Рут Дрюар

Последние часы в Париже

Ruth Druart

The Last Hours in Paris

© 2022 by Ruth Druart

© Литвинова И., перевод, 2022

© ООО «Издательство АСТ», 2023

* * *

Сандре и Майклу, моим родителям.

Спасибо за то, что позволяли мне взбираться на любые деревья. И были готовы подхватить меня, если я упаду.

«Любить, познать любовь – этого достаточно. Не просите большего. В темных глубинах жизни нет других жемчужин».

Виктор Гюго, «Отверженные»

Пролог

– Я тебя даже не разглядела толком, когда увидела в первый раз.

– Ты видела только военную форму.

– Да, и она меня напугала.

– Ну, я тоже едва взглянул на тебя.

Она легонько ущипнула его за щеку.

– Неужели?

– Я знал, что ты не хочешь привлекать внимание. Тем более – мое внимание. Но я тебя приметил. – Он поиграл с ее пальцами. – И ты меня заинтриговала.

– Продолжай, – подбодрила она его.

Его тронуло, что она хотела слышать, как он говорит о ней: – Ты показалась мне дерзкой. И храброй. Я знал, что ты боялась тех полицейских, но виду не показывала. – Он отпустил ее пальцы. – Меня это восхитило. – Он провел рукой по ее волосам. – Но я чувствовал, что ты можешь попасть в беду.

– Ты подумал, что спасешь меня?

– Нет. – Он пристально посмотрел на нее. – Я знал, что это ты спасешь меня.

Часть первая. 1963

Глава 1

Бретань, май 1963 года

Элиз

Я смотрю из эркера на море – волны бьются о серые скалы, белыми брызгами отскакивая от изрезанных выступов. Повинуясь порыву, я распахиваю окно навстречу крикам чаек и неутомимому шуму прилива. Пара голубей балансирует на телеграфном проводе. Они поворачивают головы в мою сторону, с любопытством разглядывая меня.

– Элиз. – Мсье Бофор входит в комнату, его голос пронзает меня насквозь. – Ты закончила? Могу подбросить тебя до станции.

– Спасибо. – Я закрываю окно, вытираю пыль с подоконника и поворачиваюсь к мсье Бофору, нацепив вежливую улыбку. Снимая с себя рабочую униформу, я следую за ним вниз по лестнице, вешаю тунику на заднюю сторону кухонной двери, и мы выходим на подъездную дорожку.

Он открывает передо мной дверцу машины.

– Merci, Monsieur[1]. – Он – джентльмен, и я это ценю. Это заставляет меня чувствовать себя не столько его экономкой, сколько личностью.

– Какие у тебя планы на выходные? – спрашивает он, пока мы едем по обсаженным деревьями дорогам к станции в Сен-Бриё[2].

– Ничего особенного, пообедаем дома с дочерью, а потом, наверное, прогуляемся по пляжу.

– Как Жозефина?

Я тронута тем, что он помнит ее имя.

– Прекрасно, спасибо. Через месяц получает степень бакалавра. Хочет поступить в университет. – Я слышу гордость в своем голосе и вовремя останавливаю себя, чтобы не пуститься в рассказы о том, какая она умная девочка. – В прошлом месяце ей исполнилось восемнадцать.

– Уже? Она была совсем малышкой, когда ты начала работать у нас.

– Да. – Я откидываюсь на спинку сиденья, гадая, закончилась ли эта глава моей жизни. Я выполнила то, что намеревалась сделать. Жозефина благополучно достигла совершеннолетия, и скоро я расскажу ей правду. Ложь, которую я построила вокруг ее детства, разрасталась как невидимые тюремные решетки, сдерживая меня, заманивая в ловушку. Теперь только правда освободит меня. Но одна лишь мысль об этом приводит меня в ужас.

Остаток пути мы проводим в тишине, и я испытываю облегчение, когда впереди показывается железнодорожная станция. Поезд уже подан, и я благодарю мсье Бофора, прежде чем поспешить на платформу, где сажусь в пустой вагон и устраиваюсь на потертом бархатном сиденье. Я думаю о том, чтобы прогуляться с Жозефиной после обеда; с другой стороны, мне не хочется отвлекать ее от занятий. Как только она сдаст экзамены, у нас появится больше свободного времени и мы сможем поговорить. Поговорить по-настоящему. Я вижу, как она готовится расправить крылья и улететь, но не могу отпустить ее, пока не расскажу все, что ей нужно знать.

