человека. Эта аутистка в резиновых сандалиях – она ни в чем не виновата.

Впрочем, это уже неважно. У каждого события – собственная логика. Успешен лишь тот, кто следует этой логике, а не пытается навязать свою. Большим, по-настоящему большим историям ничего не навяжешь, потому что они уже написаны на небесах. Эта дура случайно ступила на медвежью тропу, и ее встреча со зверем отныне неизбежна. Как уж там пойдет эта встреча – неизвестно.

А вот его судьба четко определена. У него впереди – одна смерть. Всего одна. Ему нужно время, чтобы доделать дела.

Чтобы дописать историю.

Поставить последний клинышек, похожий на птичий след на песке.

Знак будет такой: кружок с палочкой, ведущей наверх.

Петля.

Глава 27

Весь следующий день я провела в Парке Горького. Валялась с ноутбуком на матраце, фильмы смотрела, потом перебралась на белый привозной песок, наваленный у пруда. Побродила по Гаражу, съела сугроб сладкой ваты.

Затем я выпила кофе на Оливковом пляже, наблюдая за кораблями, несущими мимо меня то свадьбу, то французский ресторан с официантами во фраках, то какого-нибудь алкаша на ржавом буксире…

День стоял солнечный, на воде играли блики. У меня побаливало сердце: я понимала, что лето закончилось. Я лето, собственно, и не люблю, но так уж мы устроены: ценим только то, что неизбежно уйдет.

И только незадолго до ухода.

Еще я немного завидовала всем этим парам, целующимся на лавочках, молодым мамам с сопливыми бутузами, компаниям стариков, играющим в петанк. Всем, кто не один…

Вот так, в этой зависти и с этим сентиментальным комом в горле, я дождалась вечера. В кружевном коридоре, ведущем к мосту, зажглись теплые фонари. Сам мост неожиданно вспыхнул, окончательно добив день.

Я побрела к метро.

Когда я вышла на станции «Теплый Стан», совсем стемнело. Очереди на маршрутку не было, и в Троицк я уехала сразу же. Подумала, что через тридцать минут буду сидеть дома, чай буду пить. Опять кольнуло сердце.

В этот момент я поняла, что мне просто тревожно. И зависть здесь не при чем.

Что-то должно произойти. У меня было такое чувство, словно, бродя по лабиринту этой истории, я случайно прошла мимо дороги, ведущей прямо к финалу. Словно я, не сбавляя шага, посмотрела в боковой темный коридор – и оттуда кто-то взглянул мне в глаза. Я прошла мимо, а вот сейчас вдруг поняла: в глаза мне смотрел убийца. И если бы я догадалась свернуть в этот коридор, то уже знала бы отгадку.

Это чувство поразило меня. Всю дорогу до Троицка я пыталась сосредоточиться и вспомнить все, что произошло в последние дни, но сосед ел такие пахучие беляши, что я ни о чем не могла думать.

Я вышла из маршрутки, облегченно вдохнула свежий воздух. Дом был совсем близко – за парком.

Это был советский парк, замаскированный под старинную усадьбу. Я слышала, что очень давно, в пятидесятые годы, он был создан волей министра машиностроения, который облюбовал себе наши места под санаторий для своего ведомства. Так появилось классическое здание с флигелями и колоннами, ротонды на острове и липовые аллеи.

Сработано было безупречно. Сейчас, когда все эти объекты обтрепались, а деревья выросли, парк нельзя отличить ни от Кускова, ни даже от Архангельского. Был у сталинских наркомов большой стиль, ничего не скажешь… Хрущев, правда, все эти объекты у министерства отобрал и роздал по частям: детскому кардиологическому санаторию, поселку Совмина, и городу Троицку кое-что перепало. Так что теперь я шла по липовой аллее, тихой, пустой и темной, лишь изредка пересекаемой полосами света.

Единственными звуками в парке были мои шаги.

Я прошла около пятидесяти метров и вдруг остановилась. По старой доброй привычке, сделав вид, что ищу что-то в сумке.

«Что, Света? – спросила я себя, гремя ключами. – Что случилось?»

Исподлобья я смотрела перед собой.

Липы были посажены с древнеегипетской точностью. Даже теперь, шестьдесят лет спустя, когда они стали гигантскими, расстояния между ними сохранялись равными. Из-за света фонарей их тени создавали на дорожке идеальную решетку. Темные полосы в ней были от ближайшего фонаря спереди, более светлые – от ближайшего фонаря сзади. Мне всегда казалось, что это сделано по линейке.

И да – две перекладины решетки теперь толще остальных.

Что же это значит?

Я громко сказала – Господи! Выпал, что ли?

И стала оглядываться, рассматривая асфальт вокруг себя.

…Две перекладины решетки толще остальных.

Это значит, что за липой кто-то стоит.

Это все? – спросила я себя.

Не все.

Я вдруг вспомнила, что перед входом в парк, под сломанной липой припаркован черный Лэнд Крузер. Он совсем скрыт ветвями, и, ребята, липа может обрушиться каждую секунду – какой дурак поставит здесь надолго такую дорогую тачку?

И если он ее поставил ненадолго – то куда приехал ее хозяин?

В этом тупике есть недостроенный дом, а еще – государственная дача с огромной парковкой перед ней. Я однажды видела эту парковку, когда ворота открывались. Заезжай – и паркуйся хоть на десяти машинах.

И если он приехал не в эти дома – то куда он приехал в одиннадцать вечера? В старый парк?

И кстати, передний номер машины заляпан грязью.

Как будто прошел дождь, которого не было уже две недели.

В голове раскручивалась заржавевшая пружина былых навыков. Это был такой вихрь, что меня почти приподнимало над асфальтом. Я вдруг стала видеть в нескольких измерениях и слышала, как ползут дождевые черви под землей, как бежит между телефонами Троицка мобильная связь.

Это был кураж.

Мысли сменяли друг друга в бешеном калейдоскопе, еще немного – и я постигну смысл жизни.

Калейдоскоп затормозил: вот и главная радость дня – прости Господи. Раньше возле этой лавочки у меня всегда портилось настроение. Потому что лай таксы я начинала слышать именно отсюда. Где бы она ни была: на Десне или в моем подъезде – здесь я ее слышала. А сейчас такса молчала.

И это испугало меня больше всего.

Света, пора валить!

– Кажется, вон он! – завопила я и стала отступать назад, как будто заметила в начале аллеи упавший кошелек.

Решетка на земле пришла в движение. Я увидела раздвоившуюся вытянутую тень в шапке с помпоном. Чудесная шапка для плюс двадцати!

Я бросилась к месту якобы выпавшего кошелька, лихорадочно размышляя, куда же направиться дальше. Если такса убита, он готовился сделать дело и в моем бараке – то есть везде.

На решение оставалась секунда – и я стремительно нырнула в ближайшую калитку.

Там было темно, хоть глаз выколи. Я пробежала, ничего не видя, несколько метров. Вот и еще одна калитка – у заброшенной собачьей будки. Я нащупала дверь, протиснулась и встала за ней, прислонившись спиной к деревянному забору.

И тут волосы у меня на голове встали дыбом.

Я услышала, что человек в шапке повторяет мой путь!

Он делал это в полной темноте, а значит, он тоже знал ходы этого лабиринта.

Слева от меня был железный забор с калиткой, справа – черная аллея между домами. В самом ее конце светился прямоугольник перед поворотом. Я не успею добежать никуда.

Дверь калитки натужно завыла. Значит, он знал не все – он не знал, что калитка заварена. И пока он протискивался в проем, я перепрыгнула через штакетник заброшенного дома и рухнула в кусты.

Наконец он пролез и остановился. Нас отделяли только хлипкие доски забора.

Это был высокий крепкий человек в бесформенной одежде. Его лицо полностью закрывал черный шарф. Я увидела, что он поднес руку к лицу и немного оттянул ткань.

Он принюхивался!

Как только я поняла это, все мое тело мгновенно покрылось ледяным потом. Он пытается найти меня по запаху! Он знает мой запах? Или он чувствует испарения страха?

Кто этот человек? Это, вообще, человек?!

Я была буквально парализована.

Он же вдруг достал из кармана телефон и нажал на экран.

Я успела в последнюю секунду – со всей силы сдавила верхнюю кнопку на телефоне в своем кармане, потом, досчитав до трех, вслепую провела пальцем по экрану.

И вдруг на аллее метрах в ста от нас перед воротами дома зажегся свет. Это сработал датчик. Через секунду на воротах заплясали огни фар. Ворота стали разъезжаться, окрашивая окрестность миганием фонаря. Из боковой аллеи вырулила машина.

Человек в шапке тут же отступил во тьму.

Затем он рванул калитку рукой, и она – приваренная уже несколько лет – полностью распахнулась.

Он вышел.

Я слышала его шаги на дороге. Можно было рвануть по лабиринту, чтобы выйти к его машине и попытаться увидеть задний номер. Но я была скована ужасом.

Дрожащими руками я достала телефон, снова нажала кнопку. Руки не слушались, указательный палец онемел.

– Да, Светуль, – буднично сказал голос Виталика.

– Виталик, мне нельзя домой… – прошептала я. – Можно к тебе?

– Доигралась? – вздохнул он. – Шли мне свои координаты. Я сейчас приеду.

– Я буду у входа в «Подмосковные вечера»… На вахте…

В этот момент мой телефон издал прощальное воркование – батарея села. Если бы я не успела отключить его, он бы зазвучал на несколько минут раньше и я уже была бы мертва.

Глава 28

Через полтора часа машина Виталика въехала во двор элитного дома в Замоскворечье.

Мы проехали в подземный паркинг. Виталик заглушил мотор, посмотрел на меня с улыбкой, подмигнул.

– Пошли, Маня, – сказал он.

Мы поднялись в лифте на последний этаж, миновали мраморный холл, подошли к двери из красного дерева. Он нажал кнопку звонка.

– А кто у тебя? – шепотом спросила я.

– Бабец один… Не парься.

Бабец открыл дверь, и я отвалила челюсть.

Это была модель качества супер-пупер. Просто нереальная, из журнала. Ее ноги заканчивались на уровне моей шеи, а я так – не самая короткая коротышка Москвы.

Она крутила пальцем прядь волос и смотрела на нас, наклонив голову к плечу. На ней было кружевное платье из хлопка и несколько пляжных колье из перьев и камней.

– Ну чего застыла? – спросил ее Виталик. – Иди чай ставь.

Девушка изумилась, но ушла куда-то вглубь квартиры.

Это было огромное помещение в стиле лофт. По всему потолку ползли, разбегаясь по комнатам, стальные змеи труб. Красные кирпичные стены в некоторых местах были покрыты художественно потрескавшимися ошметками штукатурки. Я так поняла, что это было сделано специально. Между островками штукатурки видны были печати на кирпичах.

– Именные, что ли? – изумленно спросила я, трогая кирпич пальцем.

– Ага. Рабочие полгода щеточками очищали. Все равно многое повредили, пришлось потом по всей Москве такие собирать. Кое-что, кстати, из Царицыно приволок.

– Из дворца выколупал? – снова изумилась я.

– Да нет. Там что-то сносили… Второстепенное… Ну, проходи, потом рассмотришь.

Одна стена гостиной была полностью стеклянная. За ней переливалась огнями Пятницкая улица, еще дальше угадывалась Третьяковка. Оказалось, что в квартире есть второй этаж: по крайней мере, когда мы вошли в комнату, на чугунной витой лестнице появились ноги девушки.

– Я крышу присоединил, – пояснил Виталик. – Теперь там сад. Мы там сейчас поужинаем… Ты чай поставила?

Девушка выглядела очень растерянной. Кажется, она не умела ставить чай.

– Домработница сегодня болеет, – с досадой сказал он. – Ну, ничего, я сейчас из ресторана что-нибудь закажу. В конце концов, чай они тоже привезут.

А ты располагайся, душ прими, что там… – он посмотрел на девушку, видимо, собираясь дать ей какое-то задание, но передумал, и сам пошел показывать мою комнату.

Она оказалась уютной, в сливочных тонах. Верхнего света не было – как в отеле. Одни бра и торшеры. К спальне примыкала огромная ванная, отделанная пластами бежевого мрамора. Стенка душевой кабины подсвечивалась изнутри. Молочные разводы таинственно подмигивали – казалось, камень живет своей жизнью и по его прожилкам бегут белые соки.

– Вот тебе халат, вот зубная щетка… Что еще? Вот пижама.

Все названное было в не распакованных пакетах. Я заглянула в шкаф, откуда он все это доставал – там был целый склад.

– Для каждой новой бабы, что ли?

Он пожал плечами.

– Гигиена…

– Виталик, тебе некуда девать деньги?

Он внезапно разозлился.

– Маня, осторожнее! Деньги – эквивалент затраченного труда. Ты тоже тратишь свой труд очень странным образом. Так что мойся и не вякай.

Через тридцать минут я, распаренная, в белом халате, вышла в гостиную. Виталик расплачивался с доставщиком еды. Наверху, на крыше, хрустела пакетами его девушка.

Мы поднялись и уселись в плетеных креслах.

Ветерок шевелил листья пальм в кадках, горели огоньки в резных подсвечниках, от тарелок на столе пахло рыбой и розмарином. Внизу шумела и переливалась огнями Москва.

Я придвинула к себе тарелку. Потом вспомнила про телефон. Достала его из кармана халата.

– Виталик, зарядка есть?

Он махнул головой в сторону. На кружевном металлическом столике я увидела кучу всяких проводов. Под столиком была розетка.

Найдя нужный провод, я наконец поставила телефон на зарядку. Затем вернулась к столу. Виталик сидел, откинувшись на спинку кресла, и пил из бокала розовое шампанское.

– Значит, ты хочешь знать, что я думаю? – спросил он. В дороге я ему все подробно рассказала, и вот теперь он готов был со мной это обсудить. – Я думаю, что эта история может быть омской, да. Но обрати внимание: в папке Гали Фоменко нет ни одного материала, связанного с Омском.

– И что?

– А то, что омские следы, если они существуют, спрятаны слишком хорошо. И искать там бесполезно. Единственная наводка, которую они все имели, связана с «Белухой».

– Да, – грустно согласилась я, разворачивая фольгу с рыбой. – Марыся приводила мне одного блаженного. Он ничего не знает и на фотографиях никого не опознал. Марыся говорит, что больше в Москве никого нет. Пятеро из тех, кто был там в 2004-ом, вообще, уже умерли от старости.

– Думаю, на Алтае кто-то остался.

– Я не хочу туда ехать.

Он пожал плечами.

– Нет, ну если ты этим не занимаешься, ты этим не занимаешься. Тогда давай поговорим об искусстве. Маня, – это он уже обратился к девушке. – Что ты думаешь об искусстве?

– Что оно прекрасно, – спокойно ответила девушка.

– Как хорошо разговор пошел! – обрадовался Виталик и занялся форелью.

Он никогда не был сентиментальным. Его холодный и спокойный ум был самым мужским из всех, что я встречала в жизни. Рассуждал он следующим образом: если так, то так. Если не так, значит, не так. Мое измученное сознание, всегда тяготевшее к формуле «если так, значит, не так», возле Виталика отдыхало.

– Кстати, не обязательно искать сектантов, – сказал Виталик. – Есть еще один человек, гораздо более полезный.

В этот момент мой телефон издал мелодичный перезвон и пикнул. Он включился, и сразу пришло сообщение.

Я потянулась к столику, повернула телефон экраном к себе.

«Этот абонент звонил 1 раз. Последний, 15.09 в 23.10».

Это был Матвей.

Я положила телефон на место.

– Еще один человек… Какой?

– Их же допрашивали, ты помнишь? – сказал он.

Я все еще была мыслями в этом пропущенном звонке – поэтому тряхнула головой, пытаясь врубиться.

– Допрашивали?

– Ну да. Когда секту разогнали, этих людей допросили. Должны остаться их имена. И тот, кто их допрашивал, должен многое знать. Как ты думаешь?

– Слушай, хорошая идея…

– А ты чего скисла-то?

– Да так… Перенервничала…

Некоторое время мы провели в молчании – доедали рыбу. Наконец Виталик отставил тарелку в сторону.

– Ладно, девочки, у вас тут десертики. Кушайте. Я пойду поищу по своим ментовским загашникам. У меня на Алтае много кого осталось.

Он спустился вниз. Его девушка, разумеется, кушать десерт не стала – будь у меня такая фигура, я бы ее тоже берегла. Так что мне досталось два куска шоколадного торта.

Но ни один кусок в горло не лез.

15 сентября в 23.10 – то есть три часа назад – я валялась в кустах, а высокий человек в шапке нажимал кнопку на своем телефоне. Я предположила, что он набирает мой номер, пытаясь обнаружить меня в темноте.

Но так ли это было на самом деле?

Я очень устала. Откинула голову, взяла в руки бокал с шампанским, закрыла глаза. Внизу на улице раздался взрыв смеха – это подвыпившая компания вывалилась из ресторана.

Девушка Виталика, лежа в гамаке, негромко переговаривалась по телефону. Нежный ветер гулял по ночной террасе, гамак уютно поскрипывал. Богатая красивая жизнь – почему я не могу так жить?

В гостиной со стеклянной стеной…

Глаза защипало. Я торопливо допила шампанское – еще не хватало расклеиться! Да, фотография. Они же друзья. И прошло столько времени.

Ты спрашиваешь, на что я трачу свой труд, Виталик? На забвение…

Загудела чугунная лестница.

– Я его нашел!

Довольный Виталик с бумажкой в руках сел напротив меня и придвинул к себе торт. Начал с удовольствием есть.

– Это следователь из Горно-Алтайска. В 2004 году он допрашивал всех оставшихся в «Белухе». Зовут его Аполлинарий Виссарионович.

Девушка вдруг громко расхохоталась.

– А фамилия его как? – спросила она. – Гржимайло-Великодонский?

Мы оторопели. Она же заливалась смехом.

– Вот на хрена такие имена давать, если уже отчество – фиговое?

– Маня, ты все сказала?

– Не, ну комеди-клаб, ей богу. Аполлинарий бульдог Виссарионович.

– А тебя-то как зовут, помнишь? – рассвирепел он. – Ты, вообще, Кристина!

– Ну, так Кристина же. Не Аполлинарий.

– Еще б тебя Аполлинарием звали!

– Ребята, не надо из-за меня ругаться, – примирительно сказала я.

– Короче… – он доел торт, помолчал и вдруг тоже расхохотался. – Правда, вы сейчас будете смеяться. Этого следователя из Горно-Алтайска зовут Аполлинарий Виссарионович… Иванов.

Смех замер на моих губах.

– Спасибо, Виталик, – сказала я. – Но боюсь, он уже мертв.

Глава 29

На следующий день я проснулась поздно – около часу дня. Еще минут двадцать валялась в постели, наблюдая за солнечными полосами, пробивающимися сквозь плотные бархатные шторы. Потом приняла душ и поизучала содержимое шкафа в ванной.

Я долго не могла найти кухню, и слонялась по всем комнатам, пытаясь понять, куда идут коммуникации на потолке. Наконец вычислила. Оказалось, что кухня – это небольшой закуток в правой части гостиной.

В холодильнике я нашла яйца. Включила кофе-машину.

Потом набрала номер Матвея.

– Ну? – недовольно спросил он. – Говори быстрее, я занят.

– Ты мне звонил, я перезваниваю.

– Я тебе не звонил.

– У меня пропущенный звонок. Вчера полдвенадцатого.

– Дня?

– Вечера.

– Я не звонил. Может, случайно набралось?

– А где ты был в это время?

– А что?

– Просто спрашиваю.

– Днем бегал в БТИ. Потом поехал к Фоменко в «Подмосковные вечера». Слушай, мне правда…

– Когда ты от него уехал? – перебила я.

– Да в чем дело-то?

– Тебе трудно ответить?

– Ну, часов в двенадцать. Или в одиннадцать… Я не помню. Пока.

И он бросил трубку.

Забавно… Если вчера вечером он, действительно, был в «Подмосковных вечерах», то я валялась в кустах примерно в ста метрах от него. Наши телефоны были на одном ретрансляторе. Это означает…

Я вздохнула.

Затем взяла чашку с кофе, подошла к стеклянной стене. Днем вид отсюда был еще лучше: путаница переулков, красные башенки Кремля, веселая золотая шапка Храма Христа Спасителя и еще дальше – голубые зубцы небоскребов.

Зазвенели ключи, хлопнула входная дверь.

– Маня! Ты проснулась?

Я повернулась и увидела, что фотографии на комоде нет. Милый Виталик, вспомнил…

Он зашел в гостиную.

– Привет.

– Привет. А где твоя девушка?

– В институте.

– Она учится? Где?

– В Бауманке… Она математик.

Я вытаращила глаза.

– Ты серьезно? Девушка Кристина – математик?! То есть она еще и умная?

Он хмыкнул.

– Она еще и поет хорошо. Ее даже уговаривали в эти… «Стрелки», что ли… Сделай мне кофе, пожалуйста.

Я не могла успокоиться.

– Слушай, ну почему одним – все, а другим – ничего?

Он пожал плечами.

– Мир несправедлив. Тоже мне – новость…

Я пошла к кофе-машине. Обернулась.

– Кстати, убирать фотографию было не обязательно.

– Не думаю… – сказал он. – Пойдем на террасу. Такая погода – что-то невероятное.

Спустя пять минут мы сидели на террасе с кофе и моей яичницей. Теперь я увидела, что терраса – очень большая, и в дальней ее части создан настоящий сад из туй, пальм и даже цветущих розовым олеандров. Там же стояли шезлонги с белыми льняными подушками.

– Виталик, – сказала я. – А можно позвонить со своего телефона так, чтобы определялся другой номер?

– Да.

– А как это делается технически?

– Ну, например, регистрируешься в «роумере», но для регистрации вводишь не свой телефон, а чужой. Спустя какое-то время на этот телефон приходит смс с кодом. Ты вводишь его в свой телефон и отныне любые твои звонки в «роумере» определяются как чужие. Самое смешное, что ты можешь позвонить даже хозяину телефона и у него определится он же сам.

– И все-таки нужен доступ к этому хозяину…

– Ну, валяется телефон на тумбочке… Можно же улучить пару минуток? А потом смс-ку стереть. Чувак и не поймет ничего.

– И если потом звонить примерно из того же района, в котором этот чувак находится, то вообще ничего не докажешь…

– Как-то так…

Я вздохнула.

Кто же вчера пытался меня убить? Скажем, Матвей. Высокий мужчина, звонивший мне ровно в ту секунду, когда высокий мужчина у забора нажал на кнопку своего телефона.

Или это кто-то другой, имевший доступ к его телефону. Знавший, что в 23 часа он выходит из поселка «Подмосковные вечера». Желающий его подставить.

Зачем себя обманывать, Света – в любом случае этого человека ты знаешь. Он рядом.

Как-то так…

Я посмотрела на Виталика – он наблюдал за мной с улыбкой.

– Света, я очень рад, – сказал он. – Мы все скучали. И нам было очень обидно, что ты нас избегаешь. Мы-то не при чем.

– Да я и не избегала… Просто было трудно…

– Так друзья для этого и нужны.

Я вздохнула, тряхнула головой, отгоняя воспоминания.

– Слушай, – сказала я ему. – Мне нужен новый телефон.

Виталик, продолжая улыбаться, тут же выложил из кармана айфон.

– И квартира…

Он выложил из кармана ключи.

– На Юго-Западе, – сказал он. – На Бакинских комиссаров. И у меня есть еще кое-что.

И снова, как Дед Мороз, выложил на стол очередной подарок. Это был лист с распечаткой электронного билета и бронь отеля.

– Долетаешь до Барнаула, там на такси или рейсовом автобусе едешь до автовокзала. Автобусы до Горно-Алтайска ходят почти каждый час. Через пять часов ты там. Гостиница называется «Игман». Она находится рядом с автовокзалом. Там же, на улице Чорос-Гуркина живет дочь Аполлинария Виссарионовича Иванова, действительно, погибшего в конце ноября 2013 года.

– Ножевое ранение?

– Нет. Черепно-мозговая травма. Эта дочь – Аделаида… – он хмыкнул, я тоже улыбнулась. – …Жила с отцом в одной квартире, она не замужем. Должна многое знать о его делах. И еще. В аэропорту Барнаула у меня стоит вертолет. Если надо будет полететь дальше – к Белухе – позвони, я дам распоряжения.

– Виталик, – потрясенно сказала я. – У меня остался только один вопрос.

– Слушаю.

– Ты сказал улица Чорос-Гуркина. Но кто это – Чорос-Гуркин?

Он усмехнулся краем губ.

– Стыдно не знать. Григорий Гуркин – знаменитый российский художник, ученик Шишкина.

– Но почему он Чорос?

– Он алтаец, сын хана. Его род назывался чорос.

– Виталик, круто! – выдохнула я.

Он наклонил голову. Насмешливо цыкнул.

– Маня, ты думаешь, ты хитрее всех? Ты прекрасно знаешь, кто такой Чорос-Гуркин. Это ваши женские журналы советуют восхищаться умом мужчины?

Я обиделась.

– Неужели ты думаешь, что я читаю женские журналы? И почему ты решил, что я знаю, кто это?

– Да потому что когда-то, давным-давно, когда ты занималась Алтаем, ты рассказывала нам про книгу «Озеро Горных духов» Ефремова. А ведь там есть этот персонаж. По крайней мере, так мне сказала Википедия, куда я сегодня залез в поисках информации об этом Чорос-Гуркине. Я же знал, что ты, сволочь, меня о нем спросишь.

– Уел! – восторженно воскликнула я. – И кстати, Шишкин умер у него на глазах.

– А то, – ответил он.

И я снова подумала, что после нашей развалившейся компании все остальные компании мне уже никогда не будут интересны…

Глава 30

Спустя четыре дня я стояла на площади перед автовокзалом Горно-Алтайска с небольшой сумкой в руках.

Мои прошлые приезды в эти края устраивались как-то так, что этот город я всегда миновала. Оно и не удивительно. Главная трасса, распределяющая потоки людей по Алтаю – Чуйский тракт. А Горно-Алтайск находится в стороне от дороги, в пяти километрах.

Тем не менее не зная города, я всегда считала его не стоящим внимания, так что особенно туда и не стремилась. Таков для меня и сам Алтай – скучный. Впечатления он не производит ни с первого взгляда, ни со второго. Такова и Сибирь, больше впечатляющая умозрительно – размерами на карте. Поклонники этих мест любят рассказывать о прозрениях, которые настигали их спустя какое-то время после поездок – но со мной такого не было.

Единственное, что меня всегда трогало – это мысли о людях, которые осваивали все эти пространства. Десятки тысяч километров – вдуматься только! На телегах и санях, в краях, где зима приходит уже в октябре. Думаю, это что-то вроде колонизации Марса. Билет в одну сторону.

Первые переселенцы приехали сюда из Бийска. Тогда, в начале 19-го века, в этой межгорной котловине, образованной рекой Маймой, жило племя телеутов. В России их называли белыми калмыками. Телеуты и сейчас сохранились, их около трех тысяч человек.

С тех пор город назывался по-разному: Улала, Ойрот-Тура, наконец, Горно-Алтайск. Ну, а насколько, вообще, удачной оказалась колонизация этих мест, можно судить по такому факту: это единственный город республики Алтай.

Все пять часов дороги автобус гудел, обсуждая главную новость – приезд патриарха Кирилла и полный запрет спиртного в связи с этим визитом. Глобальность новости тоже была характерна для Сибири – бури западной России доходят до этих мест сильно ослабленными. Поэтому особую важность получают локальные события, вроде неурожая папоротника. Некоторые жители Горного Алтая до сих пор не догадываются о существовании электричества.

Зато выяснилось, что уже два года сюда летают самолеты из Москвы. Зачем Виталик выбрал такой сложный путь, я понять не смогла. Очевидно, он предоставил мне возможности к отступлению.

Но я отступать не собиралась.

Более того, я предприняла все необходимые меры предосторожности. Свой телефон оставила на конспиративной квартире. Сюда взяла только новый. И никому ничего не сказала об этой поездке.

Автовокзал оказался одноэтажным зданием с длинным козырьком. Перед ним была площадка для автобусов, за ней – крохотная часовня с золотой маковкой. К площади подступали серые пятиэтажки, и вплотную к ним, по обе стороны от города – зеленые холмы отрогов Иолго.

Это были последние волны довольно серьезного хребта. Выглядели они мило – высота холмов была около двухсот метров – но стиснули город намертво. Он лежал в котловине, на дне доисторического ледяного озера, которое несколько миллионов лет назад пробило-таки горы и спустило воду по руслу Маймы. Думаю, красивое было зрелище…

Мой отель оказался сразу за площадью. Я занесла вещи в номер, приняла душ, надела куртку потеплее и пошла по улице направо.

Совсем скоро я увидела большое здание со стилизованным оленем и загадочной надписью «Эл Музей». Напротив – пятиэтажку. Там и ждала меня Аделаида Иванова.

Мы договорились о встрече заранее, и к моему приходу она напекла пирожков с зеленым луком и яйцами. По тому, как она суетилась, было заметно, что ей одиноко: нужно о ком-то заботиться, а заботиться не о ком. Я вздрогнула, представив себе этот город, занесенный снегами. С его странными нерусскими названиями и придурками всех сортов, текущими мимо в поисках несуществующего просветления.

Впрочем, она сразу предупредила, что очень любит Алтай и вместе с отцом и мамой, а потом и друзьями объездила его до монгольской границы. Из комнаты был уже принесен бархатный семейный альбом.

– Вот, – гордо сказала Аделаида и ткнула пальцем в фотографию.

Я увидела мужчину и женщину в спортивных костюмах семидесятых годов и с ними девочку в шапке. За их спинами – белый зубец, от которого у меня кольнуло сердце.

– Белуха, – сказала я.

– Ее ни с чем не спутаешь, – согласилась она. – Это мы с папой и мамой на Аккемском леднике. А вот уже я после школы на леднике Мюшту-Айры, видите? Представляете, у него падение восемьсот метров за один километр! Это что-то невероятное.

Я увидела узкий поток снега, зажатый между гор. Просто белая полоса и темные камни. Что они видят в этих местах? Не понимаю. Она между тем блаженно улыбалась.

– Какие там водопады! А цвет воды! Молочные реки… Это из-за взвеси карбонатов.

В Москве, думая о предстоящей встрече, я почему-то представляла себе тихую деревенскую женщину в платке. Но я ошиблась. Это была туристка, любительница авторской песни. Но почему она живет одна, без мужчины? Насколько мне известно, нравы у этих туристов были самые свободные.

– Аделаида, извините за нескромный вопрос…

– Почему я не замужем? – обрадованно спросила она. – Ну, у меня, конечно, были отношения, но сейчас я уже никого не хочу. Мужики моего возраста – это уже развалины. А с детьми я не рискнула. Каждое лето в походах, куда мне детей? Да и, если честно, тяги такой не было. Детей ведь, в основном, от скуки заводят. А я никогда не скучала. Да и работа интересная – я химик.

Ну да.

– А это озеро Дарашколь! – она снова ткнула пальцем в альбом. – Вот жалко фотография цвет не передает!

Ее лучшие походы пришлись на советскую пленку, и да – теперь все настоящие цвета были только в ее памяти.

Впрочем, мне сильно повезло. Я могу рассчитывать на нормальный разговор – что ни говори, мозги у этих физиков-химиков-туристов были здравые.

– А на территории секты «Белуха» вы были? – спросила я.

– Нет, никогда.

– Ваш отец что-нибудь рассказывал об этой секте?

