Светлана Чехонадская

Теория выигрыша

1

17 января 2008 года сотрудник Физического института имени П. Н. Лебедева РАН доктор физических наук Сергей Викторович Бершадский получил весьма необычное задание. Его попросили прокомментировать некую теорию, позволяющую мгновенно добиться успеха в любых областях человеческой деятельности.

Существование подобной теории не показалось Сергею Викторовичу странным: в последнее время он видел столько шарлатанов, что перестал удивляться любым теориям, пусть даже самым экстравагантным. Случалось, их авторы для пущей убедительности опирались на физику, а точнее, на то, что сами считали физикой.

Сергея Викторовича изумил заказчик: им был представитель Федеральной службы безопасности. Он не скрывал, что это именно заказ ФСБ, он показал свое удостоверение, хотя оплату научной рецензии оформил не от имени этой организации, а от «ИП Сорокина». Это был высокий, крепкий, еще молодой мужчина, и то, что он из органов, было написано у него на лбу.

Стоя перед заказчиком в директорском кабинете, Бершадский пошутил на тему ФСБ и мистики, мол, в каком чине у вас обычно маги, но тот на шутку не отреагировал. Было видно, что тема ему скучна, и он закрывает этим заказом какую-то давно решенную проблему с давно известным финалом.

Нельзя сказать, что Бершадский вообще не верил в теории успеха – в то, что человека можно научить поведению, приводящему к удачам в делах или любви. В молодости он прочитал немало книг на эту тему. Больше всего ему понравились две: "Думай и богатей" Наполеона Хилла и "Дао Винни-Пуха" Бенджамена Хоффа.  Он нашел в них много забавных советов и хорошее понимание человеческой психологии. Кроме того, ему показалось, что эти книги учат не столько добиваться успеха, сколько любить жизнь во всех ее проявлениях и, следовательно, любую ситуацию воспринимать как успех.

С физическими или математическими обоснованиями фортуны он тоже сталкивался не раз, но не очень интересовался этой темой, хотя знал тех, кто интересуется очень. Был у него двоюродный брат – математик и, как это теперь принято говорить, лудоман. Вот тот сильно увлекался, прежде чем проиграть в казино и машину, и квартиру, и семью, и свободу. Теория вероятностей, мартингейл, система Томаса Дональда, ее модификация в виде Дональда-Натансона, "биарриц", "канселейшн"… вся жизнь утекла в унитаз, а листочки со схемами, полями, цифрами до сих пор валялись у Бершадского на даче. Сергей Викторович ни разу их и не прочитал внимательно – ему всегда было скучно это нелепое и бездоказательное любительство.

Пока отношения поддерживались и случались мирные летние вечера на террасе, брат любил рассказывать, что само слово «азарт» идет от арабского «азаара» – апельсинового цветка, который арабы выжигали на первых игральных костях. Это не случайно, горячился брат, брызгая слюной и разбрасывая свои листочки, ведь удачу можно предугадать по еле уловимому аромату апельсинов.

Он таращил глаза и раздувал ноздри – показывал, как надо внюхиваться – он сокрушался, что еще не овладел нюхом, потому и довольствуется убогостью научного подхода. Если на террасе присутствовала жена брата, она ненавистно стискивала челюсти, и всем становилось ужасно неловко при виде этой умирающей семьи. Он же ничего не замечал, упоенный мечтой: я разовью, разовью нюх на удачу, не сомневайтесь!

Бедный сумасшедший парфюмер, теперь он дышит смрадным воздухом колонии. Вот зловонное опровержение всех его систем. Бершадский никогда не верил, что к удаче может привести что-либо, кроме каменной задницы и хитрого манипулирования людьми. Но удача в такой трактовке не благоухала апельсинами, а воняла потом. Именно поэтому он был к ней равнодушен. И он никогда не счел бы полученное задание интересным, если бы не ФСБ. До сегодняшнего дня Сергей Викторович и не предполагал, что Федеральная служба безопасности может заниматься такой ерундой.

Или не ерундой?

Тем же вечером заинтригованный Бершадский засел за работу.

Бумаги, представленные на рецензию, показались ему на удивление неглупыми. В них высказывались смелые догадки о природе времени и причинно-следственной связи. Конечно, в научных вопросах автор теории рассуждал как дилетант, но он был, если можно так выразиться, поэтом. С поэтической точки зрения его теория выглядела стройной и соблазнительной.

Очень мешало отсутствие информации об авторе. Когда он жил? У кого заимствовал свои рассуждения о физике? Некоторые его доводы выглядели древними, так уже не аргументируют, другие были выстроены в соответствии с нормами последних лет. В конце концов, можно было попасть впросак, и Бершадский полез в интернет.

Однако никакой информации в интернете Бершадский не нашел. Теорий успеха было много, но вот теорий в сочетании с фамилией автора не было. Встречались только случайные совпадения, не имеющие никакого отношения к его бумагам. Это показалось ему очень странным, он уже привык, что сеть – кладбище как раз таких околонаучных идей. И молчание сети смутило логичный мозг Бершадского – по своей природе он жаждал объяснения любой нелогичности. На всякий случай он сходил по всем ссылкам, в том числе и в блоги.

Так он обнаружил одну-единственную фразу в Живом Журнале, которая и пролила свет на странное молчание виртуального мира. Эта фраза ошеломила его, но Сергей Викторович взял себя в руки – именно потому, что был человеком логичным. Листы, принесенные на рецензию, были заполнены разными почерками: видимо, это были донесения «агентов». Бершадский посчитал почерки, их получилось семнадцать, к ним надо было приплюсовать и заказчика, заполнявшего ведомость и указавшего в ней суть заказа. Даже если семнадцать человек умерли, заказчик был жив.

Впрочем, жив ли заказчик, предстояло выяснить на следующий день.

Утром Бершадский дописал свою рецензию и отнес ее директору института – как и было договорено.

Директор немного смущался, принимая пластиковую папку с листами бумаги

– Ерундой маются, правда? А мы еще удивляемся, что террористы спокойно доезжают до Москвы и взрывают здесь, что хотят.

– Это точно.

– И что за теория? Очередное мракобесие?

– Поэтическая сказка, – улыбнулся Бершадский. – Вроде «Конька-Горбунка».

– Наш народ это любит… Сказки, я имею в виду…

– Само по себе это не так уж плохо, – после некоторого колебания сказал Бершадский. – Излишняя серьезность в делах тоже, бывает, вредна. Винсент Роацци называл успех «глупым».

Директор засмеялся.

– У нас с вами, Сергей Викторович, получился классический синхронизм Юнга. Я буквально за минуту до вашего прихода читал декабрьский «Нью Сайентист». Ребята из Школы бизнеса при Стэнфордском университете опубликовали данные о том, что психопаты – более удачливые инвесторы, чем обычные люди. Вывод подтвержден Университетом Карнеги-Меллона. Вот вам и «глупость» успеха.

– Кстати, в этой теории есть размышления о природе предвидений, – оживился Бершадский. – Или, как Юнг говорил, о «синхронизмах». Я даже грешным делом вспомнил моего родственника, я вам о нем рассказывал, бедолаге, он все любил повторять, что удачу можно предугадать по апельсиновому запаху.

– Во как! – изумился директор. – Оригинально!

Пока они разговаривали, пришел заказчик – живой и невредимый. Получив папку, он некоторое время листал ее, недовольно сопя. Потом вздохнул, протянул им по очереди руку для прощания.  Уже уходя, в дверях обернулся и спросил серьезно:

– Вы не боялись, Сергей Викторович?

– Чего? Чего боялся? – всполошился директор, а Бершадский стоял молча – глядел на заказчика в упор.

– Нет, – сказал, наконец, – Ведь это как бы изображение дракона, а не сам дракон.

– Хитро! – засмеялся заказчик. – А самого дракона бы испугались? Кстати, я вас подловил, уж не обессудьте.  В интернет лазили?

Бершадский рассердился: вот уж, воистину, горбатого могила исправит. Эту организацию, как ни назови, вечно она будет всех "подлавливать".

– С вашей стороны не очень порядочно было не сообщить мне о главном, – сказал он.

– О главном? – деланно удивился заказчик. – Но что считать главным? Вы тут пишете об исследованиях, проводившихся Дэвидом Бомом в восьмидесятые годы двадцатого столетия. А ведь эта теория была известна еще в фашистской Германии.

«Как чувствовал! – мысленно ахнул Бершадский. – Надо было поосторожнее с конкретикой».

– Лучше, если бы вы не скрывали историю вопроса, – надменно сказал он вслух.

– При чем здесь история? Мне нужно было независимое заключение… А то любят нашего брата обвинять в предвзятости. А сами-то?.. М-да, вот так вот… Ну, бывайте, господа ученые…

– Какой апломб! – сказал Бершадский, когда заказчик вышел. – Наши органы всегда умеют находить безопасные поляны для самоутверждения. Ничего не меняется, вы совершенно правы: то они гоняют бедных лимоновцев, то крышуют бизнес, то вот в магию полезли. Против настоящих террористов у них кишка тонка.

Тот испуганно кивнул: заказ был какой-то непонятный и неприятный.

Заказчик же между тем спустился вниз. Он отметил пропуск на вахте, протиснулся в вертушку, пошел к автомобильной стоянке, скрипя ботинками и выдыхая облака пара – день был морозный. Некоторое время заказчик искал по карманам ключи от «Хонды» – и даже на какую-то секунду встревожился – но, наконец, нашел их. Открывал машину он, оглядываясь по сторонам. Видимо, это была бессознательная привычка. Сел в машину и, закрыв дверь, набрал на мобильном номер.

– Я взял заключение физиков, – сказал он.

– Это все-таки лишнее, – с небольшим раздражением заметил собеседник.

– Вы его не знаете. Он очень подозрительный.

– И что?

– А то, что нас должна интересовать только его теория. Поэтому мы собрали огромную папку бумаг, включающую мнение физиков.

– И что они там написали?

– Чушь собачью. Да это неважно.

– Рецензия за твой счет, Володя.

– За мой, за мой… И что вы в самом деле: на кону миллионы, а вы копейки считаете?

– Порядок есть порядок.

– Ладно. Легенда укомплектована полностью. Можно начинать реальную часть.

– Да, я понимаю…– в голосе собеседника появились нотки тревоги.

– Решайте, кто из пяти.

Сказав эти слова, он закрыл глаза и откинул голову назад. Он старался дышать спокойно, но было видно, что он волнуется, ожидая ответа.

– Я тут посмотрел, Володя, – после паузы сказал собеседник. – Настоящая кандидатура все-таки одна…

– Нет, напишет любой из них.

– Ты уверен?

– Да. Я умею убеждать.

Заказчик улыбался с закрытыми глазами.

– …Пойми меня правильно, но четверо что-то получили. А наше обвинение состоит в том, что он самозванец. У нас должны быть основания для такого обвинения. Ты же сам говоришь, что он подозрительный.

Заказчик открыл глаза, потянулся и весело поторопил.

– Кто из пяти?

И собеседник ответил:

– Лидия.

2

В конце шестидесятых годов мать Лидии приехала в Москву из маленького дагестанского городка, затерянного среди бескрайних пастбищ в нескольких часах пути от Каспийского моря.

Городок был низкий, лишь четыре здания здесь были многоэтажными, все четыре – казенные: трехэтажная распашонка администрации с крылом, отведенным милиции, четырехэтажная больница с голубятней на крыше, правление автобазы о двух этажах с пристройкой и пятиэтажное здание детского дома. Все остальные дома были частные и одноэтажные, разнящиеся только материалом, из которого сделаны. Дома победнее – глинобитные, дома побогаче – из белого силикатного кирпича. При тех и других – обязательные голубые ворота с затейливыми завитушками наверху.

В частных дворах городка шуршали сады, на улицах была только пыль да трава. К середине мая трава выгорала. Леса вокруг городка не росли, во все стороны расстилалось ровное пространство пастбищ, над которым гудели ветры и неспешно кружили ястребы. Каждый високосный год хрустящими рядами шла по степи саранча, еще не вставшая на крыло. Она проходила городок без задержек, торопясь на жирные земли Ставрополья. Надо думать, саранча не находила в городке никакой прелести. В молодости мать Лидии была с саранчой согласна.

Красота степи, конечно, на любителя, но все-таки с возрастом у человека, в отличие от саранчи, появляется некое подобие нежности по отношению к такому пейзажу: низкому горизонту, волне ветра, бегущей по ржавым травам, стеклянным столбам зноя и громаде облаков, занимающих почти все, что видит глаз. Лидина мать, постарев, стала часто думать о своем городке и даже скучала по степи, вспоминая, как вечерами тянуло оттуда пахучей прохладой.

Она слышала, что с тех пор городок сильно изменился. Пустыня подошла вплотную, и теперь чтобы открыть голубые ворота на улицу, горожане каждое утро отгребают лопатами нанесенные за ночь пески. В последние годы на пастбищах развелось слишком много скота, земля оголяется, а регулярные посадки хилых деревец исчезают за ночь самым таинственным образом. То ли их уносит ветер, то ли съедает скот. Надо бы уменьшить стада, дать отрасти жилистой упрямой траве, но жители городка не очень верят в законы природы, как раньше не очень верили в советскую власть.

Законы в городке всегда были свои. Даже при коммунистах у всех мужчин в подвалах имелись склады оружия, а зарабатывали в те годы не разведением скота, а контрабандой черной икры и осетрины. Пустыня была далеко, пастбища зеленели круглый год, из всех подвалов радостно и сытно пахло оружейной смазкой, а из некоторых – нежно и землисто – икрой.

Икра – дело дорогое, но зажиточных в городке было мало. Человек, которого не поддерживал знатный род, не имел в городке никаких шансов. Бедность была лютая, о какой в остальной России и не слыхивали, но и отношение к бедности было не русским: тот, кто здесь был беден, считал свое положение печальным, но неизменяемым. Скажем так: ни отзвуки Великой французской, ни громы Великой русской революции досюда не докатились, даром что при Сталине половина людей, населявших городок и окрестности, была насильственно переселена в Казахстан.

Бывают на свете печальные места. И словно мало им пустынь: по ним еще обязательно бродят распри. Никогда не понять, какого черта здесь не только селятся, а еще и за них воюют. И вроде прямого интереса нет, но смотри-ка: то банда из Чечни пробежала, мимоходом поубивав почти сотню жителей, то преследующая банду бронетехника вспорола дышащие на ладан пастбища, а то и ракета какая-нибудь упала, превратив в месиво целые стада. Так ведь и Афганистан: ну кому может понадобиться этот безжизненный пыльный пейзаж? Нет, дубасят друг друга столетиями. Единственное, что может восстановить хоть какую-то логику – это обнаружение лет через триста в этих местах чего-то такого, что будет ценней всего на свете, подобно тому как нефть в итоге придала логику завоеванию холодной и никому не нужной Сибири.

Но через триста лет будет через триста лет. Чтобы жить в таких местах сейчас, нужно иметь мусульманский фатализм. Это было не про Лидину маму.

Фактически она из городка сбежала – русским там приходилось трудно, а мама еще и была светловолосой миловидной сиротой. Слишком многие хотели ей покровительствовать, но мама была гордая. Она считала, что проживет без покровителей, к тому же ей не очень нравилось раздавать поцелуи без любви.

Лидина мама Вероника Ивановна была типичной представительницей так называемого поколения победителей со всеми плюсами и минусами победительного характера. Рожденная в начале сороковых, она с молоком матери впитала убежденность, что человек способен даже на невозможное. Конечно, «молоко матери» – это так, словесная фигура, не было ни матери, ни молока, что-то давали сиротское в бутылочке – но зато марши в ушах звучали бравурные, да и чудовищные последствия войны, докатившейся до Кавказа, где она воспитывалась, лишний раз подтверждали: и не такую гадину может раздавить человек, обладающий истинной жаждой победы.

В первые послевоенные годы их отвезли в Кисловодск в санаторий. Половина дворцов, казавшихся детдомовцам вратами рая, была еще не восстановлена, гиды показывали им залы, где фашисты держали скот. Это представлялось особенным зверством: в таких залах – и скот. Это кем надо быть, чтобы не пощадить резные решетки арок, да вот эти завитки поверх колонн, да сами колонны, дивно стоящие посреди парков, ничего не поддерживающие, поставленные просто так – от изобильности? То, чему не знаешь названия, чего не опишешь никакими словами, но что сияет сквозным блеском, лучезарно исходит золотым свечением, что не камень, не дерево, не природа, не искусство – а чистая красота. Платоновская, сказали бы мы с вами, отметив лишний раз, как умели древние греки по-детски радостно объяснять и описывать мир.

Стилей в Кисловодске было намешано, конечно, слишком, но сироты из маленького дагестанского городка в стилях и не разбирались. Была просто сказка – тысяча и одна ночь – и все это пытались разрушить. Но не удалось фашистам проклятым. Сильны они были, но мы сильней.

Там в Кисловодске Вероника Ивановна (бывшая еще, разумеется, не Ивановной и даже не Вероникой, а Веркой) сильно заболела. Обпилась нарзаном, расстроила себе живот так, что, казалось, не вода уже лилась из нее: это жизнь уходила в виде воды, прозрачной, как слеза. Антибиотиков в Кисловодске не было, стала Верка синенькая, металась, кусая обметанные жаром губы. Но выкарабкалась. Уж очень не хотелось покидать мир, в котором есть такая архитектура, пусть и полуразрушенная фашистами.

Тут появляется искушение предположить, что поколение победителей стало победительным не от бравурных маршей в радиоточке, а оттого что другие – не победительные – дети просто-напросто не выжили в голодные годы войны. Остались самые цепкие, и марши тут ни при чем. Вполне возможно.

…Отпущенная из детдома на все четыре степные стороны, она прошла со своей сумочкой по двору, миновала чахлый абрикос и вступила в тень огромных грецких орехов, важно роняющих недозревшие плоды. Тут она остановилась на секунду, чтобы поднять зеленый шершавый шарик. Она прекрасно знала, что пальцы теперь покроются несмываемой коричневой краской, но ей хотелось знаков прощания и хотелось отвлечься от тоски. Она подошла к воротам, открыла их, вдохнула пыль полуденной улицы, сделала два шага наружу и сразу же получила два предложения стать второй женой.

Первое показалось ей шутливым. Пятидесятилетний заведующий автобазой (он иногда давал детдому грузовик для перевозки бидонов с молоком) коснулся ее локтя и как бы мимоходом, глядя вбок, пробормотал, что первая жена будет только рада. «Примет как дочку, она уже старая, сыновей мало» и так далее. Она весело посмотрела на него и уже начала смеяться из уважения к его несмешной шутке, когда почувствовала, что и второй руки кто-то коснулся.

Этот был молодой. Сын милицейского начальника: красивый, с золотым зубом. Она слышала, что его женили в шестнадцать лет на пятнадцатилетней девушке, обещанной ему еще в пятилетнем возрасте. «Поживешь у моих родителей, – бормотал он. – Как султанша будешь…».

Она выдернула обе руки и резко шагнула вперед, так что оба соискателя остались друг напротив друга.

Перед Веркиными глазами расстилалась пыльная пустая дорога. Белое солнце стояло в зените, и Веркина тень прижалась к ее ногам, как маленькая пугливая собачонка. Ночевать им с тенью было негде, детский дом Верка покинула в результате большой громовой ссоры с заведующей и вернуться теперь можно было только через многократное «Простите, пожалуйста». Такие слова Верка говорить не умела. Да и прежде чем захлопнуть дверь, она успела выкрикнуть: «Не пропаду, сука старая!», на что заведующая расхохоталась и крикнула в ответ: «Приползешь на коленях!». Можно подивиться, конечно, как это взрослая женщина, член партии, между прочим, тягалась характером с маленькой сиротой, но у заведующей были свои истории – они останутся за пределами нашего рассказа, но уж поверьте на слово: истории еще те – а характер у Верки был тяжелый. Это не извиняет заведующую, но и монстра из нее делать не надо. Она была уверена, что Верка вернется, и даже прислушивалась у себя в кабинете к уличным шумам.

Собственно, Верка вышла из возраста детдомовца. Теперь государство обязано было выдать ей собственную жилплощадь. Это и в остальной России было сложным процессом, а уж здесь – в маленьком дагестанском городке, где государственной жилплощади сроду не водилось… Скажем так, в удачный исход верилось с большим трудом. Все выпускники детдома оставались в нем жить, имелись уже и свои старожилы. Марина Понедельникова, например, ждала государственной жилплощади пятнадцатый год. Она давно уже отучилась в пединституте, устроилась в детдоме учительницей математики. Здесь и жила. Остальные поступали точно так же. В смысле кадров детский дом был на полном самообеспечении.

Бывших детдомовцев селили на пятом этаже. Сначала они там помещались, но постепенно заняли и четвертый этаж, для чего нынешних детдомовцев пришлось немного уплотнить. Заведующая втайне надеялась, что чем дальше от войны, тем меньше станет сирот, в итоге в детдоме останутся только бывшие, кому некуда податься. Но не тут-то было. Детей все везли и везли. К моменту ссоры заведующей с Веркой нынешние детдомовцы занимали только первый и второй этаж, причем жили по сорок человек в комнате. Из-за этого, собственно, и произошла ссора. Склонная к отстаиванию прав Верка стала требовать перевести себе наверх, а заведующая сказала: «Я тебя вообще не должна здесь держать. Могу выгнать на все четыре стороны. Так что не рыпайся». «Ах та-ак?!». Ну и пошло-поехало.

… Заведующая прислушивалась, сердце у нее ныло. Уж больно Верка была занозистая, такой бы занозистой внешность попроще – сбить спесь…

Увы.

Для маленького дагестанского городка Верка была воплощением женской красоты – гурией, выражаясь по-местному – и сама она об этом знала. Рост у нее был выше среднего, тело белое, рыхлое, явно склонное к полноте, но еще не полное, а просто мягкое. Бедра, прямо скажем, уже широкие, а талия тоненькая: тронешь – переломится. Целлюлита имелось в избытке, но о нем тогда и не слышали. Тогда это был жирок, он подсвечивал кожу таинственным теплым светом, и в голом виде Верка была похожа на вытянутый персик особого сорта, который рос только в соседнем Майкопе и о котором в остальной России даже не подозревали. Волосы у Верки были истинно белые, и как истинно белые они были жидковаты. Их нужно было мыть каждый день, зато вымытые они становились дыбом и окружали Веркину голову солнечным нимбом. Глаза у нее были большие, ярко-голубые и имели несколько глупое выражение: именно такое выражение и называлось в данном регионе «газельим».

…Верка оглянулась и посмотрела ярко-голубыми глазами на претендентов. Они так и стояли на месте, никуда не уходили. И начальник автобазы, и сын милицейского начальника прекрасно понимали, что податься ей некуда. Собственно, они и пришли к этим воротам именно потому, что родственный обоим сторож детдома успел сбегать и к автобазе, и в крыло местного отделения милиции, чтобы скороговоркой пересказать ссору Верки с заведующей. О том у него было попрошено еще полгода назад, когда Верка слишком явно налилась соками.

Заметно это стало, как ни странно, зимой – лютой и ветреной степной зимой, когда детдомовки натянули для тепла колючие шерстяные юбки и плотные рейтузы, напялили бесформенные пальто на ватине, да еще и повязали серые платки, отчего стали похожи на мешки с мукой. Начальник автобазы стоял во дворе детдома, прячась от ветра за стену. Он был одет в волчью доху, но и его пробирало насквозь. Он пришел взять деньги за машину и теперь был недоволен, что во дворе имеется также и милиционер. Деньги были левые, заведующая обычно расплачивалась из кармана в карман. И хотя милиционер был молоденький и пришел он сюда только чтобы приструнить Самшита-хулигана, но все-таки он был милиционер и, главное, сын большого милицейского начальника, которому шли отчисления от любой коммерческой деятельности, совершаемой в городке. Сын мог донести папе, а значит, начальнику автобазы пришлось бы раскрыть и этот свой источник дохода. Короче, он стоял за стеной и хмурился, а мальчишка-милиционер поглядывал в его сторону, нагло улыбаясь. Серые мешки катились мимо них к крыльцу, непонятно было даже, мальчики или девочки внутри этих жалких коконов. Все мешки закатились внутрь детдома, а один – отставший – заторопился от ворот, горбясь навстречу ветру…

Две пары черных глаз уставились на него. Мешок не просто катился – катясь, он колыхался, как остывший армянский хаш. Его словно сотрясали сладкие судороги. Это были движения, нестерпимые для иных сердец. Даже сквозь буран и ватин было четко видно, что там, в жаркой глубине мешка, колышется женское тело. Оно живет своей жизнью, и его движения никак не сочетаются с неуклюжими движениями обледеневшей колючей кожуры. О, оно движется так: волнами и еще зыбко трепещет напоследок. Оно движется поперек импульса, у него своя логика.

И оно распространяет вокруг себя сильный запах абрикосов.

Тем зимним вечером сторож получил двойное вознаграждение, которое честно отработал полгода спустя.

Надо признаться, что такой исход детдомовских историй считался здесь вполне легитимным. Были у него и плюсы: он не давал детдому лопнуть от перенаселенности. Каждую третью девушку забирали второй женой, а наиболее красивые мусульманки брались и в качестве первой.

… Подумав с минуту о кое-чем своем, Верка выбрала начальника автобазы. Она подошла к нему и сверкнула исподлобья голубым взглядом, который только неопытный и редко выезжающий за пределы своего края дагестанец мог принять за взгляд газели. От счастья он оторопел.

Молодой соискатель мрачно изумился. Он был почти уверен в своей победе, ведь он был такой крепкий, такой мускулистый, да и папа у него был все-таки главнее начальника автобазы. Милиционер негромко выругался, и золотой зуб в глубине его рта блеснул каким-то тусклым, почти медным светом. Но ничего не поделаешь, все честно.

Верка и начальник автобазы побрели к дому.

Солнце уже преодолело половину пути и теперь клонилось в степь. Тени выползли из укрытий, посинели. Тихо было на улице, только в самом ее конце, в тупичке, где стоял большой дом начальника автобазы, что-то ныло, пело и переливалось звуками, слегка похожими на женские похоронные выкрики.

Чем ближе они подходили к дому, тем слышнее становилось нытье.

Верка и начальник базы вошли в сад, прошли по дорожкам, густо засыпанным тутовыми ягодами, и остановились у входа на застекленную веранду. Нытье немедленно прекратилось, в саду установилась глубокая тишина, которую сверлили золотые сверла ос.

«Моя жена – уважаемый женчин, – медленно, густо и нарочито громко произнес начальник автобазы. – Она уже немолодой, ей трудно. Ты будешь ей помогать. Ты ей как дочь. Она очень главный!»

На веранде пошептались, после чего нытье продолжилось.

Верка вошла внутрь, с любопытством огляделась.

Первое, что бросалось в глаза любому входящему сюда, были ковры. Они усыпали веранду, как опавшие листья. Ковры лежали везде и не по одному, а по два и по три – друг на друге. Конечно, это были не старые пыльные ковры ручной работы, а чистенькие и синтетические – советские. Стены тоже были нарядными: все незастекленные промежутки веранды покрывали плюшевые ткани таких сумасшедших расцветок, что их узоры зыбило.

Женщины рода собрались в доме. Они сидели на полу и раскачивались, монотонно причитая. Все они были в платках и только одна – простоволосая. Эта простоволосая даже была слегка растрепана и даже периодически дергала себя за волосы, чтобы ее растрепанность усилилась. Женщина была наполовину седая.

«Жена, – снисходительно подумала Верка. – Но почему они все собрались? Похороны что ли?»

Как это ни удивительно, встречали именно ее – Верку. Родственник жены – тот самый сторож детдома – уже успел обежать всех других ее родственников, и теперь они сидели и жалели первую жену. Этого требовали приличия.

Не прекращая ныть, женщины поглядывали в Веркину сторону. Она не заметила в их глазах никаких чувств, кроме любопытства. Пожалуй, лишь простоволосая была немного огорчена или раздосадована. Выкрикнув еще несколько раз, она тяжело поднялась на ноги и пошла вглубь дома.

Верка присела на ковры и стала есть копченый миндаль, наваленный горками прямо на коврах.

Жена вернулась с чайником и пиалами.

«Помогай!» – приказал начальник автобазы и пихнул Верку в плечо.

Голубые глаза потемнели, как небо в грозу, но у Верки были свои планы. Вылетать отсюда в первые же минуты в эти планы не входило.

Она взяла у жены чайник, обнесла ноющих пиалами, даже послушно налила в эти пиалы чаю, после чего присела и снова принялась за миндаль. Жена ей что-то сказала, но Верка сделала вид, что по-ихнему не понимает. Она прекрасно знала, что ни одна дагестанка в городке не говорит по-русски, и значит пока хозяин вышел, можно будет валять дурочку.

«Помой казан, помой казан» – бормотала жена.

«Кого хороните-то?» – добродушно отвечала Верка.

(«Сама мой свой казан, ишачка черножопая» – думала она при этом).

Начальник тем временем ушел на базу, где уже собрались на сабантуй его сослуживцы, оповещенные все тем же сторожем детдома. Сам сторож побежал к председателю исполкома – того следовало сразу же информировать обо всех важных событиях в жизни городка.

Сторож-скороход, словно попавший в городок из сказок о Шахерезаде, тем вечером успел проинформировать всех. Новость была сообщена даже инспектору рыбнадзора, приехавшему из Калмыкии за икорной данью. Тот был человек передовой, русский, поэтому скривился и произнес: «У вас тут Средние века».

«Зачем так говоришь, дорогой? – разводя руками, бормотал начальник милиции. – Не надо средние века, зачем средние века? Кушай дорогой, пусть твои сыновья будут здоровыми». Перевязанный шпагатом сверток истекал ярко-оранжевым осетровым жиром, инспектор брезгливо вытер руку о предложенное ему крайне грязное полотенце и пошел к своей машине, повторяя: «Дикари черномазые».

О новости не была проинформирована только заведующая детским домом. Ее скороход собирался посетить в последнюю очередь. Она была дама непредсказуемая, и все мужчины городка ее слегка побаивались. Кроме того, похищение во время ссоры все-таки выглядело немного сомнительным, заведующая могла заартачиться и заявить, что для ее совести такие выкрутасы вредны. Так что скороход бегал по городу, иногда оповещая людей и по второму разу, потом он вышел в степь и стал сидеть там, куря анашу и наблюдая за невиданно красным закатом.

Через два часа солнце почти ушло за горизонт.

В степи начиналась темная жизнь, на подмостки ночи вышли стрекочущие твари. Неведомые, таинственные, иногда даже светящиеся зеленоватым светом, они наполнили блюдо степи чем-то горьким, дымным, с хрустящей корочкой. Треск стоял над степью. Над треском догорал небесный огонь.

Одурманенный скороход сидел на корточках и втягивал носом то горький запах полыни, то сладкий запах анаши. Несмотря на туман в голове, несмотря также на оглушительный треск цикад и кузнечиков, скороход прекрасно слышал все звуки городка. Они даже были преувеличенными в его гулких грезах.

…Вот закончился сабантуй на базе: ушла в степь сладкая душа барашка, стукнули косточки о собачью миску, зарычали псы.

…Чавканье.

…Пьяное бахвальство директора магазина. Он снова рассказывает, как в Москве познакомился с начальницей, и она пригласила его переночевать в своей квартире на Красной площади, напротив Мавзолея.

…Женский плач. Сын начальника милиции, как обычно, бьет свою жену.

…«Мы шли под грохот бараранов! Мы трам-та-та-рам-та в груди! С веселым другом барараном! С огнем большевистским в груди!»

Это кружок пения в детдоме. Готовятся к первому сентября.

«Барараном?» – вяло удивляется скороход и на секунду выныривает из забытья. Все его чувства дремлют, только слух не спит.

Шепот стоит над городком, он заглушает даже три городских радиоприемника…

Три? – выныривает скороход, да, три. У начальника базы радиоприемник работает тоже. В радиоприемнике говорят по-русски.

«Новая жена начальника базы слушает радио» – сквозь забытье бормочет скороход, но он уже слышит тяжелые шаги хозяина дома. …Перед домом выбоина в земле…

…Начальник базы охает и ругается по-русски.

…Хлопает калитка.

…Радио смолкает.

Сладкие облака анаши несут скорохода на небо. Легконогий, как бог язычников, он бежит над маковой поляной… Сколько прошло времени?

Скороход открывает глаза. Перед ним тьма. Она даже темнее и гуще, чем тьма в его голове. Скороход поднимает голову и видит дырявое небо. Сквозь прорехи неба горит нестерпимым белым светом мусульманский рай.

Теперь можно встать, походить немного, разминая затекшие ноги, а затем нести повинную голову в детдом, к заведующей. Теперь она может кричать и даже грозиться.

«Илена Иванесовна, такой народ, такой народ, – скажет ей скороход. – Звери! Вы правильно говорите, Илена Иванесовна, звери! Дикие, тьфу! Но, Илена Иванесовна, может быть, уже не надо ругаться? Зачем шум? Все уже, не надо… Свадьбу уже сыграли, спят уже…»…

Сторож-скороход бежит обратно в городок. На секунду ему чудится какой-то странный, какой-то не свойственный городку звук – он даже останавливается в изумлении… Прислушивается…

Звук явно идет из дома начальника автобазы…

Ну, там разные этой ночью звуки могут издаваться, начальник автобазы – джигит крепкий, еще в соку. И вот такие звуки, и вот эдакие – скороход вздыхает – но этот звук какой-то необычный. Как его расценивать?

«Ну и что ты мне скажешь?» – звенящим от злости голосом говорит заведующая. Она выступает из темноты так неожиданно, что скороход чуть не падает от страха.

– Илена Иванесовна, – начинает ныть он. – Такое случилось! Звери!

И вдруг понимает, что его остановило.

В доме начальника базы не звук, а тишина.

Гробовая.

3

Стоял тусклый осенний день, в три часа дня в комнатах зажгли электричество. Электричество было синего цвета – его производили гигантские мигающие лампы, приделанные к алюминиевым балкам на семиметровой высоте. Синий свет гудел и потрескивал. Это было здание бывшего НИИ, в его сумрачных коридорах и огромных стеклянных комнатах, многократно перегороженных пластиком, но все равно словно бы голых, навеки поселились скука, холод и мумии растений в литровых банках из-под венгерского горошка «Глобус». В газете шутили, что ночами по НИИ бродит призрак машинистки, не успевшей довязать носок. Если кто-то что-то терял, говорили: «Машинистка сперла».

Шарканье подошв, покашливание, позвякиванье – из-за перегородки вышел Артем, остановился в проходе. По пластику проплыло темное пятно, секунду спустя оно перетекло в незнакомую женщину. Она встала рядом, широко расставив ноги.

Лет тридцать. Невысокая, похожа на цыганку. В ушах, на пальцах, на запястьях, даже на сумке – золотые звонкие кольца и бляхи. Крепко надушенная, так что один из редакторов чихнул.

Сразу подумалось: «Душная женщина».

– Познакомьтесь, это Галина. Она парапсихолог. Будет писать на четвертую полосу. Галина – специалист по нумерологии. Советует, там, в делах, мужей возвращает, я правильно излагаю?

– Вы зря ерничаете, – неожиданно громко сказала она.

Газета была демократичная, но главному редактору не хамили и здесь. Поэтому присутствовавшие при этом кратком разговоре пораскрывали рты: блатная, что ли?

Да, видимо, блатная. Артем поиграл желваками и ничего не ответил.

Потом он пошел по пластиковому лабиринту, волоча за собой ее позвякиванье, словно кандалы. Периодически останавливался – за одной перегородкой, за двумя, за тремя – его симпатичный басок становился все глуше, пока не смолк окончательно.

Загадочная сценка помогла убить время до вечера. Кто такая? Почему хамит? Жена министра печати и информации?

– В нашей богадельне? – зевнув, спросила Лидия. – Не смешите.

Сказав эти слова, она посмотрела в зеркальце. От постоянного сидения перед компьютером глаза краснели, к вечеру казалось, что Лидия плакала.

– Загадка, – пробормотали за перегородкой. – Такая раззолоченная фифа.

– …мою сестру он не взял, сказал: нет вакансий. А она, между прочим, университет Дашковой закончила…

За перегородкой вяло хохотнули.

– Вот уж Оксфорд нашли – университет Дашковой! Такая же богадельня…

– Хм.

– …да и хорошо, что не взяли… Теперь она в журнале…

– …но справедливо. Хоть один богатый человек на нашем, хи-хи, островке роскоши. А то ведь стыдно сказать: пишем про фуа-гра, а ее не пробовали.

– Его.

– Ее. Фуа-гра – это печень. Она.

– Его. Фуа-гра – это паштет из печени. Он.

– Блин, ну не смешно? У меня до зарплаты триста рублей, а я сижу и пишу статью про яхты. Нет, ну смешно, скажите?

– Смешно, смешно, успокойся.

Их газета была для богатых.

Артем любил повторять, что богатые любят мистику. Заводят себе астрологов, открывают чакры. Поразмышляв, Лидия склонилась к тому, что он прав. Богатство – это, возможно, страшнее, чем кажется. Вот они его и заколдовывают, чтобы не бояться. Парапсихолог был для их газеты в порядке вещей. Всякое писали на четвертой полосе. И о снятии порчи.

Через месяц выяснилось, что Галина работает почти без мистики. Отделывается общими фразами. Что хорошо бы работать раз в неделю. Для насыщенной внутренней жизни. И книжки читать надо, советовала Галина. Мураками и Коэльо. А в конце сложите цифры своего рождения, во вторник ждите приятного известия. Жизнь переменится, но не сильно. Чуть-чуть.

В коллективе она прижилась. Веселая свойская баба, и что приятно – не зазнается. Такая простая. Даже заняла, там, кому-то до зарплаты.

Статьи, как мы уже сказали, ни о чем. Но самоуверенные. И ошибок грамматических столько, что на компьютере текст казался подчеркнутым сплошной красной линией.

«Вот как это? – думала Лидия. – Как такая баба достигла успеха? Холеная, вся в золоте, работает раз в неделю. Какой смысл учить русский язык и прочие науки?»

– Я работаю для удовольствия, – сообщила Галина.

(– Э-эх, – вздыхают за перегородкой)…

– Я ни разу за последние два года не вставала по будильнику. Мне нужно вставать в двенадцать дня. Иначе я себя плохо чувствую.

(-Э-э-эх…)…

– Спать надо не меньше девяти часов. И обязательно мезотерапия, девочки. С тридцати лет это обязательно. Три курса в год, иначе кожа выглядит неухоженной. Посмотри, какая у тебя кожа, Аня. Это ведь стыд и срам.

(– Пойду покурю… Кто со мной?)…

– Ты зря, Лариса, носишь подделку под «Шанель». То, что она куплена на Черкизовском рынке, видно сразу. Она прямо кричит: «Я с Черкизовского рынка!». Вот посмотри, Лариса, как выглядит настоящая «Шанель». Ты подкладку смотри, видишь разницу? Не видишь? Ну так поверь на слово, есть люди, которые видят. Эта? Десять тысяч евро. Почему повеситься? Не надо. Я бы советовала носить что-то попроще, но настоящее. Есть неплохие сумки и за пятьсот долларов.

(– Хи-хи…)

(– Пуф-ф-ф, – это уже Лидия).

– Ах, подарок? Ну, тогда швырни эту сумку в морду тому, кто ее подарил. Мужчина должен знать, что ты дорогая… Лида, у тебя голова болит?

Галина остро смотрит на Лидию – взгляд изучающий, неприятный. Усы над губой подрагивают, Галина похожа на цыганку, предлагающую погадать.

– Давай я сниму боль? Я умею это делать.

Редакция сразу верещит восторженно.

– Правда?

– А как ты это делаешь?

– Вот так руки ставишь? Да? У меня соседка вот так руки ставит, и сразу мигрень проходит.

– Да-а… А вот мы не верим. А вот всякое же бывает. У нас одна женщина во дворе вернула мужа другой женщине. Вот и не верь. Прямо взяла и вернула. Плюнула как-то на фотографию, он и вернулся…

– Болит голова?

Взгляд странный, темный. Зрачки графитовые.

– Давай я попробую убрать?

Спорить неохота.

– Попробуй.

Галина водит руками над головой Лидии, редакция не дышит.

– Прошло?

Несуществующая боль убегает через ухо в окно…

– Прошло, – говорит Лидия.

– Ах! – радуется редакция.

В тот день Галина задерживается. Уже уборщица звенит ведром, а она все сидит перед компьютером. Лидия видит, что она раскладывает пасьянс.

Да, Лидия наблюдает за ней.

Потому что Лидия понимает: Галина сидит здесь из-за нее. И они обе словно играют в какую-то хитрую игру. Разгадывают загадки, которые загадали друг для друга.

В редакции тихо. Ушли последние сотрудники.

Уборщица шлепает тряпкой в кабинете главного редактора.

Лидии вдруг кажется, что мир за окнами исчез. Он ушел под землю, оставив только несколько картонных декораций.

Галина глубоко вдыхает. Сейчас она заговорит. Даст Лидии первые подсказки к загадке по имени Галина.

Чтобы получить подсказки к загадке по имени Лидия.

– Я вот смотрю на тебя… – Галина берет свою звонкую сумку, встает, делает несколько шагов и как бы случайно присаживается напротив. – Ты симпатичная девушка, а не замужем. Почему так?

– А зачем мне замуж? Мне и так хорошо.

– Не надо этого стесняться, – Галина кладет руку на пальцы Лидии. Рука сухая и горячая. – Я все знаю, в редакции нет тайн. Как ты думаешь, почему он на тебе не женится?

– Галина, послушайте…

– Подожди, Лида! Он живет с тобой шесть лет, пьет твою молодость, а предложения не делает. Тебе сколько – тридцать? Уже пора. Почему же он увиливает? Ты думала об этом? Многие женщины считают, что проблема в их характере или внешности. Но дело в другом.

– В венце безбрачия, наверное?

– Я знаю, что ты не веришь в это. Я тоже не верю в это. Но есть одна вещь, в которую я верю. Смотри.

И она достает из сумки фотографию.

– Вот.

С фотографии смотрит на Лидию толстая и усталая женщина лет пятидесяти. Она сидит, откинувшись на спинку старого кресла. Лидия думает, что такое же кресло есть у соседки. Старое кресло, дешевое, в семидесятых годах они были во многих квартирах. Сейчас они остались только в очень бедных квартирах или в тех, которые сдаются.

На кресло наброшен синий коврик с красными цветами. И коврик узнает Лидия, соседка тоже покрывает таким свое кресло. Только соседский коврик не синий с красными цветами, а красный с синими цветами. В общем, смешно, когда берегут такие кресла. Выбросить их пора, да купить новые.

Как интересно устроена человеческая голова! Мысли бегают вокруг этого кресла, а к женщине не приглядываются. Зачем приглядываться?

Все и так ясно.

Нос вспоминает запах соседского кресла – кислый, пыльный, вот потянуло мокрой псиной. У соседки живет старая собака, она вечно лежит в этом кресле, свернувшись калачиком. Потом сядешь на коврик и целый день на тебе шерсть…

Наверное, и у женщины на фотографии все брюки в шерсти. Черные дешевые брюки с искоркой, к таким всякое дерьмо липнет…

На фотографии виден край шкафа. Полированное старье. Можно представить, сколько отпечатков на нем накопилось за те двадцать лет, что шкаф стоит в этой квартире.

Вы говорите: воображение разыгралось? Собака какая-то почудилась? Ее же нет на фотографии, собаки – собака у соседки. Мысли собираются в кучку, удивляются сами себе, но тут же обрадовано всплескивают. А угол за шкафом почему такой засаленный? Кто это подрал обои за правой рукой женщины на фотографии? Скажете, не собака? Собака, собака. Кислый угол, замусоленный, словно покрытый слоем окалины. У женщины тоже есть собака, и эта собака старая. Десять лет она терлась об этот угол и сидела в этом кресле, которое было старым уже в тот год, когда старая собака была щенком.

Женщина на фотографии, наверное, ищет взглядом глаза Лидии, потому что Лидия чувствует неудобство. Так смотрят нищенки, просящие милостыню. Жалко? Да, жалко. Но жалко у пчелки в жопке.

– Ну, узнаешь? – говорит Галина. – Это ведь я. Два года назад. Смешно, правда?

4

За два месяца до ухода Верки из детского дома заведующая послала ее за козьим молоком. Отношения тогда уже были неважные, постоянно они переругивались, вот заведующая и отомстила. Бидоны с молоком вмещали двадцать литров, а дорога была неблизкая. Обычно за молоком посылали взрослых парней.

Верка пошла злая. Не из-за молока – вообще, злая. В ней тогда поселилась жажда перемен, она не давала Верке дышать полной грудью. Словно степной ветер надул ей в сердце каких-то обещаний: сердце стало набухшее, как шмель перед грозой. Даже постоянная ругань с заведующей текла мимо нее. Верка и слушала вполуха, и отвечала без куража. Она глядела теперь поверх голов, постоянно выискивая взглядом линию горизонта.

Тихо было в тупичке, по которому Верка поднималась к дому хозяйки козы. Улочка была богатая, с неприступными заборами. Здесь жили семьи местного начальства. Женщины из голубых ворот выходили редко, а если выходили, то прошмыгивали к соседним калиткам, накрыв голову.

Верка миновала дом директора магазина, подошла к воротам хозяйки козы. Еще год назад та никакого молока не продавала. Жила себе за начальником ГАИ, как у Магомета за пазухой, по-русски не понимала. Но начальника ГАИ посадили, и тетка быстро выучила русский. И козу научилась доить.

Верка вздохнула, толкнула калитку, и, прежде чем войти внутрь, осмотрела равнодушным взглядом конец тупичка. Там стоял последний дом – начальника автобазы.

Хозяйка козы оставила ее в саду, а сама ушла с бидонами в сарай. Верка стояла послушно, не двигаясь, даже не уходила в тень с освещенного солнцем места. Только вертела головой, чтобы не было скучно.

Отсюда ей был виден край соседского сада. За яблонями возился начальник автобазы, он стоял на земле на коленях – словно грядки полол. Любопытная Верка не удержалась и тихо, как мышка, приблизилась к забору.

Теперь она хорошо видела, что начальник базы откапывает под яблоней горлышко стеклянной банки. Рядом с ним на подстилке лежит аккуратный брусочек денег.

Она снисходительно улыбнулась. Жизнь любого человека здесь была на виду. Никаких тайн городок не признавал. Девичья честь, контрабанда черной икры, размеры взяток начальнику милиции – все это было выставлено на всеобщее обозрение. Возможно, такой открытости способствовала расстилающаяся вокруг городка степь, сама не признающая тайн, а признающая лишь бескрайний простор традиций. Богатство тоже было защищено лишь зыбким мороком, похожим на степной зной. Богачи, конечно же, прятали деньги, ведь эти деньги были незаконные, но прятали они их не от местных бедняков, а от призрачной, но от этого не менее жуткой советской власти. Местных бедняков не боялись, никому из них и в голову бы не пришло, что деньги можно украсть. Так что разговоры про эти банки, в которых хранились и деньги, и кольца, и царские монеты, были настолько привычными, что даже стали неинтересными. Единственное новое, что Верка увидела – место.

Под старой яблоней, на краю сада, у калитки, выходящей в степь.

Укромное местечко – одобрила она и вернулась на дорожку, по которой уже шла с бидоном хозяйка козы.

Собиралась ли она украсть эти деньги? В смысле, собиралась ли она это сделать вообще – в принципе? Этого Верка и сама не знала. Она была из тех людей, что принимают решения быстро и никогда заранее не задумываются о проблемах. Это ее дочь потом будет бесконечно раздумывать о том и об этом, чтобы всю свою решимость в итоге растратить на бесплодные размышления. Верка же не примеряла на себя будущие судьбы – ни сладкие, ни страшные – поэтому в момент принятия важного решения она всегда была пустой и сильной.

Решение понадобилось два месяца спустя.

Оставив Верку с женой, начальник автобазы ушел на сабантуй. Верка посидела с родственницами, пока они не разошлись, подобрала миндаль с ковров, отнесла пиалы на летнюю кухню, понаблюдала за тем, как быстро густеют сумерки за стеклами веранды. Потом Верка отправилась прогуляться в сад. Там она откопала банку, вытащила три брусочка, после чего спокойно открыла калитку и ушла в степь.

Первая жена начальника в это время сидела в доме и слушала русское радио. Она наклоняла голову, пытаясь различить слова или хотя бы отделить их одно от другого. Женщина понимала, что жизнь ее теперь изменилась; наверное, и их дому уже не закрыться от этой громады, что вечно нависает над бедным затерянным городком и пытается проникнуть то своими радиоприемниками, пожирающими тишину, то далекими институтами, пожирающими сыновей, то белобрысыми женами, пожирающими мужей…

«Где Верка? – спросил начальник автобазы, вернувшись. – Ты нам постелила?»

«Я постелила, – сказала жена, все-таки изображая на лице некоторую обиду. – А твоя русская жена гуляет в саду».

«В саду?» – изумился начальник автобазы. На дворе уже была ночь.

Прежде чем выйти в сад, он прошел в спальню. Там постоял немного, любуясь на белую постель, на пышную немецкую перину, на ковры, разложенные на полу и развешенные по стенам… Ну, там много было красивого и богатого, была даже огромная немецкая картина с голыми розовыми наядами и подсматривающими за ними охотниками. Эту картину начальник автобазы привез из Германии, где, между прочим, довольно геройски воевал.

Короче, он полюбовался, повздыхал, затем отправился в сад искать Верку.

Начальник автобазы никогда не узнал, что Верка его немного раскулачила. Смешно, но он из осторожности не вел учета денег и пропажу трех брусочков не заметил. Уже позже – весной – на степь обрушились невиданные ливни, они затопили и дом, и сад, часть денег испортилась, и последние следы воровства оказались смыты. Так что у него не осталось ни обиды, ни гнева, одно только изумление и даже некоторое подозрение, что дневные события были лишь сном. Он долго сидел в саду, глядя на звезды, а его жена в это время сидела в комнате, выключив радио и прислушиваясь к тишине сада. В итоге в доме начальника автобазы образовались как бы три тишины: одна исходила от начальника, другая от его жены, третью порождало отсутствие Верки. Неудивительно, что такая тройная тишина была услышана обкуренным скороходом как некий странный звук.

Через полчаса начальник автобазы и его жена вместе легли на шикарную кровать, приготовленную для Верки.

А сама Верка в это время уже подходила к железнодорожной станции.

Через два часа она сидела в тамбуре поезда, ползущего из Баку в Москву. А через двое суток стояла на московском вокзале, задрав голову и приоткрыв рот. На недосягаемом потолке этого чудесного здания был настоящий Кисловодск: лепной, синеватый, состаренный патиной пыли.

Это была красота в чистом виде.

Верка поняла, что достигла пределов мира.

– Что, мадмуазель, красиво? Столица родины, мать ее… Трр-ретий Рр-рим! И куда вы, кстати, направляетесь, такая беленькая, хотя и замарашка?

Верка оглянулась.

Перед ней стоял тощий высокий старик в пиджаке на голое тело. Еще на нем были подвязанные веревкой штаны и сильно стоптанные ботинки. От старика разило перегаром.

– Да никуда, – пожала плечами Верка. – Я ведь сирота.

Старика звали Иван Переверзин. Лет тридцать назад он был довольно успешным художником. От тучных лет ему осталась однокомнатная квартира в огромном доме с башенками в пяти минутах ходьбы от вокзала. Все остальное богатство: мастерскую, дачу в Петрово-Дальнем, толстую красивую жену, сберкнижку – сожрала водка.

Иван Переверзин был алкоголиком.

Его алкоголизм был слегка загадочным. Он не сказывался ни на поведении Переверзина, ни на ясности его мысли, он даже не портил Переверзину здоровье. Единственное последствие алкоголизма заключалось в том, что, когда Иван был пьян, у него пропадали деньги, предметы и близкие люди – то есть любые материальные объекты. Пропадали они в небольших количествах, но регулярно – и никогда больше не возвращались. Порой, будучи трезвым, он пытался проанализировать свой странный недуг, а его друг-ученый Митя даже разработал для него сложную статистическую систему, позволяющую найти закономерности в исчезновении объектов.

Сложная система не помогла.

Тогда Митя сам решил стать участником эксперимента. Он уселся рядом с Иваном Переверзиным и его бутылкой водки и просидел от первой рюмки до последней. Потом он сходил с Иваном в магазин и там строго проверил все расчеты с продавщицей. Потом он еще два раза сам сходил в магазин и, разумеется, свои траты записал. Ивана он на это время запирал в квартире. Это был настолько добросовестный ученый, что прежде чем вернуться в квартиру из магазина, он прошел вдоль дома, проверяя, не выбрасывал ли запертый Иван какие-нибудь предметы из окон. Никаких предметов под окнами не было.

И что же? Утром, как только Переверзин протрезвел, в квартире не оказалось двух его лучших картин, альбома семейных фотографий и одной серебряной вилки.

«Это первый зарегистрированный случай бесследного исчезновения материи!» – заявил Митя, который и раньше страдал идеализмом и даже отсидел за это восемь лет. Трезвый Иван только развел руками.

Вот такой необычный человек теперь стоял перед Веркой.

Она внимательно смотрела на него своими голубыми глазами. Ее взгляд показался Переверзину очень несчастным. Такая уж особенность была у Веркиных глаз – любой мужчина видел в них то, что хотел видеть. Переверзин любил жалеть людей. Это была последняя роскошь его жизни – после любви, славы, денег, искусства – роскошь, которую он, шестидесятилетний, теперь считал самой драгоценной.

«Значит негде ночевать?» – спросил он и, не дождавшись ответа, потянул Верку за собой. Ладонь у него оказалась сухой и колючей.

«Задохлик, – снисходительно подумала Верка. – Идет-шатается. Если полезет, я ему дам по башке так, что он окочурится».

После богатых интерьеров начальника автобазы квартира Переверзина показалась ей убогой. Не такого она ждала от Москвы. Не было здесь ни одного ковра, а картины на стенах висели не гладкие, а бугристые. Вблизи и вовсе не разберешь, что нарисовано. «Твоя мазня?» – строго спросила Верка, и он повинился: «Моя».

Пришедший к вечеру Митя обнаружил Переверзина пьяным, а на его кровати он обнаружил большой накрытый одеялом холм. Холм страшно храпел.

– Это я на вокзале подобрал, – похвастался Переверзин.

– Что за мужик?

– Это девчонка… Такая голубоглазая, жалкая, как птенец.

Митя недоверчиво скосил глаза на храпящий холм, но больше ничего не сказал. До самого утра они пили под аккомпанемент Веркиного храпа и переговоры диспетчеров на вокзале. Задремали только на рассвете, а когда проснулись, солнце уже заливало комнату.

Надо ли говорить, что трезвый Переверзин и его друг-ученый не обнаружили в квартире даже намека на храпящий холм. Кровать была не застелена, но холм исчез. Вместе с ним исчезли четыре яйца и батон хлеба. Исчезновение было настолько привычным, что они даже не удивились.

«Куда это все девается? – бормотал Переверзин, бродя по квартире. – В какие миры? Оттуда нет возврата…»

Он еще не знал, что совсем скоро его поразительная особенность даст сбой.

Верка окажется первым в мире материальным объектом, который не только сумеет преодолеть непреодолимый барьер и вернется уже через три дня, но еще и останется, и не исчезнет во время следующих Ивановых пьянок.

И даже кое-что прояснит о том темном мире, куда уходят любимые вещи и люди.

5

– Это я два года назад. Смешно, правда? – говорит Галина. – Если бы мне тогда сказали, что моя жизнь изменится всего за одну неделю, я бы ни за что не поверила…

Острый черный взгляд исподлобья.

– Да и как поверить? Я ведь голодала, Лида. Была на грани самоубийства. Думала, что все, – рука вверх и вниз, за рукой плывет дуга золотого блика, похожая на нить марионетки, – Тебе не понять, что это такое: когда есть нечего. Ты ведь москвичка, у тебя, говорят, мама богатая… – рука чешет кончит носа, нос тренькает, – А я о хлебе простом мечтала. А получила: вот! – браслеты тяжело падают друг на друга: это рука обводит пространство вокруг Галины, словно Галине теперь принадлежит вся газета, впрочем, черт его знает, что ей принадлежит. – Ты думаешь, трудно изменить жизнь? Ты ошибаешься. Изменить жизнь просто, ты даже не представляешь, как просто! Твоя жизнь тоже изменится. За одну неделю. Шесть лет он тебя мучает, а через неделю женится. Даю слово.

«Один взмах – и загадки разгаданы, – насмешливо думает Лидия. – «Мама богатая». Это кто рассказал? – (ей приятно тем не менее, что Галина знает о богатой маме) – «Мама богатая»: значит сейчас она предложит какую-нибудь процедуру. Приворожить мужика. Типа, что меня сглазили и надо поводить руками над моей головой. Но это, типа, стоит денег… Интересно, фотография настоящая? Или она таскает чужую?»

– Ты даже не представляешь, как я жила еще два года назад! Я была мать-одиночка, у меня не было прописки. Сбежала из Ельца от мужа-алкоголика… Видишь на фотографии, это комната в Перово, я ухаживала за парализованной женщиной, и мне за это позволяли у нее жить. В квартире все провоняло мочой, и еще там жила старая собака. Ты себе это можешь представить, Лида? Там, кстати, была самая маленькая в мире кухня. Четыре метра, ты такие когда-нибудь видела? Когда готовишь, твоя попа заслоняет телевизор в комнате.

Лидия выражает удивление.

– А у сына аллергия. Он из-за этой проклятой собаки постоянно задыхался. Если бы ты знала, Лида, какой это ужас, когда твой ребенок задыхается. А тут еще мама умерла, больше родственников не осталось. Я устроилась работать продавщицей в ночной ларек, а там недостача – на меня завели уголовное дело… Это потому что я отказалась спать с хозяином. Азербеки мстительные…

Горести Галины множатся. Словно черные ветки, они вылезают из Галининого рта и оплетают воздух вокруг стола. Лидия всегда любила слушать человеческие истории. А тут прямо триллер. Чем закончатся такие ужасные неудачи? Колдовством? Снятием порчи? Каббалой?

– … И такая слабость… Я все-таки решила провериться. Опухоль, Лида! Рак груди.

Лидия на секунду опускает взгляд. Она немного разочарована. Ей почему-то казалось, что будет тоньше.

Но раз в ход пошел рак, значит тоньше не будет. Сейчас она попросит двести долларов. Это чтобы снять порчу. Еще и наврет, что у меня есть тайная болезнь, вызванная забитыми энергетическими каналами, эту болезнь пока не заметить и никак не определить, но через пару лет она приведет к онкологии, так что давай, мать, двести баксов и разойдемся друзьями, ты по любому в выгоде – даже если мужика не получишь, хотя бы от будущей онкологии избавишься. Да, все просто – вот, откуда у нас золотые браслеты и сумка «Шанель», а я гадала, как эта женщина зарабатывает себе на мезотерапию. Если ты, сука, скажешь хоть слово о тайной болезни, я повожу руками уже над твоей головой и скажу тебе: «Гали-и-ина, вас ждут черные времена… Я это ви-и-ижу-у-у-у! У меня тоже есть спосо-о-обности». Надо учить таких людей.

– …И вот эта женщина по секрету рассказала мне о теории выигрыша. Она сказала, что ей в свое время помогли заплатить за эту теорию, и она пообещала тоже кому-нибудь помочь. И выбрала меня. Материн дом в Ельце – двадцать тысяч долларов. Она добавила еще столько же.

Лидия решает, что ослышалась.

– Сколько?

– Тогда было сорок тысяч, сейчас больше.

– Сорок тысяч долларов?!

Мама дорогая! Да я тебя недооценила!

– Два года назад, ты помнишь, Лида, сразу после дефолта – сумасшедшие деньги! Это была трехкомнатная квартира в Москве. Трехкомнатная квартира в Перово стоила сорок тысяч долларов! Но я рискнула. И уже через неделю, Лида: никакого рака – раз, любящий муж – два, огромная квартира – три, ну и загородный дом с бильярдной, домработницы, няня, горничная. И у сына никакой аллергии. Вся жизнь изменилась как по волшебству!

– Галя, я читала твои статьи, там…

– Да статьи не при чем! – сердится Галина. – Какие статьи? Я прочитала пару учебников по психологии, теперь их пересказываю. Дома сидеть скучно, вот я и подрабатываю.

– Значит, твоя теория выигрыша – это совсем другое?

– Во-первых, она не моя. Во-вторых, да, это совсем другое. Совершенно другое, Лида! Ну, немыслимо чудесное! Оно меняет жизнь за один день, понимаешь? И ты получаешь все, что хочешь! Сразу же!

– За сорок тысяч долларов?

– Сейчас это стоит восемьдесят тысяч, – скромно уточняет Галина.

– Восемьдесят тысяч долларов?!

Лидия уважительно затыкается. Сказать нечего: круто.

– А в чем она состоит-то? – наконец, спрашивает она. – Эта теория в чем состоит? Ну, хоть в общих чертах.

– Это семь лекций. Лектор – наш русский человек. Особо он не афишируется, даже, можно сказать, скрывается. Я тебе дам его координаты.

– Ну а что это все-таки? Психологический тренинг, магия?

– Я не могу сказать.

– Почему?

– Не имею права. Я не могу сказать вообще ничего о том, что я услышала на лекциях. Ни одного слова! Это обязательное условие. Иначе для моей судьбы все кончится ужасно… Ну, я умру, короче.

Лидия от неожиданности прыскает. Но Галина не обижается: у нее вид доброй и воспитанной мамочки, чей ребенок пукнул в общественном месте. Нельзя пукать, зайка.

– Это очень интересно, Галя, – говорит Лидия и вздыхает. – Но я не верю в такие вещи. И никогда не поверю.

– Не поверишь? – изумляется Галина. – Но я же говорю тебе, что моя жизнь изменилась как по волшебству.

– Возможно.

– Не «возможно»! А точно изменилась! И у всех остальных, кто прослушал эти лекции, тоже изменилась жизнь. Они получили все, что хотели. Знаешь, чего хотел мужчина, который сидел на лекциях рядом со мной? Тебе сказать?

– Давай я еще раз повторю, а то, боюсь, ты не поняла. Я никогда в это не поверю. Ни при каких условиях. Понимаешь?

Та начинает нервничать, лицо идет пятнами… Или она думала, что Лидия уже на крючке?

– Но это глупо! Если нет таких денег сразу, займи, возьми кредит… Это всего-навсего деньги! Ты уже к концу года сыграешь свадьбу. И не в этой газете паршивой будешь сидеть – в другой газете. В «Аргументах и фактах»! А может, ты вообще работать не хочешь? Чтобы просто так деньги шли, а? Миллионы! Ты о чем мечтаешь?

– Ты золотая рыбка?

– Почему ты иронизируешь? Просто скажи, о чем ты мечтаешь.

– Галя, я не открываю душу перед первым встречным.

– Ты не хочешь быть счастливой?

– Таким чудесным способом – нет.

– А если бы это было бесплатно?

Дура – Галина. Средние люди (а Лидия – средний человек) – это самые рациональные люди на земле. И если уж соблазнять их такими вещами, надо действовать аккуратнее. Конечно, и Лидию можно заарканить, думает Лидия, но только с расстояния вытянутой руки. К чудесным горизонтам она не пойдет, не тот характер.

Ей надо так: «Рак, конечно, никуда не делся, но я его вовремя обнаружила, повезло. Сделали химиотерапию, все-таки у нас в больницах могут лечить, зря мы их ругаем… – потом раздумчивая пауза и как бы между прочим: – А может, правду говорят, что моральный настрой имеет значение? Влюбилась, там, видимо, какие-то гормоны стали вырабатываться, может, они роль сыграли? Рак – это ведь обида. А обида на жизнь у меня прошла…»

Потом так же сказать о работе: «Стала в себе уверенной, это понравилось. Люди ведь принимают нашу уверенность на веру».

Потом сказать о сыне: «Десять лет мальчику исполнилось, перерос аллергию. На работу устроилась – деньги появились, стала сына на море возить, это главное».

Вот как надо убеждать Лидию. Это словно протягивать руку с приманкой.

Рука осторожно высовывается на твою территорию, ждет. Она способна ждать долго. Она знает: ты не скоро ступишь на чудесные поля. А если ступишь, еще отойдешь не единожды.

И в глубине полей ты не затеряешься никогда. Ты слишком рациональна.

– Возьми кредит, заплати – и получишь все, что хочешь!

Лидия устала, ей уже неинтересно, но она думает напоследок: «Красиво». Она рада, что задержалась на работе – получилось приключение. И хорошо, что не было колдовства. Никаких венцов безбрачия. Никаких реалистических приманок. Голое чудо как оно есть. Розовое голое чудо, похожее на пластмассового пупса.

– Хочешь верь, Лида, хочешь нет. Он сразу на тебе женится!

Хочешь верь, Лида, хочешь нет…

А хочешь ли ты, Лида? Или не хочешь?

Она думает мимолетно, что не может ответить на такой простой вопрос… И не может понять, почему не может ответить.

– Я, конечно, вернула деньги этой женщине. И потом еще помогла одной. У той была ужасная ситуация… Но у тебя, наверное, есть деньги? Ты же москвичка. Говорят, у тебя мама крутая… Для тебя же это не запредельная сумма?

Разговор уже утомляет. Он был забавным вначале, но теперь он не забавный. Галина слишком навязчива.

– Все дело в деньгах! – торжествующе говорит Галина.

– А остальные легко соглашались отдать тебе восемьдесят тысяч долларов? – интересуется Лидия.

– Почему мне? При чем здесь я? Я только дам тебе адрес. Ты его больше нигде не найдешь. Я с этого проценты не получаю.

– Да, Галя, я тебе верю.

– Нет, ты мне не веришь. Ты думаешь, я тебя развожу, а я просто хочу тебе помочь. По доброте.

– Еще секунда, и я пошлю тебя. Уж извини.

Та реагирует быстро:

– Да нужна ты мне! Охота была метать бисер перед свиньями…

Галина встает и отходит к своему столу. Походка у нее расхлябанная, вульгарная. Теперь Галина похожа на цыганку, понявшую, что жертва сорвалась. Она начнет хамить?

Но она не хамит, просто теряет интерес. Даже не прощается с Лидией.

Лидия сидит некоторое время, глядя в темное небо за окном. Ну и ну, бывает же…

На следующий день ей хочется посмотреть Галине в глаза – при свете дня – должны же эти люди хоть немного стесняться? Но ни на следующий день, ни через неделю Галина на работу не выходит. Оказывается, она уволилась. Еще через месяц Артем рассказывает, что Галина теперь ведет психологическое ток-шоу на телевидении. «Она тебе предлагала магический тренинг?» – спрашивает Лидия, он отмахивается. Все остальные тоже пожимают плечами. Вначале ее это удивляет, но потом она догадывается: в их газете для богатых работают одни голодранцы. Лидия здесь единственная, кто имеет репутацию человека, способного заплатить восемьдесят тысяч долларов. «Неужели кто-то платит?» – размышляет она и приходит к мысли, что да, кто-то платит.

6

Прежде чем вернуться в квартиру у вокзала, Верка, прямо скажем, помыкалась. Москва умеет обламывать, даже если встречает с распростертыми объятиями. Тут надо отдать Верке должное: она быстро уловила эту московскую особенность и не повелась на все те дары, которые столица излила на нее с первых шагов по перрону.

После бесплатной ночевки в настоящей московской квартире наступило не менее щедрое утро. Верка нашла в холодильнике яйца, на холодильнике нашла батон. Плотно позавтракала. Потом она набрала в раковину воды, помыла лицо, руки и между ногами. У Ивана был душ, но Верка не умела им пользоваться. Ей, впрочем, и бегущая из крана вода была чудесным подарком.

На этом подарки не кончились. Когда Верка вышла на улицу, она обнаружила на двери подъезда объявление с предложением работы на заводе «Карболит». Ну разве это было не чудо? И чего все в Москву не прут? Здесь так легко делать дела.

Пришлось, правда, несколько раз повторить адрес: «Орехово-Зуево» – странное такое название, плохо запоминающееся.

Она нашла эту организацию уже в полдень, хотя сама потом в это не верила – Орехово-Зуево оказалось в ста километрах от Москвы. Чтобы добраться до этого Орехова, ей пришлось найти еще один вокзал (в Москве оказалось аж два вокзала!), потом найти на вокзале электричку, потом преодолеть сто километров зайцем, бегая от контролеров. Денег у Верки были полные рейтузы, но она берегла их для важного.