Когда поезд прибывает в Ланьон, я выхожу из вагона и направляюсь к автостоянке у дороги. Старенький зеленый внедорожник «Рено» стоит на том же месте, что и каждую субботу, когда Суазик забирает меня со станции. – Bonjour[3], Суазик. – Я открываю пассажирскую дверь, забираюсь внутрь и приветствую ее легкими поцелуями в обе щеки. – Как ты?

– Жозефина сегодня вернется попозже, – так отвечает она на мой вопрос.

Сердце замирает, но я беру себя в руки, прежде чем спросить:

– Она ушла обедать к приятелю?

– Да, к Эрве. – Суазик поворачивает ключ в замке зажигания, и мы трогаемся с места.

Я искоса поглядываю на нее.

– Кажется, она проводит с ним много времени.

– Это здорово, что у нее появился парень. Не переживай, я провела с ней беседу о мальчиках и… – Она замолкает, и намек повисает в воздухе.

– Я тоже поговорю с ней. – Я пытаюсь закрепить свой материнский авторитет, чем и занимаюсь с тех пор, как родилась Жозефина.

Сосредоточенная на дороге, Саузик поднимает бровь. Я отворачиваюсь и смотрю в окно. Парусники в Бе-де-Сент-Анн брошены на берегу и лежат на боку, ожидая следующего прилива. Море смывает на своем пути все, что не закреплено якорем или не утоплено в песке. Иногда я жалею, что не могу вот так запросто смести прошлое, позволить волнам унести его далеко в океан, где оно останется навсегда. Но прошлое – это часть того, кто мы есть, и мне пора взглянуть ему в лицо. И Жозефине пора его узнать.

– Я приготовила обед. – Суазик бросает на меня взгляд. – Луковый суп, а к нему – свежий багет.

– Merci[4]. – Я пришла к пониманию, что так Суазик показывает свою заботу. И в этом нет никакого притворства. Несмотря на ее едкие реплики и некоторую холодность, я знаю, что она искренне заботится о Жозефине и даже обо мне. Пусть мы не одной крови, но Суазик стала частью нашей маленькой семьи. Я просто не уверена, какую роль она взяла на себя – матери, бабушки или отца. Порой кажется, что все три сразу.

Мы поворачиваем за угол и подъезжаем к старому каменному коттеджу, который стал моим домом с тех пор, как я покинула Париж. Запахи чеснока и лука встречают меня, когда мы заходим внутрь, и теперь голод дает о себе знать. Суазик разливает суп по тарелкам; расплавленный сыр растекается между гренками и кольцами мясистого лука. Прежде чем взять ложку, она осеняет себя крестным знамением:

– Спасибо, Боже, за эту пищу.

– Аминь, – бормочу я.

Мы едим в дружеской тишине, рожденной многолетним знакомством. Суазик – не любительница светской беседы, и я привыкла к ее манерам. Таких, как она, называют неразговорчивыми, но у нее на то свои причины. Мы как раз доедаем суп, когда на кухню врывается Жозефина; в ее ярко-голубых глазах светится возбуждение.

– Мама, угадай! – Она даже не здоровается.

Я взволнована, видя дочь такой счастливой, и встаю, чтобы чмокнуть ее в щеку.

– Bonjour, Жозефина. – Рядом с ней стоит Эрве, и я протягиваю ему руку. Вспыхивая румянцем, он отвечает крепким рукопожатием. Кажется, славный парнишка.

– Угадай! – повторяет Жозефина, бросая взгляд на Эрве, а потом снова на меня. – Школа организует поездку в Англию.