– Ой, да какая секта! – махнула она рукой. – Она уже не действовала несколько лет. Этот Константинов был пьяница или наркоман, я точно не помню, а люди там просто так жили. Даже не молились. Кому понадобилось их теребить, не понимаю. Зато все так обставили: тоталитарная секта, победа над мракобесием, любят у нас пыль в глаза пускать. Папа, вообще, думал, что кто-то положил глаз на Константиновские деньги. Говорили, что у него миллиарды. Глупости, ничего там не было. И ничего там не нашли.

– У вас нет списка фамилий? Ну, тех людей, кто там оставался в 2004 году?

– Слушайте, уже кто-то спрашивал… – она задумалась. – Давно еще. Не помню. Но списка не было. Их ведь даже не задерживали, юридических оснований не было. Только Константинова должны были взять, против него было возбуждено дело о мошенничестве. Но он сбежал.

– Вы не помните, ваш папа не называл имя Митя? Не было такого человека в секте?

– Нет, не помню.

– А сколько полицейских поехало на задержание Константинова?

– Двое молодых и папа мой. Он уже на пенсии был, его попросили помочь – он лучше всех этот район знал. Еще поехал Костя от газеты. Он там какие-то интервью брал. Его статью потом московская «Экспресс-газета» перепечатала. Ой, так все преувеличили…

– А можно найти этого Костю?

– Я вам дам его телефон. Он здесь в Горно-Алтайске живет. Поговорите с ним. Он беседовал с этими людьми.

– Папа что-нибудь говорил о них? Он ведь тоже с ними разговаривал.

– Да, разговаривал. Но мне ничего не рассказывал. Так просто, в общих чертах. Все головой качал: какие судьбы, какие истории, хоть книгу пиши…

– А вы потом ни с кем не общались из тех, кто там был?

– Только с Мартой. Она к нам заезжала раз в год, пока папа был жив. Больше не ездит.

– Марта?

– Да. Немка, ей лет шестьдесят. Она и до Константинова там жила. А когда «Белуху» разогнали, она там осталась.

– И сейчас там живет? В тайге, одна?

– Да. Но на зиму переезжает в Манжерок, ей там тетка дом оставила в наследство. Это недалеко от нас, так что она к папе всегда заезжала.

– Не помните, когда она была последний раз?

– Незадолго до папиной смерти. Где-то за неделю.

– Ничего необычного вы тогда не заметили?

– Заметила. После ее отъезда папа попросил меня найти в Интернете один сюжет из новостей. Он с компьютерами не дружил, а тут вдруг попросил.

– Что за сюжет?

– Не помню. Но помню, что когда я его нашла, папа его несколько раз смотрел, а потом попросил отправить ссылку одному человеку. Я отправляла со своей почты, так что можно найти.

– Давайте попробуем.

Мы перешли в кабинет. Он тоже был увешан фотографиями. Со всех стен на меня смотрели горы, реки, водопады, перевалы, ледники… Мир, съевший ее жизнь, давший взамен что-то такое, что показалось ей достойной компенсацией…

– Вот, пожалуйста.

Я подошла к столу, посмотрела на экран компьютера.

Адресат: «mirzoev51@mail.ru». Дата – 20 ноября 2013 года.

В письме – небольшой текст и ссылка.

Я прочитала:

«Григорий, здравствуйте. Вы оказались правы. Есть одна женщина, Марта, она подтвердила. Она видела Митю в новостях. Он уже в Москве. Я просмотрел десять раз, но его не узнал. Даже приблизительно. Не понимаю, почему. Постараюсь еще что-нибудь выяснить. Аполлинарий».

Я кликнула по ссылке.

Сюжет из новостей телеканала «Россия».

«Сегодня в московском районе Марфино открылся Центр социальной реабилитации, – сказала диктор. – Он призван помочь людям, которые по разным причинам оказались без жилья и работы. Это современное здание с уютными спальнями, столовой, библиотекой, мастерскими для профессионального обучения и даже компьютерным залом. И главное: оно построено на деньги благотворителей. На открытии центра побывал наш корреспондент».

Я ожидала чего угодно, но только не этого.

Увидеть этих людей здесь – на краю мира!

Задержав дыхание, я смотрела, как передо мной, словно ни в чем не бывало, идет Алексей Григорьевич Фоменко, за ним Демичев, разговаривающий с юристом Снегиревым, потом два охранника: белобрысый и узкоглазый с косичкой, потом еще какие-то люди. Картинка сменилась столовой, глава управы попробовал суп и дал небольшое интервью. Фоменко, стоявший рядом с ним, весело сказал несколько слов прямо в камеру.

Вдруг заулыбался с экрана Матвей в костюме и галстуке. Отмытый бомж гордо открыл ноутбук в компьютерном классе.

И финальное фото на память. Оно меня добило.

Перед камерами корреспондентов они выстроились в ряд: Демичев, Снегирев, охранники, Фоменко, глава управы, директор центра, еще две какие-то тетки, затем Матвей и за его плечом – несколько бомжей, среди них – Чингиз-Хан из дома Демичева. Ну да, они ведь там и познакомились.

Я кликнула, ставя на паузу – сюжет превратился в парадную фотографию.

– Судя по адресу, письмо отправлено Григорию Мирзоеву, – сказала я. – Вы его знаете?

– Нет, – покачала она головой.

– Он следователь из Санкт-Петербурга.

– Из Санкт-Петербурга? – она оживилась. – Да, папе оттуда звонили. Я так поняла, это был человек из органов. Папин телефон ему дали в полиции. Он искал того, кто был в «Белухе», когда ее закрывали. И сам папа ему потом тоже звонил. Точно. По моему мобильному. У меня тариф для иногородних звонков более выгодный. Это было сразу после последнего приезда Марты.

– Вы этот разговор слышали?

Она задумалась.

– Так, вполуха… Честно говоря, ничего не помню.

– Как он погиб, Аделаида? – тихо спросила я.

Она неожиданно поправила прическу кокетливым жестом.

– Упал, скользко было. Он ведь старенький уже был.

– Убийство не подозревали?

– Подозревали, но я не верю. Разбил голову при падении. Семьдесят пять лет, что вы хотите. Думаете, у нас дороги убирают? У нас тут зимой не пройти, не проехать.

Я снова оглядела стены комнаты: она была на всех фотографиях. Одинокая женщина, прошедшая Алтай до монгольской границы. Вот она восторженно стоит на кромке гигантского ледника. Вот чокается спиртом в компании бородачей. Она летит в байдарке, выставив весло вперед. Сидит на лошади на фоне юрты. Какой сентиментальности я от нее жду?

– А! Вот! – воскликнула она. – Он тому человеку из Петербурга сказал фразу, от которой у меня мурашки по коже пошли. Папа сказал: «Григорий, мы все виноваты. Мы тоже убийцы, понимаете?».

Мы немного помолчали.

– Думаю, что этот человек из Петербурга звонил вам и после папиной смерти, – сказала я. – И вы сказали ему, что папа погиб.

– Многие звонили, – равнодушно согласилась она. – Я уже не помню.

Глава 31

Вечером я валялась на двуспальной кровати в своем номере, смотрела телевизор.

Виталик заказал мне люкс. Это была комната в форме буквы «п». В ножках буквы располагались спальня и кухня с плитой и холодильником, а в перемычке – бежевый диванчик, глядящий в окно.

В соседнем магазине я набрала колбасы и хлеба. Чай и кофе в номере были, так что я смогла раздеться и плюхнуться с бутербродами на кровать. Чашку поставила на тумбочку.

Горный Алтай бурлил. Прихлебывая кофе, я смотрела, как в местном аэропорту садится бизнес-джет «Гольфстрим» из Норильска. Патриарх прилетел не просто так. Завтра здесь собирались праздновать историческое событие: ровно 185 лет назад архимандрит Макарий впервые крестил алтайца. Было это у впадения реки Маймы в реку Улала. Корреспондент сообщил, что звали алтайца Элеска, но после крещения он получил имя Иоанн.

Лицо патриарха было слегка напряженное. И то сказать: он прибыл в самый центр еретической России, рассадник почти всех мистических метаний 20-го века. Впрочем, может, он об этом и не думал – это я расцветила его визит своим скудным жизненным опытом.

Но я физически чувствовала: здесь его власть сшибается с Белухой.

Вообще-то, я долгое время считала учения всех этих Блаватских, Гурджиевых и Рерихов смешной и безобидной модой, способной соблазнить лишь обкуренных декадентов. Ну да, стык религий, нью-эйдж – что-то вроде йоги. Лишь занявшись вопросом вплотную, я поняла, что это мощный поток, ровно текущий через весь двадцатый век, и ему по барабану войны и революции, национальности и политические взгляды – он укрывает всех своим удушливым одеялом. Ему не страшен даже атеизм – советские материалисты обожали словосочетание «места силы» и на полном серьезе делали доклады о связи Телецкого озера с космосом. Константинов был из этих, и если бы только один Константинов.

Мда… Прилетел, так сказать, в логово. Патриарх в Шамбале…

Был и еще один аспект. Я была уверена, что сотни алтайских поселений плевались бы сейчас в телевизор, если бы у них был телевизор. Вокруг «Гольфстрима» патриарха плескалось гигантское Беловодье староверов. Это была их многовековая крепость, огражденная ледниками, челюстями Белухи и ровной стеной Чуйских Хребтов.

А у подножья этого мира – тысячи паразитов, продающих мистику оптом и в розницу. Все эти ряженые шаманы-камы, турбюро, водящие народ по энергетическим местам, исследователи йети, поклонники Принцессы, продавцы заряженных браслетов, писатели эзотерических книжек, наблюдатели за кораблями пришельцев…

А чего я хочу, собственно. Когда, там, крестили первого алтайца? Сколько лет христианству на Алтае?

Я потянулась. Смела крошки на пол. Взяла в руки планшет.

Теперь у меня была фотография, делающая ненужной папку «Мальчик». Ближний круг упыря сузился до нескольких человек. Таинственный Митя, вырывающий сердца у живых людей, улыбается мне со стоп-кадра новостей. Кто же это? Снегирев? Демичев? Матвей? Кто-то из охранников? Чингиз-Хан?

Я внимательно посмотрела в глаза каждому из них. Милые люди. Один из них убил уже несколько человек и теперь подобрался к Фоменко.

Но до сих пор его не тронул.

Неожиданно в отрытом ноутбуке на журнальном столике затренькала мелодия скайпа. Кто бы это?

Оказалось, сегодня, ради меня, они собрались все вместе.

Интерьер комнаты был мне не знаком, из чего я заключила, что они собрались у Коли Мищенко.

Он первым и начал.

– Ну, как ты там, малыш?

– Как мило, что вы позвонили! У меня все прекрасно, – воскликнула я, жалея, что отозвалась. Этот сеанс связи не сулил мне ничего хорошего.

– Мы тут посовещались, – сказал Коля. – И решили, что тебе хватит.

За его спиной хмыкнул Виталик.

– Серьезно? – ласково спросила я. – Вы о чем, ребята?

– Дай я скажу! – влез скрипучий голос Черта, и спустя две секунды он появился на экране. – Светлана, зачем ты это делаешь? Тебе нужны деньги? Так попроси у нас, у своих друзей!

– Я дам, – согласился Коля.

– И я дам, и Марыся даст! – сказал Черт. – Сколько тебе надо?

– А ты, Виталик, что ли, не дашь? – обиделась я.

– Иди на фиг, – отозвался он. – Я убогим не помогаю.

– А это не ты меня сюда отправил?!

– Дурак был, в сказки твои поверил. Маня, тут Мищенко кое-что раздобыл. Похоже, у этого дела банальная экономическая причина. Обычные бабки.

– Как это?

– Два года назад Фоменко вложился в спиртовой завод, – сказал Мищенко. – Потом он еще всадил в него все свое бабло, а заодно бабло Демичева. Завод конкретно раскрутился и вышел на оборот в пятьсот лимонов ежемесячно. Предыдущие хозяева, не будь дураками, заявили, что завод был приобретен с нарушениями. И кто бы удержался, Светуль? Пятьсот лимонов каждый месяц! Есть, за что побороться, не так ли?

– Логично. Но при чем тут я?

– Пару арбитражей бывшие хозяева пока проиграли. Но эти ребятки оказались не лыком шиты: на днях они предъявили свидетелей того, что договора заключались под давлением. Возбуждено уголовное дело по рейдерству. Если его докажут – это не только потеря завода, но и десятка строгача. Но главное даже не это: бумаги-то, и правда, оказались оформлены с нарушением. Некоторые подписи – липовые.

– Кажется, бумаги оформлял Матвей.

– Да. И взял за свою халтуру двадцать лимонов гонорара. По-моему, такой паренек способен на все.

Я поразмышляла несколько секунд.

– Нет, ну умом Матвей не блещет, спорить не буду. А что он сам говорит?

– А он сбежал, – сказал Коля. – Его не могут найти уже три дня. И вот, какая картина вырисовывается: похоже, что вся эта история планировалась заранее, а раз так, то почему не предположить, что дочь и жена Фоменко были похищены, чтобы стать картами в этой игре?

– По-моему, убедительно, – сказал Черт.

– Ну, а остальные убийства? – спросила я.

– Какие убийства, Света? – воскликнул Мищенко. – Ты о чем? Было только похищение дочери и жены Фоменко. Убийства с этим не связаны.

– Опровержение данного тезиса будет слишком долгим, – сказала я. – Поговорим потом, в Москве, когда я вернусь из «Белухи».

– Никуда ты не полетишь, – сказал Виталик. – Идиотская затея. Проклинаю тот день и час, когда я в это ввязался. Нечего тебе делать одной на Алтае.

– Я не одна, я с патриархом.

Но они не поняли – или сделали вид, что не поняли.

– Короче, Маня, мы решили поставить вопрос на голосование.

Я изумилась.

– Какой вопрос?

– Я обещал тебе вертолет. Но ребята против.

– Виталик, ты шутишь?! Я ради этого сюда и приехала! На перекладных! Кстати, из Москвы в Горно-Алтайск летает шесть рейсов в неделю. Ты почему меня через Барнаул послал?!

– А что – в Горно-Алтайске уже есть аэропорт? – искренне удивился он.

Все заржали.

– Вот такие у нас инвестиционные банкиры, – ласково сказал Коля Мищенко. – Всегда в курсе событий… Виталик, а про Крым ты что-нибудь слышал?

– Не надо вышучивать такой серьезный вопрос! – крикнул Черт. – Давайте голосовать. Кто против того, чтобы Светлана летела в эту «Белуху»?

Все подняли руки. Даже Марыся.

– Короче, Маня, вертолет я тебе не дам. Завтра возвращайся в Москву. Прямым рейсом. Билет вышлю на электронную почту.

– Идите к черту! – заорала я. – Вам-то какое дело?! Нашей компании давно нет, вы все уже давным-давно поодиночке! Я совершеннолетняя! Захочу, блин, завтра спрыгну с Белухи вниз башкой! Я могу делать со своей жизнью все, что угодно!

Изображение замерло – помехи связи. Однако звук остался.

– Нет, ну вы слышали? – спросил голос Черта. – У нее все еще депрессия. Она не может отойти от его предательства. Бедная девочка. Надо что-то делать.

– Ребят, но ведь, как ни крути, ее пытались убить, – сказал голос Марыси.

– Ой, ради Бога, – это был Коля Мищенко. – У тебя есть доказательства? Ей надо меньше шляться по этим поселкам по ночам.

– Такие фантазии очень типичны, – назидательно произнес голос Черта. – Это попытка привлечь внимание.

– Тише, Маня. Вдруг она слышит.

– Да связи нет.

Тут уже я взбеленилась.

– Вы против, чтобы я летела?! Да?! Так я пойду пешком!

И захлопнула ноутбук.

Сделала телевизор громче.

«В ближайшие дни Республика Алтай будет под властью циклона, – сказала дикторша. – Он принесет с собой осадки в виде дождя и мокрого снега, а также порывистый ветер и понижение температуры ночью местами до минус восьми».

Я расхохоталась. Все как в песне: будет голод, но будет и холод.

Но хорошего больше будет.

Глава 32

Разумеется, ни в какую «Белуху» я пока не собиралась. У меня была назначена встреча с журналистом Костей. Судя по голосу в телефоне, это был уже немолодой человек, впрочем, вполне энергичный.

Оказалось, он не в Горно-Алтайске. Он отдыхает на Ае. Я расстроилась, но он объяснил, что это в нескольких километрах от города. Нужно лишь выехать на Чуйский тракт, а потом переехать на другой берег Катуни по подвесному мосту. Туристическая база называется «Шамбала». Ясное дело…

Видимо, там ему было скучновато. Костя страшно обрадовался моему звонку, и сказал, что выйдет к воротам турбазы встречать мою машину. Я узнаю его по ярко-красной куртке.

Город закончился стремительно, как, вообще, здесь заканчивается любое присутствие человека. Мы выехали на трассу, справа загорелась своим странным зеленым цветом Катунь. Вдоль ее берегов тянулись невысокие горы, покрытые ослепительно желтыми лесами.

Впрочем, места были обжитые, туристические. При подъезде к подвесному мосту таксист показал мне комплекс «Бирюзовая Катунь» с искусственным озером, отелями и магазинами. Над озером застыли, словно перед атакой, синие змеи аквапарка.

Мы заехали на мост. Он был круче любого аттракциона – качался, скрипел. Вначале мы медленно поднимались – что там за подъемом, видно не было, и чувствовала я себя неуютно. Затем преодолели высшую точку моста и стали спускаться. Впереди был еще один подъем – место опоры.

Катунь здесь была очень широкая, имелся даже каменный остров, поросший лесом. На утесе гордо высился замок с башнями.

– Пятизвездочный отель, – пояснил таксист. – «Корона Алтая».

Мелькнул лазурный край открытого бассейна. Вспыхнула на солнце золотая статуя в парке. Я задумалась, не переехать ли сюда – уж больно было шикарно.

Наконец мост закончился.

Я увидела указатель к озеру Ая – озеро было прямо по курсу. Но мы свернули налево, проехали еще метров пятьсот. Там, под сосной, горела ярко-красным куртка Кости.

Было ему лет пятьдесят. Потрепанный пьющий мужичок, провинциальный журналист, чей звездный час пришелся на 2004 год, когда его статью перепечатала столичная «Экспресс-газета». Он был возмущен неточной передачей данных, но и гордился немного, что стал первопричиной газетной утки.

Мы сидели в узбекском кафе среди сосен. Уютно пахло пловом. На нас смотрели из леса домики турбазы – одноэтажные, деревянные, с синими крышами и такими же ставенками на окнах. Людей видно не было.

– …Когда мы прилетели в секту, я сразу стал собирать материалы для газеты, – рассказывал Костя. – Взял интервью у троих человек, в том числе у немки Марты. Именно это интервью я и поставил в статью.

– Это ее слова, что они каждый залечивали свои раны?

– Да, – с плохо скрываемой гордостью подтвердил он. – Вы запомнили? Разумеется, я их творчески переработал.

– Красиво получилось.

– Спасибо.

– Кто был в это время в секте?

– Марта, четыре старухи, три пожилых мужика и два совсем молодых парня, почти пацана. Вначале я поговорил с Мартой, потом с мужиком – это был бийский придурок, лет шестидесяти. Он реально свихнулся на сыроедении. Начал мне говорить про токсины, я даже не слушал. Потом я взял интервью у молодого. Он был студент из Москвы, по-моему, случайный. Искатель приключений. Он бродил по тайге, и к ним прибился. В конце лета собирался уезжать.

– Как его звали?

– Точно не помню. Кажется, Сергей. Или Степан.

– А второй молодой?

– Второго я не видел. Они ведь потом разбрелись по своим термосам, а термосы были разбросаны по большой территории.

– Вы можете подробнее объяснить, что вы там делали?

– Ну, полицейские, вроде как, приехали арестовать Константинова. Хотя, как только мы приземлились, к нам вышла Марта и сказала, что он уже несколько дней как уехал. Но они все равно сразу пошли в дом. С ними пошел соратник Константинова, старый уже мужик, по-моему, его звали Корней. Он им там все показывал. Мы с Аполлинарием потом обсуждали ситуацию, нам показалось, что полицейские искали деньги. И что это и было главной причиной всей экспедиции.

– А почему вы решили, что деньги они не нашли?

– Они потом по телефону звонили, уже когда мы сели обратно. Отчитывались. Да и сумок у них с собой не было. А ведь речь должна была идти об огромных деньгах, их в кармане не унесешь.

– Так. Они пошли в дом Константинова. А вы стали обходить членов секты?

– Да.

– Вы поговорили с тремя людьми, Аполлинарий – с остальными.

– Не только с остальными. Он, вообще, всех допросил. В том числе и тех, у кого я уже брал интервью.

– Он ничего вам не рассказывал об этих людях?

– Только об одном. Он сказал, что первый раз в жизни встречает настоящего маньяка.

Костя вдруг расхохотался. Этот неожиданный смех напугал меня сильнее, чем его слова.

– Что смешного? – осторожно спросила я.

– Ну как, – ответил он. – Вы только представьте себе обстановку, в которой мы оказались. Там ведь край земли. Вокруг тайга. Эти жуткие термосы, люди голодные, с какими-то зелеными лицами, и тут старый мент заявляет мне, что видел настоящего маньяка. – Костя опять издал смешок. – А по мне, так, они все там были маньяки. Они на полном серьезе инопланетян ждали. Разве не маньяки?

– Но вы спросили, о ком идет речь?

– Да. Он ответил, что это пацан из Омска.

– То есть не студент. Ведь студент был москвич.

Костя задумался.

– Возможно, – неуверенно произнес он. – Хотя… Москвич он был в том смысле, что учился в Москве. По крайней мере, я так понял. Но во всяком случае, когда я говорил с этим студентом, он-то как раз показался мне обычным парнем. Ну, насколько, вообще, может быть обычным парень, который один бродит по тайге.

– Итак, пацан из Омска, – сказала я. – А вам не пришло в голову, что Аполлинарий использовал слово «маньяк» не в смысле «сумасшедший», а в смысле «серийный убийца»?

– О как! – недоверчиво произнес Костя. – Хотя… На обратном пути, уже в вертолете, Аполлинарий все время приставал к молодым ментам, говорил им, что надо что-то делать с этим мальчиком. Вот оно что… Я думал, «маньяк» в смысле «шизик»…

– И как отреагировали менты?

– Они не слушали. Они были очень злые, что не нашли денег, им все было до фонаря.

Русская девушка в узбекском платье принесла блюдо с пловом, посыпанное гранатовыми зернами, тарелку с солеными огурцами и два пустых стакана. Подмигнув мне, Костя достал из кармана бутылку водки.

– Патриарх против не будет? – поинтересовалась я.

Он засмеялся и начал разливать.

Пока мы не выпили, я достала из сумки походный планшет, открыла на нем фотографию из сюжета новостей. Повернула к нему.

– Никого здесь не узнаете?

Он смотрел, прищурившись. Потом достал из кармана очки, водрузил на нос.

– Нет, никого.

Я открыла папку «Мальчик».

– Тогда здесь посмотрите.

– А кого вы ищете?

– Этот человек был в секте, когда вы приехали.

Он стал неторопливо листать фотографии, потом покачал головой.

– Никого не узнаю… Да и столько лет прошло…

Костя отодвинул планшет.

– А фамилии этих десяти людей не сохранились?

– У меня их нет…

Мы выпили по второй, принялись за плов. Настроение окрасилось в радужные тона. Где-то неподалеку мирно шумела Катунь, слышен был крик ребятишек, женский смех. Мне даже почудились удары по мячу – возможно, рядом была волейбольная площадка.

– А почему вы этим интересуетесь? – спросил он.

– Потому что Аполлинарий был прав. – неохотно сказала я. – В тот день, когда вы приехали в секту, там был маньяк. В смысле «серийный убийца». И на сегодняшний день он уже убил несколько человек. Я его ищу.

Он посмотрел на меня изумленно, потом покачал головой.

– Ну, тогда, знаете, что вам нужно сделать? Вам нужно съездить к Марте. Она ходячая энциклопедия этой секты.

– Правда?

– Да-а, – его уже начинал разбирать пьяный кураж. – Она все там знает. Говорили даже, что Марта – Константиновский казначей. Всю бухгалтерию вела. Он же сам в последние годы в отключке был, наркоман конченый. А она баба аккуратная, немка. И она всех в этой секте знала. Она ведь там жила еще до них. И до сих пор живет. Такая таежница матерая! – Костя выставил вперед кулак, не понятно, что этим символизируя. Второй рукой он уже снова разливал.

– Мне хватит, – я прикрыла стакан ладонью.

– Обижаете!

– Нет, правда… Я бы с удовольствием с ней пообщалась, но как туда добраться? Вертолет, поди, дорого?

– Дороговато, не потянете. Да на кой он сдался? Вы что – думаете, это далеко? Берете в Горно-Алтайске такси, доезжаете до Акташа или Чигита. Я бы выбрал Акташ. Езды – всего часов пять-шесть. Ориентир – недостроенная Чуйская ГЭС. Потом немного пройти вдоль реки…

– Чуи?

– Нет, Маашей. И через заброшенный ртутный рудник налево. Там просека такая здоровая, лес, что ли, рубили. Километров пять по этой просеке – и вы там. Все просто, как в Москве на Красной площади. Не заблудитесь.

Он, конечно, был уже пьяненький, и вряд ли его информации можно было доверять на сто процентов. Но все-таки… Эти места хожены-перехожены, к секте «Белуха» сумел случайно прибиться даже московский студент. Чем я хуже?

Я решила обдумать это позже.

А сейчас пора было расставаться. Воздух вдруг резко помутнел, мы словно оказались на дне глубокого озера. То ли здесь так наступают вечера, то ли это приближение циклона. Похолодало, запахло снегом.

Я уже еле различала Костино лицо в темноте. Его черты ползли вниз, под глазами залегли глубокие тени, придавая всему лицу зловещее выражение. У меня кольнуло сердце.

Но в кафе зажгли свет, и все стало будничным, мирным.

– Спасибо вам огромное, – сказала я. – Мне пора. Такси ждет.

– О! – уважительно пробормотал он, выливая себе в стакан остатки водки.

– Еще созвонимся, хорошо?

– Удачи… – он выпил и хрустнул огурцом.

Глава 33

Еще позавчера я бы не думала, что такое возможно.

Но нет – я сидела и зевала в тряском маршрутном автобусике. Впереди уже был Семинский перевал.

В автобусике нас было трое – водитель, я и Аделаида Иванова.

Вчера, услышав от меня просьбу найти какого-нибудь хорошего попутчика до бывшей «Белухи», она даже задохнулась от возмущения. Да разве лучшее нее найдешь?! Мой отказ предполагал бы намек на ее возраст – на такое я не решилась. Сама женщина…

Думаю, она скрыла от меня истинные причины своего энтузиазма.

Возможно, не так уж ей верилось в случайную смерть отца. Но люди такого склада, бродяги со стажем, не будут открывать душу каждому встречному-поперечному.

А я для нее была именно встречным-поперечным…

На следующее утро мы наняли на площади автобусик и часов в одиннадцать выехали из Горно-Алтайска.

Я уже жалела, что поехала. Во-первых, ненавижу рано вставать, а здесь еще была разница во времени с Москвой. Во-вторых, после нескольких часов утомительной дороги стало сильно заметно, какая она все-таки немолодая, эта Аделаида, как она быстро устает. Ну, и в-третьих, надо больше доверять себе, а мое твердое убеждение состояло в том, что корни этой истории находятся в Омске, и «Белуха» – это лишь краткий миг на пути того, кто по словам Мирзоева, выложил дорогу из трупов…

– Перевал! – торжественно сказала Аделаида и ткнула меня кулаком в плечо.

Я посмотрела в окно и снова почувствовала глухую тоску.

Ровная скучная дорога в окружении невысоких желтых холмов. Скучнейший обелиск. Россыпь турбаз – скучнейших деревянных домиков с надписями «120 рублей в сутки». Скука скучная.

Я посмотрела на Аделаиду. Ее лицо озарял неземной свет восторга, глаза были невидящие. Что она вспоминает? Как ее лишили девственности в ближайшем леске, на подстилке из мха? И как она потом лежала с этим женатым кандидатом физических наук и высматривала на звездном небе корабли иных цивилизаций?

– Чувствуете, какая энергетика? – спросила она.

Как же. Чувствую.

Ровные холмы продолжались. А вот день заканчивался, и я уже стала беспокоиться. Все наши ориентиры были либо заброшенными, либо недостроенными. Что мы там будем делать ночью?

Мы проехали еще минут двадцать, и наконец пейзаж стал интереснее – скалы подступили к тракту. Появилась надпись: «Акбом. Перевал Белый Бом». На краю дороги я увидела грузовик на постаменте.

– Это же памятник Кольке Снегиреву! – радостно пояснила Аделаида. – Помните?

И не дождавшись моей реакции, она запела:

– Есть по Чуйскому тракту дорога!

Много ездит по ней шоферов!

Но один был отчаянный шофер,

Звали Колька его Снегирев!

Я слегка оторопела, но водитель машины тоже ужасно обрадовался и тут же подхватил:

– А на «Форде» работала Рая,

И частенько над Чуей-рекой

«Форд» зеленый и Колькина АМО

Над обрывом неслися стрелой…

Пришлось дослушать всю историю, вплоть до трагической гибели этого Кольки, решившего выпендриться перед Раей, но не справившегося с управлением.

Мы проехали несколько водопадов со смотровыми площадками перед ними. Миновали Чигит.

Наконец появилась надпись «Акташ».

Здесь наш автобусик сделал остановку. Оказалось, за Акташем – пограничная зона, и туристы должны выписывать пропуски.

Один из пограничников оказался знакомым Аделаиды. Они немного поболтали, и она сказала ему, что мы едем на турбазу «Мены». Он согласился, что там красиво, и шлепнул печати.

– Теперь немного осталось, – сказала она мне, когда мы сели в автобусик.

– И где эта турбаза?

– Да зачем нам турбаза? – удивилась она. – Она слишком близко. Мы еще можем проехать, зачем время терять. Заночуем у ГЭС. Днем уже будем в «Белухе».

– Прямо на улице заночуем?

– Я палатку взяла и примус.

Теперь мне стало понятно, что лежит в ее огромном рюкзаке.

Какое-то время мы ехали по Чуйскому тракту, но вдруг свернули направо. Еще метров семьсот грунтовой дороги. Автобусик остановился.

Мы вылезли.

В сумерках передо мной открылась жутчайшая картина. Четыре узкие, уходящие под облака башни, похожие на разрушенный драконами замок из сериала «Игра престолов». Они чернели на фоне закатного неба и четко отражались в оранжевой воде, плескавшейся у их подножия.

Автобусик взвыл и уехал. Мы остались одни.

Я не могла отвести взгляд от башен. Они были неправдоподобно красивы. Замок невиданного стиля из каких-то других – параллельных – Средних веков.

Вымышленный мир, компьютерная игра.

– Как мы надеялись, что эту ГЭС построят! – вздохнула Аделаида. – Для нас, химиков, это было светлое будущее. Она ведь нужна была для энергоснабжения ртутных рудников. Здесь добывали ртуть. В Акташе, который мы проехали, было огромное предприятие по обогащению киновари.

– Киноварь – это краска?

– Это сульфид ртути. Его цвет кроваво-красный. Слово «киноварь» означает «драконья кровь». Краску из него делали раньше, а сейчас используют в разных областях. В строительстве, в создании полупроводниковых детекторов, да много где…

Она попыталась надеть рюкзак, но охнула и завалилась назад. Так и лежала на нем спиной, ворочая ногами, как насекомое. И сама же над собой смеялась.

– Похоже, отбродилась я… – она наконец изогнулась и прочно зацепилась ногами за землю.