На заводе «Карболит» все тоже началось прекрасно: она набросилась на мужика в отделе кадров, стала кричать, что не уйдет никуда, потому что идти некуда, потому что она детдомовка; мужик, помнилось ей, все вытирал лысину платком, отступал к стене и бубнил, что да, лимит есть, но он для неженатых мужиков. В итоге она упала в обморок: Верка обладала и таким умением.

Ох, Верка, и Москву-то не проймешь дешевыми обмороками. А уж Орехово-Зуево… Они вынесли тебя на солнышко и прислонили затылком к стенке. Даже покарябали затылок слегка. Бессердечные люди…

Она встала, отряхнула зад, поправила волосы и оглядела голубыми глазами здание отдела кадров, а за ним – тусклый корпус завода.

«Ну и мерзкий городок, – громко сказала она. – Да чем здесь работать, лучше вернуться в детский дом. Это они должны ползать передо мной на коленях, чтобы я согласилась у них жить!»

Так она впервые в жизни вслух сформулировала главное правило своей судьбы: любой провал – это шаг на пути к удаче.

Теперь Верка, как солидная москвичка, купила билет в кассе. Она уже не была намерена бегать по вагонам от контролеров – она теперь ходила по вагонам неспешно, а присаживалась к тем, кого выбирала еще на входе. Высосав нового собеседника до последнего слова, она шла дальше. За полтора часа пути Верка успела поговорить с пятью москвичами и двумя лимитчиками. Это дало ей все необходимые знания о новом мире. Знания были закодированные и звучали абракадаброй, но она ничего не перепутала: ЗИЛМЗМАМЕТРОЖЭК.

Все остальные коды ее отныне не интересовали.

…Вот скажите, как поведет себя обычный человек, потерпев неудачу в городе Орехово-Зуево? Правильно, он отправится в Калугу, потому что Калуга еще дальше и шансов там больше. Обычный человек теперь даже не рыпнется в сторону красивых названий типа «Карболит», он станет искать что-то попроще, чтобы наверняка.

Но у Верки была своя линия поведения. Верка порой вела себя так, что заведующая детдомом доходила до сердечного приступа. «Ну ты же не дебилка! – орала заведующая. – А иногда смотришь: дебилка!» Она так орала потому, что считала поведение Верки нелогичным.

Нелогичным ли было Веркино поведение?

Судите сами.

После провала в Орехово-Зуеве Верка решила устраиваться только в Москве, причем сначала выбрать место будущей работы, осмотреть его, придирчиво оценить и только потом, собственно, прикладывать усилия для завоевания плацдарма. Только так, никак иначе. А выбирать следовало по формуле: ЗИЛМЗМАМЕТРОЖЭК.

Первая часть тайного заклинания – ЗИЛ – была отметена сразу же по причине своей огромности и бездушности. Верка даже не приблизилась к отделу кадров. Вторая часть оказалась и вовсе страшной. Говорили, маленькие автомобильчики, вон как тот, «Москвичи» называются, и ударная комсомольская стройка, для молодых то есть. Но как увидела она котлован под новый корпус, так бежала с этой комсомольской стройки, словно какой-нибудь белогвардеец. Сроду Верка таких провалов не видела. Так ведь насквозь можно землю прокопать…

Метро оставило у нее двойственное чувство. С одной стороны, красиво и мраморно, похоже на Кисловодск, с другой стороны – грохот и очень страшные темные коридоры, засасывающие поезда и людей. На мраморных платформах Верка не заметила рабочих, из чего она заключила, что место их обитания – именно черные коридоры. По телу Верки побежала дрожь – ей и в степи-то порой было тесно.

Оставались последние три буквы: таинственные ЖЭК.

Получилось очень смешно: Верка подошла к первому попавшемуся прохожему и спросила его: «Где у вас тут ЖЭК?» – точно так же, как она спрашивала: «Где у вас тут ЗИЛ?» и «Где у вас тут МЗМА?». Прохожий охотно махнул рукой в сторону дворов. Оказалось, и ехать никуда не надо – вот повезло!

Верка долго брела по дворам, выискивая объекты, хотя бы слегка сопоставимые с ЗИЛ, МЗМА или метро, так она прошла километров пять, перешла большой проспект и поняла, что заблудилась. Она снова спросила у прохожих, где ЖЭК, и те показали ей снова вглубь дворов. Она снова пошла и снова пересекла что-то просторное. Так она ходила два дня и обошла всю Москву по кругу. Ночевала Верка на лавочках и только чудом избежала привода в милицию. Каждое новое большое и светлое здание вселяло в нее надежду, но ЖЭК оставался неуловим. Наконец, к полудню третьего дня блужданий уставшая, натершая ляжки деньгами Верка пришла к его входу.

Это была старая покосившаяся дверь в двухэтажном доме. И она вела под землю! Можно было только поражаться, каким тайным влиянием обладал этот таинственный ЖЭК, если все москвичи в любом уголке Москвы точно знали, где он расположен. Находящиеся от него за многие часы пути, они верно показывали руками – во дворы, во дворы, минуя громады зданий, туда, где между корявыми вязами полощется на летнем ветру белье, где из каждого окна вкусно пахнет жареной картошкой и где скрипит деревянная дверь, приглашая пройти по темным ступенькам вниз – в тайное чрево Трр-р-етьего Р-р-рима.

Ее осадили сразу же: без работы не прописывали, без прописки не брали на работу. Работа была и в самом ЖЭКе, требовались, например, уборщицы. Но без прописки на работу не брали, а без работы не прописывали.

Она продолжала топтаться на пороге, не уходила, буквально кожей чувствуя, что так приходит удача: тихонько, между прочим. Это всегда покосившая дверь, ведущая в маленькую комнатку в цоколе, с окнами вровень с травой… Ну не может быть, чтобы такие таинственные дверцы не открывали таинственные входы… Верка верила в судьбу и теперь топталась, гундося: не то чтобы надеялась на удачу, а как бы тянула время, позволяя событиям созреть.

– Значит, в метро берут?.. – бормотала она.

– Дурочка ты дурочка, – вздохнула гладкая сытая татарка, сидевшая за столом. – С твоей красотой – и по лимиту. Ну что ты будешь делать под землей, а? Состаришься уже через десять лет и все ради койки в общежитии. Даже мужика не приведешь. Тебе мужа надо.

– Ну, мужа… – хмыкнула Верка. – На кой он мне черт сдался?

– Прописку получишь, на хорошую работу устроишься. Или учиться пойдешь. А если муж будет военный, то вообще можешь дома сидеть, шубы мерить.

– А что, если замуж, то и прописку получу? – изумилась Верка.

– Ну конечно! У нас девчонка работает, так она вообще за старика вышла. Он умрет – ей комната достанется. Ко мне даже подходят иногда: нет ли, мол, у вас в районе стариков таких, которые согласны.

– Со стариком жить? – фыркнула Верка. – Ну уж нет.

– Да не живут они! – Татарка от досады на ее непонятливость даже хлопнула ладонью по столу. – Это фиктивный брак. Она ему денег предлагает, он с ней расписывается. А как муж с женой они не живут. Да он старик, смеешься, что ли? – и татарка сама рассмеялась. – А есть такие старики, которые и денег не просят. Ты ему приготовишь раз в день, он и благодарен. А ты зато москвичка. И сама можешь кушать то, что приготовишь! Вот это жизнь… Но стариков таких хороших мало… В основном алкоголики…

Татарка вздохнула, опустила веки на свои зеленые прозрачные глаза – и словно ее никогда не было. Несколько лет спустя Верка попыталась найти тот двор, ту дверцу, чтобы просто благодарно постоять и доказать самой себе, что здесь обошлось без мистики, но найти дверцу оказалось невозможно. И район был точно не известен, и двор был не запомнен, и двухэтажных домов в те годы снесли немало – в общем, ушла под землю подземная комнатка с зеленоглазой татаркой, спасибо ей, кем бы она ни была на самом деле.

В тот вечер Иван Переверзин был трезв и нездоров. Накануне он сильно простудился, и теперь его всего ломало. Он и лежать не мог, и сидеть, и ходить – ныли бедра от колена, крутило поясницу, отдавало в пах. Жалко ему стало себя, хотя он себя жалел редко. Одинокому болеть плохо…

«Интересно, а умирать лучше одному или в чьем-то присутствии? – вдруг задумался Иван. – В присутствии, наверное, стыдно? Но одному, наверное, одиноко?» Мысль жарко разрослась в голове, стала преувеличенно важной, словно не будет ему покоя, пока он не решит, каким образом правильнее умирать. Это поднялась температура.

В дверь постучали, Иван пошаркал к входной двери.

Вначале он ее не узнал – она была нечеловечески красива в полумраке лестничной площадки. Не сирота с Казанского вокзала, а синеглазая ведьма из гриппозного кошмара. Тело ее казалось больше и белее, волосы гуще и рыжее, а в глубине ее глаз, казавшихся почти черными, вздрагивали синие лучистые огоньки. Иван по болезни и не понял, что это отражение его же окон за спиной.

– Ну, дядя, не узнал, что ли? – огорченно спросила Верка.

– Температура у меня… Что-то плохо соображаю.

– Температура? Так ты давай в кровать. А то будет эта, как ее, пиво… ниво… Короче, воспаление.

Через полчаса жизнь Переверзина переменилась. Сам он лежал на диване, на нем лежали два одеяла. Горло обмотал шарф, а на табуретке у дивана стоял стакан с чаем и бутерброд с маслом и медом. Верка гремела на кухне сковородкой и вслух поражалась изобильности московских магазинов. В родном городке в магазинах не было ничего – даже хлеба. Продукты продавались только на рынках, они были дороги, недоступны и совершенно не похожи на здешние.

– Сыр, – говорила она. – Желтый!

У них на рынках был только белый.

– Мед… Светлый, прозрачный!

У них был темный, сахаристый.

– Хлеб… Толстый!

У них был плоский.

– Конфе-еты…

Тут она даже остановилась и замолчала. Аналогов не было.

Так вот поражаясь, она поджарила картошку и четыре котлеты, купленные в отделе «Кулинария». Нарубила салат из огурцов и помидоров. «Готовить, надо готовить, – повторяла она про себя урок татарки. – Если не получится с готовкой, буду давать на водку, если не получится с водкой – придется предложить денег…». Тут ей стало немного тревожно: а если Иван потребует… это? «Какая ты прекрасная», – сказал он, когда она поставила перед ним тарелку с картошкой и котлетой. Это могло свидетельствовать о нехорошем. Готова ли она была дать и это, если не пройдет готовка, водка и деньги?

Но не понадобилось ничего. Выздоровевший Переверзин согласился сразу, она даже не успела сказать про готовку. И он еще сказал, что отдаст ей деньги, истраченные во время его болезни – чудак.

Расписывались под неприязненные взгляды работниц ЗАГСа. Удивленно сопел Митя, одетый в честь праздника в костюм. Вечером к их красивому столу прибежала дочка Переверзина и стала вопить, как резаная. Дочка вопила про квартиру, а неуклонно напивающийся Переверзин добродушно говорил ей, что жить будет долго, так что квартира – вопрос проблематичный. Дочка стала кричать, что вызовет милицию, и даже, кажется, вызвала участкового и соседей снизу, но тут Переверзин протрезвел, и вся эта толпа испарилась вместе с его пенсией и небольшой суммой из Веркиных запасов.

Сумму Верка, впрочем, дала добровольно. Две трети – дочери, одну треть – участковому.

Больше они к ней не приставали.

7

В пятницу вечером к ее столу подошел Артем. Сказал, что завтра празднует новоселье, попросил помочь. За перегородками затаили дыхание: их роман был мыльной оперой, разыгрываемой на подмостках бывшего НИИ.

Начался этот роман семь лет назад. Тогда в первый год аспирантуры Лидия случайно зашла в газету, только что созданную Артемом на деньги его приятеля. Зашла с подругой – та работала внештатницей и принесла статью. Оказалось, что это газета о красивой жизни, перспективная, но начинающая, платят мало, журналистов не хватает. Главный редактор – взрослый, но современный. Лидии подмигивает, задание дает. Она старалась изо всех сил и через месяц была в штате.

Артем ей понравился с первого взгляда – уверенный в себе, остроумный. Смотрел правда хмуро, она думала, что недоволен статьями. Особого таланта у Лидии не было, она, в общем-то, жалела, что не пошла по материным стопам – не сказать, что там был бы талант, но там была бы поддержка.

После особенно неудачной статьи он ее к себе вызвал.

«У вас нет способностей к журналистике, – сказал. – Но мне кажется, есть другие способности».

И привлек на диванчик – именно так, как она себе намечтала.

Через час, когда она сидела на своем месте, оглушенная и словно расползшаяся во все стороны, ей доброжелательно сообщили, что главный женат. Жена – породистая блондинка на собственной машине. Подтекст был такой, что с блондинками не тягаются.

– А я тоже блондинка, – сообщила Лидия. – Я просто крашусь.

Вечером того же дня она вернула свой натуральный цвет, чем очень обрадовала мать, уверенную, что светлые волосы – огромный талант, вроде оперного голоса.

Каждый день они встречались на диванчике в кабинете, потом вышли из кабинета в комнату отдыха, к осени залезли в машину, весной перебрались в парк и однажды оказались в семейной кровати блондинки. «Мы давно чужие люди» – сказал Артем. Это, конечно, звучало хрестоматийно, но он не врал, потому что через год развелся.

Это был триумф Лидии.

Тогда в редакции еще не было пластиковых перегородок, и ее победное выражение лица могли наблюдать все обитатели двухсотметрового помещения, залитого синим светом.

Квартиру Артем оставил жене, так что теперь в основном встречались на диванчике. Лидия предложила переехать к ней, он только засмеялся.

– Спасибо, малыш. Да ты не волнуйся: я ипотеку беру. Мне приятно, что ты предложила, но с твоей маман, боюсь, не сживусь. Активная женщина, у меня от таких голова кружится.

И поцеловал в висок.

С матерью он виделся только один раз – через полгода после начала романа. Он бы с ней вообще не виделся, поскольку не испытывал желания, это Лидия, влюбленная, возбужденная, активная, как никогда до и никогда после, буквально затащила его домой.

Лучше бы не тащила. Этот вечер оставил у нее неприятные воспоминания на всю жизнь. Артем потом долго над ней подшучивал – дразнил семейными легендами, которые мать так неосторожно вывалила.

– Маман твоя – фантазерка, – говорил. – Видать, от старости уже того.

– Дело не в старости, – возражала Лидия. – Она просто любит украшать жизнь…

– А ты, моя милая, фантазерка?

– Я не фантазерка.

– Вот у ингушей есть хорошая традиция – они с тещей не встречаются. Запрещено Кораном. Мудро, правда?

Неприязнь оказалась взаимной, мать определила Артема как «самовлюбленного старика» – ему тогда было тридцать девять, он не был стариком и не был самовлюбленным, потому что при разводе оставил жене квартиру, унаследованную от бабушки. Кто в наше время способен на такие поступки?

Месяц спустя он купил кусок воздуха над заросшим лопухами полем. Это называлось новостройка и означало, что отношения зятя и тещи ничего не значат – молодая семья будет жить отдельно.

Все началось хорошо: с поля выкосили лопухи, вбили колышки, зачерпнули первый ковш мертвой московской глины. Но потом остановились. Порыли еще немного. Остановились на год. Резко дорыли котлован, залили фундамент, подняли бетонные этажи до неба. Остановились на год. В бетоне проросли лопухи, по стенам поползли граффити. Ледяные языки замерзшей воды протиснулись между этажами, отвалился большой кусок бетона. За зиму дом похудел, обнажив ржавые арматурные ребра. Пошумели митинги обманутых дольщиков, пара отчаянных военных заняла висящие в небе бетонные рамки, объявив их своими квартирами. Потом один из военных свалился в дырку, долетел до третьего этажа, но остался жив. Если бы разбился насмерть, резонанс был бы сильнее, но и поломанные ноги показали по телевизору. Падение обманутого Икара взбудоражило общественность, и вопрос решили за счет других дольщиков, не таких падучих. Выделили народные деньги, и бетон начал обрастать кирпичной чешуей.

Каждое утро Лидия проезжала мимо этой стройки. И каждая новая картинка в окне автобуса означала перемены в ее жизни: плохие и хорошие. Остановили стройку – свадьба откладывается. Возобновили – надвигается. Когда дом закончат, он сделает ей предложение. Это логично.

Мать начала бунтовать. У них есть квартира, есть дача со всеми удобствами в академическом поселке. Зачем ждать окончания строительства, тем более что в этой новостройке и жить-то будет опасно, ведь не зря свалился кусок бетона – это трещины, Лида. Он не хочет ни от кого зависеть, он хочет быть хозяином в собственном доме, мама.

И все-таки мать привыкла ставить в разговорах более жирные точки – начальственная привычка. Вечером она спросила:

– Лида, а он тебе вообще когда-нибудь говорил, что женится?

Лидия пожала плечами.

– А ты сама спрашивала?

– Не обо всем нужно спрашивать, мама. Что-то понятно без слов.

– Уж куда там! – ядовито отозвалась мать.

Да, Лидия имела право спросить Артема о его планах на будущее. Но, во-первых, она считала логичным, что его планы на будущее связаны с ней хотя бы потому, что у него нет других женщин, а с Лидией он обсуждает самые интимные вещи, вроде простатита. Во-вторых, она догадывалась, что тема брака для Артема не очень простая, иначе бы он давно уже сделал предложение. Она боялась все испортить. Хрупкое равновесие их отношений, это яблоко, висящее на дереве ее судьбы, должно было созреть и упасть вниз, к ней под ноги, в силу естественного хода вещей. Артем старел, ему было все труднее менять жизнь, а Лидия и являлась его жизнью. Так зачем требовать то, что принадлежит по праву?

– А я, Лида, думаю, что не женится, – подытожила мать. – Не питай иллюзий. Он уже привык к тебе.

– И что, что привык? Женятся, когда отвыкают, что ли?

– Страсть ваша прошла… Вы же не спите вместе…

Лидия скрипуче рассмеялась. Мать умела пускать ядовитые стрелы – не мать, а индеец. Она просто смотрела на вещи и быстро делала выводы, это Лидию раздражало.

Артем был человеком сложным. Капризный мальчик из хорошей семьи, он, в отличие от Лидии, родился журналистом, а это профессия филологическая, и значит мужчины в ней – всегда немного женщины. За семь лет романа она привыкла не замечать его частые обиды, научилась жалеть слабость. Достоинств же у него было много. Образованный, красивый, купил квартиру в новостройке, главный редактор газеты. Его папа – тоже журналист, но в газете для бедных, идейный; дедушка – ученый, социолог по профессии, глубоко больной на всю голову. Понятно, что прийти в их крохотную двухкомнатную квартиру в каком-либо ином качестве, кроме как гостьи на вечер, было невозможно. Жили они бедно: дедушка уже полвека не работал из-за сильнейшего маразма, хотя иногда выполнял халтурку для переписей населения, что, кстати, вызывало ужас Лидии – не от дедушки ли в переписях появлялись хоббиты и варяги – ну, а папины статьи оплачивались эпизодически и по низким расценкам.

И все-таки это была милая семья, знающая свою историю, что для Лидии, например, было невозможной роскошью, ведь ее мир начинался с матери и был совсем молодым и маленьким. Свои симпатии к этой семье она попробовала объяснить матери, но та отрезала: «Маразм – это наследственное, будь осторожна». Такие вещи с ней обсуждать было нельзя, вот почему Лидия так тянулась к Артему: она не считала его «хорошей партией», уже давно не считала, но она могла говорить с ним, о чем угодно: он любил бесконечные обсуждения того, что мать категорично обзывала ерундой. Собственно, Артем был единственный человек в жизни Лидии, с кем ей было легко разговаривать. И вообще, было легко. Поэтому, когда на третьем и пятом году их отношений у Лидии появлялись альтернативные варианты, она их, не колеблясь, отвергла.

Первого притащила с работы мать. Он оказался ее новым заместителем – мужиком лет тридцати, богатым, немного развязным, но и словно бы подмороженным в своих холодильных машинах. Иногда он зависал, думая о чем-то своем, или засыпал от усталости. Смотрел на Лидию в упор, потом подарил поездку на Мальдивы. Пять звезд, причем без себя в нагрузку. Путевку на одного человека в номер-люкс. Как это было расценивать? Она поехала и очень там жалела, что нет рядом Артема – за годы любви разучилась смотреть в одиночку, ей обязательно нужен был парный взгляд, даже не для того чтобы обсудить: просто увиденное без Артема походило на увиденное во сне. Оно еще не было рождено в реальность и внимания не заслуживало.

Когда она вернулась, мать сказала, что парень готов жениться, и если она принимает предложение, он купит квартиру побольше. Лидия возмутилась: как он может делать предложение, если совсем меня не знает?

– Помнишь, как Штальман говорил? – в сложных семейных ситуациях мать цитировала философа Штальмана (Лидия догадывалась: вымышленного) – Он говорил: а кто кого знает? Ты, Лидуся, своего Артема знаешь, что ли? Ты его еще хуже знаешь и не любишь давно, привыкла просто. Ты с ним несчастна, поменяй жизнь, а?

– Поменять жизнь? Связать ее с твоим заместителем, который видел меня три раза?

– Между прочим, Лидуся, три раза ничем не хуже тридцати.

– Это тоже цитата из философа Штальмана?

– Нет, это моя цитата.

– А тебе не кажется, что твой заместитель хочет жениться на тебе, мама?

– Если и так, какая разница? Мужик-то хороший.

В общем, этот неосуществившийся роман, несмотря на шикарную поездку, закончился для Лидии самым унизительным образом: ей дали понять, что без материных связей она никто – для Лидии не было горшего оскорбления.

Через два года за ней стал ухаживать молодой иногородний корреспондент. Прыщавый, худенький и маленький. О его чувствах, в отличие от чувств материного заместителя, Артем узнал и даже им обрадовался. Лидия поняла, что внимание, проявленное по отношению к ней, тешит гордость Артема – наверное, каждому мужчине приятно, что его девушка нравится другим. Она также подумала, что зря не рассказала ему о происхождении путевки на Мальдивы, и решила исправить ошибку.

Услышав эту историю, Артем выпучил глаза.

«И ты отказала такому жениху?»

«Разумеется».

«Дура, что ли?»

«Знаешь, – сбавила она обороты, – кажется, ему больше была нужна мать».

«А что, твоя мать – такой лакомый кусок?»

«Связи, – объяснила она. – Для кого-то это важно»

И вот как мужчины ведутся на соперничество: в тот вечер у них состоялся полноценный секс.

Удивительный человек – мать. Чутье у нее было просто звериное. Постель и правда была проблемой. Первый год они спали на диванах, столах, заднем сидении машины и даже на траве в лесу, но вот потом все прекратилось и возобновлялось, может быть, раза четыре за последующие шесть лет. Вначале Артем говорил, что у него проблемы со здоровьем, а он, действительно, был слабый человек, больной сахарным диабетом и простатитом, потом вообще перестал говорить об этом. Перестала и Лидия – она не очень нуждалась в постели, любила обниматься, просто сидеть, прижавшись, а это у них было – не очень часто, но было.

Ладно. Ремонт закончится, мы останемся одни в новой спальне, он встанет на колено и протянет мне кольцо с бриллиантом. Вряд ли, конечно, с бриллиантом, он весь в долгах. Но ведь мне и не надо кольца на самом деле. Просто пусть сделает предложение.

Покрыли крышу, стали таскать вещи – без лифта, на десятый этаж – и вот уже он заказывает кухню. Лидия попыталась высказать свое мнение о цвете плитки, он отмахнулся.

Установили кухню. Ремонт закончен. В субботу новоселье.

– Во сколько? – спросила она.

Он сказал:

– Люди придут в пять, ты приезжай пораньше, поможешь.

Мать готовила весь день, поджала губы, но ничего не говорила, стрелы ядовитые не выпускала, а даже вызвала своего водителя, чтобы он довез Лидию с лоточками, кастрюльками и противнями. Она везла два пирога – один с рыбой, другой с грибами – и восемь салатов, и торт королевский из трех коржей: с маком, орехами и какао.

Квартира была бедновата, но сияла новизной. Плитка Лидии не нравилась совершенно, она решила обязательно сказать об этом, чтобы впредь он советовался. Постелила скатерть, которую привезла из дома. «Какая буржуазная вещь» – сказал Артем, разглаживая хрусткие крахмальные заломы.

– Это плохо?

– Это чудесно. Чем старше я становлюсь, тем больше хочу стать буржуа, рантье каким-нибудь. Ипотека в моем возрасте… Это как молодая жена. Вроде бодрит, а если разобраться, висит, как гиря на шее.

Зазвонили в дверь, он пошел открывать. Лидия пожала плечами: непонятно, к чему этот выпад про молодую жену? Это про нее? Как реагировать? Оскорбляться, что висит, как гиря на шее, или радоваться, что молодая жена? Она не успела решить – гости уже входили.

И сразу зацокали языками: стол получился шикарный.

– Ах, хозяюшка! Это ж надо: какая молодежь подрастает, а? Пироги печет. Где ты таких девушек находишь в наше-то время?

– Это мама у нее золото, – засмеялся он. – Готовит – пальчики оближешь. А сказки какие рассказывает! Прямо Арина Родионовна. И все про мужей, про мужей… Лидусь, как ты у такой полигамной мамы такая моногамная получилась?

Она улыбнулась: ничего, над тещей всегда прикалываются.

Выпили за квартиру. Еще раз за квартиру. Наконец, кто-то догадался выпить за будущих детишек и молодую жену.

– Чтобы все тут засрала своими женскими вещичками? – возмутился Артем.

Мужчины засмеялись.

Ну и дальше пошло-поехало: да кто такой этот Путин? Вы что о нем думаете? А как он с «Курском» их отбрил, а? А ребяток-то как жалко, такая страшная смерть под водой! А Жорес Алферов-то наш какой молодец? И начали спорить, сколько у нас Нобелевских премий по физике. Школьный друг Артема, уже сильно пьяный, орал, брызгая слюной: «Да один Ландау! А у американцев – сто физиков!» Было ясно, что это неправда, но точных данных ни у кого не было, все долго терпели, пока двоюродный брат Артема не закричал истошно: «Да какой один Ландау?! А Бродский? А Шолохов?!». Артем засмеялся: «Дурак, что ли? Тебе про физиков говорят».

В общем, гости разошлись к двенадцати. Лидия вымыла посуду и подмела пол.

Ну вот, наступила эта минута. Семь лет ждала, с ума сойти! Зато и счастья накопилось на семь лет.

Лидия пошла в спальню и встала там у окна. Вдыхалось урывками, сердце с ритма сбилось. Она стояла и впихивала в себя куски запахов: свежих обоев, деревянной кровати из Икеи, туалетного ароматизатора из приоткрывшейся двери.

Он вошел, помешкав в проходе. Пошебуршал в коробке на полу. Встал напротив нее.

– Я отвезу тебя, – сказал. – Я специально не пил.

Будто в сердце кулаком ударили. Может, не придумала бы себе этой сцены с кольцом, не прожила ее раз пятьдесят, пока ехала, заваленная противнями, пока стол накрывала, тосты говорила, полы мыла – не так бы шибануло. И еще это слово. «Специально». Такая жуткая продуманность. Что лучше не пить, когда все пьют, лишь бы она не осталась.

И в ней что-то порвалось. Так порвалось, что пустая новостройка завибрировала – потекли по бетонным перекрытиям крики Лидии. Что-то такое она говорила… Сама не осознавала, что… Вроде, плитку упомянула. И пироги вспомнила. И еще, кажется, кричала, что пора замуж, детей пора заводить – сколько можно делать вид, что они свободные?

Он слушал с возраставшим изумлением.

– Да ты белены объелась? – воскликнул, наконец. – Я разве когда обещал? Мы уже шесть лет просто дружим.

– Дру-ужим?! Ах, дружим?! Да я на тебя трачу жизнь! Я эти пироги полдня…

– Ах, пироги! – завопил он. – Я так и знал, что эти пироги встанут мне поперек горла! За один несчастный год любви я расплачиваюсь всю жизнь! Я и так все время чувствую себя обязанным! Встречаю, провожаю, приглашаю, о проблемах твоих вечно выслушиваю эти твои неинтересные рассказы! Что же еще-то?! Ты меня пирогами попрекаешь! Да подавись ты этими пирогами! – и швырнул ей в лицо противень (пустой).

Лидия поехала на дачу, гремя лотками. Всю ночь прорыдала, потом часа три красилась, чтобы скрыть пятна на лице. Но куда их спрячешь.

Увидев ее, мать выпучила глаза. Потом пожевала губами.

– Я так и думала…

– Ты не пугайся, мы напились… Я пойду отсыпаться.

Но мать перегородила дорогу.

– Ты плакала, Лидусь, я разве не вижу? И что ты к нему привязалась, он тебя вообще не стоит.

– Мамуль, башка гудит…

– Лидусь, но если видно, что бесполезно, зачем время тратить?

– А как видно? – рассвирепела она.

– Да видно! А если не видно, хотя бы спроси напрямую. И все станет ясно. Зачем прятаться от правды?

– Это я прячусь от правды? Я?!

Ее вдруг накрыл такой нестерпимый смех, что она, икая, сползла по стене на пол. Сказочница-мама, у которой что ни день, то новое чудо, эта сказочница, говорит, что Лидия прячется от правды! Лидия! Прячется от правды!

– Давно бы его уже бросила, зря время теряла, – сказала мать с сожалением, а потом поняла, наконец, что у дочери истерика, побежала за водой, за таблетками, за полотенцем.

8

В сентябре 1968 года Верка пошла учиться в техникум имени Альтшуля. Он находился в Подмосковье – в красивой, засыпанной золотыми листьями Перловке. Ездить туда было удобно; Верка выходила из дома в семь сорок пять, на Ярославском вокзале садилась на восьмичасовую электричку и в восемь сорок уже была на месте. В девять начинались занятия.

Техникум готовил кадры для кооперации и поражал разнообразием возможностей. Тот, кто учился здесь, мог дорасти впоследствии до приемщицы химчистки, бухгалтера автобазы, специалиста овощехранилища или даже директора кладбища. «Директор кладбища» было завиднее всего, но Верка мечтала об овощной судьбе.

С самого раннего детства Верка обожала овощи. В маленьком дагестанском городке почти все они были привозные, из своих росла только картошка, мелкая, как горох. Городок был такой жаркий и такой бедный на растительность: любой, кто имел здесь сад, считался богатым человеком. Но даже в садах городских богачей росли только фрукты, то есть древесные субстанции. Земляных субстанций почти не было. Родил здесь степной воздух и солнечный жар, земля же была солоноватая и производила только траву. Верка не любила цвет и запах дагестанской земли.

Овощи она изучала по картинкам и тайным походам на кухню, когда туда привозили запасы на зиму. Из пыльных сквозных глубин мешков вываливались грязные, почти не сладкие и совсем уж не сочные сокровища. Зато на изломе они сочились белой пеной, которая была верно угадана Веркой как эликсир сытости. И главное, они издавали слабый запах мокрого суглинка: она всегда считала его самым прекрасным запахом на земле и именно за ним, скорее всего, поехала на север.

В Москве все оказалось наоборот. Здешнего жара и воздуха не хватало для настоящих плодов, зато земля тянула из себя соки. По тайным червяным ходам они поступали в большую белую картошку, в толстую оранжевую морковь, в багровую свеклу – они делали эти плоды жирными, мучными… То ли впечатления о метро сработали, то ли котлован заводской напугал, но у Верки навсегда осталось ощущение, что Москва – это преимущественно подземный город. Что и жизнь ее внизу, и там же источник ее силы.

В Москве Веркина красота поблекла. Сошел вечный загар, лицо оказалось землистого оттенка. Верка раздалась вширь и стала сильно бугристой. Накатывали семидесятые, женщины по улицам ходили тоненькие, гибкие. Надо было следить за фигурой, а Верка ела, как сумасшедшая, и все – картошку, картошку, да хлеб с изюмом.

Одевалась она, как попало, денег на одежду не тратила. В общем-то, так и ходила в детдомовском, только надставила рукава на платье и на пальто. Впрочем, и у нее были кавалеры. Они делали авансы, а потом исчезали, узнав, что она замужем.

Переверзин как-то спросил, не собирается ли она съезжать в общежитие, ведь там, кажется, дают койку? Спрашивая, он не выглядел виноватым, он ведь взялся помочь ей лишь на первых порах, но Верка сильно обиделась. Она прикипела к его квартире и покидать ее не хотела. «Стою на очереди» – сказала она Переверзину, и он на время отстал.

В тот год пышным цветом расцвела одна Веркина особенность, которую ее недоброжелатели в техникуме называли особенностью «детдомовской». Если Верке что-то надо было, то препятствий для нее не существовало. И тем более, таких странных препятствий, как, скажем, чувство гордости. Унижение в преследовании цели ей было неведомо, унижением было только одно: цели не достичь.

Особенно ярко это проявилось в истории с Павлом.

Павел был преподавателем литературы, и она влюбилась в него с первого взгляда. Он только зашел – в свитере с высоким горлом – он только раскрыл журнал и произнес: «Ну, господа-товарищи, на этих кукурузных полях мы посеем с вами и зерна слов» – она не поняла ничего, но само звучание непонятной фразы, вот это перекатывание камушков на влажном дне рта свело ей бедра настоящей судорогой.

В общем-то, она давно созрела, чего уж там… Южная крупная девушка девятнадцати лет, пора. Сны снились стыдные, так что она по утрам смотрела на Переверзина с настоящей ненавистью: старый задохлик, му-уж… Муж есть, а Верка – девственница. Это как? Дошло до того, что она стала жалеть, что сбежала из родного городка в ночь, а не утром. И мечтался начальник автобазы, а от воспоминания о его грубоватом тычке в плечо, когда он приказал помочь жене с чаем, у нее все внизу становилось влажным.

Павел был ровесник начальника автобазы и будь на месте Верки не Верка, то эта не Верка в такое просто не поверила бы. Павел, конечно, выглядел моложе, он жил в мире, где стареть не торопились, в отличие от начальника автобазы, который подобно другим жителям городка, старел мгновенно и с удовольствием. Их внешние различия, тем не менее, были не замечены Веркой, ведь она сама находилась еще в том возрасте, который не различает возрастов. Она не понимала разницы не только между двадцатью и тридцатью, но даже между двадцатью и пятьюдесятью. Не потому, что ей все казались одинаково старыми, нет. Она просто вообще не думала ни о времени, ни о годах.

Павел поразил ее красивой речью и меланхолией во взоре. Он был нежным, а она никогда не видела нежных мужчин. Она даже не догадывалась, что такие мужчины существуют. Появление Павла было для нее чем-то сродни появлению ангела – существа небывалого, с крыльями.

Это он стал называть ее Вероникой.

– Вероника, – ласково тянул он. – А вы знаете, Вероника, что рифма к вашему имени – ежевика. Вы черная и колючая и, наверное, кислая на вкус. А?

– Придурок, – шептала Веркина соседка. – Как таких придурков берут преподавать?

Рифмы его явно интересовали: он подбирал Верке повилику и куманику, богиню Нику и говори-ка, а как-то раз пришел грустным и сказал, что рифмой Верке отныне будет слово «маргаритка», и это, разумеется, не по правилам, но есть великие литературы, сказал он, где рифма не обязательна, в отличие от косной, морализаторской, подростковой, которую он вынужден преподавать.

Это был отголосок вчерашнего диспута с бывшими однокурсниками: один из них был поэт, опубликовавший уже несколько стихов в журнале, и что-то Павел раззавидовался…

После «маргаритки» Верка все для себя решила, и отныне у нее была только одна цель. Средства Верку не интересовали.

Началась настоящая осада. Она выучила наизусть его расписание, и теперь постоянно попадалась ему на глаза. Она поджидала его на станции, голой рукой собирая снег с бетонного ограждения – ей нравилась боль, с которой ломило замерзшую руку – потом она якобы случайно встречалась с ним взглядом, рассеянно кивала, и тут же бежала вперед, чтобы встретить его у дверей в аудиторию.

«Ой, – говорила она. – Я думала, у нас здесь лекция. Извините».

Иногда Павлу казалось, что Верок несколько – и одна всегда стоит на станции, другая всегда ошибается с аудиторией, третья ищет свободный столик в преподавательской столовой (и когда ее гонят, идет, нагнув голову), четвертая приходит к нему на занятие, пятая просто бродит по коридорам и даже проходит мимо мужского туалета, когда бы он оттуда ни выходил.

Разумеется, он быстро понял, в чем дело, и даже поразился: кто учил эту крупную блеклую девушку так неправильно очаровывать мужчин?

Но ему и льстило такое внимание. Павел был полным, невысоким, старомодным мужчиной не первой свежести. Женщины на него уже не смотрели. Зарабатывал он очень немного – не погуляешь. Жена ему изменяла, а он ее все любил, ему, наверное, хотелось как-то отомстить, как-то утвердиться. Тем не менее, ему даже в голову не пришло утверждаться с помощью этой нелепой большой студентки.

«Тамерланша какая-то, – насмешливо думал он. – Но сколько страсти! А сколько слоновьей грации, бывает же…»

В итоге он посуровел, стал недовольно отворачиваться, встречаясь с ней взглядом на станции, даже пару раз понизил оценку только за то, что уж слишком она его ела глазами. Ну, и этим погубил Верку окончательно.

Однажды вечером она подловила его в темном коридоре и бухнулась перед ним на колени. Он вначале остолбенел от ужаса, потом стал отдирать ее руки, потом понял, как нелепо выглядит, в итоге выпрямился и тоскливо посмотрел по сторонам и даже наверх.

Ну что делать в такой ситуации? Смеяться, плакать? Может, появись кто в коридоре, это было бы и лучше – уж позор так позор. Но коридор был абсолютно пуст, только мигала единственная лампочка, выделяя светлый куб вдалеке от них. Сами они стояли в полумраке, пахло паркетной мастикой, Павел подумал, что у Верки теперь будут измазаны желтым колени. Она же дрожала, захлебывалась тихими жалобами, вжималась в него в таком месте, что это место у него стало горячо набухать. И Павел вдруг понял, что единственный достойный выход из ситуации – это, как ни странно, сделать то, что она хочет.

Он оказался прав.

Безобразная унизительная сцена, могущая на десятилетия отравить и ее и его воспоминания, внезапно стала правильной, естественной и даже красивой. Они просто зашли в аудиторию, легли там между партами, и если дальнейшие их встречи оказались наполнены стыдом и несуразностями, то начало отношений оба потом вспоминали с гордостью.

Наверное, никогда в жизни Верка не была так счастлива, как в тот вечер. Стоял апрель, низкие улочки Перловки занавешивала нежная серебристая дымка. Электрички долго не было, и это тоже было хорошо.

Верка стояла, опершись спиной о бетонную стену, и глядела невидящими глазами на уходящие к горизонту пути. Как это все… Трах, бах, на полу… И ведь днем это казалось невероятным – ну как? Как?

Как? – спрашивали девушки друг друга. А вот как! Подошла, потребовала и получила, вот как. И теперь стоит посреди весенних ароматов, и гудит земля под ее ногами.

Электричка замедлила ход, распахнула двери.

Верка вошла, вагон был почти пустым, она сразу села у окна.

Павел видел, что она вошла, и решил пропустить электричку. Можно было сесть в другой вагон, но он подстраховался. Эта девушка внушала ему страх. Что же делать дальше? – думал он. Увольняться?

Отношения не на полу – не разовые – действительно, казались невозможными. Оба были женатыми, он был преподаватель, она – студентка. И главное, он категорически, почти до тошноты не любил ее. Павлу нравились маленькие и худенькие девушки, а Верка в свои девятнадцать уже была бой-бабой, ясно, что еще пара лет – и она станет огромной женщиной с усами на верхней губе. В этих гиперболизированных представлениях о будущей Верке, роившихся в голове Павла на его обратном пути в Москву, хорошо видны и его неприязнь, и его страх перед ней.

Труднее всего было прийти на первое занятие следующего дня. Он вошел буквально белый, ему было плохо с сердцем, он не выспался. Он встал в дверях, покачиваясь, и сразу же увидел ее. Она пересела на первую парту и теперь была прямо перед его столом, улыбающаяся во весь свой немаленький рот.

Вот это девушка! – с невольным восхищением подумал он. Все-таки времена были еще целомудренные, и то, что они вчера сотворили, не вписывалось в обычные рамки. И вот он не спал ночью, шатается, а она сидит, выспавшаяся, и даже глаз не опускает.

Больше они никогда не спали вместе: ни на полу, ни в кровати, никак. Павел теперь приезжал в Перловку на попутках, а выбегал из здания техникума до звонка. Выбежав, он крался к станции длинной дорогой, причем не по колее, а по обочине, в кустах. Но главное он никогда – никогда! – не оставался в помещениях техникума один.

Через полгода он уволился.

Пришедшая ему на смену преподавательница литературы с изумлением обнаружила, что у студентки Веры Беленькой нет ни одной оценки. У всех есть – а у нее пустые клеточки. Видимо, Павлу не хватило духу хотя бы раз спросить ее о чем-то.

Сбежав из техникума, Павел вздохнул свободно и даже напился в честь удачного избавления.

«Я от дедушки ушел, я от девушки ушел!» – кричал он к неудовольствию соседей по коммунальной квартире.

Он никогда и не узнал, что Верка его не ловила. В первое утро после их единственных любовных отношений на полу – так сказать, вдвойне половых отношений – она влюбилась в другого человека, и на последующие полтора года связала судьбу с ним.

9

После новоселья Лидия проспала двадцать часов, потом поела, еще поспала часа четыре, в итоге не пошла на работу ни в понедельник, ни во вторник. И тем самым дала матери необоснованные надежды.

Дело в том, что за свою работу в газете Лидия получала двенадцать тысяч рублей в месяц. Мать получала много, и им хватало за глаза, но эти двенадцать тысяч стучали в материно сердце, как пепел Клааса. Она считала, что дочечку недооценивают.

– Между прочим, все остальные получают десять, – утешала Лидия. – Я им даже не говорю, что у меня больше. Артем просил не говорить.

– Лидусь! Ты о чем? Это же издевательство. Ты на метро больше тратишь.

– Но у нас такие зарплаты.

– Так уходи.

– Куда?

– У тебя такое образование, Лидуся! Мне бы в свое время такое образование.

– И что мне с этого образования? Тема моей диссертации: «Русская журналистика 19 века».

– Вот! – радостно восклицала мать, которая любой довод умела превращать в доказательство своей правоты. – Диссертация о русской журналистике!

– Девятнадцатого века.

– Ну и что, что девятнадцатого? Как будто в девятнадцатом веке были другие буквы.

– Вообще-то были.

– Правда?

Мать была страшно изумлена.

Но в целом она не сильно настаивала. Может, боялась, что покажется, будто она попрекает дочь маленькой зарплатой, но скорее, была уверена, что Лидия сидит в газете из-за Артема. Теперь ее старый враг был повержен (это была ее версия), и уже во вторник вечером она снова завела этот разговор.

– Ты чего это наглаживаешься? Я думала, ты на работу не пойдешь.

– Как это не пойду? В нарушение Трудового кодекса?

– Тебе больше не надо сидеть в этой паршивой газете.

– Ты предлагаешь мне в честь сломанной личной жизни сломать еще и работу?

– Да, – воскликнула мать, и в ее глазах зажглось грозное веселье. – Ломать так ломать!

– Думаю, что пока достаточно сломанной личной жизни. Пока достаточно.

Мать даже пискнула от разочарования.

– Ну что ты драматизируешь? По-моему, у тебя удачное время в жизни. Дурака этого старого бросила. И работа теперь не держит. Ты уже семь лет там сидишь. Копейки получаешь.

– Ох, мамуля, – Лидия засмеялась. – Мне нравится твоя трактовка. Я бросила старого дурака. Я!

– А как? – изумилась мать. – Насколько я понимаю, ты поставила вопрос ребром. Что тебе пора замуж.

– Ну да, что-то вроде, – и утюг выпустил в воздух струю теплого пахучего пара.

– Давай о нем забудем. Давай уйдем с этой паршивой работы, где он будет тебе мозолить глаза.

– Вначале надо найти что-то, а потом уже уходить.

– А вот это заблуждение! Надо вначале уходить. Иначе как ты поймешь, что надо что-то найти?

– Мамуль, если я сейчас останусь без работы, то вообще сойду с ума.

Видимо, какая-то слабина в ее голосе все-таки прозвучала, потому что на следующий день она пошла в газету, а мать занялась поисками ее новой работы.

Надо сказать, что возможности матери были в те годы почти неограниченными. Связи, наработанные за десятилетия ее сказочной карьеры, опутывали всю Москву, как электрические провода. Это было важнее денег, притом, что могло и не приносить денег, как, скажем, не приносило их матери. Но зато в этой сети решались «настоящие вопросы» – самые настоящие вопросы, вроде условного срока вместо десяти лет строгого режима или особняка в центре, оттяпанного у одного известного театра за неуплату электричества. Вот какие вопросы решала мать по своим проводам, посылая в московский эфир короткие шифровки, иногда непонятные, как абракадабра, а иногда прямые и ясные, но звучащие как бы между прочим, в конце веселой свойской беседы о памятных совместных эпизодах. Лидия умирала со смеху, слушая эти странные разговоры, в которых все главное выдавалось за второстепенное, но воспринималось как главное. «Да, Васильич, наша русская природа – это тебе не Турляндия… Слушай, как раз по поводу природы. Тут хороший человек, верующий, по этой земле из лесного фонда хочет встретиться. У него очень интересные предложения. Он храм хочет построить, ну и еще что-то. Может, он подъедет, обсудите?»

– Мамуля! – хохотала Лидия. – Я предлагаю вам не тратить время на разговоры. Записывайте на автоответчик и прослушивайте с конца!

– Лидусь, ну что ты? – обижалась мать. – Хороший человек попросил. А в лоб я не могу, обидятся. Скажут, вспоминаешь нас только по делу.

– Как будто это не так!

–Лидусь, ты не права.

Много лет мать решала судьбу лесов, театров и судимостей, и вот теперь, наконец, получила возможность что-то порешать для дочечки. Но сеть дала сбой в самом неожиданном месте. На Лидию, ожидавшую скромной поддержки, посыпались воистину золотые предложения.

Вечером в среду, когда она пришла с работы, мысленно прокручивая в уме встречу с Артемом в коридоре, мать предложила ей возглавить крупную радиостанцию. Она, икнув, отказалась.

В четверг матери сообщили, что помогут выбить свой телеканал. Услышав об этом, Лидия побелела. Мать, увидев ее реакцию, снова вошла в сеть, и там, в сети, немного поколебавшись, предложили того, кто даст на этот телеканал денег. «Сказочное предложение» – сказала мать, поджав губы. «Мам, я не сумею. А чего-нибудь попроще нет?».

Через неделю предложили попроще: возглавить связь с общественностью комплекса жилищно-коммунального хозяйства Москвы. И сразу же первое задание: комплекс оплачивает программу на государственном телеканале. Сумма выделяется большая, каналу и тридцать процентов за глаза. На этом месте шифровка приостановилась, но ее концовка была понятна даже Лидии: приступай, осваивай бюджет, нам процентов двадцать, это по-божески.

– Мам, а нет работы журналиста?

– Лидусь, я думаю, журналистами не по блату работают, – с сомнением сказала мать. – Чего там? Зарплаты маленькие… Но я узнаю.

Журналистом? Хорошо. Из эфира прилетела продюсерская компания, которую надо возглавить, и которая согласится на кандидатуру Лидии, потому что в случае согласия компании дадут два жирных государственных заказа. «Мама!»

Наконец, в сети поняли, что Лидия – натура утонченная, и предложили на выбор: должность декана факультета журналистики либо место начальника коммерческого отдела большого вуза. В конце разговора, после отводящего глаза обсуждения подарков на грядущий юбилей главного архитектора, ну да, картина лучше всего, а еще он любит золотые монеты – «кстати!» – намекнули, что второе место лучше, имеются большие возможности сдачи в аренду помещений.

Тут Лидии пришло в голову, что все это хорошие работы для Артема. Когда она сказала об этом матери, та побледнела.

– Вот что, дорогая, – процедила после длительной паузы. – Я больших людей побеспокоила не ради твоего старого идиота. Не хочешь менять работу, не меняй. Но скажи это прямо, чтобы я не выглядела посмешищем.

– Говорю прямо: я пока останусь в газете.

– Хорошо.

Наверное, она подумала, что Лидия продолжает цепляться за Артема. На самом деле это было не так. Если бы можно было безболезненно, тихо, постепенно отчалить к новым берегам, она бы отчалила. Но от нее требовались слишком крутые перемены. И главное, она очень боялась, что на новом месте ей будет хуже. Вдруг она не справится? Она плохой журналист и никогда не работала начальником. Нельзя требовать от человека менять свою природу.

Почему Лидия выбрала профессию журналиста? Потому что мать костьми легла против профессии учителя, вот и все. Какие еще могли быть варианты для образованной девушки из хорошей семьи? Лидии казалось, что быть учителем лучше, но мать не питала иллюзий насчет женской завлекательности дочери – такая учительница, как Лидия, имела мало шансов выйти замуж. Мешали и фантомные материны боли – в Дагестанской школе единственным мужчиной был трудовик, колченогий, как табуретки, которые он заставлял сколачивать. И пятьдесят лет спустя мать была уверена, что личная жизнь Лидии, стань она учительницей, была бы обречена на брак с инвалидом войны.

Разумеется, главная мечта матери была неосуществима: Лидия категорически отказалась идти по ее стопам. Эх, какие вопросы могли быть решаемы в этом тандеме! Да и потом, позже, сложная сеть проводов, тянущаяся от матери в разные уголки страны, была бы отдана в родные руки – но Лидия не захотела, и теперь это золотое руно разойдется по небу дымом, ведь унаследовать его, не находясь в системе, нельзя.

Весь следующий вечер мать ходила непривычно задумчивая, а потом предприняла попытку объясниться.

– Лидия, я думаю, что, если твой Артем узнает о собственном телеканале, он на тебе сразу женится, – сказала она за ужином, наблюдая, как жар заливает лицо и плечи дочери.

– Мама, что ты говоришь?

– Это деловой разговор, Лидусь. Вопрос можно решать и таким способом. Я хочу обсудить разные варианты.

– А я не хочу! Понятно?

– Насколько я могу судить о нем…

– Хватит! – заорала Лидия. – Я терпела, когда мне, бездарной корреспондентке бездарной газеты, цинично предложили возглавить факультет журналистики! Теперь мне предлагают купить мужика! Ты хоть понимаешь, что это безнравственно?

Разговоры о работе прекратились. Жизнь шла по-прежнему.

Первое время Артем дулся, потом, видимо, машинально поздоровался. Она не зарыдала, не бросилась на шею, он успокоился, перестал бояться. «Дружба?» – спросил. Она пожала плечами с большим достоинством.

Теперь он здоровался всегда, а иногда подмигивал. Наконец, пригласил выпить кофейку в ресторанчике напротив. Спросил: «Ты не в обиде?» «Не в обиде». «А и хорошо, что объяснились. Я даже жалею, что раньше не догадался. Я ведь не знал, что у тебя, там, какие-то претензии. И тебе было бы легче – замуж бы вышла за этого, который богатый». «А он снова подкатывает, между прочим» – соврала Лидия. «Везет, – очень серьезно сказал Артем. – Вообще, хорошо быть бабой. Всегда можно папика найти, и все проблемы решены». «А ты мамика найди». «Где они – мамики? Может, ориентацию сменить? А то ипотеку, боюсь, не вытяну».

Она вдруг злорадно подумала: а если предложить ему пост директора собственного телеканала – что он ответит? От этой мысли тянуло какой-то другой жизнью, словно на секунду приоткрылась дверь в параллельное пространство, и горячий сквознячок тех ветров, что там дуют, вмешался в московский воздух.

Она захлопнула эту дверь.

Так прошел год, и она уже привыкла к тому, что они с Артемом – друзья, и новое положение обставилось мелкими привычками, ритуалами, приобрело черты уюта. Но в апреле вызвали в бухгалтерию, вручили уведомление. Через два месяца газета закрывается.

В коридоре она столкнулась с Артемом.

– Знаешь уже? – сердито спросил он. – Все, кабздец. Тебе еще хорошо, у тебя жених миллионер, а мне каково? У меня ипотека.

– Никакой надежды?

– Какая, нах, надежда? У нас долги – сорок миллионов. Да и пошла она, эта газета, ненавижу.

– Да, – сказала Лидия и вдруг заплакала.

Он покосился на нее, но не приобнял, только посопел носом.

– Мне тут одно место предложили. В продюсерской компании. И платят нормально. Но я не хочу идти простым редактором. А тебе в самый раз. Фактически это то же самое, чем ты здесь занималась. Дать контакты?

Узнав новости, мать промолчала, что свидетельствовало о крайнем раздражении. Очевидно, ее обидело, что Лидия сочла предложение Артема более выгодным. Она не поняла: Артем предложил то, что нужно – по мерке. Видимо, он лучше знал Лидию, чем ее собственная мать.

10

Бывший преподаватель техникума имени Альтшуля Павел Штальман умер в 2009 году от рака легких.

«Легкого рака» – в ужасе пошутил он, когда узнал диагноз, но шутка вышла несмешной. От официального лечения Павел отказался – уж очень тоскливыми были государственные больницы – все деньги в итоге потратил на шарлатанов, потратил заодно и время. Последние месяцы жизни прошли в мучениях, что, впрочем, имело один-единственный положительный момент: страдания настолько замутили голову, что только один раз за время умирания Павел попытался вспомнить прошедшую жизнь и как-то оценить ее с точки зрения удачливости. Ему хватило сил на единственный вывод, да и тот он не смог укоренить в лишенной кислорода голове.

Никто на свете не оценил жизнь Павла: никому на свете он не был интересен. Все мечты, с которыми он вступил в жизнь, были забыты даже им самим, и некому было сопоставить их с окончанием жизни, а ведь только таким сопоставлением и можно оценивать жизнь. Впрочем, нам жаль Павла – он был хоть маленький, но человек – и мы здесь, на этих страницах можем милосердно назвать его жизнь неудачливой и тем самым хотя бы на мгновение вызвать его из небытия.

Больше всего на свете Павел мечтал написать великие стихи. Сын уборщицы, мальчик с московской окраины, он услышал волшебные звуки в восемь лет, когда прочитал у Блока: «Как под утренним сумраком чарым лик, прозрачный от страсти, красив» – ох, сколько еще невинных душ погубила блоковская дудочка…

От несуществующего в русском языке слова «чарый» заболело сердце и облило горячим грудь: слово было хоть и несуществующее, но несказанно прекрасное. Оно к тому же вместило в себя все, что вообще можно было сказать о сумраке определенного часа, места и освещения. Несуществующее слово сделало все это гораздо лучше, чем любые существующие слова. Это было чудо.

И Павлик это понял!

В следующую секунду он догадался, что обладает поэтическим слухом. Потом наступила еще одна секунда, именно она испортила Павлику жизнь. В эту злосчастную секунду он сделал вывод, что сможет писать стихи. Ошибка распространенная, о ней даже нет смысла говорить подробно.

Поэтический слух сделал его лидером школьных уроков литературы. Особенно удавались сочинения. Они были умные, тонкие, Павлик писал «афористично», вот как. Он был словно Тютчев, и это вгоняло в священный трепет одиноких учительниц литературы. Мальчику пророчили великое будущее.

И он без всяких проблем поступил в Литературный институт имени Горького.

Здесь мечта Павла вспыхнула солнечным бликом: он словно вступил в бескрайний океан и осознал, что он – рыба. У него есть жабры, есть плавник, есть хвост, а в голове у него особый прибор, знающий, как ориентироваться в синих просторах. Пора плыть, пора писать, как Бродский.

Хотя бы как Бродский.

Павел Штальман видел, что музыка сфер открыта ему с рождения, она звучит в голове так мощно и внятно, что это не может не означать избранности.

«И он возлюбил этот мир, обольстительно-невыносимый» – прочитал он в «Махабхарате»: да, все верно, я тоже так чувствую. Я не только слышу, как надо, я еще знаю, о чем надо: восторг перед миром переполняет мою душу. Теперь я овладел и формой, и содержанием. Моя сердечная боль есть свидетельство обнаженных нервов гения. Я передатчик божественных откровений, и скоро передача начнется.

Но передача не началась.

Правда, его стихи напечатали в стенной газете, а одно даже победило в конкурсе журнала «Юность», это были неплохие стихи, афористичные, в них были рифмы, метафоры, ритмы и милые созвучия, но поэзии в них не было.

И он это, разумеется, слышал, ведь у него был поэтический слух.

Ужасная ситуация… Вначале понять, что океан открыт, потому что имеются жабры, имеется хвост и прибор в голове, а потом догадаться, что в этом океане нужны крылья. Или, скажем, ступни. На фига, казалось бы, рыбе ступни – а вот, пожалуйста, без них ты в этом океане никто.

Так что обнаженные нервы остались с Павлом до смерти, изо рта Павла, пока этот рот не забили глиной, вырывалась лишь благодарность, и мир казался Павлу обольстительно-невыносимым, но это никак не свидетельствовало о поэтическом таланте Павла Штальмана.

Он не написал ничего стоящего, а с окончания Литературного института вообще ничего не написал. Закончив престижный вуз, он отправился преподавать в школу, потом поработал редактором в одном техническом издательстве, потом перешел в техникум имени Альтшуля, откуда ушел очень быстро, испугавшись романа со студенткой.

Следующие двадцать лет Павел провел в районном, а потом и в окружном комитете образования. Он там был «ведущим специалистом», то есть мелким чиновником. Всю жизнь Павел прожил с одной женой, которая его не любила. Детей у них не было.

В 2008 году диагноз Павла стал ему известен, и он начал готовиться к смерти.

Вначале, правда, верил в чудо, трепыхался, пил какую-то черную смоляную гадость, купленную за огромные деньги, и ему полегчало, но потом все стало очень плохо, голову заволокла муть, и сил уже не было ни на действия, ни на мысли.

Только один раз, ранним утром за месяц до смерти, этот человек неохотно заглянул в пыльные провалы прошлого: тихонько постоял в палисаднике родительского дома, потом первый раз прочитал в потрепанной книжке без обложки: «Я проснулся на мглистом рассвете неизвестно которого дня», выпил первую бутылку водки после победы в литературном диспуте, первый раз поцеловал жену, первый раз ее ударил, пролил яростные слезы отчаянья, а потом – тихие слезы смирения, прошел босыми ногами по дорогам обычной судьбы – и неожиданно осознал, что самое яркое воспоминание его жизни – это история любви к нему одной студентки, чье имя он забыл навсегда.

Эта мысль очень удивила Павла. Будь он здоров, он, возможно, придумал бы этой мысли какое-нибудь красивое продолжение, вывел бы из мысли мораль, превратил бы ее в историю, а потом и поплакал бы над ней – как плакал когда-то над невыносимой обольстительностью мира.

Но болезнь уже съела почти весь воздух в его организме: сил не хватило. Воспоминание о крупной навязчивой девушке кануло без следа, он не стал ни развивать свое открытие, ни тем более что-то выяснять о ней, он даже имени ее не вспомнил.

И уж конечно, умирающий Павел никогда не узнал, что от любви навязчивой девушки его избавил Гитлер.

В утро, следующее за сексом на полу, Верка выехала из дома пораньше. Все в ней бурлило от новых ощущений. Она женщина! Вокруг сияет розовым светом весна, сочатся сладким соком деревья – и Верка так же сочится сладким соком, и набухает, и становится липкой, как леденец.

Она ехала в техникум и все представляла: вот Павел войдет в аудиторию, такой черноволосый, такой большеглазый, их глаза встретятся, и они за секунду переживут вчерашнее. Переживут во всех подробностях, переживут еще слаще и как бы снова соединятся…

Как хорошо любить!

– Какой ужас, – тихо сказала женщина, сидевшая у окна, другой женщине, сидящей напротив. – Неужели это правда?

– Мой зять работает в милиции, – значительным шепотом ответила другая. – Они вчера всю ночь дежурили! И было три знака на стенах.

– Ай-я-яй!

Первая отчего-то сильно разволновалась и даже полезла в карман за валидолом.

– Да-да, – подтвердила другая, как бы намекая, что валидол – это вовремя. – Их очень много. Говорят, что у Васичевых… – Она совсем понизила голос и даже посмотрела по сторонам, а потом наклонилась поближе к своей собеседнице. – Говорят, что у Васичевых сын – из этих. И даже вроде как ихний главарь…

– Боже!

– И каждое двадцатое апреля они собираются где-то в подвале, а потом рисуют эти знаки на стенах… И знаете, как их можно отличить от обычных людей?

– ?

– Они бреют головы, – торжественно объявила другая и выпрямилась.

Наступила пауза, только дробно стучали колеса.

– Но с другой стороны, эти ведь тоже… Не сахар… Они везде… Куда ни посмотришь, особенно в искусстве. Вы титры смотрели у фильмов? Фельдман, Кацман, одни «маны»…

– И «берги».

– У меня сосед – тоже из этих «манов». Два года как в Москве – и вот уже, пожалуйста, работает в музее. Заместитель директора. Не рабочий, обратите внимание. А заместитель директора!

– Рабочий! – прыснула другая. – Где вы видели, чтобы они были рабочими? Они в музеях, в кино, какие рабочие, что вы – издеваетесь?

Обе вздохнули.

– Но все-таки знаки – это слишком, – сказала первая. – Мы все-таки победили. И откуда они узнали, что его день рождения двадцатого апреля? Об этом что – в газетах пишут, что ли?

Другая молча пожала плечами. Электричка замедлила ход. Поплыла мимо окон надпись «Перловка»…

Много ли вынесет обычный человек из такого случайного диалога? Но Верка и не была обычным человеком. Как-то она умела слышать нужное – только нужное. То, что ее не касалось, хоть ты кричи ей в ухо – никогда не услышит. А то, что имело к ней отношение… О, тут она за километр услышит, и за секунду примерит к своей жизни, и примет решение. Такая интересная девушка.

То, что она случайно услышала, имело прямое отношение к ее жизни, и вот по каким причинам: фамилия у Павла была Штальман, волосы у него были черные, а глаза выпяченные. Значит, Павел был еврей. Что же это значило? А то, что насчет него всегда будет вестись такой разговор – всегда. Верка даже представила, что эти две женщины, которых она только что покинула, никогда не выйдут из электрички. Их разговор будет продолжаться, пока существует земля, они вечные, эти женщины – как бы Вечные Анти-Жиды. И что бы ни случилось в мире, всегда найдется кто-то, кто нарисует знак на стене, и кто-то, кто посмеется над Павлом, и Павел при этом смолчит, а может, и возразит, а может, даже ударит по морде, но оскорбление останется оскорблением, и его ничем никогда не смыть.

И ребенок, рожденный от Павла, унаследует его удивительное клеймо.

Оно нам надо?

Все эти мысли пронеслись в Веркиной голове, пока она делала шаг на перрон. То есть ногу из электрички высунула влюбленная женщина, а земли коснулась женщина разлюбившая.

Электричка стала набирать ход, мелькнули в окне лица женщин, потом Верка увидела собственное лицо – белое, круглое, с большими, но не выпяченными, а, скорее, утопленными глазами – и желательный отец ее ребенка представился ей во всех подробностях.

Это же блондин Миша из ее группы! Про него ходили слухи, что он не пропускает ни одной замужней. Он сидел на первом ряду, и в то утро Верка сразу же села рядом с ним. Она даже не задумалась, что ей придется сидеть в полуметре от Павла.

Это ее уже не волновало.

11

На новую работу в частном продюсерском центре Лидия вышла в декабре две тысячи второго – за неделю до новогодних праздников. Как и обещал Артем, ее взяли на должность редактора реалити-шоу, это была очень низкая телевизионная ступень, ниже располагались только логгеры, забивающие в компьютер все, что говорят герои.

Проект назывался «Калужское счастье», и героев у него еще не было. У Лидии, вообще, сложилось впечатление, что героев не будет. Слишком завиральные сценарии, больше похожие на политические агитки или просьбу о выделении бесплатных земель (сказывались материны уроки – в конце любых отвлеченных историй Лидия слышала таинственные междометия, звенящие выгодой). Планировалось строительство городка в Калужской области и одновременно съемка реалити-шоу об этом строительстве. Крестьянские семьи, доступное жилье, трали-вали, она там работала уже год, и не то что ни разу не побывала в Калужской области, но даже и не поняла, что это за проект и что это за шоу. Какой-то не сформировавшийся зародыш – ни ножек, ни ручек, одна розовая загогулька на месте копчика.

Работа была трудная, поскольку оказалась Лидия не на своем месте. Иногда она думала, что страшно ошиблась, и было бы правильнее возглавить факультет журналистики, там хоть на русском языке разговаривают.

На каком языке разговаривали здесь? Да вот на каком:

– Ну что? Йордан ваш скоро покатится колбаской?

Все, кроме Лидии, не понявшей смысла этого предложения, взрываются возмущением.

– Чего это он наш?

– И чего это он покатится?

– В жопе канал, в жопе!

– И хорошо, что в жопе. Я им Дубровку простить не могу.

– И ты туда же?! А свобода слова?

– А это обращайся в «Окна», там свобода слова.

– Ой, у меня в «Окнах», знаете, что было? Мы там историю такую разыгрывали, типа, баба изменяет своему мужу с удавом…

– С кем изменяет?

– С удавом, змеей такой.

– Ой–ха-ха-ха!

– Да подожди. Короче, нашли удава за сто баксов вместе с дрессировщиком, удав спит на столе, баба, там, рассказывает, как он ее удовлетворяет…

– Гадость-то какая! Замолчи!

– Ой–ха-ха-ха!

– Рассказывай!

– И главное все орут, а удав спит, ни хрена не слышит, у него ушей нет.

– Правда, нет ушей?

– Короче, почти все сняли, и тут Нагиев хлоп по столу рукой, типа, ты, мужик, почто жену не удовлетворяешь?! А удав, оказывается, кожей слушает. Ему удар по столу все равно, что тебе по яйцам атомной бомбой. Короче, он взвивается и впивается зубами в зрителя, прямо в морду.

– Ой, ну не ври! У удава нет зубов!

– Да есть у него зубы! Лучше, чем у тебя.

– Ой–ха-ха-ха!

– Короче, сломал удав два зуба, дрессировщик с нас пятьсот грина потребовал на лечение. И зритель покусанный тоже там чего-то грозился. Во-от. А ты говоришь: Вивальди.

– Как можно заниматься такими вещами? Ты журналист, тебе не стыдно?

– Опять про свою свободу слова заладила.

– Иди, раба из себя выдавливай.

– Я прыщи-то не могу выдавить.

Это было ужасно. Серьезные люди, живущие телевидением, умеющие говорить на этом языке, интересующиеся какими-то, возможно, интересными вещами, были ей совершенно неинтересны. С возраставшей тоской она вспоминала тихую и неторопливую жизнь бывшего НИИ, их обычные разговоры о новых помадах и мелких происшествиях в маршрутке, обмены пробниками из журналов, жалобы на невнимательного друга, на растолстевшего мужа – уютный женский треп. Позвякивают ложечки в чашках, кто-то принес шарлотку. А вы знаете, что с грушами еще лучше? А я добавляю орешков сверху. А я кладу яблоки вниз и потом переворачиваю. Это получится французский пирог. Фраза уходит вслед за паром из чашек, потому что никто не был во Франции, можно умничать, сколько угодно. Там она была на особом положении: москвичка, не нуждающаяся в деньгах, любовница главного, выпускница МГУ, королева, короче. А здесь она даже одевается не так: что не так, чувствует, а как так – не понимает. Ну, парни все в джинсах и пиджаках, многие с цветными шарфами на шее (Артем бы вытаращился), а вот девчонки… Она дома попыталась так одеться, крутилась перед зеркалом, потом подумала: к черту. Почему я должна под них подделываться? Чем я хуже? И кто сказал, что нужно интересоваться политикой или, там, следить за модой? А я вот не хочу.

Мать видела, что с ней что-то не так. И хоть была постоянно занята, попыталась поговорить.

– Неужели ты скучаешь по газете? – спросила она.

Лидия пожала плечами, мысленно удивившись материной прозорливости.

– Лидусь, но ведь там было так скучно. Болото какое-то.

– А может, мне это и надо. Чтобы болото. Я, мама, может, лягушка?

– Царевна-лягушка? – уточнила мать, и это уточнение настолько в ее духе, что Лидия рассмеялась.

Мать молчит немного.

Вздыхает.

– Все наладится. У меня тоже времена были – не дай бог.

– Ты рассказывала.

– Сирота… А потом я квартиру в стене нашла, смешно, правда?

– Смешно.

– Я, наверное, единственный в мире человек, который нашел в стене квартиру.

(Эта история особенно восхитила Артема во время их единственного семейного ужина).