Жозефина обожает все английское; она мечтает поехать в эту страну с тех пор, как «Битлз» выпустили свой первый альбом в прошлом месяце. Иногда я слышу, как она напевает их песни «Люби меня», «Пожалуйста, порадуй меня». Я смотрю на свою дочь, на это юное лицо, озаренное радостным волнением, и со знакомой тоской вспоминаю ее отца. У нее та же joie de vivre[5], тот же интерес к жизни, такое же горячее желание попробовать эту жизнь на вкус. Но как тяжело у меня на сердце, когда я знаю, что придется разочаровать ее.

– Жозефина. Сожалею. Мы не можем себе этого позволить.

Ее глаза становятся на оттенок темнее, уголки рта опускаются, ямочки на щеках исчезают.

– Но ты даже не знаешь, сколько это стоит. И у меня осталось немного денег, подаренных на день рождения.

– Я знаю, что ты не все потратила. – Я сжимаю ее руку. – Но у нас нет таких денег, чтобы хватило на поездку.

Она испускает глубокий вздох, и я чувствую, как все ее тело сдувается. Эрве поджимает губы, отводя взгляд, как будто смущенный. Деньги – не та тема, которую обсуждают вне семьи.

– У тебя даже нет паспорта, – вмешивается Суазик.

При слове «паспорт» мое сердце пускается вскачь. Жозефине нужно подождать еще немного, до окончания экзаменов, пока у нас не появится время, чтобы поговорить обо всем спокойно и обстоятельно.

– Я уверена, что смогу его получить! – Жозефина повышает голос, явно закипая от злости. Вместо того чтобы помочь осуществить ее мечты, мы мешаем ей, сдерживаем ее.

Я поворачиваюсь к Эрве.

– А ты едешь?

– Я собираюсь спросить своих родителей. – Он смотрит на Жозефину. – Они могли бы одолжить тебе немного денег.

– Нет! Об этом не может быть и речи, Эрве! – Я возмущена его предложением; еще не хватало, чтобы он взялся решать наши проблемы. – Будет еще много других возможностей. – Я снова обращаюсь к Жозефине, подводя черту под обсуждением:

– В любом случае, ты еще недостаточно взрослая для такого большого путешествия. – Я пытаюсь изобразить примирительную улыбку.

– Мама, я уже не маленький ребенок. – Жозефина отвергает мою улыбку. – И уверена, что смогла бы раздобыть деньги. – Она бросает взгляд на Суазик, затем снова на меня. – Но ты все равно не хочешь, чтобы я ехала, не так ли? Ты даже в Париж не готова меня отпустить. Ты просто хочешь, чтобы я всю жизнь торчала здесь, в этой богом забытой Бретани.

– Нет, это неправда! – Ее внезапная эмоциональная вспышка застает меня врасплох. – Я знаю, что ты не ребенок.

– Тогда почему ты все еще относишься ко мне как к маленькой?

– Жозефина! – Суазик останавливает ее холодным каменным взглядом. – Довольно.

Жозефина нарочито громко вздыхает.

– Я не собираюсь оставаться здесь навсегда, ты знаешь.

– Я сказала: довольно. – Суазик встает из-за стола, для пущей убедительности складывая руки на груди.

Это ее дом, и мы живем по ее правилам. Мы не кричим и не ссоримся. Я внутренне съеживаюсь, сердце разрывается от жалости к дочери. На самом деле этот спор вовсе не из-за денег.

Жозефина не сдается:

– Пусть я не поеду в это путешествие, мне все равно. Я просто хочу покинуть этот дом и Трегастель. Он такой… такой маленький. И люди такие…

Она поворачивается к Эрве – по нему видно, что он предпочел бы оказаться где угодно, только не там, где находится. Она берет его за руку и увлекает за собой к двери.

Глава 2

Бретань, май 1963 года

Жозефина

– Я тогда тоже не поеду. – Эрве обнимает Жозефину за плечи, когда они идут по прибрежной дороге к его дому.

Она резко останавливается, отступает в сторону и поворачивается к нему лицом.

– Дело не в поездке. Я просто сыта по горло тем, что мы даже не можем поговорить об этом. Я могла бы найти способ раздобыть деньги; у меня есть кое-какие сбережения, но мама не хочет, чтобы я уезжала. Она вообще не хочет, чтобы я что-то делала. Она всего боится. Боится жизни! – Жозефина переводит дух. – Мне даже не разрешают выходить из дома в субботу вечером.