– Да уж. Лыжи у печки стоят, – согласилась я и помогла ей освободиться от лямок и подняться. Затем взвалила рюкзак на себя. Он оказался даже не тяжелый. Аделаида в благодарность взяла мою сумку.

Мы долго шли по полю по направлению к ГЭС. То тут, то там попадались кусты с нежно-фиолетовыми цветами. Аделаида восторгалась и пыталась привлечь меня к этому чуду природы. Оказывается, из-за теплой погоды второй раз зацвел маральник. Я вежливо ахала. Она почувствовала некоторую неискренность с моей стороны и, чтобы поразить меня сильнее, объяснила, что маральник – это рододендрон. Тут уж я заахала поискреннее. Не ожидала, правда. У меня в комнате буквально полгода назад засох рододендрон.

Наконец мы дошли до берега реки у самого подножия недостроенной плотины.

Здесь вид был еще более фантастический. Я бы уже и не удивилась, пожалуй, если бы на башнях загорелись огни и сюда причалила парочка космических тарелок.

Аделаида возилась с палаткой, я, не отрываясь, смотрела на ГЭС, Мне вдруг стало смешно: оказывается, любые руины живописны. И Колизей ничем не лучше советских строительных объектов. Надо лишь подождать, пока все развалится.

Стало абсолютно темно и крайне холодно. Мороз пощипывал лицо, уши горели. Стуча зубами, я перебралась к костру, который уже развела Аделаида. Сама она заканчивала установку палатки – маленького голубого шалашика, в котором можно было находиться только лежа. Гудел походный примус, на нем в алюминиевой кастрюльке булькала перловая каша с тушенкой.

– Знаете, – сказала она. – Я часто в таких походах думаю о своем дедушке. Он был переселенцем из Воронежа во время Столыпинских реформ. Здесь давали землю для индивидуального хозяйства, и он отправился за ней через всю страну, с женой и маленьким ребенком – моим папой. Жена в дороге умерла, а они доехали. Вы представляете, какую надо было смелость иметь, чтобы вот так отправиться в никуда? И сколько у них было таких ночевок? И никого вокруг…

Я посмотрела на нее – мягко освещаемую светом костра. Она показалась мне очень молодой в этот момент. Я вдруг подумала: да почему я решила, что их всех гонит в дорогу жажда мистики или неудавшаяся личная жизнь? А может, это та самая тяга к освоению пространства, которая и позволила создать самую большую в мире страну?

Затем я посмотрела на башни. Они уже были не видны, но на их месте угадывались гигантские куски тьмы – более темной, чем ночь. Черные беззвездные дыры, окруженные ослепительным хороводом созвездий. Глядя в небо, я различила крохотную песчинку летящего спутника.

– Вы читали «Сахалин» Чехова? – спросила она.

– Нет.

– Я там встретила описание таких переселенцев. Все время теперь думаю: может, он деда моего описывал? А вообще, несправедливая книга.

– Почему?

– Он там так критикует власти за то, что они решили колонизовать Сахалин. Пишет, что жить там все равно нельзя. А вот и можно, оказывается. Писатели иногда бывают близорукими, даже хорошие. Смешно, если вдуматься. Николай Второй оказался умнее Чехова…

Она поела каши, я без охоты сжевала бутерброд.

Потом мы залезли в спальные мешки в палатке.

Мне было не привыкать спать в таких условиях. В любой секте, где я побывала, теснота и невозможность уединиться были главными условиями быта. Это обязательно для успешной обработки. Плюс холод и голод, полностью выключающие мозги недели за две. В итоге тупеешь, все делаешь на автомате. И уж, тем более, не работает критическое мышление.

Я повернулась на бок.

Подумала, что завтра буду в «Белухе». От этой мысли меня вдруг окатила горячая волна ужаса.

Но отступать назад было поздно.

Глаза 34

Я проснулась от дикого холода. Все мое тело сотрясала неудержимая дрожь. Мы лежали на специальных ковриках в профессиональных спальных мешках, но я, видимо, во сне высвободила руки, и струи морозного воздуха проникли внутрь.

Рассвело. В палатке все было нежно-голубым, призрачным. Аделаида спала сном младенца. На ее ресницах синели полоски инея.

Я выползла из палатки и ахнула.

Вокруг меня был черно-белый мир. Толстый слой инея покрывал траву, делая ее неправдоподобно четкой, похожей на гравюру. Затем изображение расплывалось и переходило в фантастическое пространство, словно бы высеченное из огромного куска хрусталя.

Хрустальное поле, хрустальные башни ГЭС, нежный хрустальный лед у берегов реки, хрустальные горы. Воздух был абсолютно неподвижным. Пока я приходила в себя, из-за горы показался край солнца, хрусталь вспыхнул. По горам, потом по башням плотины и, наконец, по полю побежала дрожащая радуга. Там, где она касалась земли, иней таял, мгновенно превращаясь в огонь.

Ветры пришли в движение. Я успела спрятать лицо в шарф – иначе меня обожгло бы морозом. Так я сидела довольно долго, пока буря, возникшая из-за резкого перепада температур, не прекратилась.

Еле двигая оледеневшими конечностями, я доползла до кострища.

Остатки воды в бутылке замерзли. Я пожулькала пластик, пытаясь выдавить из этого айсберга несколько капель.

– Сейчас все растает, – зевая, сказала Аделаида, высовывая голову из палатки. – Днем будет хорошая погода… А вы знаете, как называется это место, где мы с вами сейчас находимся?

– Как?

– Поляна дураков.

– Почему?

– Понятия не имею. Но так у нас говорили.

Мы позавтракали, собрались и двинулись к месту впадения реки Маашей, которую Аделаида, в отличие от журналиста Кости, называла Мажоем.

Я безостановочно зевала, Аделаида, чувствуя угрызения совести за то, что идет налегке, пыталась меня развлекать краеведческими лекциями.

– Вон Мажойский каскад! – периодически вскрикивала она. – Очень сложный маршрут! Но я проходила! Пятнадцать порогов прошла. А вы знаете, что я знала Михаила Колчевникова?

– Да ладно? – вяло удивлялась я.

– Ну! Я же тоже из Томского университета! Вы, вообще, знаете, кто такой Колчевников?

– Только в общих чертах…

– Это наша местная легенда. Он первым прошел все эти пороги! А несколько лет назад погиб на Катуни. Хороший был человек…

За такими познавательными историями мы дошли до Мажоя – он сразу определялся своей молочной водой – и наконец отошли в сторону от Чуи.

Удивительно, но чем дальше мы шли, тем больше людей встречали. На берегах возились бесконечные туристы с байдарками, слышался смех, крики, валялись алюминиевые банки и обертки от шоколадок. Я снова подумала, что прийти в секту «Белуха» мог любой человек.

Пройдя еще часа два, мы свернули от реки по грунтовой дороге в сторону леса. Спустя метров пятьсот дорога неожиданно уперлась в огромную кучу песка. За ней высилась еще более огромная куча какой-то другой горной породы – типа гравия, только красноватого.

– Дорогу, что ли строят? – удивилась я.

Она рассмеялась.

– Это же и есть заброшенный ртутный рудник.

– Так банально?

– А что вы ждали?

– Ну… Ртутных озер каких-нибудь.

Она искренне испугалась.

– Да упаси господь!

Мы миновали четыре или пять этих куч, наконец впереди появилась россыпь заброшенных каменных зданий. Путь к ним преграждала колючая проволока.

Аделаида смело приподняла один из проводов и полезла дальше.

– А не опасно? – поинтересовалась я. – Может, там ртуть?

– Да какая ртуть. Его купили недавно. Видимо, новый хозяин и обнес. Давайте рюкзак. Мы же не будем обходить. Здесь намного короче.

У рудника сохранилось несколько домов. Один был двухэтажный, с выбитыми стеклами. На его фронтоне красными кирпичами было выложено «1964». Еще дальше я увидела каменную арку, ведущую внутрь холма. На ней красовалась полустертая надпись – «Слава шахтерскому труду!».

Я достала мобильный телефон – здесь даже была связь.

Рудник закончился, мы углубились в лес. Он был похож на подмосковный – ели, сосны, пожелтевшие лиственницы. Уютная дорога по солнечной просеке. Лишь впереди голубели уходящие к горизонту волны холмов.

Еще три часа пути, лес закончился.

И я сразу поняла, что мы пришли на территорию бывшей секты «Белуха».

Перед нами было обширное плато, повернутое к многокилометровым лугам. Долины шли тремя огромными террасами, так что мы сейчас стояли на самой высокой из них. За нижним уступом, почти на горизонте, земля снова поднималась, только уже более резко – мгновенно превращаясь в скалы, за которыми виднелись снежные вершины.

Правый и левый край этого амфитеатра окаймляли леса.

Глаз охватывал все пространство. Ни селения, ни дома, ни дымка, ни дороги. Похоже, единственным обжитым местом на многие километры была верхняя терраса «Белухи». Она казалась краем мира, последним форпостом цивилизации – и одновременно гигантскими подмостками перед еще более гигантским зрительным залом. Невероятной сценой для мистических спектаклей.

«Удачно выбранное место, – подумала я. – Впечатляет даже меня. Молодец Константинов».

Подошла Аделаида. Перед глазами она держала армейский бинокль.

– Вон Марта, – сказала она, показывая мне на крошечную точку в самом конце нижней террасы. – Сюда идет. Часа через два будет. За шишками, наверное, ходила…

– Ничего, что мы тут?

– А что – это ее частная земля, что ли? Константинов здесь ничего не выкупал.

Два часа следовало использовать по умному.

Я огляделась. Вот выровненная площадка перед каменным возвышением. По краям она уже заросла молодыми березками, но совершенно очевидно: именно здесь в лучшие годы собирались члены секты, чтобы послушать проповеди Константинова. Здесь бабы рожали детей. Сюда же в 2004-ом приземлился вертолет с Аполлинарием Ивановым.

В левой части площадки сохранился бетонный фундамент, обвязанный двумя рядами бруса. Возле него валялся потемневший от времени деревянный купол. Некоторые доски в нем уже сгнили или были выломаны, так что купол теперь был щербатый. Вот и все, что осталось от храма, построенного для связи с инопланетянами. В центре храма выросла парочка дрожащих на ветру осин.

За каменным возвышением – остатки кирпичных столбов. Кое-где сохранилась штукатурка, покрашенная в персиковый цвет. Еще дальше – большой оштукатуренный дом с выбитыми стеклами. На одном окне трепещет веселая штора в цветочек. Под окном – надпись синей краской из баллончика: «Вера и Миша из Тюмени. 2009 год».

Внутри дом Константинова оказался полностью пустым. Вынесли отсюда все, что можно, включая двери и полы. Не осталось ни стула, ни кровати, ни тумбочки. Впрочем, бывшая отделка угадывалась: в одном месте на стене я увидела полоску черных виниловых обоев, в ванной на полу остались две бордовые итальянские плитки с золотыми узорами: из тех, что были модными в девяностые. На проводах висел поломанный черный выключатель с золотым ободком. Еще здесь стояла неимоверная мраморная ванна с выкорчеванными кранами. Ясно, что это дорогое чудище не смогли унести. Ванна давала некоторое представление о вкусах Константинова – когда-то это был богатый дом.

Под ногами поскрипывали разбитые стекла.

Я дошла до комнаты с занавеской. Это была бывшая спальня – в изголовье темнел прямоугольник, оставшийся от картины. В углу сбился пух от разорванных подушек. Надо же: карниз сохранился. Тяжелый, латунный, по краям виноградные гроздья с выколупанными камнями. И одна штора – из дорогой ткани с золотой искрой. Как он все это сюда допер?

Я вдруг разозлилась.

Ну, сука! Значит, пока они ели мед с орехами и готовились к переселению, он выбирал по каталогам обои?

Заскрипело стекло, в комнату зашла Аделаида.

– Все развалилось, – радостно сообщила она. – Как быстро тайга наступает… Ни одного дома не осталось, только Мартин.

И то сказать: чему там было оставаться? Простые члены секты жили в «термосах» – мы увидели каркас одного из них. Это были четыре ствола, стоящие квадратом, на расстоянии примерно двух метров друг от друга. То есть площадь «термоса» была около четырех метров. На такой площади они и жили семьями. Я содрогнулась. Рядом с палками валялась полиэтиленовая пленка. Это были их стены и крыша.

«Сука» – опять подумала я.

Мартин дом стоял в глубине террасы, почти у леса. Он был деревянный. Метрах в ста от него лежали бревна, видимо, оставшиеся от другого сруба. Их теперь использовали в качестве дров.

Аделаида бесцеремонно толкнула дверь и жестом пригласила меня войти.

Дом был очень маленький – сени и комната метров в двенадцать. Но комната оказалась цивильной. Аккуратная русская печь с лежанкой, односпальная кровать, покрытая лоскутным одеялом, самодельный шкаф, заставленный продуктами: пакетами с крупой, молоком, банками солений, мешочками кедровых орехов, бутылками подсолнечного масла, пачками чая, сахара и дешевого печенья. Внизу стояла корзина с проросшей картошкой.

На самодельном верстаке была портативная плитка. Рядом – упаковка газовых баллончиков. Тут же – набор посуды из небьющегося серого стекла, алюминиевая кастрюля и чугунная сковорода.

У единственного окна я увидела письменный стол, кажется, перенесенный сюда из дома Константинова – тяжелый итальянской гроб с маркетри на дверцах и позолоченными ручками. На столе лежал мобильный телефон и рядом – зарядка для него.

– Здесь есть электричество? – спросила я.

– Да нет, вы что, – засмеялась Аделаида.

Я показала на телефон.

– Да это она в Манжероке пользуется. Там же у нее зимний дом.

Я взяла телефон в руки. Нажала на кнопки. Телефон, действительно, был севший. Я вытащила из кармана свой телефон – мобильной связи не было.

Аделаида вышла на улицу, я отключила телефон, чтобы зря не расходовать батарейку.

Затем подошла к столу поближе. На подоконнике стояла железная коробка от датского печенья. Я ее открыла. В коробке лежало несколько писем, отправленных на Манжерок. На месте адреса отправителя я увидела набор букв и цифр, на штемпеле – слово «Новосибирск».

Новосибирская колония – поняла я. Письма от Константинова.

Вот тебе и на.

Никто, включая полицию, не знал, что Константинов под именем Михаила Стругацкого сидит в Новосибирской колонии. А Марта знала.

Однако, тетя с секретами.

Почерк святого оказался четким, но в нем с первого взгляда угадывалась чудовищная истеричность. Сам нажим ручки, иногда даже рвущий бумагу, свидетельствовал, что Константинова переполняют чувства. И это мягко сказано.

«Бабье бабское, вонючее, тленное, – прочитала я. – Вот, кто высасывает наши силы, пытается вернуть нас в свою зловонную утробу, насилует нас, заражает смертью. И пихает, и пихает между ног к себе, туда, где смерть открыла зловонный рот. Самки вонючие, проклинаемые. Мрази-матери болеющие».

– Кто ж тебе не дал, брат? – вслух поинтересовалась я. – Чего ты так обиделся?

Внезапно тон изменился, стал деловым.

«Как выпадет роса, – сообщил он. – Надо собрать семя амаранта и заварить его кипятковой водой. Вот, где амброзия силы! Вот, где святая пророчица! Дух парит и челюсти поют. В амаранте – шестая субстанция. После него – последняя субстанция, седьмая. Воздушная материя, истинно сытное. После него – все еда и все сила».

– Да ладно! – воскликнула я. – Сам-то не амарант жрал.

Честно говоря, в своей прошлой жизни я наслушалась таких откровений, что чаша моего терпения теперь переполнялась слишком быстро. Я натурально не могла это читать, мне было физически плохо. Тем не менее я перевернула очередной лист.

«Бабьё вонючее» – снова заныл он, и я уже слышала его голос – тонкий истеричный голос скопца. Поэтому, когда он написал: «Марта», мне показалось, что он сказал это у меня над ухом. Трезво и жалобно сказал: «Марта».

Почерк немного изменился. Ему уже не надо было вгонять себя в транс – речь пошла о земных предметах.

«Марта, – написал он. – Я голодаю. Этих передач недостаточно. Меня бьют. Мне нужно питаться. Ты пишешь, что у тебя маленькая пенсия, что ты делаешь все, что можно. Но разве не из-за тебя он украл у меня все, что было? Я нищий, меня бьют! Марта, спаси меня!»

Почерк опять вошел вразнос – но теперь это было не камлание, это была настоящая боль настоящего человека. Не склонная сегодня к сентиментальности, я успела послать ему мысленный совет заварить семян амаранта – поди, амарант-то в колонии растет – но тут же забыла об иронии. Константинов начал заводиться.

«Передай ему, что я послал Ангела Мщения! Он ответит за каждую копейку, которую украл! Он ответит так, что Тернии Иова покажутся ему Благостью. Он будет в рубище валяться на земле, покрытой кровью и гноем! Его кровью и гноем! Кровью и гноем его близких! Мой Ангел уже в пути! Его крылья – золотоносные! Все, кто помогал ему в его злодействе, будут сметены моим Ураганом! Священные клады нельзя украсть безнаказанно – они прокляты для Злого Умысла. Они не ему – они Небесам. Он что – решил потягаться с Небесами?! Мой Ангел в пути, Марта! Вот и высветился на небе Счет. И счет этот – Шесть!».

Забавно. Это было как протереть закопченное стекло. Сквозь наркоманскую чушь предыдущих писем я увидела бывшего Константинова – страстного, наверное, неглупого, конечно, образованного.

Оратор, врач, бард, дамский угодник, заигравшийся уфолог… Ай, какая ужасная судьба…

Я посмотрела на штемпель. Июнь 2011 года.

Итак, этого следовало ожидать. Марыся права. Деньги Константинова были украдены. Сотни обманутых людей, сотни проданных по всей стране квартир – речь идет о сумасшедших суммах.

Вот, почему он занялся сбытом наркотиков – ему надо было зарабатывать на жизнь…

– Марта! – заорала Аделаида. Ей издалека ответил женский голос.

Я положила письма в коробку и вышла из дома.

Глава 35

Когда она поднялась на верхнее плато, мы уже сидели на упавшем столбе одного из «термосов» лицом к долине. Издалека было видно, что Марта неприятно удивлена нашим визитом.

Это была женщина лет шестидесяти – крепкая, загорелая, немного сутулая. У нее были бледно-голубые глаза и прямой острый нос. Из-под платка выбивалась пегая прядь волос. Марта была одета в старые спортивные брюки и вязаное платье с длинными рукавами. Сверху на плечи она накинула куртку «Адидас».

Марта миновала последние метры подъема, помогая себе палкой. На ее плече я увидела ремень холщового мешка.

– Привет, Марта! – воскликнула Аделаида. – А мы к тебе.

– Да уж понятно, – ответила она.

Мы встали, пошли к ней навстречу. Я заранее предупредила Аделаиду о своей легенде – мол, пишу книгу об альтернативных учениях. Конспирация привела ее в восторг, так что она сразу выдала:

– Марта, я тебе писательницу привела. Из самой Европы – из Москвы. Еще прославишься!

– Света, – сказала я, протягивая руку.

– Марта Генриховна, – ответила она. – И давно вы тут?

– Сегодня пришли, – сказала Аделаида. – А ты что – надолго уходила?

– Меня три дня не было. Так что вам повезло… Извините, мне надо умыться.

Она пошла в дом, а Аделаида, ничуть не смущенная холодным приемом, стала разводить свой походный костер и греметь банками с консервами.

Она вышла к нам минут через тридцать – у нас уже все было готово. На тряпке мы разложили хлеб, вареные яйца, сухари, поставили кастрюльку с супом. Достали даже бутылку водки.

Марта вышла с пустыми руками. Кажется, она всячески демонстрировала, что нам здесь не рады.

Впрочем, тон у нее был любезный.

– И о чем же вы пишете? – поинтересовалась она, присаживаясь на бревно.

– О величайших учениях. И об учителях.

Ее брови взмыли вверх.

Невозмутимая Аделаида разлила водку по пластиковым стаканчикам. Мы все втроем выпили, не чокаясь. Затем мы с Аделаидой начали есть суп. Марта сидела, выпрямившись, грызла сухарик.

– Зря вы приехали, – сказала она. – У нас было скучно. Есть более интересные… учителя. Вам к этому надо было, к Талгату.

«Ишь ты! – мысленно изумилась я. – Проверяет!»

– К Талгату Фоатовичу? – переспросила вслух. – Про них я тоже пишу. Я у него интервью брала.

– Что за Талгат? – спросила Аделаида.

– Учитель учителей, – объяснила я. – Я про всех пишу, Марта Генриховна. И у Пузакова интервью брала, и Анастасию, вот, как вас, видела, и книги Ангелины Могилевской читала. Вот, собираюсь потом в Луганскую область пробираться – в Дом Порфирия Иванова.

– Отчаянная, – хмыкнула она. – Только мы-то тут причем?

– Читатель стал капризный, – пожаловалась я. – Одного просветления ему мало, ему еще интригу подавай. Константинова уже десять лет никто не видел. Загадка. Может, он улетел? Туда, в космос? Читатель такое любит.

Аделаида расхохоталась – она, вообще-то, уже выдула пару стаканов водки.

– Говори, Марта, где Константинов! – она игриво пихнула Марту в бок. – На какой планете? Ты же знаешь.

– Понятия не имею.

– Я думаю, деточка, он еще на земле, – доверительно сообщила мне Аделаида. – Где-нибудь в Монако. С его-то деньгами он уже там дом купил.

– Ну, что ты болтаешь? – без особой злости сказала Марта. – Какие деньги? Не было у него ничего.

– Ага, конечно! – Аделаида снова рассмеялась. – Ему тысячи человек деньги свои отдали. Не было. Куда ж они делись? На дом этот, что ли, все истратил?

Наконец-то Марта стала сердиться.

– Во-первых, ты их не считала, – отчеканила она. – Во-вторых, ты думаешь, дешево этот дом обошелся? Знаешь, сколько стоило сюда все привезти? Все построить?

– Кстати, Марта Генриховна, – вмешалась я, – Где бы у вас тут телефончик подзарядить?

– У меня электричества нет, – ответила она.

Аделаида же все не могла успокоиться.

– Дом! – воскликнула она. – Ну, дорого, не спорю. Но там же миллионы были!

– А скольких он кормил?

– Ой! Кормил! Орехами да медом?

– Да хоть и орехами. Инструменты, храм, поездки в Горно-Алтайск, литература духовная, одежды. Все в копеечку влетало.

– Ладно, – примирительно сказала Аделаида. – Ты его защищаешь, оно и понятно…

Марта махнула рукой.

– Да не защищаю я его! На кой он мне сдался, наркоман чертов? Я вам вот, что скажу, – она прищурилась, глядя на меня. – Деньги у него были, но он их просрал. В недвижимость вложил. Накупил квартир, да офисов, а тут кризис. Я ему сразу говорила: не суйся. Твое дело духовное, ты в бизнесе ничего не понимаешь. Нет, уперся. Надо было отговорить, но я подумала: пророк же вроде, должен будущее видеть… – в ее глазах вдруг мелькнула злая ирония. – Ну, и все сгорело.

– МММ, что ли? – вяло поинтересовалась неуклонно напивающаяся Аделаида.

– Кризис, я же говорю…

– А сам он теперь где?

– Тоже не знаю. Наверное, умер уже. От передозировки… Все к этому шло.

Я молчала, глядя на темнеющие долины. Со стороны гор на них спускались языки сумерек. Это было похоже на прилив – сначала затопит первый ярус, потом второй. Потом из-за спуска появится волна ночи, она расползется по «Белухе», накроет и дом Марты, и особняк Константинова. Какое-то время здесь будут торчать лишь столбы бывших «термосов», придавая этой поляне вид венецианской лагуны. Но потом затопит и их.

Ни одного огонька на сотни километров. Как это выглядит отсюда?

И зачем в доме Константинова выключатели? А, Марта?

– Ладно, – она вздохнула. – Дело прошлое, Бог ему судья…

– Слушай, мы тут заночуем? – спросила Аделаида.

– Да ночуйте, поле-то не мое… Только к лесу не суйтесь, там, говорят, энцефалит появился. От жары вся природа перевернулась. Внизу маральник зацвел, за Константиновским домом малина по второму разу пошла. А теперь еще и клещ… Вот уж правда – грядет Антихрист… Здесь палатку ставьте. К себе не зову, у меня тесно…

– Марта Генриховна, – сказала я. – А правда, что вы здесь еще до Константинова жили?

– Правда. Я здесь с шестидесятого года.

– Одна?

– Почему одна? У нас здесь поселение было немецкое. Двенадцать семей. Потом все разъехались, а я осталась. Этот дом – родительский. А там, налево, и другие дома сохранились. Я Константинову говорила, чтобы он их занял, но он вроде как специально своих в целлофане держал. Чтобы дух укреплять. А мне-то что…

– И как ты так? – удивилась Аделаида. – В тайге, одна… Да и по женской части – всю жизнь без мужиков?

– Почему без мужиков? Был у меня муж.

– Прям официальный?

– Ну, не официальный. Но лет двадцать встречались.

– Где это ты его подцепила? – спросила Аделаида.

– За Верх-Уймоном. Я к родственникам туда ездила, а он там жил неподалеку. Вдовец.

– За Верх-Уймоном? – переспросила Аделаида. – Старовер, что ли?

– Да. Кержак. Мироном зовут… Хороший мужик, правда, немой. Не говорит ничего, но оно даже лучше – мы с ним ни разу не поругались, – она хихикнула. – Вместе мы не жили, но ездили друг к другу. У меня даже какое-то время сын его жил, Митя.

– Где жил? Здесь? – спросила я.

– Ну да. Года четыре жил, пока секту не разогнали. Все поразъехались, скучно стало. Он тоже уехал.

– А чего ты замуж-то не вышла за этого Мирона? – поинтересовалась Аделаида.

– Так он кержак. И потом… – она слегка засмущалась. – Он это… Узкоглазый. Бурят.

– Бурят? – Аделаида покачала головой. – А буряты бывают староверами?

– Значит, бывают…

– И где он сейчас? Умер? – не глядя на нее, спросила я.

– Нет, зачем умер? Он в Москве.

– В Москве? – изумилась Аделаида. – Как это?

– Да узнал, что Митя в Москве, и поехал его искать… Устроился там к богачу одному дом сторожить…

– Нашел он Митю? – я наконец подняла глаза. Марта уже выглядела достаточно пьяной.

– Нашел, – нетвердо ответила она. – Их даже по телевизору показали. Представляете, я в Манжерок приехала, вторую программу включила, а они там в сюжете.

– «Жди меня»? – спросила Аделаида.

– Нет, в новостях. Там какой-то центр открывали, ну, и они оба там. Как привет мне оттуда… – она мечтательно улыбнулась.

– Значит, Митя – тоже бурят? – спросила я.

Она не успела ответить. Пьяная Аделаида вдруг встрепенулась, в ее мозгу, видать, что-то включилось.

– Слушай, ты ж как раз о Мите и спрашивала! – радостно воскликнула она, глядя на меня. – Так вот же этот Митя-то!

«Не надо было водку пить», – запоздало пожалела я.

Мы замолчали. Несколько секунд я не решалась посмотреть на Марту, но пауза слишком затянулась.

Наши взгляды встретились. Мне показалось, что в глубине ее зрачков горит острое злое пламя. Впрочем, это был отблеск костра.

– Вы, Аделаида, что-то путаете, – сказала я. – Я спрашивала про Милю, Милорада. Серба, с которым Парана сбежала.

– Нет, – не согласилась она. – Помнишь, ты спрашивала, не говорил ли папа про Митю.

– Все? – спросила Марта. – Допрос окончен?

– Темень-то какая! – словно не услышав ее ядовитых слов, сказала Аделаида. – И как ты не боишься здесь жить?

Марта вздохнула, потом встала с гримасой боли.

– Чего мне бояться? Бояться надо людей, а я здесь одна…

– Да и ружье есть… – засмеялась Аделаида. – Как всадишь между глаз, да, Марта?

– Ты всегда много болтала, – с непонятной печалью отозвалась та. – И папаша твой, царствие ему небесное, много болтал.

И она пошла к дому, сразу же растворившись во тьме.

Глава 36

Воздух был ледяным, даже тихонько звенел.

Мне пришлось спрятать лицо в спальный мешок, иначе обжигало нос. Где-то вдалеке, над долинами, шелестели собирающиеся с гор ветры. Циклон приближался.

Звезд уже не было, все небо заволокли тучи.

Темень стояла – хоть глаз выколи.

Спать не хотелось. В Москве еще не было девяти.

Немного согревшись, я освободила руки и нащупала планшет. Включила его, открыла стоп-кадр из сюжета про ночлежку в Марфино. Перво-наперво взглянула в лицо Чингиз-Хана. Вот он – старовер Мирон, немой бурят и многолетний любовник Марты. Отец Мити.

Где-то рядом на этой фотографии стоит и сам Митя.

Мальчик, выросший на краю мира.

Где мог встречаться с ним москаленский мент Арцыбашев? Откуда про этого мальчика знал следователь из Санкт-Петербурга Григорий Мирзоев? И главное – какое это все имеет отношение к Фоменко?

Мой планшет уже зависал от всевозможных материалов, связанных с этими людьми. Документы, присланные Демичевым, файлы от Коли Мищенко, Марысины досье, папка Гали Фоменко, информация из интернета. Но ни одного упоминания староверского поселка за Верх-Уймоном. Да что ж это такое?!

Ладно. Сейчас не это самое любопытное. На этой фотографии есть еще один человек с монголоидной внешностью – это охранник с косичкой. По возрасту он может быть сыном Мирона.

Но почему Аполлинарий Иванов смотрел сюжет десять раз?

Он разговаривал с Митей в 2004-ом году. За десять лет человек может сильно измениться, но если в сюжете есть лишь один молодой азиат, то почему Аполлинарий написал в письме, что не смог опознать его «даже приблизительно»?

И почему в 2004-ом году он назвал его «пацан из Омска»?

Теперь я примерно представляла себе, как развивались события. Марта, приехав на зиму в Манжерок, увидела в новостях своего старого любовника и его сына. Она рассказала об этом Аполлинарию, когда заглянула к нему в гости в Горно-Алтайске. После этого Аполлинарий написал письмо Мирзоеву, в котором подтвердил: вы правы, Митя уже в Москве.

Что было после этого, тоже известно. Мирзоев позвонил Арцыбашеву, и тот отправился в Москву, чтобы предупредить Фоменко.

Предупредить, что убийца – уже возле него. Что он буквально стоит рядом, как стоят на моем стоп-кадре все эти люди.

Однако никто в этой цепочке не смог опознать Митю.

Никто, кроме Марты.

Почему же опознала она?

Я вдруг почувствовала сильное волнение – в меня даже сердце сбилось с ритма. В груди затрепыхался воробей, я закашлялась.

Затем повернулась на бок, прижала ухо к земле. Такой приемчик меня всегда успокаивал. Я чувствовала себя героем русской сказки – былинным богатырем, выслушивающим гул приближающейся Орды. Монгольское море еще за многие километры отсюда, но уже можно различить не только топот копыт и удары бича, но даже и отдельные слова неизвестного языка… Земля – прекрасный проводник звука.

Ветер обрушился на палатку, она затряслась – циклон все ближе. Аделаида вдруг подавилась собственным дыханием, я даже испугалась, не задохнется ли. Но нет: захрипела, протолкнула вдох, перевернулась набок и стихла.

Я тоже глубоко вдохнула. Впервые за сегодняшний день мне пришла в голову мысль, что мой таинственный и ужасный противник жил прямо здесь. Его тень вдруг встала надо мной – в полной темноте. Вместо лица, светлел ровный круг, похожий на серебряную тарелку Луны.