– Мамуль, это была кладовка, очевидно, – в тысячный раз говорит Лидия.

– Какая кладовка? Если бы это была кладовка, она была бы на плане БТИ!

– Ну да, точно.

– А как мне было трудно, когда я пошла работать, а тебя в садик не брали? Я тебя сажала в мешки с картошкой, ты там этой картошкой и обедала.

(«За такие фантазии лишают родительских прав» – заметил Артем).

– По-моему, я все-таки ходила в садик, мамуль.

– Да! Все изменилось за один день! Такое чудо, я уж не знаю, как это объяснить.

– Что чудо, мама? Что меня взяли в садик?

Лидии часто кажется, что мать придуривается. Она и теперь внимательно смотрит в ее покрасневшие глаза. Они выглядят уставшими, мать не выспалась. Уколола жалость: пожилой человек. Наверное, ей хочется, чтобы дочь взяла на себя заботу о семье. Она боится, что Лидия уволится, вот и шутит. Отвлекает от грустных мыслей.

И на следующий день Лидия снова сидит в ненавистном офисе. Располагается он на Плющихе и занимает трехэтажный особняк. Это штаб-квартира хозяина. На третьем этаже частные апартаменты. Хозяин там редко появляется, у него домов и квартир столько, что за всю жизнь не объедешь.

Иногда он проходит по коридору – высокий, подтянутый. Одет с иголочки, видать, любит это дело. За ним обязательно бежит новая любовница.

– Смотри, – говорят за соседним столом. – У босса чек выпал, я подобрала. Они вчера пошли к другу на день рождения и, видимо, заезжали в «Крокус», покупали запонки. Видишь? Тридцать пять тысяч евро. Запонки! А?

– Ну-ка, ну-ка… Ни фига себе! Хорошо иметь таких друзей, как наш босс.

– Тридцать пять тысяч евро!

– Ничего удивительного. Он каждой любовнице покупает по квартире. А если учесть, что они у него каждый месяц новые, то можете себе представить…

– А что жена?

– А что жена. Жена в Швейцарии.

– Чем он все-таки занимается? Мне как-то этот проект с доступным жильем доверия не внушает.

– Он финансист.

– Нет, он не финансист. Он торгует трубами.

– Сделал пять миллиардов на торговле трубами?

– Почему пять миллиардов?

– Это его состояние, согласно журналу «Форбс».

– Говорят, этот «Форбс» вечно врет… Они там сами платят, чтобы им пару миллиардов прибавили.

– Три миллиарда – тоже неплохо.

– Почему три миллиарда? Сказали же, пять.

– Ты дура, что ли?

Разговор захватывает и других сотрудников. Лидия же молчит. Лидии видно с ее места, что хозяин зашел в соседний кабинет и быстро подписывает бумаги, принесенные секретарем. Хозяин – единственный здесь, кто ей симпатичен. Он энергичный и все делает на бегу. Его миллиарды заслуженные. Он успевает за день столько, что десять человек не успеют. Он даже любовниц успевает ублажать, а ведь ему пятьдесят лет. Артему сорока не было, а он уже не мог. Или врал, что не мог? Наверное, врал, чтобы сказать потом: «Мы просто дружим».

Эти мысли наводят тоску, и она возвращается к хозяину.

Ведь это надо иметь силы, чтобы так одеваться, чтобы выбирать себе одежду, не лениться ее выбирать. Чтобы пристрастно питаться – не чем попало, а лучшим. И летать по миру. И еще успевать заниматься этим дурацким проектом. Проект не требует от хозяина особого времени, но хоть какого-то времени он требует: вон он уже пять минут только бумаги подписывает. И ему этого времени не жалко.

Все ему любопытно. Он и сейчас подписывает бумаги, а сам вслушивается в то, что говорят в соседней комнате. Вряд ли его волнует, что о нем думает всякая мелюзга – ему просто все интересно.

Он даже улыбается, слушая их версии, а перо в его руке летает так, что золотые искры скачут по кабинету.

– А вы знаете, что еще три года назад он был никем?

– Неправда. Он кагэбэшник, и в девяностые годы он курировал экспорт оружия.

– Неправда. Еще три года назад он был владельцем овощной палатки.

Комната замирает на несколько секунд и взрывается хохотом.

– Палатки!

– Я вам клянусь!

Лидия наслаждается зрелищем. Хозяин в кабинете даже подписывать стал медленнее – ему нравится про палатку. Какой молодец! Он находит удовольствие даже в самых мелких вещах. Он выпивает жизнь до капли, он любит жить. Это редкость для русского…

– Я вам говорю: три года назад он был полным неудачником. А потом все изменилось, как по волшебству.

– И что же произошло?

– Ну, не знаю… Провернул что-нибудь.

– Ты думаешь, что говоришь? В наше время невозможно заработать три миллиарда.

– Почему три-то? Пять.

– Да отстань ты, какая разница! Тебе что три, что пять, что сто тысяч. Ты их в руках-то держала?

– Между прочим, держала.

– Три миллиарда?

– Сто тысяч.

– В начале девяностых можно было, а три года назад нет. Только если ты на самой вершине власти. А он, наоборот, в оппозиции.

– Да ладно! В оппозиции. Все они в оппозиции…

– Нет, ну как это можно – за три года стать миллиардером? Заработать пять миллиардов!

– Сейчас они опять начнут спорить: три или пять. И вот так мы работаем. И еще удивляемся, что у нас зарплата маленькая. По-моему, мы все дармоеды.

– О да. Мы объедаем несчастного хозяина трех миллиардов. Не вернуть ли нам зарплаты? А то ему, поди, на запонки перестанет хватать.

(скривился… неприятно, что про запонки узнали… или в ухе с бодуна стрельнуло)

– И все-таки как можно так быстро подняться?

– Я вам говорю: экспорт оружия.

– Только на наркотиках.

– Ха-ха-ха! Вот в «Форбсе» удивились бы!

Комната веселится. И Лидию захватывает общее веселье.

– Это теория выигрыша! – восклицает она. – Есть такие лекции, на которых этому учат. Наверное, он их прослушал!

Теперь ей хочется поделиться историей о Галине, она теперь видит, что история о Галине была особенной, потому что да, бывают удивительные биографии, таящие чудеса. Но ее слова никому не интересны – вот так она и живет последний год.

Лидия замолкает.

У нее не получается с сослуживцами. Молодые. Что им интересно? Лидия не понимает.

– Я вчера с Митрофановым бухал в «Национале». И он мне такое сказал. Такое сказал!

– Что тебе сказал Митрофанов?

– Что не ЮКОС поглотит Сибнефть, а Сибнефть поглотит ЮКОС!

– ЛДПРовские парадоксы.

– А если Ходора разводят?

– Тебе надо в «Стрингере» работать.

– Я Калашникова ненавижу. Тем более что его настоящее имя Вова Кучеренко. Мне с ним работать западло.

– Если Ходора разводят, то и наш пролетит. Он ему трубы продает.

– Да бросьте! Ходора свалить невозможно. Он сам, кого хочешь, разведет.

– И полковника?

– А его в первую очередь.

Она вздыхает и начинает набирать на компьютере:

«Проект предполагает участие семей крестьян Калужской области. Администрация области…»

– Вас как зовут? – слышит она за спиной, и тут же горячая тяжелая рука опускается ей на плечо.

Она еще не повернула головы, она видит только своих сослуживцев – они все молчат, приоткрыв рты.

– Меня зовут Лидия, – говорит она и поворачивает голову.

Лицо хозяина очень близко от ее глаз. Оно и вблизи красивое. Оно загорелое, гладко выбритое, оно поблескивает стеклами очков. Очки почти не заметны, заметна только их стоимость – она огромная. Как это заметно? Черт его знает.

– Лидия, я бы хотел с вами поговорить, – произносит хозяин.

Какую-то сумасшедшую секунду ей кажется, что он растерян.

12

На последних месяцах беременности Верке пришлось развестись с Иваном Переверзиным.

Этому событию предшествовал очень серьезный разговор.

Верка и Иван сидели на кухне, спины прямые, глаза суровые у обоих. В уголке на табуретке притулился Митя.

– Я тебе по-человечески помог, но прошло уже три года, – Иван был трезвый во время разговора и почему-то в костюме. – Тебе положена комната в общежитии, там дают прописку. Я ездил в техникум, узнавал: тебя распределят в Москву. У тебя очень хорошая биография, ты сирота, отличница, такие специалисты нужны…

«Ездил в техникум, – моргнула Верка. – Ну и ну». Для Ивана это был небывалый поступок.

– Ты уже прочно закрепилась в Москве, а у меня своя жизнь. И потом ты говорила: на месяц, а прошло три года.

– И потом, Вера, ты беременна, – влез Митя, тоже по такому случаю трезвый и в костюме. – Ты выставляешь Ивана в смешном свете. Он же не отец ребенка. Пусть на тебе женится отец ребенка. Уже по-настоящему.

«Ха-ха» – мысленно сказала она.

Ее роман с блондином Мишей насчитывал полтора года, но женитьбой там не пахло. Хитрый попался хлопец и увертливый. Жил со своей мамашей-москвичкой, ни о какой женитьбе и думать не хотел. А зачем? Мамаша с него пылинки сдувала. Утром готовила картошку с котлетами, на обед давала с собой жаркое в горшочке, а на ужин обязательно супчик, макароны и куриная ножка с салатом из тертой морковочки. Вечером, пока Миша занимался, мамаша стирала Мишины носочки и трусики, чтобы он утром был свеженьким. Мамаша таким образом была в курсе любовных дел сына – от Верки ей иногда передавались на трусиках приветы, но обратных приветов Верка никогда не получала. Ее ни разу не позвали в этом дом на супчик или хотя бы на чай, мамаша в этом смысле была кремень.

«Гуляй, родной, – говорила она, когда стригла сыночку височки или терла ему спинку в ванной. – Твоя невеста пока занята. Твоей невесте надо еще закончить университет и начать работать. Ты не можешь ее отвлекать».

Невеста, разумеется, была вымышленная, но мамаша представляла ее в подробностях. Подобно герою Борхеса она вызывала ее образ перед сном, прокручивала детали биографии, кое-что иногда подправляла. Материализация объекта проходила в течение десяти лет, и девушка-невестка за это время сильно изменилась: из брюнетки стала шатенкой, из учительницы иностранных языков превратилась в пианистку, она значительно уменьшилась в росте, похудела, помолодела, потеряла родную маму и сильно истосковалась по женской заботе.

Папаша невестки тоже был чудной. Вначале работал дипломатом, потом резко перевелся в летчики, отлетал два года на истребителе и решил стать кардиохирургом. Уже на следующий год блестяще оперировал. Очень талантливый, хотя и непоседа.

Единственное, что роднило Верку с девушкой-мечтой – это сиротство. Но мамаше этого сходства было мало: она мечтала излить свою заботу на девочку-сироту, но только не на такую, как Верка. Верка так и не поняла, видела ли ее мамаша, знала ли о ней хоть что-то. Почему, например, ни разу не пригласила на чай? Потому что не догадывалась о Веркином существовании или потому что презирала с Мишиных слов? Верка и не спрашивала об этом. У нее было счастливое качество: смиряться с тем, чего нельзя изменить. То, что нежелание Миши ввести ее в дом изменить нельзя, она поняла сразу.

В общем-то, все было честно. Она была замужем и именно поэтому он стал с ней спать – он спал только с замужними. Кроме того, Верка выбрала его за экстерьер, а его экстерьер полностью выплескивался в нее во время торопливых соитий в перловском лесу. Была там у них своя полянка, сильно примятая за полтора года свиданий. Лежал на полянке старый матрац и его не украли за эти полтора года. Укромное местечко, никто не тревожит, лишь шумят вдалеке электрички, гудит идущий без остановок двухчасовой скорый, да иногда шуршит в кустах крадущийся к станции Павел Штальман.

Верка забеременела не сразу – помешало воспаление придатков, полученное от любви на открытом воздухе. Прошло полтора года, прежде чем она остановилась на тропинке в техникум от внезапно нахлынувшей тошноты.

Верка постояла, переводя дыхание, но тошнота не унималась. Мохнатыми обручами она сдавливала Веркино горло. Просачивалась испариной на лбу.

Бешено колотилось сердце.

– Неужели оно? – успела подумать Верка, тошнота подтвердила: «Оно» – и тут же рванула наружу.

Верка успела сбежать с тропинки под удивленными взглядами бредущих от станции студентов. Ветки хлестали ей лицо, в ушах звенело. В каком-то умопомрачении она добежала до своей полянки и секунду спустя облевала ее мощнейшей волной чего-то зеленого, яркого, пахнущего свежими огурцами.

Потом Верка долго стояла, прижавшись лбом к стволу березы. Лоб был ледяным, руки дрожали.

В тот день Миша был настроен игриво. Пощипывал за талию, подмигивал на лекции.

– Пойдем после занятий на полянку? – прошептал на ушко, и если раньше от этих слов ей ударяло между ног жаром, то теперь в основание языка ударила зеленая мохнатая волна.

Верка еле успела добежать до туалета.

С этого дня она и думать не могла о полянке. Само это слово вызывало у нее неудержимую рвоту зеленого цвета. О любви пришлось забыть.

Тогда Миша ничего не заподозрил. Не смутили его и последующие отказы: он обычно имел еще пару запасных любовниц. Так продолжалось месяца четыре. Наконец, тошнота прошла.

Зато вырос живот. И Миша его после каникул увидел.

Он постоял с минуту, внимательно глядя на раздувшуюся Верку, словно ожидая, не сдуется ли. Она не сдулась, и он твердо сказал:

– Это не мой!

Верка другого и не ожидала.

Мише в тот год исполнилось двадцать пять, он покрепчал, раздался в плечах и бицепсах – это ему шло, он стал очень красивым мужчиной. Крупный такой, широкоплечий блондин. Чистоплотный. А Верку беременность обезобразила так, что ее после каникул не узнавали преподаватели. Она прибавила двадцать килограммов, волосы покрылись несмываемым салом, морда раздулась, как у жабы, и пошла пятнами. Иногда она даже смеялась над такой дурацкой ситуацией: семя красивого мужчины попало в красивую женщину и сделало эту женщину уродливой.

«Говорят, если ребенок пьет красоту матери, то будет мальчик и будет очень красивым» – думала она.

Это ее утешало, когда она видела очередной Мишин роман. Тот не церемонился и, вообще, словно с цепи сорвался. Не было ни одной замужней лимитчицы, которую он пропустил. И всех водил на полянку, так что их с Веркой матрац пришел в полную негодность. Тогда Миша стал валить девушек прямо на землю и всегда при этом был сверху.

Интересно, что следующим летом Миша привел на полянку свою очередную любовницу, и были они оба в большой страсти, и даже рухнули, сцепившись, на землю, но бедная любовница не получила от любви никакого удовольствия, потому что спину ей измучили довольно крупные камни, ломающиеся к тому же со странным хлюпаньем. А когда они встали, оказалось, что полянка заросла маленькими колючими огурцами, их плети оставили в спине любовницы ощутимые занозы, а мякоть заляпала ее белое платье. И любовница долго потом орала на Мишу, что, мол, трудно найти более весомое доказательство, какой Миша идиот и неудачник, если он привел ее на поляну, которая является единственной поляной диких огурцов не только в Подмосковье, но и в мире! И что тот, кто живет с мамашей и позволяет ей стирать свои засранные трусы, тот, конечно, полный мудак, а мамаша его – извращенка и старая сука!

Ох, это было жестоко… И по отношению к мамаше, которая в тот самый момент мучилась от очередного ишемического приступа, продолжая мечтать о свате-кардиохирурге, и по отношению к Мише, который провел на полянке полтора года, но никогда не видел на ней ни одного огурца. Следует сказать, что воспоминание о диких огурцах в перловском лесу навсегда осталось самым удивительным воспоминанием Мишиной жизни…

Итак, ребенок в животе был, а отца не было. Юридическим отцом оставался Иван Переверзин, и, поразмышляв немного, Верка сочла его претензию обоснованной.

– Давай разведемся, – спокойно согласилась она.

Митя еле слышно выдохнул, а Переверзин метнул в сторону друга мимолетный торжествующий взгляд. Накануне у них вышел спор на эту тему. Физик Митя стоял на порочной природе человека, а Иван был за добро, которое нужно растить на добре.

– На добре ничего не растят! – ехидничал Митя. – Растят на навозе! На говне!

И вот пожалуйста – материализм посрамлен. Верка упираться не стала: все справедливо, пошли разводиться.

Ввиду живота это было не очень просто, но Верка сообщила судье, что ребенок от другого. В глазах пожилой судьи блеснул злорадный огонек, она почти весело осмотрела старого дурака Переверзина, и никаких проблем с оформлением у них не возникло.

Потом они шли втроем: Митя, Верка и Иван – шли, взявшись за руки, как родные. Митя думал, что даже будет скучать по Верке.

Он сказал: «Ты, Верка, приходи ко мне в гости иногда», она кивнула.

«Тебе помочь перевезти вещи?» – спросил он, и теперь она покачала головой отрицательно.

Потом они долго поднимались по лестнице, Иван поддерживал задыхающуюся Верку под локоток, а потом она вошла в его квартиру, подошла к шкафу, стоящему у стены, и вдруг налегла на него плечом.

Вначале они ничего не поняли. Они добродушно улыбались и смотрели, как Верка прижимается к шкафу, как отступает ногами назад, чтобы усилить давление, как закусывает губу и убирает за ухо прядь замусоленных волос…

– Что же ты, Вера! – воскликнул Митя. – Давай я помогу, ты же беременная, тебе нельзя тяжести двигать…

Рванулся вперед и тут же остановился как вкопанный. Куда двигать? Зачем?

Иван все понял сразу. И сразу же смирился с тем, что произойдет. Он все-таки был творческий человек, художник, суть людей и вещей он постигал на интуитивном уровне. Не всех, не всегда, но Верка была очень живописной. Ее суть нельзя было не вычислить.

– Она хочет перегородить комнату надвое, – хрипло сказал Иван.

– Чтобы что? – спросил Митя.

– Чтобы мы друг другу не мешали…

– В смысле она собирается… Она собирается…

– Она не собирается съезжать.

– Это правда, Вера?!

Верка приостановилась на секунду.

– Но, Митя, – сказала она. – Я же здесь прописана. Все по закону. И мы не можем жить в одной комнате, мы теперь разведенные. Я поставлю шкаф поперек и повешу занавеску.

Митя смотрел на нее, расширив глаза. «Ни о каком фиктивном браке и речи уже быть не может, – быстро думал он в тот момент. – Просто измена, просто развод, она здесь прописана, а брак фактически подтвержден этим разводом… Какая хитрая девка! Какая сука! Все-таки я оказался прав! Идеалист Иван… Может, она сейчас двинет этот шкаф, надорвется и сдохнет?»

Но шкаф отодвинулся так легко, что Верка чуть не упала. Потом она осторожно толкнула его левой рукой, и он отъехал еще. Верка присела на корточки, порассматривала ножки шкафа, потом провела рукой по следам, оставленным ножками. Ей показалось, что рука стала масляной.

Тогда Верка еще сдвинула шкаф, теперь одними пальцами. Это было какое-то волшебство. Стоящим напротив мужчинам Верка казалась огромной цирковой силачкой или, может, фокусницей. И она их удивила еще больше: она взмахнула рукой, и так же легко, как шкаф, с места сдвинулась стена!

Верка исчезла в образовавшемся проеме.

Вернулась она через минуту, ее руки были полны вещей. Из Веркиных объятий торчали серебряные поварешки, бархатные альбомы, книги по искусству, картины и сапог.

– Там комната, набитая барахлом, – коротко сообщила Верка. – За шкафом была дверь, только она с вашей стороны обоями оклеена.

Верка свалила вещи на пол и снова скрылась в таинственном проеме. Потом опять появилась, добавила в кучу на полу две хрустальные вазы, набор мельхиоровых ложек, старую диванную подушку и два тапка на левую ногу.

Куча на полу росла. Изумленный Иван узнавал свои вещи, исчезнувшие во время пьянок. Там были совсем старые предметы, почти забытые, многократно оплаканные, например, единственная фотография матери Ивана. Он встал перед кучей на колени и стал разглаживать старый снимок – мамочка на нем была такая молодая, в белом платье, она сидела на ступенях деревянной террасы и держала его, маленького, на коленях.

Митя тем временем зашел за Веркой в пролом.

За проломом оказалась крохотная оклеенная обоями комната без окон, но с двумя дверьми. Одна из этих дверей вела в комнату Ивана, другая была закрыта на ключ и плотно затянута паутиной.

– Куда ведет эта дверь? – шепотом спросил Митя.

– Может, в следующую комнату? – предположила Верка. – Или в соседнюю квартиру?

Приоткрыв рот, Митя смотрел на таинственную дверь. Ему вдруг представилось, что за ней бесконечная анфилада таких же таинственных комнат. И, может, ее не стоит открывать?

Верка же не стала размышлять. Она подошла к двери, нагнулась над замочной скважиной, поизучала, что там, на той стороне.

«И как она не боится увидеть?» – думал Митя, глядя на Веркин зад.

– Там черная лестница! – сказала Верка. – Сходи на черную лестницу, посмотри на нашем этаже, карандаш лежит?

Оказывается, она уже протиснула в замочную скважину карандаш.

Потом Верка выпрямилась и возмущенно оглядела комнату.

– Это кто-то заходил к Ивану с черной лестницы и воровал вещи!

– Вещи перестали пропадать года три назад, – вспомнил Митя.

– А когда начали?

– Очень давно…

Да, некоторые вещи принадлежали еще жене Переверзина. Был здесь и кусочек зеленой клеенки с двумя марлевыми завязками, на клеенке было написано «Девочка. Переверзина. 3 килограмма».

– Жена думала, что забыла это в роддоме, – сказал Иван.

Возбужденный Митя тут же начал расследование. Он сбегал на черную лестницу, нашел карандаш, подергал дверь, потом посчитал все двери подъезда и выяснил, что количество дверей, выходящих на черную лестницу, строго соответствует количеству дверей, выходящих в парадное.

– Значит, во всех квартирах по две двери! – воскликнул Митя.

– Да, это так, – подтвердил Иван. – Это общеизвестный факт.

– Но в твоей квартире была одна дверь!

– И это правда.

– Но неужели тебя никогда не поражало, что во всех квартирах есть запасные выходы, а в твоей нет?!

– Это? Поражало? – Иван засмеялся. Его многое в жизни поражало, но только не такая ерунда.

Итак, комната относилась к квартире Ивана. Но в документах она не числилась! Это была удивительная загадка.

Впрочем, были загадки и куда более удивительные. Кто же входил в неизвестную комнату и открывал смежную дверь? Кто отодвигал шкаф, кто смазывал его ножки маслом и крал вещи, пока Переверзин спал пьяным сном? Откуда знал незнакомец о тайной комнате, если о ней не знал даже московский исполком? Откуда у него были ключи? Почему он не вынес украденное, не воспользовался им? И главное, куда он делся три года назад?..

– Мужики, я очень устала, – перебила Верка. – Поставьте мне кровать в эту комнату, я лягу спать.

– Но ты не имеешь права! – изумился Митя. – Эта комната не твоя.

– А чья она?

– Я не знаю.

– Значит, пока она моя.

– Но в ЖЭКе скажут…

– Ничего в ЖЭКе не скажут, – рассердилась Верка. – Твоей дочери сколько лет?

– Тридцать, – сказал Иван Переверзин.

– Тридцать лет они ничего не говорили, а теперь скажут? Ты, дядя, думай, прежде чем говорить. Если ты сам не побежишь в ЖЭК, они еще тридцать лет не узнают… Впрочем, можете подвинуть шкаф и разгородить вашу комнату.

Без лишних слов они занесли в комнату кровать.

В общем-то, все устроилось очень удачно, и Переверзин на радости выделил Верке кое-какие вещи из кучи. «Все равно я смирился с их потерей» – объяснил он. Так ей достался комплект постельного белья, роскошная скатерть с ручной вышивкой, набор мельхиоровых вилок, две кастрюли, чугунный утюг и еще небольшая связка книг.

– Это не мои книги, – сказал Переверзин.

Действительно, все книги были подписаны фамилией Жухвицкий, и Переверзин заявил, что никогда не знал такого человека. Подпись была заковыристая, словно хозяину было мало его сложной длинной фамилии, и он провел черточку от «и-краткой» далеко в сторону, и загнул ее, накрутил из нее петель, нагородил ажурную решеточку на всю ширину листа…

– Это он жил в комнате! – благоговейно прошептала Верка.

Мите тоже было не по себе, хотя книги зловещими не были, а были вовсе даже учебниками по инженерному делу. Митя полистал их и сказал, что такие учебники уже не используются.

Впрочем, в одном из учебников они нашли еще кое-что. Это была очень старая тетрадь, такая желтая и заскорузлая, словно она была сшита из соленых пиратских карт. У них появилась надежда, что это дневник неведомого Жухвицкого, и даже может быть, тайна комнаты теперь будет раскрыта. Но тетрадь не была дневником. Открытая на произвольной странице, она показалась им конспектом каких-то лекций, видимо, тоже инженерных.

– Это был бедный студент! – торжественно объявил Митя.

– И вороватый к тому же, – добавил Переверзин.

Они втроем раздавили по поводу новоселья бутылочку портвейна.

Уже через неделю Верка устроилась в ЖЭК уборщицей и легализовала комнату как будущая мать детдомовского происхождения. Еще через четыре месяца она принесла сюда новорожденную дочь. Дочь назвала Лидией.

13

Огромный кабинет на третьем этаже, сразу за лестницей.

Здесь начинаются жилые апартаменты. Комнаты выстроены анфиладой, как в Зимнем дворце. Когда он выходит, дверь остается приоткрытой, и Лидия видит ряд других дверей, уменьшающихся друг за другом. Лидия думает, что апартаменты похожи на городок в табакерке. И анфиладой, и своим тоскливым настроением.

Может, анфилада влияет, но Лидию не поражает ни кабинет, ни то, что она видит за дверью. В Зимнем дворце все-таки побогаче, а с жилым помещением ассоциаций здесь не возникает. Кто в наше время живет в анфиладах? Все комнаты смежные. Это явно музей.

Она сидит в кожаном кресле и ждет хозяина. Он завел ее сюда – на третий этаж – и тут же вышел. Его кто-то позвал из глубин анфилады. Этот кто-то разговаривает странным голосом – Лидия решает, что это голос скопца, хотя она никогда не слышала, как разговаривают скопцы.

Голос хозяина низкий. Он почти все время говорит, не дает скопцу и слова вставить. Только изредка скопец бормочет что-то, и это что-то бьет в цель. Хозяин молчит, обдумывает. Потом говорит примирительно: «Ладно, позже. У меня тут важный разговор».

«Важный разговор! – поражается Лидия. – Это он про меня?»

На дворе 2003 год, Лидии тридцать три. У нее хороший рост и довольно милое лицо. Почему бы ей не представить на секунду, что хозяин влюбился в нее во время своих пробежек по коридору? Ну, Лидия? Его предыдущей любовнице было сорок лет, об этом все говорили на проекте, она старше тебя на семь лет. Да мало ли таких историй на свете? Ты в расцвете своей женской судьбы, почему же ты сейчас не думаешь и о таком обороте?

Как это не думаю? – могла бы ответить Лидия. Я как раз и думаю: можно было бы подумать и о таком, но я почему-то не думаю, так почему я не думаю?

Вот о чем я думаю сейчас.

О своем реализме, который никогда не ошибается и потому не дает мне испить горечь разочарования. Правда, и не дает мне испить сладость очарования. Все справедливо, думает Лидия, и мысль кажется ей успокоительной.

– Извините, – хозяин садится за свой огромный дубовый стол, уставленный малахитом. – Чаю? Кофе? Вина?

Не дождавшись ответа, он нажимает на кнопку и говорит: «Чаю, кофе и вина».

– Вы же пьете вино? – спрашивает он.

Какая удобная ситуация для мечтаний. Старый богач влюбился в скромную тридцатилетнюю девушку из хорошей семьи и теперь начинает за ней ухаживать. Он подбрасывает в топку мечтаний все новые дрова: чай, кофе, вино. «На каком этапе я бы поверила?» – думает Лидия. И решает, что если бы он сел на подлокотник кресла и начал поправлять ее пряди, то уже можно было бы. Картинка с сидящим на подлокотнике хозяином так смешит ее, что она еле сдерживается.

– Вы где работали до меня? – спрашивает он.

– В газете.

Лидия называет газету, название явно ничего не говорит ему. Он, наверное, знает только «Форбс» и что-то такое же по масштабу. Может, он хочет открыть свою газету, и ему нужны газетчики?

Вряд ли, решает Лидия.

– А почему ушли из этой… Из газеты?

– Она закрылась.

– Здесь вам нравится?

– Это не совсем мое.

– Что же вы не ищете другую работу?

– Ну…

– Ладно, это неважно…

Пожилая женщина приносит поднос с вином, чаем, кофе, булочками, орешками. Она ставит все это перед Лидией, а перед хозяином ставит только вино.

– Вы угощайтесь, – говорит хозяин. – Вы откуда знаете о теории выигрыша?

Лидия сидит и улыбается, как дурочка. Она не была готова к этому вопросу. Он серьезно спрашивает или как?

– Вы серьезно? – говорит она.

– Я серьезно, – отвечает он. – Так откуда вы узнали о теории выигрыша?

– Мне одна женщина рассказала.

– Что рассказала?

– Что у нее все изменилось в жизни за один день…

– Давно это было?

– Что? Женщина рассказала? Три года назад.

– Вам рассказали об этом три года назад?

– Да.

Он молчит и, кажется, хочет еще что-то спросить. Но не решается.

– Эта женщина… Как ее звали, кстати?

– Галина. Фамилию я не помню.

– Фамилия мне не нужна… Эта Галина, зачем она вам рассказала?

– Посоветовала тоже заплатить и пойти на эти лекции.

– Ну и вы что?

– Я не обязана отвечать на ваши вопросы, – говорит Лидия.

– А я разве говорю, что обязаны? Я просто спрашиваю.

– Странные вопросы.

– Что же в них странного?

– Вы серьезный солидный человек. Зачем вам это?

– А как вы думаете? – наклонив голову к плечу, спрашивает он.

Лидия молчит, думает. Он тоже молчит и думает. Пытается понять, наверное, дура Лидия или не дура. На умных людей Лидия производит впечатление не очень умной, и она знает об этом. Знает также, что, когда она начинает говорить, умные люди обычно удивляются.

– Ну… – начинает говорить Лидия. – Здесь два варианта. Точнее, три варианта.

– Перечислите все три.

– Первый вариант такой, что вы три года назад воспользовались теорией выигрыша. Именно оттуда взялось ваше богатство. До теории выигрыша вы владели овощной палаткой…

Лидия говорит, улыбаясь, и он тоже улыбается, слушая ее.

– Поскольку теория была секретная, вам интересно, откуда я о ней знаю. И что я о ней знаю.

– Это первый вариант, – подытоживает он.

– Да, это первый вариант. Второй вариант: «Форбс» написал, что у вас пять миллиардов, но на самом деле у вас их три. И это вас мучает. Вам хочется пять.

– Так, – подбадривает он.

– Вы от кого-то слышали о теории выигрыша и теперь думаете: а чем черт не шутит. Заплачу сущую ерунду – какие-нибудь восемьдесят тысяч долларов, впрочем, может уже и больше, но для вас это все равно копейки. И будет у вас пять миллиардов, как хорошо.

– Это второй вариант. Остроумно. А третий?

– А третий… – Лидия молчит некоторое время, оглядывая кабинет. – А третий – это то, что вы сами читаете эти лекции. Вот откуда у вас богатство. Такой третий вариант.

– Понятно… – Он удивленно молчит некоторое время: попивает вино и поглядывает на Лидию поверх бокала. – А вы-то сами в какой вариант больше верите?

– Я? В четвертый.

– А это какой?

– Я не знаю. Вы мне расскажите.

– У вас закончилось воображение? Вы, кажется, неглупая.

– Не знаю, что еще придумать.

– Что я просто маюсь от скуки, например. Услышал странное словосочетание, почему бы не поболтать с девушкой? Я ведь ловец впечатлений.

– Я догадывалась, что вы ловец впечатлений. Но разве вы ловите и такие мелочи?

– Все крупные уже выгреб, – поясняет он.

– Сочувствую.

– Спасибо за сочувствие… Есть, кстати, и пятый и шестой вариант. Как вам увольнение за то, что вы не вписались в коллектив? Вы ведь не вписались в коллектив? Это ведь явно. Вы говорите невпопад всякие глупости, вас не слушают, а меня такие вещи раздражают.

– Тоже вариант, – соглашается Лидия, хотя она о таком не думала и такое для нее неожиданность. Не увольнение, а его грубость.

– Есть вариант, что я вас клею. Как вам такой вариант?

– Такой же, как и все остальные.

– Такой же, как и все остальные – это значит, правдоподобный? Или неправдоподобный?

– Это значит, такой же.

– Как вы сложно выражаетесь.

Лидия разводит руками.

– Но все-таки вы не считаете этот вариант совершенно неправдоподобным?

– Не считаю, – Лидия пожимает плечами.

– Почему не считаете?

– Я молодая женщина, а вы уже немолодой мужчина. Вашей предыдущей любовнице было сорок лет, а мне всего тридцать три.

– Вы выглядите старше.

– Я не высыпаюсь.

– Нет, дело не в этом. Думаю, это генетическое.

– На сколько я выгляжу?

– На тридцать пять.

– Лучше сорока все-таки.

– Да, лучше. Но тогда почему вы не считаете этот вариант абсолютно правдоподобным?

Лидия вдруг теряет интерес к разговору. И еще она понимает, что такой мужчина никогда ей не понравится. Все эти словесные копания… Они не для Лидии.

«Он – мужчина, который всматривается» – наконец, определяет она хозяина.

Он всматривается в вещи, в еду, в дома, в женщин, он ищет красивое, а для этого нужен внимательный взгляд. Лидия не любит таких. С ними надо быть начеку, это трудно.

– Теперь мне все ясно, – говорит хозяин. – Женщина Галина рассказала вам о теории выигрыша и стала уговаривать вас заплатить. Но вы отказались.

– Вы уверены, что я отказалась?

– Абсолютно.

– Почему?

– Вы не считаете, что достойны чудес.

– Я просто не верю в такие вещи, если вам интересно, – говорит она.

Он пожимает плечами.

– Это то же самое…

Она вдруг раздражается.

– Нет, это не то же самое.

– Ну-ну, – подбадривает он.

– Я хозяйка своей судьбы. И мне неприятно думать, что на мою судьбу может влиять еще что-то. Например, чудо.

Его глаза вспыхивают. Кажется, он очень заинтересован.

– Хозяевами своей судьбы являются только те, кто верит в чудо, – заявляет он.

– Да бросьте. Вы это говорите ради красного словца. Типа, такой парадокс.

– Нет, не типа такой парадокс. Вы не хозяйка своей судьбы. Вы считаете, что вашей жизнью управляет закон причины и следствия. Вы его рабыня.

– А жизнью тех, кто верит в чудо, закон причины и следствия не управляет? – невинно интересуется она.

– Не управляет.

– А закон всемирного тяготения ими управляет?

– Тоже не факт.

Она смеется: такие разговоры, конечно, милы, но они ни о чем. Если они ведутся в рабочее время, ладно – солдат спит, служба идет. Но она не потратила бы на их бессмыслицу даже поездку в метро.

– Вот вы живете, живете, – нараспев произносит он. – И ждете, что за каждый хороший поступок придет вознаграждение… А оно – бац! И не приходит. Что тогда?

– Такое бывает.

– А оно второй раз не приходит! Бац! А в третий раз за хороший поступок приходит наказание. И весь ваш стройный мир летит ко всем чертям.

– Нереальная ситуация… И у меня встречный вопрос.

– Валяйте.

– Вот вы сидите. Сидите, сидите, ждете чуда. А оно – бац! И не приходит. И ваш стройный мир тоже летит к чертям.

– А оно приходит. У меня есть гарантии.

– Ну, это несерьезный разговор. Я ведь тоже могу сказать, что у меня есть гарантии справедливости.

– Да сказать-то вы можете…

– Слушайте, – говорит она. – Надо бы просто провести статистическое исследование, чья тактика более успешна.

– Именно, – он наливает себе полный бокал вина и мгновенно опустошает его. – И такое исследование проводилось. Один человек в течение пятнадцати лет записывал деления, на которые выпадал шарик рулетки в одном казино. Он это делал каждый вечер. Его интересовал простой вопрос: поровну ли распределяются выигрыши между красным и черным. Оказалось, что нет. Черного на пятнадцать процентов больше…

– Ты опять за свое! – вдруг раздается голос скопца, и из боковой двери в кабинет выбегает хозяин голоса. Это пожилой мужчина, очень маленький, почти карлик. Он одет в бежевый свитер и вельветовые брюки. На шее у него кокетливый платочек. Он раскинул руки и болтает кистями, демонстрируя нехватку кислорода от возмущения.

– Что ж ты еще и девушке мозги пудришь?!

– Макс, не вмешивайся…

– Дался тебе этот опыт! При проведении таких подсчетов должен учитываться закон больших чисел – нельзя брать один стол в одном казино! Надо брать много столов, тогда красного и черного будет одинаково, лишь со статистической погрешностью!

– Да зачем же я буду брать много столов, если я играю за одним?

– Нет, ну видели?! – вопит карлик, обращаясь к Лидии. – Вся теория игр стоит на законе больших чисел!

– Макс, плевать на закон больших чисел. На одной рулетке может хоть весь год выпадать черное.

Тут карлик приходит в неописуемую ярость. Он подбегает к столу, хватает ручку, тетрадь, начинает чертить с такой силой, что из-под ручки вылетают ошметки бумаги.

– Целый год выпадать одно черное не может! Не может! Вероятность такого события близка к нулю, и это очень легко доказать!

– Макс, какие доказательства, если я вообще их не признаю?

Карлик взвизгивает от ужаса. Машет бумажкой перед лицом хозяина.

– Вероятность выпадения черного – один к двум! Вероятность выпадения черного дважды подряд – один к четырем! Трижды подряд – один к восьми! Да ты смотри, Фома ты неверующий, это наука, понимаешь, отчаянный ты человек?! Вероятность выпадения черного десять раз подряд – уже очень маленькая цифра, смотри, один к тысяче двадцати четырем! Для того чтобы получить даже такой результат, требуется провести твой опыт около тысячи раз!

– Макс, иди к черту.

– Математическая статистика – это не миф! – орет карлик. – Это наука! Да, в ней есть свои парадоксы, я не спорю! Но она работает!

– Макс, ты проиграл вчера двадцать штук потому, что упрямо ставил на красное. Да еще и удваивал ставки.

– Это мартингейл! Непробиваемая система! После проигрыша ставки удваиваются, невежа! Именно потому, что удваиваются шансы!

– Да как же ты проиграл-то с такой непробиваемой системой?

– Я дрогнул, – гордо кричит карлик. – Ушел из-за стола!

Карлик стоит в центре комнаты, обхватив себя руками. Он похож на Наполеона, не хватает только шапки.

– Макс, ты идиот, – лениво говорит хозяин. – Точнее, ты умный человек, что еще хуже. Я тебе говорил: сегодня фартит черное. Понимаешь? А если фартит черное, надо весь вечер ставить на черное. Не на красное, Макс, а на черное! А в день, когда начнет выпадать красное, надо будет ставить на красное. Это и есть единственно верная теория игр.

– О-о-о-о! – в отчаянии стонет карлик. Кажется, он сейчас умрет от огорчения.

– Вы, конечно, извините, – вмешивается Лидия. – Но какое это имеет отношение к нашей с вами беседе?

Карлик фыркает и убегает за дверь. Хозяин провожает его насмешливым взглядом. Потом поворачивается к Лидии.

– Какое отношение, говорите? Да самое прямое. Тот, кто ставит на красное после черного, делает это в надежде на то, что черное и красное распределяются поровну. Применительно к вам, не играющей в казино, это означает надежду на справедливость. Но откуда вы знаете, справедлив ли мир? И какова его справедливость, если она все-таки существует? За пятнадцать лет на одном столе выпало больше черного. Возможно, Макс прав, и, если взять все столы мира, черное с красным уравновесятся. Но сколько людей, вставших из-за этого конкретного стола без гроша в кармане, застрелятся за пятнадцать лет, а?

Она размышляет немного.

– Вообще-то, это равноценные теории: моя и ваша, – говорит она. – Одной жизнью управляют законы, другой жизнью – беззаконие. Какая разница?

– Знаете, – говорит он. – Мне кажется, что у всех есть равные шансы на чудо. Вот и вся мировая справедливость. В остальном ее не ищите.

– Я не ищу.

Бокал снова пуст, он крутит его в руке.

– А если бы я дал вам половину суммы, вы бы рискнули другой половиной?

– Вы такой богатый, – насмешливо говорит Лидия. – Дайте мне всю сумму.

– А если бы это было бесплатно? Вы бы рискнули?

– Не знаю.

– Вот в том-то и дело! – восклицает он, словно это самая важная фраза разговора. – Дело, кажется, не в деньгах. Вообще, не в деньгах, в смысле не в жертве, которую следует принести… Я вам благодарен, сегодня у меня интересный день.

Он молчит некоторое время, поглядывая из-за бокала.

– Вы не поверили своей Галине, а мне вы поверите?

– В смысле?

– Ну, если я скажу, что действительно три года назад владел овощной палаткой, а потом стал миллиардером. Благодаря теории выигрыша. Мне вы поверите?

– С какой стати? – удивляется Лидия. – Галина тоже была небедная женщина. Ей я не поверила.

– Почему?

– Да потому что этого не может быть. И между прочим, ваша биография наверняка есть в Интернете. Как, наверное, и теория выигрыша.

– А вы еще не проверяли? – изумляется он. – Вы еще не лазили по Интернету в поисках информации о теории выигрыша? О, вы нелюбопытная.

– Как-нибудь залезу, – обещает она. – И заодно посмотрю вашу биографию.

Они оба молчат, кажется, им больше нечего сказать друг другу.

Но хозяин все-таки привык оставлять за собой последнее слово.

– Ну хорошо, – говорит он. – Предположим, в такие рецепты вы не верите… Но вы вообще верите в рецепты? Вы интересуетесь ими?

– Не понимаю.

– Ну, если кто-то удачлив в любви, вы учитесь у этого человека? Вы пытаетесь учиться у женщины, которую все любят? Или у мужчины? Вас интересует, откуда у кого-то богатство? Что он сделал, какой у него рецепт? Или как, например, стать спокойным? Вы учитесь у спокойного? Это же все рецепты.

– Я думала над этим. И пришла к выводу, что это бесполезно.

– Что именно бесполезно?

– Перенимать чужой опыт.

– Был такой теоретик успеха – Винсент Роацци, – помолчав, говорит хозяин. – Он называл успех ленивым.

– Ленивым?

– Да, ленивым. Во-первых, к успеху идут по кратчайшему пути. А то, знаете, есть люди, которые всегда пробираются через черный ход, хотя парадный открыт… Вы не из таких?

– Не думала над этим…

– Еще он говорил, что надо просто повторять за успешными людьми их действия. А то некоторые думают, что если здесь был успех, то ловить больше нечего. Наоборот, только здесь и надо ловить.

– Ставить на красное, если выпадает красное? – из вежливости спрашивает она. Игроки любят поговорить о своей страсти, пусть ему будет приятно.

– Вроде того, – соглашается он.

– Я думаю, вы тот самый, кто читает лекции по теории выигрыша.

Он пожимает плечами – кажется, он устал. Не от разговора – вообще устал. Он, наверное, сделал утром десяток важных дел, а потом еще приехал сюда и сделал неважные дела. Подписал бумаги для ненужного проекта, поговорил с ненужной Лидией. Неужели надо так широко раскидывать сеть, чтобы поймать что-то стоящее? Все выгреб, сказал он, теперь охочусь и за мелочами. Так на фига тогда богатство – думает Лидия. Если люди так маются от скуки, на фига?

– Но вы меня не увольняете? – уточняет она, встав с кресла.

– За кого вы меня принимаете? – равнодушно говорит хозяин и наливает себе вина из бутылки. Потом пишет что-то в общей тетради, лежащей на столе. Вырывает лист. Двигает его по направлению к Лидии. – Но проект долго не просуществует… у меня проблемы. И возможно вы не сразу найдете работу после этого. И даже будут трудности с деньгами… И когда-нибудь, вероятно, вы начнете искать ходы к теории выигрыша… Интересно, чем закончится дело?

– Если вы ее автор, вы узнаете.

– А если не автор? – спрашивает он и опустошает бокал одним глотком.

Лидия смотрит на него внимательно. Теперь ей кажется, что он не автор.

– Вы поузнавайте, поузнавайте, – советует он.

Он опьянел.

14

После рождения дочери для Верки настали трудные времена.

Это, надо сказать, был целиком ее просчет. Она не сообразила, что тут и денежные вопросы подвязаны, в итоге не успела оформиться. И осталась на бобах: стипендия была крошечная, да и той Верка лишилась, когда ушла в академический отпуск на год.

У нее, правда, оставались деньги начальника автобазы – не больше трети от последнего брусочка – она их разделила на двенадцать частей и приказала себе тратить каждый месяц по части. Сколько там, она не знала – делила на глаз, чтобы не расстроиться. И свой приказ выполнила.

Части, видимо, были неровные, потому что иногда Верке хватало на конфеты и новую распашонку для дочери. В другой месяц она и на хлебе с водой еле дотягивала. Ей, впрочем, не пришло в голову все пересчитать: Веркина воля не признавала капитуляции, даже капитуляции с точки зрения разумности.

Ей казалось: только дай слабину и сразу начнется. Человеческое безволие находит тысячи лазеек, и лучше не размышлять, какая лазейка безопасная.

Их все надо замуровать, чтобы безволию было неповадно заползать в Веркину душу.

Тем временем разведенный Иван Переверзин ударился в беспробудное пьянство. Он говорил: «От тяжелых бытовых условий». Еще говорил: «И так постоянный шум от поездов и машин, а теперь еще нечеловеческие крики». Он не преувеличивал: Лидия каждую ночь орала как резаная, перекрикивала даже поезда. В итоге Переверзин потребовал, чтобы Верка закрыла дверь на замок. Он был пьяным в тот момент и очень страшным – Верка не рискнула спорить.

Она слышала, что он за дверью возится и громко матерится. Еще раздавался шелест и стук падающих предметов. Из замочной скважины воняло клейстером.

Потом по полу загрохотало. Верка догадалась, что Переверзин восстановил статус-кво. Теперь дверь с его стороны была оклеена обоями и задвинута шкафом.

Она попыталась пожаловаться в ЖЭК, и там посочувствовали, но помочь не смогли.

– Мы вашу комнату оформили как отдельную квартиру, – сказали.

– Какая же это отдельная квартира? – изумилась Верка. – В ней нет ни окна, ни кухни, ни туалета.

– Но в ней есть входная дверь.

– А как же мне мыть ребенка?! У меня же грудной ребенок!

– На вокзале есть туалеты, – добродушно объяснила начальница ЖЭКа. – Там можно подмыть ребенка.

– А срать куда?!

Начальница ЖЭКа оскорбилась: с Веркой по-доброму, а она так грубо выражается.

– А срать в ведро, – сказала. – Ты, милая, тут приезжая, поэтому думаешь, что у нас в Москве сливки из кранов текли. Не-ет. Я, например, росла в Марьиной роще и срала в ведро.

– Ну и сри дальше в свое ведро! – закричала Верка.

Того, что ее уволят, она не боялась – уборщиц сильно не хватало.

Но ее все-таки уволили – женщина из Марьиной рощи оказалась злопамятной. Верка же не догадалась отстаивать права; ей только потом подсказали, что мать-одиночку с грудным ребенком увольнять нельзя. Впрочем, тягаться с начальницей ЖЭКа было бы трудно в любом случае – много она про Верку знала. И комната была хоть и квартира, а все-таки полузаконная. Лучше не светиться, уйти по-тихому. Спасибо, что не выгнали.

В общем, Верка осталась без зарплаты – с последней порцией денег. А порция эта, как назло, оказалась самой крохотной. Верка даже задумалась: а правильно ли она уперлась с этой своей силой воли? Разделила бы деньги поровну, была бы без пинеток с мохнатыми помпонами, зато с хлебом.

А так хоть вешайся.

Или на рельсы лечь? – подумала она.

Или сесть с обосранным ребенком на вокзале и просить милостыню?

(Она, действительно, мыла Лидию на вокзале – спасибо начальнице ЖЭКа за совет).

…Из-за двери раздавался страшный Иванов храп. Это означало, что Иван пьян и проснется не раньше полудня.

Верка осторожно потянула дверь на себя. Раздался хруст сухих обоев. Верка потянула сильнее, и обои тут же отлетели. Видимо, Иван не доварил клейстер.

Верка довольно легко сдвинула дверью шкаф, он поддался, как в старые добрые времена. Она мимолетно, но тепло подумала о предыдущем хозяине комнаты: его масло все еще оставалось на ножках шкафа, позволяя им двигаться, словно по льду. Впрочем, возможно, благодарить следовало жену Ивана Переверзина, которая, пока жила с Иваном, каждый месяц вызывала специального паркетчика натирать полы прекрасным импортным воском.

Иван спал на своем диване, да не один, а с какой-то дамой. Точнее, дама спала отдельно, на раскладушке. Дама была молодой, ее правильнее было бы назвать девкой.

Девка, кажется, была трезвой, но спала крепко. Ее ночная рубашка задралась, обнажив огромную белую ногу. В открытом окне страшно грохотал Ленинградский проспект.

Верка шуровала в комнате недолго. Она взяла из шкафа серебряные вилки, а из сумки девки – две десятки. Не удержалась и от того, чтобы посмотреть паспорт девки. Оказалось, это новая жена Переверзина, и родом она из Красноярска.

– Ну и ну, – поразилась Верка.

Десятку она сразу же истратила в гастрономе: накупила хороших продуктов и нажралась от пуза. Так что потом не слезала с ведра всю ночь.

Следующие дни Верка немного тревожилась, но это было зря. Иван уже ничего не помнил ни о ней, ни о том, откуда взялась ее комната, не помнил он и причину, по которой двигал шкаф. Впрочем, он не помнил, что вообще двигал шкаф хоть когда-то. Алкоголь съел всю его недавнюю память, и теперь Иван помнил только то, что было очень давно.

Он помнил свою самую успешную выставку и последовавший за выставкой банкет в «Метрополе», помнил, что жена его была на банкете в длинном платье и в горжетке из соболя, помнил, как сидел, маленький, у мамы на коленях, помнил вишневое варенье, которым угостила его хозяйка большой, но очень запущенной усадьбы, помнил, как купал дочку в Москве-реке, помнил и то, что, когда пьян, его вещи и любимые люди исчезают навсегда.

И что физика не может этого объяснить…

– Ты старый дурак! Проклятый алкаш! – вопила девка из Красноярска, и он, глядя на нее, думал, что она уже очень давно живет с ним, такая большая и белая, она кормила его котлетами, когда у него была пневмония, а подобрал он ее на вокзале.

– Ты была такая смешная на вокзале, где я тебя подобрал, – сказал он, чтобы сделать ей приятно.

Девка из Красноярска попала к нему за огромную взятку начальнице ЖЭКа, поэтому взбеленилась от его слов окончательно.

– Да я просто убью тебя, сволочь, чтоб ты сдох! Ну почему нормальные люди мрут как мухи, а такая какашка живет, коптит небо, а?! Я этой суке заплатила, я в милиции заплатила, я тебе заплатила – ну скажи, я тебе заплатила?! – («Заплатила» – испуганно сказал Иван). – Да я на все это потратила столько, что ты, сучара, таких денег и в жизни не держал, а теперь еще таскаешь у меня из кошелька! Да я тебя милиции сдам, чтобы ты сдох в камере! Тебе давно пора сдохнуть в камере! Почему же ты не сдохнешь, как твой дружок-уголовник?!

Насчет милиции она преувеличивала – она сама милиции боялась, но Ивана девкины слова испугали. Он помнил, что она сильная, что от движения ее руки когда-то сами собой двигались стены. Но как объяснить ей, что у Ивана такой странный недуг? И этот недуг даже был подтвержден его умершим другом, а друг – не уголовник, а физик, хотя да, он сидел в тюрьме… И что Иван – дверь в таинственный мир, где бесследно исчезает материя, где она распадается вначале на атомы, потом на что-то более мелкое, а потом исчезает полностью, освобождая душу для ничем не сдерживаемого вдохновения.

– Я отдам тебе эти деньги с пенсии, – пробормотал он.

Верка слышала весь разговор и не только успокоилась, но еще и поняла, что теперь не пропадет. С этого дня она постоянно лазила в комнату Ивана. Правда, девкиных кошельков больше не трогала – разживалась Ивановым добром, даже сперла одну его картину, но продавать раздумала: оставила себе.

Осенью она вернулась в техникум, сдала один несданный экзамен, дооформила бумаги и получила распределение в кооперативный овощной магазин. Зарплату положили маленькую, но Верке сказали добрые люди, что в магазинах крутятся.

– Все будет, – сказали. – Ты только раньше времени не рыпайся.

Она и не рыпалась. Ее такая зарплата устраивала. Трудно было только с дочерью: в ясли была огромная очередь. Верка, конечно, в очередь встала, но настроилась на долгое ожидание. Ясли были от завода, людям из торговли попасть туда было почти невозможно. Люди из торговли должны были все делать «по блату».

А у нее пока блата нет. Она пока не рыпается, копит опыт.

А куда ребенка девать?

Несколько раз она оставляла Лидию одну в комнате, привязанную к кровати. Но тут у Верки были свои страхи – в комнате все-таки была еще одна дверь. Что там взбредет в голову пьяному Ивану Переверзину? Нет, это не выход.

И она стала брать Лидию с собой. Она укладывала ее на мешки с картошкой, а иногда даже сажала внутрь, чтобы торчала одна голова. Это было не от жестокости, а из милосердия: в подсобках овощного магазина работали конвейеры, там могло завалить насмерть. Так что Верка сажала дочь в мешок, чтобы та ни ползать не могла, ни руками дотягиваться до ножей и тесаков. Или не свалила на себя, скажем, гири с прилавка.

Так и торчала Лидия из мешка: как диковинный фрукт, поросший золотым пухом. Так она и дозрела в этих мешках до умения ползать, ходить и трогать все, что ни попадет под руку.

В один прекрасный день Верка застала дочь наполовину освободившейся из мешка. Руки уже торчали наружу, и в каждой было по надкусанной картошке.

– Ах ты мое золотце! – умилилась Верка. – Тоже любишь овощи? Моя кровь.

Дочь и правда пошла в нее. Толстенькая, мягкая, голубоглазая, светловолосая. Отец ее, почти забытый блондин Миша, тоже был крупным, голубоглазым, светловолосым, но Верка видела: ничего от красивого папаши в дочери нет. У того волосы были тяжелые, густые, отливающие медным светом. У Лидии же – пушок над головой, как у одуванчика. Миша мог всю неделю валяться на поляне в перловском лесу, волосы его от этого не тускнели, не засаливались. Они так и лежали колосьями, сияя, как июльское поле. А Лидию один раз в мешок с картошкой засунь – вот она и облетевший одуванчик.

И голубизна глаз другая. У Миши они были хоть и голубые, но изменчивые, иногда даже карие. А у Лидии всегда ровный голубой цвет: порой кажется, что не цвет это, а свет. Что просто светит голубым из глубины взгляда. А выключишь – глаза станут просто белыми.

Верка расстраивалась: ей хотелось, чтобы дочь была красоткой. Не для Верки, а для ее собственной личной жизни. Была бы похожа на Мишу – весь мир лежал бы у ее ног. А так может в Верку пойти, а Верка ведь не очень счастливая.

Директор магазина, правда, подкатывал, но он был женатый и подкатывал так – для развлечения. И даже завалил ее один раз на мешки и сделал свое дело, торопливо пыхтя. Верка не рискнула дать отпор: она боялась увольнения, потому что походы в Иванову комнату к тому времени закончились.

Шкаф убрали, дверь между комнатами открыли, и появилась надежда на две отдельные настоящие квартиры: для красноярской девки и для Верки с дочерью. Это ей красноярская девка популярно объяснила и даже помогла все оформить правильно. Хорошая оказалась девка, умная: покосилась на Иванову картину на стене, но ничего не сказала. Тоже, кажется, перла к своей цели, не отвлекаясь на мелочи.

– Расселяют-то только коммуналки. Пока ты тут числишься со своей отдельной квартирой, и тебя и меня хрен расселят. Понимаешь?

– Понимаю. А что делать?

– А вызывать комиссию, чтобы вывели всех тут на чистую воду. Какая же это квартира? Ни окон, ни туалета. А у тебя ребенок и детдомовское прошлое. У меня, кстати, тоже.

– Ребенок? – удивилась Верка.

– Детдомовка я, – пояснила девка.

Ушлая оказалась. Написала куда надо, и когда комиссия пришла, долго орала, тыча в дверь:

– Это где здесь отдельная квартира, а? Это кто вам понаписал такое? Да мы тут умираем по ночам – она же ревет, как бешеная корова! А ее мамаша по сто раз за ночь в туалет через нашу комнату! В кухню не войдешь, ссаньем воняет, пеленки везде развешаны! Как жить, а?! Как жить?!

Председатель комиссии чесал репу, удивлялся.

Пеленок они понавешали и в коридоре, и в кухне, и кое-какие, да – ссаные, это Верка догадалась для пущего ужаса.

– Нас уже три семьи в этой квартире! – продолжала орать девка, которая накануне этого спектакля развелась с Иваном. – Но это бы ладно, но вы объясните, комнаты-то смежные! Так бывает?! Скажите, так бывает?!

В общем, их поставили на очередь, и шкаф они на всякий случай задвигать не стали – вдруг придут с проверкой. Пеленки, конечно, Верка занесла в комнату, зато получила право пользоваться ванной, туалетом и кухней. В благодарность за это она носила девке овощи из магазина.

Очередь очередью, но квартира когда будет? А кушать надо сейчас. Уволят – на что жить? У Ивана уже не разживешься. Так что Верка потерпела на этих мешках, тем более что терпеть пришлось один раз. Директор магазина топтал только свежих курочек. Оттоптанных он презирал.

Неприятно, конечно, и несколько дней она ходила сама не своя. В ванне бы отмокнуть, но Иван в те дни люто пил – она побоялась проходить по его комнате. Так и сидела в своей, тихо, как мышка, и Лидии все показывала пальчиком по губам, мол, не кричи, дядя Ваня рассердится. Почитать бы девочке, отвлечь, но где взять деньги на книжки?

Все ее книги – это четыре учебника по инженерному делу. Доча, почитать тебе книжку?

И снова из книжки выпала старая желтая тетрадь. Верка взяла ее в руки, открыла первую страницу. Митя говорил, что это конспект инженерных лекций…

Ну надо же…

Ошибся Митя, пусть земля ему будет пухом. Никакие это не лекции, а детские считалки. С чего это он, физик, принял детские считалки за инженерную науку? Вот что алкоголь с человеком делает.

Тут в доказательство последней мысли яростно взревел Переверзин, ему в ответ гуднула девка из Красноярска, треск и звук падения тела. Рука у девки была тяжелая, и била она Переверзина смертным боем.

На следующий день директор магазина ни с того и ни с сего вызвал Верку к себе. Вызвал в кабинет, как для важного разговора. Она очень испугалась. Хотел бы поиметь, завалил бы в подсобке. А тут кабинет. Тревожный признак.

Он сидел за столом мрачный. Глаза, по природе выпяченные, как у Павла Штальмана, в тот день совсем вылезли из орбит, покраснели, словно он все утро нырял. На ободранном столе директора валялся пустой пузырек нитроглицерина.

Кабинет был маленькой комнаткой, отгороженной фанерой. За стенкой периодически гудел конвейер, стенка тогда вибрировала, и грамоты под стеклом, висящие на ней, позвякивали, грозя сорваться.

На столе директора стояла фотография жены и какие-то каракули, нарисованные детской рукой. Как обычно: головка-шарик, ручки-палочки, солнце и дым из трубы. Это был подарок внука.

– У нас тут проверка была, – сквозь зубы сказал директор, когда испуганная Верка встала в дверях. – Твои документы проверяли…

Сердце ухнуло в ноги.

«Узнали про фиктивный брак, – почему-то сразу же подумала она. – Выгонят из Москвы в двадцать четыре часа… Куда ехать с ребенком на руках?»

Может быть, впервые в жизни она пожалела себя. Не было у нее в целом свете ни одного родного человека – никто не заступится, никто не приютит. Одна, да еще и с грузом. Может, следовало остаться в Дагестане? Жила бы сейчас в доме начальника автобазы, кушала миндаль… И за ребенка не боялась бы – кавказцы ребенка из дома не выкинут…

В глазах защипало, и любая другая на ее месте уже заплакала бы. Но Верка еще с детдома знала, что плакать бесполезно. Силы изводишь, а толку никакого.

Слезы покипели немного, да и отступили от глаз, растворились в крови. Только одна, особенно едкая, поблуждала немного по голове и нашла лазейку в волосяных луковицах на левом виске. Прошла туда, двинулась дальше – в каналы волос, дошла до самых кончиков, попутно выжгла пигмент, сделав волосы седыми. Светловолосая Верка заметила это только через много лет, но не удивилась – решила, что начала седеть от старости.

– Что-то они хотят с тобой поговорить, – сказал директор. Брезгливо сказал – он Верку презирал за неоказанное сопротивление и недополученное удовольствие. – Сходишь завтра по этому адресу в Мосторг. Там найдешь Мокееву. Она тебя хочет видеть.

Он бросил ей через стол бумажку с адресом и царственно махнул рукой, мол, чеши отсюда.

Когда Верка ушла, он погрузился в мрачные мысли.

Ему казалось, что его скоро турнут.

15

10 декабря 2004 года Лидия вернулась с работы в хорошем настроении. Даже сыграла что-то веселое на входном звонке. Дверь открылась. Лидия прошмыгнула мимо матери, мимоходом чмокнув ее в щеку. Потом еще напевала несколько секунд, стаскивая с шеи шарф, развязывая сложные завязки на шапке, отдирая кнопки на пуховике. Наклонилась к сапогам, заранее морщась: за день ноги опухали.

И сразу же выпрямилась. Поняла, что мать стоит у двери и молчит.

Лидия посмотрела на нее: лицо матери было зеленое.

– А меня выперли, Лидусь, – жалко сморщившись, пропела она голосом плакальщицы на деревенских похоронах.

– Как выперли?

– Я давно догадывалась…

– Как выперли, мама?

– У меня ж возраст пенсионный.

– Ну и что?

– Это аварцы.

Лидия села на стул, тяжело расставив ноги в стороны. Как раз сегодня она собиралась сообщить матери, что зарплату снова не заплатили. Сказали, временные трудности, потерпите.

– Ладно, – вдруг успокоилась мать. – Это, наверное, Дагестан берет должок. За то, что спас меня от голода во время войны.

И сразу повеселела. Лидия вздохнула и принялась за сапоги.

– Мамуль, – задыхаясь от напряжения, сказала она. – А ты связи включи.

– А связи перестают работать в такой ситуации, – просто пояснила мать.

Понятно. Неудачника отключают от сети.

Вечер не был грустным, они даже выпили винца и съели пирог, приготовленный матерью в честь раннего возвращения с работы. Лидия рискнула рассказать о задержке зарплаты, мать успокоила – деньги есть.

– И потом, у меня еще остались кольца! Кольца, если что, продадим.

– Мамуль, ну какие кольца?

Мать задохнулась от возмущения.

– А рубиновое? А янтарное?!

– Мамуль, они ничего не стоят. Совок.

– Какой совок? Ты знаешь, кто их подарил?! Я же тебе рассказывала.

– Великий антиквар? – (вспомнилось, как смеялся Артем над «сокровищами Марии Медичи») – Может, раньше была другая мода? – примирительно добавила она.

Мать не обиделась. Ее натура, конечно, позволяла обижаться или расстраиваться, но только не в тяжелое время. В тяжелое время мать, наоборот, старалась быть веселой – из духа противоречия, а может, из любви к равновесию – и то, что сейчас она так быстро простила насмешки над великим антикваром (а этого своего любовника она ужас как уважала), показало Лидии, что нынешний вечер мать считает тяжелым.

Зарплату не заплатили и на следующий месяц, и еще на следующий. Потом заплатили какие-то копейки. Через шесть месяцев снова сказали: временные трудности. Какие временные трудности могут быть у олигарха? Он за границей, вы новости смотрите? – и губы поджали.

– Лидусь, как там ваш проект? – спросила мать за ужином.

– Говорят, заплатят на следующей неделе.

– Я думаю, надо уходить.

– Твои сбережения не бесконечны.

– Так ведь не платят.

– Но ведь заплатят.

– А если нет? Зачем время терять?

– Здесь хотя бы надежда есть, мама. Если я уйду, может быть еще хуже.

– Да почему хуже-то? И куда – хуже?

– Здесь у меня приличная зарплата.

– Лидусь, тебе видней, но ты все-таки разузнай, какие перспективы, а то на бобах останешься.

Залезла в интернет. Да, вроде бы хозяин торгует оружием. Это значит, что заплатят или не заплатят? Четыре года назад он был никем, вылез, как черт из табакерки – кто такой, откуда? Пишут, что может потерять свою авиакомпанию, что купил баскетбольный клуб в Англии. Это значит, что заплатят? Или что не заплатят?

Она сидит, уставившись в экран. Злорадно вспоминает это его «поузнавайте, поузнавайте». Ну вот, поузнавала, и что? Есть люди, которым надо поузнавать, а есть те, которые все знают заранее. Она, Лидия, из таких. Она заранее знала, что ничего не узнает. Сократ нашего времени, блин.

Она думает немного и набирает «теория выигрыша». Один миллион триста сорок тысяч результатов. Нормально.

Миллионом глаз на нее смотрит наивная часть человечества – та, что надеется взять судьбу за хвост. Имена священников этой всемирной религии горят синим. Курно, Бертран, Моргенштерн, Нэш (Нобелевская премия по экономике), Шеллинг (Нобелевская премия по экономике) – стесняться не следует, вопросом занимались достойные люди. После Второй Мировой темой интересуются военные ведомства, разумеется! Вот уж кто готов выигрывать любыми методами.

Вначале ей кажется, что они очень жалкие, все эти Нобелевские лауреаты, пытающиеся приручить теорию игр, но потом она отказывается от такого поверхностного впечатления. Они – рыцари безнадежного, вроде борцов со смертью. Она читает об их попытках с гадливым, но понимающим сожалением. Управлять удачей невозможно, но, в общем-то, забавны те, кто ведет этот бой.

Перед ней всплывают десятки систем победы над рулеткой и сотни методов победить судьбу. Они советуют противоположное, но противоречия объяснимы: в этом мире нет точки отсчета, все координаты вымышленные, и нет разницы, где верх, где низ и в какую сторону идти направо. Бежит по экрану Винсент Роацци, о котором рассказывал хозяин, не платящий зарплату. Она кликает на «Дао Винни-Пуха», потому что ей нравится название. Если сложить все эти теории, получится словарь Ожегова, думает она – здесь будут содержаться все слова русского языка. А это значит, что ваша теория удачи разлита над головой, подобно воздуху, попробуй-ка приручи. Она уже собирается закрыть интернет, но тут понимает, что не встретила того, за кем пришла.

Теории выигрыша, о которой ей рассказала Галина, и о которой говорил хозяин, здесь нет.

Лидия копается еще час и, наконец, вылавливает нужное. Статья в известной газете. Она точно об этом.

«…Шулер, создатель песочных пирамид, придумавший для прикрытия сумасшедшие лекции. Они состоят из обрывков плохо усвоенных знаний физика-недоучки. Эта псевдонаука, эта научная попса, которой полны экраны, страницы, обывательские разговоры.

До чего мы дожили!

Чудовищный документальный фильм «Тайна воды» получает высшие журналистские награды при том, что фильм заказан сектантами, делающими деньги на продаже якобы информативно чистой воды. И этот фильм идет на втором общероссийском канале, и на следующий день вся страна повторяет сказки о том, что структура воды обладает памятью! Но мне точно известно: большинство историй, рассказанных в этом фильме, выдумано журналистами за бутылкой водки. И единственное достоинство фильма в том, что он красив. Что, впрочем, неудивительно, ведь он снят на щедрые деньги сектантов.

И с теорией выигрыша так же! Дешевый ловчила разглагольствует о возможности предсказывать и вызывать удачу. Затем он пугает смертью тех, кто проболтается о пустоте его лекций. И все его отличие от так называемых белых и черных магов состоит лишь в том, что для закрепления своей лжи он использует физику.