– Но суббота – единственный день недели, когда твоя мама может провести вечер дома.

– На чьей ты стороне? – Почему он не видит, насколько жестко ее контролирует мать?

– Мне жаль твою маму.

Жозефина с прищуром смотрит на него.

– Что-что?

– Ну, у нее не так много денег, верно? И она совсем одна.

– У нее есть Суазик. В любом случае, это ее вина. Она никогда не хотела ни с кем встречаться. У нее были предложения, но никто не казался ей достойным внимания. – Жозефина снова пускается в путь, и беспокойная энергия захлестывает ее, когда она думает о том, что мать даже не хочет поговорить об отце – Фредерике, застреленном во время освобождения Парижа. Всякий раз, когда Жозефина поднимает эту тему, мать меняется в лице, настораживается и отводит взгляд, как будто погружаясь в собственный тайный мир.

– Я мог бы одолжить тебе немного денег, – предлагает Эрве. – Мне тоже нужно получить паспорт. Мы могли бы сделать это вместе.

– Что для этого понадобится?

– Я не знаю. – Он ловит ее ладонь, и они шагают рядом, размахивая сцепленными руками. – Наверное, свидетельство о рождении?

– Я даже никогда не видела своего свидетельства.

– Ну, оно должно быть у каждого. Спроси свою маму. К тому же всегда можно получить копию в местной ратуше.

Эрве, кажется, знает обо всем куда больше, чем она, и это ее слегка бесит.

– Я возвращаюсь. Хочу поискать свое свидетельство о рождении.

– Что, прямо сейчас?

– Да. Докажу ей, что я не ребенок. Я намерена оформить себе паспорт.

– Она чмокает его в щеку и спешит домой, полагая, что Суазик и мать, вероятно, еще в полях, загоняют коров на ночь после пастбища. Конечно, она могла бы просто попросить свое свидетельство о рождении, но не хочет новой ссоры. И она догадывается, где может быть спрятано свидетельство – в маленьком чемоданчике под кроватью матери, где хранятся старые фотографии и документы. Не то чтобы Жозефине категорически запрещено заглядывать в него; это лишь одно из негласных правил, которое не позволяет рыться в чужих личных вещах.

Удача на ее стороне: в доме – никого. Она заходит на кухню, затем поднимается по лестнице, перепрыгивая через две ступеньки, в единственную комнату наверху – спальню своей матери. Посередине стоит простая кровать из темного дуба с массивным изогнутым изголовьем. Жозефина присаживается на корточки, лезет под кровать и вытаскивает потрепанный чемодан. В своем воображении она представляла его более массивным и внушительным. На самом деле это небольшая коробка из толстого картона, обтянутая клетчатой серой бумагой. Она ощупывает старую ржавую застежку, но колеблется, не решаясь открыть – история о ящике Пандоры вспыхивает в сознании. На мгновение она замирает, стискивая пальцами застежку. Она вдыхает запах лаванды, и его знакомая сладость навевает воспоминания о том, как утром по воскресеньям они нежились с мамой в постели, пока Суазик хлопотала внизу на кухне.

Мысли разбредаются. Импульсивно она дергает застежку и открывает чемодан. Внутри беспорядочно свалены документы, письма и черно-белые фотографии. Жозефина роется в ворохе бумаг, сосредоточиваясь на поиске свидетельства о рождении, но любопытство берет верх, и она не может устоять перед искушением – рука сама тянется к фотографиям. Вот ее мать, еще маленькая девочка, стоит между родителями, и на ее губах играет застенчивая улыбка. А вот мать в красивом длинном платье, за руку с мужчиной. Почему мама раньше не показывала ей эти фотографии? Жозефина просила показать фотографии отца, Фредерика, но мать всегда отвечала уклончиво – мол, в те времена они не фотографировались. Так кто же этот человек? Может, возлюбленный матери, а вовсе не отец Жозефины? Она переворачивает снимок. Сердце екает, когда она читает на обороте: Фредерик, февраль 1939. Должно быть, он ее отец. Но почему мама скрывает от нее эту фотографию?