Мало ли что он сделал со своим лицом – да хоть пластическую операцию.

Но можно быть уверенной в одном – Марта его новое лицо видела. И значит, они общаются.

В этот момент все мои кости наполнились равномерным гудением. Словно приближалась Орда или, ладно, поезд. Я вздрогнула.

Вокруг меня была настоящая какофония: хлопала палатка, выл ветер, скрипели деревья. Но то, что я услышала, я услышала очень четко, несмотря ни на какие шумы. Звук шел по моему телу, я чувствовала его каждым нервом.

На всякий случай, подождала еще минут пять. Гудение не прекращалось.

Итак, я оказалась права. Генератор у Константинова был, есть он и у Марты. И сейчас она его включила. Зачем? И главное, почему она скрыла этот факт от нас?

Марта привезла сюда свой телефон из Манжерока. Значит, она им пользуется. За те три дня, что она ходила за орехами, он сел. А что, если сейчас она заряжает своей телефон?

Собирается ли она звонить?

По дороге сюда я внимательно следила за мобильной связью. Она сохранялась еще километра два после ртутного рудника. Зарядив телефон, Марта пойдет туда. Ей нужно спросить, что с нами делать. Что же ответит ей тот человек?

Последний раз мы пересеклись с ним в «Подмосковных вечерах». Я валялась в кустах, он стоял у забора и принюхивался. С тех пор он меня потерял. Но часа через два этот человек узнает, что я здесь.

Что он решит?

Я легла на спину, стараясь успокоиться.

И тут со страшной силой ударил ветер. Похоже, циклон дошел до верхней террасы. Еще один удар, с другой стороны – это ветер докатился до леса и отпрянул назад, словно волна. Какое-то время палатку трепало, но она выстояла. Наконец ветер прекратился. Я услышала легкий шепот дождя.

А вот гудение стихло.

Нет, рисковать не будем. Я села. Надеюсь, Аделаида хоть немножко проспалась.

Я толкнула ее в бок. Она испуганно вскрикнула.

– Аделаида, – тихо сказала я. – У меня плохое предчувствие.

Разговаривать с пьяным человеком о плохих предчувствиях, да еще и в абсолютной темноте – это почти безнадежное предприятие. Но мне повезло: порыв ветра, видимо, разогнал тучи, и на несколько минут выглянула луна. На фоне брезента проявилось опухшее лицо Аделаиды. По крайней мере, она меня тоже видит и не сочтет мои слова пьяным бредом собственного внутреннего голоса.

– Чего? – спросила она, дыша на меня перегаром.

– Боюсь, что Марта нас убьет.

Она от неожиданности хрюкнула. Затем рассмеялась.

– Я серьезно. Она зарядила телефон, и сейчас у нее будет сеанс связи. Километрах в двух отсюда, ближе к руднику.

Аделаида зевнула.

– И с кем сеанс?

– С тем, кто убил вашего папу.

– Ясно…

Она пошарила рукой за спальным мешком и вытащила бутылку воды. Согретая ее телом, вода не замерзла.

– Сушняк, – пояснила Аделаида и надолго присосалась к бутылке. Наконец напилась, вытерла рот рукой.

– Холодина-то какая! И ветер. Все. Лето кончилось…

– Что нам делать, Аделаида?

– А что нам делать? Если это правда, то шансов у нас нет. Но это, конечно, неправда…

– А почему нет шансов?

– У Марты ружье.

– А если нам убежать?

– Куда? Внизу в долине мы, как на ладони. Остается только лес.

– Значит, в лес.

– Вы же сказали, что она пошла к руднику. То есть там мы ее и встретим.

– А если мы не пойдем по просеке?

– А как мы пойдем?

Она вздохнула, потянулась. В спине у нее захрустело.

– Света, – сказала она. – Марта живет здесь с шестидесятых годов. То, что для вас непроходимый лес, для нее – родной мир, знакомый до последней травинки. Вам кажется, что вы спрятались в чаще, а для нее эта чаща – вроде как для вас кабинет в собственной квартире. Понимаете? Если она хочет нас убить, она даже не пойдет обратно. Она будет ждать нас там, у подступов к руднику.

– Все верно, – сказала я. – Тогда остается только одно. Остаться здесь.

– Ну, она же не будет там сидеть вечно.

– А нам вечно и не надо…

Луна снова спряталась, и я в полной темноте нашарила свою сумку. Достала наощупь один из своих телефонов и черную трубку.

– Что вы делаете? – спросила Аделаида.

– Собираюсь звонить.

– Как это?

– Это спутниковая связь… – я вынула из мобильного симку и засунула ее в трубку «Турайи».

– Ух ты, в мое время такого не было. И отсюда берет?

– Отовсюду берет…

– А вдруг и у Марты такая есть?

– Вряд ли. «Турайа» стоит шестьдесят тысяч, «Иридиум» – еще дороже…

– Шестьдесят тысяч?! – крикнула она.

– Тише. Я взяла ее напрокат в Горно-Алтайске. Пятьсот рублей в день. И залог, равный ее стоимости. Марта не может себе такого позволить.

Я затаила дыхание, успокаивая сердце. Потом набрала номер.

Он ответил сразу же.

– Света! Я убью тебя, я просто тебя убью! Мищенко тоже здесь, он сказал, что разобьет тебе морду. Вот просто поставит к стене и начнет бить. Ногами!

– Виталик, где здесь? Где вы?

– Мы в Горно-Алтайске! Мы уже сутки здесь!

– Вы можете прилететь за мной в «Белуху»? Боюсь, дела плохи…

– Сиди и никуда не дергайся! – крикнул он.

– Ну вот… – я облегченно вздохнула.

Вдруг в сумке что-то пискнуло. Я заглянула внутрь: мой второй телефон вдруг ожил. Пришло сообщение. Двадцать девять пропущенных звонков от Виталика. Вначале я просто подумала: как много! Но потом смысл произошедшего до меня дошел. Остолбенев, я смотрела на свой телефон. Одно деление, но связь была. Пока я закрывала рот, она исчезла.

В полной темноте я посмотрела туда, где сидела Аделаида. Мне показалось, что кусок тьмы в этом месте выглядит испуганным.

– Света, видимо, здесь пробивает… – прошептала она, заражаясь моим страхом. – Но тогда Марта могла и не идти к руднику. Она могла звонить отсюда…

– Аделаида, нам надо продержаться совсем немного. Давайте думать, где спрятаться.

– Во всяком случае, если вы правы, надо валить из палатки… – сказала она.

Смех и грех – две тетки, молодая и старая, выползли наружу. Холод стоял ужасный – где-то минус десять. Дождь прекратился. Мой лоб осторожно пощекотала первая снежинка.

Вдруг все вокруг вспыхнуло, словно ударила молния – это в просвет между тучами на секунду выглянула луна. Мне показалось, что вдалеке у леса стоит темная фигура.

– Слишком холодно, – стуча зубами, прошептала Аделаида. – Мы умрем раньше, чем она нас застрелит… Надо укрыться в доме Константинова… Там теплее, и стекло хрустит… По крайней мере, будет слышно…

Дом Константинова был совсем рядом. В темноте он светился своими оштукатуренными стенами. Белела занавеска в окне, копошился ветер в провалах окон, мне показалось, что дом, как и его бывший хозяин, до краев наполнен безумием. Но деваться было некуда. Мы проскользнули в черный дверной проем.

Снова вышла луна, и ободранные комнаты предстали перед нами в каком-то потустороннем виде. Невероятным усилием воли я выключила воображение. Мне не хотелось думать ни о счастливых временах этого дома, ни о несчастных. Проклятое место, наполненное развратом, болью, ложью, когда же, наконец, тайга затянет его окончательно?

Мы сели с Аделаидой у стены. Нас обеих трясло от холода и страха.

– Сколько лететь от Горно-Алтайска? – спросила я.

– Часа три… Но надо еще оформлять пограничный пропуск…

– Думаю, они его оформили заранее.

– Это ваши друзья?

– Ну… Были друзьями… Потом мы долго не общались.

– Почему?

– Один из них меня предал… И мне было стыдно перед остальными…

– Понятно.

Где-то в глубине дома захрустело стекло. Я посмотрела на Аделаиду – в свете луны ее лицо было синим от ужаса.

– Этого не может быть… – пробормотала она. – Это дурной сон… Марта не может…

Хруст стекла приблизился, по комнате прыгнул луч фонаря. Он высветил темное пятно на стене, невесомый пух, раскачивающийся на ветру. Занавеска на окне заискрилась золотыми нитями. Мы были в спальне Константинова.

Мне показалось в этот момент, что мы уже умерли, что мы призраки, когда-то жившие в этом доме, а теперь блуждающие по нему и пытающиеся что-то вспомнить. Что-то важное из прошлой жизни.

Мы не помним, что это, не помним, почему это важно для нас – но жажда вспомнить нестерпима. Это она, это жажда, гонит меня вперед.

Луч фонаря пошарил по стенам и исчез. Шаги стали удаляться.

Я посмотрела на Аделаиду – она была в обмороке. Какая умничка – так тихо отключилась.

Я сидела спиной к ледяной стене и стремительно замерзала. Руки и ноги меня уже не слушались. Неудержимо потянуло в сон. Какое-то время я могла бороться, но еще пара минут – и поддалась, упала в эту блаженную сладкую тьму. И сразу стало тепло, как на пляже. Я улыбнулась – да, я на пляже. Где-то тарахтит катер, шумит прибой. В лицо светит солнце. Хорошо-то как, господи.

И тут на меня обрушился страшный удар в скулу. Рядом закричала Аделаида. Заплясало гигантское пятно фонаря. Я попыталась потрогать лицо, но рук словно, вообще, не было: до локтя еще сохранялись какие-то культи, а вот дальше – пустота. И пока я пыталась понять, кто отрезал мне руки, меня уже тащили по битому стеклу.

И все-таки от удара я пришла в себя, мозги прояснились. Холод, дом Константинова, да и руки на месте – просто замерзли и онемели. А еще страшно болит лицо, и по нему ползут горячие струи крови. Ну да, Коля слов на ветер не бросает.

Виталик тащил меня, обхватив под рукой, вниз к площадке. Одновременно он пытался отбиться от разъяренного Мищенко. Но тот подбежал с другой стороны и ударил меня еще раз – теперь уж в плечо. От боли я взвыла.

– Да хватит! – закричал Виталик. – У нее уже вся морда в крови!

– Я только начал! Ну, сука сумасшедшая! – вопил Мищенко. – Я тебя приведу в чувство! Ты у меня в психушку отправишься! Как окажемся в Москве – ты в психушке, поняла?!

– Отпустите ее! – тоже закричала Аделаида.

Мы уже были на площадке. Светало. Буря стихла, всю террасу покрыл густой снег. Длины внизу тоже были абсолютно белыми.

На площадке стоял вертолет.

Потом я увидела на пороге сруба заспанную Марту в накинутом на плече тулупе. Она удивленно таращилась на нас и зевала.

Мищенко дал мне мощнейший пинок под зад – и я влетела в вертолет сама. За мной залезла Аделаида, потом и мужчины. Пилот равнодушно подождал, пока мы погрузимся, вертолет затарахтел и взмыл в небо.

– Сволочь, – заплакала я. – Ты мне копчик сломал…

– Это только начало, – пообещал он. – Сейчас руки-ноги отогреются, и я тебя так отделаю!

– Ребят, вы мне тут кровью все запачкали, – недовольно сказал пилот.

– Света, это и есть ваши друзья? – испуганно спросила Аделаида. – Молодые люди, вам никто не говорил, что бить женщин нельзя?

– Он очень переживал, – крикнул Виталик. – Вообще-то, он ее любит, вот и разнервничался. А когда он нервничает, он дерется.

От этих слов Мищенко снова возбудился.

– Уродина! – заорал он. – Сколько можно?! Банальную измену ты превратила в конец света! Выпала из жизни на несколько лет, из-за чего?! Тебе нужны сильные чувства?! Иначе ты жить не можешь, да?! Вот и теперь – дурацкие фантазии, какие-то таежницы с автоматами, и все собираются тебя убить, расчленить, съесть! Когда это прекратится?!

– Я так и подумала, что это фантазии, – деликатно встряла Аделаида.

– Света, – Виталик повернулся ко мне, потом покачал головой, взял с сиденья полотенце и начал вытирать кровь с моего лица. – Все закончено. Нашли вещи дочери и жены Фоменко. Видимо, они убиты. Уже есть подозреваемый. Как мы и предполагали, все дело в деньгах. Это завод, из-за него все… Вы тоже, – он осуждающе посмотрел на Аделаиду. – Взрослая женщина, а повелись на эти сказки.

– Но откуда я знала… – виновато ответила она. – Вы меня домой-то завезете?

– Лично я бы вас сбросил. Прямо здесь, – сказал Мищенко, искоса наблюдая за мной. – Ни фига у тебя морда опухла… Я ж только пощечину дал.

Я закрыла глаза.

Глава 37

Я не ожидала, что он меня примет.

Но он согласился.

Я приехала в башню «Федерация» вовремя – ровно к двенадцати дня, но потом еще долго плутала по бесконечным переходам парковок. Выписывала пропуск, отстояв в очереди, затем в два этапа добиралась на разных лифтах. Все кнопки лифтов были снаружи – на табло – их следовало нажимать заранее, а мой палец почему-то не срабатывал. В итоге мне помогла уборщица-таджичка.

Короче, у его офиса я оказалась в двенадцать пятнадцать – и была наказана.

Секретарша Демичева сообщила мне, что я должна подождать.

Через час меня соизволили принять.

Он сидел за огромным столом на фоне стеклянной стены, за которой висели синие громады Сити и блестела лента реки. Я видела его против света – как бы в нимбе – но и такой, светоносный, он казался изможденным и постаревшим.

– Сергей, примите мои соболезнования…

Он кивнул, удивленно глядя на меня. Прошла уже неделя после моего возвращения в Москву, но лицо все еще было опухшее, а вокруг глаз зеленели круги гематом.

– Вы что – в аварию попали? – брезгливо поинтересовался Демичев.

– Нет… Я приехала вернуть деньги. То, что от них осталось…

Я положила перед ним пачку долларов.

Он зло скривился.

– Слушайте, Светлана, ну хватит юродствовать. Что вам еще нужно?

Я тоже разозлилась. Было бы круто сесть перед ним нога на ногу, но из-за копчика я сидеть не могла. Так и стояла, как дура. Все, что я могла – это говорить какие-то слова.

– Вообще-то, Сергей, это вы ко мне обратились. Я контактов с вами не искала…

– Мы обратились только потому, что у нас была версия, связанная с сектами. А вы уже, пользуясь нашим отчаяньем, навязали нам этот безумный омский след.

– Я это делала не из корысти. Вот деньги. – сказала я.

Он оценивающе посмотрел на пачку, его глаз дернулся.

– Немного осталось…

– Могу отчитаться за каждую копейку.

– Еще раз повторяю: хватит юродствовать. Нет, психологически это все понятно. Золотые деньки ваших приключений далеко в прошлом, а смириться с этим сил нет. Ведь так? Спасительница людей стала обыкновенной неудачницей. Скучно в Москве – в тайге-то веселее, правда? И так тяжело вспоминать о бесславном окончании этих ваших игр. Пособничество в педофилии – куда уж ниже падать… Вам не приходило в голову, что такой конец был неизбежен?

Я пожала плечами. Он раздраженно щелкнул шариковой ручкой.

– Мир, Света, это не компьютерная игра. А вы заигрались.

Он имел право топтаться на мне, сколько угодно. Я не собиралась ему мешать. Пусть выговорится.

Впрочем, был он, видимо, человеком не мстительным, и быстро успокоился.

– Как все обнаружилось? – спросила я.

– Когда экспертиза показала, что документы на завод подделаны, мы бросились искать Матвея. Это ведь он ими занимался. Но он как сквозь землю провалился. Мы искали дня три, потом вспомнили о его загородном участке. Отправились туда… Ну и там…

Демичев судорожно вздохнул и спрятал лицо в ладонях. Сильно мотнул головой, убрал руки, посмотрел мне прямо в глаза.

– Там в стороне от участка, в лесу, мы нашли строительный вагончик. Сбили замки…

Голос у него перехватило. Я тоже была вся в мурашках.

– Следы пожара, – с трудом произнес он. – Вначале мы даже не поняли… Но Алексей Григорьевич увидел Алинино белье… Сохранилась и кофточка Гали. Там же возле вагончика следы Алининой машины. Нашлись свидетели, которые видели эту машину на повороте с трассы…

– Но тел не нашли?

– Не нашли.

Мы помолчали. Выглянуло солнце, стекло небоскребов вспыхнуло и осветило реку оранжевым предгрозовым огнем.

– А где сам Матвей? – спросила я.

– Пропал… Может, убили подельники… Если нет, его быстро найдут, он дурак. Оставил кучу улик. Нашли Алинину машину. Она стояла на стоянке недалеко от его дома на Остоженке. Там полно его отпечатков и следы хлороформа. Образцы почвы на колесах совпадают с образцами с его участка. Отпечатков Алины в его квартире тоже много. Оказывается, они были любовниками.

– Зачем они это сделали?

– Завод… Это гигантский куш… За тысячу рублей убивают, а тут миллионы… Может, их похитили, чтобы шантажировать Алексея Григорьевича?

– Во всяком случае, тел не нашли.

– Не нашли. Но в вагончике было их нижнее белье, это плохой знак… Сейчас обыскивают лес. Места там глухие, боюсь, что поиски займут много времени…

– А как завод?

– Думаю, что они выиграют… Мы будем полностью разорены… Хорошо, если не посадят…

Он замолчал, играя ручкой.

– Сергей, – сказала я. – У вас на участке живет Чингиз-Хан…

– Мирон? – он удивленно посмотрел на меня.

– Да. Он сейчас там, в доме?

– А почему вы спрашиваете?

Я не знала, что ответить. Просто молчала.

– Он уехал, – сказал Демичев. – Позавчера. Даже не попрощался. Честно говоря, он с приветом…

– Вы не замечали: он не общался ни с кем из вашего окружения? Может, к нему кто-то приезжал из ваших знакомых?

– Света, почему вы спрашиваете? – довольно зло спросил он. – Мы же закрыли эту тему.

– Это связано с «Белухой»…

– Света, вы ненормальная?!

Неожиданно в приемной раздался какой-то шум. Заверещала секретарша, ударил кулак по столу.

– Он сын мне! Ты понимаешь, тварь?! Он мне сын!

Это был Фоменко – причем, пьяный вдрызг.

– Где он?! Сынок!

Фоменко, шатаясь, вломился в кабинет. На него было страшно смотреть. Старый, грязный мужик, с галстуком, висящим в районе пупка. Похоже, он пил не меньше недели. Он стоял потный, с вытаращенными глазами. От него воняло на весь кабинет.

И вдруг он зарыдал.

– Ты один у меня остался! Никого у меня больше нет! Никого и ничего! Ты теперь мне сын! Сережа, милый, как жить?! Скажи мне, как жить?!

Он несколько раз ударил себя в грудь и пошел к Демичеву, поднявшемуся из-за стола. Я ожидала увидеть в глазах Демичева брезгливость, но нет – в них была лишь нечеловеческая печаль.

– Не бросай меня! – кричал Фоменко. – Ты ведь меня не бросишь?!

– Я вас не брошу, Алексей Григорьевич, – твердо сказал Демичев. – Поедем домой? Вам надо отдохнуть…

Фоменко всхлипнул. Потом оглядел кабинет безумным взглядом и тут заметил меня, вжавшуюся в стену. Глаза его полезли из орбит.

– Ты?! Ты, сука?!

Он рванул в мою сторону – у меня ноги подкосились. Но Демичев уже крепко держал его в объятиях: «Уходите! Уходите, Света!»

– Тварь! – орал Демичев, вырываясь. – Лапшу на уши вешала! Омск придумала! Деньги вымогала! Ты была с ним заодно, да, сука?! Вам всем нужны только мои деньги!

– Алексей Григорьевич, успокойтесь! – говорил Демичев. – Она отрабатывала разные версии, мы сами ее об этом попросили…

– Я убью ее! Я всех убью!…

Дальше я уже не слышала, убежала.

Потом стояла у лифтов и рыдала.

От пережитого унижения.

И еще…

Я вдруг поняла в этот момент, что Фоменко обречен. Его фамилия тоже будет вычеркнута. И я бессильна что-либо сделать.

Я не разгадала эту тайну. Концы спрятаны слишком хорошо, все заросло молодым лесом и укрыто густым снегом. История, объединившая людей в списке Мирзоева, никогда не будет рассказана вслух…

– Вам помочь? – осторожно спросила уборщица-таджичка. И нажала кнопку на табло.

Глава 38

Уже целую неделю я лежала в постели попой вверх.

Копчик болел так сильно, что вчера я не выдержала и пошла к врачу. Там чуть не поседела: оказывается, перелом копчика, вообще, не лечится, копчик просто удаляют и все. Почему-то этот факт привел меня в ужас. Жизнь без копчика показалась лишенной смысла. Мне оставалось плакать или смеяться.

Но, разумеется, никакого перелома не нашли. Обычная гематома, которая сдавила нервные окончания.

Теперь я лежала на кровати и слушала бесконечный трезвон телефона. Вначале Коля Мищенко звонил мне со своего номера, но потом сменил тактику – номер стал неизвестным.

Очень дурной человек. Больной на всю голову. Он и правда был в меня влюблен. По крайней мере, когда открылась история с беременностью Липницкой, он ужасно обрадовался.

Все остальные в нашей компании, конечно, расстроились. Им было жалко меня, ведь они понимали, как я его любила и как любила ее – она была моя лучшая подруга, можно сказать, сестра. И вот – сестра беременна от моего любимого, так банально… Тогда Виталик много раз пытался со мной поговорить, мол, ничего страшного, бывает. Ему это казалось досадным недоразумением – вроде как гематомой, которая постепенно рассосется. Но это была раковая опухоль, поражающая все новые клетки. Лишь Коля Мищенко был умен настолько, чтобы правильно поставить диагноз.

И он воспрянул духом. Начал крутить круги вокруг меня – больной, бешеной. Ждал, когда опухоль станет несовместимой с жизнью моей любви. Он дождался. Видимо, мой характер был ему ясен с самого начала: я, действительно, максималистка. Я думала, у меня огромная любовь, какой ни у кого нет, а оказалось, что любовь моя обычная, и таких любовей вокруг – пруд пруди. «Слушай, ну все друг другу изменяют» – сказал Виталик. А мне обычная любовь была не нужна, вот, чего Виталик не понял. И не понял никто, кроме Мищенко.

Вот только одного он не просчитал: что я, вообще, выпаду из жизни. Отрину ее, сожгу за собой мосты. Потому что и обычная жизнь мне не особенно была интересна.

По-своему, Коля благороден. Он даже не пошел на их свадьбу. Все пошли – он нет. Из солидарности со мной. И, уверена, в его доме на комоде не стоят фотографии, где Липа обнимается со своим мужем – то на Бали, то на Ибице, то в Ницце. Красавица Липа, ей так идут богатые пейзажи. Куда уж мне с ней тягаться?

Надо мной склонился Денис.

– Я диклофенак притащил, – сказал он. – Свечи. Еще кетонал. И лед.

– Лед уже не нужен, – ответила я. – Теперь сказали: тепло.

– Так я и грелку купил… И обед у Стаса взял…

Денис – тоже член братства. И куда более надежного, чем бывшее мое. Его друзья – это обслуживающий персонал. Официанты, аптекари, менеджеры, продавцы, курьеры, уборщики, сиделки, маникюрши: могущественная мелочь, сфера услуг. Иногда диву даюсь, какие оттуда можно выудить возможности. Все-то они знают, все-то могут добыть, вплоть до адреса любой звезды или пин-кода любой карточки. Мир не рушится только из-за их порядочности – или лени. Денис работает по мелкому: таскает рецептурный кетонал из аптеки Макса или обед из ресторана «Королева Пиццы», где работает Стас.

Он разложил пластиковые контейнеры на тумбочке, засопел. Моя поза попой кверху заставляет его нервничать. Он уже пару раз пристраивался, но получил ногой по морде.

Опять затрезвонил телефон.

Затем хлопнула дверь.

На пороге Мищенко – собственной персоной.

Коля испуганно оглядывается по сторонам. В моем бараке он первый раз. А нарядился-то как! В костюме, в кашемировом пальто. В руках – пакеты из «Глобуса Гурме».

– Мама дорогая! – говорит он. – Ты здесь живешь?! Но почему?!

Да, у меня были накопления. И я даже внесла предоплату за квартиру в Сколкове. Дом бизнес-класса, с бассейном. Панорамные окна, сосны, двести квадратных метров, все такое. Но потом я узнала про беременность Липы и выпала из жизни на целый год. А когда очнулась, сроки подписания договора прошли. Я даже не стала требовать предоплату обратно. К тому же цены тогда сильно выросли. Все, на что мне хватило денег – хата в бараке. Впрочем, она полностью соответствовала моей самооценке…

Мищенко садится рядом со мной на стул. Денис деликатно уходит на кухню.

– Света, прости… – Коля чуть не плачет. – Меня переклинило… Ты знаешь, я даже записался к психотерапевту. Занятия по овладению гневом. Уже был первый сеанс…

На меня нападает неудержимый смех.

– Коля, уйди ради бога! Не смеши меня…

– Нет, правда. Одно занятие – десять штук. Сидишь, все про себя рассказываешь…

– Коля, когда я трясусь, у меня копчик болит… Замолчи!

– А чего тут смешного? – он трет лицо. – Врач мне сказал, что это я выплеснул все, что наболело… Слушай, тут икра, фрукты разные… Малина… Ты же любишь.

Он начинает доставать из пакетов гостинцы. Все, что я люблю, помнит… Ягоды, суши, огромная коробка «Моцарта».

– Может, ко мне переедешь? – заискивающе говорит он. – Я тебе сиделку найму…

– Да я хожу, Коля. Просто сейчас отдыхаю… Я тебя простила, расслабься…

– У меня есть еще один подарок, – говорит он.

– «Моцарта» достаточно.

– Нет, это круче… – он вздыхает. – Короче, месяц назад мой человечек проверял твоего Мирзоева…

Я так резко поворачиваюсь, что в спине стреляет.

– Коля! Мы же закрыли эту тему!

– Ну, тогда-то еще не закрыли… Короче, ты должна знать… Один любопытный факт. Этот Мирзоев с девяноста седьмого по две тысячи первый год каждый месяц переводил деньги одному человеку. Жена Мирзоева не знает, кто это, и вообще, для нее эти переводы стали неприятным сюрпризом.

– И что за человек?

– Дмитрий Миронович Нагибин, 1980-го года рождения. Жил в Солоновом.

– Где это?

– На Алтае. В районе Верх-Уймона. Это староверская деревня… Суммы были небольшие, тысяч по пять. Но каждый месяц в течение четырех лет. И главное, от жены скрывал. Когда она узнала, подумала, что это внебрачный сын.

Я молчала, он подышал немного.

– Ну? – спросил. – Чего молчишь?

– А чего говорить…

– Короче, еще одна деталь. Дмитрий этот, Митя… Место его рождения по паспорту – Омск…

– Да, – сказала я. – Понятно.

Коля кашлянул.

– Странно, не так ли?

Он подождал моего ответа, но не дождался.

– Как мальчик староверов из Верх-Уймона мог родиться в Омске? Свет, ну ты чего молчишь?

– Мы же закрыли тему.

– И тем не менее. Может, все-таки внебрачный ребенок?

– Мы закрыли тему, Коля.

– Какая ты упрямая. Что ты хочешь мне продемонстрировать? Я и сам понимаю, что в официальной версии много нестыковок. Но я уверен, что панику в «Белухе» ты развела зря…

– Ага… – я подняла голову и зло посмотрела на него. – Типа, и избил я тебя правильно…

– Я этого не говорил. Наоборот, я извинился…

– Заткнись, – сказала я.

В этот момент опять зазвонил телефон. И опять тот самый номер – я думала, Коля. Но не Коля – ведь сам Коля сидел рядом со мной.

– Слушаю, – сказала я.

– Светлана! Наконец-то я дозвонился! Это Артем, помните? Следователь из Омска. Вы к нам приезжали.

– Да, конечно, помню. Как ваши дела?

– Да все хорошо.

– Вы, наверное, слышали наши новости?

– Про Фоменко? Да, по телевизору сказали. Может, я зря звоню, но помните, вы просили какую-нибудь информацию?

– Да.

– Я нашел человека, который пишет книги про Омск девяностых. Он все у нас знает и про Фоменко тоже. Всю жизнь собирает информацию. Он сейчас в Москве, приехал по делам издательства. Я и подумал: может, вам интересно будет с ним поговорить?

– Да… – сказала я. Меня снова поразила его удивительная доброжелательность.

– Я вам скину его телефончик. Вы уж сами решайте: встречаться или нет. Как у вас дела?

– Все хорошо. Спасибо, Артем…

Я нажала отбой, а спустя несколько секунд пришло сообщение с телефоном и именем.

Коля это видел, но опустил глаза. Умора.

Глава 39

Андрей Станиславович остановился в гостинице «Салют».

Меня он ждал в холле.

Народу там было много, но я его сразу узнала. Это был персонаж из девяностых: в потертой куртке из нубука, вареных джинсах и черных ботинках с узкими носами, загибающимися наверх. Я даже не смогла удержаться от улыбки: видать, хороший специалист по тем временам, работает с погружением. Слава богу, что он не медиевист, а то сидел бы сейчас в рыцарских латах.

Мы поздоровались за руку, и я осторожно села боком. Он гордо открыл кожаный дипломат и достал оттуда папку с бумагами и ноутбук.

– Приехал подписывать договор на новую книгу, – сообщил небрежно.

– С каким издательством?

Тут он малость смутился.

– «Красное знамя»…

– Коммунистическое?

– Я понимаю… Вам, молодым, голову задурили…

– Мне не задурили, Андрей Станиславович. Я, вообще, социалистка.

Он польщенно удивился.

– Серьезно? Это сейчас не часто встречается. Ведь так врут про те времена…

– Потому что вы сами позволяете, – пожала я плечами. – Все сдали врагу…

Андрей Станиславович сразу же завелся.

– Что это мы сдали?

– Да все. Вам бы гордиться революцией, а вы ее стесняетесь. Хотите стать капиталистами. Вот вас и не уважают…

– Постойте! – он поднял палец, как профессор на диспуте. – Это долгий разговор…

– Да, – перебила я. – И боюсь, для другого раза. Сейчас меня интересует история Алексея Григорьевича Фоменко. Мне сказали, что лучше вас в тех временах никто не разбирается.

– Это правда, – согласился он. – И моя новая книга как раз об этом. Она называется «Десять негритят».

– Да? – удивилась я. – Вообще-то, такая книга уже есть.

– Это шутка.

– Что именно шутка? Что вы так назвали книгу?

– Нет. Название моей книги шутливо обыгрывает ту самую детскую считалку. Ведь в истории «Сибнефти» эта песенка стала разыгрываться буквально. Директор Омского НПЗ Лицкевич, который был против создания «Сибнефти», пошел купаться и утоп. Ему купили гроб. И после этого еще девять смертей, одна другой веселее. Ей-богу, считалка какая-то!

Андрей Станиславович начинает громко смеяться. Он в восторге от всех этих фактов.

– А что вы хотите? – отсмеявшись, говорит он. – Сибирь – это русская Америка. Здесь всегда селились самые отчаянные. Поэтому и приватизация у нас шла – не дай бог. Настоящий истерн.

– Да… Так вот, возвращаясь к Фоменко…

– Да-да. Я изучал всех более-менее крупных бизнесменов тех лет. Фоменко был очень небольшой деятель. Очень небольшой. И в меру чистый. Никаких криминальных историй. Если уж сильно копаться, то можно найти только один намек, впрочем, это пустышка.