Использовал бы химию – все наряднее бы вышло. Там все-таки можно из двух прозрачных жидкостей сделать одну синюю. Чем не чудо?»

На всякий случай она записывает фамилию автора и название статьи.

К чаю Лидия выходит повеселевшая.

– Наш хозяин – торговец оружием! – объявляет она матери.

– Прибыльное дело! – радуется мать. – Ничего, Лидусь, прорвемся! У меня тоже была черная полоса в жизни. А потом все изменилось как по волшебству. За один день!

В понедельник Лидии сообщают, что проект «Калужское счастье» закрывается. Зарплату не заплатят. Советуют судиться. С продавцом оружия, бормочет она. Спасибо за совет. Весь день она набирается смелости, чтобы обратиться к людям, с которыми проработала больше года. Она заранее знает, что ей не помогут. Так и происходит.

– На «Большой стирке», вроде, требуются редакторы по випам. У тебя есть базы данных?

Примерно догадавшись, о чем это, Лидия отвечает: «Нет».

Пожимают плечами.

Она звонит Артему.

– Я сам на радио по договору, – недовольно говорит он. – Но давай встретимся, о чем речь.

Они встретились в пиццерии на Ленинском проспекте. Артем выглядел потрепанным. Лысина на всю голову и меню читал, отведя руку – он и раньше плохо видел вблизи. Но раньше это Лидию умиляло, а теперь вдруг вызвало приступ тошноты.

– Тебе что заказать? – спросил Артем, и до Лидии донеслась волна перегара. Ах, вот почему мы такие отекшие. Ну-ну.

Принесли вино. Артем оживился.

– А я тут одну вчера бросил. Такой бабец пошел корыстный. Еще и месяца вместе не прожили, она уже шубу требует.

Пришлось поддерживать разговор.

– Молодая?

– Да. На тебя похожа, когда я тебя первый раз увидел.

Это был комплимент.

– Не, ну сразу шубу просить – это как?

Еще раз чокнулись.

– Артем, у тебя там нет свободных мест на радио? Я без работы осталась.

– Да я сам на птичьих правах.

– Твоя продюсерская компания меня ограбила.

– Я виноват, короче? – с вызовом спросил он. – Ты туда устроилась черт знает когда. Мы не в Японии, пожизненного найма нет. Бывает, что и закрываются компании, такой теперь у нас бизнес-климат. И знаешь, что еще, – сказал он, трижды свернув салфетку.

– Что еще?

– Тебе все должны. Тебя мамаша избаловала. Своими супчиками.

– Она всю жизнь работала по двадцать часов в сутки. Я ела одну яичницу. Супчики – это легенда.

– Замуж выходи за своего миллионера. Или он тебя бросил, когда мамаша работу потеряла?

– Он ждал меня несколько лет, пока я была с тобой. И ему надоело ждать.

– Снова я виноват! – развеселился он. – У тебя все виноваты, кроме тебя самой! Слушай, давай начистоту?

– Давай.

– Какая ты журналистка? Зачем ты пошла в журналистику? Надо было идти по материным стопам. Ты же писать не умеешь. Как я устрою человека, который не умеет писать?

– Я у тебя в газете семь лет писала. За двенадцать тысяч рублей.

– Ты и этого не стоила.

Какой ужас. Какой жалкий, какой невозможно жалкий мужчина! И это единственный человек, к кому она может обратиться за помощью?

Она покопалась в сумке.

– Вот моя доля за обед, – протянула деньги.

Его рука была теплой и потной.

Лидия встала.

– Ой-е-ей, – насмешливо произнес он. – Не думай, что ты меня этим уешь. Я за тебя платил семь лет.

В этот миг и закончилась ее любовь, на которую ушла молодость.

Даже странно: что только ни делала, чтобы порвать путы, казавшиеся железными. А теперь тронула ладошкой и стала свободной.

(«Моя любовь – на кончике иголки. И глупый мальчик-жизнь на сером волке уже качнул сундук, и звенья разошлись». Павел Штальман, из неопубликованного).

Уходила Лидия красиво: цокала каблуками, крутила бедрами, но в душе ее была полная растерянность. Она вдруг поняла, что хотела сказать ей мать все эти годы: Артем – самовлюбленный старик. Ну да. Почему же она раньше этого не замечала? Как в норвежской сказке: тролли отвели глаза, но действие колдовства кончилось. Вместо огромной любви – бедный потрепанный мужик с лысиной на всю голову.

Упрекающий ее мелочью, которую давал на такси после секса.

Это был холодный душ – приводящий в чувство, как в вытрезвителе. Ее знобило, и в голове стоял мороз. Ясная погода.

Слава богу, что хоть сейчас это поняла. Впереди – целая жизнь. Зарплату отсудим, квартира есть, дача есть, надо дачу продать, она стоит больше ста тысяч долларов, этого надолго хватит. Приодеться, машину купить, стать шикарной женщиной, выйти замуж, как-нибудь встретить Артема, выходя из ресторана с мужем под руку – старый ты дурак, Артем, мама права.

Она говорит вслух: «Старый дурак», маршрутка резко останавливается, и все пассажиры летят вперед, слипаются в один комок.

Это авария.

Место неудачное, посреди пустыря. Никаких остановок. Приходится стоять на обочине, потирая плечо, ждать еще одну маршрутку. Проезжает уже пятая – но все они полные, не тормозят. Половина пассажиров ушла к автобусной остановке. Девушка в длинном пальто поймала такси.

Лидии становится интересно: надо же, какие разные у людей характеры. Она любит ходить пешком. Но теперь стоит, ждет. Потому что не видит смысла двигаться. Куда ей спешить? Она просто постоит здесь, не тратя силы.

Подумает.

Наконец, останавливается маршрутка. Ее водитель – приятель попавшего в аварию, он позволяет им доехать до метро стоя. И они впятером втискиваются в микроавтобус. И что вы думаете?

Они обгоняют тех, что идут к остановке пешком!

Лидия улыбается.

– Вам тоже смешно? – спрашивает мужчина, скрючившийся напротив нее. – Смешные мы, да? Скрючились так, умора.

Это из ее маршрутки мужчина. Ему лет пятьдесят. Он в пальто и шляпе – диковинный такой прикид по нынешним временам. Но чистый мужчина, приличный. И говорит без акцента. Москвич.

К метро они идут вместе. Мужчина спрашивает, куда она едет. На работу. А где вы работаете? Лидия говорит, что делает реалити-шоу. Ей приятно его уважительное удивление.

– У меня все проще, – признается он. – Я преподаватель в колледже. В смысле в бывшем ПТУ. Но тоже интересно. Детки у нас хорошие, многие с отличием… И что интересно, все потом поступают в вузы. У нас практика со второго курса. На заводе «Красный пролетарий», это самый большой станкостроительный завод в Москве, не слышали?

Он явно ухаживает.

– Давайте я проведу вас по своему льготному? – предлагает он.

Через три станции ему выходить.

– А вы где живете? А я в Люблино. Соседи получаемся. Лидия, у вас есть собака?

– Нет.

– А то бы гуляли вместе. У меня есть. Сеттер. Знаете? Такая с ушами, охотничья.

– Бордовая?

– Какая?

Поезд страшно шумит, приходится наклоняться друг к другу. У мужчины плохо пахнет изо рта.

– Бордовая! – кричит Лидия, отстраняясь подальше.

– А, ну да. Можно сказать, что и бордовая. Коричневая в красноту. Пятнадцать лет ей, это по человеческим меркам сто с лишним! Вы как вечера проводите? С мужем-детьми?

– Я не замужем, – успокаивает Лидия. Не потому, что ей хочется продолжения, а потому, что ей жалко мужчину. Нелепый он какой-то, и ногти у него, пятидесятилетнего, обгрызены под мясо. Нервный.

– А как вы проводите вечера? – Он повеселел, становится даже игривым.

– Вечера я провожу с мамой, – говорит Лидия.

Поезд замедляет ход. Мужчина начинает торопиться.

– Может, дадите телефончик? У нас много общего, я тоже живу с мамой, она у меня тоже хорошая, мы с ней проводим вечера. Еще я гуляю с собакой. Она старая, слепая, с ней надо часто гулять… Я как беру ее, так на два часа ухожу… Туда, где поля фильтрации. Ну… Где какашками пахнет, – он смущенно хихикает. – Но это вранье, ничего там не пахнет. Мы там каждый вечер гуляем… Какой ваш телефончик?

Она диктует ему первый пришедший в голову. Он выбегает, когда двери уже закрываются, и потом еще стоит – машет ей рукой.

Лидия думает, что вот – она проехала мимо возможного своего романа. И если бы она умела обманывать себя так же, как это умеет мать, роман можно было сделать красивым. Из свиданий и поцелуев. Из бескрайних полей и ночного неба… А какашками… А какашками… А какашками…

Стоящая рядом девушка косится: ей странно, что Лидия смеется до слез. Стоит одна и смеется.

А какашками не паа-а-ахнет… Это все придумывают… Роман посреди люблинских полей фильтрации, ой! Ой-е-е-ей! Со слепой собакой и двумя старыми мамами, с которыми так хорошо проводить вечера!

Она видит себя в стекле, за стеклом бегут темные змеи проводов. Она – женщина тридцати пяти лет, полная и большая, в шапке и пуховике. Обычная москвичка.

Бегут за стеклами темные змеи, качаются на них угрюмые лица ее соотечественников.

На следующей станции ей выходить.

16

Из Мосторга Верка ехала ошеломленная, как никогда в жизни. Ей казалось, что вся Москва только что превратилась в золотой счастливый океан, и если она выйдет из машины, то не почувствует силу тяжести; она просто оттолкнется ногой от асфальтового дна и поплывет вверх, к солнцу.

Да, Верка ехала на машине! На черной «Волге»: хотите – верьте, хотите – нет. Эту машину дала ей Мокеева – нестарая женщина в костюме, застегнутом на все пуговички, с элегантным газовым шарфиком на шее и с огромным начесом на голове.

Верка поклялась, что тоже сделает такой начес – это очень богато выглядит.

Или Мокеева что-то подкладывает под волосы?..

Ах, человек дуреет от счастья. Ей бы думать о серьезных вещах, о новых головокружительных перспективах, а она все о начесах… Верка не догадывалась, что это вечное напряжение отпустило свои вожжи, и она на несколько минут почувствовала себя легкомысленной. Как какая-нибудь папина дочка, которой ей не суждено быть.

Водитель «Волги» – и тот была изумлен. Поглядывал на нее в зеркало заднего вида, удивлялся, что она едет в «Волге», а сама такая молоденькая. Это ей так казалось.

На самом деле, молодо Верка выглядела только в восемнадцать лет, когда начальник автобазы предложил ей стать второй женой. Это было единственное молодое лето ее жизни. В первых числах московского сентября оно закончилось вместе с Веркиной молодостью. В этом смысле она была настоящей дочерью Кавказа – там женщины увядают быстро, хоть и брюнетки.

Водитель «Волги» решил, что ей не меньше тридцати пяти лет, и удивлялся он не по поводу ее возраста, а по поводу бедной одежды. Она выглядела, как нищенка.

Сама Верка и не замечала этого. Ее платью было уже шесть лет, оно было с расставленными боками, даже перелицованное. Пожилой водитель посматривал в зеркало и думал, что такую перелицованную одежду встречал только в собственной молодости – в сороковых годах. Он не подозревал, что теперь – в середине семидесятых – кто-то продолжает так бедно жить.

«Меняются времена, – думал водитель. – Решили подчистить торговлю… Но ведь и правда: заворовались в корягу».

В московской торговле в те годы заканчивалась великая антисемитская буря.

Некоторые наблюдатели, находящиеся в системе, да хоть тот же водитель, считали, что буря эта вызвана злоупотреблениями евреев. Но, откровенно говоря, это было не так. Евреи злоупотребляли не сильно, и уж тем более не сильно, если сравнивать их с пришедшими им на смену кавказцами, внесшими в торговлю шикарность, прикормившими ОБХСС, а потом, начиная с 1982 года, сложившими головы на плахе андроповского похолодания. Евреям и не снилось воровство эпохи тотального дефицита, с товарами в семидесятые годы дела обстояли неплохо, продавались даже импортные сигареты, только надо было знать киоски.

Так что не жадность евреев породила бурю.

Торговая буря была отголоском Большого Семитского Урагана, зародившегося в пустынях Израиля и перелопатившего несколько континентов. Израиль показал зубы арабскому миру, СССР разорвал дипломатические отношения с агрессором, и пошло-поехало.

В год, когда Верка приехала в Москву, из Москвы на историческую родину уехали первые 230 евреев.

Дальше – больше. Буря, вырвавшаяся из пустыни, теперь крушила весь мир. Арабы вопили, что приезжающие нарушают баланс, СССР вводил неподъемную «компенсацию за образование», США в отместку вводили поправку Джексона-Вэника. Робкие евреи попытались угнать самолет, разоблачая тем самым свою не очень робкую сущность, их приговорили к расстрелу, в пустыне завыло, расстрел заменили пятнадцатью годами. Зашумели, загудели собрания общественности, хорошие советские евреи начали на этих собраниях посыпать голову пеплом, плохие антисоветские евреи развернули мощную диссидентскую пропаганду. Бушевало страшно: в год, когда родилась Лидия, евреи уже выезжали тысячами.

На их места в торговле тихо и осторожно стали проникать грузины, армяне, осетины, дагестанцы. И даже ассирийцы вылезли из немыслимого археологического далека. Словно и не было Вавилона – вот они, сидят, торгуют шнурками в обувных ларьках на главных улицах столицы. И на их лицах читаешь: «Вавилон пережили, а уж вас-то, колобки, тем более переживем».

Ничего этого Верка не знала, у нее до сегодняшнего дня были другие заботы – чем бы ребенка накормить, да чтобы ребенка не завалило в магазине свеклой.

И вот такая беспросветная жизнь преобразилась за одну секунду.

Как это получилось?! Кого благодарить?!

– Ты из Дагестана? – строго спросила ее Мокеева.

«Сейчас скажет: а как в Москве прописалась? Через фиктивный брак?! А ну-ка вон отсюда! Чтобы в двадцать четыре часа духу твоего здесь не было! – в отчаянии думала Верка. – А вдруг посадят? – Мысль окатила таким ужасом, что Верка тихонько застонала. – Ведь сажают же! И за меньшее сажают!»

– Что ты сказала? – удивленно глядя на нее, спросила Мокеева.

– Я детдомовка… – самым жалобным тоном проныла Верка.

Это не произвело впечатления. Казалось, Мокееву волнует совершенно другое.

– Это я вижу, – сухо сказала она. – Тут написано название городка. Ты оттуда? Там родилась?

– Там…

Она не видела, что взгляд Мокеевой потеплел, словно морская дымка его заволокла. Мокеева погладила Веркину анкету, и, если бы Верка не была так напугана и могла четко видеть, она бы увидела, что женщина с начесом гладит название городка.

– У вас там в городке есть магазины? – спросила Мокеева.

– Один.

– Да, точно… Ну вот что. Такие кадры нам нужны. Ты молодая, энергичная, с московской пропиской. Происхождение правильное. Только тебе надо приодеться, вот тебе спецпропуск в двухсотую секцию ГУМа, с первой зарплаты оденься там. И надо тебе, Вера, учиться дальше. Ты слышала про Плехановский институт?

Верка не слышала не только про Плехановский институт, но и про двухсотую секцию ГУМа, но она кивнула.

– Готовь туда документы. Поступишь на заочный.

– А примут?

– Это не твоя забота, – сказал Мокеева, потом улыбнулась чему-то. – Примут.

Дала водителя с «Волгой», чтобы довез до дома, и объяснила, как принимать дела.

– Перед директором не распинайся, – сказала. – С ним и так был вопрос решенный. Пусть валит… На историческую родину.

Скажете, это не чудо?

Уже потом, много лет спустя заместитель Вероники Ивановны предположил, что ее так высоко вознесли, потому что она родом с Кавказа.

– Тогда же много кавказцев появилось в торговле, – неодобрительно добавил он.

Но Верка только рассмеялась.

– Меня зовут Вероника Ивановна Беленькая. Какая я дагестанка? У них ведь с этим строго: даже если ты у них родился, ты к ним отношения не имеешь. Не будут они тебя поддерживать, если ты русский по крови. У них кровь – это самое важное. Да и не стала бы Мокеева дагестанку пихать. Она расистка, ты разве не знаешь?

– Говорят, что расистка… Но почему тогда она вас назначила? Вы же из Дагестана, а она расистка.

– Отстань.

Но он не унимался.

– Может, она тоже из детского дома?

– Ты дурак, что ли? Ее отец – генерал. А мать – знаменитая портниха. Она всю жизнь живет где-то в центре, чуть ли не на Красной площади. Мокеева – детдомовка! Скажешь тоже!

– Значит, было указание брать из Дагестана.

– Не было такого указания!

Он не поверил, потому что ему надо было иметь хоть какое-то объяснение. А Вероника Ивановна молчала как партизан. Ее и правда не волновали причины явлений. Она как бездомная собачонка бросалась на любой кусок, падающий сверху. Какая разница, чья рука его кинула?

Тем более что не все можно объяснить – некоторые вещи этому не поддаются. Ладно назначение директором магазина, в котором тебя еще месяц назад насиловал старый еврей, ладно поступление в Плехановский – это все-таки вмешательство Мокеевой. И если само вмешательство Мокеевой ничем объяснить нельзя, то его можно хотя бы назвать без объяснений.

«Помогла. Добрая».

Но как тогда объяснить все остальные дары судьбы?

То, что в квартире ее встретила возбужденная красноярская девка и закричала с порога, что сваливает, потому что им начали давать нормальные изолированные комнаты! И девке уже дали!

И мало того, что без девки сразу стало просторнее, хоть еще десять лет живи, так Верке еще и сообщили по секрету, что она может рассчитывать на квартиру. Отдельную квартиру!

Если подождет пару месяцев.

«Конечно, конечно», – бормотала она, стараясь не сойти с ума от сыплющихся на нее даров.

А потом она пошла в детский сад и подарила заведующей спецпропуск в двухсотую секцию ГУМа.

И Лидию сразу же приняли.

Нет, Верка не пыталась объяснить – она уже со следующего дня пахала по двадцать часов в сутки.

Впрочем, один-единственный раз в жизни она поддалась искушению. Это было поздно вечером. Она закрыла глаза, готовясь провалиться в сон, и в эту последнюю минуту бодрствования позволила себе пофантазировать чуточку. И нафантазировала, что Мокеева – ее мать! Что она не может открыться, потому что большим начальницам нельзя иметь детдомовских детей, но хочет загладить вину и поэтому помогает, помогает, помогает…

Верка быстро заснула – она теперь сильно уставала. Не успела додумать свою дурацкую мысль и больше ее не вспомнила.

Только много лет спустя она узнает, что удача объясняется еще более – куда более! – поразительным образом.

17

Приглашение в газету поступило неожиданно и выглядело слегка странным.

К тому моменту Лидия уже и не вспоминала, что когда-то была журналисткой. Работала в парфюмерном магазине, благоухала духами. Работа, тем не менее, была не сахар: зарплата маленькая, клиенты все ненормальные. Одним кажется, что вокруг один контрафакт – и это контрафакт, и это контрафакт, а может, и правы они, вся жизнь – сплошной контрафакт. Другие чуть что: дайте жалобную книгу. И с зарплаты минус двадцать процентов. Поэтому напяливаешь на себя улыбочку: вы меня неправильно поняли, мужчина. Неужели вы, мужчина, напишете жалобу, меня же уволят. Некоторые смущались, отступали, но большинство еще больше распалялись. И пусть уволят, хамка! Ах, мужчина, вы знаете, какая у меня зарплата?

Зарплата Лидии – двенадцать тысяч. Оценили юмор? Опять двенадцать тысяч рублей. Судьба такая. А на дворе 2007 год, цены сумасшедшие. И с жильем что творится, мама дорогая! Три года назад дом Семена стоил сто двадцать тысяч долларов, а сейчас – полмиллиона! Хорошо, что мать не знает.

Лидия сказала матери, что сдала его за пять тысяч рублей. Та поразилась: дешево. Старье, мама. Но там же картины! Эти картины… как бы помягче выразиться… Короче, двенадцать тысяч плюс пять за дом плюс материна пенсия пятнадцать. Получается в несколько раз меньше, чем раньше, когда мать еще работала. Ни о каких шубах, ни о каком море и речи идти не может. Но с голоду не умрешь.

Парфюмерная должность вытащила Лидию из глубокой тоски прошлого года – худшего года ее жизни. Она сама дала году такое определение и не постеснялась сделать это авансом, хотя жизнь еще не прожита. Она знает, что год останется худшим навсегда.

Теперь ей кажется, что она очень удачно приземлилась на благоухающем маковом острове. Каждую секунду здесь пшикают из волшебных флаконов, выпускают коварные пары, лишающие памяти. Ее это устраивает. Ей надоело обходить черный провал прошлого года, ей проще забыть все. Поэтому она не вспоминает, что была журналистом. И вообще, старается думать только о настоящем.

Говорят, что скоро цены на жилье упадут. Это вчера клиент был такой, я, говорит, из Казахстана вернулся, там, в Казахстане, все рухнуло к чертовой матери. А какие цены были на жилье – похлеще, чем в Москве. С ним мужик был, он подтвердил. В США, сказал ипотечный кризис, значит, и к нам придет. Главный менеджер, когда мужики ушли, завелся: глупости, стал кричать. У него дедушкина квартира, он ее три года берег, чтобы подороже продать, а теперь выставил – никто не берет. Он и верит, что будет кризис, и не верит. Больше не верит – неохота цену снижать, получится, что зря три года терпел в однокомнатной с двумя детьми и тещей. А этот менеджер, он весь такой обученный по иностранным технологиям, ему не к лицу так ошибаться. Иначе получится, что его зря учили, и он сам зря учит сотрудников всяким таким штучкам.

– Кто не идет вперед, тот идет назад! – говорит он на тренингах (обязательных, ненавистных, после рабочего дня) – Жизнь – это лестница, падающая в пропасть. Если не ступил на следующую ступеньку – упал. Человек обязан всегда идти вперед, к лучшему.

– Спорный вопрос, – наклоняется к Лидии охранник, которого тоже заставили слушать. – Вот индусам такое скажи, они сильно удивятся. У них-то главная добродетель – смириться со своим положением. У них следующая ступенька – в следующей жизни. Вы не верите?

Она удивленно смотрит на него: все-таки охранник. Пахнущий потом мужик лет шестидесяти. Откуда такие познания? Но вслух она не удивляется, чтобы не обидеть.

– Я верю, – говорит. – И кстати, «вперед к лучшему» сильно смутило бы китайцев. Они считают, что все лучшее – позади. Лучшее уже было. И движение вперед только к худшему.

– О! – польщенно восклицает он. – А вы, Лидия, кем были… в прошлой жизни?

– Журналистом.

– А я военным. Отвечал за кадры. Ушел на пенсию, а у меня жена молодая и трое детей. Подрабатываю.

Сообщив про жену, он приобнимает Лидию. Она осторожно освобождается.

Годы благотворно сказались на Лидиной внешности. Время словно остановилось, она даже перестала стареть. Она теперь выглядит на тридцать семь лет, и ей как раз тридцать семь лет: наконец-то она выглядит на свой возраст. Получается, Лидия даже помолодела.

Когда в жизни ничего не происходит, время и не уловишь. Оно не скачет, не останавливается, не мчится – течет ровной струйкой, как песок в песочных часах.

От этого ровного сухого движения иногда кружится голова, и события меняются местами, так что и время может пойти вспять. То есть оно теряет всякий смысл и силу.

Вот прошли праздники. Наступил 2008 год. Впервые в жизни она ничего не загадывала в новогоднюю ночь. Смысл?

А в январе, как снег на голову.

– Слушаю вас.

– Вы Лидия Беленькая?

– Да.

– Я звоню по поводу работы. Вы ищете работу?

– Нет, – растерянно говорит Лидия. – С чего вы взяли?

– Вы посылали нам свое резюме.

– Я не посылала.

Мужчина сбивается на какую-то секунду.

– Вы, наверное, забыли…

– Забыла?

– Ну, я ведь вижу перед собой в электронной почте ваши данные: вы Лидия Беленькая, журналистка, вот ваш телефон. Я же по нему звоню, правильно?

Действительно. Он же по нему звонит. Она, наверное, посылала, но забыла. Она кого-то просила, и этот кто-то оставил ее координаты, а мужчина все перепутал, да какая разница!

– Вы предлагаете мне работу?

– Ну да. У нас интернет-газета. Я предлагаю вам должность корреспондента. Зарплата тридцать пять тысяч рублей минус подоходный налог. Все социальные гарантии согласно Трудовому кодексу. Приступать можно со следующей недели.

В груди заныло: журналистом работать.

– Мне надо подумать.

– У вас три дня.

Эти дни она ходит задумчивая. Охранник по-своему толкует ее состояние и ловит Лидию в подсобке.

– Лидия! – шепчет на ушко. – Ну что ты грустишь? Такая молодая, такая красивая, как тебя развеселить?

Она смущенно хихикает.

– Да не переживай ты! – веселится он. – Тебе-то что переживать? Неужели работу не найдешь?

– Какую работу? – пугается она.

– Да арестовали вчера владельца-то нашего. Это мне друзья по секрету сказали. За контрафакт и неуплату налогов.

– Не выпутается?

– Он-то, может, и выпутается, дело-то липовое. Но сеть его развалят. Жена… ну, жена сама понимаешь кого… она владеет другой сетью, а он мешает. Начнут с московских магазинов: помещения станут продавать. На наш магазин уже покупатели есть. Да ты не переживай, у меня друзья на рынке работают, духами контрафактными торгуют. Им продавщица нужна. Пойдешь?

Она мычит и выныривает из-под его руки.

Как вовремя из газеты позвонили. Зарплата хорошая. Офис недалеко, все чудесно устроилось. Да вот только возьмут ли?

Ее берут.

Здесь солидно, оформляют по всем правилам (а она до последней секунды боится, что это какая-то большая разводка, потому что не может вспомнить, что посылала свое резюме). Но нет: социальное страхование, ИНН, договор на год.

Договор поражает воображение. Он на девяти листах, и вопросы в нем… «Кто из ваших родственников был на оккупированных территориях?»

– Каких территориях? – растерянно спрашивает Лидия.

– Не бери в голову, – смеется кадровичка. – Напиши что-нибудь. Это старые анкеты, они их за собой всюду таскают, просто ни у кого руки не доходят разработать новые. Более соответствующие.

Лидия пишет про оккупированные территории, про судимости свекрови и свекра – не имею свекра и свекровь, судимости родных братьев свекрови и свекра – не имею, судимости отчима – не имею, судимости матери отчима – не имею, судимости первой жены отчима – не имею, ее вдруг накрывает приступ смеха. И кадровичка хохочет вместе с ней.

– Это не проверяют, – говорит она сквозь смех. – Я чего смеюсь: у нас тут уже столько пародий на эту тему было. В стенной газете. Некоторые очень смешные.

Все проясняется в тот же день. Интернет-издание, в которое Лидия пришла работать, когда-то было задумано как либеральная оппозиционная газета. Первый его хозяин сейчас в бегах в Израиле. Сначала издание действительно было либеральным, но, когда оно раскрутилось, его без лишнего шума перекупил некто, имеющий отношение к органам. История хитрая и, как объяснили ей, распространенная: аудитория-то осталась оппозиционная, а обработка мозгов пошла уже с другой стороны.

Но осторожно – чтобы не заметили.

Через полгода работы она здесь своя. Она опубликовала несколько статей, и главный редактор ее хвалил. Она очень старается, даже заискивает перед главным. Больше всего на свете она хочет, чтобы ей продлили договор. Она даже молится об этом перед сном. Лидия впервые в жизни влюбилась в свою профессию. Хорошая профессия, интересная. Как она раньше этого не видела?

Лидии немного стыдно, что она такая взрослая – и корреспондентка. На этой должности у них работают студенты первых курсов факультета журналистики. Молодые девчонки двадцати лет. Она должна была оказаться на этом месте семнадцать лет назад, если бы постаралась. Она все равно оказалась на этом месте.

– Зайдите к главному, – говорят ей. – Он сказал: срочно.

Она идет по коридору и думает, что, может, судьбу не изменишь? Что бы ты ни делал.

«И может, мне были суждены семь лет семейной жизни, – думает она. – Я прожила их с Артемом. Если бы я вышла замуж за другого человека, то он бы умер через семь лет».

Вчера она зачем-то позвонила Артему.

– Слушай, давай не будем дуться друг на друга, – сказала. – Что нам делить?

– Да уж нечего, – согласился он.

– Как ты?

– Нормально. На радио программу веду.

– Платят хорошо?

– Плохо.

– А я в газете.

– Молодец.

– Ты не женился?

– Да ну на хер. У меня однокомнатная квартира. Куда мне жениться?

– А я замуж выхожу.

– О! Поздравляю! И кто же этот счастливчик?

– Банкир.

Он, кажется, не поверил. Сейчас она уже жалеет о своем звонке. Зачем она так сказала?

Это ей теперь мешает. Она и так проговаривает про себя их разговор, и эдак. Вроде, немного слов, что там проговаривать, но она повторяет: «Банкир». Кажется, это прозвучало истерично?

Потом она мимолетно думает, что он упустил свой шанс. Его жизнь могла быть более счастливой, если бы он на ней женился. Обменялись бы, жили в большой квартире, две зарплаты, Лидия – молодая жена. Ей тридцать семь, а ему пятьдесят три – кто ему светит, какая женщина? Да никакая. Он ей скажет: плохо платят, она и слиняет в ту же секунду.

Лидия идет к главному редактору.

У нее ровные отношения с корреспондентами и редакторами. Когда она проходит, они любезно кивают, и Лидия теперь знает: теплых отношений с людьми не бывает вообще. Ни с кем, ни у кого. Во Франции детей каждый год переводят из класса в класс, чтобы не завязывалась дружба. Лидия писала статью об этом.

Она понимает: это не от жестокости. Это для того, чтобы не было иллюзий. Родных и близких людей вообще не бывает на свете, все одиноки. Только в нашей стране, как всегда, обманывают, а во Франции говорят правду.

Можно встретить одного почти родного мужчину, можно найти одного почти близкого писателя. Или с матерью будет почти любовь, или с сыном.

Это «почти» может быть только с одним человеком за всю жизнь.

И то – если повезет

Лидия не верит, что еще кого-то полюбит. Да ей и не хочется.

Путь пройден.

Секретарша говорит: «Да-да, он вызывал».

И Лидия заходит в кабинет главного редактора.

Это пожилой мужчина. Он невысокий, полноватый, очень уютный. Он всегда в красной вязаной жилетке – кажется, это либеральная традиция? Он много курит и находится в пятом, что ли, разводе. Он явно симпатизирует Лидии с самого первого дня, она ему даже чем-то интересна – чем?

Главный подмигивает Лидии и показывает ей взглядом на стул. Он говорит по телефону, но уже заканчивает разговор.

– Как дела? – наконец кладет трубку и, не дождавшись ответа, продолжает: – У меня к тебе интересное задание…

Закуривает.

– Наши хозяева… Ну, ты, наверное, догадываешься, их чекистские уши отовсюду торчат…

Главный неодобрительно качает головой: он начинал здесь еще при либералах, а остался из-за денег. Чекисты платят лучше.

– Так вот, они хотят, чтобы ты написала об одном жулике, который торгует удачей. Там история – очуметь. Ты не поверишь.

Трудно поверить в другое: в то, что она сразу понимает, о чем речь. Из-за этого «ты не поверишь». Если возникает «ты не поверишь», для Лидии это может означать только одно. Их первая встреча произошла семь лет назад, но ни Лидия, ни теория выигрыша не изменились друг для друга. Им не нужно время для узнавания. Такая уж у Лидии судьба. Потому-то она и не рыпается, в отличие от матери. Теперь она знает, что человек неподвижен, что бы он ни думал о своей способности двигаться, и судьба сама придет к нему, как смерть к садовнику.

– Теория выигрыша? – Она решает блеснуть сообразительностью.

Главный отваливает челюсть.

– Ты откуда знаешь?

– Догадалась.

– Не ври! Кто проболтался?!

– Никто не проболтался, Виктор Сергеевич. Я давно знаю про эту теорию, она меня преследует.

– Как она может преследовать, если она секретная?!

Лидия разводит руками.

– Вечно ко мне пристают, чтобы я прослушала эти лекции.

– Вечно? Это сколько раз?

Главный знает, что журналисты преувеличивают.

– Ну, два раза уже. Но для секретной теории многовато.

– Для секретной теории многовато, – соглашается главный. – И давно ты о ней узнала?

– Семь лет назад.

– Пыталась что-то выяснить?

– Трудно.

– Вот то-то и оно! – вздыхает он. – Но как-то надо… Тебе о ней кто рассказывал? Солидные хоть люди?

Она называет фамилию миллиардера.

– Боже мой! Кругом сектанты.

– А что вы знаете об авторе теории? – спрашивает она.

– Чекисты сказали: мужик какой-то.

– Они знают, кто это?

– Они-то?.. А ты как думаешь?

– Старый? Молодой?

– Хрен его знает. Чекисты, впрочем, знают. Я возьму информацию, если согласишься… Слушай, интересно, они знали, что ты о ней знаешь?

Главный тревожно задумывается.

– А что им нужно, Виктор Сергеевич?

– Они хотят, чтобы ты тиснула разоблачительную статью. Написала так, будто прослушала эти лекции, но никакого результата нет. То есть за здорово живешь отдала кровные сто двадцать тысяч долларов. В общем, намек, что секта… Там, короче, обращение было из-за рубежа. Просят помочь.

– Кто просит?

– Ну эти… Американцы или еще кто.

– Американцы?

– Лида, не стоит в это лезть. Тиснем статью, от нас отвяжутся. Просто напишешь, что прослушала лекции, и вот уже год ждешь, а ничего в твоей жизни не меняется. Тебе обещали миллионы долларов, там, яхту, мужа, а ты как жила, так и живешь. И что, мол, у всех остальных то же самое, только люди боятся рассказать правду. Их, типа, запугали. Тебе дадут кое-какую информацию, чтобы все это выглядело убедительно.

– А почему меня выбрали? – спрашивает Лидия. – Я что – такая жалкая?

Он изображает возмущение и одновременно прячет взгляд: где там пепельница?

– Слушай, не надо! Ты недавно у нас работаешь, это во-первых. Нужно, чтобы был новый сотрудник. Кроме того, у тебя хороший стиль. Еще, если честно, – крохотная пауза, – ты не замужем в тридцать семь лет. А у нас все бабы, как назло, замужние и с детьми. Если ты надавишь на этот аспект, тебе будут только благодарны. Потому что трудно поверить, что люди отдают сто двадцать тысяч долларов, даже и за мечту о яхте. А вот муж, дети – это убедительно… Так что напиши эту статью, хорошо? Только вот что… Раз уж тебе что-то рассказывали… Что хоть за теория? Я порылся в Интернете, ни хрена не нашел.

– Раньше там была одна статья. У меня где-то записана фамилия автора. Но больше я ничего не нашла. Там ведь интересная история: если ты и правда был на лекциях, ты не имеешь права ничего рассказывать. Иначе ты умрешь.

Он смотрит на нее, приоткрыв рот.

– И это срабатывает?

– Как видите.

– Ну, жулики пошли! Вообще ничего не стесняются!

– Пипл хавает.

– Это точно… А что он конкретно обещает? Ну, этот, автор?

– Что за один день все изменится. И вы получите абсолютно все, что хотите.

– Ну и ну, – вздыхает он. – Были бы лишние сто тысяч, я бы попробовал. А ты?

– Я не знаю.

– Да ладно врать. Любой бы попробовал. И что там – лекции?

– Семь лекций. Вроде связанные с физикой. Так написал автор статьи.

– Обязательно найди его, – приказывает главный. – А я тебе от чекистов соберу информацию.

18

Работа директора магазина полностью захватила Верку. Сначала это было как прыжок с обрыва: сплошной ужас и остановка сердца. Верка панически боялась не справиться и первые месяцы бегала как ошпаренная, суетилась не по делу. Потом, когда пришло умение, появился настоящий интерес.

Возможно, нынешним директорам магазинов и не понять, насколько остросюжетной жизнью жили их коллеги в семидесятые годы. Это сейчас все коммерсанты да менеджеры, тогда это были чиновники, партийные деятели, криминальные авторитеты, разведчики, охотники в одном лице. Ходили по острию – канатоходцы-циркачи. Да и разве не заклинатели змей? Это какую выдержку надо было иметь, чтобы не поддаться искушениям времен дефицита и остаться при этом оборотливым и предприимчивым? Это ведь преподавателям марксизма-ленинизма можно было играть в игры романтизма, не боясь за свое кресло. От работников торговли требовалась куда большая тонкость. Да – идейные, да – честные, да – партийные, но только чтобы эти качества были обернуты еле заметным облачком уступчивости. И чтобы еле заметным, но при этом – заметным. И чтобы обещало это облачко освежающие дожди компромиссов. Но чтобы дальше – ни-ни!

Впрочем, все эти тайны мадридского двора были знамением эпохи. Все тогда умели быть и честными-идейными, и иронизирующими над своей честностью-идейностью. Разумеется, на полюсах располагались диссиденты и упертые коммунисты, но вот в центре, в массе… Двойственно все было, словно нарождающаяся эпоха продажности наползала на истончившуюся эпоху идейности, и в этой двойной полосе все стало двухцветным и, благодаря двухцветности, даже чудесным. Покойный Павел Штальман много думал об этом странном неопределяемом времени и додумался в итоге до того, что все времена существуют всегда, что они не наступают, а лежат на земле, иногда внахлест, и чтобы понять, что нас ожидает в ближайшее время, надо внимательно посмотреть под ноги. Это мы идем по временам, а не времена по нам (в этом месте размышлений Павел заметил рифму, но одернул себя от глупого желания написать стихотворение: такие желания отзывались саднящей болью). Да, времена лежат на земле с начала времен, думал он. Их приметы валяются, как обычный уличный мусор. Жестокие камушки начали попадаться? Грядет эпоха жестокости. Посыпался песок перемен? Все рухнет в тартарары.

Ну, у Павла Штальмана в семидесятые годы было много времени для раздумий: честно говоря, в районо он целыми днями валял дурака, а на адюльтеры, бывшие для его интеллигентных современников спасением от милой скуки, не решался. Почти уже не помнил, почему не решался, точнее, если напрягался – вспоминал. Потому что с этими любовными отношениями можно так влипнуть… Вот, кажется, почему… И Павел зевал, открывая очередную папку.

У Верки свободного времени не было вовсе. Она совершенно правильно восприняла невиданную щедрость Мокеевой как единственный шанс в жизни. И не была намерена этот шанс упускать.

Скоро в Мосторге стали поговаривать о мокеевской мудрости. Девчонку-то какую заметила, а? Золото, а не девчонка. И скромная, и правильная, и учится на вечернем, и в партию готовится, и на всякие… ну, назовем это сложности времени, отзывается с чисто восточной понятливостью.

– Все-таки у них на Востоке понимают в торговле, – говорили иные, имевшие с Веркой дела. – У них с рождения такое воспитание. Все делается по дружбе. Ты мне сделал, я тебе сделал. Тебе хорошо, мне хорошо. А если какое вознаграждение, так это же потому, что ты старался. Это и не вознаграждение, это уважение.

– Вот у меня мать, – рассказывал мокеевский заместитель. – В молодости работала в Ташкенте воспитательницей детского садика. Так что вы думаете? На каждый праздник – хрустальная ваза, набор мельхиоровых ложек, сервиз какой-нибудь хороший. Фарфоровый. Когда увольнялась, подарили ковер. Три на четыре. Переехала она во Владимир – и что вы думаете? Десять лет уже работает в детском садике и хоть бы один подарок. Родители считают, что ей государство платит. Она все за свою зарплату должна делать. А зарплата, между прочим, сто двадцать рублей. Вот и повертись. А намекни им, что надо ее отблагодарить? Что тут начнется! Сразу письмо куда-нибудь настрочат. Вот и скажите, есть у нее стимул их детям сопливые носы вытирать? А? Нет, на Востоке в этом понимают. Вот у меня тетка работала в Ташкенте гинекологом…

Такой практически бесконечной восточной саги Верка была удостоена уже на третий месяц работы, это лишний раз доказывает, что она крепко вцепилась в расписной хвост своего шанса. И вот что интересно: ходили по Мосторгу и другие разговоры, опять же для Мокеевой лестные.

– Все-таки русская баба, детдомовка, она не такая жадная, – говорил кое-кто, немаленький по должности. – Ей и чуть-чуть – за глаза. Этот-то предыдущий, помните, как хапал? Как перед концом света.

– Рассчитывал, что на исторической родине концы спрячет, – цедил кое-кто антисемитских убеждений. – Удалось суке. Вовремя свалил…

Верка об этих разговорах не догадывалась, но то, что ее работа идет успешно – чувствовала. У нее уже и переходящий вымпел висел в кабинете. Она не объясняла свои успехи ни природным трудолюбием, ни жаждой вырваться из нищеты, ни уж тем более своей интересной чертой идти по времени, как по дороге, учитывая все особенности ландшафта и подделывая походку под эти особенности. Иными словами, не требуя от дороги, чтобы это она приноравливалась к Веркиным туфлям. Скорее всего, она не осознавала, почему поступает так, а не иначе, не понимала, что внутренняя субординация в отношении мира – краеугольный камень ее характера. Она считала себя очень сильной, но никогда не думала, что сильнее мира. Уже много лет спустя, когда Верка была старой, она услышала по радио песню какого-то не известного ей певца. «Не надо прогибаться под изменчивый мир, пусть лучше мир прогнется под нас» – пел певец. Ей не было свойственно обдумывать слова песен, звучащих по радио, но эти слова вызвали у нее недоумение. Она не поняла, как это: мир прогнется под человека. «Ради рифмы чушь поют» – успокоила она свое недоумение. Даже будучи старой, она продолжала держаться этой субординации, а уж в семидесятые годы была настоящим воплощением придуманной Павлом Штальманом теории. Жаль, что ни Верка, ни Павел об этом никогда не узнали.

Вспоминала ли она его когда-нибудь? Пару раз такое было. Постепенно груз страха перед новой должностью спал, должность стала рутинной, и Верка начала тосковать по личной жизни. Все-таки молодая баба, в соку. А мужика рядом нет.

Как интересно она размышляла в те годы! «У меня был умный, – (это был первый из двух разов, когда она вспоминала Павла Штальмана). – У меня был красивый, – (имея в виду Лидиного папу). – Кто же должен быть теперь?»

Вот такая странная баба! Ей бы мечтать хоть о каком, а она выбирала будущего любовника не менее придирчиво, чем, будучи сбежавшей из детдома сиротой, выбирала место московской работы. И не потому, что считала себя какой-то особенной, «не на помойке найденной» (она-то много раз слышала о себе, что была именно найдена на помойке). Нет, она просто считала, что если уж думать о чем-то, так думать всерьез.

Короче, был уже и умный, и красивый. Любимый ей в голову не пришел – Верка тогда о любви совсем не думала – поэтому оставался только один типаж.

Как только она о нем подумала, она его увидела слева от себя.

Вообще, слева от Веркиного овощного магазинчика располагался квартал, целиком составленный из корпусов гостиницы. Корпуса почему-то отмечались греческими буквами, и была там даже буква «мю», стыдливо замененная на свой латинский вариант. Короче, корпусов было очень много. Откуда-нибудь сверху, из космоса, из не придуманного еще в те годы «гугла “Земля”» квартал смотрелся бы гигантским пятизвездочным курортом – впрочем, гостиница эта существует до сих пор, и теперь ее можно посмотреть и по «гуглу». Она так же утопает в зелени, а ее греческие корпуса сверху даже милы, потому что едва различимы.

Одинаковые пятиэтажные кирпичные здания, похожие на жилые дома-хрущевки. Самый бедный вариант московской гостиницы. Никаких отельных опознавательных знаков – сплошное разочарование для туристов. Впрочем, если смотреть из нынешних «гуглов», корпуса даже и неплохие. Теплые комнаты, деревянные кровати, шкафы и тумбочки, красная ковровая дорожка на полу, при каждой комнате – туалет с ванной. Только мест в комнатах многовато – по четыре, даже по пять, поэтому соседями оказываются чужие люди. Не знаем, как сейчас, но в те времена это никого не удивляло – так было и в санаториях на отдыхе. Не очень удобно: можно было подцепить храпящего и потом весь отпуск мучиться. Но если это не возмущало тех, кто в санатории – порой единственном санатории за всю жизнь, – то тем более не возмущало командировочных. Им даже было интересно, они знакомились и потом переписывались.

Нет, ни соседство чужих людей, ни строжайшая пропускная система не расстраивали постояльцев. Расстраивало другое – полное отсутствие шика. Приезжим хотелось столицы, а столица должна быть следующей: шумные проспекты, стальные балки в холле, горящие буквы над входом, ну и ресторан, конечно. Такой, как в «Мимино» – большой и разгульный.

В смысле этого шика греческая гостиница казалась совсем никудышной. Ни одного пункта из списка.

Большинство приезжих даже не догадывались, что один пункт все-таки был. Ресторан в гостинице имелся, только его очень трудно было заметить. Подвал какой-то, а не ресторан, и назывался соответствующе – «Погребок». Туристов из греческих корпусов здесь не привечали – почти всегда за стеклом висела бумажка с надписью «Мест нет». Люди, тем не менее, входили и выходили регулярно. Из приоткрытой двери пахло шашлыком.

С товароведом «Погребка» Верка познакомилась на овощной базе – закупали друг за другом, да и разговорились о делах-проблемах. Оказалось, соседи. Молодой парень кавказской наружности разговаривал вежливо, без особого интереса, но во время разговора очень по-мужски, оценивающе глядел: Верка подумала, что такая у него привычка. И что оценил он ее невысоко. Это Верку не удивило, ресторанных парней она уже повидала, знала, какие у них девки: длинноногие, в песцовых шубах, красавицы писаные, да и те не задерживаются. Знала и то, что у парней имеются жены, даже у молодых. Эти скромные, из богатых семей. Но не красавицы писаные. «И чего оценивал-то?» – мысленно удивилась она, глядя парню в спину. Насчет нее и оценивать-то было нечего: вся на виду. Широкая кость, волосы с начесом, как у Мокеевой, на ступнях уже косточка нарастает. Обычная баба, для замужества – так она себя определяла в мировой иерархии.

Удивилась, да и забыла, а на следующий день к ней в кабинет осторожно постучали.

На улице стояло лето, самый жаркий московский месяц – июль. Боженька еще не пописал в речку, и Верка каждое воскресенье купалась в Серебряном Бору. Лиду она пристроила в детский лагерь – хороший лагерь, блатной, хоть и со вшами, как потом выяснилось, – так что можно было плавать допоздна. Это стало новым удовольствием, доселе неизведанным, Верка предалась ему с восторженностью неофита. Потом, конечно, будут в ее жизни и моря, и даже однажды покажется, что с морем ничто сравниться не может: это такая будет морская страсть, бурная, мощная, обжигающая кожу до костей. Ну, все это переживали, море – это море, чего тут рассусоливать… И то лето в Серебряном Бору на какое-то время отступит, даже забудется, чтобы потом, много лет спустя вернуться любовью-воспоминанием, такой же нежной и щемящей, как любовь-открытие. Это уж она потом заново переживет, теперь уже мысленно, как медленно сгущается темнота с каждым новым выныриванием, и какая она несерьезная, эта темнота – почти прозрачная, особенно в начале лета, и светлые звезды в ней почти не видны… И как однажды она вынырнет, и увидит, что идет густой снег. И даже засмеется тихонечко, оттого что вот, идет снег, а ей не холодно голой. И от этого смеха прояснится в глазах, и она увидит, что это летит мотыль: ослепительно белый, стремительный, обреченно шепчущийся.

…И туман, бредущий по воде, и тонкий звон комаров, и страшно чернеющая коряга, и безмолвные ленты водорослей. Но главное, конечно, этот запах – запах пресной воды, который не крошится, как запах моря, а расстилается по телу пленкой.

…И оставляет после себя такую легкость, какую можно сравнить только с легкостью души, отлетающей от тела…

В общем, в свой обеденный перерыв Верка сидела в кабинете и изнывала от жары. На столе у нее стоял, конечно, маленький пузатый вентилятор – наследство от предыдущего директора (а он его вспоминал в своей израильской жаре! Ох, как вспоминал!) – но хоть вентилятор и работал честно, Верка тосковала по ночным купаниям… Эх…

Верка в тот июль даже не обедала: аппетита не было.

В дверь постучали.

– Войдите, – приказала Верка. И добавила: – Ты, Коля, даже не надейся, я тебя не прощу. Я терпела три месяца, ты ни разу трезвый не пришел. Все, хватит.

– Да, – сказал вошедший в кабинет человек. – Суровая вы девушка.

– Извините, – сказала Верка. – Я думала, это грузчик.

– Мучают? – понимающе улыбнулся он.

Верка махнула рукой: горячий запах пота волной пошел от ее подмышки и коснулся ноздрей вошедшего. Вошедший удовлетворенно втянул его внутрь. Запах ему понравился. Он сел на стул напротив Верки и сложил руки на коленях.

Квадратный, невысокий, лет пятидесяти. Одет в белую рубашку с короткими рукавами, светлые брюки. Ботинки красивые – из рыжей кожи. На голове явственная лысина, лицо красное от жары, а глаза голубые, чуть выцветшие. В молодости был ничего себе. Сейчас живот уже серьезный, натянул рубашку, как барабан. Но и не сказать, что толстый мужчина. Нормальный.

Поскольку мужчина молчал, давая себя разглядеть во всех подробностях, включая даже бежевые носки, открывшиеся, когда он сел, и белый платочек, показавшийся из бокового кармана брюк, а также небольшой шрам на виске, уходящий за темно-русые очень редкие волосы, Верка начала мучаться в догадках. «ОБХСС?» – думала она. На первый взгляд догадка казалась правильной: вошедший выглядел крайне уверенным в себе, а кто еще может быть уверенным в себе, войдя с черного хода прямиком в кабинет директора магазина? Ведь не проситель же? Или наглый проситель? Бывают и такие. Влетают, как старые друзья, развязно несут околесицу, садятся ногу на ногу, потом вворачивают что-нибудь насчет черешни или бананов…

Вот в том-то и дело! Вошедший не вошел, как старые друзья – он вошел, как неизвестный, и околесицу не нес, а вполне резонно спросил: «Мучают?», она ведь сама вылила на него свои проблемы с этим Колей… И увольнять-то жалко – у сына маленького лейкемия, тут запьешь… Дети, дети… Вроде у Лидки лагерь неплохой, говорят, кефир дают перед сном, и суп днем обязательно… Верка-то суп не готовит, пусть дочечка поправит желудок…

Анатолий Борисович наблюдал за ней очень внимательно. Так внимательно, что улетевшая мыслями черт знает куда Верка снова заподозрила в нем ОБХСС-овца. Но опять себя одернула: не ОБХСС-овец, хоть и глаз не сводит. Глаз не сводит и вошел уверенно. Уверенно, но не развязно… И смотрит без подвоха, подляну не готовит.

– Вам чего? – запутавшись, спросила она. – Вы кто?

– Я ваш сосед. Мой Анзор вчера познакомился с вами на базе. Я из ресторана «Погребок», я его директор.

– Ах вот оно что, – немного растерянно протянула она.

Дело в том, что об этом мужчине она уже слышала. Это было месяца два назад: пригласили ее посидеть в «Погребке» после работы. Она тогда удивилась – много раз проходила мимо ресторана, но ни разу его не заметила.

– Туда только своих пускают, – сказали ей. – А тебя, Вера, мы проведем.

– И что там? – спросила она. – Оно хоть того стоит?

– Легендарное место, – сказали ей.

Легендарное место показалось ей дырой. Нет, ну были кое-какие изыски, вроде рыбачьих сетей по стенам да искусственного винограда на потолке: тогда это были редкие, диковинные вещи. Но в целом смотреть не на что. Темно, накурено, музыки нет, подают обычные шашлыки, да еще штуку какую-то студенистую: ей сказали, что это мякоть баклажанов, сожженных на огне. «Неужели ты, Вероника, не знаешь такого блюда? – спросили. – Ты же с Кавказа». Она не стала уточнять про Кавказ, только, помнится, спросила: «Это кавказский ресторан?». Ей ответили: «Нет. Здесь разные блюда» и шепотом добавили: «Вон, директор идет. Легендарная личность».

Он прошмыгнул тенью вдоль стены, она даже разглядеть не успела, только подумала насмешливо: «Какие в Москве легенды забавные. Такие здесь есть красивые чудесные места – Красная площадь, например – а они все под землю норовят».

– А я кушала у вас два месяца назад, – сказала Верка Анатолию Борисовичу и вежливо добавила. – Вкусно.

– А пойдемте, Вера, пообедаем, – сказал он в ответ и, не дожидаясь ее согласия, встал.

Она даже не успела отказаться, как живот ее внезапно свело от голода. Так Верка впервые познакомилась с важной особенностью своего будущего любовника: он всегда добивался, чего хотел.

19

Бумажка с фамилией автора статьи и названием газеты, в которой статья была напечатана, так и лежит в столе, в правом ящике.

А ведь прошло три года.

На лбу выступает испарина – ее вещи не меняют мест, как не меняет мест она сама.

Лидия берет листок, рассматривает. Газета существует и сейчас, более того, сейчас она сильно раскрутилась.

В Интернете Лидия находит телефоны редакции. Она не удерживается от того, чтобы набрать «теория выигрыша» – и снова конвейер начинает свое движение. В полной тишине квартиры бесшумно ползет лента названий. Названий очень много, но Лидия не видит ничего, что подходило бы. Не видит даже той статьи. Впрочем, чтобы найти ее в бесконечном хламе, нужно рыться не один час.

– Здравствуйте, – говорит она в трубку. – Мне нужен один ваш автор. Как бы с ним встретиться? Я ваша коллега, из газеты… – Она называет газету и слышит, что для них это солидное название.

Они не обязаны помнить автора. Он мог быть каким-нибудь случайным человеком – например, ученым, напросившимся со своим комментарием. «Наболело! – мог сказать он. – Может, напечатаете?». И его статья валялась год, пока ею не заткнули дырку…

– Да, я помню, – говорит девушка на том конце провода. – Но он уже давно умер.

– Давно?

– Лет пять назад, если не больше.

– Статья вышла три года назад. Она была о фильме «Тайна воды». И немного о теории выигрыша.

– Значит, он умер три года назад. Да. Точно. Он умер сразу после этой статьи.

– Вы это помните?

– Это трудно не запомнить. Он еще когда ее писал, говорил: если я не помру после этой статьи, значит, я прав.

Спине вдруг становится холодно…

– Можно поговорить с вашим главным?

– Вряд ли он вас примет. Он занятой человек, интервью дает редко.

– Мой начальник попросит.

Она чуть не говорит: «Органы попросят», но вовремя сдерживается.

– Попробуйте…

Лидия набирает Виктора Сергеевича. Он веселый, его рот чем-то набит. Шумит музыка – он, наверное, ужинает в ресторане.

– Что? Кто умер? Говори громче, Лида! После статьи? Ах, какая прелесть!

Кажется, он уже пьяненький.

– И что? Ты отказываешься?

– Да нет, я просто хочу узнать подробности.

– Кому позвонить?

– Главному этой газеты. Чтобы я с ним встретилась, поговорила.

– Александрову? Хорошо, я позвоню. Тебе еще что-то надо?

– Нет, – говорит она и кладет трубку.

На следующий день она уже в газете.

Александров сидит перед ней и непрерывно курит. Его плохо видно в облаках дыма, у Лидии мелькает мысль, что он таким образом прячется от ее взгляда.

Он принял ее, потому что его попросил друг по либеральному лагерю. Но говорить с Лидией о статье трехлетней давности ему… Неинтересно! Да, неинтересно – с удивлением отмечает Лидия.

И это ее успокаивает.

– Ну что вам сказать, девушка? Автор статьи, Михаил Высоцкий…

– Не родственник?

– Однофамилец. Он был хорошим журналистом. Мы с ним еще в «Правде» работали, вы не улыбайтесь, на заре перестройки это была передовая газета.

– Я не улыбаюсь.

Он, кажется, не верит.

– И Михаил Сергеевич Горбачев, заварившую всю нашу демократическую кашу, так, на секундочку, был Генеральным секретарем ЦК КПСС… Мда… Так о чем я? О Высоцком не родственнике. Мы работали в «Правде», потом перешли в «Московские новости», это уж совсем было на передовой… Миша был романтик. Он, например, поехал в Чернобыль после взрыва. Хотел написать книгу. А у него были больные почки… Мда… Я думаю, Чернобыль повлиял. Если бы не Чернобыль, он бы прожил дольше.

– Эта статья…

– Эта статья! – сердито перебивает он и комкает недокуренную сигарету в пепельнице. – Он написал эту статью, потому что нас всех это достало. Ну невозможно! Откуда взялось столько мистиков? Откуда они повылезали, из каких таких щелей? С каких кладбищ приползли эти вурдалаки? Слушайте, экстрасенсы, магия, парапсихология, и еще вот этот, я его ненавижу – фэн шуй. Да! Фэн шуй! Я вот садовод-любитель, пришел недавно в книжный магазин, меня интересовали книги о розах. И что я там нашел в разделе «Садоводство»? Вы знаете? Я нашел «Выращивание роз по фэн шуй»! А вот просто «Выращивание роз» я не нашел! Это меня злит? Да, злит. И это злило Мишу, он из себя выходил. После этой «Тайны воды» он совсем заболел, особенно когда им дали «Тэффи». Мерзость! Сидят вот такие жлобы, готовые за деньги на все, ржут, пьют водку, придумывают всякую ерунду, сами во все это не верят, но лепят! Лепят! Лишь бы бабло, лишь бы бабло платили. Они не понимают, каких демонов выпускают наружу…

Он внезапно закашливается.

– Извините… О чем вы меня спросили? О Мише… Вот знаете, прежде чем сказать о Мише, я хочу вам рассказать одну историю, которая меня буквально потрясла. Я слышал интервью… С хорошим, умным человеком, который зарабатывает, выступая на корпоративах. Он там острит. Он вообще остроумный, он перед ними не заискивает, он им даже хамит, они это любят. И вот он все зарабатывает, зарабатывает, и успеха все больше, вот он уже ведет программу на телевидении, у него теперь миллионы поклонников, они ему пишут письма… И вот он начинает замечать, что он породил целый мир. То есть он-то думал, что просто зарабатывал деньги, а на самом деле он порождал мир. И в этом мире его шутки уже были не шутками. Он-то понимал, что он шутит, что это не всерьез, а из-за денег, но эти-то! – эти порожденные им твари считают, что это всерьез. Что жизнь такова и есть. Они не понимают, что он для себя решил так: «Я глубокий, тонкий, я просто надел маску». Они-то считают, что эта маска и есть лицо. И что лицо должно быть именно таким! И вот он срывает с себя маску, открывает лицо – а его лицо на фиг никому не нужно. Он-то шутить начинал от бедности, много лет назад, он думал: пробиться трудно, подзаработаю деньжат, тогда займусь творчеством. И вот теперь деньжата есть, но творчество никому не нужно. Потому что те миллионы молодых людей, которые много лет назад были просто никакими, нейтральными, и которых еще можно было направить в нужную сторону, превратились в тварей. Какое творчество? Все! Забудь. Их уже не перевоспитать! …Это ведь дьявол так делает! – вдруг изумленно восклицает он, так что Лидия вздрагивает. – Это ведь он берет хороших людей и превращает их в орудия! И потом уже поздно. Что скажет этот остроумный человек на Страшном суде? «Господи, я стебался»?

Глубокая пауза. Александров сипло дышит. Лидия уже и не рада, что приехала.

– Мда… Кому много дано, с того много и спросится… Так о чем я? О Мише Высоцком! – Он смеется, видимо, понимая, что постоянно отвлекается, а это смешно. – Я вам просто объяснил, почему он написал эту статью.

– Там был абзац о теории выигрыша.

– Был.

– Откуда он это взял?

– Он прослушал лекции, – спокойно говорит Александров.

– А может, слышал от кого-то?

– Нет, он их точно посещал. Может, не все, но несколько – точно.

– Они стоят огромных денег.

– Я об этом ничего не знаю.

– Сто двадцать тысяч долларов.

– Да ладно! – недоверчиво улыбается он.

– Да.

– Может, они его пустили как журналиста? Лишних ста тысяч долларов у него не было.

– Он вам что-нибудь рассказывал об этих лекциях?

Александров молчит, смотрит на Лидию в упор.

– Извините, девушка, а можно я прежде задам вам вопрос?

– Да, конечно.

– Вам это зачем?

– Мне заказали статью.

– Витя?

– Ну да.

– Ваша газета, кажется, принадлежит кому-то из ФСБ…

– Всякое болтают.

– Неужели они не могут выяснить без вас?

– Я и сама удивляюсь.

– Ну так что вы еще хотели спросить?

– Он вам рассказывал что-нибудь про лекции?

– Нет.

– И вы не спрашивали?

– С какой стати?

– Ну… Это ведь был не характерный для него поступок.

– Если бы я знал, что за это платят сто двадцать тысяч долларов, я бы спросил. Но я думал, что это вообще бесплатно. Думал, он просто так интересуется. Или для статьи материал собирает.

– Мне девушка на телефоне сказала, что Михаил считал возможной… Ну, свою смерть.

– А вы свою смерть считаете невозможной?

– Я имею в виду смерть после опубликования статьи.

Он смотрит на Лидию, прищурившись.

– Это как? – спрашивает он. – Его должны были убить авторы фильма «Тайна воды»?

– Я не знаю. Но про теорию выигрыша ходят слухи, что любой, кто хоть слово скажет о содержании лекций, плохо кончит.

– Вы думаете, он рассказал кому-то?

– Ну… – Она немного растеряна. – Да. В статье рассказал.

– Что же он там рассказал?

Ей вдруг кажется, что он играет с ней в игру. И его монолог о дьяволе – это показательное выступление, направленное на то, чтобы Лидия поняла раз и навсегда: он не верит ни во что такое.

И нечего расспрашивать.

– Он рассказал, – говорит она. – По крайней мере, одну вещь.

– Какую?

– Вы помните статью?

– В общих чертах.

– Вы помните, что там написано о теории выигрыша?

– К сожалению, нет.

– Вообще? – изумляется она.

– Абсолютно.

Лидии это кажется невероятным. Виктор Сергеевич вчера звонил, договаривался о встрече, он объяснил, о чем пойдет речь, сказал, какая статья его интересует. Виктор Сергеевич сказал: «Нас интересуют все подробности об этой статье. Помоги, пожалуйста». И он ее даже не просмотрел? Как же он собирался помочь?

Ей становится тревожно. Может, он все-таки читал статью, но о теории выигрыша не хочет сказать ни слова?

– Значит, Михаил умер от болезни почек? – спрашивает она.

– Да.

– А к вам не обращались авторы фильма «Тайна воды»? Вряд ли им понравилась статья.

– Они написали опровержение и грозились подать в суд.

– А автор теории выигрыша? – после паузы спрашивает Лидия.

Ей кажется, что Александров еле заметно улыбается.

– Обращался ли он? Нет, он не обращался. Наверное, он не обиделся.

– В статье было написано, что он физик.

Александров молчит.

Потом вздыхает.

– У меня встреча в мэрии, – говорит он. – Кстати, органы безопасности любят мистику. В фашистской Германии – так они ее обожали. У них и астрологи были, и маги… Ошибка думать, что в органах безопасности работают только реалисты… Мда… Это я вам к слову сказал.

Он встает, Лидия вдруг раздражается от его менторского тона.

– К какому слову? – спрашивает она.

– К такому, – сердито говорит он. – Чтобы вы не думали, что заказ сделан реалистами. Я понятно объяснил?

Она молчит, размышляет несколько секунд.

– А что? – говорит, наконец. – Это какой-то новый оборот.

– Это не единственный оборот, который может быть, – строго добавляет он. – Откуда вы вообще знаете, какой цели служите?

Видимо, он зациклен на том, кто кому служит…

Они выходят из кабинета, окутанные облаками дыма. Секретарша привычно закрывает лицо платком.

20

Начало карьеры Анатолия Борисовича можно считать поистине чудесным. Сто тридцать тысяч рублей наличными и еще золотые кольца на шестьдесят тысяч он нашел завернутыми в газетные пакеты, перетянутые обычной бельевой веревкой, между рамами окна в своем подъезде, на лестничной площадке у мусоропровода между вторым и третьим этажами обычного жилого дома в Калинине.

Невероятная находка, равная его тогдашней зарплате за двадцать лет, была хоть и невероятной, но маленькой веточкой одного удивительного дерева, о котором следует рассказать – хотя бы для того, чтобы никто и никогда не делал выводов относительно времен, в которых не жил и воздух которых лично не втягивал ноздрями.

Корни этого дерева завязались в Великую Отечественную войну – в сорок втором. Москву уже отвоевали, но победой не пахло, и время можно было назвать смутным. Именно тогда на фронте появилось некое управление военно-строительных работ. Фактически, это была прекрасно оснащенная и многочисленная воинская часть. Взялась она из воздуха, то есть буквально возникла где-то в районе Сталинграда и оттуда начала свое победоносное шествие. Двигалась часть вслед за остальными войсками, но не строила и уж тем более не воевала, а грабила освобождающиеся территории. Дошла в итоге до Берлина. Следствие потом выяснило, что была она сформирована из дезертиров, уголовников и родственников командира, вошедшего в историю самых громких преступлений Советского Союза под именем «полковник Павленко».

Это был липовый полковник. С фронта он дезертировал в самом начале войны капитаном, и что интересно, совсем не походил ни на полковника, ни на хитроумного афериста. Был он человек необразованный, глупый и наглый. В строительных вопросах разбирался мало. Для инженерных и прочих переговоров держал при себе липового директора, явно нанятого для того, чтобы пойти, если что, под пулю. Вот этот бедолага, образованный и в шляпе, договаривался с комендантами да генералами, подставлялся под расстрельную статью, пока Павленко напивался трофейным вином.

Впоследствии сотрудники разнообразных правоохранительных органов выяснили почти все о деятельности Павленко и его лжечасти, но одного все-таки не выяснили: как такая афера стала возможной. Официальная версия гласила, что Павленко, пользуясь «ротозейством и беспечностью командиров отдельных частей», награбил совершенно невероятное количество имущества, затем подкупил комендантов завоеванных немецких городов и добился выделения тридцати отдельных вагонов, после чего вывез награбленное на родину, разделил его между бойцами, снабдил их подложными документами и отпустил на все четыре стороны.

На этом история не закончилась.

Погуляв с годик после окончания войны, Павленко, видимо, заскучал. Поразительная легкость, с которой он наворовал золотые горы, теперь не давала ему покоя. То ли жадный был человек, то ли просто жулик от бога, и без афер ему было скучно. Заскучав, он не стал выдумывать велосипед: у него еще оставались печати и бланки военно-строительной части.

Тем временем к нему вернулись все его бывшие бойцы, которых тоже, наверное, навсегда соблазнила минута, когда никем в дороге не вскрытые вагоны, набитые коврами, золотом, картинами, фарфором, старинными гобеленами, резной мебелью, нежной или грубой, взятой из мрачных, посаженных на верхушки скал замков и сливочных баварских особняков; когда все эти вагоны, тихо бренчащие кленовыми роялями, гудящие бронзовыми лампами, позванивающие столовым серебром или тяжелыми бокалами из цветного хрусталя, когда все это: меховое, панбархатное, крепдешиновое, блестящее, тусклое, хрупкое и непробиваемо-крепкое – ну, просто, как Европа, из которой оно прибыло – когда оно открылось в проеме дверей и стало понятно, что самая наглая афера в истории самой жестокой диктатуры получилась, вот тогда они, видимо, и стали настоящими разбойниками с большой дороги. Не то чтобы с глузду съехали, а просто отрезали себе пути к отступлению, сделали отступление морально невозможным. Ну как, скажем, Марина Мнишек не свернула с тушинской дороги, прекрасно зная, что в Тушине ее ждет не царь, а вор.

В общем, дорожно-строительное управление снова материализовалось из воздуха – теперь уже в районе Калинина. И даже фронтовой дружок полковника нарисовался, чтобы снова возглавить это липовое предприятие и прикрыть собой командира.