Она выуживает из чемодана томик стихов Виктора Гюго, удивляясь, с чего бы матери прятать его. Она открывает книгу, и ей бросается в глаза надпись на первой странице, сделанная четким ровным почерком:

Любовь моя, Лиз,

Моя жизнь началась с тебя.

Твой навсегда,

С.

«С»? Это определенно не «Ф» – Фредерик. Кто же этот «С»? И почему он не написал свое имя полностью? Ей попадаются старые письма, но она сопротивляется желанию прочитать их. Свидетельство о рождении – вот что ей нужно, и не стоит распыляться.

Ее взгляд падает на письмо, с виду официальное. Текст такой короткий, что она успевает прочесть его еще до того, как заставляет себя остановиться.

С сожалением сообщаем вам, что Фредерик Дюмарше погиб, выполняя священный долг по защите своей страны.

Что-то в верхней части письма привлекает ее внимание. Дата: май 1940 года. За пять лет до ее рождения! Как такое возможно? Она снова перечитывает текст. Должно быть, это другой Фредерик.

Щелчок открывающейся кухонной двери заставляет ее бросить все обратно в чемодан. Она быстро закрывает его и засовывает под кровать. Судорожно расправляет платье и пытается выровнять дыхание, прежде чем спуститься вниз.

– Что ты делала в комнате своей матери? – Суазик стоит у подножия лестницы, сложа руки на груди.

– Где она? – Жозефина отвечает вопросом на вопрос.

– Я спросила, что делала ты. – От голоса Суазик веет холодом.

– Мне нужно мое свидетельство о рождении. – Жозефина имеет на это право, так почему же у нее такое чувство, будто она просит чего-то недозволенного?

Кровь отливает от лица Суазик.

– Зачем оно тебе понадобилось?

– Я хочу получить паспорт.

Суазик испускает долгий глубокий вздох.

– Тебе пока не нужен паспорт. Подожди, пока не сдашь все экзамены.

– Экзамены? Какое они имеют к этому отношение?

– Экзамены – вот на чем ты должна сосредоточиться прямо сейчас, – ворчит Суазик, отворачиваясь. – О чем ты только думаешь! Поездки за границу, бойфренды. Позволяешь себе отвлекаться от главного.

– Это не имеет значения. – Жозефина старается придать своему голосу непринужденности. – Эрве говорит, что я могу запросить копию свидетельства в ратуше.

– Нет. Нет. – Суазик смотрит ей в глаза. – Не нужно этого делать. Я уверена, что мы сами сможем его найти. Просто дай нам немного времени. – Она глубоко вздыхает. – Вы, молодежь, такие нетерпеливые.

Это последнее замечание кажется Жозефине особенно несправедливым. Она настолько терпелива, никогда не подталкивала свою мать или Суазик к разговору о прошлом, о войне, потому что видела, как тяжело им обеим вспоминать об этом.

– Ты знаешь, кто такой Фредерик Дюмарше? – спрашивает Жозефина.

Суазик на мгновение закрывает глаза и качает головой.

– Ты не должна вот так исподтишка рыться в вещах своей матери! Ворошить прошлое. Это никому не принесет добра. – Она колеблется. – Тебе следовало бы лишний раз подумать.

Жозефина смотрит под ноги, теперь сгорая от стыда, чувствуя себя ужасно виноватой перед Суазик. Жозефина знает, что случилось с дочерью этой женщины. Все знают, но никто об этом не говорит.

Тягостную тишину разрывает звук открывающейся двери, когда возвращается мать Жозефины:

– К вечеру заметно похолодало. – Она снимает пальто. – Погода, наверное, меняется. – Похоже, она не замечает напряженной атмосферы и, проходя на кухню, прижимает ладонь к щеке дочери. Жозефина вздрагивает от ледяного прикосновения.

Глава 3

Бретань, май 1963 года

Элиз

Если бы я не знала свою дочь как облупленную, то подумала бы, что она дуется. Но она не из тех, кто дуется. Жозефина – девочка думающая. И сейчас ее мысли заняты поездкой в Англию. Я почти слышу, как ее разум лихорадочно работает, составляя план.