– Что за намек?

– В ноябре 95-го года трагически погибла семья фермера Бориса Голубева. Жена и двое детей. Они спали, когда произошло короткое замыкание в розетке. Розетка была за книжными шкафами, книги начали тлеть. Из-за дыма женщина и дети сразу же потеряли сознание. А спустя полчаса книги вспыхнули, произошел пожар. Самого Голубева в доме не было – он уезжал по делам. Вернулся утром – а тут уже милиция, пожарные, «Скорые». И гора пепла. От дома и его семьи почти ничего не осталось.

– Кошмар, – сказала я.

– Да… И Голубев не смог это пережить. Он похоронил своих близких, а потом повесился.

– Боже мой… И как это связано с Фоменко?

– Разумеется, было возбуждено уголовное дело, стали проводить следственные действия, допрашивать близких и знакомых этой семьи. И вот младший брат Голубева – Геннадий – заявил, что незадолго до этой трагедии Алексей Фоменко уговаривал Бориса продать фермерское хозяйство своему холдингу. И якобы они даже по этому поводу повздорили.

– Эту версию проверили?

– Да. Она оказалась полностью несостоятельной. Во-первых, никакого криминала ни в пожаре, ни в самоубийстве Голубева не нашли. Во-вторых, этот брат Геннадий был алкоголиком. Ну, и главное. Унаследовав ферму, он сразу предложил ее Фоменко. Но тот категорически отказался. Она ему была не нужна. Получается, что и мотива-то у Фоменко не было. И кстати, с фермером Голубевым Фоменко никогда не встречался, никаких переговоров с ним не вел и уже тем более, не ругался.

– Да… Все убедительно… У меня к вам последняя просьба. Посмотрите, пожалуйста, вы не находите какой-нибудь связи между этими фамилиями?

Он внимательно посмотрел в список Мирзоева.

– Ну… Кагарлицкий работал у Фоменко в охране. Так что связь между ним и Фоменко очевидна… Протасов. У нас был такой браток, он входил в бригаду Моисея. Его убили несколько лет назад.

– Он мог крышевать Фоменко?

– Нет. Моисей крышевал рынки. Я, вообще, слышал, что Фоменко крышевали менты… Теперь Иванов. Ну, фамилия очень распространенная.

– Он не из Омска, можете не вспоминать. А Арцыбашев?

– Такого я, вообще, не знаю… Кто это?

– Да так, – сказала я со вздохом и положила листок в карман: очередной фальшивый след, пора с этим заканчивать… – Один москаленский мент.

Андрей Станиславович смотрел на меня странным взглядом. Словно что-то пытался вспомнить.

– Как вы сказали? – медленно произнес он. – Москаленский мент?

И тут же начал рыться в своих бумагах.

– Я слышал это словосочетание… Как интересно… Боже, как интересно! У меня аж мурашки по коже! Такой привет из прошлого… Вы знаете, когда начинаешь заниматься историей, возникает такое удивительное чувство, будто… будто… вот, нашел!

Он держал в руке мятый лист и смотрел на меня с нескрываемым восторгом.

– Это показания Геннадия Голубева!

– Брата фермера?

– Да! Вот та самая история, на основании которой он обвинил Фоменко. Слушайте. Он говорит: «Я приехал к брату. Это было за две недели до пожара. У него на кухне сидели два гостя, я их не знал. Они все вместе выпивали, я сел с ними. Боря сказал: вот, Фоменко хочет, чтобы я отдал ему ферму. Что думаешь? Я был выпивший и поэтому засмеялся и сказал одному из них: «Слушай, ты, Фоменко! Вот тебе!» и показал ему фигу. Но Боря тоже стал смеяться. Он сказал: «Это не Фоменко. Это его охранник». Из-за моей фиги второй мужик рассердился и сказал брату: «Ты, Боря, зря упираешься. Ты сам эту ферму получил незаконно. Подделал подписи колхозников. Не было никакого собрания! Мы можем дело возбудить против тебя». Тут мой брат разозлился, его очень задели эти слова. Он стал кричать этому мужику: «А ты какое отношение к этому имеешь? Что ты меня на понт берешь, мент москаленский? Ты что в Павлодарке делаешь, это не твоя территория! Я твоему начальству сейчас позвоню!» И они очень злые ушли».

Андрей Станиславович торжественно смотрел на меня, потрясая бумагой.

– Москаленский мент! И охранник Фоменко! То есть эти два гостя могли быть вашим Арцыбашевым и Кагарлицким! Но это не все. Продолжаю читать показания Геннадия Голубева. «Через несколько дней я позвонил брату, он был сердитый. Я спросил, что случилось. Он сказал: опять пугали из-за фермы. Я спросил, кто. Он сказал: трое приходили. Охранник Фоменко, москаленский мент и еще бандюк какой-то от Моисея». Вот на основании этого Геннадий Голубев и требовал расследования. Вы понимаете? Охранник Фоменко – это снова может быть Кагарлицкий. Москаленский мент – это ваш Арцыбашев. Ну, а бандюк от Моисея – почему не Протасов? Вот вам и связь между этими фамилиями. Боже, как интересно! А кто составил этот список?

Прежде чем назвать имя, я набрала воздуха и задержала дыхание. Мне надо было успокоиться. Потому что я знала, какой будет реакция на мой ответ.

Выдохнула.

– Этот список составил Григорий Мирзоев.

– Следователь! – воскликнул Андрей Станиславович так громко, что на нас стали оглядываться. – Он же и вел дело об этом пожаре!

Глава 40

Договорились мы с ним так: вернувшись в Омск, он постарается все для меня разузнать. Поговорит с Геннадием Голубевым, поищет еще каких-нибудь людей, которые помнят эту историю.

Но ждать новостей мне было мучительно, и я решила отработать еще один след. Чем черт не шутит.

Об этих ребятах я узнала три года назад из выпуска криминальных новостей: кому-то из них начистили морду. Их дело показалось мне крайне созвучным моему тогдашнем настроению. И я на них вышла.

Вот вам еще одно небольшое, но могущественное сообщество. Я поражаюсь: сколько их всего, этих тайных организаций. Кто-то борется с неправильной парковкой, кто-то с бродячими собаками, кто-то, наоборот, с догхантерами – свято место пусто не бывает. Рыцари самоуправления, тайный скелет России.

Я иногда представляю нервную систему этих человеческих связей. От нейрона к нейрону – вспыхивают, бегут по нервам импульсы. Кажется, что смотришь в иллюминатор, и под тобой шепчутся огни городов и деревень. Это не дома и не дороги – это тайные ордена создают особый российский порядок.

Так вот. Мои ребятки делают вот что. Они ищут педофилов через социальные сети, а потом списываются с ними от лица детей. Ну, и потом назначают свидания, а на свиданиях… даже и не знаю, как сказать. Воспитывают.

Вышла я на этих ребят понятно почему – у меня тогда в душе сильно саднила рана, нанесенная историей Ники и ее папаши-педофила. Ну, и стала я им помогать советами да денежкой. Им ведь нужно: на расследование, на компьютеры, на организацию встреч, на конспирацию, на адвокатов. И мы теперь с ними дружим.

Дом ребяток был недалеко от «Войковской». Я вышла из метро и уже через десять минут сидела у них на кухне, пила чай. Они, довольные, дербанили мою коробку «Моцарта» и хвастались последними записями. Я старалась не смотреть – противно. Какие-то плачущие мужики, умоляющие не выкладывать в интернет, клянущиеся мамой, что больше никогда и ни за что. Слезы, сопли.

Честно говоря, большинство из этих уродов не склонны к насилию. И на секс с малолетками они не рассчитывают. Так, балуются, мечтают. И иногда мои друзья – рыцари анти-педофильского движения – перегибают палку. Я уж не говорю о том, что их активно нанимают для всяческих разборок. Что правда, то правда. Такая запись для конкретного человека – пострашней ядерной бомбы. Искушение слишком велико, деньги предлагаются сумасшедшие. В том числе и сами педофилы предлагают, чтобы откупиться. Это неизбежно превращается в способ зарабатывания, а что поделать?

Для меня же сегодня ребятки интересны тем, что они великие знатоки социальных сетей, разных этих сообществ по интересам. И они умеют вылавливать оттуда информацию. А моя следующая рыбка может плавать в виртуальных морях.

– И кого надо найти? – важно спрашивают они.

– Одного туриста-москвича, бывшего студента, – говорю я. – Возможно, его зовут Сергей или Степан. Летом 2004-го года он самостоятельно бродил по Алтаю и случайно вышел к поселению секты «Белуха». Он провел там два месяца и стал свидетелем приезда полиции, которая хотела арестовать руководителя секты Александра Константинова. Вот, собственно, такие исходные данные. Вряд ли, конечно…

– Ничего не вряд ли! – с жаром перебивают они. – Эти туристы сумасшедшие потом уже не могут остановиться. Скорее всего, паренек так и бродит по горам каждое лето, только теперь еще выкладывает свои фотоотчеты. Он у них теперь гуру – еще бы, такое событие! Секта! Полиция!

– Такие дураки, эти туристы! – смеется новенький худыш. Его я здесь вижу первый раз. – Навесят на себя по сто килограммов и прут в гору! Дебилы!

– А ты не дебил? – сурово спрашивает его главный. – Ты целыми днями в танки свои рубишься. И чем это лучше?

– Я зато без рюкзака.

– Вот и подохнешь через десять лет от сколиоза. Двигаться надо!

– От сколизоза не умирают, – обижается худыш и отворачивается к своему экрану, где, действительно, ползают танки и мигает флаг.

Мой следующий пункт – поселок «Подмосковные вечера». Сюда я прибываю из калитки, ведущей от автобусной остановки. Не доходя до фоменковского дома, тихонько свищу. Над забором соседнего коттеджа появляется лицо Вани. Он из «Комсомолки», репортер, в любую дыру пролезет, вообще, ничего не боится. Еще он пишет книгу о сектах. Я для него, типа, источник, и Ваня ко мне давно подлизывается.

Сегодня Ваня с утра следит за домом Фоменко с соседнего участка. Хозяева дачи уехали в Испанию, а их суровая собака, лающая на каждый вздох – это симуляция, гаджет.

Ваня смотрит на меня из-за забора, а где-то ниже, на его теле гремит и стучит разнообразная шпионская техника. Сотрудничество у нас взаимовыгодное – дело Фоменко «Комсомольской правде» тоже интересно. Они по-прежнему сторонники версии «Синяя борода». Ваня уверен, что это сам Фоменко убил свою дочь и жену.

– Ну? – спрашиваю я. – Было что-то интересное?

– Ваще! – восторженно шепчет он. – Драка!

– Кого с кем?

– Пытались бить узкоглазого охранника! Другие охранники. Но его не свалишь! Он их сам чуть всех не поубивал… Кто-то идет, дядя какой-то, – и Ваня ныряет под забор.

– Этот дядя слепой, – говорю я. – Вылезай, не бойся.

– Ровно идет, – удивляется Ваня. – Слушай, откуда ты все знаешь?

– Так за что бить-то хотели?

– Этот узкоглазый что-то пытался украсть. Я так понял, его застукали в хозяйском кабинете. Документы тырил! Представляешь? Они ему, типа: отдавай! А он такой ножище достал и начал им размахивать! А потом через забор перепрыгнул. Ну и бугай! Я даже фотки сделал. Завтра читай газету. Все, конец связи! – и он ныряет за забор.

Я обхожу слепого. Говорю ему: «Здравствуйте, Анатолий Михайлович», и он отвечает: «Здравствуйте, Света. С кем это вы у дома Карасевых разговаривали? Они же в Испании».

Я смеюсь – воистину, чтобы видеть, глаза не нужны. Прохожу по Центральной аллее, сворачиваю в калитку – и сразу через забор, к фанерному домику на участке юриста Снегирева.

В большом доме горит свет. В гостиной кто-то есть, за шторами двигаются тени. Я обхожу террасу, пытаясь разобрать, кто там, но шторы задвинуты слишком плотно.

Я толкаю фанерную дверь. Домик сохранился здесь с пятидесятых годов. Пока шло строительство дачи, Елена Семеновна и ее муж жили в этой времянке. Потом она превратилась в гостевой домик, еще позже – в домик для прислуги. Уже в двухтысячные здесь жили строители с соседних участков – не за деньги жили, а за помощь по хозяйству.

Я убрала рукой паутину. Глаза привыкали к полумраку. Наконец очертания комнатки проступили. Как я не закричала, ума не приложу.

Это была какая-то камера пыток. Затянутые черным пластиком стены, черный ковер на полу, металлические кольца на потолке и всюду – плетки, ошейники, шипастые приспособления, о назначении которых даже не хотелось задумываться. Блин, он реально садист! Но в доме такую комнатку оборудовать нельзя – племянница Елены Семеновны сюда иногда приезжает. Так что гнездо его разврата здесь.

Я поразмышляла о карме, которая, судя по этому домику, есть не только у людей, но и у объектов недвижимости. Могла ли эта фанерная развалюха предположить, что на закате дней ей придется участвовать в оргиях садо-мазо?

Потом я тронула пластик стены. Он был закреплен степлером.

Хлопнула дверь. Я быстро прильнула к щелке в стене. Из дома вышел юрист Снегирев, за ним – узкоглазый охранник с косичкой. Они очень мирно продолжали начатую еще в доме беседу. Слов я разобрать не могла.

На четвереньках я вылезла на улицу и затем быстро прошмыгнула за кустами к дому. Влезла в окно. На круглом столе столовой увидела листы. Очевидно, те самые бумаги, которые узкоглазый охранник украл из кабинета Фоменко.

Это были документы, связанные с покупкой спиртового завода. Понять в них я бы ничего не смогла, но и так было ясно – Снегирев зачищает следы. Похоже, он и сам имеет отношение к этой афере.

В щель между шторами мне было видно, что юрист и охранник дошли до ворот. Пожали друг другу руки.

Я вылезла из окна и снова спряталась в фанерном домике.

Охранник осторожно выглянул из калитки. Проверил, нет ли кого на аллее. И ушел.

Снегирев стоял неподвижно, погруженный в свои мысли. Затем очнулся, внимательно оглядел сад. В этот момент я каким-то шестым чувством поняла, что он собирается зайти в фанерный домик. И тогда мне крышка. Поэтому как только он двинулся по тропинке, я просто открыла дверь и, ни слова не говоря, понеслась к забору.

В первую минуту он опешил. Но затем так же молча рванул за мной. Я слышала его тяжелое дыхание.

Я перемахнула через забор, тут же нырнула в калитку, ведущую в кардиологический санаторий. Снегирев повторил мой маневр. В конце дорожки я видела будку охранника. Я, собственно, потому сюда и бежала. Но именно сейчас в будке никого не было! Еще минута – и юрист меня догонит.

Мне не оставалось ничего другого, кроме как запрыгнуть в открытое окно лечебного корпуса. Две медсестры ошеломленно уставились на меня. Я пронеслась мимо. В окно он не полез. Сейчас соображает, у какой двери меня подловить. Так что времени раздумывать нет. Сегодня тепло, но все-таки большинство окон закрыты. Кроме этой процедурной, проветривается лишь кабинет директора. Так что я прямиком рванула туда. Пробежала мимо секретарши, толкнула дверь – у них шло совещание – и на глазах у двадцати медиков выпрыгнула в открытое окно. Мне до сих пор жаль, что вся эта сцена не снималась на видео.

Не снижая скорости, я понеслась к автобусной остановке. Запрыгнула в первый же автобус, он шел в Птичное. Там я пересела и отправилась на «Юго-Западную». Ключи от Виталикиной квартиры все еще бренчали в кармане.

И в тот момент, когда я открывала дверь, зазвонил мой мобильный. Я ожидала Снегирева, но нет – это был Андрей Станиславович, историк из Омска.

– Света, – тихо, но с каким-то отчаяньем произнес он. – У меня невероятные новости…

Я присела на ступеньку.

– Да, слушаю…

– Вы знаете, я все время думал об этой истории, я же писатель, у меня богатое воображение… И приехав в Омск, чтобы вдохновиться, я отправился на кладбище…

– Какое кладбище?

– Ну, где похоронена семья фермера Голубева.

Я закрыла глаза.

И увидела это.

Поле, березовая рощица, маковка церкви на горизонте. Мраморный памятник с золотыми надписями, оградка, крашеная серебрянкой, лавочка, столик с остатками яичной скорлупы…

Я знала, что он скажет дальше.

Я всегда это знала.

«Гриша в том разговоре Горького процитировал… Ну, что был ли мальчик-то. Точнее, он сказал: мальчик-то был!»

– Вы меня слушаете? – спросил Андрей Станиславович.

– Да.

– Так вот, там на памятнике они все – фермер, его жена, дочка и сын. Света, но имя сына замазано! И фотография сбита! Вы понимаете?! Это какой-то ужас! Мальчик-то жив!

– Да. Я думаю, что это обнаружилось уже после самоубийства Голубева. Он не знал, что сын жив.

– Значит, мальчика не было в доме во время пожара?

– Не было.

– Я собираюсь сейчас поехать к брату, к Геннадию Голубеву! Он должен узнать!

– Андрей Станиславович, – сказала я. – Брат это прекрасно знает. Этот факт был неизвестен только вам.

– Почему вы думаете, что он знает?

– Потому что ферма не была продана Фоменко. Геннадий Голубев не был наследником.

– Боже! И тем не менее с Голубевым надо поговорить.

– Да. Но очень осторожно.

– Это вы сами должны сделать.

– Да, я прилечу. Завтра-послезавтра.

Положив трубку в карман, я вздохнула. Легко сказать – прилечу. Денег у меня нет ни копейки. Вот уже два дня питаюсь Колиными гостинцами.

Я опустила лицо в ладони, зажмурилась.

Господи, они все это знали!

И все его покрывали.

«Папа сказал: Григорий, мы все виноваты. Мы тоже убийцы, понимаете?»

Глава 41

На следующий день я уже ходила по Колиному дому – ахала и охала. Вначале он показал мне первый этаж. Здесь была гигантская гостиная, в центре которой стоял рояль, и кабинет, обитый зеленым шелком. Затем повел выше – туда, где переливались перламутровым бежевым и перламутровым голубым четыре его спальни. Мы спустились по лестнице вниз – в цоколь, изучили тренажерный зал с зеркальными стенами, затем холодную сауну и мозаичный хаммам с мраморным столом, зашли в бассейн с водопадом и пальмами. Я так восторженно реагировала, что Коля начал подозрительно коситься. Я сбавила обороты: мужик он недоверчивый и умный.

В столовой нас ждал накрытый стол, заваленный исключительно тем, что я люблю. Было ощущение, что Коля опустошил парочку аквариумов на оптовой базе «Ла Маре». Стол парил над голубыми коврами, похожий на лодку, вернувшуюся с удачной рыбалки. Мы сели, чокнулись шампанским.

– Быстро ты оклемалась, – сказал Коля, закусывая тартаром из тунца. – На тебе, как на собаке, заживает. Жопа не болит?

Что за человек! Любую романтичную обстановку превращает в вареное яйцо. Я тем не менее не нагрубила в ответ, что, кажется, его удивило.

Пообедав, мы пересели на диваны перед низким мраморным столиком. Домработница принесла сюда чайник, чашки, пирожные с малиной, вазочки с шоколадным муссом, затем выключила свет. Коля нажал кнопку – в центре столика загорелся живой огонь.

– Ишь ты! – воскликнула я. – На спирту?

– На спирту. И морду не суй – брови сгорят.

Я уже рассказала ему о своих открытиях последних дней. И мне было очень интересно, что он думает. Но Коля молчал. Тогда заговорила я.

– Коля, я теперь почти уверена, что все эти смерти – месть за фермера Голубева. И мстит выживший мальчик, сын фермера. Сейчас ему должно быть чуть больше тридцати лет… И все-таки я не понимаю одного. Фоменко мог скрывать эту историю от меня, да и ото всех, но почему он не сказал правду самому себе? Когда он увидел список Мирзоева, когда понял, что убивают тех, кто имел отношение к этой истории – почему он хотя бы себе не сказал, что опасность ему грозит именно с этой стороны?

Я посмотрела на Колю – он молчал. По его лицу бегали оранжевые отблески огня. Вспыхивали блики на хрустале рюмок, горел теплым светом прозрачный костяной фарфор. Пахло малиной, горьким шоколадом, вином. Казалось невероятным, что где-то рядом с этой спокойной и богатой комнатой люди мстят, ненавидят, умирают…

– Не знаю, – он пожал плечами. – Но ты учти, что Фоменко в девяностые был миллионером. А Кагарлицкий был шестеркой. В конце концов, Фоменко мог просто намекнуть, что ему нужна ферма. А все, что дальше – самодеятельность Кагарлицкого. По образованию он был юрист, но работал охранником. Понятно, что он очень хотел выслужиться. Кого он там нанял, кто его спрашивал. А уж потом, когда семья погибла, Фоменко и вовсе не захотел бы знать детали. Поэтому список Мирзоева для него – пустой звук. Вот так-то…

Коля помолчал, наблюдая за огнем, потом довольно решительно пересел ко мне вплотную.

– Красивая ты… – сказал он. Провел рукой по моей щеке, я не отклонилась. Лишь загадочно опустила глаза. Он снова погладил мою щеку.

Потом вздохнул и вдруг резко опустил руку. Мое горло оказалось в тисках, он сдавливал пальцы на моей шее все сильнее и сильнее. Я стала задыхаться, из глаз полились слезы.

– Ты совсем с ума сошла? – сказал мне на ухо Коля. – Или ты шлюха – за деньги продаваться? Ведь тебе деньги нужны, да?

– Коля, – прохрипела я. – По-моему, твой психиатр – шарлатан. Ни фига ты гневом не овладел…

Перед глазами мелькали мушки, в ушах звенело, еще немного – и я потеряю сознание. Он отпустил руку. Потом ударил со всей силы кулаком в по столу, так что фарфор разлетелся по комнате.

– Ну, сколько можно, а? Что ж ты все с какими-то, блин, загогулинами?! Неужели нельзя просто жить, зачем все эти драмы? Достоевский какой-то, ей-богу! Сколько тебе нужно-то? Ради чего спектакль?

– Да много, Коль, – призналась я, растирая шею.

– Ну, много – это сколько?

– Сто тысяч.

– Тоже мне – много, – хмыкнул он. – Хотя в этом смысле, я уверен, ты и трешки не стоишь… Вот уродина, а… Ладно, я тебе все равно за копчик должен…

Он встал, прошелся по комнате, посматривая на меня. Вдруг рассмеялся

– Чего ржешь?

– А ведь ты правда пришла отдаться, – сказал Мищенко. – Но не только за деньги. Тебе одиноко, хочется любви…

– Между прочим, у меня есть Денис.

– Этот глист? Его ай-кью – тридцать, максимум тридцать пять.

– А на фига мне его ай-кью?

– Ну-ну…

Некоторое время мы наблюдали друг за другом, раздумывая, как бы ужалить побольнее. Затем он посерьезнел и сел напротив меня.

– Ну, и зачем тебе деньги?

– В Омск надо слетать.

– Я дам, но полечу с тобой, – тоном, не терпящим возражений сказал он. – А то у тебя снова начнется мания преследования.

Упираться я не стала.

– Хорошо. Но никаких приставаний. Свой шанс ты упустил.

Он рассмеялся, довольный.

– Светик, дружок! Расклад, судя по всему, поменялся. Я бегал за тобой четыре года. Теперь ты за мной побегаешь.

– Ну ты и нахал! – искренне восхитилась я.

Глава 42

В Омске оказалось тепло – около десяти градусов.

В аэропорту Коля взял машину, и мы поехали в отель.

Снова длинный мост над Иртышом – река так и катила свои желтые воды, только ивы на острове облетели. Справа промелькнула бело-красная академия МВД, затем я увидела дом со шпилем, торчавший в моем окне в прошлый приезд. Мы проехали мощный многоугольник спортивного комплекса, как бы воткнутый в фундамент кверху ногами; только тут я вспомнила, что Омск считается повернутым на хоккее. Мы проехали еще метров триста и наконец свернули к двухэтажному особнячку с круглой шапочкой.

Отель назывался «Лермонтов». Приличный, чистый. Коля забронировал нам два отдельных люкса.

Увидев свой номер, я поморщилась. Он был двухкомнатным, в бордовых тонах, с гнутыми креслами, горками, шелковыми диванами и всякой позолоченной хренью. Имелась даже джакузи. Приглашать в этот купеческий рай писателя-коммуниста было бы не слишком прилично.

Но, оказалось, он приготовил для нас культурную программу. Не успели мы с ним поздороваться – и вот уже катим на юг Омской области, в Павлодарку. На кладбище, что так его поразило несколько дней назад.

Коля в нашем разговоре участия не принимал. Он щурился в окно, задумчивый и вялый. Зато Андрей Станиславович пел соловьем. Рассказывал про свои расследования, про все эти губернаторско-мэрские бодания. Я стеснялась признаться, что не понимаю разницы между губернатором и мэром, потому лишь ахала и поддакивала. Еще, разумеется, пришлось обсудить Сирию, Украину, санкции, Путина – я опять ахала и поддакивала. Коля лишь равнодушно сопел.

Его молчание задело Андрея Станиславовича.

– А вы что же, против Путина? – поинтересовался он.

– Какая у вас равнинная местность, – сказал Коля таким тоном, словно ответил на вопрос. Так что мы с писателем даже зависли на пару минут, размышляя, было это сказано за Путина или против.

Так и подъехали.

Местность, действительно, была равнинная и крайне унылая. Судя по Колиному GPS, мы были совсем рядом с границей Казахстана. Чуть южнее нас Казахстан еще и залезал немалым отростком, так что попасть в ближайший населенный пункт Омской области пришлось бы, выезжая за границу. Еще дальше начиналась казахстанская Павлодарская область, она мощно уходила к югу вдоль Иртыша – и на другом его берегу, в границах России, как раз и располагался Алтай.

Разглядывая эту карту, я впервые подумала, что путь отсюда к секте «Белуха» мог быть не таким уж и длинным.

Мы остановили машину возле кладбища и пошли за писателем. Кладбище оказалось большим, чем в моих фантазиях, и гораздо менее запущенным. И не было никакого мраморного памятника – обычная железная пирамидка. Без оградки, без скамейки и без яичной скорлупы. Сюда никто не ходил.

– Думаю, разговор с братцем будет бесполезным, – сказал Коля. – Это спившаяся сука.

– Как вы угадали? – удивился Андрей Станиславович.

На пирамидке лепились три фотографии: вихрастый мужчина, блондинка с грубыми чертами лица и девочка лет шести. Четвертая фотография была сбита, фамилия под ней замазана. Впрочем, разобрать было можно: «Голубев Дмитрий. 1980 – 1995».

К горлу подступил ком. Кладбища на меня обычно не действуют, но тут была такая печаль: бескрайние равнины во все стороны, бедность, запустение. Поля, заросшие двухметровыми сорняками, деревянные развалины на горизонте.

– А вот это и есть их ферма… – торжественно сказал Андрей Станиславович, обводя рукой поля.

Вот, зачем он нас привел. Он решил шарахнуть по нервам. Писатель хренов.

– Так с тех пор и заброшено? – удивился Коля.

– Да. А Геннадий Голубев живет вон там.

Он показал рукой на дом из белого силикатного кирпича. За домом, видимо, и начиналась Павлодарка.

– А где жила семья Бориса? – спросил Коля.

– В центре Павлодарки. Там сейчас магазин.

– Каким образом? Мальчик продал землю?

– Не знаю. Может, самозахват?

– Интересно… Ну, пошли в гости? А то холодно.

– Пошли. Только надо водки купить. Без водки он разговаривать не будет.

В ближайшем сельпо мы купили две бутылки и пакетик соленых огурцов.

Калитка была распахнута. Поперек дорожки валялась ржавая кроватная сетка. По кривым яблоням висело грязное тряпье. Хозяин сидел на пороге и курил.

Это был мужчина неопределенного возраста. Морда у него была обветренная и мятая. Нос покрывала сеточка лопнувших сосудов. Блеклые выцветшие глаза, пегая прядь волос, черные зубы. Типичный алкаш. Впрочем, я сразу обратила внимание, что черты лица у него красивые. Такие же, как у брата на кладбищенской фотографии. Жена фермера была простушкой, но сам фермер казался очень интересным.

Что же это значило? А то, что их мальчик сейчас может быть красавцем. А может, нет. Как говорится, одно из двух.

Коля достал пластиковые стаканы, молча разлил. Андрей Станиславович объяснял цель нашего приезда – журналисты из Москвы, хотят раскопать старую историю, ведь это же было убийство, да, Гена?

– А то! – флегматично сказал Гена, забирая стакан, и сразу же опрокинул его в рот. Даже не поморщившись, он протянул стакан снова. Коля налил еще.

– Ты расскажи, где сейчас Дмитрий? – сказал Андрей Станиславович.

– Какой Дмитрий? – испугался Геннадий.

– Ну, племянник твой.

– Митька? А я знаю?

– Ты его давно не видел?

– Да с тех пор и не видел.

– С пожара?

– Да нет. Он появился где-то через неделю…

– Где же он был? – удивилась я.

– Да шлялся, сучоныш… Он вечно шлялся. Его Борька бил и бил, а все бесполезно… Бродяга чертова… А потом его уже и бить нельзя было – вырос бугай, сам Борьке однажды врезал… За Томку…

– Какую Томку?

– Борька втюрился… Огурчика дай.

Коля протянул ему огурец. Тот хрустнул, расплылся в улыбке.

– Вот правильно, ребята, – сказал он. – Надо их вывести, гадов. Ведь они их сожгли! Дом подожгли! Бензином облили и сожгли Ленку и детей малых… – он вдруг расплакался, да так горько и безутешно, что недожеванный огурец выпал у него изо рта.

– Да нет, Гена, – возразил Андрей Станиславович. – Не было бензина. Там столько экспертиз провели, ты что…

– Да ваши экспертизы! Что там ваши экспертизы! Да все куплено и продано! Вам что хочешь за деньги подделают!

Он начал заводиться, раскачивать свою пьяную истерику. В его голосе появились визгливые ноты. Коля сунул ему в руку очередной стакан.

– Помянем души безгрешные, – сразу же успокоившись, сказал Геннадий и выпил.

– Так что же, – сказал Коля. – В ту ночь Борис был у любовницы?

– Ага…

– А жена знала про любовницу?

– Сказали люди добрые… Она была бешеная. Ревни-и-ивая! Сучоныш в нее пошел.

– Борис был красивый, – зачем-то сказала я.

– Ага… Бабы вешались…

– И Митя заступался за мать? – спросил Коля.

– Ага. Даже хотел Томку задушить. Они тогда с Борькой подрались, и он опять из дома убежал… Где-то здесь в Павлодарке ошивался. Я его встретил, сказал, что у отца ферму хотят отнять, он сказал: «Хоть бы его самого прирезали! Чтоб мать больше не мучил». Про отца такое ляпнуть! Ну, сучоныш, ей-богу…

– Где он сейчас? – спросила я.

– Не знаю… Учительница знает…

– Какая учительница?

– Литвинова. Имени не знаю…

– Как ее найти?

– А чего ее искать? Она на Юбилейной живет, возле школы.

– Слушай, Гена, – сказал Мищенко, выливая остатки водки в стакан. – Ты сказал, что к Борису приезжали люди от Фоменко. По поводу фермы. А как их фамилии?

– А я знаю? – удивился Геннадий. – Они мне паспорта не показывали.

– Но ведь милиция вела расследование. Что ж, не определили, кто они?