Чем зарабатывали они в мирное время? Да чем угодно, ничем не брезговали: впрочем, и дороги строили. Это уже не очень важно, поражает не столько их способность зарабатывать, сколько наглость, с которой они это делали. Территорию воинской части они строго охраняли, и несколько попыток проверить ее сорвались: проверявших попросту не пустила охрана. При Сталине, напомним на минуточку. Потом они создали свою контрразведку, и проверки пресекали на корню. Нет, они не были осторожными. Они даже хотели общественного признания, и по фиктивным представлениям все двести тридцать бойцов части получили правительственные награды как герои войны.

То, как их разоблачили, тоже характерно. Один из сподвижников Павленко должен был отвезти на самолете полтора миллиона рублей. Человек он был пресыщенный, наглый, немного уже сумасшедший от безнаказанности. Напился в зюзю и прямо у трапа свалился на чемодан. Тот развалился, и полтора миллиона рублей – деньги, на которые в те времена можно было построить фабрику – разлетелись по летному полю.

А пьяный боец лежал на спине, смотрел в денежное небо и орал военные песни.

Не встретив курьера в аэропорту, Павленко почувствовал неладное. Очевидцы событий, а их было много допрошено в те дни, показали, что он метался по Калинину, истерил, как последний трус, и даже, якобы, помчался на дом к своему липовому директору за утешениями, хотя это он должен был утешать директора, ведь сидеть-то предстояло последнему. Впрочем, они оба к вечеру скрылись в неизвестном направлении, да так, что обнаружили Павленко только через несколько лет.

То есть пока его объявляли во всесоюзный розыск, он безо всяких проблем осел в Кишиневе.

И там начал все заново.

Военная и калининская аферы были впоследствии оценены в десять миллионов. Кишиневская оказалась масштабнее – тридцать восемь миллионов – но зато она кончилась быстрее. Через два года Павленко был арестован – из-за сущей ерунды, липовых облигаций. Еще через несколько лет его расстреляли.

Дело обросло тоннами бумаг, ниточки вели в разные стороны, так что из них уже соткался гигантский ковер немыслимой для сталинских времен раскраски. И вот тут-то, на пятый год следствия, обнаружилась одна забавная вещь.

Павленко уже лежал в могиле, все его подельники сидели на Колыме. Посадили также большое количество должностных лиц, а двух генералов разжаловали. И только липовый директор – тот, кто должен был сесть первым – исчез, словно сквозь землю провалился.

Именно тогда по милицейской Москве стали бродить глухие слухи, что он и был тайным главарем банды. Его тень упала на некоторые бумаги с грифом «Совершенно секретно» и вместо неуважительного названия директор он получил уважительное «директор» – в кавычках.

Личностью этой стали заниматься всерьез, и чем серьезнее занимались, тем яснее становилось, что на роль руководителя банды он подходил куда лучше. Во-первых, отец этой суки был расстрелян как враг народа. Во-вторых, воспитывал его отчим – немец, да, самый натуральный немец, член Коминтерна, приехавший из Германии в тридцать втором, встречавшийся со Сталиным для приватных бесед в тридцать пятом (об этом упоминали крайне бегло) и куда-то пропавший в тридцать седьмом. Вот этот скрытый фашист, наверное, и обучил будущего «директора» своим хитрым штучкам, надрессировал гада грабить Родину.

Для восстановления полной картины пришлось идти по сотканным нитям обратно – следователи не поленились распустить весь ковер. Так узнали, что пока Павленко бегал с истериками по Калинину, «директор», даже неудобно сказать это, забавлялся. Раскладывал украденное, словно бы надеясь посмешить милиционеров. Да, они посмеялись над его наивностью. Да только наивностью это было или издевательством? Ведь деньги, кольца, картины, вырезанные из рам, серебро и куски янтарных панно он выносил в пакетах, не таясь. На глазах соседей бросал в мусорные баки во дворе или нес в овраг. Потом стал совать бриллианты в карнизы для штор – классический приемчик. Следователи не узнали, что последний пакет со ста тридцатью тысячами и кольцами тысяч где-то на шестьдесят он положил между рамами окна в подъезде. Этот схрон он счел самым ненадежным – делал его, когда уже подъехала черная машина и люди из машины его видели. Пакет должны были найти первым, а только его-то и не нашли. Тут уж в историю вошел другой везунчик, Анатолий Борисович, но прежде чем и ему воздать должное, следует завершить рассказ о «директоре».

Насчет него в деле дорожно-строительного управления осталась еще одна легенда, скорее всего, апокриф. Якобы самому Сталину доложили о калининской афере, и он-то как раз презрительно отшвырнул бумаги Павленко, зато «директором», которого тогда еще считали наивным дурачком в шляпе, без кавычек, сильно заинтересовался. Об этом свидетельствовало его свирепое: «Черчилля в жопу! Сегодня я занимаюсь этой сволочью!» – и он долго еще орал на все Волынское непонятные вещи, впрочем, простительные для старика с плохим характером. Такое поведение Иосифа Виссарионовича обычно воспринималось как очень суровое указание к действию, но к вечеру он поостыл и на составленный чекистами план действий ответил: «Ничего у вас не получится. Он ведь его воспитанник». Пессимизм был вождю народов не свойственен, но, как ни странно, Сталин оказался прав.

…Черная машина стояла под окнами калининской многоэтажки, но люди из нее наверх не шли, указание насчет лоха-директора было такое: следить до особого распоряжения. Так что он смотрел на них сверху, да и думал, наверное: фраера. Я вас жду почти сутки, но ведь и моему смирению есть предел. Стою тут, как на трибуне Мавзолея… Так не берут, фраера. Берут, как стреляют – твердой рукой по цели… Эх…

Распоряжение обыскать и арестовать пришло только к вечеру, и вот тогда, действительно, все обнаружили: вначале слазили в овраг по наводке соседей, перерыли мусорные ящики, потом вскрыли паркет, вытрясли бриллианты из карниза. Анатолий Борисович все это слышал через стенку, к которой приставил пустой стеклянный стакан. Сердце у него выскакивало из груди, нестерпимо хотелось сдать находку. Но он устоял и очень собой потом гордился.

«Директор» же растворился в этом окруженном доме, и всплыл уже в качестве директора кишиневского дорожно-строительного управления. А когда и кишиневская афера провалилась, он растворился окончательно.

Теплым светом своего золота он осветил путь Анатолия Борисовича, прошедшего по Веркиной жизни легко, невесомо, почти без следов. Собственно, этот золотой свет и стал единственной крепкой зарубкой на ее сердце. Вот именно не золото, которое Анатолий Борисович Верке дарил и которое было продано ею в трудные времена, а этот золотой несуществующий свет. Уж больно Верке понравилась история про «директора». Любила она везунчиков, вертела их судьбы и рассматривала, как ребенок калейдоскоп.

Анатолий Борисович был ранен этой историей по-другому. К пятидесяти шести годам он собрал все самые закрытые сведения о деле дорожно-строительного управления, для чего пришлось подарить жене министра внутренних дел весьма немаленькие бриллианты, и знал он теперь поразительные детали, которые никто другой уже не помнил.

Но подобно следователям пятидесятых годов, Анатолий Борисович не понимал, как такая афера получилась. Все мелочи были ему известны, но общая атмосфера не улавливалась. Анатолий Борисович чувствовал: что-то здесь нечисто. Даже если объяснять смелостью этих людей…

А смелость чем объяснять? Смелость чем объяснять?! Вершители революций, страшные каратели целых народов, маршалы, тит твою мать, при первом окрике безропотно клали головы на плаху. Откуда, скажите на милость, такая невиданная смелость у обычных дезертиров? Э, нет, здесь другое…

Ведь до чего дошло в итоге: узнал Анатолий Борисович, какую дорогу успело построить в Кишиневе лже-управление, съездил туда, постоял на обочине. Дорога как дорога, пыльная и неплохая. Семь машин за сутки – пустынно. Он по ней прошелся, вытирая со лба пот.

Стоял жаркий день, с обочин пахло дикими абрикосами, уже слегка забродившими на склоненных ветвях… Что он хотел увидеть? Какие такие отпечатки на сто раз замененном асфальте? Уж на золотых кольцах, спрятанных между рамами в подъезде, отпечатки были появственнее.

До чудесной находки Анатолий Борисович был обыкновенным неудачником. Сын репрессированного профессора инженерных наук, он отрекся от папаши искренне и публично, но институт все равно потерял. Долго мыкался, осел в Калинине. Работал дорожным рабочим, снимал угол у старухи на втором этаже. Девушек к себе не водил, хотя старуха запретов не ставила. Девушкам прыщавый Анатолий не нравился.

Два раза он пытался устроиться в калининскую дорожно-строительную часть: поговаривали, там военное снабжение. К кабинету директора его и не подпустили – отказали еще у ворот. Когда он узнал, что директор живет этажом выше, то воспрянул поначалу: все мечтал, как подловит директора, как поднимет тому упавшую папку, как разговорятся, да и слово за слово… «Дорожник? Коллега? – скажет директор. – Э, мой дорогой, что же вы молчали-то? Мне молодые специалисты позарез нужны».

Выследить-то было нетрудно – Анатолий все свободное время проводил с ухом в замочной скважине. Через неделю он знал расписание директора лучше, чем директорская секретарша. Но у него не получалось открыть дверь. Ну просто колдовство какое-то: руки-ноги становились ватными, а один раз, когда у проходившего по его этажу директора действительно упала папка, Анатолия просто парализовало. Не мог он шевельнуть ни рукой, ни ногой, стоял согнутый, слушал, как в пяти сантиметрах от него, за хлипкой деревянной дверью, пожилой человек кряхтит, пытаясь поднять разлетевшиеся бумаги.

И даже замирает тревожно – слышит из замочной скважины, как бухает кровь в висках Анатолия.

Кажется, чего проще! Открой, словно ты вышел вынести ведро, ахни, нагнись: «Ваши бумажки? Вот пожалуйста! Вот еще одна там, кажется, упала, белеет вон внизу. Да я сбегаю, в чем проблема. Вы знаете, я на своих дорогах и не к такому привык. Там и жара от молодого асфальта, и грохот техники. Да откуда вам знать наши дорожные дела… Вот ваша бумажка еще… Вы-то, небось, профессор? У меня папаша был профессор, покойный папаша. Дороги проектировал, студентов учил этому делу… Так вы тоже дорожник? Вот это совпадение!» Ну и дальше пошло-поехало. «Ты, сынок, что же молчал-то? Я у твоего папаши мастерству учился! Это он, профессор, научил меня строить такие чудесные прямые дороги!»

… Как-то так, в общем…

Человек за дверью выпрямился, пошелестел бумагами, постоял раздумчиво и двинул наверх.

Уже потом, много лет спустя Анатолий Борисович вдруг припомнил, что сцена эта повторялась как минимум десять раз. То есть он стоял парализованный за дверью, а человек с бумагами вечно что-то ронял на его лестничной площадке. Да и встречались они многократно на пролете с первого этажа на второй. И один раз человек сказал ему: «Как кошками воняет» – и помолчал, словно ожидая продолжения. Такого, например: «Да знаете, меня этим не удивить. Я ведь дорожник, у нас еще те запахи!». Все разговоры мира продумал Анатолий – он теперь мог любой разговор свести на дороги, но он не произнес ни слова, хотя – он теперь это ясно видел из своего будущего – все дороги для разговоров про дороги были перед ним открыты. Не решился. Слушал, думал, придумывал, бормотал беззвучно свои хитроумные монологи, засыпал с ними, просыпался, но ни одного звука из горла не выдавил.

Это у Анатолия было с детства. В самый важный момент он становился совершенно беспомощным. И когда выгоняли из института, не смог за себя постоять, и когда с девушками знакомился, рот раскрывал, а слов сказать не умел. Девушки умирали со смеху. И даже было один раз, когда девушка авансы делала, ну явно ждала, явно, и глазами, бровями показывала: ты только начни, я уж подхвачу. Не бойся, мол. Куда там. В такой-то момент его и парализовало окончательно. И чем больше он напрягал силу воли, чем больше старался ее воспитывать, тем было хуже. Он даже вот что заметил: если есть реальная надежда на успех, его тело отключается.

Именно поэтому его так поразил собственный поступок год спустя.

Вначале он, как обычно, прильнул к замочной скважине и услышал, что директор строительной части остановился между этажами. Скрипнула рама, зашуршала газета…

Директор постоял, шумно дыша…

У них там за домом был овраг, полный зеленого воздуха…

– С дураками спорить неинтересно, зря я ввязался, – произнес директор. – Ведь он явный дурак… Он не понимает сущности успеха. Ну не понимает, хоть ты его убей!

Тощий вечно голодный прыщавый паренек не хотел подслушивать – его, как обычно, парализовало согнутого пополам.

…– Природа воли такова, – сказал директор, – что она вступает в непримиримое противоречие с успехом. Вот в чем закавыка, на которой сломалось столько судеб. Не воля определяет удачу. Сила воли – главное препятствие… Отпустить на волю… Хи-хи, это ведь каламбур?.. И встает вопрос разума: а насколько мешает он? И я отвечу: он очень мешает. Никакого разума, никакой воли… Это они подъехали, что ли? Они меня, что ли, видят? Значит, этот пакет они найдут первым. Это жаль, ведь на какую-то минуту они подумают, что я дешевый фраер с золотыми цацками… Так о чем я? Об удаче, да…

Анатолию казалось, что он под гипнозом и все его чувства поменялись местами, перепутались. Спина стала твердой, как ступня, рука заболела зубами, глаза заволокло артериальной кровью, а ухо стало видеть. Он видел спину человека, стоявшего у окна. Человек дышал вечерним воздухом и немного печально разговаривал сам с собой.

– И значит, надо делать так, – сказал человек…

А у Анатолия в горле вдруг стали расти волосы, и ноги его стали волосами, они мягко подогнулись – он упал на колени, волосы из горла полезли наружу…

– Это очень просто, – сказал человек.

Видимо, он потерял сознание на несколько минут, не меньше. Когда он очнулся – весь в собственной блевотине – человека на площадке уже не было. Анатолий не увидел его, когда поднялся с пола и рванул дверь на себя. В голове вдруг все встало на свои места: перешептывания соседей о богатстве директора, разговоры о военном снабжении, молодые девушки в котиковых шубках, выходящие от директора по утрам, коньяк ящиками, мандарины мешками… Анатолий пошарил между рам – да, там был пакет. Внизу у черной машины стояли два мужика и курили, лениво переговариваясь. Один из них посмотрел наверх и встретился с Анатолием взглядом. Анатолий взял пакет и вернулся в квартиру.

– Вера! – сказал он Верке на третьем месяце их романа. – Я только потом, уже где-то через год подумал: да как я на это решился?! Я! Слабый чувак, который не мог решиться открыть дверь, чтобы помочь пожилому человеку собрать рассыпанные бумаги! Что на меня нашло? Ведь на следующий день был обыск и всех соседей опрашивали и ко мне пришли. Ты представляешь? Я один, кто не сказал им ничего! Все остальные даже не подумали что-то ужучить. А ведь у нас двор был – вор на воре. Это как, Вера?

– Ну-у…

О подслушанном монологе он ей не сказал – да и плохо понял, о чем директор разговаривал сам с собой в ожидании ареста. Не сказал и о своем кратковременном обмороке, от которого в голове навсегда осталось крайне вонючее тошнотворное воспоминание. Так что решимость Анатолия Борисовича и вправду выглядела очень неожиданной. Слушал-слушал, потом вышел и взял свою будущую богатую судьбу недрогнувшей рукой. Чудесное превращение, да и только.

«Чокнулся, – добродушно думала Верка. – В тот момент ты и чокнулся. Надо же – всю жизнь собирал эту историю по крупицам! Жулик имущество от обыска прятал, тебе подвалило нежданно-негаданно, а ты все смыслы ищешь, жадина-говядина».

Выбранный за богатство, Анатолий Борисович вначале сильно Верку разочаровал. Не понравился уже первый их ресторан – тот, куда он повел ее в обеденный перерыв. Она-то думала, придут в «Погребок», там музыка вдарит – барин пришел! – шампанского сладкого поставят, шашлык пожарят… А он ее повез в центр города, в новый дом-книжку – в СЭВ. Там ресторан был большой, новый, стеклянный, бездушный какой-то. И блюда подавали не нарядные. Добротные, но не праздничные. Как дома. Бефстроганов, там, и осетрину, которую Верка терпеть не могла, поскольку ее запах напоминал ей о детском доме.

– У нас в Дагестане, когда у богачей осетрина пропадала, они ее в детский дом привозили, – рассказала она Анатолию Борисовичу. У того глаза увлажнились, она не совсем поняла, почему.

Дарить золото он начал ей со второго дня знакомства. И подарил муть какую-то. Золото было совсем не розовое, а желтое, как бижутерия. Верка заподозрила, что это искусственное кольцо, и передарила его Лидиной воспитательнице на День учителя. Потом была желтая цепочка и еще кулон непонятного дизайна – цветочно-квадратного какого-то. И без камней, что самое неприятное, а просто закрашенный разными красками. Анатолий Борисович сказал, что это эмаль ар-деко. «Говно» – подумала Верка и начала действовать.

Она ведь намечтала себе богатого, а богатый должен быть богатым, иначе какой же он богатый?

– Я такие раскрашенные штучки не ношу, – насупилась она. – Мне это не по должности. Что люди скажут в магазине? Так что заберите, девчонкам-официанткам подарите.

Анатолий Борисович страшно умилился. Драгоценности были его основным делом, собирал он их давно и понимал в них лучше любого другого в Советском Союзе. Про коллекцию его ходили легенды, тем более что в последние годы коллекция стала хорошо пополняться благодаря сваливающим евреям. Такие вещички всплывали с мутного дна российского двадцатого века – о! – кто бы мог подумать, что драгоценности зарываются в ил истории, чтобы переждать шторм… Перед Веркой-детдомовкой, ни черта в жизни не видевшей, живущей в ужасной комнате без окон, ему хотелось выглядеть прекрасным принцем, вот он и дарил очень дорогие украшения. И переживал при этом, жадничал слегка, и наказывал себя за жадность – очень ценные кулоны и кольца надевал на Верку, хотя еще ее телом и не попользовался. А тут такое везение: девочке подавай бирюльки из детдомовских мечтаний. Где взять такие? У него, правда, были связи в ювелирных. Он в последние годы стал разживаться информацией о грядущем повышении цен. Закупал заранее полмагазина, потом выгодно сдавал по новому ценнику. Хороший бизнес, хотя и неинтересный. Брал Анатолий Борисович, в основном, бриллианты, так что ради Верки пришлось в магазин заехать специально. Очень он удивил своего приятеля-заведующего, когда на его глазах выбрал кондовое кольцо с рубином, такое огромное, что оно еле поместилось в ладони. Золото кольца было розовое, и рубин был розовый – бледный искусственный ублюдок советской химии.

– Для взятки уборщице подъезда? – шутливо предположил заведующий.

– Руби-и-ин, – насмешливо протянул Анатолий Борисович.

Заведующий ювелирного даже поперхнулся: вспомнил одну картинку, от которой до сих пор у него мурашки по коже бегали. Как-то показал ему Анатолий Борисович один рубин в одной подвеске, ох… «Рубины – кровь Будды» – сказал. Да, это была кровавая капля, почти черная, застывший сгусток. Свет хрустальной люстры с подвесками не проходил сквозь продолговатый камень – камень вбирал в себя любой свет, словно жрал его. Заведующему показалось на секунду, что и трогать-то подвеску опасно: и его засосет подвеска, как цветок, что питается насекомыми. То, что он для этого камня – насекомое, было видно с первого взгляда. «Высокомерная штучка» – выдавил из себя. Но, конечно, позавидовал, потому что тоже любил хорошие камни.

– А вот такие рубины – кровь атеистов, – пошутил теперь по поводу бледно-розового.

Анатолию Борисовичу шутка понравилась, расплачивался он, все еще смеясь.

У Верки от кольца аж дыхание перехватило – она надела кольцо на палец и бросилась Анатолию Борисовичу на шею. И в тот же вечер отдалась ему, чтобы поощрить за щедрость и намекнуть, какие подарки впредь следует дарить. С тех пор их роман стал легким и необременительным для обоих.

21

«Теория выигрыша – это учение, первый раз официально зафиксированное в тридцатые годы двадцатого века в Германии. Опирается на альтернативные физические теории, многие из которых давно устарели.

Предполагает, что существуют состояния, в которых время и события начинают идти в обратном порядке и причинно-следственная связь нарушается. Одно из таких состояний – состояние чуда, то есть чего-то, не объясняемого с позиций разума и обычной логики. Удача как таковая является составной частью чуда и поэтому тоже может расцениваться как измененное состояние. Все вышесказанное означает, что какое-то недолгое время вначале идут последствия удачи, а потом сама удача. Последствия можно наблюдать либо даже моделировать. Именно так можно заранее угадать или получить удачу.

Разглядеть и смоделировать «первые признаки» удачи могут не все. Для этого необходим особый настрой мозга, который и достигается путем посещения лекций.

Строго говоря, все вышесказанное не является самой теорией выигрыша. Это только основа, на которой теория выигрыша зародилась. Поэтому данные размышления не являются секретными, в отличие от самой теории.

В теории выигрыша физике уделяется гораздо меньше внимания, чем в первоисточниках. В ней вообще очень мало теории, поскольку отказ от логики и разума вообще является ее краеугольным камнем. Лекции по теории выигрыша нужно просто прослушать, не особенно вдумываясь, логичны ли они. В них можно не понять ни слова. Но они обязательно подействуют, даже если их просто услышать во сне.

Вербовщиками новых слушателей являются те, кто уже прослушал лекции. Именно они распространяют адрес и телефон, по которым осуществляется запись на следующие лекции. Эти лекции читает Александр Мостовой, 1932 года рождения, место рождения – БССР, Минск, закончил исторический факультет Белорусского государственного университета. Не судимый. По нашим сведениям, занимается теорией выигрыша с 1962 года. Есть также сведения, что все полномочия по распространению теории были переданы ему неустановленным лицом в 1955 году в Кишиневе.

Фактически это секта. Плата за лекции растет с каждым годом и сейчас составляет 120 000 долларов США. Лекции проходят раз в год, в основном под видом заседания клуба «Доверие» (психологическая помощь), в арендованных помещениях. В среднем их посещает 5 – 7 слушателей из разных социальных слоев.

Важно: вербовщики всегда предлагают оказать финансовую помощь в том случае, если человек колеблется, например, предлагают оплатить половину стоимости лекций. Вербовщики также могут рассказывать, что им лично кто-то помог. Это всегда оказывается неправдой. По нашим сведениям, в случае согласия вербуемого принять помощь вербовщики становятся недоступны.

У нас нет данных, что лекции по теории выигрыша прослушивал запрашиваемый вами человек. По нашим сведениям, основная часть его состояния была нажита в 1995 – 1997 годах во время залоговых аукционов. Сейчас его состояние примерно 75 000 000 долларов США.

Адрес, по которому обычно обращаются соискатели, следующий…

Телефон…

Следует сделать так: изложить реальную историю вербовки, затем рассказать о записи (она происходит в произвольном порядке; по данному телефону разрешается позвонить, чтобы использовать этот разговор в статье). Затем следует рассказать о передаче денег по вышеуказанному адресу. Ни расписок, ни квитанций при этом не выдается, однако и особенной секретности никто не соблюдает. По нашим сведениям, соискатели просто приносят деньги, их забирают. Паспортные данные соискателей записываются в тетрадь. В статье обязательно нужно упомянуть, что когда передаются деньги, многие спрашивают: какая гарантия? Женщина, принимающая деньги (можно сказать, что она полная и рыжеволосая), говорит, что никаких гарантий нет. Кое-кто после этих слов отказывается. Их не уговаривают.

После этого женщина называет адрес лекций. В статье следует указать в качестве адреса Садовническую улицу в Москве. Каждая лекция длится один или два часа, лекции еженедельные. В статье следует указать, что вначале дается предисловие о том, как зарождалась теория выигрыша, но что дальше все становится непонятно. Лектор, однако, предупреждает, что непонятно – это нормально. Можно упомянуть, что 2 человека во время лекций спали.

Внешний вид лектора: это высокий неопрятный мужчина, седой. У него густые волнистые волосы, довольно длинные. Волосы часто грязные. Бородка в латиноамериканском стиле. Одет в серый костюм, под пиджаком – серый вязаный свитер. Голос высокий, неприятный. Манеры высокомерные. Ни до лекций, ни после он со слушателями не общается. Можно упомянуть, что после лекций он уезжал на такси.

Удачи обещаны сразу после выхода с седьмой лекции. Сразу. Это важно. Никаких допусков, что нужно подождать, не предполагается.

И наконец, самое важное. После финальных слов седьмой лекции Александр Мостовой говорит:

«Вы это уже знаете от тех, кто вас сюда привел, но я все-таки должен предупредить. Если вы расскажете хоть что-то о том, что здесь услышали – вне зависимости, поняли вы услышанное или нет – вы, скорее всего, умрете. Я не знаю почему, но это так».

В этот момент кто-то из слушателей спрашивает:

«А как же вы читаете эти лекции и не умираете?»

На этот вопрос Александр Мостовой не отвечает, но смеется».

– Видал-миндал? – спрашивает Виктор Сергеевич. Он немного растерян, кажется, ему неудобно перед Лидией, что он втравил ее в это дело. – Детектив, Лида. Триллер. Эту инструкцию надо оплести в обложку и продавать в книжном магазине в разделе «Ужасы».

– А чему вы удивляетесь?

– Очень это все неприятно… Я их спросил: почему вы его не прижмете? Они говорят: а как? Заявлений на него нет. Ну, говорю, незаконное предпринимательство. А как доказать? Ему без всяких расписок деньги дают. Без чеков. Я говорю, а по телефону что говорят? А по телефону говорят: принесите сто двадцать тысяч долларов, пожалуйста. За это сажать, что ли? Мы вам, Виктор Сергеевич, завтра скажем: принесите нам сто двадцать тысяч долларов. Судить нас за это? Или лучше просто не давать денег? Они считают, что хотя бы людей надо предупреждать.

– И правильно.

– Да правильно-то правильно… Но знаешь, я как представлю Германию тридцатых годов, на меня такой чертовщиной веет.

– Не знала, что вы суеверный. И вы разве узнали из этой бумажки что-то новое?

– Вроде бы нет… – Он думает несколько секунд. – Но мне все равно неприятно. И этот журналист умер. Какого черта он умер?

– Больные почки.

– У всех больные почки.

– Виктор Сергеевич… Но ведь я собираюсь писать статью не по лекциям, а по этой бумажке. Тот, кто писал бумажку, он ведь жив?

– Вот писал бы еще и статью! – в сердцах восклицает он. – В «Вестнике ФСБ»! Нет, ну их к черту. Я отказываюсь.

Она молчит. В принципе, ей все равно. Так даже меньше проблем, меньше сомнений.

– А у вас не будет неприятностей? – спрашивает она.

– Да мне плевать. Я ведь их не люблю, Лида. И не уважаю. Это сейчас не модно, но я не модный. Я не вижу в них никакого благородства.

– А я о них вообще не думаю, – признается она.

– Вот и молодец… Все, Лида, забыли… Фу! Какая гадость! Испортили мне настроение на весь день. Этот мужик с грязными волосами… И как представишь, что прослушал эти лекции и теперь надо идти домой, ждать… А этот с грязными волосами смеется. На Садовнической какой-то. Это ведь в центре у «Балчуга»?

– Да.

– Вот! А этот с грязными волосами смеется. И двое еще спят. Неужели ты не чувствуешь, как это все неприятно?

– Но Виктор Сергеевич, когда обманывают, всегда неприятно. Люди отдали по сто двадцать тысяч долларов, а их обманули и еще смертью грозят. И смеются. Конечно, это неприятно.

– Да в том-то и дело, что мне это неприятно, даже если это правда. Идешь домой и знаешь, что как будто заражен…

– Так ведь удачей, не сифилисом, – напоминает она.

Ей непонятно, почему он разгорячился. Наверное, у него слишком богатое воображение. А она всегда говорила, что это большое неудобство.

Она едет к метро на маршрутке, потом втискивается в переполненный вагон. Внутри нее переливаются теплым светом адрес и телефон. Это заставляет Лидию улыбаться. Какое ненужное знание для избранных, оно бы пролезло в Лидию, как бы она ни отказывалась. Виктор Сергеевич сказал, что ты как будто заражен этим. Да, это верно: любое знание – зараза. И любая зараза излечивается со временем, если, конечно, не убивает.

В пустой и темной квартире Лидия садится к компьютеру. Она набирает «Александр Мостовой», их сотни, добродушных Александров Мостовых, они заваливают ее своими бормочущими историями, она набирает к ним еще «теорию выигрыша», и тут они словно спотыкаются у невидимой черты.

Опускается невидимый занавес.

Александры Мостовые исчезают.

Это всего лишь потому, что в такой комбинации в Интернете ничего нет – и Лидия это понимает – но все равно у нее появляется ощущение, что она прошептала заветное словосочетание, и все эти люди, до этого такие беззаботные, такие многословные и откровенные, вдруг побледнели и отошли прочь.

Цветная поляна опустела.

Горит на поляне «теория выигрыша Александр Мостовой», желающих гулять нет.

Она снова пытается найти статью Михаила Высоцкого, набирает просто «теория выигрыша», текут перед ней теории и выигрыши, но статья, видимо, уже удалена с сайта газеты. Вдруг ровный поток замедляется – Лидия видит ссылку на Живой Журнал.

Кажется, это для нее.

«Кто-нибудь слышал о теории выигрыша?»

Молчание в ответ.

«Алло, кто-нибудь слышал о теории выигрыша?»

….

«Ну еще бы! Если о ней хоть слово напишешь – сразу помрешь».

«Эй, парень, а ты-то сам не рискуешь?»

«А чо нам, кабанам».

«Афтар, выпей йаду!»

«Да, это мрачная история» – соглашается она. Ей видится пустой зал на Садовнической улице. В зале всего лишь пятеро, двое из них спят. Слушатели даже не сняли верхнюю одежду, в зале холодно, лектор надел под пиджак вязаный свитер. Он видится ей в подробностях, его седые грязные волосы разметались по плечам. Он немного закинул голову назад. Он их презирает, да.

Лидия оглядывается. Люди расселись по всему залу, им словно стыдно садиться рядом друг с другом. Они бы предпочли не встречаться взглядами. Кто-то из них продал последнее, что имел. Они неудачники.

Какая нужда заставила их принять условия? И это высокомерное «мы вас не заставляем», и это «вы умрете, если расскажете», и наглое молчание в ответ на вопросы – сука, взял сто двадцать тысяч, а слова лишнего произнести не хочешь! – и главное, этот смех в ответ на ее вопрос. Это ведь она бы его задала? Она бы спросила:

– А как же вы читаете лекции и не умираете?

Нет, неправда. Она бы спросила не это.

Она бы спросила:

– Почему подлецам везет? Разве это справедливо? Вот пришел к вам подлец, и вы ему помогли. Он подлец, а ему везет! А хорошему человеку не везет, его обманывают, у него больше ничего не осталось, ему теперь только в петлю!

Она редко спрашивает о том, что ее на самом деле волнует. Но сейчас она дала себе волю. Она спрашивает о том, что ее на самом деле волнует.

Мостовой переключает телефон с беззвучного режима. Проверяет, не звонил ли кто во время лекции. Он поднимает глаза и смотрит на Лидию без особого интереса. Он уже старый человек, но до сих пор красивый. Правильные черты лица.

Они встречаются взглядами.

Он мог бы рассмеяться, как все смеются, когда ты спрашиваешь о том, что тебя волнует. Но он не смеется.

Впрочем, ей плевать – можешь смеяться! – я все равно сегодня задам все свои вопросы. Мне надоело стесняться.

Она почти кричит:

– А почему вы помогаете только за деньги? В мире столько несчастных людей, а у вас такая огромная власть. Почему вы не помогаете бесплатно? Хорошим людям, а?

Его лицо вдруг искажается до неузнаваемости. Волосы становятся рыжими, бородка исчезает, вместо нее висят рыхлые женские щеки. Да, он теперь женщина – рыжая женщина.

Она смотрит на Лидию, приоткрыв рот, а потом вдруг начинает кричать, как чайка.

И в этот момент свет гаснет. Становится абсолютно темно и тихо. Перед глазами лишь синеватое свечение, словно оставшееся от звезды, умершей за миллионы лет до Лидии. Она испуганно вглядывается. Что это? Остатки крика?

Громкий стук за спиной.

Она оборачивается: глаза уже привыкли к темноте, и из темноты проступают очертания ее комнаты. Первые секунды она ошеломлена, она не может понять, как перенеслась с Садовнической в собственную квартиру. Или она выпала из реальности? Она не помнит, чтобы куда-то ехала или шла. И если это квартира, почему в квартире темно?

И кто тогда крадется по коридору?

Горло внезапно смыкается: она теперь не может произнести ни слова. Она даже не может дышать: ей очень страшно.

Она видит ползущие по стене блики, они колышутся в такт приближающимся шагам, за ними идут глубокие тени, каких она раньше никогда не видела…

В квартире загорается яркий свет и раздается дикий крик.

На пороге комнаты стоит мать со свечкой и орет, как резаная.

От страха Лидия тоже орет.

Так они и орут на весь дом минуты две, не меньше.

Наконец, мать замолкает и сползает по стене на пол. По ее вискам, по лбу текут струи пота.

– Как ты меня напугала! – бормочет она. – Что же ты молчала, что уже дома? Неужели ты не слышала, как я пришла?

– Я не слышала, – шепчет Лидия.

– Свет отключили… Я пошла к соседям за свечкой… А тут ты… Я думала, в квартире никого нет…

– Мама! – Лидия идет на подгибающихся ногах к матери, садится рядом с ней на пол, обнимает ее. – Прости… Я задумалась, это трудно объяснить…

Мать рыдает в голос. Все-таки она уже старенькая…

И чтобы успокоить ее, чтобы немного развеселить, Лидия рассказывает о теории выигрыша.

22

Анатолий Борисович Львинский был одним из богатейших людей своего времени. Начал он со случайно найденных в подъезде двухсот тысяч, а закончил состоянием, которое вообще было трудно оценить, поскольку его основную часть составляли редчайшие драгоценности.

Вопрос о том, вписался бы Анатолий Борисович в капиталистические времена или не вписался, остается открытым. В 1989 году он был застрелен в собственной квартире – вероятно, из-за камней. Выстрел был произведен в спину; в момент смерти Анатолий Борисович сидел за письменным столом и писал мемуары – описывал аккурат тот самый момент, когда услышал в замочную скважину бормотания директора строительного управления, заставившие его секунду спустя обосраться, выблевать завтрак и потерять сознание.

«Он сказал, что воля мешает удаче, что удача по своей природе – полнейшее безволие. Еще он сказал, что силу воли трудно распознать, потому что иногда она маскируется под пассивность. Однако пассивность – это и есть сила воли, возведенная в абсолют, это подавление желаний волей; синонимом безволия является, скорее, своеволие, сказал он, и это меня поразило так, как больше ничто и никогда не поражало» – написал Анатолий Борисович. Думается, что оглянись он в тот момент, поразился бы куда больше. Но не успел, получил пулю в затылок.

Скорее всего, Анатолий Борисович не стал бы удачливым капиталистом. Для такой карьеры у него не было аппетита – он давно наелся слишком изысканными блюдами. Его вкус был истончен и больше подходил какому-нибудь герцогу. Обладание камнями делает человека странным субъектом, ведь у камней есть удивительное свойство: купить их можно, а продать – нельзя.

В 1985 году ему довелось увидеть свою судьбу в десятикратном увеличении. В поездке по Индии он познакомился со скромным адвокатом по фамилии Виджая-раджа – обладателем нескольких крупнейших камней мира, в том числе самого большого рубина. Камни увидеть было нельзя – они лежали в банковской ячейке – а вот обладатель их был доступен. Был это человек больной, желтый и довольно тихий. Камни он получил в наследство, вошел сразу во все энциклопедии, председательствовал в нескольких комиссиях ЮНЕСКО, но вот продать эти камни не мог – в Индии покупателей не было, поскольку камни считались индуистами не продаваемыми, а за пределы страны вывозить их было запрещено. Не мог он этими камнями даже полюбоваться: доступ к ним был слишком сложной процедурой, что-то надо было подписывать за полгода до посещения, да вызывать специализированную охрану, да не всегда банк соглашался… Да и не любил адвокат камней вообще: не понимал, чего на них смотреть.

Выслушав переводчика, Анатолий Борисович сначала смеялся, потом загрустил. Увы, это была и его история. Камни и ему не давали никакого счастья, кроме счастья обладания своей бесполезностью. В отличие от адвоката, он их, конечно, мог продать, но продав их, он ничего не получал взамен. Деньги не могли возместить потерю, они могли быть только истрачены на камни же. Так что и владение ничего не давало, и невладение ничего не давало. Анатолий Борисович снова пожалел, что не завел детей и внуков.

Странная у него вышла судьба. Соблазненный бормотанием человека у окна, он навоображал себе избранность и всю жизнь провел в попытках поймать горизонт. Он считал себя утонченнее остальных людей, поскольку наслаждался очень тонкими вещами, вроде света, попадающего в ловушку камня, или острой ледяной звезды, загорающейся в глубине самых драгоценных самоцветов, но когда он насытился утонченностью, то разочаровался и в ней, поскольку она показалась ему мороком.

За Веркой он начал ухаживать как раз в такой кризисный момент переоценки ценностей. Анзор, давно носящийся с идеей шефа «женить», рассказал ему взахлеб, какая красивая, белая, жаркая женщина работает у них по соседству. И своя – с пониманием, что да как. Не интеллигентка какая-нибудь, которая начнет нос воротить да делать вид, что осчастливила торгаша.

– Эта не начнет? – весело спросил Анатолий Борисович.

– Эта? Нет! Простовата, конечно, для вас… Но обтешете. Она как поле непаханое. Не москвичка, которая старая уже в пять лет, а девка из провинции. Нет, честно.

Вот это и зацепило. А когда он пришел в магазин и увидел ее, сердце торкнуло. Верка была простая, вся на виду. И она пошла за ним так доверчиво. А уж после ее истории об осетрине он твердо решил эту молодую женщину обтесать, обучить и на ней жениться.

Знаток камней, Анатолий Борисович до последней минуты их знакомства так и не понял, что столкнулся с самым твердым камнем мира. Эта была такая кристаллическая решетка, что ее нельзя было ни разбить, ни сжать, ни втиснуть в нее что-либо чужеродное. Не понял он и того, что Верка на том этапе жизни решила спать с богатым, чтобы немного вылезти из нищеты, а понятия она никогда не смешивала. Будь Анатолий Борисович самым красивым мужчиной мира, она бы этого в упор не признала. Верка всегда видела только один путь – тот, по которому шла. Она не наблюдала по сторонам и уж тем более не рвала лютики по обочинам.

За три года знакомства Анатолий Борисович подарил Верке семнадцать золотых колец с рубинами и бриллиантовой крошкой, семь тяжеленных цепочек из золота пополам с медью и восемь пар сережек. Еще подарил комплект: серьги и кольцо из янтаря с застывшими внутри пузырьками. Комплект ей не шел, был он сделан для какой-то нечеловечески высокой женщины, а у Верки и шея, и пальцы были коротковаты, поэтому серьги лежали у нее на ключицах, а кольцо доставало до ногтя. Серьги, впрочем, Верка не любила носить: от них болела переносица, но ей нравился янтарь, нравилось, что он вообще не камень – он мягкий и теплый – поэтому этот комплект она надевала по праздникам. Терпела его неудобство ради красоты.

Взамен драгоценностей Анатолий Борисович получил неограниченный доступ к Веркиному телу. Это было для него самое ненужное, но больше он не получил ничего. На выставках она откровенно скучала, на концерте в филармонии заснула (честно говоря, притворно, чтобы он опозорился и больше не приставал), в ресторанах заказывала всякую гадость, вроде сладкого шампанского и жульенов в железных ковшиках. Читать отказалась сразу и бесповоротно, желтое золото печально передаривала.

– Ты ничему не хочешь учиться! – говорил он.

Он был неправ – учиться она хотела и училась охотно, да вот хоть у Мокеевой сразу научилась делать начес на голове. Она не хотела учиться у него, потому что он не был учителем. Он был богатым и был для колец, за которые, как она считала, она очень щедро расплачивается.

За пять минут до смерти он вспомнил ее. Дошел в мемуарах до семьдесят девятого, подумал мимолетно: «Писать ли о личной жизни? Какой она была у меня в тот период?». И вспомнил Верку: большую, белую, упрямую, обвешанную розовым золотом, с янтарными серьгами до пупа и в любимом кольце с огромным бледно-розовым рубином… Вспомнил и улыбнулся: да эта моя неудавшаяся подруга была типичной советской женщиной! Она воплощала какую-то такую черту, которую я ненавижу и люблю в моем народе. Я напишу о ней, о том, как ее кормили в детстве тухлой осетриной, о том, как она выкарабкалась наверх, как не хотела становиться тоньше… Да, она заслуживает… Но вначале надо было дописать о директоре.

Анатолий Борисович решил впервые рассказать правду о своем чудесном перерождении, он написал: «Это меня поразило, как больше ничто и никогда не поражало», – и в ту же секунду умер.

У Верки осталось от него на память только два кольца – рубиновое и янтарное. Все остальное пришлось продать. Особенно жалко было янтарные серьги, тем более что ушли они за копейки. Но делать было нечего: жизнь дороже. Дело в том, что через год после их расставания Верку накрыл ОБХСС.

Это было за несколько лет до больших торговых чисток, закончившихся, как известно, многочисленными расстрелами. Так что Верка легко отделалась и даже вознеслась потом на недосягаемую высоту.

То, что ее место готовят для другого человека, она стала чувствовать задолго до обыска. Были косвенные намеки, и остается только поразиться Веркиному чутью: тому, что она эти намеки заметила. Ведь внешне все выглядело своей противоположностью.

Стали Верку сажать в президиумы, наградили грамотой, позвали в партию. Внимание к ней сгущалось с каждым днем, это вдруг стало вызвать тянущую тоску и беспокойство.

Она поделилась своими подозрениями с Анатолием Борисовичем, и тот долго смотрел на нее, наклонив голову к плечу. Молчал, думал. Он находил ее доводы верными, но, во-первых, сам не понимал, почему они верные, а во-вторых, он не мог понять, как такая неделикатная девушка как Верка могла дойти до таких тонких вещей, которые и ему-то, умному, было бы очень затруднительно сформулировать.

– Будто меня выталкивают в центр круга, – описала она, растягивая ложечкой верхушку жульена. – А потом, знаешь, разойдутся, и я останусь одна. Как дура.

«Так она все-таки дура или нет?» – в который раз спросил себя Анатолий Борисович.

Если рассуждать логически, все шло как нельзя лучше. Верке дали однокомнатную квартиру на Юго-Западе, приняли в кандидаты в партию: зачем тревожиться? Тут радоваться нужно. Разумеется, Анатолий Борисович знал, что многих людей пугают собственные успехи, вот они и начинают придумывать разную ерунду, чтобы избежать перемен, пусть даже счастливых, но здесь, чувствовал он, что-то другое.

Здесь не страх перед переменами, здесь страх перед опасностью. А вот как он сам определяет разницу, и главное, как эту разницу определяет Верка, Анатолий Борисович понять не мог.

– Не по моим достоинствам внимание, – подытожила она, и он снова поразился: он-то считал Верку самоуверенной, даже наглой. Чем еще можно было объяснить ее нежелание признать собственные несовершенства, с которыми он так яростно боролся?

Оказывается, она знает, что ее достоинства имеют пределы! – довольно зло подумал он. И злился тут совершенно напрасно: Верка уж точно не была виновата в том, что он ее плохо прочитал. Она-то как раз очень ясно видела и свои достоинства, и свои недостатки, и награды-наказания, которые следовали за первые и вторые. Себя она судила очень строго, это она ему не давала судить.

Их роман к тому моменту клонился к закату. Верка из нищеты вылезла. Квартирка у нее была конфетка – с голубым унитазом, голубой ванной, кухонным гарнитуром, финским холодильником, стенкой, полной хрусталя, двумя коврами, импортной тахтой, цветным телевизором; коридор был оклеен обоями, имитирующими кирпич. Да, еще: в коридоре имелся большой встроенный шкаф, его дверцы покрывала самоклеящаяся пленка под дерево. Даже сучки были на ней нарисованы – умеют же, гады. Лидия посещала блатной детский сад прямо во дворе их дома. Очень удобно, даже водить не надо – девочка сама ходила. Она вообще росла самостоятельная.

Верка теперь была богатая, поэтому ее нужда в Анатолии Борисовиче стала засыхать, как старый сучок. И вскоре отпала.

Анатолий Борисович этому даже обрадовался, поскольку давно в Верке разочаровался. Он искал в ней ученицу, будущую жену, а нашел не очень удачную любовницу. Ему казалось, что с ней будет трудно порвать, поскольку она-то пила из чаши их отношений полными горстями. Это не удивляло Анатолия Борисовича, он искренне думал, что осчастливил дагестанскую сироту, вот она и присосалась. На самом деле Верка просто нашла в нем то, что искала, их отношения были для нее абсолютно адекватны ожиданиям, ей не надо было продираться через сопротивление другой личности. Поэтому она радостно пила из этой чаши, а когда допила, так же радостно отставила чашу в сторону.

В тот год Верка познакомилась с Семеном. Шофер завез ее на сервис, попросил подождать пару минут.

Она вышла из машины, разминая ноги.

Заместитель директора автосервиса вышел лично поздороваться со знатной клиенткой. Не у всех молодых женщин в те времена были служебные черные «Волги».

Он шел к ней, улыбаясь вежливо и осторожно. Она смотрела, как он важно переваливается с ноги на ногу, большой и плотный.

Он сразу же поразил ее сходством с начальником автобазы из давно забытого дагестанского прошлого. Она ухмыльнулась про себя, что он тоже связан с автомобилями. Она также порадовалась своей проницательности: Верка и раньше замечала, что внешнее сходство всегда продлевается схожестью судеб и еще одинаковостью голосов. Ну, голоса – это понятно. Там, наверное, и связки одинаковые в одинаковых горлах. Но вот судьбы? Почему, интересно?

– Давно хотел познакомиться, – сказал заместитель директора, и Верка подпрыгнула на месте: голос его словно прилетел из прошлого, преодолев и километры, и годы.

Ах, это было как вчера. Раскаленный полдень, сухой ветер, несущий горячий запах трав, коричневые подушечки пальцев, подносимые ко лбу козырьком, и острый медный блик, режущий глаза… А это откуда?.. Ах да, вспомнила она, был же еще сын начальника милиции, это он пускал солнечных зайчиков, когда делал ей предложение.

Воспоминания умилили Верку, она поняла, что еще ни разу не причаливала в тихой гавани взаимной любви и заботы. А ведь ей хотелось посетить все гавани мира.

Она посмотрела на Семена повнимательнее.

Да, он был похож на того мужчину, который ей в принципе нравился и о котором она даже мечтала в годы своего фиктивного замужества. От того исходил радостный запах волка, а его грубоватый тычок в плечо до сих пор наполнял ее низ жаром. Судьба развела их, потому что ей нужны были деньги и нужно было двигаться, но в принципе, если бы она выбирала любовь, она бы выбрала ее в волчьем обличье.

И, конечно, она бы опять выбирала сама, а не была выбираема.

– Чем тут пахнет? – спросила она, и он не стал говорить: «Машинным маслом». Он почему-то сказал: «У нас здесь расплодилось слишком много собак. Это пахнет шерстью».

– А, ну да, – усмехнулась она.

На следующий день к ней пришли с обыском. Левого товара не нашли, но все равно: настроены были решительно. Сказали, что рано или поздно она попадется или подельники сдадут, грозили уголовным делом. Она их давно ждала, поэтому сразу сообщила, что уйдет тихо, а заплатит очень много. Когда эти слова передали заказчику, он удивился, но подумал, что девка и правда умная, а значит, умна и выбравшая ее Мокеева. Значит, правильно Мокееву ушли на пенсию. Будет мешать в открывающихся головокружительных перспективах.

«Слишком умные!» – сказал себе заказчик, поставив мысленные кавычки. Он считал это определение синонимом излишней осторожности, даже трусости – то есть препятствием для деланья огромных дел. В этом смысле он был прав, но именно поэтому он был дураком. Ведь когда у него самого все стало получаться слишком легко, он не насторожился, а загордился окончательно. Весь мир стал ему казаться по плечу, и немыслимые успехи, кашей вылезающие из волшебного горшка, он воспринял как признание заслуг. В итоге его расстреляли – одного за всех, самого жадного – а Мокеева осталась жить, хотя и на пенсии.

Верка же тихо работала продавщицей, наслаждаясь первой в своей жизни взаимной любовью.

23

На работе сногсшибательная новость. Виктора Сергеевича увольняют. Редакция возбуждена, никто не работает – грядут перемены.

– За что увольняют? – спрашивает Лидия.

– За ту самую статью.

– Какую?

– Про гимнастку.

Она помнит статью и помнит, что статья показалась ей слишком запанибратской. Не по временам, не по хозяевам. Она тогда удивилась, но решила, что главному виднее.

«Да, – говорит она себе. – Это из-за статьи».

Но сама в это не верит.

Виктор Сергеевич у себя в кабинете. Он не собирает вещи, не разговаривает по телефону, он курит, спокойно глядя в окно. За окном – ноябрьская слякоть. Серый, тусклый, уютный день.

Лидия любит ноябрь – единственная в России, наверное.

– А, Лида, привет… Присаживайся, посиди со стариком. С пенсионером.

– Во дают, да? – говорит она, садясь напротив. – А еще говорят, нет цензуры.

Он косится на нее, но никак не комментирует.

Гасит окурок в пепельнице.

– Надо бросать курить. Правда, говорят, что в моем возрасте бросать курить вреднее, чем курить. Это стресс. Мне из Турции привезли электрическую сигарету, из нее даже дым идет. Ну, не дым – пар. Без запаха. Но и руки, и рот все время заняты… Так легче бросать… Да…

Ей жалко главного, он энергичный, и он любит ощущать свое влияние на события. Он давно уже ни на что не влияет – не влияет газета, не влияют его друзья-либералы – но газета дает ему иллюзию собственной значимости. Как электрическая сигарета дает иллюзию курения.

– Зря вы опубликовали эту статью, – говорит Лидия. – Все-таки надо было понимать, с кем имеете дело…

– Да, – соглашается он, глядя на Лидию прищурившись. – Впрочем, я думаю, это не из-за статьи, а из-за теории выигрыша.

Ожидаемые слова сказаны: он ведь для этого и пригласил Лидию посидеть с пенсионером. Лидия пожимает плечами – что она еще может сделать? Еще гуманнее разубеждать его, но на это у нее нет сил.

– Виктор Сергеевич, – говорит она. – Вы придаете этой теории слишком большое значение. И если у вас есть лишние сто двадцать тысяч, а они у вас наверняка есть, то это опасно.

Он вытаращивается, потом начинает смеяться.

– Ну ты даешь! Неужели я похож на человека, который способен выложить жуликам все свои накопления?

– Никто не похож.

– Неправда. Есть такая наука – виктимология. Это наука о жертвах. Жертва имеет четкие признаки, в том числе и жертва секты.

– Вы верите в судьбу? – неохотно спрашивает она.

– Я? – он задумывается. – Нет. А почему ты спрашиваешь?

– Да так просто…

– В общем, почему я тебя позвал. Они считают, что я отказался, а ты согласишься. Им ведь нужна эта статья, она не снята с повестки дня…

Он молчит некоторое время, словно не решается сказать еще что-то. Наконец, решается.

– Лидия, а ты не боишься писать статью?

– С чего бы? – удивленно спрашивает она.

– Но ведь каждый, кто напишет про эту теорию, может умереть.

– Виктор Сергеевич, вы серьезно?

– Куда серьезнее.

– И тот, кто дал инструкцию, тоже умер?

– Это другое дело.

– Чем же я буду отличаться от него?

– Ну да, ничем, – он растерянно смотрит на нее, затем лезет в ящик стола за новой пачкой сигарет. – Надо бросать, – говорит он. – Я бы на твоем месте отказался писать.

– Меня уволят, Виктор Сергеевич, если я откажусь.

– Эта работа для тебя так важна?

– Я два года работала продавцом парфюмерии.

– Понятно, – говорит он.

– Виктор Сергеевич, с вами было хорошо работать.

Он кивает, затягивается, глядит в окно.

Редакция возбуждена. Все разбрелись по кучкам, шушукаются. Кто-то уже сбегал за выпивкой, будет сабантуй. Для большинства Виктор Сергеевич был плохой руководитель. Он был и сам не ам, и другим не дам. Точнее, сам-то он ам, а другим не давал. Таково общее мнение. При либералах Виктор Сергеевич озолотился. Получил квартиру от Лужкова как видный журналистский деятель. Теперь он эту квартиру сдает. Квартира большая, она обеспечивает его деньгами на жизнь.

Молодые сотрудники редакции тоже хотят иметь халявные квартиры. Но кто им даст? Тем более в газете, слывущей либеральной. Нет уж, пусть лучше нынешние хозяева газеты, как это по-ихнему… расконспирируются. Лидия знает, что молодые сотрудники газеты готовы хоть под кого, лишь бы им дали какие-нибудь гарантии, какие-нибудь надежды. Где же здесь место для Виктора Сергеевича, сохранившего барские замашки свободомыслящего?

«Пожалуй, мне придется писать статью» – думает Лидия.

Роется в коробке с бумагами. Достает инструкцию.

«Следует сделать так: изложить реальную историю вербовки…».

Она сидит некоторое время, смотрит в окно.

«В 2000 году я работала корреспондентом в небольшой газете. Читателям нравилась мистика, и нашим постоянным автором стала профессиональный парапсихолог по имени Галина».

«…затем рассказать о записи (она происходит в произвольном порядке; по данному телефону разрешается позвонить, чтобы использовать этот разговор в статье)».

– Слушаю вас, – говорит спокойный женский голос.

– Я бы хотела записаться на лекции по теории выигрыша.

– Вы должны привезти сто двадцать тысяч долларов по адресу, который у вас есть. У вас есть адрес?

– Да.

Она ждет, что ее спросят: «А откуда у вас этот адрес? Откуда этот телефон? Кто вам его дал?», но ее об этом не спрашивают. У женщины такой будничный и такой незаинтересованный голос, кажется, в глубине ее квартиры разговаривают дети, и она говорит куда-то в сторону: «Да тише вы!».

Кто эта женщина? Жена Александра Мостового? Его дочь? Можно было бы узнать это по базе данных телефонов, которая продается на Горбушке, но Лидия думает, что это лишнее: какая разница? Ее любопытство не должно выходить за пределы ее намерения.

– Когда вы придете? – спрашивает женщина.

– Я могу прийти завтра. Во второй половине дня.

– Захватите паспорт.

Легко двигаться по этому коридору, в нем такие прочные стены. И никаких ответвлений, никаких тайных комнат. Это даже приятно.

– Ты о чем задумалась, мать? Ты расстраиваешься, что ли? – Экономический обозреватель хлопает ее по плечу. – Пошли бухнем? Да ты не парься, теперь все будет даже лучше. Ты со стариком ладила, я знаю, но из-за этого ты не видела его недостатки.

– Да идите уже! – кричат им. – Тут назрел тост!

– Зачем они кричат? – говорит Лидия. – Виктор Сергеевич может обидеться.

– Да он уехал уже, ты не видела? Сказал, что завтра новый придет. Молодой и красивый.

– С военной выправкой! Ха-ха-ха. Идите уже, водка стынет!

24

Семену Лацке было семь лет, когда их с отцом бросила мать. Сказать, что это сильно повлияло на мальчика, значит не сказать ничего. Мальчик онемел от горя. То есть натурально перестал разговаривать и молчал два года подряд.

Вначале его таскали по врачам-педиатрам и врачам-психиатрам, потом в ход пошла тяжелая артиллерия: профессора, приятели отца. Пока они разбирались с недугом, бедный Лацке-старший, на которого и так свалилось множество бытовых проблем, был вынужден освоить язык глухонемых. Он попытался обучить этому языку своего замолчавшего сына, чтобы наладить с мальчиком хоть какое-то общение. Все было зря: мальчик не хотел разговаривать ни звуками, ни жестами, ни даже движениями глазных яблок. Глаза у него моргали, но в стороны не двигались, причем оставались неподвижными и во сне.

Отец прокрадывался каждую ночь к постели сына, вглядывался в нежно опушенное лицо, пытался поймать движение глаз за плотно сомкнутыми веками. Но глаза не двигались.

Отец Семена был профессором медицины – специалистом в области нормальной физиологии – и если немота его не особенно пугала, то неподвижность глаз очень тревожила. Неподвижность ночью означала отсутствие фазы быстрого сна, а это, как известно даже студенту-медику, вещь, неизбежно приводящая к смерти.

Именно тогда Лацке-старший начал активную беготню по друзьям-профессорам. Стало понятно, что надо изучать мозг, выбивать редкие для тех времен исследования. Согласования тянулись слишком долго: сон всегда был темой малоизученной, и пока папаша бегал, сроки неизбежной смерти прошли, но смерть не наступила. Без быстрого сна можно прожить неделю, не больше, а тут уже третий месяц заканчивался. И без исследований стало ясно, что мальчик спит нормально, только снов не видит, глазами не двигает и еще днем молчит.

Чудесный ребенок, волшебный! – сказал Лацке-старшему профессор-психиатр. Мол, вы же знаете, сколько в нашей области неизведанного. Профессор-психиатр на самом деле считал мальчика абсолютно нормальным, но он считал ненормальным отца – своего старого друга, однокашника по Первому медицинскому. В то, что глаза Семена ночью неподвижны, он категорически не верил. Все придумал бедный отец, свихнувшийся от предательства молодой и веселой жены, сбежавшей с автослесарем. Тут чокнешься. Ну, а бзики у каждого шизофреника свои. Нет ничего странного, что у профессора нормальной физиологии они медицинские.

Недуг закончился в один миг.

В тот день профессору Лацке, наконец, пришла карточка на машину, и он поехал в магазин, взяв с собою сына. Насчет машины было трудное решение: Лацке-старший недолюбливал технику, и предательница-жена была этим сильно недовольна. В последние годы их совместной жизни она особенно настойчиво просила его купить автомобиль – только что появившийся «Москвич-401». «Ну, ты не хочешь водить – я научусь» – говорила она, и он теперь всегда морщился, вспоминая эти ее слова. Понимал, откуда настойчивость, покрывался запоздалым потом отвращения: ведь если бы купил, а она бы стала ездить, и ездила бы в автосервис, и вот на заднем сидении его автомобиля…

Два года он растравлял себя чудовищными картинами. И по прошествии двух лет начал понимать то, что сразу понял его друг – профессор психиатрии. Он, конечно, не вполне нормален.

За два года острота утраты сгладилась, мозг потихоньку пришел в норму, Лацке-старший стал осознавать и свою болезнь, и необходимость лечиться. Пошел по друзьям-профессорам, среди которых был даже подпольный профессор психоанализа, пропил таблеточки, поспал электросном, зачастил в бассейн, съездил на курорт, где в медицинских целях завел небольшой роман с полноватой хохотушкой-вдовой, принял весь курс родоновых ванн и сделал еще две терапевтические вещи, на которых особенно настаивал профессор психоанализа: перестал вглядываться по ночам в веки сына и решился на покупку автомобиля.

…Семен стоял на улице у входа в магазин, неподвижно созерцая идущих по тротуару людей. Видел он мутно, поэтому ни во что не вглядывался. Зрение его за годы молчания сильно испортилось, слух почти пропал: он и не говорил-то потому, что когда пытался что-то сказать, то не слышал собственного голоса и не отличал произносимого от тишины. Зато у него обострилось обоняние, вот этим-то волчьим навыком он и общался с окружающим миром.

– Пошли, – сказал отец и потащил его куда-то во дворы.

От отца пахло одеколоном и немного больницей. Шел уже второй выходной день, а запах больницы до сих пор не выветрился. Мимо пробежала собака, от нее пахло шерстью, запахи наплывали волнами, рассказывая полуслепому и глухому Семену не только то, что происходит впереди, но и то, что за спиной, и вдруг в эту скучную мешанину пыльного полдня влилась невероятная по силе и несказанная по мощи вызываемого воспоминания волна лучшего на свете запаха – запаха матери.

Перед ними была стоянка, заполненная новенькими «Москвичами». Здесь запах был почти непереносим: о да, это был волшебный дух, что исходил от матери весь последний год до ее ухода. Семен уже задыхался, но отец, тащивший его за руку, этого не замечал: он внимательно всматривался в ряды машин. Где-то здесь стоял зеленый, как-то интересно называется… за цвет были уплачены дополнительные и немаленькие деньги.

– Ах, вот она! – сказал отец, протащил Семена еще немного и открыл дверцу.

Запах вырвался наружу, шибанул в ноздри, обжег легкие, проник в кровь, потом в голову – и прорвал-таки застарелую пленку отчаянья. Ту, что запечатала уши, сделала сухим горло, ту, что облепила глаза, смачивая их, но не давая видеть мир ясно. Она зашипела, пошла пятнами – ну точно как кинопленка, на которую плеснули кислотой.

И растворилась полностью.

Мир ослепительно вспыхнул, закричал голосами и шумами, мальчик немедленно потерял сознание.

«После этого он спал целую неделю!» – возбужденно рассказывал Лацке-старший профессору психиатрии. – И все это время его глаза двигались как сумасшедшие! Он наверстывал быстрый сон за два года, о, это прорыв в физиологии!»

Профессор-психиатр кивал головой, а сам думал, что мальчик, скорее всего, вообще был здоровым все эти годы. Это папаша, наконец, пришел в себя, увидел движение глазных яблок сына, которые всегда двигались, услышал его голос, который никогда не пропадал, поскольку сын всегда мог разговаривать, просто молчал в присутствии душевнобольного отца.

– Ах, какое красивое в этом году лето! А соловьи-то у нас на даче, ну просто взбесились, ей-богу! Как они поют! – восклицал Лацке-старший, и это значило, что он стал видеть и слышать не только сына, но и вообще – видеть и слышать.

– Мы с Семой поедем этим летом на море! Это предложил сам Сема! Он сказал: там красивые женщины! Двенадцать лет мальчику, а он думает о женщинах, каково? Жеребец будет! – кричал Лацке-старший уже из коридора.

Депрессия закончилась.

Тем вечером профессор-психиатр позвонил профессору-психоаналитику и выразил свое восхищение ходом с машиной.

– Ну и время, коллега, время. Вот лучший врач. – Психоаналитик был польщен, но он любил скромничать. – И ради бога, никому больше, вы же знаете, как у нас к этому относятся.

Только два человека на земле продолжали верить в реальность Семиного недуга: сам Семен и его отец. Семен потихоньку забывал все подробности, отец старел и уже не мог активно заниматься исследованиями. Он очень надеялся, что сын вырастет, поступит в медицинский, закончит его, станет профессором и там уж разберется, что это было. Иногда уютными тихими вечерами на даче он напоминал Семену особо важные подробности двухлетнего молчания, чтобы Сема ничего не забыл, чтобы включил даже мельчайшие симптомы в будущую великую историю болезни, которую назовут «болезнь Лацке»; в его старческом бормотании болезнь выходила слегка искаженной, так что Семен даже и слушать перестал. А к семнадцати годам забыл почти все.

Почти все, кроме двух вещей: того, что без снов умирают, а он не умер, и того, что запах автомобилей – это запах исцеления.

Он, собственно, и не мог вслушиваться в отцовское бормотание. Слишком это было тяжело, все эти надежды на его славу великого врача. Он уже знал, что в медицинский не пойдет, и знал, что этим убьет отца, точнее, добьет, ведь первый удар, несомненно, нанесла мать, когда сбежала с автослесарем. А последний надлежало нанести ему – Семену, единственному и любимому сыну папы-профессора, твердо решившему стать автомобильным инженером. Это было точно такое же предательство, какое совершила мать, и Семен страшно мучился этой своей грядущей, хотя и невольной ролью Иуды.

Иногда его посещала мимолетная мысль, что и мать, возможно, была лишь щепкой, уносимой потоком, и что у каждого своя судьба, от которой не спастись, но это не делало ее поступок более благородным и, соответственно, не могло облагородить и его отказ от медицинского института.

Все решилось самым невероятным образом. Однажды отец нашел на Семином столе учебник для абитуриентов Бауманского, рассеянно полистал его, обдумывая, к чему бы это, после чего вдруг оглох и онемел.

Это было почти смешно, и Семен, пришедший на консультацию к папиному другу – профессору психиатрии – хихикал, как дурак, описывая то, что сам же непрерывно слышал от Лацке-старшего во время длинных и уютных дачных вечеров. Но как было не хихикать, если папаша не только молчал, но и смотрел на стену, не двигая глазами!

– Мне остается только подкрасться к нему ночью и понаблюдать, есть ли у него сны, – добавил Семен и хрюкнул от смеха.

Профессор-психиатр был совсем старый, он и не практиковал уже – Семена принял на дому. Его теперь трудно было удивить чем бы то ни было. Он просто сидел с невозмутимым видом, жевал губами и раздумывал, с чем же на самом деле столкнулся. Это могло быть редкое генетическое заболевание, вызывающие временные повреждения в некоторых участках мозга, и тогда оба: и сын, и папа – действительно глохли и переставали видеть сны. Это могло быть и редкое, также наследственное повреждение рассудка, симптомы которого – убежденность человека в немоте близких.

К сожалению, смерть к тому моменту унесла профессора-психоаналитика, так удачно придумавшего лечение автомобилем. Так что Лацке-старший не поправился. Он помолчал полгода и тихо отошел. Диагноз поставили обычный: инсульт. Семен похоронил отца, закопав вместе с ним последние воспоминания о мутном детстве, и спокойно поступил в МВТУ имени Баумана.

Ему было грустно, что папа умер, но он был счастлив.

Уже на третьем курсе он пришел к убеждению, что все эти истории с немотой – папины старческие фантазии, так сказать, предвестники инсульта, который и был единственной причиной папиного остолбенения и смерти. И что инсульт вполне все объясняет, а сам при этом объясняется жутким поступком матери, бросившей двух беззащитных мужчин ради какого-то автослесаря. И что отец очень сильно страдал, а он, Сема, не очень, потому что был ребенком. Он и правда не помнил каких-то особенных переживаний. Не помнил тоски, не помнил слез. Ничего этого не было – дети есть дети, они быстро отвыкают. И в нем не осталось никаких последствий материного предательства.

Как же он был изумлен, когда эти последствия обнаружил. И в чем! В собственном отношении к женщинам. То есть когда его начали любить и предлагать ему преданность, он стал принимать эти дары с немыслимой и, скорее всего, неутолимой жадностью.

Любовь и преданность женщин – вот что оказалось смыслом жизни. Любовь и преданность женщин, а вовсе не автомобили! Это озарение превратилось в чудесное качество любвеобильности Семена, которое очень высоко оценила первая полюбившая его. Следующие полюбившие уже не так однозначно воспринимали Семину благодарность за любовь. Ведь он брал всех, всех любил и никого – даже самых никудышных – бросить не мог. Конечно, гордые женщины уходили сами, не выдерживая его бесчисленных измен, но если женщина попадалась негордая, то она могла быть спокойна – Семен ее не бросит.

К тридцати пяти годам у успешного и красивого Семена Лацке образовался целый гарем, состоящий из главной жены, неглупой дочери очень богатого внешторговца, и четырех младших жен разных возрастов и внешних данных. Еще были наложницы, то есть женщины, насчет которых пока не было известно, смирятся ли они с ролью младших жен или гордо уйдут, и женщины-однодневки, которые вообще шли через папину дачу непрерывным потоком.

Верка не стала однодневкой и сразу пошла по разряду наложниц – она была слишком серьезной на этом своем служебном автомобиле, чтобы забыть ее после первой ночи. Но вот дальше – о, по меркам стамбульского гарема Верка сделала чудесную и почти небывалую карьеру, через месяц знакомства перейдя в ранг второй жены.

Семена поразила ее страстность. Он, конечно, догадывался, что женщины-начальницы особо не ломаются, а берут свое так же, как требуют выполнения плана. Она не кокетничала и не пыталась соблазнять, она вцепилась в него жаркими и горячими руками, но это не было похоже на грубость, это было похоже на нежность, дошедшую до температуры кипения.

«Изголодалась баба!» – догадался он.

В принципе, так и было. Верка влюбилась второй раз в жизни – первым был Павел Штальман, и отношения с Павлом были похожи на отношения с Семеном, вот только Павел на Семена не походил. Павел был слабый, пытающийся убежать зайчик, Семен – волк, который и сам любил любовь, и нежности всегда давал закипеть, чтобы она стала страстью и не проявляла своих жалостливых струй, могущих погасить возбуждение.

Соседи думали, что за стенкой удвоенный разврат, но это была удвоенная нежность: нежность Семена ко всем женщинам, полюбившим его взамен матери, и нежность Верки к мужчине, которого она решила полюбить.

Возможно, слухи об ее происхождении, распускаемые директором детского дома Еленой Ованесовной, были правдивыми: отцом Верки Беленькой был человек нерусский и неправославный. Ее не шокировала роль любовницы женатого мужчины. Она сразу поняла, что Семен не бросает влюбленных в себя женщин. А дочь внешторговца, ну что ж… Если внимание распределяется честно, то и жаловаться не на что.

Они прожили вместе восемь лет – самые тихие и мирные годы Веркиной жизни. В ряду его любовниц она всегда оставалась главной. Именно ей – единственному человеку в жизни – Семен рассказал об удивительной особенности своего организма. Он никогда не видел снов.

Верку ужаснул этот недуг, грудь ее затопила невиданная жалость по отношению к такому сильному, доброму, честному и такому несчастному человеку. И она стала пересказывать свои сны, чтобы хоть немного компенсировать его несчастье.

Надо признаться, что тут Верка дала волю фантазии. Сны она сама видела нечасто, слишком уж уставала на работе, так что проваливалась в забытье до утра. Но считала себя обязанной выдавать Семену только высококачественные истории. Так ведь и ребенку не объяснишь, что устала: рассказывай сказки, будь добра, да поволшебнее.

Раскрыв рот, заместитель директора автобазы слушал о том, что, как только наступает ночь, люди обязательно летают.

«Никогда не ходят пешком?» – поражался он.

«А зачем? – резонно спрашивала она. – Если можно летать, зачем ходить?»

Там всегда море либо горы. Там много влюбленных в тебя людей и, что приятно, любовь там никогда не бывает любовью – а всегда влюбленностью. И сердце щемит особой сладостью, и ожидаешь, что вот-вот произойдет чудо.

«Примерно как?» – завистливо интересовался он.

«Примерно как на Новый год в детстве».

«Когда еще мать была с нами» – уточнял Семен, и Верка отворачивалась, чтобы он не увидел подступившие к глазам слезы.

Довольно скоро он начал понимать, что Верка врет, ведь сны часто описывались и в книгах, и в фильмах. Потом на дефицитных видеомагнитофонах появился «Кошмар на улице Вязов», и стало понятно, что сны могут быть страшными.

Но Семен никогда не пытался ее разоблачить. Ему нравилась эта игра: он спрашивал, что ей снилось сегодня, она говорила, что на пляж свалилась волна высотой с дом, но было не страшно, а как-то сразу понятно, что под водой можно дышать, и так она плыла, пока не доплыла до льдов, до хрустальных синих лабиринтов, по которым в полном безмолвии двигались тени китов и падал розоватый медузный снег.

«Красиво» – одобрил Семен, засмеявшись про себя, что Верка совсем уж сбрендила.

Впрочем, их терпимость к странностям друг друга была поразительная для этого поколения – крайне нетерпимого к любому инакомыслию. Семен слушал про Веркины сны, она знала про его любовниц, количество которых не уменьшалось с годами. Лишь тихо посмеивалась, наблюдая за шалостями стареющего любовника.

К середине восьмидесятых он дорос до начальника автобазы, должность это была престижная, богатая. Получал он больше Верки-продавщицы и довольно много ей помогал. Покупал Лидии зимние вещи, к шестнадцатилетию даже подарил чудесную кроличью шубку, доставал путевки в Сочи и в Прибалтику. Однажды с заговорщицким видом притащил путевку в Кисловодск и долго подмигивал, хихикал, словно его что-то распирало изнутри.

– Да в чем дело-то? – удивилась Верка.

– Да это ж рядом с твоим Дагестаном! – воскликнул он. – Съездишь в свой родной городок, посмотришь, как там. Ну?

А ведь вроде бы изучил Верку к тому моменту до последней жилочки… Странные создания – мужики, даже самые умные из них… Вот уж кто был далек от подобных сентиментальностей, так это Верка. В прошлое она и не оглядывалась, а он предлагал вернуться! Смешной человек.

Она поехала в Кисловодск и там дивилась чудесной природе, скалистым пещерам, Эоловой арфе, Эльбрусу на горизонте; съездила к Медовым водопадам, пообедала возле Замка коварства и любви отвратительным шашлыком, руки бы вырвать за такой… Но в Дагестан не поехала. Прошлое прошло.

По путевке с ней отдыхала Лидия – взрослая уже барышня, густо обсыпанная прыщами и всем в тот год недовольная. На лице постоянно кислое выражение – в папашу, что ли? На какую достопримечательность ей ни покажешь, зубом цыкает. А когда Верка пустилась в воспоминания, так вообще вышла ссора.

– В Дагестан, говорит, съезди! – прыснула Верка. – А чего туда ехать, там дикари. Мне второй женой предлагали стать. Ой, умора! Ты можешь себе такое представить?

Она это часто говорила, и дочь обычно вежливо улыбалась.

– А ты кто вообще-то? – вдруг спросила сейчас.

– В смысле?

– Ну, Семену ты кто?

– Он же женат, ты знаешь. И он не может развестись, его тесть в порошок сотрет.

– Ну и что?

– Что – что?

– Какая разница, по каким причинам? Ты ему кто?

– Как это – какая разница? – изумилась Верка. – Да большая разница. Не могу я требовать от человека, чтобы он….

– Вот и мусульманки не могут требовать, – перебила Лидия. – Не могут они требовать, чтобы мужчина ушел от старой жены. Поэтому становятся вторыми женами и третьими.

Это была их первая размолвка, и последствия размолвки оказались странными: Верка стала обижаться на Семена за то, что дочь стесняется ее двусмысленного положения, а Лидия, наоборот, воспылала к Семену теплыми чувствами, зато на мать разозлилась. За эту ее особенность не видеть в упор то, что нежелательно, за волшебные трактовки событий, за сказки про красивого Лидиного отца: «Ой, какой был красавец, все девчонки в техникуме умирали!». Это тоже было враньем, потому что у красивого отца была бы красивая дочь.

Тем временем началась перестройка. И о Верке, тихо работающей в окраинном магазинчике, вспомнили. Это мокеевский папаша – генерал – написал Горбачеву письмо поддержки, что, мол, новое мышление и все такое, и его отблагодарили, вытащили на парад, отряхнув с мундира пыль склепа, в котором он уже одной ногой стоял. Горбачев пожал ему руку и сказал, что не каждый молодой так молодо мыслит. И что побольше бы таких ветеранов.

Дошла царская милость и до Мокеевой: Горбачев доброжелательно относился к андроповским чисткам, а Мокеева как раз их и пересидела на пенсии, оказалась незапятнанной. Карамельный поток милости полз себе и полз сверху вниз – не быстро – да и дополз до Верки. И назначили ее буквально за один день заведующей крупнейшей овощной базой Москвы. Должность, прямо скажем, огромная и в смысле почета и по возможностям.

Семен не узнал о ее взлете. В тот прекрасный день, когда ее утверждали, он имел интимную встречу с молоденькой студенткой педагогического. В конце встречи Семен почувствовал себя плохо. Еле дополз до дома, там слег. Было у него опасение, что настигнет отцовский недуг и придется оглохнуть или ослепнуть. Но ничего такого не произошло. Его просто мутило, болела голова, да немного расплывалось перед глазами.

Третья жена – медицинский работник – на следующий день устроила ему полное медицинское обследование, которое выявило только неважные показатели крови. За деньги добились снимков мозга.

Опухоль оказалась неоперабельной. Онколог предположил, что злокачественная наросла на месте доброкачественной, довольно большой и старой.

– Она вам не мешала? – спросил больного.

– Я никогда не видел снов, – прошептал Семен.

Вечером в больнице он увидел первый в жизни сон. Будто они с Веркой идут по улице – не летят, идут – и едят мороженое. И Верка – она еще и его мать.

Семен проснулся и немного огорчился, что ему не приснилась огромная волна или море с китами, а приснилось совсем уж бытовое, если, конечно, не считать мать. Потом он стал думать, что сон мало отличается от жизни, но в нем легче ходить. И пласты событий во сне двигаются легко, словно смазанные маслом, они скользят в обе стороны и становится ясно, что во сне нет времени и нет закона, по которому причина предшествует следствию.

У него еще хватило сил на такие мысли.

Потом он подумал, что Веркины враки были поинтереснее настоящих снов, да и вообще, были самым интересным в его жизни.

В следующую секунду в районе сердца зародилась горячая нежность по отношению к Верке, ко всем женщинам, которых он знал, он простил мать и пустил горячее беспрепятственно растекаться по телу. Ему стало тепло до кончиков пальцев.

«Верка – удивительная, – пробормотал он, и из его рта вылетело еле заметное облачко радужного пара. – Такая врушка, но я любил ее больше всех на земле».

Это были его последние слова.

Взбудораженная карьерным взлетом Верка хватилась Семена только через неделю. Он уже был похоронен. Ее поразило, что первая жена ей не позвонила. Оказалось, что и остальным Семиным любовницам на похороны прийти не позволили. Видимо, не такой уж смиренной и довольной жизнью была дочка внешторговца.

Спустя еще две недели Верке позвонил их с Семеном общий знакомый – адвокат. Он сообщил, что дом Лацке-старшего, сам по себе простой, но находящийся в престижном стародачном месте, завещан ей, Верке. И что дочка внешторговца рвет и мечет, поскольку и кое-какое другое имущество завещано разным женщинам. Но все по закону. И через полгода надо оформлять.

Смерть Семена расстроила Верку гораздо меньше, чем она сама ожидала. Отношения с Лидией в то время были неважными, а их ухудшение в Веркиных воспоминаниях крепко увязалось с Семеном. Так что она даже вздохнула облегченно, хотя Семена было жаль.

– Но смерть хорошая, всем бы такую, – сказала она вслух.

– Ну ты даешь! – возмутилась Лидия. – Ты знаешь, сколько стоит эта дача, которую он тебе подарил?

– А я ему отдала восемь лет жизни! – воскликнула Верка. – Это мало?

– Ты ведь говоришь, что это тебе было в радость! А он вообще не обязан был ничего завещать.

Мать лишь удивленно моргала на эти слова.

Она могла бы объяснить дочери, что неисправимое никогда ее не тревожит. Что Семен, всегда так завидовавший ее способности видеть сны, теперь избавлен от своего ужасного недуга. И что он теперь не только видит сны, разнообразные, цветные и до неправдоподобия реальные, он еще видит мать, гуляющую по этим снам с молодым автослесарем под правую ручку и с Семеновым отцом-профессором – под левую. И что все хорошо устроилось, как только и может устроиться жизнь после смерти. И что сама-то Верка умерла от голода в первый год жизни, когда ее бросила в степи родная мать – беленькая худенькая женщина, изнасилованная в подсобке проезжим начальником-дагестанцем.

Но не умерла же?

Это был редкий приступ говорливости у Верки, но она подавила его глотательным движением – только закашлялась. Может, оно и к лучшему. Верка всегда верила в чудеса, а ее дочь никогда в них не верила. Верка всегда знала, чего хочет, а Лидия никогда этого не знала.

У Верки появилось предчувствие, что их ожидает какое-то большое испытание на веру и хотение – их обеих – но с базы позвонили. Сломалась дорогущая холодильная машина, и бананы оказались под угрозой.

Шел восемьдесят девятый год, бананы были на вес золота.

25

Господи, как надоело!

Как надоело считать деньги, которых вечно не хватает, латать квартиру, красить распадающиеся рамы, скрепляя краской чешуйки предыдущих латаний, тереть плитку в ванной и швы, черные от плесени…

Боже мой! Одна-единственная жизнь, может, надо было вылезти из кожи, но прожить в ней самое лучшее?

Какая дура! Все будто на черновик писала…

Она сидит на краю ванной – в красных распаренных руках губка, в красном носу хлорка – она плачет навзрыд.

Так поплакать можно, когда матери нет дома. А матери теперь вечерами нет дома. Она куда-то уходит с загадочным видом и душится последними капельками с донышка последнего флакона, подаренного ей аварцами. Теми самыми.

От благодарных грузчиков. Директору на Восьмое марта.

«Опиум».

Прими, тетя, и забудься. Пока мы оформляем базу на себя.

Неделю назад вот какой у них был разговор, это из-за него Лидия плачет в ванной каждый вечер.

– Доча, как твое расследование?

– Какое?

– Ну, с теорией выигрыша?

– Никак. Нашего редактора уволили, а новый меня не вызывает. Если новый скажет писать, я допишу, а так: зачем стараться?

– Так интересно же.

– Ничего интересного. Обычные жулики. Секта.

– Вот бы дом Семена продать и сходить на лекции! – мечтательно говорит мать.

– Дом?

– Дом бы, говорю, продать, и на лекции сходить.

– Дом, который нас кормит? – уточняет Лидия.

– Ой, да что там кормит! Пять тысяч в месяц. Смешные деньги!

(Грудь распирает горячим пузырем страха).

– За тридцать я пашу каждый день.

– Это тоже немного, – мать неодобрительно собирает губы.

– Сейчас такие зарплаты.

– Не у всех, Лида.

– А у тебя какая, если не секрет?

– Я пенсионерка. А до пенсии я получала достаточно. У тебя была отдельная комната, отдых на море и все такое. Надо было идти в торговлю. Ты выбрала журналистику…

– Я не хотела в торговлю.

– … ты выбрала журналистику, а теперь жалуешься, что у тебя маленькая зарплата…

– Я не жалуюсь, это ты жалуешься.

– … я ведь говорила, что журналистика – это баловство…

– Я не жалуюсь, это ты жалуешься.

– … и этот дом, между прочим, я могу продать, это мое наследство. Продать, и сделать с деньгами все, что захочу…

(Пузырь лопается в горле, и Лидия говорит что-то вроде: «Пух»).

– …И даже потратить их на теорию выигрыша.

– Мама, – говорит Лидия. – Ты, действительно, можешь делать с домом, что хочешь. Единственно, мне стыдно перед людьми. Я сдавала на год.

– Нашла перед кем стыдиться! Они снимают академическую дачу за копейки!

– Других желающих не было. Дом далеко, годится только для выходных. Он очень старый. Там мебель пятидесятых годов.

– Там картины!

– Репродукции Шишкина и Левитана.

– Нет, я помню, была и картина маслом.

– Ты имеешь в виду Ленина в парке?

– Да-да, точно. Ленина.

Лидия вздыхает.

– Делай, что хочешь.

И вот уже несколько вечеров матери нет дома. Она уходит часов в пять, надушенная «Опиумом», а на все расспросы таинственно отвечает: «Грядут перемены, Лидуся! Твоя старая мать еще ого-го! Есть еще порох в пороховницах!» Она надевает на шею газовый платочек, волосы она подкрасила и начесала – получилась полупрозрачная башенка, похожая на стакан разбавленной кока-колы. Возвращается она в девять, от нее исходит странный запах. Вчера, когда мать заснула, Лидия долго внюхивалась в ее плащ. Только через несколько минут она поняла, что пахнет индийскими благовониями.

Почему-то это ее сильно напугало.

За завтраком она спросила:

– Почему от тебя пахнет индийскими благовониями?

Мать загадочно повела глазами.

– Нет, ну я серьезно. Ты не вступила в общество кришнаитов?

– У меня роман с индусом… С раджей…

– Мама!

– Нас ждут перемены! Будем жить во дворце.

– Мама!

– Да я шучу, Лидусь. Но только насчет раджи. В остальном все правда: нас ждут невероятные перемены!

Куда она ходит по вечерам?

У Лидии много своих проблем. Контракт заканчивается. Скорее всего, его не продлят. Несколько человек уже уволены. Новый главный посматривает на Лидию на летучках, но ничего не говорит, даже не здоровается, когда встречает в коридоре.

Он вызывает ее ровно за месяц до окончания контракта. К этому моменту она уже вовсю бродит по собеседованиям, но издания лопаются, как пузыри. И не такие журналисты, как она, сидят без работы. Неудачный момент, Лидия…

– Здравствуйте, – говорит новый главный.

Сесть он не предложил, и она стоит перед ним, своим ровесником, как школьница перед директором. Хам.

– У вас через месяц заканчивается контракт… Вы, наверное, знаете, что у нас сейчас трудности?

Лидия кивает. Ноги у нее дрожат.

Он некоторое время молчит, смотрит куда-то вбок со скучающим видом, он ждет, что Лидия скажет: «Вы меня увольняете? Я все понимаю», но Лидия опытная. Она тоже молчит.

Не дождавшись, он становится еще более угрюмым.

– Ну, что я могу предложить?.. Я ведь понимаю, что всем трудно, но я не могу всех жалеть…

(Еще коротенькая пауза – последняя надежда на Лидину деликатность: пожалей меня, Лидия, ведь мне так трудно быть жестоким, сделай все сама, чтобы я сегодня ужинал в итальянском ресторане с аппетитом, ну, не порть мне аппетит… не понимаешь, не входишь в положение, сука?)

– В общем, давайте так… Мы продлим контракт еще на три месяца. За это время вы подыщете себе что-нибудь. Зарплату придется понизить, вы ведь знаете, мы даже лучшим корреспондентам зарплату понизили. Вы будете получать… – Он роется в каких-то бумагах… каких? – Двадцать тысяч. И за вами должок. Вы должны были написать статью о Мостовом и его теории выигрыша. Давайте к концу месяца, к моменту переподписания контракта, вы этот должок снимете. Хорошо?

– Хорошо.

Она трет плитку, словно бы плесень – ее главный враг.

Хлопает дверь. В ванную, перебивая запах хлорки, входит запах «Опиума» в коконе индийских одежд… Мать стоит на пороге, глаза ее странно блестят.

– Лидуся, – шепотом говорит она. – Лидуся, Лидуся… У меня такие новости. Все переменилось, Лидуся. А ты говоришь: чудес не бывает. Бывает, Лидуся! Еще как бывает!

– Что случилось?

– Меня пригласили на работу. Заведовать снабжением элитного загородного клуба. На Рублевке. Я там была: Лидуся, какая роскошь! А какое отношение! Зарплата десять тысяч долларов в месяц плюс премии. И разговаривали так, словно это я им одолжение делаю! Говорят, с вашим опытом, да такая красивая женщина. Возить будут на «мерседесе»!

– На Рублевку? – тупо переспрашивает Лидия.

– И еще я выхожу замуж.

– Замуж?

– Ой, такой чудесный человек! Умница, аккуратист, такой внимательный. Он переводчик. Лидуся, он просит, чтобы я переехала к нему. Здесь неудобно, тесно. А у него загородный дом в Переделкино. Рядом с домом Пастернака. У меня будет прислуга, Лидуся!

Вид у матери совершенно идиотский. Наверное, она сошла с ума.

26

Собственно, это была долгожданная встреча, наступившая после многих столетий космических блужданий.

Верка встретилась с Настоящими Овощами.

Она любила их с рождения, хотя до совершеннолетия не видела. Ну, видела их бледные подобия: южные муляжи, дерьмо на палочке. Она откуда-то знала, что овощи должны быть другими, что их должны быть горы, и запах суглинка должен не втягиваться изо всех сил ноздрями, как втягивается миллиметровый криль в глотку кита, нет, он должен шибать в нос и набивать пузыри эритроцитов, заполняя каждую клеточку.

Несколько лет работы в овощном магазинчике не утолили ее жажды.

Теперь она стояла в ангаре и глядела на десятиметровую гору картофеля.

Космические ассоциации возникли в ее голове вот откуда: ей показалось, что она была в долгом полете и питалась в этом полете всякой ерундой, типа растворимой лапши. И вот теперь вернулась на землю.

Здесь хранились тонны, тонны, тонны овощей.

Впрочем, были здесь и фрукты, и даже мясо – холодильных машин не хватало, освобождающиеся площади вырывали с руками.

Тогда она еще не знала, как быстро это место станет одним из самых холодных в Москве, и просто радовалась встрече.

Начинался последний десяток века, Верка стала сильно стареть. Ей уже не нужен был мужчина, годы с Семеном полностью утолили любовную жажду, а на что еще приспособить человека противоположного пола, она тогда не придумала. Идея о «мужчине-друге» не пришла ей в голову.

Да и времени стало в обрез.

Это был очень серьезный пост. Отрабатывать его приходилось по восемнадцать часов в сутки. Верка теперь стала большим столичным чиновником, имеющим отношение к государственным продовольственным заказам и, соответственно, продовольственной безопасности Москвы. За такие вещи тебя имеют по полной.

Мокеева сидела в мэрии, готовила создание Департамента, который и возглавила в конце девяностых. Верку она не щадила: если что было не по ее, орала и стучала кулаком по столу. Но тут ничего поделаешь, начальник всегда прав. В этом вопросе у Верки было восточное смирение. Не нравится, что на тебя орут? Становись начальником, орать не будут. Нашелся еще выше начальник? Поднимайся дальше, пока не упрешься макушкой в потолок. Она, впрочем, скептически относилась и к самому высокому посту. Поди, и на этого, самого высокого, кто-нибудь да покрикивает? Да вот хоть жена?

Сама она на подчиненных кричала редко и была вообще справедливым человеком. Ее любили, хотя публика на базе была в принципе неблагодарная. Иногда Верка даже грустила: ну что за люди окружают ее всю жизнь? Торгаши. Грубые, неинтеллигентные. А так хочется культуры, чтобы как в Кисловодске. И ведь в молодости была у нее культура. Вот, например, Иван Переверзин – первый муж. Хоть и алкашом был, а художником. И разговоры с Митей он вел интересные, о смысле жизни, о добре и зле, о Глазунове. Или Павел Штальман, первая любовь? Тот вообще сыпал цитатами да такими, каких она больше не встречала. Не из книжки «В мире мудрых мыслей», а из более утонченных источников.

«Да нет! – говорила она себе. – И в моей жизни было много культурных людей. Что это я грешу? Жалуюсь?».

Вот и здесь на базе: каждую осень приезжают студенты из университета и их преподаватели. И Верка обязательно остановится, поговорит, зарядится культурой и дальше бежит по своим делам.

На третий год работы ей дали двухкомнатную квартиру в новом районе недалеко от базы. Квартира была огромная: восемьдесят пять метров, с двадцатиметровой кухней и десятиметровой лоджией. Тогда такие параметры были в новинку. В подъезде имелся домофон: на улице нажмешь кнопочку, в квартире звенит, можно снять трубочку и спросить: «Кто там?». Ну не чудо?

Она сделала хороший ремонт, купила румынскую мебель и даже видеомагнитофон – он ей обошелся в половину кооперативной квартиры, если по старым ценам. Видеомагнитофон назывался «Акай», его ей привезли из Сирии.

У Лидии теперь было несколько пар джинсов, дубленка, три пары сапог и четыре пары кроссовок. Каждый год они ездили в Сочи, а в начале девяностых выбрались в Польшу – Верка ехала в командировку и взяла дочь с собой. Там они купили Лидии удивительный брючный костюм, брюки в котором были замаскированы под юбку, и это как бы было специально, а также юбку с широкой резинкой по низу: как будто юбку надели в перевернутом виде. В общем, не мода, а черт-те что.

Лидия в ту поездку не могла наесться «газеллой» – шоколадной пастой. Она покупала по три банки в день и прибавила за неделю не меньше двух килограммов. Они и обратно везли целый чемодан «газеллы». В Москве эта паста появится лишь через несколько лет, вначале только на валюту, и будет называться «нутелла».

Впрочем, теперь они могли ходить и по валютным супермаркетам. Их самый первый – он находился напротив МИДа, его вывеску украшал какой-то пацаненок в красной шапке, типа Буратино, – Верка запомнила навсегда. Там они впервые попробовали йогурт, он был из тропических фруктов – она помнила, как стояла, раскрыв рот от его неземного вкуса, хотя впоследствии такой не любила, – а также варенье из апельсиновых корочек, тоже вещь неплохую, оригинальную. В общем, вокруг бушевала Москва первых дней торговой либерализации, а они сидели в тихой гавани достатка. Лидия уже от «марсов» морду воротила: примитив. Подавай ей «газеллу». Что ж, и это мы теперь можем позволить. Вот и поспорьте, что овощи – это самое сытное на земле.

Дочь говорила ей впоследствии, что с такого поста уходят с огромными коттеджами и личным самолетом, но это было неправдой. Столько тогда не зарабатывали, и не потому, что было невозможно столько заработать. Заработать-то можно было, и легче, чем в любые другие времена, но мозг не производил необходимости таких заработков. Это еще было не принято, неприлично и главное – за пределами воображения. Огромные деньги могли заработать только те, кто любил деньги сами по себе. Возможно, жили тогда и другие личности: те, кто умел переводить цифры со многими нулями в реальные картинки мечтаний. Но для этого надо было представлять Богатую Жизнь. И не советскую богатую жизнь, а настоящую богатую жизнь. Наверное, это должны были быть дипломаты, внешторговцы какие-нибудь, да и то вряд ли. Тогда ведь у всех стояла в башке какая-то перепонка, не дающая даже самым фантазерам нафантазировать что-то большое на слово «богатство». Верка на совещаниях в мэрии с разными людьми общалась: и с директором всех кладбищ, и с главами округов. Все они тогда были с этой перепонкой, все жили скромно, да и шифровались по старой памяти. Ходили в отечественных костюмах и говорили о деле, осуждая хапунов – миленьких маленьких хапунчиков того времени. Ну, жены у них начинали мутить кое-какой бизнес: смех один. У одного главы округа жена имела фирмочку по пошиву штор. Так он ей сделал заказ на пошив штор для всей префектуры. Об этом тогда говорили: ну и ну. Вот так прохиндей!

Перепонка в башке, не иначе.

Как получилось, что перепонка лопнула сразу у всех? Когда это произошло? Верка не смогла бы точно ответить на этот вопрос, хотя стояла на пороге огромного состояния, не видела его в упор и вдруг прозрела.

Она догадывалась, что лопание перепонки произошло именно тогда, когда начались неприятности. Она даже вспоминала, как однажды зашлось ее сердце при мысли о том, что рынки-то, рынки-то какие стали – разбухшие от денег.

Ее пригласил к себе на ужин один директор из азербайджанцев, и она увидела, что в доме может быть как во дворце. Он показал ей не только позолоту, лепнину и штукатурных ангелов под куполом, он показал ей деревянные полы, не смейтесь, и оказалось, что полы – это самое дорогое, дороже позолоты, лепнины и ангелов, сто долларов метр! А потом достал и вовсе невиданное – переносной телефон без проводов, немаленькую такую коробку стоимостью пять тысяч долларов. Говорил по нему директор очень быстро, явно экономил минуты, но счета, сказал, все равно огромные. «Полторы тысячи долларов в месяц». Верка рот открыла. «Это потому что связь через спутник» – объяснил директор и честно добавил, что вещица нужна ему для имиджа.

«Имиджа» – мысленно повторила она. Это было новое слово, и тянуло от него могильным холодом грядущих перемен. Уж она-то эти признаки всегда умела чувствовать.

Домой Верка вернулась задумчивая. Картошка может превращаться в деньги практически до бесконечности, это она давно знала, но вот что и деньги могут превращаться в предметы до бесконечности – это для нее было в новинку. Она-то думала, что уже исчерпала покупательную способность этих бумажек, ну, сколько можно «газеллы» купить – тонну? Оказывается, она даже еще не приступила к настоящему превращению денег в богатство. Было, отчего задуматься.

На следующий день к ней пришли азербайджанцы. Представились посланцами директора рынка и предложили невероятное дело. Мол, у них несколько вагонов мандаринов, все из Аджарии. И еще у них три ящика маленьких черных наклеек. Наклеиваешь наклейку на мандарин – получается мандарин марокканский. Сильно дороже. Закупили по три рубля, продаем по шестьдесят.

От вас холодильники и бумаги. Прибыль пополам.

Она аж оторопела от их наглости. Ну, ничего не боятся!

Впрочем, еще позавчера она подумала бы, что они дураки: так рискуют ради сумасшедших денег, которые не на что потратить. Квартира в высотке на Котельнической в тот год стоила пятнадцать тысяч долларов, а тут такая сумма, ну, не будешь же покупать всю высотку?

Теперь она, по крайней мере, поняла, ради чего рискуют.

Зачем высотку? Можно парочку телефонов со спутниковой связью, можно и деревянные полы за сто долларов метр. И если есть полы за сто долларов метр, то какие в мире есть ковры?

Верка была человеком старой закалки и пришельцам категорически отказала. Она ожидала, что теперь к ней будут подваливать то одни, то другие, и даже готовилась к разным хлопотам. Теперь она понимала, что большое количество вещей, без которых она обходилась всю жизнь, но которые, оказывается, существовали, должно вызывать в людях некую жажду. И вот эта жажда будет толкать к Верке жаждущих с разными предложениями.

Верка не учла силу этой жажды.

Не учла, что она способна сокрушить любые преграды.

Точнее, как не учла…

Пожалуй, Веркиной логики и торговой привычки быстро считать хватало на простой вывод: если не ограничено число благ, то и жажда благ может быть неограниченной. В девяностые начали постреливать, она вполне допускала, что именно из-за этой жажды и стреляют. Дальше от нее требовалось решение, так, на всякий случай: а если и моя база являет собой слишком уж интересную наживку? Что делать будем? Чего требует от нас время, каких решений?

(Мы ведь помним, что она никогда не считала себя сильнее времени).

За этим решением она поехала к Мокеевой, бабе еще более тертой, чем она сама.

– На меня давят, – призналась Мокеева. – Наша задолженность по продовольствию для города огромная, боюсь, вас всех специально банкротят. Ты понимаешь, твои холодильники – это что? Это заложил овощи осенью, а продаешь весной. Считай, по сколько заложил и по сколько продаешь. Твои мандарины, Вероника, это фигня. Мелочь. Зачем им, чтобы мой департамент все это контролировал? Да меня, Вероника, убьют, чтобы я не мешала.

– Убью-у-т, – задумчиво протянула Верка. Это было не очень привычно, раньше убивать могло только государство. Впрочем, Мокеевой она безоговорочно верила и правильно делала: до убийств директоров московских баз, до отрезания ушей (было и такое), до полной дерусификации этой отрасли оставалось немного времени. Мокеева была умная женщина, она могла просчитывать на годы вперед.

– Ты решай, – сказала Мокеева. – Ты с ними или нет. Там очень большие возможности, уж я-то не сирота из дагестанского детского дома, но и я о таком богатстве даже не слышала. Ты можешь сойти за ихнюю, подумай. Но вопрос стоит только так: или ты с ними, или ты уходишь, чтобы не умереть. Никаких, там, «поборюсь», «тихонько отсижусь» быть не может.

– А что вы решили? – спросила Верка.

– Я ухожу.

– А почему?

– Мне столько не надо. Мне надо как сейчас, но как сейчас не получится. Можно или все, или ничего. Бывают и такие ситуации, Вероника.

Верка ехала от Мокеевой в черной «Волге», как много-много лет назад, и думала, что время сильно изменилось. Повзрослело время… Но что же? Все взрослеют, чем оно лучше? Она внимательно прислушивалась к собственным ощущениям: решала, хочет ли иметь все. Она была с собой очень честной, и шофера поразил ее грустный вид в эти минуты. Иногда за окнами мелькали импортные машины, их стало много в последний год, Верка провожала и их задумчивым взглядом. Возможно, только в эту минуту она по-настоящему поняла, что никогда не было никаких ограничений ее возможностям. Она всегда имела то, что хотела. Она даже удивилась на какую-то секунду, потому что слышала о людях, мечтающих об очень простых вещах, но их не имеющих. Она же, Верка, была всемогущей, и единственное, что ей всегда приходилось решать: хочет ли она.

К концу поездки она решила, что не хочет.

О своем выборе она никому и никогда не сказала. Тихо работала, отбиваясь от назойливых приставаний, становящихся все более развязными и зловещими. Пока не поняла: готовят уже окончательную замену. Юридическую. Ну, пусть.

Перед акционированием базы была придумана ерундовая зацепка, связанная с ее пенсионным возрастом. Отбиться можно было одной левой, но она подумала: «Это финишная прямая, в конце уже просматривается тир». И ушла, оставив, впрочем, новым хозяевам некоторые загадки, связанные с ее тихими и небольшими делишками.

«А тетя-то будто готовилась. И не такая уж она бескорыстная, чего ломалась, спрашивается?» – немного удивленно сказал по-аварски один из них.

Поразительно, что эти слова полностью совпали с другими, сказанными по-русски в мэрии по поводу Мокеевой.

27

Они сидят на кухне, пьют чай.

Мать так наворачивает бутерброды с колбасой, словно не из Переделкина вернулась, а с голодного края.

«Была бы она помоложе, я бы решила, что она наркоманит» – наклонив голову к левому плечу, думает Лидия.

– Короче, настроение ужасное, надо что-то делать, ты меня знаешь, я должна действовать. Что, думаю, моя доча одна мается? Я еще крепкая женщина, зачем я буду садиться на шею своему ребенку? Я и в более трудные времена выживала, ты не помнишь, как мы голодали, когда я только устроилась в магазин продавщицей, тебя деть было некуда, я тебя сажала в мешки с картошкой…

– Мама, ты обещала рассказать не об этом.

– Да-да, извини! Меня просто распирает. Короче, стала я вспоминать своих влиятельных знакомых: кто, думаю? И позвонила одному старому дружку – антиквару, миллионеру, я тебе про него рассказывала. Оказывается, он давно умер. Ой! – Мать так вскрикивает, что Лидия вздрагивает. – Представляешь, его убили! Застрелили еще давным-давно! В лихие девяностые! – Мокрые кусочки колбасы вылетают изо рта. – За его драгоценности! Половина коллекции пропала, а там были такие камни! Ну, ты видела мой рубин, у него, разумеется, были не меньше.

– Мама, ты успокойся.

– Да нет, ты слушай, какое чудо! Там женщина живет в его квартире, мы разговорились, то да се, я ей стала рассказывать про наши отношения, она говорит: ну роман, настоящий роман, вам бы, говорит, книги писать, да я, говорю, в торговле всю жизнь, дочку надо было кормить, самой кормиться, не до книг. Хотя мой первый муж был известный художник… Ах, вы из торговли? Из какой области, если не секрет? Ну я: так и так, все объяснила. Она его племянница, представляешь?

– Чья племянница? Художника?

(А не сошла ли она с ума?)

– Да нет, Анатолия. И кое-что обо мне слышала, только хорошее! И Мокееву знает. Она ведь тоже из торговли! Только из антикварной. И даже первого моего мужа знает, ты представляешь?! – кричит мать. – Ну, чудо! Говорит, прекрасный художник Переверзин, что с ним стало? Я говорю: спился. Она говорит: я так и думала. Я говорю: у меня есть его картины, ну я преувеличила немного, ты этого не любишь, но у твоей старой мамочки есть свои слабости, – с гордой скромностью говорит мать. Она когда-нибудь дойдет до кульминации? Или увязнет на подступах? – И тут эта антиквар как закричит: мне вас бог послал! Мои клиенты имеют загородный клуб, там нужна солидная женщина со связями. То есть я!

Мать победно откидывается на спинку стула.

И неожиданно икает.

Волосы у нее сбились набок, начес опал и теперь кажется куском валенка, чудом оказавшимся на голове. Из-за этого у матери вид деревенской сумасшедшей.

– Ты позвонила по телефону двадцатилетней давности? – уточняет Лидия.

– Да!

– То есть ты решила, что за двадцать последних лет телефоны в Москве не менялись?

– А что – менялись?

– Ну, наш, например, менялся два раза. Вначале заменили первую цифру. Потом добавили код. Ты этого не помнишь?

Мать выглядит обескураженной. Но и веселой одновременно.

– Точно! У нас-то поменяли! Что за ерунда? Но мы ведь живем в новом районе! – находится она. – А он в центре! Там не меняли! Лидуся, я тебе всегда говорила: ты слишком много думаешь. Поменяли телефоны, не поменяли, какая разница?

– Хорошо. Итак, ты позвонила по двадцатилетнему телефону, и там оказалась антиквар, племянница твоего бывшего любовника?

– Я тебе не рассказывала, боялась сглазить… Мы с ней встретились на Маяковке, посидели на лавочке…

– На Маяковке? Прямо на площади?

– Шутишь? Во дворах. На Патриарших.

– Она нашла время встретиться с тобой?

– А что такое? – вдруг обижается мать. – Я интересный собеседник. Она мне так и сказала: я люблю таких, как вы. Оптимистов. Вокруг вас всегда клубятся какие-то чудеса. Дядя Толя таким же был, и мама моя – его сестра – тоже такая же. В общем, болтали мы часа три, не меньше. И на следующий день мы поехали к ее знакомым! Она меня так представила… – Мать вдруг замолкает и смотрит на Лидию вытаращенными глазами, а руки разводит в сторону. Кажется, она сейчас лопнет. – Она меня так представила! Говорит, это моя тетя! Я за нее ручаюсь, как за себя! Ой, Лида! – вскрикивает мать.

(Господи, у меня сегодня будет инфаркт!)

– Я ведь прокатилась на этой… как ее… на «бентли»! Ну ничего такая.

– На «бентли»?

– Это у Леночки, так зовут племянницу Анатолия, у нее «бентли». Но это не антиквариат такие доходы дает, она призналась, что антиквариат ничего не дает, одно баловство, для имиджа. Это муж. Он строитель.

Лидия уже просто молчит.

– В общем, выхожу я из «бентли», – мать встает и начинает показывать. Идет она, почему-то вихляя туловищем и по очереди заводя руки назад, хорошо бы она так и ушла по коридору: спать. Но нет, она останавливается. – Вся такая солидная, хорошие духи, знаешь, когда человек старый, он должен хорошо пахнуть, одеваться красиво. Все это производит впечатление. А уж когда они узнали, что я много лет жила с Анатолием, а потом возглавляла самую крупную овощную базу, ну, тут вообще все сомнения у них отпали. Мы прошлись по территории, я высказала несколько дельных замечаний, они аж рты пораскрывали. Ну, говорят, Вероника Ивановна, у вас не глаз, а алмаз, я говорю: Анатолий научил меня разбираться в алмазах. Они так смеялись! Говорят: он мог! В общем, мы побеседовали и меня утвердили.

Мать откидывается на спинку стула и пренебрежительно отмахивается, мол, всего-то делов!

Но это еще не все на сегодня.

Дело в том, что месяц назад мать была в БТИ.

– Зачем? – быстро спрашивает Лидия.

Мать вдруг сбивается, на ее щеках проступает румянец.

– Я хотела оформить субсидию, я же пенсионерка, у меня льготы на коммуналку…

Вранье! Лидии становится душно, ее кровь тоже приливает к щекам. За субсидиями идут в социальную службу – какое БТИ?

– В БТИ берется справка для собеса, – неловко поясняет мать.

– Справка берется в домоуправлении.

Это неважно, это тоже мелочи! В общем, месяц назад мать была в БТИ и там в очереди разговорилась с высоким худым красивым мужчиной лет шестидесяти. Очень бодрым, хорошо одетым.

– Люблю, когда мои ровесники хорошо одеты, – признается мать. – А то у нас все старики – какие-то оборванцы. Молодые – нарядные, а пожилые – черт-те что. Это неправильно.

«Вы тоже за льготой?» – спросила его мать.

Он улыбнулся на этот вопрос.

(Еще бы не улыбнуться – какой дурак придет за льготой в БТИ? Сюда приходят для оформления сделок с жильем: для регистрации актов купли-продажи. Ему следовало не улыбнуться, а рассмеяться ей в лицо).

Он сказал: «А вы неправильно пришли. Вам надо в домоуправление».

«А здесь что?»

«Здесь… Ну я вот, например, оформляю покупку квартиры».

«Разъезжаетесь с родственниками?»

«Вкладываю деньги».

«Вы олигарх?» – смеется она.

«Я переводчик с санскрита. Это древнеиндийский язык».

«Ой! Я обожаю Индию! У меня когда-то очень давно был роман с литератором и философом Павлом Штальманом. Он часто цитировал: “И он возлюбил этот мир, обольстительно-невыносимый”».

«Это из «Махабхараты» – удивленно говорит переводчик. – Редко слышишь, чтобы такое цитировали».

«А я запомнила на всю жизнь. Меня эти слова поразили в самое сердце. Это про меня!»

Он смотрит на нее внимательно. Она уже полчаса сидит на стульчике в коридоре БТИ, но вид у нее такой, словно она только что вбежала с мороза. Она запыхавшаяся и немного растрепанная.

Он знает таких людей. Они не входят, а вбегают, и в глазах у них вопрос: «Где здесь живут? Мы тоже, тоже хотим!»

Словно в подтверждение догадки она засыпает его вопросами: об Индии, о переводчиках, о его семье – она хочет прожить еще одну маленькую жизнь, сидя в этой очереди в БТИ. И ей это удается: он откровенничает. Даже сам не замечает, как это получилось. Вся его жизнь проходит перед этой незнакомкой, а она, эта незнакомка, еще умудряется потереть то одну грань волшебного многогранника, то другую: чтобы они сияли поярче.

«Это чудо!» – говорит она, услышав историю, как он грудным ребенком выжил в блокадном Ленинграде.

Наверное, чудо.

«И такую удивительную профессию выбрали. А вы не думали, что в прошлой жизни были индусом?»

«Ну, как же не думал!» – смеется он, сам удивляясь, что признается в подобной ерунде.

«А я знаете, где жила в прошлой жизни? – спрашивает Верка.

«Где?»

«На Луне. Я была там на базе, она глубоко под землей… под луной… как правильно сказать? В общем, не на поверхности. Я прямо с детства видела, как там внутри все устроено. А недавно фильм показывали по Первому каналу, так представляете: оказывается, многие ученые считают, что Луна обитаема. Там живут инопланетяне, которые наблюдают за нами. Как тогда объяснить мои детские фантазии: я ведь об этом в детстве не слышала! Тогда вообще об этом не говорили. Помните историю с газетой “Труд”?

«Когда они напечатали, что летчики видели НЛО? Ну, как же! Громкая вышла история. Это, кажется, было в конце семидесятых? Я тогда преподавал в МГУ, ох, мы и спорили! Что это такое вообще было? Мы чуть не подрались, дураки молодые».

«В конце семидесятых я была директором магазина. А моим другом был очень известный антиквар. Он, вообще, не любил истории про космос, его прямо корежило от этого. Он говорил: бог – ладно! Бог с ним, с богом – пусть будет. Но только не инопланетяне. Так он притащил эту статью домой и так кричал, что я запомнила ее на всю жизнь».

– И как отреагировал на твое признание переводчик с санскрита? – небрежно спрашивает Лидия.

– Какое признание?

– Что ты с Луны.

– Нормально отреагировал. Засмеялся. И предложил подвезти до собеса.

– На «бентли»?

– Почему на «бентли»? – обижается мать. – Ты что, издеваешься?

– Да нет, почему издеваюсь. Просто, подумала: если человек вкладывается в покупку квартир, почему бы ему не иметь «бентли»?

– Видишь, какие вы! – торжествующе говорит мать. – Вас удивляет, когда старики богатые! Вы привыкли, что богатые только молодые. А ведь это неправильно, Лидуся. Во всем мире-то по-другому.

– Да нет, я просто к тому, чтобы ты так уж сильно не верила во всякие сказки. Мало ли кто это. В БТИ всякие ошиваются.

– Да хороший человек, Лида! Вегетарианец, йог, повел меня в индийское кафе – мне очень понравилось. Мы так хохотали, вспоминая индийские фильмы. Ему тоже нравится индийское кино.

Два старых дурака.

Женщина с Луны и мужчина из Индии.

Нашли друг друга.

– Да у него знаешь, какой дом?! Сто соток в Переделкине. Рядом с писателями. Там и камин, и сауна, и все что хочешь. Да мы съездим, ты там будешь жить по выходным. У него есть повар и домработница. И еще семья узбеков для работы по саду… Ох, Лидуся, у меня теперь только два желания: чтобы у тебя получилось с работой, и чтобы ты встретила хорошего человека.

Лидия очень устала, но и мать устала тоже.

– Ты не против, если мы завтра договорим? – спрашивает она. – А то мне рано вставать.

Судя по ее словам, она уже выходит на работу.

И она действительно уезжает из дома ни свет ни заря. Разбудив Лидию хлопаньем дверей, стуком чашек, звоном ложек, шумом фена. Все у нее падает, гремит.

Но Лидия не злится: ей сегодня тоже надо рано встать.

Чтобы успеть до работы.

Она полтора часа едет на электричке, потом еще на маршрутке, потом еще пятнадцать минут идет пешком.

Она хрустит хвоей по проселочной дороге, по обе стороны от нее стоят корабельные сосны, за соснами – дома.

Вот и ее забор. В саду в гамаке качается молодая женщина. Русская, не грузинка. Она незнакома Лидии.

Целую минуту они смотрят друг на друга, причем гамак продолжает качаться, и каждую секунду этой минуты между ними вырастает облетевшая яблоня.

Лидия стоит, смотрит исподлобья. Она не уйдет отсюда, это понятно?

Наконец, женщина слезает с гамака, чуть не падая при этом, и обходит яблоню слева.

– Вам кого? – спрашивает она.

– Здесь должны жить муж и жена. Грузины, – говорит Лидия.

– Нет, здесь живем мы.

– Вы купили эту дачу?

– Да, мы ее купили.

– Давно?

– А какое ваше дело? Вы кто?

– А вы кто? – вдруг кричит Лидия. – Добросовестные приобретатели, да? Вы сволочи!

Женщина в испуге озирается по сторонам: она боится, что Лидин крик услышат соседи.

– Вы кто такая?

– Надо быть сволочью, чтобы у тебя все получилось! Не надо церемониться, правда?! Гады, какие вы гады!

Она со стоном опускается на холодную землю, она сидит, ухватившись рукой за штакетину, и воет.

Женщина убегает в дом.

– Я вызову милицию! – кричит она уже из окна.

Да уж. Милиция защищает только жуликов.

Я напишу эту статью. И я вложу всю душу в эти две странички. Потому что так нельзя.

Нельзя, чтобы одним – все, а другим – ничего.

Даже если справедливости нет, даже если добро не вознаграждается, то должно быть хотя бы равенство. Пятьдесят на пятьдесят. Пятьдесят процентов удачи – плохим, пятьдесят – хорошим. Разве это не логично?

Всхлипывая, Лидия думает, что кто-то ей уже говорил об этом. О том, что именно так проигрывают в рулетку. Надеются, что после черного придет красное. Пятьдесят на пятьдесят.

Но мир устроен иначе.

28

Беда никогда не приходит одна – это уж закон.

Верка специально выбирала время увольнения: дожидалась, когда дочь, наконец, встанет на ноги. И Лидия встала. Устроилась на телевизионный проект. Хозяин – настоящий олигарх, солидный человек, такой не обманет. Зарплата три тысячи долларов, работа интересная. Реалити-шоу о доступном жилье. Первая серьезная ступенька в карьере.

Но все вышло не так. И когда Верка уволилась с базы, Лидия ушла с телевидения. Дурацкое совпадение.

Конечно, у Верки имелись накопления, их хватило на два года безбедной жизни. Эти годы прошли, а карьера дочери не выровнялась – только ухудшилась.

Для подмоги сдали дом Семена, но денег стало очень мало. Они к такому не привыкли.

Умеющая во всем находить положительные стороны, Верка подумала, что может быть, оно и к лучшему. Лидию она считала пассивной и винила в этом себя. Слишком уж мягкими перинами она выстелила дорожку единственной дочери. Трудности – это тоже полезно.

Теперь у нее появилось много свободного времени. Она нарадоваться не могла: как это здорово – спать сколько хочешь и во сколько хочешь ложиться. Потом заскучала.

В один из летних дней на третий год после увольнения она поехала к Мокеевой на дачу.

Мокеева жила на Рублевке, в Барвихе – в кооперативе «Новь».

Такой чудесный по нынешним временам адрес достался ей от отца-генерала, который, вообще, был неподражаем по части адресов. Материальные ценности он оставил не очень большие, а что оставил – не задержалось, вроде отрезов панбархата, которые сожрала моль уже к сорока дням, но вот адреса – это да. Угол Тверской, выходящий на Кремль, для городской квартиры, и Барвиха – для дачи.

Впрочем, Барвиха была заслугой не его, а его матери, сотрудницы Наркомата Рабоче-крестьянской инспекции. Это она в конце двадцатых годов подсуетилась и вступила в дачно-строительный кооператив, учрежденный для работников Рабкрина. Место для кооператива им посоветовал старый приятель – много лет подряд он снимал на Высокше дачу и не мог нарадоваться на редкий для Подмосковья сухой сосновый воздух.

Участок между деревней Барвиха и станцией Раздоры кооперативу выдали без проволочек – Наркомат инспекции считался грозной организацией. Разработали проект типовой фанерной дачи площадью сорок метров, выбили двухгодичную ссуду в шестьдесят тысяч рублей на сорока трех членов кооператива, взяв с каждого по сто рублей вступительного взноса. Людям выдавали по двадцать соток на семью, а часть выделенных кооперативу земель предназначалась под широченные просеки, парки и общественные сооружения.

Бабка Мокеевой оказалась женщиной дальновидной. Во-первых, она получила сразу три участка, поскольку привлекла своих сестер, во-вторых, место выбрала крайне удачное – в самом высоком месте поселка, на опушке леса. Там росли только сосны без подлеска, и воздух поэтому хотелось кушать ложками. С обрыва открывался невероятный вид на излучину Москвы-реки, и усадьба Архангельское на другом берегу была словно на ладони. В начале тридцатых годов, когда Архангельское горело, к мокеевской бабке даже приезжали на это зрелище сослуживцы – телевизоров не было, и возможность в прямом эфире лицезреть чрезвычайные происшествия казалась крайне заманчивой.

Главная же мудрость Мокеевой-старшей заключалась в том, что она воспользовалась правом членов кооператива строить не дачу фанерную, а хороший бревенчатый дом – за собственную доплату. Сруб привезли из архангельской области, и ради возможности жить в нем пришлось выложить полторы тысячи и отказаться от московской жилплощади. Мокеева-старшая пошла и на это, она словно чувствовала, что ее сын еще получит жилплощадь с окнами на Кремль.

Так и пошла их загородная жизнь: лишенная удобств, с керосинными очередями, мелкими гадостями коренных барвихинцев, крокетными и городошными площадками, первомайскими демонстрациями вдоль сосновых аллей, ледоходом на Москве-реке и, главное, летящей мимо жизнью советской, а потом и российской элиты.

И это было словно смесь нынешних глянцевых журналов с тюрьмой.

Дети семьи Мокеевых росли в удивительном мире. В нем перепутались все нити времени, и узор от этого стал диковинным, как жизнь во сне.

Катится на своих заграничных велосипедах чета Толстых. Оба в невиданных белых костюмах: он – толстый барин в летах, она – тоненькая девушка с черными, чуть удивленными глазами. А если встать у забора, то можно увидеть, как местные крестьяне разгружают в толстовском дворе бесчисленные ящики с прибалтийским барахлом. И поговаривают, что вон те ящики, что стоят отдельно, забиты винами из подвала латышского замка.

Арестовали сына Баталиных – Сашу. С друзьями-студентами он планировал взорвать Большой театр, когда туда приедет Сталин.

Мама принесла саженцы малины. Это от Василия Константиновича-малинника. Он знаменит не только ягодой – у него в саду растет чудесная антоновка, еще не испорченная Мичуриным. Говорят, таких деревьев осталось всего несколько на всю страну. И то, что идет им на смену, чудовищно (впрочем, не так уж и чудовищно, если сравнивать с тем, что придет на смену чудовищному).

Дача Баталиных сгорела. Они думают, что это поджог…

Ново-Луцкое переименовали в Жуковку, вы слышали? Там строят государственную дачу наркома Ежова. Теперь в Жуковке селится много чекистов, лучше туда не ходить. Сын одного крупного чекиста, т-с-с, во дворе проверял папино ружье, ружье выстрелило – пуля задела сына нашего барвихинского Лацке. Поцарапала голову, чудом не убила. Чекист извинился, но Лацке съезжают от греха подальше.

Еще один громкий пожар – горит дом Пешковых, а ведь там архив…

Баталина-старшего арестовали. Говорят, он слишком активно хлопотал за сына.

Важное событие: возле летней кухни вырыли ледник. Деревенский водовоз весной привезет лед с реки, за воз он берет рубль пятьдесят – недорого, теперь и летом будет твердое масло.

Арестовали соседа – Головина. Он брат того самого Головина из Большого театра, который убил жену Мейерхольда. Поговаривают, что ее золотой портсигар ему подбросили, а арестовали за анекдоты.

Приехал дачник – Иван Козловский. Взрослые говорят за чаем, что он влюбился в Барвиху. И хочет выкупить дачу. И предложил хозяевам свой дом в Снегирях, корову и солидную сумму денег – ого! А хозяева, вот умницы, отказались.

Фронт уже у деревни Аксиньино. И случилось такое: по Звенигородскому шоссе шла сибирская дивизия. Солдаты в светлых полушубках проходили через реку у Николиной горы, падали на снег и тут же засыпали. И спали прямо в снегу! А утром уходили в бой.

Были на даче Горемыкина. Там на первом этаже оборудован настоящий кинозал. Смотрели американские фильмы.

Вернулся из лагерей Саша Баталин. Просит правление восстановить его членство и вернуть дачу. Правление отказало, а общее собрание единогласно поддержало. Ему дали участок рядом с детской площадкой, но строиться Саше не на что. К тому же он теперь слепой.

Одиннадцатого мая пятьдесят седьмого года в шесть часов вечера со стороны Подушкина налетел небывалый ураган. Не было ни ветра, ни грозы – он налетел без предупреждения. Было три волны шириной чуть меньше ста метров. Они прошли Барвиху за семь минут, пересекли реку и ушли за Архангельское. За ними осталась стометровая голая просека. Была и человеческая жертва: старейшего члена кооператива придавило упавшей сосной.

Провели газ, городской телефон и отопление. Открылся филиал Елисеевского гастронома – он «закрытый», там есть и «Мальборо», и балык. Его называют «У Гали», директором там Галя, и с ней можно договориться.

Страшные морозы. Минус сорок два. Когда смотришь на градусник – не веришь глазам. Весной выяснилось, что не пережила сирень, канадские дубы и – самое печальное – последние домичуринские яблони. Говорят, таких больше не осталось.

Рядом в Жуковке построили дачу монгольскому Цеденбалу. Она в три этажа, но снаружи это огромный шатер. Очень смешно!

Машина министра обороны Устинова сбила лося, министр жив, вдоль трассы устанавливают металлическую ограду. И как теперь лоси будут ходить на водопой?

Были на даче Горемыкина. Там собирались актеры, был сам Высоцкий с Мариной Влади. Высоцкий пел.

Рядом с шатром Цеденбала построился Глазунов. Вы видели очереди в Манеж? Вы знаете, что его «Русь уходящую» не разрешили показывать? Говорят, там есть царевич Алексей и его отец Николай.

Перестали летать самолеты. Вообще. Это Райка, захватившая поповский лес, запретила их полеты. Лес жалко, но без шума чудесно. Пусть теперь в Переделкине и Баковке завидуют – у них от самолетов в голове гудит.

Круглосуточные новости и светская хроника дотелевизионной эпохи. Это из тех времен, когда для избранных была не только светская жизнь, но и светская хроника тоже. Это потом стало скучно, потому что выросли высоченные заборы, а жизнь соседей переместилась на экран. Самолеты улетели и унесли на своих крыльях то, что казалось вечным.

Видимо, ничто не вечно.

Однако здесь было не только интересное – было еще и опасное, то, что смахивало на тюрьму. Приняли дурацкое постановление о санитарной зоне Рублевской водопроводной станции. К реке не подойти, купания на несколько десятилетий запретили: приходилось выдавать себя за высокопоставленных (им можно было купаться), но это не всегда удавалось. В усовский поезд на Белорусско-Балтийском вокзале стали пускать только с местной пропиской, и гостей приходилось сопровождать в электричке туда и обратно. Мансардные окна, выходившие на трассу, наглухо заколотили, а потом случилось и вовсе неприятное. Мокеевский дядька случайно вклинился в кортеж председателя Совета министров СССР Тихонова, и с его машины тем же вечером сняли номера, а собственные дядькины права разодрали у него на глазах и бросили обрывки в лицо.

Пришлось поднять на уши всю Москву. Отец Мокеевой – тогда уже генерал – сделал все от него зависящее, и права дядьке выписали новые, а номера вернул лично начальник ГАИ. Но чаша дядькиного терпения переполнилась. Именно с этого инцидента, произошедшего в начале восьмидесятых, и начал разваливаться старый дачный мир Мокеевых.

Первым съехал дядька – поменялся на менее престижную Николину гору. Потом уехали двоюродные сестры: Переделкино им было ближе к работе, а к самолетам привыкаешь. Умерла тетка, и наследники так долго и бесплодно грызлись за каждый метр, что в итоге решили все продать и делить уже деньги.

Огромный участок растащили на мелкие. А потом все части еще неоднократно были поделены отдаляющимися друг от друга ветвями семьи. Постепенно появились чужие люди. Построились два кирпичных дома и один оштукатуренный дворец. Поселилась мамаша банкира, а сам банкир поселился на даче Толстых. В итоге, ничто уже не напоминало о том, что совсем недавно здесь был единый участок с одной дачей. От того участка остался мокеевский дом с кирпичной стеной в месте разреза и двадцать соток вокруг него.

На них стояли двадцать столетних сосен. Ни кустов, ни грядок, только сирень у калитки. Малина Василия Константиновича-малинника осталась на участке матери банкира, где и померла благополучно в середине девяностых. Мокеева же была женщина занятая, и времени на садовничество у нее не было.

– Может, сейчас заняться? – без энтузиазма предположила она, когда они шли с Веркой по дорожке к дому.

Дом был небольшой, деревянный, с терраской – похожий на тот, что унаследовали от Семена, только у Семена побогаче, хотя и не с таким шикарным адресом.

«Молодец – Мокеева, – в который раз подумала Верка. – На таком посту работала, а такой простой дом».

Это действительно был очень простой дом – именно такой, о каком Верка мечтала в детстве.

С фотографиями близких людей, развешенными без всякого художественного порядка и в рамочках каких придется: круглых, квадратных, деревянных, а иногда и роскошных бронзовых.

С круглым столом, на котором, не щадя полировки, стоит медный таз, полный земляничного варенья.

И варенье Мокеева налила в стеклянную вазочку на тонкой ножке. Не антикварную – советскую. «Мамуле подарили на Восьмое марта» – объяснила она. И чай был в мельхиоровых подстаканниках.

Верка долго ходила по дому, всматривалась. Ей многое хотелось перенять: сделать, например, такой же кабинет, да не кабинет – мемориал в честь отца-генерала. С его парадным портретом маслом, с книжными полками, как на картинах про Ленина, с полотняным чехлом на кресле и большим, отделанным зеленым сукном письменным столом, удивительно поставленным не у окна, не у стены, а в центре комнаты.

В доме, видимо, часто ночевали гости, поэтому здесь было выгорожено огромное количество всяких спаленок, одна из них даже ютилась под скатом крыши, и встать в полный рост в ней было нельзя. Здесь и кровати не было – лежал аккуратно застеленный матрац, слабо пахнущий лавандой.

Верку рассмешил камин – уж такой чудной. Мокеева согласилась, что камин и правда смешной. «Мамуля его отделывала лет десять. Собирала черепки от чашек или обрезки кафеля. Я однажды, чтобы ускорить процесс, приказала своим на работе набить мне мешок самой дорогой итальянской плитки и привезла мамуле. Ее взгляд я до сих пор забыть не могу. Тридцать лет прошло, Вероника, а мне все еще стыдно. Тут ведь у каждого кусочка – своя история».

Она осторожно провела рукой по лоскутной поверхности.

Верке захотелось разглядеть повнимательнее. Она наклонилась.

О, тут было что разглядывать!

Это была и ее эпоха – застывшая комаром в янтаре. Мокеевская мать сохранила не только семейные мгновения, теперь и Верка могла пройти за волшебным клубочком внутрь времен.

Как удивительно!

Кусочек белого фарфора с тонкой серебряной линией и надписью «тигорск» – Веркины губы вспомнили холод курортной чашечки, похожей на слоненка, и в нос ей шибануло острыми солеными пузырями. Фаянсовая розочка, такая толстая, что она выпирает среди всех остальных осколков – ой, я знаю, что на изнанке написано «Кузяево»! – бедная родственница, по сравнению с лоскутком от юбочки немецкой балерины, привезенной генералом из Германии. А вот и хвост фазана из другой Германии – из ГДР – и даже не из Германии, а из магазина «Лейпциг», да, было время, продавались там большие охотничьи сервизы. Первая чешская плитка – ах, она розовая, да разве бывает такая красота на свете? – и вмурованный рядом кулон из Мурано, наверное, это привезла дочь из первой своей капиталистической поездки, да упал кулон и отбился краешек. А это… Верка неожиданно всхлипнула – хорошо, что Мокеева в тот момент отвлеклась на телефонный разговор с сыном… Это же секрет! Кто догадался так сделать? Это фантик, покрытый стеклом. Веркин секрет до сих пор лежит в степи: ее первая и единственная за восемнадцать лет в детдоме шоколадная конфета. С верблюдом. «Кара-Кум». Это от щедрот директора магазина, который всегда по пьяни хвастался, что спал однажды с видом на Красную площадь. Это он, вернувшись из Москвы, привез в детдом целый мешок конфет. В хорошем был настроении. И всем досталось по одной, и фантик было немыслимо выбросить, и все зарыли фантики в секреты. Целая степь, в которой хранятся бумажные верблюды, их караваны добрели и до этого камина.

Спина заболела, и Верка выпрямилась.

Разумеется, можно было бы такой дом сымитировать. Подправить кое-что в Семеновом, развесить на террасе лаванду, уж больно в Семеновом пахнет лекарствами – не от больного отца, от его медицинской профессии – купить в Измайлове парадный портрет маслом, да передвинуть стол от окна.

Но конечно, это будет неправдой…

Она вдруг подумала, что ведь и ее настоящий дом где-то существует, ведь была же мать, была бабушка, живут, наверное, сестры и племянники, лежат у них на полках бархатные альбомы, висят на стенах фотографии, и никто не знает, что там есть место еще для одного человека – для нее. Место есть, человека нет. Так сложилась жизнь. Как будто она и на самом деле умерла от голода сразу после рождения.

У нее мелькнула мысль, что, может, любой умерший не умер, а живет где-то рядом своей новой жизнью, и вдруг стало весело от этой мысли.

– Пошли чай пить, – сказала Мокеева. – Думала Гришу дождаться, но он задержится.

Гриша – это был сын. Начальник санэпиднадзора, большая должность, денежная. Это его внуки сейчас купались в Москве-реке, их крики долетали с берега в открытые окна.

– У Гриши там разборки идут, – пояснила Мокеева. – В Горках-10. Там колхоз был, землю потом отдали колхозникам. А сама понимаешь: кто сейчас даст колхозникам владеть землей на Рублевке? И там такое понакрутили, Гриша уже два месяца разобраться не может. Боюсь, как бы его не ушли в результате этой истории. Вслед за мной станет безработным. Что за время такое наступило?

Да, время удивительное. Как в нем выживать? Вот эти колхозники – тоже кушать хотят. А тут появляется герой – защитник обманутых московских дольщиков, молодой, крепкий. Хочет и подмосковным помочь. Хочет разводить страусов.

– Кого?

– Страусов!

– О господи! – сказала Верка.

Дело выгодное, страус – птица большая. Мяса в нем – как в корове, а хлопот никаких. Колхозники поверили, отдали свои паи в общее дело. Но молодой этот не стал страусов разводить.

– Ну, понятно! – Это Верка встревает: умничает.

– Он стал разводить соколов.

– Кого?

– Соколов.

– О господи!

Занял он все коровники под воспитание соколов. Для соколиной охоты, для арабов. Работал на пару с сынком одного президента – ну, из бывших наших, из младших братьев, тех, что понимают в соколах. Но и этого мало. Стали они вообще птиц привозить. В том числе райских.

– Кого? – спрашивает Верка, уже немного сомневающаяся, не впала ли Мокеева в маразм, хотя раньше за ней отклонений не наблюдалось. Всем бы, как говорится, такой ясный ум.

– Райских птиц. Да всяких птиц! Всех, какие есть в мире. Но они стали дохнуть. Тысячами! А если приплюсовать тех, что сдохли еще в пути, в чемоданах, то вообще получились кучи. Мусорные кучи райских птиц. И над ними тучи ворон. А тут еще детки из Горок-10 стали туда лазить, там ведь перышки цветные, вот власть и испугалась птичьего гриппа. Гриша поехал с проверкой. А там на ферме сын президента. Хоть и страна его небольшая, степная и бедная, но все-таки сын президента. Пободайся-ка с ним.

– Мусорные кучи из райских птиц! – завороженно повторила Верка. – Наверное, это красиво?

– Из дохлых-то? Очень красиво.

Мокеева засмеялась.

– Да он, Вероника, поиграется в свою соколиную охоту, да и распродаст всю эту страусиную ферму под коттеджи. А колхозники остались с носом. Это уже ясно… Вот с Гришей пока неясно…

Мокеева задумалась.

– Почему все так за эту Рублевку цепляются? – спросила Верка.

– Да они же из коммуналок и без коммуналок не могут, – сердито сказала Мокеева. – Жмутся друг к другу, хамье. Как будто в Подмосковье мало хороших мест! Да из этих Горок-10 сроду не доедешь. Я из Барвихи-то доехать не могу – дорога вечно перекрыта, а уж они-то на двадцать километров дальше… Здесь, Вероника, селились потому, что климат хороший. Сосны и песок. Не в престиже дело – в удовольствии. Это нынешние не понимают в удовольствии, а живут, как престиж требует. Требует он дерьмо есть, они дерьмо едят. Требует на проститутках жениться – они на них женятся. Они и сосны-то повырубили, чтобы дома понастроить. Идиоты! Какой тогда смысл здесь селиться, если без сосен? Но им что хочешь можно скормить. Раньше хоть как-то можно было до порядочности достучаться. Хоть какая-то логика в людях была. Сейчас они вообще тупые. Чем живут? Я у своего зама спросила как-то: ты для чего работаешь? У тебя мешки денег, пять квартир, восемь домов, он, Вероника, светильники из Гонконга привез в дома, знаешь, сколько? Нет, ты мне скажи, сколько ты думаешь?

Верка улыбнулась, прихлебывая чай.

– Три тысячи двести одиннадцать! – торжественно сказала Мокеева. – Хочешь верь, хочешь нет. Сорок три унитаза! Это нужно сорок три жопы, Вероника. При этом срет он на работе, потому что дома не бывает. Деньги зарабатывает. Уже с пятой женой в разводе, все дети без отца. Он нормальный человек? Он мне сказал, когда я отказалась его бумажки подписывать: «Вы странная женщина». Я так смеялась! Я странная, а он с сорока тремя унитазами – нормальный. Во, какая теперь логика.

– Ваш заместитель не умеет жить, – сказала Верка.

– Не в этом дело. Он думает, что деньги – гарантия. Материалист хренов. Есть деньги – жизнь застрахована. Но это ведь не так. Деньги ни при чем. Жизнью другие законы управляют…

– Какие? – спросила Верка.

– Да я откуда знаю? Но уж не материальные точно.

– А вы верите в чудо?

– Не знаю. А ты?

– А я верю. Я до сих пор помню, как вы меня… Раз! И за один день жизнь изменилась.

– Я, Вероника, одного человека знала из твоего города… Мой муж уже в могиле, так что можно и признаться… Любовь у меня была такая, что хоть святых выноси. Накрыло с головой.

Верка с изумлением смотрела в лицо семидесятипятилетней женщины: оно было старым, и странно было, что его губы шевелятся в такт словам о любви.

– Я ведь из приличной семьи: все тихо, чинно, спокойно. Ужины под абажуром, мамуля, вышедшая замуж за старого генерала. Потом жених-дипломат. Ручку целует… А тут приезжает по обмену опытом – дикарь. Ну, дикарь, Вероника! Обезьяна! Но как он в меня вцепился! Он мне каждый пальчик на ноге целовал, когда мы с ним были ночью… В родительской квартире… Он меня все шоколадом кормил, я сильно шоколад любила. Лицо потом горело несколько дней, это аллергия была, но мне казалось – от стыда. Я тогда поняла, как это бывает. И почему за это убивают… Да… А потом я испугалась… Это было из другой жизни. Я в другой жизни буду такой, не в этой. Он приехал в командировку, сразу ко мне. Позвонил в дверь, я открыла: стоит с мешком «Кара-Кума». Но я головой помотала: все. Он понял. Так и ушел с этим мешком, как Дед Мороз… Только одна конфетка выпала… Когда я увидела, что ты из того же города, мне захотелось тебе помочь. Вот тебе и чудо.