– Ой, да что они там определили! Да им насрать было! Кто этим, вообще, занимался! Сволочи продажные! Гады!

Неожиданно он стал совершенно пьяным. Глаза осоловели, язык стал заплетаться. Он попытался что-то еще объяснить, но просто упал мордой вниз. Словно его выключили.

Андрей Станиславович покачал головой.

– Может, в дом затащим? – неуверенно предложил он. – А то замерзнет.

Коля цыкнул, потом подошел к яблоне и снял с ветки старое одеяло. Накрыл им Геннадия Голубева.

– Не замерзнет. – сказал. – Алкаши живучие. А и замерзнет – не жалко.

Глава 43

Через полчаса мы стояли у дома Анастасии Евгеньевны Литвиновой. Адрес нам дали в школе.

Это был совхозный дом на двух хозяев: насыпной, ушедший в землю метра на полтора. В чахлом палисаднике топорщились засохшие гортензии.

На наш стук из соседнего окна высунулась растрепанная женская голова. Она сообщила, что Анастасия Евгеньевна пошла в магазин.

Мы вернулись к машине.

– Товарищи, – оглядываясь по сторонам, сказал Коля. – Кушать хочется. Давайте ресторан, что ли, какой найдем. Столовую, на худой конец.

– Обижаете! – воскликнул Андрей Станиславович.

Он залез на заднее сидение и достал свою сумку. Вынул пластиковую скатерть и разложил на капоте. Затем появились вареные яйца, соль в пластиковой коробочке от «Панангина», курица, помидоры, огурцы, конфеты, одноразовые стаканы и бутылка кваса.

– А? – радостно спросил он, обводя все это рукой. – Каково?

Мы дружно принялись стучать яйцами об капот.

– Круто, – сказал Коля, кусая помидор. – Я так в детстве на поезде ездил. Курочка, яички… И даже «Панангин» был такой же… Ради чего страну развалили, да, Андрей Станиславович? Чтобы пармезан с трюфелями жрать? Так ведь они невкусные.

– Не обольщайтесь, – ехидно ответил тот. – Пармезан с трюфелями едят только в Москве. Вся остальная страна продолжает питаться именно так. И лечится «Панангином».

Соглашаясь, Коля развел руками: помидор в одной, куриное крылышко в другой.

– И все-таки я не понимаю, – произнес Андрей Станиславович, ломая курицу. – Убийства начались в 2013-ом. Судя по всему, именно тогда этот Митя и появился возле Фоменко. Но почему Фоменко жив? И зачем нужно было к нему подбираться, чтобы убить Кагарлицкого, который жил в Новгороде, или Протасова, который жил здесь?

Я задумалась.

Коля отбросил косточку в сторону, достал из кармана платок, начал вытирать руки.

– Спросите лучше, почему Кагарлицкого пытали, – спокойно произнес он.

Андрей Станиславович удивленно поднял брови.

– Какая связь?

– Прямая.

– Не понял.

– Смотрите. Единственный источник информации о том, что смерть Голубевых не была несчастным случаем – это Геннадий, правильно?

– Да, разумеется.

– Он сразу назвал убийц, так?

– Да. Он назвал тех, кого считал убийцами. Так будет точнее.

– Но как именно он их назвал?

– Ну… Вы это знаете… Охранник Фоменко, москаленский мент, браток из банды Моисея…

– И?

– Что и?

– Фамилии-то их какие?

Андрей Станиславович замолчал.

А я вдруг почувствовала, что мне надо срочно продышаться: стало душно, словно возле машины закончился кислород. Я отошла на несколько шагов в сторону. Глубоко вдохнула.

Оглядела степь: жалкие остатки ненужной фермы, из-за которой погибло столько человек. Господи, это поле, заросшее сорняками… Если бы все эти люди знали, ради чего они принимают свои страшные решения… Если бы они знали!

Коля все еще вытирал руки, искоса наблюдая за мной. Андрей Станиславович застыл с яйцом в руке.

Я вернулась к машине. Налила квасу в пластиковый стаканчик. Выпила.

– Вот, почему меня хотели убить, – сказала я. – Я задала слишком опасный вопрос… Кагарлицкий, действительно, не был в Москве 23 февраля, он не искал Фоменко…

– Так почему его пытали-то? – спросил Андрей Станиславович.

– Чтобы он назвал фамилии тех, с кем ходил к Борису Голубеву договариваться насчет фермы, – ответил Коля. – Он назвал фамилии Протасова и Арцыбашева. Эти фамилии знал только он, потому что он сам, по собственной инициативе, нанял этих людей. Фоменко об этих людях не знал. Он знал только Кагарлицкого – руководителя операции.

– Точно! – воскликнул Андрей Станиславович. – Геннадий Голубев не знал их фамилий! Но подождите. Фамилию Кагарлицкого Голубев тоже не знал! Он назвал его «охранник Фоменко». А у Фоменко было много охранников. Кто же сказал Мите, что это Кагарлицкий?

– Света, успокойся, – тихо произнес Коля. Я проследила за его взглядом и увидела, что он смотрит на мои руки. Руки заметно дрожали.

– Я могла выяснить все намного раньше, – объяснила я. – Надо было пойти по этой дороге…

– По ней еще можно пойти.

– Да…

Я достала свой мобильный и набрала номер.

Он взял трубку сразу. И сразу стало понятно, что он пьян.

– Алексей Григорьевич, это Светлана, – быстро сказала я.

– Какая Светлана? Какая к черту…

– Алексей Григорьевич, – я очень торопилась, чтобы успеть, пока он не рассвирепеет. – Два года назад 23 февраля вам кто-то сказал, что вас ищет бывший охранник из Омска. Вы помните?

– Какой Омск? Кто это?!

– Этот человек сказал, что ваш бывший охранник занимался фермой Голубева. Что он так представился…

– Голубева?! При чем здесь ферма Голубева?! Кто это говорит?!

– Вы спросили у этого человека: Кагарлицкий? Меня ищет Кагарлицкий? Вы назвали ему фамилию Кагарлицкого. Алексей Григорьевич, кому вы ее назвали? Кто сказал вам, что он вас ищет?

– Это ты?! – наконец-то он меня узнал, и узнавание не сулило мне ничего хорошего. – Ты?! Тебе чего надо?!

– Алексей Григорьевич, это сын фермера Голубева! Его зовут Митя. Он убил всех, кого считал виновным в смерти своей семьи, и это он похитил вашу дочь и жену. Он убьет и вас. Он рядом с вами! Это тот человек, который два года назад сказал вам, что вас ищет ваш бывший охранник. Вы меня слышите?!

– Где ты взяла мой телефон?! – завопил он и вдруг отключился.

Я молча смотрела на трубку. Коля грустно хрустел оберткой от конфеты. Андрей Станиславович, качая головой, открывал новую сигаретную пачку.

У меня возникло отчетливое чувство, что все в этой истории определено заранее, и я лишь щепка, попавшая в водоворот. Я ничего не могу изменить. Тогда зачем я здесь? Зачем эти давние, заросшие бурьяном события вызвали меня на свои подмостки?

– Вы меня ждете?

Возле нашей машины стояла пожилая женщина с широким лицом, острыми скулами и слегка раскосыми глазами. На плечи у нее было накинуто пальто.

Из окна тянула шею соседка.

Видимо, Митина бывшая учительница уже успела пройти мимо нас, пока я пыталась предупредить Фоменко. И теперь вернулась, узнав от соседки, что мы приехали к ней.

– Здравствуйте, Анастасия Евгеньевна! – воскликнул Андрей Станиславович. – Мы к вам. Мы по поводу семьи Голубевых. Вы таких помните?

Она пожевала губами, в глубине ее взгляда промелькнул испуг.

– Пойдемте в дом.

Глава 44

– …Это была сложная семья. Их у нас не любили. Особенно Бориса, отца…

Мы сидели в комнате, в которой с 95-го года ничего не изменилось. Словно мы прилетели на машине времени и теперь могли увидеть события своими глазами.

Полированная стенка, заставленная хрусталем. Некоторые вазы с гравировкой: подарки от учеников. Хрусталь выглядит как новый, в углублениях нет липкой грязи, этими вещами никогда не пользовались. Они для красоты.

На стене висит искусственный ковер с восточным узором, возможно, и это подарок. Тахта накрыта вторым ковром, третий лежит на полу. На стенах нет ни картин, ни фотографий, зато есть грузинская чеканка: красавица держит на плече кувшин. Работа такая топорная, что у меня мелькает забавная мысль: кто-то из учеников Анастасии Евгеньевны Литвиновой сел в тюрьму. Это там мастерили такие убогие вещи. Словно в подтверждение, я вижу на полированном столе в стакане десяток ручек с прозрачными пластиковыми набалдашниками. Внутри набалдашников вырезаны розы. Это точно блатное.

Правда, вокруг Омска – множество колоний. Вполне возможно, что это дарили люди с другой стороны решетки. Кто-то из родителей учеников работал охранником в тюрьме.

Пахнет пылью и валерьянкой. Доски на полу покрашены красным. Стены побелены, на них наведены через трафарет осенние листья. Спальня отделяется не дверью, а плюшевой портьерой с бахромой.

Она не предложила нам чаю. Она смотрит между нами в 95-ый год, где мухой в янтаре застыло главное событие этого небольшого поселка.

Я посмотрела в том же направлении и на фоне стремительно потемневшего окна увидела не наши лица, а лица с памятника. Одно из них было замазано черной краской.

– …Борис ведь совхозные земли захватил обманом, – вздохнула Анастасия Евгеньевна. – Якобы провели собрание… Надул всех, мы оглянуться не успели. В один прекрасный день совхозные проснулись, а земля уже не их. Своих же ограбил. Ужасно. Ведь Митя учился с их детьми. Его стали упрекать, а он: я его сам ненавижу, говорит. Убью когда-нибудь. Митя за мать болел, она очень тяжело переживала измены Бориса. Он же даже не скрывал. Красивый был, наглый, а когда деньги пошли, совсем с цепи сорвался: ни одной юбки не пропускал. Я даже Лене говорила: может, разведешься с ним, ну, по-свински он себя ведет. А она мне: щас! Пусть хоть и изменяет, и бьет, зато денег у меня куры не клюют. А мне, говорит, только это и надо. Уйду – стану нищей. Матерью-одиночкой. А так – перебесится, богатая старость у нас будет. Ой, она тоже непростая была. Раньше таких называли: кулачка. Деньги любила, это ужас как. В общем, куркули… Но, конечно, такой смерти им никто не желал…

– Борис подумал, что погибла вся семья? – спросила я.

– Да, конечно. Так ему сказали. Он три урны с пеплом закопал, памятник поставил. Виноватым себя чувствовал: он ведь у любовницы в ту ночь был, а тут такое… Ну, и пить стал, прямо водку бутылками в горло лил. Напьется, на пепелище измажется и бегает по полям. Страсть божья. Мы даже думали психушку вызвать. Надо было вызвать, может, обкололи бы каким-нибудь успокоительным и он бы не повесился. Ему и подождать оставалось где-то неделю, он бы узнал, что Митя жив…

– А где был Митя все это время? – спросил Коля.

– Накануне он уехал в Новосибирск к другу. Тогда же мобильных не было, никто и не знал, где он. Он, вообще, тогда повадился бродить. Поругается с отцом или с матерью и сбегает из дома. Первое время они в милицию обращались, а потом рукой махнули. Не маленький уже. Меня это возмущало. Пятнадцать лет всего, ребенок…

– Итак, он объявился, – сказала я. – Вы его видели?

– Так он у меня поселился, – ответила она. – Ему же негде было. Да и вообще, у нас хорошие отношения были. Я математик, а у него к математике выдающиеся способности. Он даже на областных олимпиадах побеждал. А вот что касается человеческих качеств… Был он такой… словно одержимый. Словно бесы в нем сидели, и ломали его, ломали. Это еще до всей этой истории… Знаете, я грешным делом подумала, что, может, этот кошмар его и спасет? Пройдет он через страдания и мягче станет. Иначе, я боялась, дел натворит и в тюрьму сядет. Он однажды мальчика из параллельного класса так избил, так избил. И ни за что! И глаза у него были ужасные. Хорошо, что родители мальчика – алкоголики, не стали шум поднимать… Ну, как хорошо, плохо, конечно, но попадись ему приличные, он бы уже сел за такое. Лена, мать его, такая же была. И дочку, и сына била смертным боем. А ее саму Борис лупил. В общем, семейка еще та…

– Как Митя перенес новость? – спросил Андрей Станиславович. – Когда вернулся из Новосибирска.

– Я думала, хуже будет… Погрустил, конечно… Но чтоб убиваться, нет. Отца, вообще, не пожалел. Ни разу не сказал: «вот, если бы я вернулся раньше».

– Анастасия Евгеньевна, – сказала я. – Вы знали Григория Мирзоева?

– Да, конечно. Он расследовал это дело о пожаре, мы много общались, когда он приходил к Мите. Тогда провели несколько экспертиз, всех допросили по сто раз, мне, вообще, показалось, что это очень добросовестный милиционер. Он единственный попытался проверить слухи, которые начал распускать Гена Голубев. Ну, что это убийство.

– И?

– Никаких доказательств. Я вам говорю: там с десяток экспертиз провели. Короткое замыкание. Они просто угорели. А пожар уже позже начался… Пойду чаю поставлю, – сказала она и встала. –Вы простите, что сразу не предложила. Растерялась очень. А вы пока фотографии посмотрите. Это Митин выпуск.

Она подошла к стенке, достала альбом. Положила его на стол перед нами, а сама ушла на кухню. Зашумел чайник, хлопнула дверца холодильника.

Андрей Станиславович стоял у окна, прижав лоб к стеклу. Стемнело, и улица была беспросветно черной. Ни одного фонаря. Коля сидел на тахте, опершись локтями о колени и опустив голову.

Я открыла альбом.

Его я увидела сразу – он был красивый, значит, пошел в отца. Мальчик пятнадцати лет, блондин. Высокомерное выражение лица, светлые глаза. Крупный, породистый. Физкультурник в стиле 30-х годов. Он никого мне не напомнил, это был совсем незнакомый человек. Под фотографией нарядной прописью: «Дмитрий Голубев».

На планшете я открыла сюжет из «Марфино». Что ж, Аполлинарий Иванов мог просматривать его хоть сто раз: он бы никогда не определил, кто из этих людей мальчик из Павлодарки. Он, действительно, сменил кожу. Как ему это удалось?

Вошла Анастасия Евгеньевна. На пластиковом подносе она несла чайник, чашки, банку варенья, маленькие хрустальные розетки, пакет печенья, коробку «Липтона». Коля встал с тахты и сел за стол. Андрей Станиславович так и не двинулся с места.

– А вдруг их никто не убивал? – тихо спросил он сам себя. Потом повернулся к нам и повторил с ужасом. – А вдруг это, правда, был несчастный случай?!

– Григорий Мирзоев сказал, что нет никаких доказательств убийства, – ответила Анастасия Евгеньевна, наливая кипяток в чашки. – Кроме одного… Косвенного…

Она положила в каждую чашку по пакетику чая, открыла банку варенья, тяжело опустилась на стул.

– В тот день Григорий пришел ко мне с перекошенным лицом. Попросил водки. Ему очень хотелось выговориться. Он сказал, что узнал одну вещь. Он показывал Гене Голубеву фотографии москаленских милиционеров. Ну, чтобы тот опознал, кто приходил к Борису по поводу фермы. И Гена показал на одного милиционера, Олега. А это был лучший друг Григория.

– Олег Арцыбашев, – сказала я.

– Да… – она посмотрела на меня и кивнула. – Григорий был в ужасе. Он сразу поехал к этому Олегу, но тот поклялся жизнью сына, что да, его наняли наехать на Бориса, припугнуть его, ведь ферма была приобретена незаконно. Но что больше они ничего не делали… Вот… Сыном поклялся, представляете?

– Почему же у Григория остались сомнения? – спросил Коля.

– Он вначале говорить не хотел, но потом бутылку прикончил, у него язык развязался. Он сказал, что у Олега были очень большие долги. Вначале он кредит взял, потом перезанимал, перезанимал, и в итоге ему одолжили какие-то местные дельцы, чуть ли не братки. И якобы после пожара долгов у него вдруг не стало. А там речь шла о больших деньгах. Григорий мне сказал: «За что ему простили такой долг? За то, что он просто наехал на фермера? Такого не может быть, это столько не стоит».

– Слабое доказательство, – заметил Коля, окуная печенье в розетку с вареньем.

– Наверное, – согласилась она. – Поэтому он взял с меня клятву, что я ничего не скажу Мите. И я клятву сдержала… После этого разговора Григорий перестал к нам ходить. Дело было закрыто.

Андрей Станиславович громко вздохнул и тоже сел за стол.

– Вы не знаете, – спросил он. – Фоменко по этому делу допрашивали?

– Не думаю. Какие основания? Милиция ведь сразу пришла к выводу, что это несчастный случай. Только Григорий пытался что-то выяснить, но потом и он перестал.

– И почему же он перестал? – спросил Коля. – Как вы думаете? Он понял, что это несчастный случай? Или понял, что это сделал его лучший друг?

– Я не знаю, – ответила она. – Но вот вам один факт. Год спустя Митя уехал жить к моему брату. Когда Григорий узнал об этом, он приехал ко мне и попросил его адрес. Мне потом брат написал, что он начал каждый месяц переводить деньги для Мити. Скажите: зачем? Кто он ему? Получается, он считал себя виноватым? Но в чем?.. Вот так-то…

– Анастасия Евгеньевна, – сказала я. – Вашего брата зовут Мирон? Он старовер?

На ее лице вспыхнул румянец. Она пожала плечами.

– Я и сама из староверов, ничего тут такого нет. Я Митю хотела к вере приобщить, разве это грех? Ой, у них хорошо… И красота такая, горы. И солнечно, и река. И главное, люди там святые. Я стала Митю уговаривать: поезжай, не надо тебе здесь оставаться… Я думала, он возле них отогреется…

– Отогрелся? – поинтересовался Коля.

– Он прожил там несколько лет. Мирон его даже усыновил, он сам его об этом попросил. Сказал, что не хочет носить фамилию отца, стал Нагибиным. Но потом, году в 2001-ом, мне позвонил Григорий Мирзоев, он уже жил в Петербурге. Он сказал, что перевод за последний месяц вернулся. И что ему написали, что Митя теперь в «Белухе» и денег слать не надо. Он встревожился, сказал мне, что «Белуха» – это секта. Попросил все разузнать. Я написала Мирону, он мне объяснил, что Митя поехал пожить у приятельницы Мирона, Марты. И что она к секте отношения не имеет. Она просто живет там рядом. Питается отдельно и молится не так. Я Григорию все это объяснила…

– Больше вы ничего о Мите не знаете? – спросил Андрей Станиславович.

– Почему не знаю? Все у него хорошо. Он был здесь в 2009 году.

– Был здесь? – повторила я.

– Да.

– И сильно он изменился?

– Нет, не сильно. Ну, конечно, заматерел. Мужик уже настоящий. На лицо – копия отец. Красивый. И богатый очень, это было видно. Миллионер. Сказал, в Москве живет. Юрист, что ли. Участок под домом он моим родственникам за бесплатно отдал. Они там сейчас магазин построили. А в сторону фермы он только плюнул. Сказал: «пусть зарастает». А ведь она не копейки стоит. Но он сказал: мне этих денег не надо. И вообще, сказал, мне денег не надо. У меня другие интересы. Знаете, он мне шубу подарил. Показать?

– Да, – ошеломленно сказал Андрей Станиславович.

Она отправилась в спальню и через минуту вернулась, неся в руках манто из баргузинского соболя.

Коля засмеялся в голос.

– Забавный пацан, – сказал он, качая головой.

– Красивая? – спросила Анастасия Евгеньевна.

Мы кивнули.

– Но неудобная, – с сожалением призналась она. – Слишком длинная, снег метет. Так что я не ношу.

– Посмотрите, пожалуйста, – сказала я и протянула ей планшет. – Вы не узнаете здесь Митю?

Она долго всматривалась в стоп-кадр. Потом пожала плечами.

– Мирон – вот он, – сказала. – А Мити здесь нет.

Я развернула планшет камерой и сфотографировала страницу школьного альбома.

Глава 45

На следующий день мы созвонились с Артемом, и он пригласил нас в ресторан «Сенкевич». Есть мы отказались, взяли только кофе. Вначале болтали о политике и наблюдали за металлическим пространством реки, расстилающимся сразу за пляжем. Иртыш подмигивал нам тусклыми жестяными всполохами. Мне было жаль, что эта прекрасная река еще не покрыта льдом, и я, сидя в ресторане, построенном на месте бывшей спасательной станции, не вижу гигантских сталактитов вокруг прорубей.

Затем мы вкратце поведали Артему о наших открытиях последних дней. Он пообещал снова поднять дело Протасова. Но я не стала рассказывать этому искреннему и доброжелательному человеку о той адской тяжести, которую всю жизнь таскал на себе его двоюродный брат Григорий Мирзоев. И которая в итоге его раздавила.

Знал ли Мирзоев, что произошло в доме фермера в ночь, когда произошел пожар? Или правду знал только Арцыбашев?

– Что-то вы задумчивая, – сказал Артем.

Коля хмыкнул.

Река снова вспыхнула в лучах заката, вдоль пляжа зажглись тусклые огни.

В семь часов нас ждал Андрей Станиславович. Он сказал: на прощальный ужин. Поэтому мы и не ели в ресторане.

Квартира писателя-коммуниста оказалась за мостом – на Иртышской набережной. Квартира была современной и даже богатой, а жена накрыла невероятный стол с домашним «Оливье», гусем, стерлядью, телячьими языками и самодельным «Медовиком». Коля пожаловался, что уже прибавил в Сибири килограмма два.

Так что после ужина я предложила прогуляться от набережной до нашего отеля «Лермонтов».

Мы с Колей вышли из подъезда и ахнули. Наступила зима. За то время, что мы сидели у коммуниста, город укрылся ослепительно белым снегом. Под ногами скрипели и горели алмазные копи. Нарядно было, как в хрустальном гробу.

– Коля, – сказала я. – Но ведь есть же программы распознавания лиц. Давай запустим. Может, компьютер определит?

– Ты, заяц, наивный.

– Ну почему? В интернете десятки программ. А по радио я слышала, что у нас в России какая-то особая штука разработана против террористов…

– Ты меньше радио слушай, – посоветовал он. – Знаешь ли ты, что компьютер дает сбой в пятидесяти процентах случаев, если ему показать то же лицо, но постаревшее на полтора года. На полтора года, не на десять. И это притом что строго соблюден ракурс и дано хорошее фронтальное освещение.

– Не может быть.

– Может. Идеальный прибор для распознавания лиц – это человеческий мозг. Двухлетний ребенок в этом вопросе даст фору всем компьютерам мира. Фотографии нынешнего Мити рассматривало множество людей. Его никто не узнал. Он сделал пластическую операцию, Света. Он все хорошо продумал и подготовил.

– Экспертиза ДНК может подтвердить, что он родственник Геннадия Голубева.

– Да. А кому ты ее будешь делать, уже решила?

– Всем.

– Ну-ну…

Я, наверное, выглядела расстроенной, так что он ободряюще обнял меня за плечи.

– Заяц, не горюй. Приедем в Москву, я тебе подготовлю досье на каждого подозреваемого. Мы проверим их детство и юность. Если это не настоящее, что-то обязательно всплывет. Я к моим ФСБ-эшным дружкам обращусь…

– Да…

– Снегирев, Демичев, кто еще?

– Белобрысый охранник… Труп Матвея не найден, значит, и он тоже.

– Хорошо.

– Только узкоглазого охранника, думаю, можно исключить. Вряд ли пластическая хирургия достигла таких высот.

– Проверим и его, – щедро пообещал Коля. – Мало ли… Вот только дальше что?

– А дальше будем думать.

Собственные бодрые слова привели меня в хорошее настроение. Я даже слепила снежок и засунула его Коле за шиворот. После чего оказалась головой в сугробе. В холл отеля мы зашли, как два снеговика.

Здесь было тепло, уютно. Верхний свет не горел. На фоне бежевых стен мерцали бра. Гудела витрина-холодильник с напитками. За деревянной стойкой было пусто, а администраторша дремала на стеганом кожаном диване с резной спинкой. Напротив нее на стене бормотал телевизор. Шел «Дорожный патруль».

Стараясь не разбудить девушку, я тихо прошла мимо нее и взяла ключ из деревянного ящика. И тут увидела на экране лицо Алексея Григорьевича Фоменко.

Коля, опустив голову, отряхивал снег с куртки.

«… покончил с собой. Его тело, висящее в петле, нашла уборщица, которая зашла в каминный зал примерно в семь утра. Полиция уже проверила записи с камер наблюдения. Они показали, что накануне в восемь вечера к Алексею Фоменко приезжали его партнер и юрист. Они покинули дом примерно через час. Больше в дом никто не заходил. Медицинские эксперты считают, что смерть наступила примерно в пять утра. Так что версию самоубийства можно считать основной.

Причин для этого было более, чем достаточно. Дочь и жена Фоменко были похищены и, скорее всего, убиты. Ему самому предъявили обвинение в рейдерстве…»

В этот момент у меня заложило уши. Видимо, из-за перепада температур резко поднялось давление. Пошатываясь, я вышла на улицу. Опустилась в сугроб, зачерпнула снега, положила его в рот.

Заломило челюсти.

Стукнула дверь, на пороге появился Коля.

– Малыш, успокойся.

– Я никого не спасла! – крикнула я.

– А ты и не должна была.

Он сел рядом со мной в снег, достал из кармана сигару. Загудела турбо-зажигалка.

– Я никого не спасла, – с силой повторила я. – Я бегаю по его следам уже несколько месяцев, но не смогла ему помешать. Ты понимаешь?

Коля выпустил облако вонючего дыма.

– Мы узнаем, кто это, – сказал он. – Нам осталось немного.

– Зачем я оказалась в этой истории, Коля?

– Не ищи смысл там, где его нет. Ты оказалась в этой истории случайно. Дура-парикмахерша спутала два совершенно разных слова… Света, милая, большинство проблем на земле объясняются только человеческой глупостью.

Потом он начал обнимать меня, потом поцеловал. Я сильно плакала, мы поднялись в его номер под удивленные взгляды проснувшейся администраторши.

Я очнулась в его кровати в девять часов утра. В Москве было еще шесть, Коля похрапывал. На тумбочке стояла пустая бутылка шампанского и два хрустальных бокала.

Я села, бессмысленно глядя в светлеющее окно.

Что-то такое снилось…

Я не могла вспомнить, что…

И в этот момент мне в голову пришел очень простой вопрос: а почему Фоменко покончил с собой?

Я залезла в карман Колиных джинсов и достала кошелек. Вынула оттуда все деньги.

Через час я уже была на железнодорожном вокзале.

Глава 46

Это был прицепной вагон к поезду 136М «Москва-Бийск».

Из Омска он вышел около часу дня. Тащился очень медленно, ночью – в три – вообще, встал. Оказалось, это Барнаул.

Из-за переговаривающихся диспетчеров мне не спалось. Я вышла на площадку, выглянула в открытую дверь.

Пахло сыростью и шпалами. Далеко, над зданием вокзала, светились разноцветные полукружья воздуха – то ли ресторан какой, то ли просто слово «Барнаул» над фасадом. Сама надпись мне была не видна, лишь ее дрожащая аура поднималась в ночное небо и таяла, отражаясь в мокром снегу.

За моей спиной остановилась проводница, идущая из соседнего вагона. Она предложила чаю и заодно рассказала, что раньше омский вагон держали в Барнауле часов десять. А сейчас – всего три. Прогресс.

И действительно, в шесть утра мы снова поехали.

Только в этот момент я рискнула включить мобильный. От Коли пришла СМС-ка.

«Лучше в Москву не возвращайся! Сломаю не только копчик, но и шею!!!!».

Потом еще одна.

«Дура проклятая! У меня карточки заблокировали. Банку подозрительно, что я в Омске. Сижу без копейки((((».

В общем, он сильно поднял мне настроение, и я наконец заснула.

В девять утра мы прибыли в Бийск. Там, прямо на вокзале, я не торгуясь наняла машину до Солонового.

И мы поехали по трассе Р368 на Верх-Уймон.

– Собираетесь музей Рериха посмотреть? – спросил водитель. Он, вообще-то, оказался чутким человеком и с расспросами не лез. Только через час, когда мы уже миновали курорт Белокуриху, решил как-то завязать отношения.

– А там есть музей Рериха? – спросила я в ответ.

– Да, в Верх-Уймоне. Дом такой деревянный, двухэтажный, красивый. Он же там останавливался во время своей экспедиции… Значит, вы не из ежиков?

– Из кого?

– Вы простите, я так этих йогов называю. Которые на Рериха своего молятся. Я, вообще, не одобряю…

Он внимательно осмотрел меня в зеркальце заднего вида. Поразмышлял чуток.

– Музей старообрядчества там тоже есть, – сообщил как бы между прочим.

Я промолчала.

Его рассуждения были логичны. Всего несколько часов пути отделяли меня от главного поселения бухтарминских каменщиков.

Селиться в этих краях они начали в первой половине 18-ого века. Тогда старообрядцев обложили двойной податью, а заодно стали забирать на горные работы. Им это, понятно, не понравилось. Так что из Нижегородской губернии, Поволожья, Поморья, Новгорода и Перми потянулись сюда раскольники. Места эти никому не принадлежали. Граница между Россией и Китаем была плавающая, а климат здесь – хороший. Селились староверы по берегам реки Бухтармы, по химическим причинам имеющей воду молочного оттенка. Поэтому и стала эта нейтральная территория Беловодьем – символом свободы от загребущего государства российского.

Разумеется, масонами они не были. Каменщиками их назвали по другой причине. «Камень» – это старинное русское название гористой местности. То есть каменщики – это горцы. Да и то сказать: селились они на довольно большой высоте – около полутора тысяч метров.

При Екатерине Второй Россия-таки до них дотянулась, хотя и довольно небрежно. Каменщиков приняли в состав Империи в качестве инородцев. Впрочем, думаю, многие из них к тому моменту и выглядели не как русские. Если верить Черту, из-за нехватки женщин приходилось жениться на монголках и бурятках. Так, наверное, и появились в Солоновом узкоглазые предки Мирона.

– Зачем же вы туда едете? – не выдержал водитель.

Ах, дядя…

Часа в три мы проехали по улице Верх-Уймона, и действительно, миновали нарядный двухэтажный дом Рериха, на фоне которого фотографировалась делегация экзальтированных теток.

Еще час – и перед нами появилась ровная белая долина, слегка наклоненная в нашу сторону. По ней извилисто шла черная подтаявшая колея, а на горизонте горели шапки гор. В самом центре этой горной цепи я увидела зубец Белухи.

И увидела его именно с того ракурса, что и на фотографиях, скачанных Галей Фоменко.

– Вон Солоновое. Но дальше нет дороги, – стесняясь, сказал водитель и затормозил. – Я машину разобью. Простите.

– Вернусь через два часа. Никуда не уезжайте.

Я вышла из машины и пошла по талой колее мимо торчащих из снега зонтиков сухой травы. Впереди виднелось несколько деревянных домов с серыми дощатыми крышами. За поселением высились темно-зеленые ели и блестела молочная излучина реки.

Стояла оттепель, и снег чавкал под моими ногами. Мои нарядные угги со стразами сразу же промокли насквозь.

Наконец я подошла к домам. Селенье казалось вымершим, лишь старая больная лошадь подбирала губами рассыпавшееся вдоль колеи сено. Пахло навозом, вдалеке гоготали гуси.

Затем из-за высоких крытых ворот высунулся белобрысый мальчишка лет шести. Посмотрел на меня и спрятался обратно.