– Ну и ну, – сказала Верка. – Вообще-то, у нас был один директор, он любил рассказывать, что спал с видом на Красную площадь. Не он ли?

– Дело прошлое, – отмахнулась Мокеева. – В моем возрасте уже и стыдно о таком говорить.

…Трудные времена остались в Веркиной памяти замечательным временем.

Временем мечтаний.

Раньше она как-то не очень этим баловалась, все-таки мечтания – это функция свободной башки. Сродни творчеству. Теперь у Верки башка была свободна, и она предалась созданию бесконечных историй, одна радостнее другой.

Что открывается дверь машины… И ей говорят: «А мы вас обыскались! Да с вашим опытом»… И везут ее в загородный клуб небывалой роскоши. Там нужен снабженец. Служебная машина, то да се, а дочь, говорят, журналистка? А нам нужно возглавить рекламную службу, мы ищем, ищем, но все какие-то… Жадные… Ваша дочь не жадная? Она приличная девушка? Вы даже не представляете, насколько.

Мелковато.

Пусть владелец этого клуба заехал. Познакомились, он поражен. И немного смущен при этом: кричащая роскошь клуба, видно, что они-то из другого теста. И у них-то в загородном доме большой портрет маслом, это знаменитый врач, наш дедушка. «Книжные полки, как на картинах про Ленина, – говорит владелец. – А это у вас тоже Ленин? В парке?». «Вы знаете, мы и это принимаем, должна быть преемственность. Вот как в этом доме. Нет плохого прошлого, хорошего прошлого, все равноценно. Прошлое равно будущему – так говорила моя первая любовь, философ и писатель Павел Штальман. У прошлого столько же возможностей, сколько и у будущего. Экстравагантно? Он был экстравагантным, вы правы, иного я бы и не полюбила. Он говорил, что и прошлое, и будущее сходятся к нашей сегодняшней точке по миллионам путей, и скорее напоминают корни и крону дерева».

Хорошо вести умные разговоры, попивая чай на старой даче. Тишина, только шумят верхушки сосен, да смеются дети с берега реки. Пахнет разогретой смолой и облетающей сиренью. Высокие вазочки с вареньем, стаканы в подстаканниках. Чай с мятой, матрац с лавандой, что еще в жизни нужно?

Заходит Лидия, скромная, милая. Амур стреляет из лука, и вот уже ветви выдуманного прошлого налились соками жизни. Амур попал в них волшебной стрелой.

«Налить соками жизни можно не только то, что было на самом деле, – думает она в своем сне. – Мертвое прошлое тоже годится для оживления».

Было, не было – какая разница? Если прошлое прошло, делай с ним, что хочешь. Пусть оно будет волшебным. Если нас когда-нибудь научатся оживлять, по каким историям восстановят наш мозг: по тем, что запомнены, или тем, что выдуманы? Как отличить их друг от друга? А? То-то!

– О, как это мудро! – говорит владелец клуба, качая ребенка на коленях.

У ребенка лицо маленькой Лидии.

Верка проснулась счастливая, обновленная. Даже хмурый вид дочери, слоняющейся по квартире в ночной рубашке, не испортил ей настроения.

Хотя девочке следовало взять себя в руки. Почему она такая раздраженная? Недавно нашла очень неплохую работу в Интернет-газете. Верка даже компьютер освоила, чтобы читать ее статьи – прекрасные статьи. И зарплата хорошая. Почему же она такая грустная все время? Что она скрывает?

Ей плохо без мужа. Да. Нужно наладить личную жизнь, ах, все бы отдала, чтобы появился у доченьки хороший мужчина!

– Лидуся, ты бы приоделась, накрасилась, да в кино сходила. Знаешь, есть такой кинотеатр, там экран с дом. Получается трехмерное изображение.

Яростный взгляд и гробовое молчание за стиснутыми губами. Какие слова она стискивает?

– Давай купим тебе норковую шубу? Тебе пойдет.

– Сейчас самое время. Самое время для норковой шубы.

– Вот получишь зарплату и всю ее истрать на одежду.

– А на что жить, интересно?

– Может, нам поднять цену за дачу?

– Пять тысяч – это предел.

– Мокеева сказала, что это очень мало.

– Мокеева – выжившая из ума старуха. Я искала клиентов два месяца.

– И что за люди?

Скулы дочери белеют. Да там не слова внутри – там горячая лента пламени.

– Что за люди, Лидуся?

– Культурные люди. Грузины. Художники.

– Художники? Они должны знать Ивана Переверзина.

– Сто процентов.

Да что с ней? Мою дочечку надо спасать. У нее глаза, в которых даже нет слез. Слезы не выплаканы – они выкипели на том пламени, что она стискивает во рту.

– Давай продадим этот дом и истратим деньги на теорию выигрыша! – весело предлагает Верка.

– Ты с ума сошла?

Как же развеселить ее? Как утешить?

Нет, Верка никогда не была сумасшедшей матерью. Она даже не была очень хорошей матерью – она это и сама знала. Не было у нее чувства собственности на дочь, тут она прерогатив бога не оспаривала, как не оспаривала их в других областях. Внутренне она уже была готова и к тому, что у дочери ничего не получится. Она с этим смирилась. Все люди разные, а она, Верка, сделала достаточно, во всяком случае неизмеримо больше, чем ее собственная мать.

Но ей было очень жаль… Не дочь – тридцатисемилетнюю женщину в ночной рубашке, стоящую посреди комнаты с пламенем, запертым во рту. По-человечески жаль эту крупную нескладную лохматую бабу.

Она проснулась.

Позвонила.

Потом оделась, надушилась и вышла из дома.

29

Она сверилась с мятым тетрадным листком. Да, это тот самый дом.

Проходной район недалеко от метро «Спортивная». Невысокие серые дома, похожие на общежития. Они стоят шеренгами, и дворы продуваются насквозь. Течет по дворам жидкий осенний ветер, ползут толпы людей, сокращающих путь к Лужникам, стучат об асфальт их сумки на колесах.

Ветер играет мусором.

Коридоры дворов эхом повторяют звуки, кажется, кто-то огромный шепчет или молится.

Она снова смотрит на адрес – чего уж… Ты же выучила его наизусть.

Два серых одинаковых пятиэтажных дома, стоящих друг напротив друга. Посередине жалкая детская площадка. Старые металлические качели покрашены яркой краской – это чтобы отделаться, поставить галочку в бумагах, мол, двор приведен в порядок, пусть детки играют.

Детки не играют – сидят челноки с рынка. Они разложили на качелях колбасу, хлеб, йогурты, ватрушки. Теперь они едят – усталые молчаливые люди. Они даже не разговаривают друг с другом, просто смотрят по сторонам. Вымотаны до предела и очень сильно хотят спать. Пакетик от йогурта они бросают на землю прямо под ноги. У них нет сил отбросить мусор даже на полметра от себя. Неужели им хватит сил доползти до автобуса, который чадит у тротуара возле Лидии?

А тебе, Лидия, хватит сил сделать хотя бы шаг?

Она вдруг чувствует зависть по отношению к этим жалким людям. Сейчас бы сидела с ними, усталая, деньги цыгане украли, и ужасно хочется заплакать, но слезы выплаканы, и она ест колбасу, сидя на качелях, потом бредет к автобусу, забывается сном в его вонючем нутре, чтобы проснуться только за Тверью. А там… Вдруг там уже выпал снег? И она бы засмеялась от неожиданности, от того что солнце ее разбудило.

Но ей предстоит гораздо более неприятное.

Прежде чем сделать шаг, она снова оглядывает двор. У дома припаркована черная импортная машина. В ней сидят люди, но их не разглядеть – стекла темные. Ей кажется, что они смотрят на нее.

Третий подъезд, пятый этаж. Просторная площадка, залитая холодным светом. Дорогая дверь, обитая кожей.

Лидию немного знобит.

На звонок открывает немолодая и неопрятная женщина в халате. Рыжеволосая, крашеная. Полная. Она стоит в дверном проеме и внимательно смотрит.

Потом неожиданно улыбается.

– Я по поводу… – приходится откашляться, потому что голос пропал. – Я по поводу теории выигрыша…

Женщина продолжает молчать, наблюдает.

– Я хочу записаться на лекции.

– Да-да, – милым голосом говорит женщина и отступает вглубь квартиры. – Проходите.

Квартира безликая. Такое ощущение, что ее сняли для дела. Наверное, так и есть. Сам-то лектор должен жить в прекрасном доме на берегу водохранилища или еще где-нибудь… В пентхаусе на Пречистенке.

Или нет?.. Как он живет? – мимолетно думает Лидия. Тот, кто держит удачу в служанках, как он живет, этот человек? Есть ли у него желания? Чем его удивишь, какими такими интерьерами? Или он равнодушен ко всему и просто блуждает по миру, как этот ветер, что раскрасил щеки красными пятнами?

Она проходит мимо себя в зеркале и поражается, какое у нее ужасное, какое заплаканное лицо.

Ей даже стыдно перед женщиной, и она говорит: «Такой ветер на улице, у меня все лицо горит».

– Вы волнуетесь, – мельком глянув на нее, говорит женщина.

Она садится за круглый стол, отодвигает рукой кучу бумаг, потом роется в этих бумагах, видимо, проверяя, не сдвинула ли чего нужного. Женщина громко дышит, можно сказать, сопит. На пару минут она увлекается своими бумагами: что-то там находит, улыбается краем губ, качает головой, снова откладывает листки в стопку.

Потом ищет ручку, находит, но она не пишет. Сопя, женщина черкает этой не пишущей ручкой по краю журнала «Семь дней», ничего не получается…

Да что же это такое?!

Она издевается, что ли?!

Мое сердце выскакивает из груди, мое лицо идет пятнами и горит, словно его облили кипятком, а она тут ручку расписывает!

– Вам дать ручку? – тесным от ненависти голосом спрашивает Лидия.

Женщина бросает недобрый взгляд исподлобья.

– Вы, девушка, пока подготовьтесь.

– В каком смысле?

– Паспорт достаньте… Вы принесли паспорт? Я говорила принести.

– Принесла. И мне бы хотелось побыстрее, я тороплюсь.

Во взгляде женщины мелькает усмешка. Мол, куда тебе торопиться, неудачница? Если бы тебе было куда торопиться, ты бы сюда не приехала.

В эту квартиру, воняющую старыми вещами. В полупустую квартиру, в которой течет из унитаза, и можно с ума сойти от звука бегущей воды, в квартиру с окнами без штор. Ишь ты, даже шторы не повесили. Ничего не боятся?

Лидия шлепает паспорт об стол.

А эта тварь все возится с ручкой!

Лидия сейчас как муха – суетливое существо, живущее в другом измерении. Комок, пульсирующий на грани истерики. Ей кажется, что мир вокруг остановился. И движения женщины для нее невыносимо медленны.

Чи-ы-ы-рк… Чи-ы-ы-ы-рк…. Чи-ы-ы-ы-ырк…. Чи-ы-ы-ы-ы-ы-ы-ыырк.

Это когда-нибудь кончится?

– Может. Вам. Все-таки. Дать. Ручку.

Эти слова выводят женщину из себя.

– Девушка, вы пока деньги доставайте, ага?

– Я вот хотела спросить…

– Я не отвечаю на вопросы. Вы это должны знать.

– Но скажите все-таки: почему подлецам везет? Разве это справедливо? Вот пришел к вам подлец, и вы ему помогли. Он подлец, а ему везет. А хорошему человеку не везет, его обманывают, у него больше ничего не осталось, ему теперь только в петлю.

Женщина смотрит на нее, приоткрыв рот.

– Я не отвечаю на вопросы! – нервно вскрикивает она.

И снова черкает, исступленно, словно гребет подальше от Лидиных вопросов.

На белом истерзанном краю журнального листа наконец-то проступает синяя линия. Слава богу.

Женщина достает общую тетрадь в синей обложке, листает ее, шевеля губами, показательно листает – так, чтобы Лидия увидела: фамилий много. Видишь, сколько у нас клиентов? Думаешь, все подлецы? Есть и хорошие люди. Ряды, ряды фамилий.

А может, одна фамилия, написанная четыреста раз подряд.

Или какая-нибудь абракадабра.

Рстатьывджп Ангалдии. Паспорт 548934905лвлдаалволжыв.

Ну а дальше все в подтверждение теории Александра Мостового об относительности времени. Мир, застывший янтарным сгустком, мир, в котором видно, как по капелькам появляются чернила на листе, мир, в котором один вдох и один выдох занимают расстояние от радости к отчаянью, потом к надежде, потом к неверию, доверию, отчаянью, радости, и еще остается куча свободного места, так вот этот мир вдруг срывается с места.

Это Большой Взрыв, настоящий Большой Взрыв. Сотворение миров за секунду.

– А почему вы помогаете только за деньги? В мире столько несчастных людей, а у вас такая огромная власть. Почему вы не помогаете бесплатно? Хорошим людям, а?

– Я не отвечаю на вопросы! Я не отвечаю на вопросы!!!

– Вы что – журналистка, вопросы задавать?!

– Вы что – не принесли деньги?! Так зачем вы пришли, если вы не принесли деньги?!

– Что значит – просто спросить?! Вы где взяли этот адрес?!

– Я же предупреждала! Вы что, шутки шутите?!

– Да я сразу поняла, что!

И из ручки вдруг начинают течь чернила! Прямо вылетают плевками на стол, на пол, на грудь, на губы. Потом изо всех дырок во все стороны! Фонтаном!

Это умереть со смеху!

Когда Лидия сбегает вниз по лестнице, ей навстречу быстро поднимаются трое крупных мужчин. Обходя Лидию, они опускают лица.

Она слышит звонок, потом грубый стук. Кажется, дверь сейчас выбьют.

Интересно, что черная машина у подъезда теперь пуста. Это не они были на лестнице? Они похожи на бандитов.

Ей снова хочется сесть на качели, выплакать все слезы, съесть всю колбасу и поехать в Тверь…

Статья дописана, она сдает ее главному лично – он так просил.

Главный внимательно читает. Быстро читает, что-то там подчеркивая. Потом сидит озадаченный, молчит. Кажется, он и не знал, какое задание дал.

– Хм, – наконец, говорит он. – Убедительно. Даже слишком выворочено как-то.

– Простите?

– Ну, душа уж совсем нараспашку.

– Но так просили.

– Виктор Сергеевич?

– Насколько я знаю, он лишь передавал просьбу.

– Ну да, да, – немного смущается главный. – И все-таки больно читать. Надеюсь, это не совсем правда?

– Это совсем правда, – безмятежно говорит Лидия. – Если вы имеете в виду мои обстоятельства.

– Одна черная краска…

Он старше, думает она. Просто выглядит хорошо, а так – ему к пятидесяти. Он еще застал советскую власть. Это тогда следили за цветом краски, особенно люди его профессии.

– Мы же не в стиле социалистического реализма пишем? – доброжелательно говорит она. – Правда?

– А какой это стиль?

– Постмодернизм. – Она не может удержаться от иронии. – Что вам не нравится? Меня так и просили написать. Что в тридцать семь лет у меня нет мужа и детей. Что я живу с мамой. Нет денег на хорошие сапоги, нет шубы. Никогда не была в Турции на курорте. Хочу узнать, что такое «олл инклюзив». И вот я продала нашу дачу, оплатила лекции. Мне не надо халявы – я просто думала, что мир справедлив. И если ты что-то отдашь – ты что-то получишь взамен. Это нелогично, по-вашему? Я же не подарок просила. Я принесла жертву. Но меня, такую скромную и хорошую, не обидевшую ни одного человека, не укравшую ни одного рубля, обманули. По-прежнему нет детей и мужа, за стенкой храпит старая мама. Если она заболеет, денег на лечение нет. А мать, между прочим, ветеран труда. Жуликов к ответу. Самый настоящий постмодернизм.

Он, наконец, улыбается. Тоже удивлен, что она не дура.

– А вы хорошо пишете, – говорит. – С удовольствием продлю с вами контракт на три месяца. Или слушайте, давайте сразу на год? Такой отчаянный стиль – это то, что нам сегодня нужно.

У хорошего начала – хорошее продолжение. Мать встречает ее в дверях, возбужденная, радостная.

– Не раздевайся! – кричит она. – Мы едем ко мне на работу. Я тебе все покажу.

– На Рублевку? – недоверчиво спрашивает Лидия. – Это не твой «мерседес» стоит во дворе?

– Серебристый? Мой. Поехали, поехали, ты голодная? Я тебя там покормлю. У них закрытая вечеринка, я хочу тебе все показать. Тебе надо видеть побольше хорошего, чтобы знать, к чему стремиться. А то киснешь в своей убогой газете. Слушай, может, тебя там где-нибудь пристроить?

– Официанткой?

– Да зачем? В пресс-службу, в пиар… Надо подумать. Эх, Лидуся, у меня теперь одна мечта: чтобы у тебя все было хорошо. Свои дела я устроила, теперь я хочу, чтобы у тебя устроилось. Меня прямо распирает. Я все думаю: хоть бы у Лидуси все было хорошо. Лидуся заслуживает.

Обычно Лидуся не любит, чтобы о ней говорили в третьем лице, но тут она даже не успевает возмутиться: они действительно садятся в серебристый «мерседес». Внутри у него серая кожа, темные деревянные панели. И телевизор, который, впрочем, работает только в пробках. В остальное время он пишет по-английски, что работать не будет из соображений вашей безопасности. Потому что вы не жалкая неудачница, вы большой человек, и ваша безопасность стратегически важна для мира.

Пробок, как назло, нет, даже на Рублевке. Дорога весело изгибается, словно и у нее хорошее настроение. В районе Жуковки на их машину буквально падают дома, здесь каждый сантиметр возделан. Они словно и не за городом: дома многоэтажные, диковинные какие-то. Деревенская площадь справа по ходу горит нездешними огнями ресторанов, бутиков, фарами низких машин, огни расплываются в дожде, текут каплями по стеклу.

– Знаешь, почему это направление стало престижным? – спрашивает мать. – Здесь очень хороший климат. Нетипичный для Подмосковья. Воздух сухой, песок и сосны. Я, конечно, нормальную землю люблю, чтобы липла, но песок суше, спору нет.

– Это верно, – говорит шофер. – Климат здесь чудесный. Но в остальном – дурдом. Раньше мы жили, не тужили. А сейчас дурдом.

– Вы местный?

– Так точно. Я из Горок-10.

– Как вас там, сильно давили? – с улыбкой спрашивает мать.

Ну с каждым она готова говорить о чем угодно! Даже с шофером.

– Очень сильно. У моих родителей была колхозная земля… Все потеряли. По глупости.

– Из-за райских птиц, – весело говорит мать.

Любит она ляпать невпопад, чувство юмора у нее своеобразное. И как ее взяли в серьезное место?

– Из-за райских птиц, – вежливо соглашается шофер.

Шурша шинами, «мерседес» сворачивает в сосновую глубину. Открываются семиметровые ворота, потом еще одни ворота – кованые – охраны-то! Может, ненароком к президенту свернули? Аллеи разбегаются от дождя под сосны, встают нежно-желтые особняки. Кремовые особняки сладкой жизни.

На пороге одного из них стоит шикарная женщина, стройная и загорелая. Она стоит с бокалом, прислонившись спиной к колонне, на плечах у нее меховое манто.

Это даже смешно, настолько похоже на голливудский фильм. Сейчас должен выйти мужчина во фраке?

Она вдруг понимает с какой-то болезненной остротой, что временно здесь, и даже не надо смотреть. Не надо травить душу. Только-только все успокоилось, только затянулось первой розовой пленкой. Рвать такую пленку на ране – это больнее, чем сама рана.

«Мы приехали сюда слугами» – угрюмо думает Лидия.

Мать по-своему растолковала ее злой взгляд и спрашивает: «Проголодалась? Ну потерпи».

Они идут по коридорам, по паркетам, по лестницам с латунными держателями для ковров, где-то далеко играет музыка и раздаются взрывы хохота. Мать показывает Лидии эти помещения для слуг, потом кормит в кабинетике – это ее кабинетик? Похож на кабинетик в овощном магазинчике, который она столько раз описывала в своих сладких рассказах о прошлом.

«Это не объедки?» – хочет спросить Лидия, но не спрашивает. Ест, давится. На тарелке креветки, зеленые листья, крабы, тарталетки с черной икрой, кусок отбивной, господи, она все навалила на одну тарелку и радуется.

– Красотища, правда? – спрашивает. – Я последние дни как во сне – такое место. Ну, дворец, Лидусь, настоящий дворец. Я и не думала, что на старости лет буду окружена такой роскошью.

Лидия кладет вилку. Настроение у нее испортилось окончательно.

– Не совсем точная фраза, ты не находишь? – говорит она.

– Что ты имеешь в виду?

– Что «окружены роскошью» те, кто здесь отдыхает. А не те, кто работает.

– И ты еще гуманитарий? – шутливо ужасается мать. – Ты не видишь прямого значения слов! Да и те, и те окружены роскошью. Они в одинаковых условиях.

– Нет, они в разных условиях, мама.

Стоит ли начинать этот разговор, корит она себя, но иногда трудно остановиться.

– Лидусь, ну зачем ты все усложняешь? Я нахожусь в таком чудесном месте, может быть, лучшем месте в нашей стране, ты же не будешь с этим спорить? Сосны, этот дворец, а запах какой? А? Богатый запах, Лидусь. Это пахнут сосны, духи и дымок для гриля. Я вчера разложила этот запах на составляющие. Разгадала его формулу. Ай да я! Ты знаешь, какой у меня нюх?

Она заливисто смеется.

– Чудесный запах, – без улыбки соглашается Лидия. – Но это не твои сосны, не твои духи, не твой дымок для гриля.

– Да как же не мои, если я ими дышу?

– Да не твои.

– Да мои, Лидусь! И креветок ты только что поела. Так же, как и гости. Даже больше, Лидусь, потому что одна порция – семь тигровых креветок, стоит пятьдесят евро, особо не разбежишься, даже гости крякают. А ты четыре порции съела. Как олигарх! – Мать хохочет на весь кабинетик. – Ты сама себя отравляешь ненужными мыслями. Все проблемы у тебя внутри, не снаружи.

– Ладно, мамуль, – Лидия вздыхает. – Наверное, ты оптимистка, а я пессимистка. Глупо спорить.

– Да, лучше не спорить, – соглашается мать. – Кстати, я поговорила с Аркадием Артуровичем. У них есть место в пиар службе.

– Пиар – это не мое.

– Как не твое? Ты же журналистка.

– Это другая профессия. Можно сказать, противоположная.

– Как противоположная? Аркадий Артурович сказал, что у них работают журналисты.

– Бывшие. Те, у кого не получилось.

– А у тебя получилось?

Видимо, такой уж день выдался. Без споров никак.

– Нет, мама, – ненавистно говорит Лидия. – Получилось у тебя. Ты сидишь тут на задворках чужого пира и радуешься этой тарелке. Ты королева мира.

– Господи! Ну почему ты так криво все видишь?

– Потому что не надо меня унижать. Я журналистка. По сравнению с пиарщиками это крутая профессия.

– За тридцать тысяч рублей? А у них зарплата две тысячи долларов.

– Деньжищи-то какие!

– Тебе надо сразу все? – догадывается мать.

– О да, я похожа на человека, которому надо сразу все.

– Лида… – Мать вздыхает. Лицо у нее серьезное, неподвижное, без этих ее восторженных двиганий бровями, губами, зрачками. – Ты считаешь, что жизнь ужасна?

– Разумеется, она ужасна. Ведь мы однажды умрем.

– Да, жизнь ужасна, – неожиданно соглашается мать. – Но еще она чудесна.

– Диалектический материализм? Да-да, я знаю, вам это с детства вбивали в голову. Понимаешь, у нас просто разные представления о чуде. Для тебя чудо – это то, что Мокеева дала тебе работу директора магазина.

– Кстати, там такая история…

– Мама, – Лидия отставляет тарелку в сторону и наклоняется над столом, чтобы придвинуть лицо как можно ближе к матери – так, будто сейчас им нужно обсудить что-то очень тайное. – Ты действительно этого хотела?

Мать, кажется, бледнеет.

– Что ты имеешь в виду?

– Ты всегда говорила, что имеешь то, что хочешь. Ты этого хотела?

– Чего этого?

– Вот этого всего.

– Этой работы? Да. Мне нравится… Я знаю, почему ты грустная. Тебе нужно мужа. Я очень хочу, чтобы появился человек. Хороший человек. Просто хороший человек, в которого ты влюбишься. И мне нравится моя работа. Лидуся, я не заработала так уж много в своей жизни, но… Но мне и не надо много.

– Твои года – твое богатство?

– А ты знаешь, что твоя старая мама знала автора этой песни! – вдруг гордо говорит мать. – Чем не чудо?

Господи, боже мой. Это когда-нибудь кончится?

– Он написал еще «Снегопад, снегопа-а-ад, не мети мне на ко-осы». – Мать поет с грузинским акцентом. – Его звали Леша, он у Семена в сервисе обслуживался. Большой человек, армянин.

– Композитор?

– Он не был композитором. Он был генералом милиции. Песни были его хобби. Об этом никто-никто не знал. Узнали только, когда он ушел на пенсию!

Лидия вздыхает.

– Он был начальником уголовного розыска Московской области! Ты не веришь, Лидуся? Действительно, это кажется невероятным. Начальник уголовного розыска – и такие песни.

Обратно Лидия едет одна. На «мерседесе». Мать осталась на работе и приедет только завтра утром. Настроение у Лидии неплохое, ей даже неловко, что она взъелась на мать. Просто она не любит, когда мать пытается ее принизить. Нет, ну человек только неделю на новой работе, а уже учит, какая профессия хорошая, какая плохая. Откуда такая самоуверенность?

– Остановите здесь, – говорит она. – Мне надо купить хлеба.

Она заходит в супермаркет: сегодня мы устроим маленький пир. Тут ей приходит в голову: она не сказала матери, что договор продлили. Ну, ладно, завтра скажу. Лидия катит тележку перед собой. Высокий красивый мужчина в пальто и джинсах, увидев ее, делает вид, что остолбенел. А потом начинает ходить за ней, как привязанный. Можно подумать, что он карманник, несмотря на то, что хорошо одет. Карманники, говорят, иногда выглядят, как лорды. Но она не думает, что он карманник, и вот почему: это сама Лидия не похожа на человека, у которого есть что украсть карманнику, похожему на лорда.

Мужчина ходит за ней след в след. И обокрасть не решается, и заговорить боится. Какой нерешительный…

Ему тоже нужна перловка? Как интересно.

– Первый раз вижу человека, который берет перловку, – говорит он.

– Это моя любимая крупа.

– И моя. А вас как зовут?

– Зачем вам?

– Захотелось познакомиться, – говорит принц. – Меня зовут Владимир. Володя. А вас как?

– Меня зовут Лидия.

– Лидия, а ну ее, эту перловку. Поехали лучше в ресторан?

– Я не голодна.

– Поехали в кофейню. Или в кино. Или в клуб. Или на дискотеку.

– Или в Турцию, – говорит Лидия.

– В Турцию еще рановато, – смеется мужчина. – В Турцию попозже.

Ему лет сорок, он в прекрасной форме. Стройный, накачанный. Хорошая стрижка, а пахнет от него чудесным одеколоном. Никогда, ни при каких обстоятельствах такой мужчина не обратит на меня внимания. И даже теория выигрыша не поможет.

Что ему от меня надо?

– Что вам от меня надо?

– Да ничего не надо! Я люблю общаться. Я общительный.

Его не собьешь ничем. Он просто смотрит в глаза, улыбаясь, и у него есть ответы на все вопросы.

– Да я вас не отпущу, – успокаивает он. – Даже не надейтесь. У меня такой характер, я всегда получаю, что хочу.

– Я просто пойду домой, закрою дверь за собой и все.

– А я буду стоять у двери.

– Я не выйду.

– Выйдете. Я буду стучать.

– Я позвоню в милицию.

– Сто долларов и проблема решена. Еще и составят на вас полное досье, чтобы я время не терял на расспросы. Вы и ахнуть не успеете, а я уже с цветочками для вашей мамы, с коньячком для папы, с духами для старшей сестры. Ваши родственники растаяли и уже на моей стороне.

Круто, блин.

– Хорошо, – подумав, говорит она. – Давайте кофе выпьем.

Он и дальше безукоризненный. Он платит за ее продукты, успев сунуть в коляску огромную коробку «Моцарта» и бутылку «Мартини», он без раздумий идет к своей машине, даже не оглядываясь на Лидию, ведь у него в руках ее пакеты и сумка – если карманник, на – чтобы побыстрее; он везет ее в кофейню, рассказывая по дороге, как любит кататься на лыжах и смотреть кино, а ты любишь смотреть кино, а какое?

– Ты ведь не замужем? – спрашивает он.

И в кофейне говорит:

– Девушка, миленькая, давайте нам все, что на витрине, мы как-нибудь уже на месте разберемся. И винца, ага?

– Вы за рулем, – напоминает Лидия.

– Тысяча долларов и проблема решена, – говорит он. – Ну, за нашу встречу? Надеюсь, она перерастет в дружбу?

30

Дожив до старости, Борис Антонович Калаутов умудрился так и не завести семью. У него не было даже внебрачных детей.

Это выглядело очень странно для людей его поколения. Поэтому уже с семидесятых годов за ним стала осторожно ходить слава голубого.

Гадание на тему «а наш Боря – он не этот?» превратилось в любимую тему разговоров всех его друзей. Любимую тему споров, пари, догадок, разведывательных намеков. Иногда он усложнял задачу: появлялся в гостях с какой-нибудь серьезной дамой своих лет или ехал на отдых с молодой девчонкой, по виду студенткой.

А иногда звонил при друзьях и ласково говорил: «Виталик, ты меня ждешь?»

Это подливало масла в огонь, и споры никогда не утихали.

Постепенно он понял, что даже обязан поддерживать загадку неразгаданной, что если правда откроется, все будут разочарованы. Ведь людям нужны твои тайны, особенно если люди объявили тебя таинственным.

Споры друзей были однообразными, но никогда им не наскучивали.

– Все-таки, как вы думаете? Он это?

– Я думаю, да. Вчера я вышел от него, а на детской площадке за кустами бродит какой-то молодой парень. Кажется, парень ждал, что я уйду. Чтобы подняться.

– Ой! Ой, какая гадость!

– Да перестань. Он же не виноват, что таким родился?

– Все равно гадость.

– Я думаю, он не это. Иногда он так по-мужски смотрит. Ну по-мужски, товарищи! Меня не проведешь.

– О! Тебя не проведешь. Смотри, как я на тебя смотрю! Рр-р-р! Съел бы! Нет, ну я по-мужски смотрю?

– По-дебильному ты смотришь.

– Нет, по-мужски! Именно так мужчины и смотрят, дурочка. А Борька смотрит по-женски. Он завидует твоему бюсту, милая. У него такого нет.

– Ты определись: я дурочка или милая?

– Ты милая дурочка.

Через двадцать лет таких разговоров начались другие времена. Наступила эпоха политкорректности.

Теперь уже можно было делать некоторые выводы относительно того, как на самом деле ведут себя голубые. Их теперь стало количество, и обнаружились общие черты.

Споры вспыхнули с новой силой.

– Не знаю… За столько лет он проявился бы. Вот у нас мужик на работе: вообще не скрывает. Живет с парикмахером, купил отдельную кровать, потому что «Леша храпит».

– Так и сказал?

– Так и сказал. Никакого, там, смущения.

– А чего смущаться? Моя Ирка тоже купила отдельную кровать, потому что «Леша храпит».

– Надо худеть. И не будешь храпеть.

– Василий Петрович, дорогой, так ведь мне мой храп не мешает. Это Ирке мешает. Так что это ей надо худеть, не мне.

– Ха-ха-ха.

– Но все-таки храп вреден. Говорят, сердце может остановиться во сне.

– У всех сердце может остановиться. Вон Мокеев, какой крепкий мужик, а умер от инфаркта. Во время бодрствования.

– Правильно, он был толстый. Что и требовалось доказать.

– А вот наш Борька – худой. Это его йога ему помогает.

– Он блокадник. Они толстыми не бывают.

– Неправда.

– А бывают ли блокадники голубыми?

– Я думаю, что он не голубой. У него какие-то проблемы с потенцией. Ему мужчины не нужны, но женщин он… Как бы это правильно сказать? Боится.

– И детей не любит. Мой Тема схватился как-то за дверную ручку, знаете, у него такая латунная на террасе, так он та-ак посмотрел! И потом протер ее. И оглянулся: никто не видел?

– Фу!

– Сексуальная неудовлетворенность. Это синдром грязных рук.

– Ты как всегда ошибаешься. Это синдром грязных ручек.

– Ха-ха-ха.

– Что ты имеешь в виду?

– Да успокойся.

– Нет, что ты имеешь в виду? Почему это я «всегда» ошибаюсь?

– Господа, не ссорьтесь. В вашем возрасте это пошло.

– Ему не нравится, что я стала учиться на психолога. Он завидует.

– Он боится, что ты его бросишь. Довольна?

– Что ты имеешь в виду?

Короче, голубой превратился в импотента… А потом это перестало кого-либо интересовать, потому что тайны, подобно спиртам, выдыхаются, потому что все, кого это интересовало, стали старыми, потому что старым стал он.

Теперь он мог открыть тайну, но у него была обида, что за всю жизнь его никто не спросил прямо: почему?

На такой вопрос он бы ответил прямо, он перестал бы ломать комедию и наводить туман. Он уважал прямые пути к человеческому сердцу, хотя никогда их не видел. Он допускал, что они существуют, и оказался прав: они существовали. Воочию он увидел их на седьмом десятке лет, в очереди в БТИ, куда пришел оформлять купленную для вложения денег квартиру.

Что-то было в этой женщине, сидевшей на соседнем стуле, какой-то такой искренний интерес к жизни, что ему захотелось поразить ее. Он рассказал, что единственный из всей огромной семьи выжил в блокадном Ленинграде. Хотя был грудным ребенком и должен был умереть первым.

– Чудо, – сказала она. – Но такое бывает. Меня, например, нашли в степи. Я там провалялась больше суток, так сказали врачи, и меня не сожрали волки, не затоптали бараны, я тоже не умерла ни от голода, ни от жажды. Чудо!

– Чудо – согласился он.

Ему очень хотелось продолжить разговор, пригласить ее в кафе, и он, чтобы заинтересовать, чтобы не выглядеть старым распутником, признался, что у него нет и никогда не было семьи. Это ее страшно поразило.

– Как это? – воскликнула она. – Почему?

Калаутов по привычке начал юлить, говоря междометиями и делая паузы, он впустил в свою речь красивые, ничего не значащие слова, но он уже видел: эта смешная растрепанная женщина идет к сердцу напрямик.

И спрашивает именно то, что хочет спросить.

А он – переводчик шестидесяти семи лет, всю жизнь работающий со словами – наяву встречает такое умение впервые.

– Нет-нет-нет, – подняла она руку, словно желая заткнуть ему рот. – Вы мне тут философию не разводите, я и сама ее могу развести, моя первая любовь была философом и писателем. Вы мне скажите, почему?

– Жизнь – сложная штука…

– Вы голубой, что ли?

– Хи…

– Импотент? Но это же не препятствие, правда? У меня первый муж – знаменитый художник – он тоже из-за водки уже не мог, но он и на мне женился и еще потом на одной девушке из Красноярска…

– Да не импотент я, – осторожно оглянувшись на соседей, прошипел он.

– Эгоист, что ли? – Она совсем растерялась и из-за этого выглядела такой несчастной, словно у нее умер кто-то близкий. – Ну, не понимаю я, хоть убейте! Такой мужчина и не были женаты?

Зачем я начал этот разговор?

– Женщина какая обидела?

– Ладно, давайте закроем тему.

– Да я теперь не усну! Я первый раз встречаю, чтобы такой чудесный мужчина и… Вы не можете объяснить? – участливо спросила она. – Вы не можете объяснить так, чтобы я поняла?

Это прозвучало вызовом.

Объяснять было его профессией, и не мочь объяснить он не мог. У него была своя внутренняя клятва Гиппократа, он считал себя обязанным помогать непонимающим людям, причем, эта клятва была жестче врачебной – ведь в его профессии переводчика непреодолимых непониманий не существовало. «Вы не можете объяснить так, чтобы я поняла?»… Милая растрепанная незнакомка, да это чудовищный приговор в моем мире.

И как она угадала заклинание, отворяющее мои уста? – думал он впоследствии.

– У меня погибла вся семья, – произнес Калаутов. – Бабушка, дедушка, сестренка и мать. Мать умирала последней. Вы представляете, что это такое?

– Ах вот оно что! – зловещим тоном произнесла она и уперла руки в боки. – Да вы обижены на жизнь!

Какая недалекая женщина.

– Вы думаете, что избегаете ответственности, а на самом деле вы обижены на жизнь. Вы пошли на принцип.

– Ерунда.

– Нет, не ерунда.

– И даже если это так…

– И даже если это так, то с кем вы меряетесь? С жизнью? Вы глупый.

Он рассмеялся от неожиданности. Его впервые назвали не голубым, а глупым. И еще она была очень смешная – пять минут назад о нем вообще не знала, а теперь судила его жизнь, как архангел Гавриил.

– Так нельзя, – мягко сказал он. – Вы ведь меня совсем не знаете. Обиды на жизнь у меня нет, у меня, действительно, есть страх иметь близких людей в этом мире. В таком несовершенном мире.

– Какая клевета! – возмутилась она. – Если этот мир несовершенный, то что тогда совершенно?

«Нирвана» – хотел сказать он, но решил, что она не поймет, поэтому спросил только:

– Вы считаете, что этот мир устроен правильно?

– А вы считаете, что только правильное совершенно?

Он даже рот открыл.

И понял, что обязательно дождется, когда она решит все свои дела, чтобы вместе выйти из БТИ и отправиться в какое-нибудь кафе.

Уже через два часа они сидели в вегетарианском ресторанчике и ели чудесные пирожки со шпинатом. Наворачивала она с большим аппетитом, поэтому ей не понравилось, что он клюет, как птенчик.

– Мне неудобно, – сказала она. – Вы хоть сделайте вид, что кушаете.

Он к этому привык. Его всегда просили сделать вид, что он голоден. Особенно женщины, борющиеся с лишним весом. Борис Антонович ломал их легенды о правильном и неправильном обмене веществ, он был очень стройным человеком, и за столом всегда становилось понятно, что строен он не из-за обмена веществ, а потому что не кушает.

В свои шестьдесят шесть лет Борис Антонович выглядел на пятьдесят шесть. Он был высоким худым мужчиной. Он ел очень мало, придерживался вегетарианства, но не только этим объяснялась его стройность. Еще в студенческую пору Калаутов стал поклонником голодания по Брэггу. Два раза в год проходил двадцатидневные курсы, каждый из которых оставлял в его теле легкость и мощь, а в душе – саднящую боль невозвратного. Все его родственники умерли, не дожив нескольких дней до эвакуации, и голодали они меньше двадцати дней, при этом что-то все-таки ели. Он понимал, почему так получилось: они что-то ели, и организм не смог перестроиться на голод. Если бы не ели совсем – дожили бы.

И Калаутов стал голодать, попутно увлекшись йогой.

Постепенно из детских впечатлений, догадок, обиды на судьбу, легкости, которую начинаешь ощущать на третий день голодовки, непонимания, что вкусно, а что нет, нелюбви к суетным мыслям, мешающим медитации, силы одинокого и ни за кого не отвечающего человека – из всей этой мешанины чувств и философских размышлений сформировались его взгляды на жизнь. Они заключались в том, что жизнь может стать приемлемой, только если продемонстрировать ей свое полное равнодушие. Тогда беды потеряют к тебе интерес и пойдут терзать другого. Из всех мировых религий ближе всего к таким взглядам оказался буддизм, так Борис Антонович стал буддистом, а по совместительству – специалистом по санскриту.

Профессия переводчика в те годы была на вершине своего развития.

Такой вершины она больше никогда не достигла, и Борис Антонович считал справедливым как раз это. Не по Сеньке была шапка. Переводы на русский в середине двадцатого века оказались такими качественными, что перестали соответствовать стандартам профессии. Переводили люди, равные авторам, а зачастую и превосходящие их. В переводах прятались и зарабатывали на жизнь, на тайное написание собственных романов. В результате гениальными получались не только гениальные испанские поэты или немецкие романисты, но и не очень гениальные дагестанские выскочки. Уровень переводов был задан несколькими русскими классиками, укрывшимися в тихой гавани от бурь века: в итоге вся отрасль была вынуждена встать на цыпочки. Бездарные и лентяи просто не могли устоять. Несладко пришлось и обычным – вот это и было плохо.

Невиданное соревнование мощностей, переводческая «Формула-1»…

Калаутов, знающий почти все европейские языки и читавший первоисточники, иногда не мог удержаться от смеха. Ну, хорош Лорка, хорош, но все-таки Столбов лучше. Да сами сравните: «Ах, как трудно любить тебя так, как я люблю» и: «Трудно, ах как это трудно любить тебя и не плакать». Ой, Валерий Сергеевич! Лорку переплюнули, а? И это Лорка, ладно, а если взять какую-нибудь Анхелу Фигеру Альмерич? Ту, к переводам которой вы, Валерий Сергеевич, привлекли Бродского? И дали ему потом справку об издательском договоре? Между прочим, единственную справку о работе, которую Бродский смог предъявить на суде. Спасибо вам за Бродского от меня, читателя, и от Анхелы Фигеры тоже.

Он не считал такую ситуацию нормальной. Писатели должны писать свои книги, а переводить должны ремесленники. У ремесленников же должно быть добротно, но упаси господь – без намека на приближение к уровню первоисточника. Не нравится? Учите язык и читайте в оригинале. А то что это такое? Рождаются какие-то странные новые произведения, и автор их не тот и не этот, и вроде великие вещи, а все равно ведь – ублюдки незаконнорожденные.

Похожая ситуация, насколько он мог судить, сложилась с детской книжной иллюстрацией. В те годы это было прибыльное дело. Там-то и попрятались замечательные художники, не только авангардисты, но и представители других течений. И книжки какие получились! Когда началась перестройка, Борис Антонович начал ходить по вернисажам да выставкам модных художников и все не мог избавиться от недоумения: где-то я все это видел… А потом осенило: да это обычные детские иллюстрации! С чего такие неумеренные восторги?

Новые времена лишили деток красивых книг, а их родителей лишили переводов, равных оригиналам. Все вернулось на свои места, мир стал правильным, хотя и менее чудесным.

Подобно другим хорошим переводчикам своей эпохи, Борис Антонович Калаутов был тайным писателем. Его роман, создаваемый на протяжении сорока лет и так и не законченный, назывался «Мельница далай-ламы» и рассказывал о бесконечном круге превращений, в который попадают члены одного рода, рождающиеся то в одной стране, то в другой, постоянно сталкивающиеся на перекрестках времен, ненавидящие-любящие друг друга и не могущие освободиться, пока не будет разгадана одна древняя тайна. Такая, в общем, мистика, совершенно невозможная для социалистического реализма.

Тем более что был тут один тонкий момент…

Рожденный в блокадном Ленинграде Борис Калаутов выбрал, как ему казалось, самую далекую от жестокого двадцатого века профессию – перевод с санскрита. Уж такая это была древность, такие забавные, наивные, милые воззрения, что даже Библия по сравнению с ними выглядела научным журналом. Были у Калаутова претензии к этой книге и к ее богу: индийские боги, по крайней мере, не провозглашали всеобщее добро, а значит, не несли никакой ответственности за то, что произошло с семьей Калаутова. А эта книга была ответственна за все, в том числе, за последние тысячелетия, залитые кровью.

Решив обойти библейскую историю стороной, он выбрал далекий санскрит. И вот, пожалуйста – ирония судьбы!

На третьем курсе, когда началась специализация, он столкнулся со своими врагами нос к носу.

Они тоже решили обойти Библию – с другой стороны – миновать ненавистного Авраама и найти предков там, где Калаутов искал свободу от политики: в древней Индии.

Тогда-то студенту Калаутову и пришла в голову идея написать роман о бесконечном круговращении и невозможности выйти из этого круга. Ну правда, что за издевательство? Пошел мальчик в самую заповедную страну – не трогайте меня, ради бога! – и нашел там мальчик фашистов, от которых бежал, и теперь переводит с языка, который, оказывается, принадлежит их предкам.

В этом он увидел руку судьбы. Сколько ни прячься, а придет время выяснить, какая сила сделала его сиротой, какое наваждение оправдало эту нечеловеческую жестокость, что это вообще было? Ведь аналогов не знала мировая история – в этом Калаутов был уверен. По убеждениям он был демократ, и когда появилась многопартийность, стал голосовать за СПС, что было невиданным делом для людей его возраста, но вот разговоры на тему «Сталин и фашизм: знак равенства» приводили его в ярость. Да как они смеют?! Потом он остывал, даже смеялся над собой: «сталинист недобитый», потом говорил себе: «Это они от неграмотности, исключительно от неграмотности». Сравнение коммунизма с фашизмом казалось ему чудовищным неуважением к коммунизму и чудовищным неуважением к фашизму, как бы чудовищно это ни звучало.

Коммунизм был красивым учением, одна из вариаций которого однажды победит – так считал Калаутов. Мир должен быть справедливым, и пока одни жируют, другие не должны умирать от голода. Он даже не видел, о чем тут спорить, настолько ему это казалось разумным. Последователи коммунизма наломали много дров и принесли в мир много зла. Это печально, но это самая распространенная ситуация на свете. Христианская церковь жгла еретиков и уничтожила цивилизации Южной Америки: тоже во имя благой цели. Все это было очень по-человечески. Как работные дома в Англии, разрушение Константинополя крестоносцами и даже зверства Ивана Грозного. Колхозы тоже укладывались в эту логическую цепочку.

Все во имя человека, все во благо человека.

Как мы его понимаем, это благо.

Но уничтожение народов в концлагерях не укладывалось в человеческие цепи заблуждений. Вот это хладнокровное уничтожение – вот этот лозунг о том, что одни будут жить, а другие не будут. Никогда не будут, ни при каких обстоятельствах, ни после надевания фригийского колпака, ни после отсидки на Колыме – никогда – от этого веяло истинным злом. Преисподней.

Человек может быть жестоким, считал Калаутов. Он может оказаться зверем, но он не может быть зверем хладнокровно, по убеждениям. Точнее, может, но только если в него вселится что-то нечеловеческое. Такое массовое вселение, казалось ему, было лишь однажды – в тридцатых годах в Германии, и любые сравнения с этим вселением унижали масштаб зла.

В общем, он начал копаться. Профессия давала богатые возможности, в конце концов, все эти Агарти и Шамбала находились в индийском мире. Он был достаточно ироничен и не воспринимал всерьез самых экзальтированных исследователей. Он не думал, что в тридцать девятом экспедиция СС на Тибете искала рычаги воздействия на мир, его забавляла картинка, рисуемая некоторыми адептами конспирологии: как устанавливают связь между Берлином и Лхасой (ее установили на самом деле) и Гитлер выслушивает завывания подземных людей-богов, дающие власть над людьми-зверьми. Ну, это было смешно, на Тибете они явно искали черепа своих арийцев. Но все-таки, все-таки…

Что это было за одурение в конце девятнадцатого – начале двадцатого века? Что за хождения на восток? Блаватская, Гурджиев, Свен Гедин? Мистические надписи, барельефы, свитки, какие-то каналы связи с космосом, дающие безграничную власть над судьбой… позы… мантры… Такой разумный девятнадцатый век… Устали? Разочаровались в разуме?

В итоге, он решил, что этой-то разгадкой и закончится его «Мельница». События придут к сорок пятому году, дракон явится в полный рост, сожрет себя, и времена начнутся заново.

Это решение погубило его книгу.

Накапливая материал, он все глубже погружался в историю учения, уничтожившего его семью, и чем глубже он погружался, тем меньше смысла находил. Казалось, что просто глупые и злые дети отрывали ноги кузнечикам и вешали кошек на деревьях. Потому что были глупыми и злыми детьми.

Или я что-то пропустил?

Перед тем, как собственноручно убить своих детей, фрау Геббельс написала прощальное письмо, в котором призналась, что гибель фашистской идеи делает мир слишком мрачным и лишенным счастья. В таком мире нет смысла жить… Мир сороковых годов казался ей счастливым? Но фрау Геббельс все знала! Все! Все знала!

И этот мир казался ей счастливым.

…Да будет ли закончена моя книга?

Она не была закончена и в две тысячи восьмом. В ней были розенкрейцеры, бенедиктинский монастырь в австрийском Ламбахе, где в хоре пел маленький Гитлер и чей настоятель Теодор Хаген поехал на Тибет за рукописями, общество Аненербе, начинавшее с прославления Рун и закончившее замораживанием живых людей в Дахау (в этом было жутчайшее противопоставление: католическая церковь жгла, новые язычники убивали холодом), он использовал множество закрытых источников, тысячи прочитанных книг, рассказы знакомых, письма узнавших о его труде, собственные фантазии и, можно сказать, не справился с материалом.

Верка встретилась ему в период ужасного творческого кризиса.

Простая, умеющая называть вещи своими именами она поманила надеждой на то, что простое название есть и для того, с чем он столкнулся в блокадном Ленинграде. Она еще в кафе, во время их первой встречи спросила: «А вы не можете сказать попроще? Не потому, что я не понимаю, я-то понимаю; в конце концов, у меня первый муж был художник, а первая любовь – философ. Но вот эти ваши интеллигентские завихрения…»

Он умилился. Женщина из народа! Ну да, она должна знать что-то такое…

Верка же, уминая пирожки со шпинатом и наблюдая за его осторожным копанием в тарелке с пшеничными проростками, подумала, что у нее еще не было мужчины-друга. Чтобы поговорить, помолчать рядом. Чтобы поболеть рядом.

И поскольку она всегда получала то, что хотела, она получила и это.

Калаутов потом себя винил в ее инфаркте, и даже думал, что вот оно – лишнее доказательство правоты его образа жизни. Все-таки лучше ни к кому не привязываться…

Но он, конечно, был в этом невиновен.

31

С самого начала это странный роман…

Владимир то появляется каждый день, то исчезает на неделю.

– Но, милая, – говорит он. – У меня работа. Надо денежку зарабатывать.

– А кем ты работаешь?

– Шпионом.

Лидия смеется. Он всегда веселый, и у него есть объяснения на все случаи жизни.

Они ходят по кофейням, два раза были в ресторане, много раз ездили на искусственную горнолыжную трассу. Это труба, внутри которой зима. Настоящая зима еще не закончилась, а люди уже тоскуют по ее снегам. Вот и Владимир обожает горные лыжи, он прячется от весны и тянет Лидию за собой.

За пределами трубы уже сохнет асфальт, и плывут льдины по Москве-реке, а они возвращаются в зиму. Их отношения так и не сдвинулись с холодной точки.

– Ты в меня случайно не влюбился? – как бы в шутку спрашивает она.

– Я люблю всех людей, – объясняет он. – Я филантроп.

Разве это любовь?

Они сидят в кофейне после трубы, их лица румяные от мороза, но окружающие, наверное, думают, что они загорели на мартовском солнце.

– У тебя есть дача? – спрашивает Владимир.

– Есть, – врет она.

– Хорошая?

– В академическом поселке. Среди сосен. Со всеми удобствами, и река рядом.

– Откуда такое богатство? – иронично спрашивает он. – Кто у вас в семье академик?

Мать на ее месте рассказала бы про дедушку – знаменитого врача. Про то, как он спасал людей и вставлял новые сердца высшим лицам государства. Она рассказала бы, как у них за столом собирались знаменитые люди, она пригласила бы на ужин первую любовь, которую нарекла бы философом и писателем, первого мужа – великого художника, второго мужа – любимого автослесаря начальника уголовного розыска Московской области, и выяснилось бы, что автослесарь подсказал этому начальнику его хит про снегопад, помните? Пришло время открыть правду: снегопад – это про меня, это я однажды сказала своему второму мужу, что если женщина просит, то белым снегом ее замести не спеши, а он проболтался начальнику уголовного розыска. И еще пригласим третьего мужа – великого специалиста по санскриту, который умер в блокаду, но перевоплотился в переводчика, прилетевшего на космическом аппарате в газету «Труд». Чудесная история, так все и делают – рекламируют себя. Но я не буду.

– Это наследство материного друга, – говорит она.

– Везет, – он вздыхает. – Мне вот никто и никогда ничего не оставлял. Почему так? У меня есть друзья, они уже лет десять получают какие-то наследства. Вначале двоюродная тетка оставила им дом в Малаховке с огромным участком, потом дядька – четырехкомнатную квартиру на Таганке. Потом умер отец жены, который бросил ее еще ребенком, он оставил квартиру в Кузьминках. И, наконец, умер двоюродный брат, и они оказались его единственными наследниками. Трехкомнатная хата на Октябрьской. Напротив Президент-отеля. Нехило?

– Нехило.

– Все квартиры они сдают, а живут в Малаховке. Деньги солят в бочках. И смеются, что в прошлой жизни были бездомными, а теперь имеют компенсацию. Я вот в прошлой жизни точно был герцогом. Поэтому никакой компенсации.

Он похож на герцога. У него прямой нос и высокий лоб. Неужели с таким красивым можно жить в одной квартире? Просыпаться на одной подушке? Такое счастье возможно? И почему он не тащит ее в постель?

– Почему ты не живешь на даче? Ведь весна, – говорит он. – Представляю, как там круто. Сосны, река. Бабочки, поди, летают.

Как бы тебе объяснить…

– Мы ее сдаем, – неохотно отвечает Лидия. – Грузинам, художникам.

– Понятно.

Ах, сейчас бы предложить ему поехать на дачу. От земли там идет пар, а стволы сосен светятся янтарным светом. В тени еще лежит снег, но на опушках появилась мать-и-мачеха. Владимир любит природу, и Лидия любит природу, они бы гуляли по дорожкам, засыпанным хвоей. И вышли бы к реке, по которой плывет последний лед этой нелепой зимы.

– Как ты думаешь? Почему одним везет, а другим нет? – Он все еще не может успокоиться. Чужое наследство – это его больная тема.

– Я не верю в везение.

– Но как так! Я ведь рассказал тебе про моих друзей, неужели это тебя не впечатлило?

– Ты же не все знаешь. Может, им пришлось обихаживать эту тетку и дядьку, унижаться перед стариками, выслушивать их дурацкие истории, подносить им лекарства. Заискивать. Стараться получить наследство. Это ведь ужасно скучно. И могло длиться годами. Они, может, заработали.

– И с отцом заработали? – В его глазах мелькает усмешка. Что смешного? – Они его не видели тридцать лет.

Она включается в игру – всему можно найти объяснение.

– Они очень страдали, что у них нет отца. У всех есть, а у них нет. Я вот, например, страдала. И если бы мне сейчас досталась от него квартира, это было бы очень слабой компенсацией.

– Вот как ты смотришь на вещи! – У него странная и многозначительная интонация. – Я почему-то думал, что ты другая…

Я тебя разочаровала?

– Хотя… – Он размышляет несколько секунд. – Так ведь, наверное, спокойнее?

– Что спокойнее?

– Считать, что все в мире имеет свою причину?

– А разве можно думать иначе?

– Да ну. Все катится, куда хочет.

– Может и так, – вздыхает она. – Но в таком мире неуютно жить.

Он вдруг смеется.

Они ведут эти странные умные разговоры и не целуются. Катаются с искусственной горы, не едут в весенний лес. Лидия, впрочем, не катается. Она стоит внизу и трет щеки, чтобы не отморозить.

– Я вчера был на тренинге специальном: как добиться успеха, – рассказывает он, уплетая карбонару. – Ты как относишься к таким тренингам?

– Равнодушно.

– Никогда не ходила на такие?

– Упаси бог.

– А мне понравилось.

– Зачем тебе? Ты и так успешный человек.

– Хочу быть еще успешнее. Хочу, чтобы у меня было все, что я пожелаю! Яхта, вилла на мысе Антиб, собственный самолет.

Лидия смеется.

– Нет, я серьезно. Где бы найти такой тренинг? Чтобы раз – и сразу все имеешь!

– Таких нет.

– Думаю, есть. Но они для посвященных. Как сайентология. Ты знаешь, что Кириенко – сайентолог? То-то!

– Ну, сходи к сайентологам.

– Нет, я им не верю.

– А я никому не верю, – говорит она. – Особенно грузинам.

Десятого апреля статья опубликована. Владимир в очередной командировке, да он бы и не узнал о статье – Лидино творчество его не интересует. А вот мать каждый вечер, какой бы уставшей она ни была, просматривает сайт газеты. Ей газета нравится, и она знает, что Лидия никогда не скажет о том, что сегодня ее статья. Поэтому мать несет свою вахту – чтобы не пропустить, погордиться доченькой.

Лидия идет домой неохотно. Тянет время и две остановки проходит пешком. Она как в детстве наступает в лужи: разбивает вечерний лед. Ее ноги промокли, ну и черт с ними. Простудиться бы, а еще лучше помереть.

Ей надоело прикидываться, и, пожалуй, сегодня подходящий день если не для смерти, то для правды.

Мать не выходит ее встречать, хотя обычно сразу прибегает на звук открываемой двери. Лидия долго раздевается в прихожей, потом идет мыть руки, потом в свою комнату – переодеться, надеть шерстяные носки. Все это время в квартире тишина. Пахнет валокордином.

– Лида, – мать появляется в дверях, щеки у нее красные, – я тут прочитала твою статью. Что ты такое понаписала?

– Это же вранье, мама, – ласково говорит Лидия. – Ты же знаешь, что меня попросили это написать.

– Но не так же! Ты всю душу вывернула в этой статье! Разве так можно? У тебя сейчас есть молодой человек, а вдруг он прочитает? Женщина не должна быть жалкой. Что он подумает о тебе?

– Он и так знает, что мне тридцать семь лет. И что я не была замужем.

– Ты ему это рассказала? Зачем? Надо было придумать, что ты вдова. Что твой муж погиб… В Чечне.

– Ой. Мамуль, ну есть какие-то святые вещи…

– А что такого?

– Ну, войну-то в Чечне не надо трогать, как ты думаешь?

– Да что такого-то? Не я эту войну начинала, мне-то чего стесняться? Мужчины не любят старых дев, это всем известно. Будь ты хоть раскрасавица, тобой побрезгуют. Разведенная – тоже опасно, – размышляет мать. – Значит, характер плохой. Или изменила. А вдова – это замечательно.

– Ты почему трешь левое плечо? Ударилась?

– Меня продуло, наверное… Я в лесу много гуляла, все кажется: весна. А вообще-то холодно еще… Лидуся, надо похитрее с мужчинами.

– Я не думаю, что он в меня влюблен.

– Зачем же сорокалетний мужчина будет тратить на тебя время, если он не влюблен?

– Мы дружим.

– Да так не бывает!

– Это любви не бывает, – зло говорит Лидия.

– Но ты же любила Артема?

– Думала, что могу его любить. Так будет правильнее.

– Ладно, бог с ней, с любовью, – говорит мать. – Ты мне объясни про другое. Зачем ты на всю страну выставила себя жертвой теории выигрыша?

– Это было условие моих работодателей.

– Они странные задания дают. Я думала, это будет журналистское расследование. А здесь письмо обманутого вкладчика. Продала дачу, отдала деньги жулику. Зачем?

– Это же вранье.

Мать молчит не меньше минуты. Уставшая Лидия стоит, прислонившись плечом к косяку. В голове у нее холодно.

– А если я скажу тебе, что это не вранье? – спрашивает мать.

Ну вот, я же говорила – подходящий день для правды.

– Что именно не вранье? Что дача продана?

(Скажи это за меня, мамуля).

– Да при чем здесь дача? – сердится мать. – Вранье, что он жулик.

– Какая разница, мама, жулик он или нет?

– Большая! Теория выигрыша действует!

– Мамуль, я устала… Пойдем чайку выпьем? Ты выглядишь простуженной.

– Слушай, – движения матери становятся суетливыми. Она подходит к Лидии и неловко гладит ее отмороженную щеку. – Ты почему такая красная?

– От мороза.

– Какого мороза? Что ты выдумываешь? На дворе весна.

– Мама, а ведь ты тоже очень красная.

Глаза матери совсем близко. Они сильно выцвели с годами, и кажется, что у матери бельма.

– Лидуся, лекции действуют! И теперь у нас все будет хорошо. Я тебе обещаю! Я точно знаю, что наши неприятности позади. Теперь это гарантировано.

– Да-да…

– Летом мы поедем в эту чертову Турцию, в самый лучший отель, купим тебе норковую шубу, сейчас такие тоненькие делают, неужели они не холодные?

– Мамуль, ты успокойся. Даже если лекции действуют, нам-то что?

– Да в том-то и дело! – злится мать и от злости начинает говорить шепеляво. – У меня есть лекции по теории выигрыша! Я тебе дам…

Лидия смеется.

– Мамуль, ты неисправимая фантазерка.

– Ах, Лидуся! Помнишь моего антиквара?

– Ну как его забудешь.

– Ты рассказывала про Кишинев, и он рассказывал про Кишинев!

– Какой Кишинев? Ты стала неразборчиво говорить, словно у тебя каша во рту… У тебя каша во рту, мамуль?

– У меня есть лекции, я тебе дам.

– Уж если на то пошло, теорию выигрыша нельзя передать другому.

– Да перестань! Ты же не веришь в эту чушь, которую написала в своей статье. Александру Мостовому можно, а мне нет? Нельзя научить родную дочь быть удачливой? Глупости! Такого жестокого правила не может быть в мире.

– Это было бы нечестно? – Лидия очень устала.

Очень устала.

– Это было бы некрасиво. Антиквар, его фамилия… неважно, он антиквар… кольцо подарил… Он учил меня, что, если некрасивое, значит, его нет. То есть это мираж. Он так определял фальшивые камни. Лидуся, сегодня произошло очень странное совпадение, я уж и не знаю, что думать. Я смотрела бумаги Бориса и нашла там письмо от одного человека, который занимался фашистами, ты не смейся, ладно?

– Действительно, фашисты – это смешно… Мама, почему ты трешь левую сторону, ты можешь объяснить?

– У меня печет там, как будто я обожглась… Да не перебивай ты! Что за манера спрашивать о всяких мелочах? Я тебе о письме, а ты меня о плече спрашиваешь…

– Тебе надо отдохнуть.

– Мне надо на дачу. Срочно. Мы завтра поедем вместе.

– Мамуль, ты же знаешь, что этого нельзя сделать.

– Мне надо на дачу, Лидусь! Мы завтра с утра поедем!

Нет, завтра мы никуда не поедем, потому что сегодня день правды.

– Мамуль, я боюсь, мы не поедем на дачу. Ты заболела.

– Нет-нет, это нельзя откладывать! Я потом вылечусь…

– Мы не поедем, мамуль.

Теперь она говорит вольно, словно преграда, закрывавшая уста, прорвана – старая усталая преграда, она, наконец, размыта, и слова хлынули счастливым потоком.

Ее останавливает странный взгляд матери.

Кажется, что глаза матери разъехались в разные стороны, а дальше происходит нечто и вовсе непонятное: мать вдруг начинает говорить скороговоркой или детской считалкой. Она бормочет, как заведенная, и продолжает тереть над левой грудью.

– Я вызову «Скорую», – растерянно говорит Лидия и идет в соседнюю комнату.

– Бу-бу-бу, – стеснительно бормочет мать.

В «Скорой» не отвечают. Долгие гудки. Над телефоном на стене фотографии. Вот мать в Перловке у дверей техникума имени Альтшуля. Вот она среди продавщиц овощного магазинчика. «Заветы Ленина выполним!» – написано у них за спиной, а они, дурочки молодые в белых халатах, хихикают, и старый еврей с выпученными глазами, директор, наверное, строго глядит на них и что-то выговаривает.

Долгие гудки.

Наконец, берут трубку.

Шестьдесят четыре. Боль в левой стороне груди, каша во рту, да, я понимаю, что это серьезно, я потому и звоню. Пятый этаж.

Лидуся в белой шубке, Лидуся с мамой в Кисловодске.

– Мама, они сказали, что это серьезно. Они будут в течение пяти минут! Ты пока приляг!

Семен рядом с каким-то мужиком восточного вида в милицейской форме с лампасами.

– Мама, а это не тот, кто написал про снегопад? На этой фотографии?

Мать не откликается.

– Мама! Тут на фотографии с Семеном какой-то генерал. Я только сейчас обратила внимание. Это не тот, кто написал про снегопад?

Тишина, только тихое бульканье за дверью. Это кипит чайник? Или это в горле?

На ватных ногах она идет в соседнюю комнату.

Мать лежит на тахте, глаза ее широко открыты и смотрят в потолок. И зрачков у них нет.

32

Всю вторую половину дня они гуляли по переделкинскому лесу. Верку неприятно поразило, что он очень грязный. Валялись пластиковые пакеты, в овражках скопились мусорные кучи.

Ничего хорошего.

Впрочем, стоял март – месяц небрезгливый, как маленький ребенок.

– У меня дом подальше твоего, – сказала она Борису. – Там и природа еще сохранилась. Может, туда переедем?

Он добродушно кивнул.

Потом они сидели на террасе и ужинали. Верка сварила шикарный борщ без мяса, запекла баклажаны с помидорами – не потому, что выделывалась, просто самой захотелось вегетарианского. Ее с утра подташнивало.

– Я поработаю? – спросил Калаутов.

Печатал он по старинке, на электрической машинке, хотя у него имелся компьютер последней модели. На компьютере теперь висела Верка, она любила ходить по Интернету. Посещала «компромат.ру», сделала себе страничку в «Одноклассниках» и даже получила письмо из Дагестана от девочки из их детдома.

Дагестанская девочка, которой теперь было шестьдесят семь лет, так и жила в Дагестане, замужем за русским парнем, милиционером. Иногда ездила в их маленький городок. Это она рассказала Верке, что городок заносят пески, а детский дом закрыли.

Верка осторожно спросила о начальнике автобазы, но девочка о нем ничего не знала. Не удалось разузнать и о директоре магазина – о нем Верка спрашивала, чтобы порадовать Мокееву. Но магазинов в городке теперь было несколько и все частные. «Ему уже за стольник было бы, – подумала Верка. – Столько не живут».

Она отвела взгляд от монитора и стала смотреть на деревянную стену, на которой росли степные травы и стояло огромное красное солнце заката.

Она шла по глинобитным улочкам, потом свернула на силикатные. Открылись синие ворота, выпустили женщину в темном, гремящую бидонами. Просигналила десятками машин свадьба, запахло бараньей шурпой. Зарычали псы, дерущиеся за кость. Было жарко и пыльно, но не было еще никакого песка.

Она подумала, что когда-нибудь городок будет занесен полностью, и останется он только в ее голове. Все его запахи, звуки, слезы, стоны, смех – только в ее голове. Какая ответственность…

Потом Верка сходила на сайт Лидусиной газеты, прочитала новое Лидусино произведение. Оно Верке очень не понравилось, это вообще-то редко случалось. Настроение стало хуже некуда, тошнота усилилась.

От компьютера болели глаза, и Верка стала разбирать бумаги, стопками лежавшие вокруг Калаутова – на диванах, креслах, на полу. Здесь были материалы для его книги, накопленные за несколько десятилетий.

Навести порядок в этих бумагах уже было невозможно. Но письма все шли, а Калаутов по-прежнему делал вырезки из газет, журналов, покупал новые книги, распечатывал материалы из Интернета. Бумаги падали, как снег, заносили его книгу холодными поземками, возможно, самым правильным стало бы опубликование всех этих писем и статей без всяких комментариев, вразброс, в двухстах томах правды.

Сегодня вечером Калаутов писал о начале блокады, лицо у него было угрюмое и напряженное, Верка побоялась его отвлекать.

Она стала выуживать из стопок листок за листком – иные просматривала, иные откладывала из-за плохого почерка или неинтересного названия.

Из-под многотонных слоев бумажной воды к ней тянулся шепот утонувших.

Там было много страшного, особенно в статьях советского времени и в письмах свидетелей. Но она читала эти строки спокойно. В жизни много жестокости, это правда. Но жизнь именно такова – Верка не видела в этом правиле нарушения каких-либо договоров. Она, Верка, родилась, как сорняк, из всего самого страшного, что только можно вообразить – так ведь это и чудесно! Так что жалобы писем ее не трогали. «Не нравится – не живите» – подумала она.

И, может быть, впервые у нее мелькнула мысль, что она мало привязана к жизни и даже не прочь не пожить.

Сильно заболело левое плечо. Потянула? Или застудила?

Она вдруг рассердилась на Калаутова – что за эгоист. Пишет, и пишет, и пишет…

– Зачем тебе это? – спросила она.

Он полуобернулся, отметив мимолетно, что у нее очень красное лицо.

– Хочу понять правду, – сказал он.

– Зачем?

– Ну, милая… Это в природе человека…

«Глупости» – подумала Верка, но вслух этого не сказала.

Они помолчали еще минут двадцать: он писал, она копалась в бумагах, да и сортировала их помаленьку.

Статья из журнала. Белая бумага, глянцевая, значит, статья новая. Кладем налево. Оказывается, это Сталин планировал напасть на Германию. Ну надо же, удивляется она, а я и не знала. Вот сволочь какая.

Старая статья – направо. Про астрологов. Ева Браун в бункере спрашивает астрологов: буду ли я счастливой? Будешь. Статья ехидничает: так тебе и надо, дура ты стоеросовая… а я бы вот не смогла так, мимолетно думает Верка, в бункер, да еще за таким некрасивым мужчиной, и что она в нем нашла? Хотя любовь … Дуры – бабы… Верка вздыхает, ей теперь кажется, что Ева Браун – ее Лидия. Та тоже верила своему Артему, старику хитрожопому. Чем не Гитлер?

Лист без конверта – такой хрусткий, словно ему двести лет, правда, кто его знает, Калаутова, может он и двухсотлетние письма покупает? И почерк у этого двухсотлетнего – мама не горюй. Верка поразмышляла немного: двести лет назад – это какой год? Это при Наполеоне? Мир мало изменился, судя по письму. И письма по-прежнему начинаются одной и той же стандартной фразой: «Уважаемый Борис Антонович!».

Прочитала и рассмеялась, несмотря на плохое самочувствие, так что Калаутов недовольно завозился в своем кресле.

Борису Антоновичу не двести лет. Письмо моложе его, но поскольку Калаутов стар, то и письмо старое. Хорошо так размышлять ни о чем, о всякой чепухе – отвлекаешься от тошноты. И почерк плохой, ужасный почерк. Врач, наверное. Надо к врачу сходить, провериться…

Ну и почерк. Охота была глаза портить.

Она отложила письмо в сторону, полупустой последний лист засветил осенним светом. Подпись такая размашистая – Жухвицкий. И словно мало автору его сложной длинной фамилии, он еще ведет черточку от «и-краткого» далеко в сторону, и загибает ее, крутит из нее петли, городит ажурную решеточку на всю строку…

Да у меня на книжках была такая же подпись!

Верка задумалась.

Были же книжки, а в них тетрадка… Где книжки? Что-то я их давно не видела. И откуда у меня эти книжки? Потянула ниточку, пошла за клубочком все ниже и ниже по лесенке; вся жизнь – вот она, никуда не уходила, так и лежит на месте, лишь собрала этажи прожитого, как монголы собирают матрацы на постель.

Эти книжки у меня от Переверзина. Я нашла их в тот день, когда обнаружила дверь в стене. Да это не от хозяина ли тайной комнатки весточка? Как его зовут? Жухвицкий? Поляк?

Верка очень сильно сощурилась и вместе с письмом придвинулась к торшеру.

33

Настроение ужасное.

Мать в реанимации, телефон Владимира опять не отвечает. Никогда не бывает так плохо, чтобы не стало еще хуже.

На работе на нее косятся, а когда она пройдет, перешептываются.

Ей стыдно. Она прочитала статью в напечатанном виде и теперь видит, что нельзя так выворачиваться наизнанку. Теперь все знают, что ей тридцать семь и она неудачница. Лучше уж, как мать, придуриваться. Придумывать себе интересное прошлое, напяливать маску значимости.

Хотя бы на людях.

Ведь носили раньше корсеты? Это тоже было неудобно, зато казалось, что талия тонкая.

«Какого черта! – злобно думает она, стараясь не смотреть по сторонам. – Не хотите принимать меня такой, какая есть, катитесь к чертовой матери. Мне не нужна ваша любовь. Вы сегодня любите, а завтра растопчете. За одно и то же любите и ненавидите. У вас нет никаких правил – как и у бога. Более того, вы любите плохих. А с хорошими зачем церемониться? Они и так хорошие, мудаки. За одного раскаявшегося неправедного десять праведных дают? Чудесно! Вот это уважение по отношению к праведным! Да кто втемяшил в меня эти представления о том, что в мире все справедливо, а если не справедливо, то хотя бы поровну? Кого благодарить?»

Она уже не замечает, что бормочет вслух, она видит только изумленные взгляды соседей. Кое-кто даже высовывается из-за перегородки, чтобы полюбоваться на нее.

«…Прошло столько времени, а я по-прежнему одна. Каждую ночь. Только храпит старая мама в соседней комнате. А я не сплю и думаю, что и этого храпа скоро лишусь – если мама заболеет, мне придется прыгать с пятого этажа вниз головой. Вот так нам помогла теория выигрыша».

Ну что вылупились? У вас не так? У вас страховка от всех бед? Ну, молодцы. Ну, а я вот ставила на рулетку в надежде, что после черного должно выпасть красное, и проиграла. Да-да, с вами такого не случится. Идиоты! Работайте, давайте. Не отвлекайтесь».

«…Думаю, что надо предупредить остальных людей – не верьте Александру Мостовому. А главное, не верьте в его страшилки о том, что вы умрете, если расскажете. Я рассказываю об этих лекциях всем. На страницах газеты. Пусть все знают, что я не боюсь этого жулика. Я его презираю».

– Лидия, вас главный просит зайти.

Голос секретарши равнодушный. Она девушка современная. Клубная, дискотечная, она читать не умеет, с ней легко.

Пройти этот путь до двери, волоча шлейф шепота…

Она заходит в кабинет.

Главный сидит сбоку – на диване для посетителей. Пьет крепкий кофе, весь кабинет пропах. И сквозь пласты кофе – тонкая ядовитая змейка лучшего в мире аромата.

За столом главного сидит Владимир и улыбается, как ни в чем не бывало.

– Ку-ку! – говорит он. – Хорошая статья. Честная. В стиле Эдуарда Лимонова.

– Чур меня, – равнодушно говорит главный. – Еще не хватало.

И три раза плюет через левое плечо.

– А ты выйди-ка, – ласково говорит ему Владимир. – Прогуляйся пойди. Нам надо поговорить.

– Да пожалуйста! – обижается главный.

Они остаются одни.

– Только без истерик, – сразу предупреждает Владимир. – Я женатый человек, мне истерик и дома хватает. У меня к тебе дело.

В общем-то, это соответствует ее нынешним представлениям о жизни. Именно так и должно это происходить – без всякого снисхождения.

Она достойно держит удар, только сглатывает ком в горле.

Он удивленно смотрит в ее равнодушные глаза.

Я тебя удивила своей реакцией?

Мои маленькие удовольствия: удивлять тем, что, оказывается, не тупая. Тем, что, оказывается, сильная. И что удивляет-то? Что такая умная и такая сильная написала такую статью? Иди и ты к чертовой матери.

– Лидуся, – говорит Владимир. – Ты молодец, крепкая дама. В обморок не хлобыстнулась. Я, правда, думал, что ты давно все поняла по моим расспросам. Но с другой стороны, одинокие женщины склонны к самообману.

– Короче, – говорит Лидия.

Он хихикает, довольный.

– Короче, статья – это предпоследний шаг. Остался последний, и мы от тебя отстали. Клянусь!

– Последний шаг, – повторяет она, и ей даже не любопытно.

– Мне нужно от тебя заявление в милицию. Не с такими душераздирающими подробностями, – он показывает рукой на экран, где светится ее статья – Но со всеми деталями. Мол, так и так. Отдала мошенникам деньги, пугали смертью, квитанций не выдали, налогов, судя по всему, не заплатили.

Ей уже все равно – заявление ничего не меняет. Но она все-таки хочет знать.

– А вот интересно, – она щурится. – Зачем надо было подходить в супермаркете?

– Контроль! – гордо объясняет он. – Мало ли чего. Хотя я обижен, Лидусь. Ты почему меня не узнала? Я же такой красавчик. Мы ведь уже раньше встречались, не помнишь?

– Не помню.

– Сейчас вспомнишь. Короче, мне сказали за тобой присмотреть. А мне смотреть скучно, я люблю болтать. Что за человек, думаю? Решил поближе познакомиться.

– Почему вы ко мне… – она кашляет. – Почему вы ко мне привязались? Почему именно ко мне?

Он делает бровки домиком.

– Лидуся, у нас был выбор из пяти человек. Выбрали тебя… Так решил мой начальник. Лотерея. Так же могли выбрать и других.

– Из каких пяти человек?

– Но, Лидуся! – оскорбленно говорит он. – Тех, кто в прошлом году заплатил за лекции по теории выигрыша и прослушал их.

– Я не платила. И не прослушивала.

– Хватит придуриваться! – внезапно он свирепеет. – У меня дел до черта, пиши заявление, и расстанемся друзьями.

– Я не платила. И на лекциях не была.

– Ах, не платила? И на лекциях не была?

Он вдруг вскакивает с места, одним прыжком преодолевает расстояние между ними, захватив по дороге стул.

И вот он уже сидит напротив, наклонившись, и чудесный запах касается ее лица, как будто это ткань, а не воздух.

– И дом не продавала? – тихо спрашивает он. – А?

– Дом?

– Дом. Материн дом. По ее доверенности, которую она тебе дала, чтобы ты оформила новые документы на собственность.

– Когда?

– Тебе рассказать, когда? Два года назад, Лидуся. Когда тебя уволили с реалити-шоу «Калужское счастье», не заплатив зарплату за полгода. Когда кончились деньги. Тогда и продала. Супругам Микава. Уроженцам Грузии, 1962 и 1968 года рождения. Проживающим в Москве по адресу Вернадского 89. Квартиру назвать? Впрочем, они там уже не живут. Они и в доме уже не живут, они его продали. Вначале ты им этот дом сдавала, месяца два, кажется, а потом продала. И познакомилась ты с ними в БТИ. Тебе еще нужны детали?

Что ты понимаешь в деталях, милый?

– Я продала, – говорит Лидия. – Но…

– Я продала, но, – передразнивает он.

Потом поправляет прядь выбившихся волос – ее волос. Заправляет локон ей за ушко.

– Ты продала дом и отнесла эти деньги Мостовому.

– Клянусь, что это не так.

– Лидуся, через минуту после того, как ты вышла из его квартиры на Спортивной, мы уже были внутри. Ты нас встретила на лестнице. Я прошел в сантиметре от тебя! Ты что, меня не помнишь? Мы выбили ему дверь, и эта тетка – Гришаева ее фамилия – даже не успела ничего спрятать. Там ведь есть тетрадка, правильно? В эту тетрадку заносятся данные. Последняя запись – твоя. Лидусь, ну хватит, а? Я тебя лично видел и на лестнице, и во дворе. Мы в машине сидели минут сорок, пока ты решалась зайти. Помнишь, черная машина? Ты на нас тоже долго смотрела.

– И деньги нашли? – спрашивает Лидия.

– Двести сорок тысяч долларов. Он гребет лопатой. Ты даже не была первая за день. Тебе не хочется ему отомстить?

Она задумалась и смотрит в окно. Это сложный вопрос.

– Вот я все размышляю, – он откидывается на спинку и достает из кармана пластинку жевательной резинки. – Будешь жвачку? Как ловятся на такую хренотень? Тебя как поймали?

Она молчит некоторое время. За окном весенний ветер несет синие тучи.

– Я пришла туда за другим…

Он нетерпеливо постукивает ногой, и она понимает, что ему неинтересны ее мысли. Он спросил просто так или чтобы убивать поласковее.

– Лидусь, но ты ведь в это теперь не веришь?

– Не знаю.

– Иначе придется признать, что единственное событие в твоей жизни с тех пор – это инфаркт матери. Меня не будем брать в расчет, ладно? Это было бы слишком цинично. И эту работу брать не будем, тебя сюда взяли по нашей наводке. Остается мать в реанимации. Ты ведь этого не хотела? Или, там, наследство? Свобода? Надеюсь, что твои представления о счастье – другие?

– Мать ни при чем.

– Ни при чем, – снова передразнивает он. – И ты искренне веришь, что у мамули не болело сердечко?

– Она не знала…

– О чем не знала? Что дачи больше нет?

– Я говорила, что сдаю ее.

– А деньги? На книжку, типа, складывала?

– Я сказала, что сдала за пять тысяч… Эти деньги я могла выкроить…

– Бедная, – он веселится. – И не надо мамаше знать.

– Теперь она знает… Я ей все рассказала.

– Вот это ее и доконало.

– Да, наверное. Но Мостовой здесь ни при чем.

– А я говорю, при чем! Пиши заявление, не тяни резину… И вот еще что. Ты, дура ненормальная, до сих пор веришь в эту теорию выигрыша! Ты не написала в своей статье ни одного слова о теории выигрыша, ты написала только то, что тебе дали. Ты боишься говорить о Мостовом! Ты веришь ему, несмотря на то, что твоя жизнь – черней некуда. Лучше бы ты одежды приличной накупила на эти деньги.

– Давайте, я напишу, – говорит Лидия. – Вы только скажите, что именно. Я напишу, и вы уйдете.

– Ты примолкни и слушай! Из-за таких, как ты, он и катается, как сыр в масле. А я, тит твою налево, время свое трачу.

– Скажите, что написать.

Он молчит, размышляя. Потом бормочет себе под нос.

– Вот дура какая. Верит этому козлу.

– Скажите, что написать. Я напишу. Вы только скажите, что…

Он трясет головой. Успокаивается.

Делает обиженное лицо.

– Мы же давно перешли на «ты»! Пошли за стол, там удобнее.

Она пишет, он диктует. В промежутках между диктовкой он с ней разговаривает. Разглагольствует о жизни.

– Пять в год – это еще мало! Бывали годы и по десять, по пятнадцать! В начале девяностых было двадцать человек в год! Двадцать на сорок получается восемьсот штук баксов. В девяностые годы! Пол-Москвы, блин, можно купить. Пятнадцатого марта две тысячи седьмого года я пришла по адресу, который мне указали по телефону… А где ты взяла телефон?

– Мне дал владелец продюсерской фирмы.

– «Калужское счастье»? Прямо сам дал?

– Да. Написал на листочке и вложил в руку.

– Сука. Зоолог долбанный.

– Почему зоолог?

– Любит над людьми экспериментировать. Он своих топ-менеджеров заставлял прыгать с парашютом. Кто отказался – увольнял.

– Нас не заставлял.

– А вы сколько зарабатывали?

– Три тысячи долларов в месяц.

– За треху не станут прыгать… У тех было тридцать…

– Тридцать тысяч долларов в месяц?

– Нет, Лидусь, ты все-таки молодец! – Он хлопает ее по плечу. – Другая бы разрыдалась. Или ты эмоционально заторможенная? – Он тревожно всматривается, потом смеется. – Лидусь, ты не заторможенная?

– Я привычная, – объясняет она.

– Это зря. Надо бороться.

Это как если бы надзиратель концлагеря сказал такое заключенному. Мол, ты это. Не отчаивайся.

– Отдала женщине, которая находилась в тот момент в квартире. Она рыжеволосая, полная, среднего роста, над правой бровью родимое пятно в форме круга.

– Да?

– Да.

– Я не обратила внимания.

– Ты волновалась.

Не то чтобы… Я была на грани отчаянья, так будет точнее…

– …Она записала мои паспортные данные в тетрадь с синей обложкой. Пиши.

– Она долго не могла расписать ручку.

– Этого не надо. Это лишнее.

Лидия расписывается. Он берет листочек, с удовольствием читает.

– Шедевр бюрократизма! – говорит. – Чистая работа!

– А правда, что он из Кишинева привез эту теорию? – спрашивает Лидия.

Владимир поднимает взгляд и смотрит на нее с очень странным выражением. Что он думает в эту секунду?

– Это важный вопрос, – медленно говорит он. – Для меня жизненно важный. Но извини, Лидуся, открыться не могу, государственная тайна.

Подмигивает.

Прикалывается…

– Я почему спрашиваю. У матери моей был любовник, он ей говорил…

– Что в Кишиневе тепло? – ехидничает он. – Это правда, Лидусь.

– Да нет, я о другом… Не знаю, как объяснить – у меня мать в реанимации, а перед этим она стала рассказывать, что…

– Не надо объяснять. Мне неинтересно. Поняла? Мне насрать на твои рассуждения. Займись делом. Тебе тридцать семь лет, здоровая баба, пахать на тебе можно. Роди детей. Люби кого-нибудь. Матери пирожков отнеси в больницу.

– Иди на хер, – говорит Лидия. – Урод.

Он коротко размахивается и дает ей оглушительную пощечину.

34

«Уважаемый Борис Антонович! Узнал я о Вашем труде, и все во мне всколыхнулось. Какую тему Вы выбрали! О ней и подумать страшно, не то что писать. Дай Вам бог удачи в Вашем подвижничестве.

Хотел бы и я внести свою лепту в этот нелегкий труд, ведь и я кое-что знаю. Но приходилось мне молчать все последние десятилетия, не думаю, что когда-нибудь выскажусь публично. Если мне правильно передали (спасибо Анне Владимировне из библиотеки Иностранной литературы, она отдыхала по соседству со мной и моей супругой в Юрмале, она-то и рассказала о Вашем удивительном труде), Вы – человек куда более молодой, чем я, Вы, Бог даст, доживете до тех времен, когда можно будет высказываться по любым вопросам. Я дожить не рассчитываю».

Она внимательно осмотрела все листы. Даты не было.

Не хотелось читать эту старую скукотищу, но все-таки манила мысль, что автор – хозяин книг. И может, будет дана разгадка тайной комнаты и переверзинских пропаж?

Она оглянулась на Калаутова – тот все марал бумагу. Это надолго.

«Насколько я понял, Вас интересует, какие мистические исследования вели фашисты в тридцатые годы. На эту тему существует много иностранных трудов. В Союзе их достать трудно, но Вы переводчик, владеете языками. Наверное, Вы и без меня все по этой теме выяснили. Не этим я хочу Вас отвлечь. Дело в том, что я был знаком с более частной ветвью данных исследований – ветвью, не то чтобы не заинтересовавшей фашистов, а, скорее, не замеченной ими. Я узнал о ней в 1948 году, когда работал в Калинине в одном дорожном управлении. Эта работа принесла мне много горя. Потерпите еще чуть-чуть, и Вы поймете, какое это все имеет отношение к Вашим изысканиям.

Нашим дорожным управлением руководил один человек, которого впоследствии обвинили в экономических махинациях. Все его управление было «липой», а лучше сказать, авантюрой для выкачивания огромных денег. Устраиваясь туда на работу, я об этом не знал.

Директор, о котором идет речь, вначале показался мне крайне неприятной личностью. У него был сильный украинский акцент, говорил он с большим количеством ошибок, и, хотя он ходил в шляпе, как полагалось интеллигентам того времени, он много пил и был груб с подчиненными. Однажды я донес его, пьяного, на себе до дома, и там он, по привычке всех пьяных, начал удерживать меня, предлагал выпить и при этом откровенничал – «раскрывал душу», как говорят. Он рассказал мне, что его отец был красный командир, а отчим – великий немецкий ученый, образованнейший человек, член Коминтерна и друг Сталина. За такое хвастовство в те годы можно было сильно пострадать, поэтому я испугался. В том, что это пустое бахвальство, я не сомневался ни секунды. Надо было видеть нашего директора, неопрятного, нечистоплотного, надо было слышать его грубую вульгарную речь, изобилующую жаргонизмами. В общем, не вязался его облик с «великим» и «образованнейшим» отчимом. Но я, конечно, не подал вида, что не верю. Директор же продолжал хвастаться, что отчим был его воспитателем, учителем и передал ему все свои знания. «И даже полномочия» – сказал директор. О каких полномочиях шла речь, я не понял.

С того вечера он начал выделять меня из толпы подчиненных. Иногда мне казалось, что он относится ко мне, как к сыну. Мы стали много общаться, и постепенно я пришел к выводу, что мое первое впечатление о нем было обманчиво. Нет, он не был глупым человеком и, рассуждая о жизни, высказывался так тонко и парадоксально, что этому могли позавидовать и некоторые философы. Теперь я верил, что он общался с ученым-отчимом и впитывал его знания. Я начал всерьез интересоваться историей их взаимоотношений и личностью отчима. Так я узнал, что этот немец имел касательство к исследованиям, которые велись в Германии и в мире в двадцатые-тридцатые годы и были направлены на получение безграничной власти над огромными массами людей. Существование подобных исследований не казалось мне невозможным – а теперь я даже думаю, что это единственное объяснение того, что произошло с Германией, да и с нашим народом тоже. Что я имею в виду, писать не буду – Вы и сами все понимаете.

Однажды я рискнул и в одном задушевном разговоре с директором сопоставил эти исследования с массовыми заблуждениями целых народов. Это был, конечно, риск – директор не был похож на, как это теперь говорят, «диссидента», признаюсь, что так я рисковал первый и единственный раз в жизни.

Сначала он вообще не понял, о чем я. Потом он поскучнел и заметил, что большая политика его не интересует. Он даже выговорил мне за мою неосторожность. «Не думал, что ты такой легкомысленный» – попенял он. И уточнил, что его отчим занимался совсем другими вещами, не воздействиями на массы. «Тут и без него сволочи хватало, – сказал директор. – К тому же на массу воздействовать легко, она принимает любую идею, произнесенную громким голосом». (Я засмеялся, услышав такое определение, оно и сейчас, тридцать лет спустя, кажется мне точным и остроумным). Нет, его отчим имел отношение к теории, которая была способна помочь отдельному человеку. Просто помочь отдельному человеку. Сделать его счастливым.

– И что? – спросил я. – У него получилось?

– Да, – ответил он после небольшого колебания. – У него получилось.

– И что именно получилось? – спросил я.

– У него получилось открыть некий код, который настраивает человека на правильное поведение.

– Правильное с точки зрения властей? – не удержался я от иронии, и то, что он улыбнулся в ответ, даст Вам понять, каким непростым человеком был он на самом деле.

– В том-то и дело, что власти или политический строй здесь ни при чем, – сказал он. – Человек настраивается на то, что с ним будут происходить всякие чудеса и удачи. И они с ним действительно начнут происходить. Его не убьют на войне, к нему прилипнут деньги, его ошибки останутся безнаказанными, его полюбят все, кого он полюбит, а болезни обойдут его стороной, пока он не пожелает заболеть. С ним произойдут только счастливые вещи. Это как прием на определенной частоте. Только одна частота – счастливая.

Разумеется, я ему не поверил. Мне понравилась эта фантазия, но в том, что это просто красивая фантазия, я не сомневался ни секунды.

А спустя месяц произошло сразу несколько неприятных событий. Во-первых, во время одного из наших полуночных задушевных разговоров мне показалось – (неудобно писать об этом) – но мне показалось, что он ко мне пристает, как мужчина к женщине. Увидев мой ужас, он перевел все в шутку, но с этого момента наши задушевные посиделки прекратились.

Потом по управлению прошел слух, что один из заместителей директора арестован в Москве. На следующий вечер – очень поздно, почти в полночь – директор пришел ко мне домой. Он был, как обычно, пьян и очень возбужден. Он отказался пройти в квартиру и, понизив голос, сказал, что должен уехать, и я тоже должен уехать как можно скорее. Что не все было чисто в нашем управлении, и кое-кто сильно воровал. Потом он сунул мне в руки какую-то тетрадку и сказал, что эта тетрадка способна мне помочь. Если мне будет совсем плохо, я должен ее прочитать. Запоминать не надо. Он добавил, что не знает наверняка, поможет ли эта тетрадка, ведь я прочту ее про себя и, кроме того, я за нее не платил. Иногда помогает, сказал он, а иногда нет. Но почему бы не попробовать. Потом он снова сказал про «полномочия» – что эта тетрадка не «полномочия», а всего лишь тетрадка, поэтому я не могу произнести вслух ни одного слова из нее. Ни одного! И ни в какой последовательности.

«Честно говоря, – добавил он, – произносить оттуда можно очень многое, точнее, произносить нельзя только несколько фраз, но для определения запретного существовала специальная схема. Черт его знает, куда я ее сунул. Может, вообще на фронте потерял. Это ведь перевод, и опасны не смыслы, а звучания, так что без схемы не восстановишь. Поэтому лучше не произносить ничего. Кстати, он любил повторять, что слова – это самое мощное оружие из всех, какие есть на свете».

Произнеся всю эту абракадабру, он ушел, шатаясь.

Я заглянул в тетрадку, она была странно желтой и походила на подшивку пиратских карт. Я прочитал несколько первых предложений, они были бессмысленными и вначале напоминали детскую считалку, а потом – перевод инженерных лекций, выполненный непрофессионалом, мне было очень трудно сосредоточиться, я был слишком возбужден его визитом. Так что я отложил тетрадь до лучших времен, а они так и не наступили.

На следующее утро я отправился на работу, но еще с улицы понял, что в управлении что-то неладно. Было много машин у вахты, стояли люди неприятной и зловещей внешности. Я решил не рисковать. Я вернулся домой, собрал все свои вещи и отправился на вокзал. Там, у касс, меня арестовали.

Дальнейшие мои злоключения вряд ли Вам будут интересны. Скажу лишь, что по делу дорожно-строительного управления я отсидел несколько лет, а вышел из тюрьмы по бериевской амнистии. Мои вещи, изъятые при обыске, были мне возвращены не полностью. Пропали деньги, некоторые книги и эта тетрадь.

Прошло довольно много лет, жизнь наладилась, и история директора стала меня сильно интересовать. Я начал искать информацию о его отчиме и нашел ее в старой репринтной немецкой брошюре, которую и посылаю Вам. Кажется, там много любопытного о мистике, чудесах и других вещах, которые имеют отношение к Вашим исследованиям. В девятой главе вы найдете глухое упоминание о конспекте лекций и о том, что существование конспекта кажется автору сомнительным. Собственно, свою длинную и, боюсь, не очень интересную историю я рассказал лишь для того, чтобы Вы поняли: конспект существовал и существовал даже его перевод на русский.

Осмелюсь просить Вас об одолжении: если Вы узнаете что-то касаемо моей истории, черкните пару строк. Чем старше я становлюсь, тем больше жалею, что не сохранил тетрадку или хотя бы не прочел ее. И не смейтесь над стариком.

С уважением, Адриан Жухвицкий».

Она отложила письмо в сторону и заметила, что правая рука слегка дрожит.

Сердце выскакивало из груди. Несомненно, речь в письме шла о директоре, которым бредил антиквар Львинский, о его отчиме и лекциях по теории выигрыша. И она, Верка, тесно связана с этой историей и, более того, обладает тетрадкой, в которой эти лекции записаны.

При этом она не помнит, где тетрадка, и даже не помнит, читала ли ее. Кажется, читала? Упоминание о детской считалке кажется ей знакомым…

Она вдруг страшно рассердилась на себя – как можно забыть такую важную вещь?! – но потом себя же и простила. Прошло почти сорок лет, кому интересны старые бумаги с детскими считалками? И голову сегодня заволокло странным туманом, любая мысль дается с трудом, никакую не получается додумать до конца.

«Но ответы есть на любые вопросы… – подумала она. – Бедный Львинский, он так хотел знать о директоре, а это письмо все время лежало в стопке ненужных бумаг у переводчика с санскрита… Я так и не узнала о комнате, но где-то есть письмо и о ней… Загадки и разгадки существуют одновременно, только находятся в разных местах… Так, кажется, Павел Штальман говорил?»

– Ты не помнишь, – сказала она вслух. – Тебе писал один человек про немца… Послал книгу про ученого, который открыл код…

– Мм-м-м-м, – вежливо промычал Калаутов.

– Он потом просил сообщить, выяснил ты что-то или нет…

– Я никогда не отвечал на их письма.

«Жалеешь мертвых, пожалел бы живых» – хотела она сказать, но фраза была слишком сложна, похожа на скороговорку. «Произносим, что попало, откуда мы знаем, какие будут последствия?» – вспомнила она о предостережении из письма.

Калаутов, видимо, почувствовал ее раздражение – обернулся.

– Почему ты спрашиваешь об этом письме? Вера, а ты, кажется, сгорела на солнце. Вот тебе и март!

– По-моему, это как раз та тема, которой занимается моя дочь…

– Дочь? – равнодушно удивился Калаутов и ушел обратно в осень сорок первого.

А у Верки заболело в левой половине груди.

Где тетрадь, думала она. Выбросила, наверное… А хоть прочитала? Кажется, прочитала. Накануне вызова к Мокеевой прочитала.

А вдруг? В груди вспыхнуло и поселилось нечто ледяное.

Но Мокеева назначила меня на этот пост в память о своей дагестанской любви.

Разве это правдоподобно? А разве правдоподобно, что тебя назначили из-за детской считалки, прочитанной перед сном?

Эники, беники, ели вареники, эники, беники, клец!

Не надо произносить никаких созвучий.

Она тихонько прошептала «клец!» и почувствовала, что губы онемели.

«Онемею, как Сема» – подумала она и тут же вспомнила, что тетрадь и книги Жухвицкого вместе с другим похожим хламом лежат на чердаке Семиного дома. Ну правильно. Они тогда переезжали на новую квартиру, и все старые ненужные вещи отвезли на дачу.

На размышления она потратила десять минут, Калаутов за это время успел дописать лишь один сугроб первой блокадной зимы. И еще успел посмеяться над собой: кажется, он стал тратить на описание события столько же времени, сколько оно занимало в реальной жизни.

Он продолжал писать, а снег все лежал какой-то ненастоящий. Легкомысленный, не обещающий ни смертей, ни голода. Такой же, как всегда. Он укрыл город за два часа, а Калаутов уже потратил четыре. Для того чтобы написать «Мельницу», ему придется потратить восемьсот лет.

Верка встала, качнувшись, и Калаутов, сминающий снег, чтобы снова заставить его падать, наконец, поднял глаза от машинки.

– Ты куда?

– Мне надо домой.

– Ты неважно выглядишь. Осталась бы?

– Мне надо, Боря.

Потом он жалел, что не задержал ее, но в тот момент умершие небеса набухли новым снегом, ему очень хотелось, чтобы он все-таки упал на пустой лист – и Калаутов лишь пробормотал: «Вызови такси. Я вечером позвоню».

Вечером ему позвонила Веркина дочь. Рыдая, она сказала, что у матери инфаркт и она в реанимации. Туда не пускают, сказала дочь, но он все-таки поехал.

Действительно, его не пустили, и пришлось пару часов простоять под окнами. Возвращаться в пустой дом Калаутову не хотелось. Он стоял и беззвучно ругал себя самыми страшными словами. Ради снега, который растаял семьдесят лет назад, он отпустил женщину с начинающимся инфарктом. Не зря нас ненавидят, интеллигентов… Потом он стал сердиться на себя уже по другому поводу: ведь прожил жизнь без привязанностей, так хорошо. Так правильно. И вот на старости лет попался. И теперь кажется, что последние два месяца, проведенные с Веркой, были самым ярким временем жизни. Да разве может быть такое?

Не может, подумал он.

У меня была очень интересная жизнь, я знал самых известных писателей своего времени. Я вел такие разговоры, такие разговоры, про это, как его…

Вернулся в Переделкино он уже к трем ночи.

И до рассвета сидел на террасе, разбирал бумаги.

35

Из редакции Владимир Корнеев вышел, насвистывая.

Жестокая пощечина, которой эта глупая женщина даже и не заслуживала, довела его до нужного куража. С утра он испугался собственной вялости – это обычно означало, что день пойдет вкривь и вкось. Но к обеду то ли кофе подействовал, то ли адреналин все-таки вытолкнул вату из надпочечников – по венам потекло горячее.

Пока ехал, несколько раз позвонил жене. Она сидела с грудным сыном, настроение у нее было плаксивое. Не выспалась, устала, ему было ее очень жаль. Жена Корнеева была хорошая женщина, они жили вместе уже двадцать лет, а он любил ее, как в первый день. Даже ее истерики любил.

Больше всего на свете Владимиру нравилось быть дома. Но ведь нужны деньги. На няню, чтобы жена не плакала, на дом, чтобы у каждого сына была своя комната, на сад, на баню, на бильярдную, на университет, на море – много денег. Поэтому он выходил из дома в ненавистный мир.

Поэтому и сегодня вышел.

Александр Мостовой открыл ему сам.

Это была одна из его многочисленных квартир. Четырехкомнатная на Садовом кольце. Она занимала башенку на крыше дома и имела собственный лифт. Необычная квартира, круглая. Комнаты и кухня были как бы дольками пирога с окном в широкой части.

Дорогая мебель, много антиквариата, но, как всегда у Мостового, грязно. Что за человек такой неаккуратный? Волосы засаленные, перхоть.

Он встретил Владимира практически голым. На нем были только растянутые трусы «Дольче и Габбана», а когда он повернулся спиной, на трусах обнаружилась дырка. В самом центре зада.

– У вас дырка на жопе, – сказал Корнеев.

– Говно качество, – скривился Мостовой. – А еще фирма.

Они прошли в одну из долек пирога – ту, что выходила на угол Садового и проспекта. В самую шумную комнату. Она была почти пустой, только стояли два кресла из карельской березы, такой же столик, да висели по стенам картины в огромных золотых рамах. В основном, пейзажи. Еще был столик в углу – с инкрустациями и золотыми виньетками. На нем стояла маленькая скульптурка бурятского шамана с луком. На скульптурку падал свет из голого окна, и она сияла золотым светом так, что Корнеев не удержался: подошел, чтобы разглядеть.

Бурятский шаман с луком и правда был золотой. А его лук, его сумка для стрел, да и стрелы – все это было отделано разноцветными камнями. Тонкая работа. Каждый миллиметр сияет.

– Камни настоящие? – спросил Корнеев.

– Это Даши Намдаков, – брезгливо сказал Мостовой и пинком поправил вытертый шелковый ковер, такой засаленный, словно его топтали со времен Александра Македонского. – Любимый скульптор Путина. И ювелир тоже. Конечно, камни настоящие.

– Бурят? – довольный своей проницательностью, спросил Корнеев.

Мостовой не ответил. Он почесал задницу в районе дырки и уселся в кресло.

Еще немного полюбовавшись на шамана, Корнеев сел напротив.

Александр Мостовой выглядел неважно. Видимо, он сильно пил накануне, как обычно, привел пару девок, все это уже трудно было переносить в его возрасте. Но этот человек не знал удержу в развлечениях. По крайней мере, такая была информация у Корнеева.

Корнеев смотрел очень внимательно.

Сквозь пыльные бугры, обложившие щеки и глаза, проступала минувшая красота. Когда-то этот человек был красавцем. Надменные скулы, серые глаза, волосы волной ото лба. Неужели он раньше брил голову?

Корнеев поразмышлял немного.

Это был тонкий момент: он не знал ни одного человека, кто бы брил голову, имея такую шевелюру.

Еще у Мостового была латиноамериканская бородка с усиками. Это тоже новшество, судя по всему. Раньше так не носили.

Мостовой скривился, словно у него заболел зуб. Это еще больше усилило выражение брезгливой усталости, видимо, не сходящей с его лица никогда.

– Слушайте, – разлепил он губы. – Давайте побыстрее. Я сюда приехал, кстати, мне здесь неудобно. Зачем вам именно здесь приспичило встречаться?

– Я потом объясню, – сказал Корнеев.

– Знаете, еще при советской власти меня пытались завербовать ваши коллеги… Чтобы я стучал… Но они приглашали к себе, у них были явочные комнаты… У вас тоже есть явочные комнаты?

– А как же.

– Шлюх туда таскаете?

– Как можно? Осведомителей.

– Для такой ерунды занимаете ценную жилплощадь?

– Почему ерунды? Вовсе не ерунды. Иногда надо организовать слежку.

– За шпионами?

– И за шпионами. Вы думаете, шпионы не существуют на самом деле?

– И что же? Вы в окно за ними следите, что ли?

– И в окно. И за стенкой слушаем.

– Фу! Какая все-таки грязная профессия!

Корнеев поиграл желваками.

– М-да… – Мостовой помолчал, потом вздохнул. – Я два часа стоял в пробке на Рублевке. Невозможно стало ездить. Невозможно! Но я приехал. Пошел к вам навстречу. Давайте начинайте. Что вы там принесли в своем дешевом портфеле?

У Корнеева дернулся глаз, но он ничего не сказал. Наклонился над портфелем, вытащил оттуда пластиковую папку.

– Вот, Александр Витальевич, – сказал он, тихонько положив папку на колени. – Теперь у вас не получится отвертеться.

– Да что вы? Мне это говорят всю жизнь.

Теперь глаз Корнеева блеснул, как у золотого бурятского шамана.

– У нас есть заключения ученых, физиков. О том, что это дешевый плагиат, которому от силы лет пятнадцать. Есть данные наблюдений и, главное, есть статья в газете и заявление в милицию. Целый год работы. Привлечь вас можно сразу по нескольким статьям.

– У нас с вами сцена из «Золотого теленка». Вы читали? Вы вообще, читаете что-нибудь, кроме доносов? Делать вам нечего, лучше бы ваших шпионов ловили. Или взяточников, – сказал Мостовой. – А что касается заявления… Это кто же такой смелый?

– Лидия Беленькая.

На кислом пресыщенном лице Мостового впервые появилось что-то вроде любопытства.

– Может, выпьем? – спросил он.

– Я не буду, – сказал Корнеев. Он брезговал пить в этом доме.

– А я выпью… Опохмелюсь с вашего разрешения… – Мостовой встал, подошел к столику с шаманом – столик оказался шкафчиком – пошарил там, достал початую бутылку коньяка и жадно выпил из горла. – У-ух… Слушайте, дорогущий клуб, закрытый, вип-место полторы штуки баксов за ночь. А спиртное бодяжат. Это нормально, по-вашему?

– Я в такие места не хожу.

Мостовой равнодушно взглянул исподлобья.

Вернулся на место, такой же кислый, несмотря на алкоголь.

– Ну что за методы тридцать седьмого года, – сказал он.

– Да уж ладно уж, – иронично отозвался Корнеев.

– Нет, но она-то почему? Она-то ни при чем.

– Да что вы?

В глазах Мостового снова мелькнула тень интереса.

– А вы ее выбрали… Почему вы ее выбрали?

– Девушка с высшим образованием.

– Не надо ля-ля. Девушка с высшим образованием. Я знаю, почему вы ее выбрали.

– Все-то вы знаете… Я хотел спросить…

– Валяйте.

– Вам передали полномочия в Кишиневе?

Мостовой вдруг замолчал, раздумывая. У Корнеева заныло под ложечкой.

Не может быть, чтобы все так бездарно кончилось.

Не может быть.

– Да. В Кишиневе, – сказал Мостовой.

Фф-ф-фу-у-у-у…

– Чего это он вас выбрал?

– Я был его любовником.

– Вы голубой? Я не знал.

– Я бисексуал.

– Он тоже был бисексуал?

– Он был пресыщенным человеком…

– А ему кто передал? Отчим?

– Я не спрашивал.

– А он объяснил, почему нельзя рассказывать, если прослушал лекции?

– Нет.

– Но, Александр Витальевич, как это возможно? Семь лекций по два часа. Неужели там все слова не такие, как у нас? Если вы утверждаете, что это код, как можно не сказать его хотя бы случайно? В обычном разговоре обычному человеку?

– У меня случай был, – сказал Мостовой. – Я печатал письмо. Одной цыпочке. И напечатал: «Твои красные трусики с кружевами». И в этот момент компьютер навернулся. Я его перезагрузил, снова начал печатать. Написал: «Твои красные трусики с кружевами», компьютер снова вырубился. В общем, мне потом объяснили, что полетели какие-то БИОСы. И на этих словах теперь всегда будет происходить сбой.

– И что?

– А то. Бывают слова, вызывающие сбой. Бывают также слова, вызывающие настройку, ну, типа «Отче наш» или, там, «Хари Кришна». Слова, вообще, чудесная вещь… И если кто-то случайно произнесет: «Твои красные трусики с кружевами», что с ним произойдет? Вы отслеживаете таких людей? Откуда этот человек узнает, почему с ним что-то произошло? Может, он мой код произнес? И помер.

– А вы-то чего не помираете?

– А вот так все устроено.

– Нет, ну объясните. Вы говорите про эти трусики с кружевами и не помираете. Почему?

– А потому же, почему не помирает тот, кто сидит за компьютером, понятно? Компьютер наворачивается, а печатающий нет.

– Ах, вот как.

– Ах, вот как. Долго будем за жизнь болтать? Или примемся за дело?

– Давайте примемся.

– Но прежде чем примемся, я хотел бы сообщить одну вещь, – сказал Мостовой. – Эта Лидия Беленькая не посещала мои лекции.

– Ну, как не посещала, Александр Витальевич? Посещала. Она продала дом за сто двадцать тысяч долларов, принесла деньги вашей Гришаевой, ее записали в вашу синюю тетрадку. Как не посещала? Все это сделала и не пришла, что ли?

– Вы вломились на Спортивную слишком быстро. Гришаева испугалась и не успела зачеркнуть запись.

– А зачем ей зачеркивать запись?

– А затем, что эта Беленькая пришла без денег.

Корнев недоверчиво улыбнулся.

– Да-да.

– Александр Витальевич, она продала дом за сто двадцать тысяч долларов, потом сходила к вам, а потом стала жить, как и жила – жизнью бедного человека. Никаких следов денег.

– Я знаю. Она все рассказала Гришаевой. Она продала дом грузинам.

– Супругам Микава.

– Да. Надежные люди, снимали у нее дом. Потом согласились купить. А потом подсунули куклу.

– Куклу? – протянул Корнеев. – И она эту куклу хотела подсунуть вам? Да бросьте вы.

– Слушайте, она продала дом, чтобы у нее были деньги на жизнь. Не собиралась она посещать мои лекции. Понимаете? Не собиралась вообще. Она в них не верит.

– Да я с ней на лестнице столкнулся! Лицом к лицу.

– Ну, я так понимаю, она возлагала на эти деньги огромные надежды. Хотела поменять жизнь, приодеться, машину купить, на курорты съездить. Но ее обманули, она осталась ни с чем. И она пришла ко мне за ответом.

– Каким ответом?

– Почему одним везет, а другим нет, – гордо сказал Мостовой и вдруг расхохотался. – Надо знать, какая дура Гришаева, чтобы представлять сцену в лицах.

– Ваша Гришаева глуповата, согласен.

– Дальше – больше. Эта Беленькая стала вопрошать, почему я не помогаю несчастным людям. Не служу человечеству, ха-ха. Гришаева еле ее выставила. А потом вы ворвались.

– Забавно… Впрочем, может быть. Она ведь неудачница.

– Вот поэтому она единственная, у кого не получилось, – гордо произнес Мостовой и теперь почесал не зад, а яйца.

– Не понял?

– Все вы поняли! У вас был большой выбор. А вы выбрали ее. У остальных-то все получилось. И уж тем более, они не стали бы ничего писать.

Только сейчас Корнеев вдруг осознал, что они находятся на самой верхушке Москвы. Течет воздух вокруг волшебной башенки. Облака, шумы, автомобильные выхлопы огибают их стены и плывут дальше, вон из города. Здесь очень грязно, и пахнет старыми коврами, но ведь была когда-то элегантность во всей этой истории, как была она в этом человеке с брезгливой миной. Просто теория выигрыша высосала его до дна, и в итоге погубит.

«Волшебник, – насмешливо подумал Корнеев. – Грязный волшебник в трусах. Но кто сказал, что волшебники чистые? Он, наверное, всегда будет ловить в свои сети. Да и черт с ним».

«Надо было выпить, – подумал он еще. – Задержать дыхание и выпить. Спирт-то дезинфицирует? Не чума же у него тут – обычная грязь. Засранец».

– Итак, вы пришли ко мне с заявлением от этой дурочки, чтобы попугать меня статьей о мошенничестве или неуплате налогов… – лениво произнес Мостовой. – Что там у вас в рукаве? Сумма, которую вы мне можете предъявить – это сто двадцать тысяч долларов Лидии Беленькой. Какая ирония – этих-то денег я не получал. С них я не заплатил тринадцать процентов? Их хватит на год условно? На три года условно?

– Вы проницательный человек.

– Еще бы. Поживите с мое. Но главное-то – Лидия Беленькая. Единственный человек, у которого ничего не получилось после моих лекций. Остальные-то теперь в шоколаде. И вы хотели понять, почему. Потому что для вас это было важно. Вы же собираетесь припереть меня этой папочкой – дешевой папочкой в дешевом портфельчике – чтобы на халяву прослушать мои лекции. И стать успешным человеком. Кем хотите стать? Президентом? Это у вас у всех профессиональная мечта?

Корнеев наклонил голову вниз, стал разглядывать грязь на ковре.

Болтай, сука, болтай.

– А вы что, отслеживаете биографии своих слушателей?

– Нет. Но я и так знаю, что моя теория действует. И вы знаете, поэтому и пришли с этой папочкой.

– Это ваше предположение, – сказал Корнеев.

– Да ладно! Хватит уже. Если делу хотят дать ход, иначе действуют. А тут, е-мое, год собирали, нашли врага народа… В общем, ближайшие лекции будут только через два месяца. Гришаева вам позвонит, когда. Предупреждаю, что я должен купить эту папку за сто двадцать тысяч долларов, а вы их сразу мне должны заплатить. Иначе ничего не получится. Это мое огромное одолжение. Я просто от вас устал за этот год, поэтому иду навстречу. Еще одна попытка отвлечь меня, пригласить с утра пораньше на эту квартиру, и я вас посылаю далеко-далеко. Буду уже с судьей договариваться. Судьи – сговорчивые. Понятно?

Корнеев молчал.

Мостовой разглядывал его, как жука в коробочке.

Ну, разглядывай, разглядывай, психолог хренов.

– Понятно, – сказал Корнеев.

Мостовой потянулся со стоном, потом опять почесал яйца. Он по-прежнему даже не думал стесняться, что он в трусах, хотя Корнеев перед ним – в костюме. Бесстыжая вонючая скотина.

– Ну, тогда договорились, – сказал он. – Но только от вас еще крыша. Чтобы больше никаких наездов. Ни от кого. В принципе, крыша мне давно нужна. А ваша – лучше других.

– Это конечно, – сказал Корнеев.

Мостовой снова подошел к своему шкафчику, выпил коньяка. Его слегка развезло от выпитого, от бессонной ночи, от всей этой мельтешни, в которую наверняка превратилась его жизнь… Он словно сдулся.

Зато Корнеев сидел налитой силой.

Оставалось последнее.

– Ладно, по рукам, – пробормотал Мостовой.

– По рукам? – со странным выражением спросил Корнеев.

Раздался грохот.

Мостовой даже не успел оглянуться – страшная боль в руках, осколки бутылки под боком, взметнувшееся вверх солнце в окне.

– Вы что?! – заорал Мостовой.

– Это ты что, сучара?! Какие лекции?! Кто тебе дал полномочия?! Ты что за туфту нам предлагаешь?! Ты какое имеешь отношение к этой теории, этому Кишиневу, ты кто такой, пидор?!

И хрясь со всей силы носком ботинка. Под голые ребра.

– Ай! Вы что делаете?!

– Твоей туфте от силы двадцать лет, какой Кишинев, падла?!

– Да вы что?! Я был в Кишиневе! Я там рабо-о-отал! Я не п-п-п-понима-а-аю!

– Ты сейчас все поймешь!

Хрясь!

– Ай! Да п-п-подождите вы!

– Ты хочешь сказать, что ты Мостовой Александр? Место рождения БССР? И ты работал по распределению в Кишиневе?!

– Да! Да!

– А что у тебя в паспорте написано, сука? Ты паспорт свой читал?! Ты Мастовой! И место рождения у тебя Новосибирск!

– Да п-п-подождите, я все объясню!

– Ты Мастовой, сука! Ты что нам читать собираешься, самозванец хренов?!

Хрясь!

– Я все объясню!

– Да что тут объяснять, падла?!

Хрясь!

– Аа-й!

– Что тут объяснять?!

Хрясь!

– Я не самозванец! Не бейте меня!

– Ты не тот!

– Я тот!

Хрясь!

– Не тот, говорю!

– Да тот я! У меня были апста-йа-а-ательства!

– Чего у тебя было? Ну, присядь, продышись. Чего ты ревешь, как ребенок? Чего ты расклеился? Ходил тут в трусах, как большой, яйца чесал, я думал, ты серьезный человек. А ты чуть что – обоссался. Чего у тебя было?

– Апста-йа-а-тельства…

– Обстоятельства? Да ты присядь.

Мостовой сидит на грязном ковре, бок его изрезан осколками, на другом вздуваются пузыри от ударов. Он сидит и ревет навзрыд.

– Бандит!

– Я не бандит. Это ты бандит. Придумал какой-то Кишинев. Ты жулик, Санек.

– Я могу…– хлюп… хлюп… – доказать.

– Да как ты докажешь? Я же твой паспорт видел.

– У меня есть другой.

– Что значит – другой?

– Мне надо было поменять…

– А этот старый паспорт – он здесь?

– Да-а-а.

– Ну, успокойся. Коньячок у тебя еще есть? Ого! Сколько тут коньячка… Давай, давай, выпей, а то свалился, шамана своего уронил. Что Путин скажет? Тащи паспорт.

Он ползет к стене, рвет обои, набирает код на двери, достает паспорт.

– Вот!

Всхлипывает.

– Боже, как я ошибся! Да еще и побил тебя ни за что, ни про что. Ты Мостовой. Место рождения БССР.

– Я же объяснял!

– Я думал, ты врешь.

– Я не врал!

– Я думал, у тебя нет полномочий.

– У меня есть! Я тот самый!

– Ты тот самый?

– Да.

– Ну, брат, извини. Нет, ну ты точно тот самый?

– Я тот самый!

– Который читал лекции десять лет назад?

– Конечно! Это я!

– В Омске читал?

– Да! Я везде читал!

– И в Биробиджане?

– И там читал! В клубе!

– И в Америке?

– И в Америке! Я…

Ну вот и все.

Корнеев встает, брезгливо отряхивая с колен липкую пыль комнаты. Ему кажется, что он весь покрыт прогорклым жиром этой истории. Бедные женщины, вынужденные спать с такой грязной скотиной.

– Садись, – говорит он. – В кресло садись… Теперь я скажу тебе, почему мы встретились на этой квартире. Здесь сигнализация. Это твоя единственная квартира, где есть сигнализация. Была, конечно, вероятность, что ты здесь держишь деньги. Но я решил, что ты здесь держишь паспорт.

– Это Гришаева сказала…

– Она сказала только, что паспорт существует. Что за деньги тебе сделали новый, с буквой «а», но старый ты не выбросил. И я решил, что он здесь. Почему ты раньше брил голову, если ты не лысеешь?

– У меня был лишай.

Фу, какая гадость! Все, что связано с этим человеком – омерзительно.

– Итак, ты говоришь: три года условно? Нет, брат. Пятнадцать лет минимум. Впрочем, я думаю, речь идет о пожизненном. Ей сколько было? Тринадцать? У американцев с этим строго.

– Она сама.

– Репетируешь речь на суде?

– Она сама.

– Ты теперь с американскими судьями будешь договариваться. Они-то как, сговорчивые? Посговорчивее наших?

– Говорю вам, она сама… Половозрелая такая…

– Меня не колышет, – сказал Корнеев. – Ты тварь поганая. Соблазнил тринадцатилетнюю девочку, пришедшую к тебе после лекции. Эмигрантка?

– Нет, местная… Мексиканка, кажется… Меня нельзя выдать.

– Можно. У тебя ведь американское гражданство, забыл? Санек, тебя отдадут с удовольствием. Уже есть договоренность с американцами. Что если мы найдем, тебя выдадут. Мы нашли. Теория выигрыша тебя выдала. Все сменил, даже лишай свой вылечил. А лекции не бросил.

– Это миссия.

Корнеев вздохнул – ну, как тут отказать себе в удовольствии? – и ударил Мостового ладонью по шее.

Тот свалился кулем ему под ноги. Даже не пикнул.

– В общем, у меня к тебе предложение. Отдышался? Слышишь меня? У меня к тебе предложение.

– Я дам… полномочия…

– Что ты сказал?

– Я дам вам полномочия… Не выдавайте меня… Вы будете, как я… лекции будете…

Корнеев рассмеялся от неожиданности. Нет, ну он чем-то даже симпатичен – этот идиот в трусах.

– Полномочия дашь? Засунь их себе в жопу. Еще раз скажешь про свою долбанную теорию, я разорву тебе пасть до пояса. Особенно это слово – миссия. Никогда его не говори. Понял?

– Понял.

– Повтори: я никогда не буду говорить это слово.

– Я никогда не буду говорить это слово… Я не могу в Штаты…

– Разумеется. Они за Полански до сих пор гоняются. Тебя вообще на электрическом стуле казнят. Вот сука!

Он вдруг разозлился и еще раз ударил Мостового – теперь по почкам. Тот лишь застонал тихонько.

Корнеев пошарил в кармане, достал листок.

– Вот смотри… Да наведи резкость, сука, а то я тебе глаза выдавлю! Наведи резкость, я сказал!

– Я смотрю… Не бейте…

– Ты внимательно смотри! Читай!

Растирая слезы по щекам, Мостовой стал читать, шевеля губами.

– Столько нет, – сказал он через минуту. – У меня намного меньше.

Корнеев даже подпрыгнул от восторга.

– Ну сволочь! Да тебе надо юмористом выступать! Ты смешной, Санек, ты это знаешь?

– Я клянусь…

– А ты не клянись. И меня не волнует, на кого там у тебя оформлено. Налоговой лапшу вешай. Ты сделаешь так, как здесь написано. После этого получишь свой паспорт обратно. И сожги его после этого, я тебя умоляю. Ты не понимаешь, придурок, что такие вещи надо сжигать?

– Теория…

– Да никому это не интересно! Ой, ну какой же ты тупой… Эти твои клиенты – они идиоты. Называйся кем хочешь, и коси дальше.

– Все-таки это слишком. Вы знаете, сколько стоит одна недвижимость?

– Недвижимость сильно подешевела. Ты вообще в курсе последних политических событий?

– Даже с учетом кризиса…

– Ну так что? Не договорились, значит?

Мостовой вздохнул, выпрямился. Корнеев видел, как на его лицо возвращается прежнее выражение высокомерия.

– Договорились, – брезгливо сказал Мостовой. – А Габриэлла?

– Какая Габриэлла? Мексиканка, что ли?

– Да.

– Так она же сама. Или не сама? – встревожился Корнеев. – Сама или не сама?

– Сама…

– И, поди, к наркотрафику отношение имеет? Наркоманка, падла.

– А американцы?

– А американцам скажем: не нашли, но ищем. Среди Мастовых, Маставых и Макаевых. Если не найдем среди них, перейдем на Ивановых. Много работы, короче. Но мы стараемся.

Мостовой вдруг рассмеялся.

– Ну вы даете! – сказал он. – Папка какая-то… Папка-то зачем?

– Для солидности.

– Вообще, красиво развели… Я ни секунды не сомневался, что вы из-за лекций…

– Дык, – гордо сказал Корнеев.

– Такие бы таланты да на благо родины.

– Да и тебе, Санек, поработать бы на «Единую Россию», а? У тебя чистые рюмки есть? Я бы выпил.

Мостовой рассердился.

– Пейте из этих. Тоже мне – лорд нашелся.

Они оба выпили.

– А я вообще серьезно говорю, – благодушно произнес Корнеев. – Такие у тебя возможности, чего ты несчастным людям не помогаешь? Ну, в нагрузку?

– Вы прямо как Лидия Беленькая… Почему это я должен помогать несчастным людям?

– Трудно, что ли, семь лекций прочитать? Неужели людей не жалко?

– Людей? – изумленно переспросил Мостовой, так что Корнеев поперхнулся.

– Людей, – откашлявшись, подтвердил он.

– Слушайте, кого жалеть? Вам никогда не приходило в голову, какие люди тупые? Миллионы долларов тратят на какие-то авианосцы или еще хуже – на атомные бомбы, которые никогда не используют. Занялись бы проблемами старения, а? Всей мощью, всеми интеллектами. Это ведь важнее – старость.

– Не нравится быть старым? – злорадно спросил Корнеев. – Смерти боишься?

– А вы не боитесь?

– Не боюсь.

– Ну и дурак. Жили плохо, скучно, вот и не боитесь.

– И старости не боюсь! – развеселился Корнеев.

– Да я к примеру про старость. Не хотите про старость говорить, вы ведь теперь всегда будете молодым с такими-то деньгами, так давайте поговорим про болезни. Ну, если бы люди не воевали много тысяч лет подряд, а тупо занимались здравоохранением…

– Ой, не могу! – расхохотался Корнеев. – Я представил…

– Идиот… У вас дети есть?

– Не твое дело.

– Есть, сто процентов. Спросите у жены, больно ей было рожать? Ну, этим-то почему не занимаются? Вместо авианосцев, а?

– Слушай, ты чтобы жадность свою оправдать, такие огороды нагородил!

– Да не жадность это.

– Ну и эти с авианосцем, тоже, поди, по каким-то своим причинам? Ха-ха-ха!

– Что смешного, не понимаю… – пробормотал Мостовой. – Научились бы к самолетам приделывать парашюты. Чтобы самолеты не падали. Разве это сложно? Дорого? Ерунда ведь. Нет! Очередной авианосец делают.

– Я, Александр Витальевич, тоже не всех жалею, тебя бы, например, придушил не задумываясь. Но вот детей больных мне жалко. Детдомовцев жалко. Издай свои лекции небольшим тиражом и раздавай в детских домах, а? Все равно это не твои клиенты. Убытка никакого.

– Между прочим, за мной часто записывают. И диктофоны включают, я это знаю.

– Не пресекаешь?

– Мне плевать. Я даже не знаю, действуют ли эти записи. Может, и действуют. И он тоже не знал. Тогда магнитофонов не было, а конспекты, возможно, не имели смысла, потому что их нельзя было читать вслух. Даже его отчим точно не знал, будут ли они действовать, если их просто прочитать про себя… А вот диктофонные записи… Не знаю… Теоретиком-то был только первый – отчим. Все последующие – это так…

– Мелюзга, – насмешливо подсказал Корнеев.

– Мелюзга, да… А знаете, что он мне рассказывал? – Мостовой вдруг оживился. – Что отчим общался и с фашистами, и со Сталиным. О чем они там говорили?

– Ну, Сталин – еще ладно. Но фашистов везунчиками не назовешь…

– Вначале им странно везло, а потом он уехал к Сталину.

– Слушай, – Корнеев зевнул. – Давай завязывать. Меня не интересует твоя теория. Не обижайся, я человек рациональный. Мне просто нужны деньги. И надо мной еще несколько человек, они заберут основное. Я возьму не так много, но я неприхотливый, мне и столько – за глаза.

Когда Корнеев вышел из дома с башенкой, было уже темно.

В теле была легкость, как после бани. Захотелось побежать куда-нибудь – размять мышцы.

Хлопнула дверь, Корнеев оглянулся.

Мостовой тоже вышел из подъезда.

– В клуб? – крикнул Корнеев.

– Идите к черту, – сказал Мостовой, открывая дверцу машины.

– Заливать горе едешь? Слушай, не мальчик уже. Береги сердце-то.

– Вот хамло, – негромко пробурчал Мостовой и прежде чем сесть, крикнул: – Все равно моя теория работает. Понятно?

– Да я верю, – добродушно сказал Корнеев. – Мне она просто не нужна, Александр Витальевич. Мне и без нее хорошо.

Машина взревела.

Корнеев широко вздохнул, запрокинув голову, и подумал: «Луна-то сегодня! На полнеба…».

36

Это была самая короткая глава ее жизни.

Ее Верка провела на Луне.

Бродила, пинала камушки, вспоминала старые места, которые видела еще до рождения…

Ей было немного грустно, потому что все вокруг перетаскивали какие-то металлические коробки и явно готовились к отлету.

Такие странные, такие забавные, она отвыкла от этих лиц. Свет Земли окрашивал их кладбищенской серебрянкой… Нет, это было не печальное зрелище – смешное.

Теперь ей надо было решать, лететь ли с этой группой.

Ну что ты будешь делать! Даже тут нужно решать самой.

Доводы имелись за и против.

Против была ужасающая дальность полета. Только сейчас Верка осознала, какое расстояние ее ожидает. В предыдущие шестьдесят лет этого понимания в ней не было. Да и никто на Земле, была уверена Верка, даже не представляет себе таких расстояний. Ну, физики какие-нибудь пишут свои формулы, но и они стараются не задумываться, чтобы не сойти с ума. Ну, дети маленькие – покричат ночью от ужаса, да и забудут. Но чтобы так: чтобы бесчеловечная эта протяженность вдруг разом явилась в одной маленькой голове – о, тут нужен уже другой мозг, хотя бы наполовину мертвый.

Так она поняла, что ее мозг уже наполовину мертвый.

В общем, расстояние было вещью неприятной. Еще немного неприятной была невозвратность. На такие расстояния ведь улетают не на один день, это и дураку понятно…

(«Половина мозгов-то еще кумекает» – подумала она).

Но невозвратность тревожила не сильно. К этому чувству привыкаешь еще на Земле.

Еще была щекотка в кончиках пальцев. Верка поудивлялась этому непривычному ощущению, но потом догадалась, что это она так смеется над серебряными.

«Значит, мы теперь смеемся пальцами, – подумала она. – А дышать чем будем, ушами?»

Ее руки уже сотрясались от хохота, так что серебряные даже отвлеклись от своих перетаскиваний и стали шевелить конечностями. Видать, тоже ухохатывались.

– Она умирает, – сказала медсестра. – Видите, обирать себя начала?

– Ну сделайте хоть что-нибудь! – закричала Лидия.

– Да что сделаешь, девушка? У нее уже мозг мертвый.

– Сделайте хоть что-нибудь!

Калаутов встал, подошел к врачу, долго с ним о чем-то говорил вполголоса.

– Лидочка, – сказал, вернувшись. – Все делают. Все, что можно.

– Да. Спасибо, – прошептала она.

Он и сам сделал все, что можно. Перевел в частную больницу, оплатил все это – страшно было подумать, какую сумму угрохал. И теперь мать не одна была в реанимации, они сидели рядом. А попробуй добейся этого в государственной клинике…

– Лидочка, – Калаутов осторожно тронул ее за локоть. – Мама в тот вечер читала письмо… Она сказала, что оно связано с твоей работой.

– Моей работой, – опустошенно повторила Лидия. – Вряд ли.

– Вот это письмо, – он достал из кармана желтый лист. – Ты потом почитай. Может, оно тебе пригодится?

Калаутов впервые в жизни заботился о ком-то. Это было новое ощущение, приятное. Он теперь и не понимал, почему так бежал всю жизнь от заботы о близких. Он думал, это вериги, лишающие сил, оказалось, это, наоборот, похоже на силу. Он держал за кончик ускользающую нить и даже жалел, что она ускользает. Калаутов платил за частную клинику, доплачивал медсестрам и врачам, давал Лидии деньги на такси и продукты, но неизрасходованная забота стремилась излиться более широким потоком. Времени оставалось мало, и любые хлопоты казались недостаточными. «Вот почему несколько недель с Верой так потрясли меня, – подумал он вдруг. – Сами по себе они были обычными. И она обычная женщина. Хорошая, но обычная. Необычно то, что я перестал бояться привязанности».

Калаутов не жалел, что это пришло слишком поздно: оно пришло вовремя. В молодости он мог бы и испугаться. Все-таки он был нежный человек. Рожденный из голода, тихий, как дыхание. Уходящий от любых бурь – колобок со шпинатом. У Веркиной кровати ему стало ясно, что вериги, лишающие сил, он бы еще вынес. Но вот сила сильного человека была слишком тяжела. Теперь же пугаться было нечего: его привязанности оставалось немного времени. Она не была способна опустошить и измучить. Милый излишек, тонкой струйкой уходящий в небо – к его остальным привязанностям, умершим в первый месяц его жизни.

– Ты когда успокоишься, почитай, – повторил он. – У тебя что за работа, Лидочка? Может, я помогу? У меня много таких бумаг, мы их вместе разберем. Давай на выходные поедем ко мне? Если твоя работа связана с наукой, в городе тебе не место. Ты пишешь диссертацию, я угадал?

Она бессмысленно смотрела на желтую ненужную бумагу. Потом в ее взгляде мелькнула тень интереса.

– Жухвицкий, – произнесла она. – Это не с работой связано. Это у нас такие книги были… Мы их отвезли на дачу. Они там на чердаке.

– Тише! Не надо про дачу.

– Да пусть говорит, – махнула рукой медсестра. – Все равно она не слышит.

Но Верка слышала.

На Луне Веркиными ушами стала кожа, она теперь очень хорошо слышала. Собственно, она слышала все, что происходило на Земле.

Трудно было понять, каким органом она теперь видела, но орган это был такой… Такой… Ранее не задействованный, это уж точно, потому что ничего, равного ему по мощи, в земном ее теле не было. Она подумала, что так у новорожденного разлипаются легкие: доселе неощутимые, но отныне питающие жизнь. И прекращающие биение крови в пуповине.

Этим новым органом она видела все сразу.

Если задействовать ее недавние формулировки, которые она по природной своей скромности приписала Павлу Штальману, но которые принадлежали ей, как и большинство других философских теорий ее первого любовника, то можно сказать, что она видела все загадки и разгадки, спрятанные на темных людских чердаках. Ей вдруг стало окончательно ясно, что все времена и предметы существуют здесь, сейчас и всегда, а еще – для подстраховки – в наших головах, и нам кажется, что это не так, лишь по той причине, по какой человек, открывающий коробку с паззлом, наивно думает, что картины еще нет.

Хотя картина, разумеется, лежит в коробке и даже висит на стене его воображения.

Видела она и тот чердак, что так сильно волновал ее еще пару дней назад. Книги Жухвицкого лежали в углу, никем не потревоженные.

Она смотрела на стопку, от которой расходились в стороны бесконечные лучи. Словно строгие анкеты, они уводили к авторам, их дедам и прадедам, к хозяевам, их дедам и прадедам, и среди хозяев она увидела Жухвицкого, он оказался вовсе не благородной внешности, как можно было предположить по его имени и фамилии, а маленьким толстым белобрысым стариком, прямо на ее глазах превращающимся в белобрысого карапуза, а затем уходящим в теплую влажную тьму. Это было очень утомительно – наблюдать все это, и она постаралась увидеть тетрадь.

Она ее увидела. Тетрадь лежала в одной из книг. В ней было три запретных слова, только три. Но и остальные слова из этой тетради лучше было не произносить. Они не убивали, но их произнесение лишало человека сил, как, например, слова: «Я не достоин чуда». И она хмыкнула, потому что ей-то казалось, что код должен состоять из правильных слов, а он состоял из неправильных, и главное в лекциях было не их содержание, а запрет на их повторение. И Верка подумала, что если дочь поедет на бывшую дачу, извинится и скажет, что хотела бы забрать одну маленькую старую тетрадь, оставшуюся от дедушки – такой известный врач, ставил сердца первым лицам государства – милый старик, фронтовые воспоминания… Впрочем, чего уж греха таить, видела Верка и то, поедет ее дочь или не поедет, и как сложится ее жизнь, и пойдут ли у Верки внуки, морды сопливые и круглые…

В общем, она видела много интересного, но ничто – абсолютно ничто – из того, что она видела, ее больше не интересовало. И это было мощное «за» в пользу полета. В конце концов, устаешь волноваться из-за всякой ерунды, ах, какой ерунды, кому бы подарить мое знание о ничтожной малости предмета волнений? Она настолько мала, эта малость, насколько велико ожидающее меня расстояние. И видимо, ее тоже не осознать до поры до времени…

Серебряный топнул ногой, из-под его пятки поднялась красивая черно-белая пыль. Она поняла, что ее спрашивают о планах на будущее.

Ну, вот сейчас мы взвесим за и против…

И найдем, что против меньше, чем за.

Мы покидаем несправедливый, жестокий, нечестный, подлый мир. Мы его любили, дарили ему свое тепло. Но привязываться к нему всерьез? Увольте.

Серебряный взял, да и пописал на лунный камушек.

– Одобряет! – догадалась она.

Струя была литая, тусклая, плотная, похожая на платиновое колье, которое ей кто-то когда-то подарил.

Калаутов обнял ее за плечи, а Лидуся затихла на груди.

Завихрилось в темноте, заискрилось. Красота такая, что и не опишешь.

Поэтому ее последняя здешняя мысль была:

«Какое чудо!»

Content

Светлана Чехонадская
Теория выигрыша

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

23

24

25

26

27

28

29

30

31

32

33

34

35

36