Я упрямо стояла посреди дороги, открытая всем взглядам. Я широко расставила ноги, положила руки в карманы и смотрела в одну точку, изо всех сил делая вид, что не уйду отсюда никогда.

Что так и буду стоять, пока не добьюсь своего.

Ворота распахнулись шире. На улицу вышла пожилая женщина с ярко-голубыми глазами и монгольскими скулами. Она была в красном шерстяном платке с розами и сером ватнике.

– Тебе чего, дочка? Кого-то ищешь? – с окающим акцентом спросила она.

– Я ищу Мирона Нагибина, – ответила я.

– Так его нет. Он уехал.

– Он вернулся из Москвы, – сказала я. – Я знаю.

Она помолчала, теребя уголок платка.

– Натворил Митька делов… Ага?

Она это даже не спросила, а, скорее, сообщила.

– Мне нужно поговорить, – с отчаяньем повторила я. – Я приехала из Москвы. Специально!

– Ну, поговорим. – согласилась она. – Но в дом не зову. Нельзя мне. Пойдем на завалинке сядем.

Мы подошли к дому и сели на дощатую приступку под окном. Краем глаза я увидела, что за стеклом шевелится голубая занавеска и за нами из дома наблюдает белобрысый мальчишка.

– Нет Мирона, – сказала женщина. – Уехал в Красноярск. К братьям в скит. Там останется, в миру больше не хочет.

– Что-то случилось в Москве, да?

Она вздохнула.

– Ну так что… Известное дело… Митька – чудище, осташ… Рыбак он черный…

– Почему? Почему он чудище?

– Бесы его с толку сбили. Давно ишшо. – она быстро перекрестилась. – Зря его Мирон к Марте отправил – к самым бесам в логово. Отродье любушкино, все его беды от прелюбодеяния…

– У Мити?

– Да какого Мити! У Мирона. Бабка его была из Любушкиных. Не мог он женскому соблазну противиться. С Мартой этой на старости лет связался. А потом и Митьку к ней отправил – пусть, говорит, погостит. Марта, говорит, ему, как мать. А там же бесы рядом! Эти, с напланетянами. Они ему и напели в уши.

– А раньше он не таким был?

Она подумала немного, вздохнула.

– Крутило его, дочка. Всегда крутило. Но спасение рядом, только иди к Богу, он уж и объятья раскрыл. Мог он спастись. Молился, веру нашу принял, фамилию.

– Вы тоже Нагибина?

– Ага-ага, – закивала она. – Нагибины мы.

– Почему Мирон из Москвы уехал? – спросила я. – Что случилось?

– В Любушкино согласие он поехал, места бабкины хотел посмотреть. Дно это теперь морское. И девок там увидел. Молодых.

– В Любушкином согласии? – переспросила я. – Но…

– Не веришь? – огорченно сказала она. – А ты верь! Митька – черный рыбак. Чудище, осташ. Мирон хотел девок освободить, но Митька ружжо наставил. Говорит, уходи, жалею тебя за доброту. Последний раз жалею. Пути наши теперь разошлись. И больше, говорит, не увидимся. Вот так-то. Так оно и понятно: теперь ему одна дорога.

Она помолчала, сурово глядя на гору.

– Освободить девок, – повторила я. – Значит, они живы?

– Живы.

– И где они?

– Так я же говорю: в Любушкином согласии. Откуда бабка Миронова. Ой, он парнем еще тот был ходок. Все оттуда идет! Кровь, дочка – не вода.

– Но если девки живы, – сказала я. – то почему Мирон не пошел в полицию?

– Нам нельзя, дочка. Мы отдельно.

– Но это живые люди!

– Да. И Митя матерью поклялся и сестрой своей, что отпустит девок.

В этот момент в окно стукнули. Я снова увидела мальчишку. Он подавал какие-то знаки.

– Картошка сварилась, – сообщила женщина. – Сейчас принесу. У тебя посуды своей нет?

– Нет. Откуда?

– Я бы молока налила, – объяснила она. – В нашу-то нельзя. Ты прости, что в дом не зову, у меня муж строгий, не разрешает, чтоб на святые образа смотрели. Можешь к Бердюгиным пойти, если надо заночевать. Они пускают. Я отведу.

– Нет, я уже скоро поеду.

– Подожди. Я сейчас…

Она ушла за картошкой.

Я сидела на завалинке и смотрела на зубец Белухи, все еще различимый на фоне темнеющего неба. Справа от него уже появилась первая голубая звезда.

Она вышла с вареной картошкой на газете. Положила ее мне на колени, я почувствовала приятный жар. Она достала из кармана кулек с солью и насыпала на газету немного.

– Кушай, дочка, – сказала она.

И я стала есть. Картошка была очень вкусная: рассыпчатая, сладкая, ароматная, она была полита постным маслом и пахла семечками. Я посыпала ее крупной серой солью.

– Обида, – произнесла женщина и снова перекрестилась.

– Что?

– Носил он ее, отпустить не хотел. Думал, что его родных убили. Мы говорили: ты не знаешь и знать не можешь. И судить не можешь. Бог все знает и Бог всем воздаст. Но он сам захотел суд вершить. Разве он Бог?

Я помолчала. Картошка вдруг показалась мне сухой, буквально застряла в горле, мешая дышать. Она же смотрела на гору и слегка покачивала головой.

– …А кто мы, чтобы судить? А, дочка? Да разве это мыслимо таскать в себе такую злобу? Выгнать ее надо, выдавить, как чирей, с самым корнем.

Я тоже посмотрела на гору. С ее вершины лился на меня нежно-голубой свет затухающего дня. Мне показалось, что я вдыхаю этот свет, что он поступает мне в легкие, а затем – в кровь.

И в этот момент вдруг произошло невероятное. Из моих глаз брызнули слезы, причем, брызнули с такой силой, что я увидела дымящиеся капли на снегу в метре от себя. Я зарыдала в голос.

Я плакала из-за того, что три последних года своей жизни, три чудесных года моей уходящей молодости превратила в злобный ад, движимая теми же чувствами, что и чудовище Митя.

Я, как и он, обиделась. Я решила, что могу судить. И это дьявольское высокомерие превратило меня в такого же беса.

И теперь мне надо выплакать эту мерзость, выдавить ее и все начать сначала.

Я плакала, постанывая, мокрая картошка сыпалась у меня изо рта, а женщина в платке безо всякого удивления гладила меня по голове.

– Дави, дочка, дави, – приговаривала она. – Чтобы корень вышел.

И он вышел.

По Белухе пробежал последний закатный луч, и еле заметное облако снежной пыли сорвалось с ее вершины и растаяло в небе. И я поняла, что отныне здорова. Мне стало так легко, словно у меня вынули из сердца гвоздь.

А потом я подумала, что у Мити не получилось вылечиться в этих волшебных местах. А у меня получилось…

Стремительно навалился вечер. Я вытерла последние слезы, свернула газету с картошкой.

– Простите, – сказала хрипло. – Я, наверное, сильно устала… Перенервничала…

– Дочка, – произнесла она. – Ты его останови…

– Хорошо.

– И спаси этих девок. Мирон сказал, они живы. Но скоро умрут.

Я помолчала.

– Ай, сколько грехов вокруг, дочка, – произнесла женщина. – Сколько грехов…

Глава 47

Первый человек, которого я увидела в зале прилета Домодедова, был Коля. Понятия не имею, как он узнал, что я должна прилететь из Горно-Алтайска, но факт остается фактом: он стоял в проеме с букетом роз и похлопывал ими по руке в перчатке. Словно розги проверял.

Подумав о шипах, я присоседилась к человеку в военной форме с лампасами. Решила, что уж генерал-то меня защитит.

Коля увидел мой маневр и покачал головой.

– Нелепо предполагать, что я буду драться в аэропорту! – крикнул он. – Здесь полно ментов! К тому же я с цветами. Скорее, собираюсь сделать тебе предложение!

– Делать предложение в аэропорту – еще более нелепо! – крикнула я в ответ, прячась за спину генерала, так что генерал даже встревожился и начал нервно оборачиваться.

Коля всучил мне букет, чмокнул в щеку. Мы пошли на стоянку.

– Ты прости, что я всю наличку выгребла, – вежливо сказала я. – Как ты выкрутился с карточкой?

– Перед каждой покупкой звонил в банк. Они ее разблокировали на пять минут. Геморрой, но не смертельно… Вообще, идиоты: что тут подозрительного? Как будто я был не в Омске, а в Сирии…

– Да ладно, – сказала я. – Пусть бдят. Это их работа.

– Ну да, – согласился он.

Я села в машину. Коля сходил к автомату, оплатил стоянку.

Затем мы подъехали к шлагбауму, он засунул карту. Шлагбаум поднялся.

– Хорошая тачка, – сказала я, чтобы сделать ему приятное. – Люблю Мерседесы.

Он хмыкнул, покосился на меня.

– Ну, что удалось выяснить? – спросил, выруливая на дорогу.

– Староверы сказали мне, что девки живы. То есть дочь и жена Фоменко могут быть где-то спрятаны.

– Вряд ли.

– И тем не менее мне так сказали.

– А где, сказали?

– В Любушкином согласии.

Коля удивленно поднял брови.

– По-моему, есть такая староверская община, – произнес он, глядя в боковое зеркало.

– Была. Бабка Мирона оттуда. И это, скорее, секта.

– Они же какие-то развратники были, нет?

– Скорее, хиппи. Додумались до свободной любви, в том числе и для женщин. Крестьяне в девятнадцатом веке! Крутяк?

– Уважаю, – заметил он. – Получается, идея носилась в воздухе. А не только в четвертом сне Веры Павловны… Или какой там был сон?

– Не помню…

– Итак, староверская секта «Любушкино согласие», – подытожил Коля. – Уже не существует?

– Не существует уже сто лет.

– А где она базировалась?

– Вначале в Преображенском, в Москве. Там, собственно, родился сам этот Любушкин. Потом на Яузе. Но их отовсюду выгоняли из-за их скандальных обычаев. В итоге они осели в городе Корчева Тверской губернии.

– И?

– Затоплен в тридцать седьмом году во время строительства канала «Москва-Волга». Сейчас это дно морское… Фигурально выражаясь.

– Ага… Так, может, он их утопил?

– Может… И пора бы узнать, кто он.

– Возьми мой планшет на заднем сиденье, – приказал Коля.

Я послушалась. Оказалось, в планшете – обещанные досье.

– Изучил? – спросила я, листая страницы файлов.

– Да.

– И что?

– У Матвея есть большой пропуск. Вроде, учился на юридическом в Москве в 2001-2005, но в списках я его не нашел. Не известно, где он был в это время.

– Купленный диплом, – засмеялась я. – Не удивительно, что он оформил документы неправильно.

– Возможно…

– А детство?

– У всех все нормально. Кроме белобрысого охранника, Горчака. Он из Узбекистана. Русский беженец. Появился в две тысячи пятом, никаких документов, все потом восстанавливал. Такое бывает, но в свете наших событий выглядит, сама понимаешь… Слушай, а Снегирев-то прописан на Большой Черкизовской улице. А это метро «Преображенская площадь». Бывшее село Преображенское. «Любушкино согласие», нет?

– Коля, но он же не может держать их в квартире. Это технически неосуществимо.

У меня зазвонил телефон. Посмотрев на экран, я увидела, что это ребятки – борцы с педофилами. Почему-то сильно забилось сердце.

– Да, – сказала я.

– Здорово, корова, – весело произнес главный. – С тебя – ящик водки.

– Само собой. Нашли?

– Ага. Степан Гранин, художник, сын знаменитого художника Артемия Гранина. В сети известен как «шальной турист». Живет в папиной мастерской на Патриарших. Мы с ним связались, он ждет твоего звонка. Слушай, тут Маринка говорит, что водка ей не интересна. Ей отдельно торт привези. Поняла?

– Поняла. Скидывай адрес и телефон.

– И куда едем? – спросил Коля, когда я нажала отбой.

– Коля, тебе не обязательно…

– Куда едем?

– На Патриаршие.

– Слушай, ты как-то изменилась. Не могу понять, в чем дело, – искоса глядя на меня, сказал он.

Я не ответила.

Глава 48

Через полтора часа мы были в центре Москвы – на Патриарших прудах. Вечерело, зажглись фонари. Горели синие гирлянды на стволах деревьев. У входа в ресторан «Павильон» посверкивали две нарядные елочки.

– Может, сначала пообедаем? – предложил Коля.

Я покачала головой.

Мы поднялись на последний этаж углового дома. Нужная дверь была не заперта. Мы ее просто толкнули и вошли.

Мастерская занимала большое помещение метров под триста. Оно было буквально забито тысячью разных предметов: латунных кофеварок, глиняных горшков, лоскутных ковров, дагестанских килимов, медных блюд, серебряных кувшинов, гипсовых бюстов, прялок, старинных шляп, платьев с кринолинами, журналов, чучел животных – вся эта ерунда создавала цветной бархатистый полумрак, таинственно вспыхивающий теплыми огоньками.

Пахло растворителями, масляными красками, на грубо сколоченных самодельных верстаках стояли банки с керосином, в которых отмокали кисти всевозможных размеров. На каждой свободной плоскости лежали старые палитры, выдавленные тюбики, мастихины, подрамники, тряпки с пятнами краски, обрезки холстов.

И разумеется, на стенах и вдоль стен – десятки картин.

– Приехали? – спросил нас голос из темноты. И секунду спустя бывший студент-турист вышел из-за ширмы.

Это был невысокий и худой мужчина с темным, словно обожженным лицом. Я бы дала ему лет сорок. Он был одет в джинсы и просторную рубаху. Его светлые волосы доходили до плеч. В руках он держал электронную сигарету.

– До чего интересно! – воскликнул он. – Я так люблю тайны! Степан, – и он протянул Коле руку.

Затем принялся освобождать для нас место на диванчике, покрытом коровьей шкурой. Для этого ему пришлось убрать стопку старых газет, три мексиканских пледа, тайскую подушку, расшитую зеркалами, и живую, вялую, ко всему привыкшую кошку.

– Присаживайтесь. Я сейчас чайку заварю. У меня лучший в Москве чай.

Я посмотрела на фотографии, висящие над диванчиком, и поняла, что он еще и альпинист. На десятках снимков он был в горном снаряжении.

Коля сел и начал крутить головой, оглядываясь.

Из приоткрытой форточки пахло талым снегом, илом и бензином. Раздавался детский смех. Подоконники двух окон были тоже завалены всякой всячиной – стопками журналов, квитанциями, пустыми коробками, подушками, рулонами тканей.

– Вот и чаек! – сказал Степан.

На дощатый стол он поставил узбекский чайник, пиалы, а также большое блюдо с сухофруктами, гранатами и орехами.

– Надо же, – произнесла я, когда он сел за стол напротив нас и начал разливать чай. – Все те полгода, что я занимаюсь этим делом, я постоянно натыкалась на ваши следы в «Белухе». И теперь так забавно видеть вас вживую…

– Прошло десять лет, – заметил он. – Я изменился.

– Наверное. Все говорили: студент, москвич, турист… Я почему-то думала, что вы будущий инженер или физик. А вы художник.

– Да.

– У художников хорошая память, – сказал Коля.

– Точно.

– Как вы попали на территорию «Белухи»?

– Я шел к Мажою, решил сократить дорогу и сбился с пути. Оказалось, это забавное местечко, я решил задержаться.

– Почему забавное?

– Знаете, – он помолчал немного, подбирая слова. – Оно было похоже на обрывки чужого сна… Учение Константинова потерпело фиаско, но осколки его сумасшествия еще сидели в этих людях. Все было окрашено в какие-то удивительные цвета. Что-то печальное, отчаянное и в то же время очень свободное… Вообще, не мной замечено: сумасшествие притягивает. Я подумал: когда еще мне придется увидеть такое странное место? Здесь двадцать лет десятки людей на полном серьезе ждали, когда их заберут инопланетяне. Это был протест против нашей Земли. Несовершенной и несправедливой Земли. Вы понимаете?

– Не очень, – признался Коля. – В любой психушке – то же самое.

– Психушка – это тюрьма. А здесь была полная свобода воли. На фоне абсолютно свободных и прекрасных пейзажей. Ни государства, ни полиции, ни санитаров. Никто не накажет и никто не поможет. И главное, над всем этим – крах надежды. Они уже поняли, что инопланетяне не прилетят… Что вы! Это совсем другое дело. Меня это заинтересовало как художника.

– Значит, и картины есть? – спросила я. – Вы это писали?

– Да, конечно, сейчас найду.

Он встал и отошел к стене. Начал перебирать бесчисленные стопки картин.

– У меня с собой было несколько холстов, а еще я делал наброски. И потом писал уже по памяти в Москве… А вы Митей интересуетесь?

– Почему вы так решили?

– Деньги… – ответил он. – Когда я туда пришел, там было десять человек. Во-первых, сам Константинов. Его я видел только один раз. Он выполз из дома и блевал на опушке леса. Он был уже героиновым наркоманом. Митя постоянно бегал к нему в дом. Таскал травяные настои, которые делала Марта, ягоды для него собирал. Поскольку это был парнишка, не склонный к сентиментальности, выглядела такая забота довольно нарочито…

И он достал холст.

Я увидела на нем целлофановую стену термоса, в которой четко и преувеличенно, как в капле воды, отражались еловые ветви. На фоне стены стоял Митя – точно такой же, как на фотографии из школьного альбома. Судя по всему, к 2004-ому году он не сильно изменился. Даже соломенный чуб так же топорщился надо лбом, придавая ему вид идеального героя с фасада сталинской высотки.

Митя был в белой футболке и голубых джинсах. В руках он держал берестяной туесок с земляникой.

– Не похож на сектанта, – заметил Коля. – Скорее, дачник.

– Так он к секте отношения не имел, – сказал Степан. – Он вместе с приемной мамашей Мартой жил в отдельном доме, полноценно питался. Видите, какой милашка? Вы же знаете его историю? У него вся семья погибла на пожаре.

– Он рассказывал?

– Да. Он думал, что это убийство.

– Но вы сказали: деньги. Что вы имели в виду?

– Как я понял, после бегства Параны дела Константинова стала вести Марта. Но Митя ее убедил, что справится лучше. Он, действительно, был очень сообразительный в смысле математики, постоянно читал какие-то учебники, интересовался акциями, фондами, собирался поступать в институт. На фоне тайги это произвело впечатление даже на меня, московского студента. Я понял, что он одаренный человек, без дураков. Кроме того, его покойный отец был бизнесменом в Омске и Митя рассказывал, что у него сохранились деловые связи. Он уговаривал Константинова вложиться в недвижимость. И уговорил… Так… вот еще.

С холста смотрела на меня румяная, крепкая, даже полноватая Марта в летнем ситцевом платье и венке из ромашек на русой голове. Рядом с ней стояли четыре пожилые женщины. В отличие от Марты, они выглядели ужасно – морщинистые, зеленые, словно заросшие мхом.

– Это Марта, тетя Надя, тетя Вера, Марина Георгиевна и Элеонора, – ласково сказал Степан. – Четыре последние – чудесные сумасшедшие старушки. Марта была абсолютно нормальная, даже циничная. Очень недоверчивая, ну, всю жизнь в тайге, что вы хотите. А эти – божьи одуванчики. Им всем еще нет шестидесяти, моложе Марты. Посмотрите, как они выглядят! Как будто их из могилы выкопали. Они были с Константиновым с самого начала, еще Парану знали. Двадцать лет голода, холода, страданий… Очень жалко, люди-то хорошие. У каждой – своя трагедия. У Элеоноры двое детей погибло, с разницей в три месяца. Как такое пережить и не чокнуться? У тети Веры муж и сын делали ремонт в подвале, и взорвался газовый баллон… Кошмар… И вот они продали свои квартиры и поехали за этим пророком… Знаете, в его книгах много говорилось про новую справедливость, но мне показалось, что все его учение – это домучить измученных. Чтобы смерть показалась раем.

– Так в любой секте, – зло заметила я.

– Не знаю… – не согласился он. – Не уверен… Вот Константинову я бы с удовольствием ноги вырвал. Впрочем, его настоящая судьба еще более ужасна… Я потом расскажу…

Он доставал холсты один за другим.

Крохотные сценки из жизни секты «Белуха» проходили перед моими глазами. Расцветал нежно-голубой цветок, зрела малина на кусте, смеющийся Митя показывал огромную кедровую шишку, вились пчелы над сотами. Марта с женщинами стирала белье в деревянном корыте. Даже Гриша – давний знакомец Марыси, заглянувший в секту на один день, попал в эту летопись. Худой и молодой, с черными кругами вокруг глаз и с лентой на лбу он угрюмо смотрел в лицо художнику.

– Этот парень раньше был в секте, – объяснил Степан. – И тем летом заехал в гости. У него тоже кошмар: жену и дочку насмерть сбила машина…

– Это все похоже на ад, – вдруг сказал Коля. – А вы как Данте.

– Это комплимент? – засмеялся он. – Да бросьте. Обычная жизнь. У всех есть трагедии. Просто здесь собрались люди, которые не пожелали после трагедий жить дальше. Они их заморозили и сами с ними замерзли. Если это и ад, то какой-то другой, противоположный. Ледяной… Или, может, это чистилище?

Он достал следующий холст.

На нем стояли три бородатых старика. За их спинами угадывалась трехъярусная долина, уходящая к горам. Я мысленно восхитилась: как точно он передал обилие воздуха, которое поразило в «Белухе» и меня.

– Имени этого я не помню. Очень тихий сумасшедший. Он был из Бийска, увлекался сыроедением. А эти двое – сподвижники Константинова. Петрович и Корней. Кряжистые такие, мощные. Да вы сами видите, я не приукрасил. Корней был другом Константинова. И как раз он мне и рассказал, что произошло дальше.

Степан снова сел за стол, зачерпнул орешков.

– Но вначале расскажу, что видел сам. Где-то за две недели до приезда полиции Константинов сбежал. Думаю, что его кто-то предупредил. Полицейские прилетели на вертолете и сразу начали искать деньги. Но денег уже не было – в течение всего предыдущего года, как я понял, они вкладывались в недвижимость. Занимался этим Митя, он постоянно был в разъездах… Итак, нас всех допросили, делал это мент-пенсионер, очень добродушный и, как мне показалось, исключительно умный. Он немного повздорил с Митей, тот его начал упрекать, что полиция вечно занимается ерундой, а до настоящих убийств ей и дела нет. Слово за слово, Митя потом жалел, что ввязался в спор и слишком много рассказал этому менту о своей трагедии. Тот, и правда, выглядел слегка озадаченным. Потом еще журналист из местной газеты взял у нас интервью. И они улетели. После этого, буквально дня через два я пошел дальше – к леднику. Но к этим людям я сильно привязался, поэтому оставил им свои координаты. Я понимал, что после бегства Константинова они здесь долго не останутся. И был искренне готов им помочь в новой жизни. И вот в 2012 году мне позвонили. Это был Корней, он был в Москве, попросил о встрече. Я очень обрадовался, стол накрыл. Он приехал сюда.

Я посмотрела на холст. Бородатый мощный Корней смотрел на меня с картины и улыбался краем губ. Большой хитрый мужик, таежник.

– Слушайте, это мыльная опера вперемешку с детективом, – сказал художник. – Оказалось, что в кризис 2008-го года Константинов почти все потерял. Недвижимость сильно подешевела, ее приходилось продавать задешево. Зачем нужно было, вообще, продавать, я не знаю. Но очевидно, Константинову необходимы были деньги на наркотики. Оформлено все было на Митю, он же занимался продажей. И деньги удивительно быстро закончились. В один прекрасный день Митя сказал: больше ничего нет. Тогда Константинов решил подработать, перепродав партию наркотиков. Его сразу же арестовали. И он оказался в колонии – нищий больной старик. Единственное, что его хоть немного поддерживало – это передачи Марты. Но что она могла? Пенсионерка. Но неожиданно до Константинова дошли слухи, что Митя, в отличие от него самого, вовсе не разорен. Он миллионер! Так что, похоже, он Константинова облапошил. Думаю, что это, действительно, так, и Митя все это планировал с самого начала. Все просчитал, стал «трасти» – доверенным лицом, а такие часто кидают своих доверителей, если те попадают в тяжелое положение. Тем более, что обмануть наркомана Константинова не составляло никакого труда.

– Не обязательно, – сказал Коля. – Он не был должен тащить за собой Константинова всю жизнь. Он мог думать, что взял себе часть денег за услуги. А то, что Константинов свою долю просрал – это его проблема.

– Спорить не буду, может и так. Короче, в 2012-ом году Константинов был уже при смерти. Корней искренне любил его и очень хотел спасти. Он решил потребовать от Мити помощи. Вначале он отправился на территорию бывшей «Белухи», где жила Марта. Она согласилась, что Митя должен помочь, и поэтому сообщила одну невероятную вещь…

Румяная Марта лукаво улыбнулась с холста. Коля разломил гранат и протянул мне половинку.

– …Она сказала, что Митя сделал пластическую операцию и сменил имя. Что якобы он не хочет никаких напоминаний о прошлом. Но она все-таки дала Корнею его новое имя и адрес. Порядочная женщина. Пожалела Константинова… Остыл… Пойду еще поставлю.

Художник отправился с чайником в глубину мастерской. Коля встал, подошел к холстам, присел перед ними на корточки.

– Хочешь, куплю тебе эти картины? На память? – спросил он.

– Он не продаст…

– Смотря сколько предложить.

– Не хочу, Коля. Зачем мне это? Тягостная история…

– Да брось! Пейзаж хоть куплю, а?

Степан вернулся с ворчащим чайником, подлил кипятка.

– Корней нашел Митю, – сказал он. – Здесь в Москве. Он сказал, что он миллионер, живет в роскошной квартире, что в ней очень много комнат. Митя был потрясен, когда открыл дверь и увидел Корнея. Корней сказал ему: «Привет тебе из Парагвая». Это были их позывные, так он дал понять, что новое имя и новое лицо Мити ему известны. Потом они долго спорили и даже сильно ругались. Митя повторял, что ничего не должен, что все эти деньги заработал сам, уже намного позже. Корней кричал, что Константинов умрет. Они так орали, что прибежала голая девка, так сказал Корней. Я так понял, что это была любовница Мити, она была в спальне, но услышала их крики. Короче, Корнею удалось Митю разжалобить, и он получил триста пятьдесят тысяч рублей. Он был в восторге, говорил, что теперь надолго хватит. А через два месяца Константинов умер в колонии…

Мы помолчали. Коля прихлебывал чай, я грызла орехи.

– Кстати! – вдруг воскликнул художник. – Очень забавная деталь. Корней привез от Мити каталоги.

– Каталоги?

– Ну да. Вы будете смеяться, но он ужасно любил машины. Прямо как ребенок. А в прихожей Мити он увидел целую стопку с каталогами автосалона. И он не выдержал, попросил один. И эта голая девка предложила, чтобы он забрал все. Он застеснялся, но она объяснила, что работает в автосалоне и у нее этих каталогов – десятки… Сейчас!

Степан засиял. Он вскочил и бросился к подоконнику.

– Я ведь ничего не выбрасываю! Вы это, наверное, уже поняли… Художники все собирают, как хомяки…

Он вернулся к нам с каталогом автосалона.

– Девка дала Корнею пять одинаковых каталогов. Четыре он забрал с собой в подарок друзьям. А один подарил мне… Вот он!

Мы с Колей посмотрели на обложку, а потом – друг другу в глаза.

– Ну что, Света, – сказал Коля. – Дело завершено?

Мы посидели еще минут двадцать, потом попрощались с художником, обменявшись телефонами. Внизу у машины Коля вдруг сказал мне, что кое-что забыл в мастерской.

Я ждала его, рассматривая нарядную иллюминацию на ресторане.

Коля вышел из подъезда с холстом.

– Долго ломался, но за пять штук продал, – гордо сказал он.

– Долларов?! – ахнула я.

Он кивнул.

– Коля, я даже боюсь пересчитывать по нынешнему курсу. Скоро на эти деньги можно будет купить квартиру!

– Подумаешь – квартира. Тут, заяц, искусство!

Он повернул холст ко мне. Я увидела летнюю поляну и дом Константинова вдалеке. У дома кто-то стоял. Я не могла разобрать, кто это. Мне показалось, что человек так же пристально вглядывается в меня.

И тоже меня не узнает.

– Гениально, – произнесла я.

– Может, выйдешь за меня? – спросил Коля. – Я сына хочу.

– Иди к черту.

И мы отправились ужинать.

Глава 49

С самого утра он чувствовал себя вялым.

Вроде, проспал больше десяти часов, но мутная московская хмарь плавала в голове, как чайный гриб в рассоле. Впрочем, особой ясности теперь и не требовалось. Дела были закончены. Оставалось последнее – самое легкое.

В два часа дня позвонила Светлана. Будничным тоном она пригласила его в ресторан. В Троицк. Ресторан «Королева Пиццы» – возле плотины. Так и сказала: «Возле плотины». Какой плотины, господи?

В ее голосе Митя услышал неверие в то, что он примет приглашение. И это неверие его вдруг завело. Он согласился. Сказал: «В семь». Она ответила: «Прекрасно».

Стоя в пробке на Калужском шоссе, он заметил, что тело зазвенело. Вначале он даже проверил телефон в кармане: может, случайно поставил на вибрацию? Нет, это дрожал он сам. Безошибочный признак грозящей опасности. Годы, проведенные в тайге, сделали из Мити хорошего охотника. Настолько хорошего, что он задолго чувствовал не только приближение жертвы, но и момент, когда сам становился объектом охоты.

Кажется, это будет сегодня… Ну что ж…

В комоде уже лежали три безупречных новых паспорта, два из них – иностранных. И он все еще размышлял, каким воспользоваться. Пожалуй, английским. В Лондоне закончился ремонт квартиры, купленной семь лет назад. Он все всегда делает вовремя – не вовремя было только сегодняшнее приглашение. Но отказаться сил не хватило.

Ишь ты, какая наглая девка…

На загривке вздыбились волоски, по спине пробежала волна наслаждения – в глазах потемнело, и он чуть не врезался в очередной ряд бетонных блоков, превративших перестраиваемое шоссе в смертельный лабиринт.

В последний момент свернул влево под мигающую стрелку. Перевел дыхание.

Что ж ты мне приготовила, дурочка?

С Калужского шоссе он ушел на Микрорайон В, затем еще один поворот – к зоне отдыха «Заречье». Впереди блеснул пруд, загорелись огоньки над водой. Из-под колес выпорхнул черный лебедь. Шурша крыльями, он сорвался в воду. Господи! Чуть не задавил лебедя! Такой черный – на него надо катафоты надевать.

Подойдя к двери ресторана, Митя вдруг осознал, что больше никакой вялости в нем нет. Он был собран, бодр, в теле играла злая и веселая энергия. Он рванул дверь на себя.

Светлана уже сидела за столом. У ее стула на полу стоял большой плоский пакет с чем-то вроде картины внутри. На столе уже была початая бутылка просекко.

– Привет! Я угощаю! – сообщила она, когда он сел.

Тут же подбежал официант, бросил на стол два ламинированных листа с картинками, налил вина.

Митя огляделся. Небогатый потрепанный зал был пуст, лишь за соседним столиком скучала молодая женщина. Он остановил взгляд.

Женщине было лет тридцать, и красоты она была неописуемой. Пожалуй, он никогда в жизни не видел такой красавицы. Она не была модельной внешности и, вообще, ничего общего с фотографиями из глянцевых журналов не имела. При этом, женщина была торжествующе и неприлично прекрасной. От нее словно исходило перламутровое свечение. Одета она была в черное платье с глубоким декольте. На шее висела круглая жемчужина в обрамлении искрящихся бриллиантов.

Митя опустил взгляд ниже – женщина была в туфлях на высоком каблуке. Чулок на ней не было, ноги были голыми. Идеально ровными, манящими и голыми.

Она равнодушно посмотрела на него и отвела глаза. Поднесла к губам высокий бокал. Отпила. Следов помады на бокале не осталось. Женщина слегка улыбнулась. Ослепительно блеснули зубы. Луч света переместился на русую прядь, убранную за ухо, затем на жемчужину. Вокруг женщины загорелось теплое заманчивое пламя.

«Такая девка… одна… в пиццерии, в Троицке» – ошеломленно подумал Митя.

– Я вас долго не задержу, – донесся до него насмешливый голос Светланы. – Вы ведь, наверное, скоро за границу уезжаете…

Он пришел в себя, перевел на нее взгляд. Она тоже была симпатичной девушкой – среднего роста, стройной, с правильными чертами лица и тонкой талией, все, как говорится, на месте. Но глазу пришлось привыкать к ее серости – он даже не сразу сообразил, где у нее глаза, где рот: видел только бесцветный овал на месте лица. В голове билось: «Ну, баба! Надо с ней познакомиться!»

– За границу? – перепросил Митя. – Почему вы так решили?

– Новый год скоро, – пояснила она.

– А…

Подошел официант, Митя, не глядя, ткнул в меню. Отвести взгляд от незнакомки было реально трудно.

– Слушайте, Света, – не выдержал он. – Вы же хороший знаток людей. Что делает такая женщина в этом месте? Одна! Как вы думаете?

– Думаю, она пришла по делу.

– Какое у нее здесь может быть дело?! – шепотом изумился он.

– Что-то исключительно таинственное. Она шпионка.

Видимо, это была шутка.

– Ну да, – он с сожалением повернулся к своему столу. – Итак? Давайте тоже перейдем к делу. Я сразу предупреждаю, что как только эта шпионка встанет, я уйду вслед за ней, чтобы продать родину.

– Не встанет, – успокоила Света. – И дела у меня никакого нет. Я просто хотела с вами увидеться и вас угостить.

– Просто увидеться? – он был поражен. – Небольшая наглость с вашей стороны.

– Скорее, большая наглость. Но откровенно говоря, я не ожидала, что вы примете мое предложение.

Под лопаткой стало холодно. Митя оценивающе смотрел на нее, раздумывая. Что-то не то.

Что-то явно не то.

Официант поставил перед ними тарелку с пиццей.

– Я, в общем-то, сильно опозорилась перед вами, – продолжила она и взяла кусок, за которым потянулись горячие нити сыра. – Зато я все-таки нашла Митю…

Он откинулся на спинку стула.

– Вот как?

– Да. Но он оказался не при чем.

– И кто же он такой? – поинтересовался Митя.

– Мальчик, чья семья погибла в девяностые годы в Омской области. Долгое время он подозревал, что его близких убили по приказу Фоменко. Но потом понял, что этого не могло быть. Никто никого не убивал. Это был просто несчастный случай…

Официант принес ему спагетти.

– Я должна была вам все это объяснить, – сказала Светлана. – Ведь между нами осталась недосказанность. Я ошибалась, но, по крайней мере, подошла к делу добросовестно. В поисках этого мальчика я доехала до секты «Белуха», и теперь у меня есть подарок для вас. С Новым годом!

Она наклонилась к своему пакету и достала оттуда картину, написанную маслом.

– Это и есть территория секты «Белуха» – произнесла Светлана.

Митя увидел дом Константинова. Возле дома кто-то стоял и махал ему рукой, словно приглашая войти. Он не понял, кто это, точнее не вспомнил, потому что и день, и саму сценку он узнал. Тогда он приболел, и Марта вытащила матрац на солнце. Он лежал, укрывшись ватным одеялом, и сквозь жар в голове наблюдал, как пацан-художник набрасывает на холст розовую краску. Интересно, кто это там стоит?

Ему вдруг стало смешно: кажется, Степа писал свою картину несколько часов, и возле дома постоянно кто-то крутился. Вышел Корней, потом снова зашел, потом пробежала Элеонора, за ней Марта. Тетя Вера посидела на пеньке. Помнится, даже сам урод выполз на пару минут погреться на солнце.

Эта картина стала камерой, включенной на несколько часов. Она зафиксировала все, что происходило перед домом Константинова в тот день. Не отводя взгляда от холста, Митя намотал на вилку спагетину и отправил ее в рот. Запил вином.

Светлана сказала: мальчик понял, что никто никого не убивал.

Пожалуй, да, был такой момент в 2001-ом, когда он успокоился. Бесконечные проповеди староверов сделали свое дело. Он решил: правду знает только Бог, пусть он и занимается справедливостью.

Но поездка к Марте все изменила. В Константиновском доме, на тумбочке возле кровати, у головы этого вонючего безумного ублюдка он нашел его книги.

Было скучно. Он начал их читать.

– Ты не стань этим… сектантом… – как-то предупредила его Марта.

Нет, это ему не грозило. Константинов считал себя суперменом, но на самом деле был слабаком. Вся его теория – это прославление бегства.

Но вот эти слова о несправедливости – о, они запали в душу. Он понял, что прощать никого нельзя. И забывать нельзя. Мужская справедливость должна восторжествовать. За ним прилетит его собственный Корабль Справедливости. Не инопланетный – земной.

Вот только когда это произойдет?

Вспомнился холодный ноябрьский день, долины, укрытые снегом, жалкая комнатка Марты, доверху наполненная чадом, и он сам на печке – такой мощный, накачанный и такой слабый. Несколько лет непрерывных упражнений, медведя не боится, босиком по снегу ходит. Тайгу изучил, как свои пять пальцев. И какой в том прок? Настоящая страна живет другой жизнью. У нее свои медведи. Те, что не боятся ни ножей, ни кулаков. Какая, к черту, месть? Месть стоит больших денег. Их надо всех разыскать, обеспечить себе алиби, новые документы, пути к отступлению, а ведь он даже их имен не знает! Неудачник на краю мира, таежный муравей, питающийся подачками сектантов – сиди и молчи в тряпочку.

Марта, разбирающая за столом бумаги, сняла очки и покачала головой.

– Сколько же у него деньжищ! Бедные люди… Митька, иди снег разгребай. Еще пара часов, и мы из дома не выйдем.

И тут его осенило. Деньги Константинова! Вот она – дорога к справедливости.

Корабль прилетел.

…Митя допил вино до конца, вздохнул.

– Спасибо за подарок. И за ужин.

Посмотрел на женщину за соседним столом. Она так и сидела одна, только теперь внимательно за ним наблюдала. Буквально не сводила глаз.

«Может, проститутка?» – неуверенно подумал он и неожиданно понял, что мысли его путаются. Все вокруг стало расплываться, потом потемнело.

Ему показалось, что он вошел внутрь картины и кто-то черный, стоящий у дома Константинова, призывно машет руками. И он идет прямо в дом, в его жуткую разверстую пасть.

В затылок что-то стукнулось.

– Что со мной? – пробормотал Митя и открыл глаза.

Над ним был деревянный потолок ресторана и испуганное лицо официанта. Кажется, он лежал на полу.

– Врача, врача! – раздался крик Светланы. Крик был какой-то неуместно веселый, почти клоунский.

И тут же его обволокло мягким бархатным сиянием. Красавица склонилась совсем низко, так что искрящаяся жемчужина касалась его носа. Вблизи эта женщина была еще прекраснее.

– Я врач, – сказала она ласковым голосом, за которым звонкой ледяной кометой понеслось эхо.

Затем она поднесла к его рту ватную палочку.

Жемчужина моргнула перламутровыми глазками и прошептала:

– Спи, милый зайчик.

И он заснул.

Глава 50

Получив от меня десять тысяч, врач наконец ушел, выворачивая на нее шею. За окнами взвыла сирена.

Стас высунулся из двери кухни и подмигнул, мол, бутылку унес, прополоскал, все нормально.

Она спокойно запечатала пробирку, нисколько не торопясь и не скрываясь. Таким женщинам, как она, вообще, все по фигу.

Я подошла к ней и сказала:

– Привет, Липа.

– Приветик, – ответила она, не глядя на меня. Положила пробирку в сумку. – Могу сказать сразу: три пластических операции. Очень качественных. Думаю, за границей делал. Где-нибудь в Бразилии. Уже само по себе доказательство. Зачем бы мужику пластика?

– Но все-таки анализ ДНК расставит все точки над «и».

– Это да.

Липницкая подняла на меня взгляд.

– Коля, сука, не предупредил, что ты здесь будешь, – сказала она. – Ну не гад ли? Разве так можно? Это была прямо сцена из Штирлица. Встреча с женой в кафе.

Я хмыкнула.

Легок на помине: Коля вошел в ресторан, руки в карманах. В его глазах я увидела не свойственную ему тревогу.

– Ты почему, сволочь, не сказал, что это для Светика? – набросилась на него Липа.

– Кто вас, баб, знает, – ответил Коля. – Заартачилась бы еще. А кто лучше тебя в пластике разбирается? Да и зачем нам чужие?

– Ты хочешь сказать, что я бы отказалась Светику помогать?! – завопила она.

– Ну-ну, полегче! Вы же три года не разговаривали… Пацан, иди сюда, – крикнул он Стасу. – Тащи все, что есть в вашей богадельне, я есть хочу. Ну и местечко. Не могла что-нибудь посолиднее выбрать?

Восторженный Стас улетел на кухню. Мы сели за стол.

– Холодно, – сказала Липа. – А у меня ноги голые.

Коля снял пиджак, дал ей, она укутала колени, вздохнула.

– Он ведь богатый, этот мужик?

– А то.

– Он так на меня смотрел. Ушла бы с ним – кучу денег заработала. Эх, не умею я жить…

Это ее привычная жалоба, мы даже не реагируем. Да, вот такая красавица – и вечно по горячим точкам, войнам, минным полям. По самым нищим районам мира. Началось это еще на втором курсе мединститута, когда она стала сотрудничать с «Врачами без границ». Вначале как медсестра, потом уже как пластический хирург. Красивой она была всегда – по крайней мере, я ее помню красавицей с семи лет, то есть с того момента, когда я ее, вообще, помню, но потом она еще начала себя подправлять. Это было ее хобби, единственное, на что ей нужны были деньги. Бесконечные улучшения, по безупречным лекалам, существующим только в ее голове. Зачем ей было это оттачивание собственной внешности, если она ею не пользовалась? В том смысле, что никого никогда не любила?

Точнее, любила только один раз. Того, кому ее внешность была не нужна.

Вы спросите, зачем же я познакомила такую женщину со своим любимым? Не было ли это неосторожностью с моей стороны?

Самое забавное, что это она меня с ним познакомила. Он обратился к ней как к пластическому хирургу – надо было спрятать одного очень важного клиента. Так она попала в его организацию. А потом уже привела меня. И разве кому-то могло прийти в голову, что он в нее не влюбится? Что он влюбится в меня?

Виталик как-то сказал, что его это совсем не удивляет – его, мол, Липницкая тоже не заводит: вся такая деланая-переделанная. Ну, не знаю. Во всяком случае, это была безумно пошлая мелодрама. Красавица влюбилась первый раз в жизни, а он уже занят. И кем! Серой мышкой…

Стас и остальные официанты «Королевы Пиццы» уже тащили Колин заказ, заодно придвигая к нам столы, чтобы все разместить. Коля удовлетворенно потер руки.

– А я ведь опять свободна, – кокетливо сказала Липницкая.

Коля бросил на меня испуганный взгляд. Ах, вот, в чем причина его тревоги. Дурачок.

– Вы развелись? – спросила я. – Но у вас же ребенок.

Она капризно надула губки.

– Я никогда не врала тебе, Света. Ребенок – это было мое решение. Ему он был не нужен. И это не могло просуществовать долго, потому что было не по любви.

– Но вы с ним общаетесь? – осторожно спросил Коля. – Где он хоть?

– В Испании. Алименты шлет. И по вотсапу Мишке дает указания. Учись, говорит, сынок читать, а то козленочком будешь.

– В три года, вроде, рановато?

Она пожала плечами.

– А шампанское?! – взревел Коля, и Стас от восторга подпрыгнул на месте. – А коньяк?!

– Это… французского нет.

– Так купи где-нибудь, идиот! И продай мне с наценкой в пятьсот процентов!

Стас убежал. Я подумала, что сейчас все официанты собирают по карманам свою жалкую мелочь, чтобы наскрести на бутылку коньяка. Удачный вечер для «Королевы Пиццы».

Открылась дверь, в зал, робко оглядываясь по сторонам, зашел Денис.

Коля нахмурился, но гостеприимно показал на свободный стул.

– Садись, бедняга, – сказал он Денису.

Тот вздохнул, сел.

– Вы уже знаете? – спросил.

– Что?

– Да Максимка опять заснул в душе, вода текла, текла… И короче…

– Ну, говори! – не выдержала я.

– Балка рухнула, Света.

Мы стали так смеяться, что Коля свалился со стула.

Глава 51

Наша последняя встреча состоялась в пять часов вечера напротив Дмитровского городского кладбища – там, где начинается развязка между Большим кольцом и А104. Я сидела в Колиной машине на обочине дороге, а Демичев остановился сзади и пересел ко мне.

– Ну, что еще? – спросил он, отряхивая с плеча капли воды. – Вы меня в покое когда-нибудь оставите?

Я протянула ему первый лист с результатами генетического анализа.

Потом второй:

– Это Геннадия Голубева. Из Омска прислали.

Сергей засмеялся.

– У Геннадия Голубева в крови нашли ДНК? Я думал, там одна водка.

– В слюне. – поправила я. – Не в крови.

Он взял первый лист – свой. Хмыкнул.

– Вы это всем делали? Всему ближнему кругу Фоменко?

– Нет, только вам.

– И за что такая честь?

– Вот, – и я достала из пакета каталог. – Этот каталог Корней подарил художнику Степану. А Корнею его подарила любовница Мити – сотрудница автосалона. Смотрите, какая красота, – я показала надпись на обложке. – «Ламборджини». Она работала в «Ламборджини». До того, как познакомить Алину с Фоменко, вы с ней спали. Тогда же она стала свидетельницей вашей ссоры с Корнеем, когда он приехал просить денег для умирающего Константинова. Она услышала фразу: «Привет тебе из Парагвая». Поэтому моя информация так сильно ее поразила. Рассказать об этом при муже она не могла. Но вам вопрос задала. И ее пришлось убрать. А вот почему пришлось убрать Галину? Из-за фотографий горы, правда? Они там ни к селу, ни к городу. Откуда они? Что рассказал ей Арцыбашев?

Сергей пожал плечами, потом вздохнул.

Какое-то время молчал, глядя в окно и, видимо, собираясь с силами.

Нет, меня он не опасался. Но такие рассказы вряд ли даются легко.

Наконец он заговорил:

– Мирзоев перестал следить за моей судьбой в 2001-ом году, когда посланные им деньги вернулись обратно. Но в 2013-ом он увидел по телевизору сюжет об убийстве Кагарлицкого, а пару месяцев спустя в Омске узнал о смерти Протасова. У него появились первые подозрения. Он подумал, а вдруг убийца – Митя Голубев? Тогда следующие жертвы – Арцыбашев и Фоменко. Но где меня искать? Последнее, что он знал обо мне – это то, что я в секте «Белуха». Мирзоев быстро выяснил, что секту закрыли в 2004-ом. В полиции ему дали телефон Аполлинария Иванова. Мирзоев позвонил ему и поделился своими сомнениями. Иванов не удивился, я не понравился ему еще в 2004-ом. Вообще, он был очень умный следователь. Через несколько дней к Иванову в гости приехала Марта. Она подтвердила, что я в Москве. Посмотрев сюжет по телевизору, Иванов понял и то, что я уже возле Фоменко. Все совпало.

– Но ваше новое лицо было Иванову незнакомо.

– Да. Впрочем, Мирзоев догадался, что я сделал пластическую операцию. Он решил предупредить Арцыбашева. Тот вначале не поверил, он, вообще, забыл, что в семье Голубевых был еще и мальчик. Но когда поверил – обезумел от страха.

– Конечно… – я помолчала. – Было от чего обезуметь… Неизвестное лицо, неизвестное имя, огромные средства. Выпускает кишки и вырывает сердца. Может появиться рядом в любой момент, и его даже не узнаешь! Арцыбашев решил, что его спасение обеспечит лишь богатый Фоменко. Вот только искать его в офисе он не рискнул – ведь Митя был где-то рядом. Поэтому Арцыбашев поехал в дом. Но Гале он сказал не все, ведь так?

– Как он мог сказать девочке, что ее папочка жег живьем маленьких детишек? – криво улыбнувшись, спросил Демичев.

– Ну да. Он сказал, что рядом с Фоменко есть очень опасный человек. И опознать его можно только одним способом. В начале двухтысячных он был на Алтае, жил в «Белухе». Арцыбашев надеялся, что такой факт хотя бы раз где-то всплывал. Но Галя не помнила, чтобы кто-то в ближнем кругу отца говорил об Алтае. Зато когда она начала самостоятельные поиски, интернет выдал ей фотографии горы. И она вспомнила. Что вспомнила, Сергей? Фотообои на вашем компьютере?

– Постер в домике Мирона, – почти весело ответил он. – Где-то он его взял, прикрепил на стенку. Тоска по родине… Она этот постер видела, когда приезжала ко мне в гости смотреть новый дом. Но она думала, что это Эверест… Пока не начала собирать информацию про «Белуху». Смешно, ведь гора не имела к секте никакого отношения…

– А зачем Мирон, вообще, приехал в Москву?

– Это была глупость. Он скучал по мне… Я не хотел, чтобы хоть какой-то след вел к Мите, поэтому поселил его в социальном центре. Но он упрямый… Пришлось взять к себе, придумать легенду.

– Поселили отца в ночлежке! – пораженно сказала я. – Ну, вы даете!

– Я бы мог снять ему квартиру, но ведь он был как ребенок. Всю жизнь провел на краю земли, даже туалетом пользоваться не умел… Света, я не мог рисковать. Это было дело моей жизни. Я приступил к финальному этапу. Намеки на Митю были не допустимы. Поймите, я никого не хотел поразить своими действиями. Я просто восстанавливал справедливость. На разработку планов я потратил несколько лет. Главное для меня было – осторожность. Каждое убийство должно было остаться не раскрытым. Или за него должен был ответить другой человек.

– Например, Матвей, которого вы подставили по полной программе.

– Например, Матвей, который заслуживает любого наказания. Это паразит, энцефалитный клещ.

– А что вы собирались сделать с Фоменко?

– Он должен был исчезнуть, когда бы вскрылась афера с заводом. Все бы подумали, что он пустился в бега. Обвинение в рейдерстве, разорение. Никто бы даже не удивился.

– Значит, про аферу с заводом вы знали с самого начала?

– А как же. Ее задумал Снегирев. Он считал всех дураками, но я дураком не был.

– Почему вы же ему не помешали?

– Мне была удобна его афера. Деньги меня не интересовали, Света. – ответил он. – Меня интересовала только справедливость.

– Ну да, – согласилась я. – У вас был хороший и четкий план. Но Мирзоев вас заподозрил, и волна этого подозрения прошла по всей стране, дойдя до Гали. Она увидела Белуху, и план пришлось менять.

– Жизнь придумала свой план, гораздо лучший, – объяснил он. – Я ему следовал. Жизнь захотела, чтобы Фоменко потерял дочь, жену, а потом и сына. И он, как безумный, вдруг стал называть меня сыном. Вы понимаете? Все было предопределено…

Я посмотрела в окно. Грязные потоки машин неслись мимо нас по шоссе, разбиваясь на ручьи в преддверии эстакады. Они перестраивались, сигналили, тормозили, зажигая красные огни. Снега все не было, и темнейшее время года казалось беспросветным. Лишь небо в стороне Москвы горело тусклым и яростным огнем.

– Фоменко ни в чем не виноват, – сказала я. – Он лишь поручил Кагарлицкому выяснить, честно ли была приватизирована ферма. И нельзя ли оспорить результаты приватизации.

– Вам-то откуда знать? – зло спросил он.

– Фоменко ни разу не вспомнил эту историю. Он не отдавал этого приказа. Сергей, признайтесь, ведь даже под пытками Кагарлицкий ничего не сказал?

– Он спасал свою шкуру!

– Он рассказал вам, что сам привлек Арцыбашева и Протасова для разговора с вашим отцом. Но ваш отец послал их к черту. Вот и все.

– Да уж конечно! После того, как отец послал их к черту, Арцыбашев сказал, что разберется. За это ему простили все долги. А потом начался пожар. Совпадение? Не смешите!

– Мирзоев провел очень добросовестное расследование. Я уверена, что у всех этих людей было алиби на ночь пожара.

– У Арцыбашева не было.

– Да. Поэтому Мирзоеву потребовалась клятва. И Арцыбашев ее дал. Он поклялся ребенком.

– Чего стоят его клятвы? Ах, как жалко, что я до него не добрался. Он опять разыграл историю с пожаром. Спрятался в преисподней. Надеюсь, последний год его жизни прошел в ужасе.

– В неописуемом ужасе, – подтвердила я.

– Мне жаль лишь одного: что я не вырвал у него признания. Я очень хотел услышать эти слова, произнесенными вслух.

– А почему вину за убийство Кагарлицкого взял на себя узбек?

– Так и было задумано. У него была больная мать, я оплатил ее лечение. Честная сделка.

– Вы все хорошо подготовили, – сказала я.

– У меня было много времени. И много средств.

– Арцыбашев унес эту тайну с собой, – я посмотрела на него. Он скривился.

– Для меня это не тайна. И вам не кажется, что его тройная смерть – лучшее доказательство его вины?

Я засмеялась.

– Сергей, вы все еще верите, что земля справедлива? Как наивно! В мире ежесекундно гибнут невиновные. Смерть, хоть и тройная – это вовсе не доказательство вины.

– Да… Улететь бы… – с тоской согласился он. – Только где взять другой глобус?.. У вас все? Получили ответы? Я поехал. Можете давать ход своим генетическим анализам. Они ничего не доказывают, кроме того, что я родственник этому алкашу из Павлодарки.

– Да, это так, – произнесла я. – Но одна вещь мне не дает покоя. Почему Фоменко покончил с собой?

– После вашего звонка он все понял. И очень расстроился, – с сарказмом ответил Демичев. – Кстати, Мирзоева точно убили вы. Я бы его не тронул. Но пришлось.

– Аполлинария Иванова тоже убила я? И сама на себя охотилась в парке?

– Скажите спасибо, что я махнул на вас рукой. И не собирался я вас убивать в «Белухе». Марта – святая женщина, она муравья не тронет.

– Таежница-то? Ну-ну, – сказала я. – Но убийство – это одно. Самоубийство – совсем другое. Оставьте ваши сказочки про расстроенного дядю. Фоменко не был ни в чем виноват, совесть его не мучала. Если бы он узнал, что именно вы – виновник исчезновения Гали и Алины, он бы вас загрыз. А он полез в петлю. Почему?

– Какая разница?

– Большая. Я долго думала над этим, а потом поняла: честная сделка. Вы и ему предложили честную сделку. У него не было выбора.

– Мне пора, – сказал он и открыл дверь.

– Бабка Мирона была из «Любушкина согласия», ведь так? – спросила я.

Сергей повернулся ко мне.

– Откуда вы знаете?

– Он что – был дамским угодником?

– Был. Ну, в рамках староверских представлений о том, что это такое.

– Его дразнили бабкой, да?

– Да… Чуть что: «любушкино отродье» или «чтоб ты ушел на дно морское»…

– И вы, купив землю под отель, вдруг узнали, что она находится напротив того места в Иваньковском водохранилище, где когда-то был город Корчева?

– Да.

– И сказали ему?

– Да.

– Но вы не ожидали, что он туда поедет?

– Он боялся Москвы. Но он поехал. Ему было интересно увидеть место, о котором он столько слышал…

– И он их обнаружил. Но там были и вы. Вы наставили на него ружье и сказали, что это последняя ваша встреча. Вам не было перед ним стыдно, он ведь очень хороший человек?

– Все люди хорошие. Откуда столько убитых берется?

– Сергей, – сказала я. – Зачем вы пустили свою жизнь под откос?

– Слушайте… – он стал тереть лицо. – Там, в ресторане… Вы сказали: «мальчик понял, что никто никого не убивал»… И я подумал… Да, так могло быть, все могло получиться иначе…. – он тяжело задышал и зажмурился. – И могло, вообще, получиться иначе. Арцыбашев не поджег бы дом, никто бы не сгорел, мой отец стал бы крупным бизнесменом, я поехал бы учиться в Москву, здесь бы развернулся… И возможно, Света, возможно… Мы бы с вами встретились… И у нас был бы короткий, но милый роман… Понимаете? – он открыл глаза, мутно посмотрел на меня, криво улыбнулся. – Я понял, почему вы назначили встречу именно здесь. Думаю, что и ваши дружки сидят где-нибудь рядом, в кустах, вас страхуют. Полиция уже там?.. Ваша бывшая организация внушает мне ужас. Вы случайно не инопланетяне?

– Почему? – удивилась я.

– Такие всезнающие… Познакомиться бы с вашим шефом… Где он?

– В Испании, насколько мне известно.

– Может, вы прилетели за моим раскаяньем?

– А вы раскаялись? – спросила я.

– Мне не в чем раскаиваться, – ответил он и вышел из машины.

Глава 52

Через минуту после того, как машина Демичева уехала к эстакаде, Коля постучал в водительскую дверь.

– Пересаживайся, – буркнул он.

Я, корячась, перелезла в соседнее кресло. Он сел за руль. Воткнул ключ зажигания.

– Ты что такой злой? – спросила я.

– Ничего себе! Я целый час провел на кладбище, на старой могилке. Страшно мне было, Света. Я покойников боюсь.

– Бедный Йорик! – посочувствовала я и чмокнула его в щеку. – Чего нас бояться?

От моего поцелуя он сразу обмяк, улыбнулся.

– Ну, куда?

– Туда. Это далеко?

– Ну не близко, – ответил он. – Только до Дубны пятьдесят километров.

Машина тронулась с места.

– Уже что-то известно?

– Их нашли…

Я замолчала.

– Не волнуйся, – сказал он. – Нашли живыми. Хотя и очень слабыми. Там был бетонный бункер под землей…

– Бункер! – повторила я.

– Я думал, он их убил, – признался Коля.

– Он их, вообще, не собирался трогать.

– Ну как? А бункер-то ему зачем? На случай ядерной войны?

– Для Фоменко. Он хотел расправиться только с ним. Замуровать там навсегда. Но когда Галя узнала гору, она попросила его о встрече. На этой встрече он усыпил ее хлороформом или еще чем-то и привез сюда. И очень скоро понял, что жизнь навязывает ему другой, более правильный сценарий. Фоменко должен покончить с собой, как фермер Голубев. Для этого ему нужно предложить, например, запись: вот твоя дочь, она жива. И она останется жива, если ты себя убьешь.

– Почему же он не сделал этого сразу?

– Во-первых, он ждал, когда вскроется афера с заводом. Тогда самоубийство Фоменко никого бы не удивило. Во-вторых, первое время вокруг этой истории было слишком много полиции. А как только все стало затихать, обнаружился Арцыбашев. Ну, а мое появление сделало жертвой еще и Алину.

– Значит, ты думаешь, что он их снял на пленку и в ночь самоубийства показал эту пленку Фоменко?

– Уверена. Вот только он его обманул, правда?

– Нет, – сказал Коля. – Двери бункера были открыты… Просто обе девушки в очень плохом состоянии. И накачанные чем-то. Еще пара часов – и они погибли бы от переохлаждения. Ты их спасла, Света. И теперь у полиции есть основания для его задержания. Его фотографии уже во всех аэропортах и на всех вокзалах.

Мы подъехали. Поворот в поле был запружен полицейскими машинами, мигали огнями сразу несколько «Скорых». Молодой гаишник перегородил нам дорогу, но Коля показал свое удостоверение. Изучив корочку, гаишник отошел в сторону.

– Кстати, Матвей нашелся, – сообщил Коля, подъезжая к ступенькам, ведущим к берегу водохранилища. – В Екатеринбурге прятался, у бабушки… Думал, его ищут из-за липовых подписей…

– Повезло парню. Нашли бы раньше – навесили убийства.

Неожиданно толпа людей, стоящая перед темной коробкой недостроенного отеля, пришла в движение. Все стали расступаться, и я увидела носилки, обернутые фольгой.

Ее пронесли прямо перед нами. Меня поразило, что Галя Фоменко – огненно-рыжая.

Затем носилки погрузили в машину, машина стремительно двинулась с места, освободив вид на водохранилище.

Передо мной предстало бесконечное темное пространство, в середине которого мутно мерцали огоньки. Я подумала, что там на дне лежит город Корчева, и поежилась от холода.

– Ну, поехали домой? – предложил Коля. – Что нам здесь делать. Правда, тут один чувачок хотел с тобой поговорить… Но мне кажется, тебе это не надо… Начнет предлагать всякую ерунду… Тебе повезло, что ты три года провела в отключке. Ты не представляешь, кто, как и сколько раз пытался всех наших завербовать.

– А знаешь, – произнесла я. – Демичев сказал мне, что в другой жизни у нас мог быть роман.

– Другой жизни не бывает, – возразил Коля. – Жизнь одна. И как подумаешь, от каких мелочей она зависит… Какой-то крохотный момент, его даже не замечаешь, а он раз! – и все меняет…

Мы оба замолчали. Наша машина стояла на краю поляны, исчерканной жирными линиями глины. Мигали огни, переговаривались рации, полковник в каракулевой папахе размахивал руками, разводя два начальственных мерседеса, намертво перегородившие тропинку к отелю.

Я подумала: да. Крохотные моменты, управляющие жизнью, как шариком в пинболе.

Вот Алексей Григорьевич Фоменко – молодой, энергичный. Он говорит своему охраннику: «Ты это, Кагарлицкий, поузнавай. Ты же юрист. Ферма была приватизирована незаконно. Кворума не было. Нельзя ли ее отжать?». Приказывает – и забывает об этом приказе на двадцать лет.

Но его шарик уже покатился по другой дороге.

Потом я увидела себя. Я открываю квартиру и тихонько крадусь на кухню с шоколадным тортом в руках. Я вернулась домой на два дня раньше – сюрприз для любимого!

Увидев свет, я останавливаюсь. На кухне – двое. Я узнала их голоса.

– Липа, я же предупреждал, – говорит он. – Маленькая слабость, нам обоим было хорошо. Зачем же дети?

– Это не будет тебе ничего стоить, – обиженно произносит Липа.

– Да при чем тут – стоить, не стоить. И как же не будет стоить? А если Света узнает?

– Я не скажу ей, от кого беременна. Зайка, я хочу ребенка. И вряд ли еще встречу человека, от которого захочу родить…

Мой шарик ударяется о стенку и навсегда меняет свой путь.

Затем я вижу парикмахершу Анюту. Отставив в сторону пластиковую чашку с краской, она пишет в блокноте и протягивает лист ярко-рыжей девушке.

Я вижу на листе желтые квадраты.

Затем номер: «8-903…»

И еще ниже:

«Света».

Content

Чехонадская Светлана Анатольевна Зов горы

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Глава 27

Глава 28

Глава 29

Глава 30

Глава 31

Глава 32

Глава 33

Глаза 34

Глава 35

Глава 36

Глава 37

Глава 38

Глава 39

Глава 40

Глава 41

Глава 42

Глава 43

Глава 44

Глава 45

Глава 46

Глава 47

Глава 48

Глава 49

Глава 50

Глава 51

Глава 52