– Мне очень жаль, что ничего не получится с этой школьной поездкой, Жозефина. – Я пытаюсь достучаться до нее, когда мы садимся за стол. – Чтобы как-то компенсировать это, могу предложить тебе поехать в Париж после экзаменов. Ты могла бы остановиться у тетушки Изабель; она с удовольствием сводит тебя куда-нибудь и покажет город.

Жозефина пожимает плечами.

– Может быть.

– Разве ты не хотела бы поехать в Париж?

– Наверное, да.

Суазик молча раскладывает вареный картофель по тарелкам.

– Когда-нибудь ты поедешь в Англию. – Я стараюсь разрядить обстановку. – У тебя вся жизнь впереди.

Суазик поднимает крышку кастрюли, и я вдыхаю насыщенный мясной запах говядины по-бургундски. Суазик подает жаркое, а затем осеняет себя крестным знамением:

– Боже, благослови пищу нашу.

Мы с Жозефиной шепчем:

– Аминь.

Пусть это по большей части морковь и сельдерей вперемешку с самыми дешевыми кусками мяса, блюдо очень ароматное, а говядина такая нежная, что тает во рту. Но Жозефина лишь ковыряется в тарелке, тычет вилкой в картофелину, разламывая ее пополам.

– Тебе нравится поэзия? – спрашивает она ни с того ни с сего, насмешливо поглядывая на меня.

Я застигнута врасплох ее вопросом.

– Да не особо. А почему тебя это интересует?

Суазик замирает с вилкой на полпути ко рту, устремляя взгляд на меня.

– Я бы почитала. Думаю, мне понравилось бы. – Жозефина макает кусочек хлеба в соус. – У тебя не найдется каких-нибудь стихов?

– У меня? – Я поднимаю глаза на Суазик. У нас всего двенадцать книг, и Жозефина давно их прочитала. И тут я вспоминаю. Томик стихов в чемодане наверху. Не может быть, чтобы она рылась в моих вещах. Она бы никогда этого не сделала, не так ли? – Нет, – осторожно отвечаю я. – Вряд ли.

Жозефина роняет мякиш в соус.

– Позор. – Она подцепляет вилкой кусочек мяса, отправляет его в рот и медленно пережевывает, наблюдая за мной.

Теперь я знаю. Знаю, что она рылась в моем чемодане наверху. В чемодане моих воспоминаний. Она видела томик стихов, который подарил мне Себастьян, и его послания, но он никогда не подписывался своим именем. Она бы не узнала, кто он такой. Там нет ничего опасного. Во всяком случае, я так думаю.

– Кто-то однажды подарил мне сборник стихов. – Я пытаюсь улыбнуться. – И я кое-что прочитала.

– Кто это был? – Ее вопрос короткий и прямой.

– Просто знакомый.

Она вздыхает, подхватывает размокший хлеб и кладет его в рот. Я понимаю, что мои ответы неубедительны, и хочу рассказать ей больше. Я хочу рассказать ей все. Но не сию минуту. Не в такой обстановке. Сейчас не время и не место.

– Я думаю, ты бы прекрасно провела время в Париже, – врывается голос Суазик, фальшиво-жизнерадостный.

– И наконец познакомилась бы с тетушкой Изабель. – Я улыбаюсь, но мне кажется, что мое лицо трескается.

– А еще с бабушкой и дедушкой. Я их почти не знаю. Я никогда не видела своего деда. Он еще жив?

– Да, жив. – Я стараюсь говорить спокойно. – Но он очень изменился после войны. – Война. Запретная тема в этом доме. Я бросаю взгляд на Суазик, в тревоге за нее теперь, когда мы ступаем на зыбкую почву.

– Но разве ты не хочешь его увидеть? – напирает Жозефина. – Вероятно, жить ему осталось недолго.

– Он не хочет меня видеть. Я тебе это говорила.

– Не хочет только потому, что ты не была замужем, когда родила меня? – Жозефина потирает нос. – Это не твоя вина, что мой отец погиб.

Я чувствую, как горят мои щеки. Мне не следовало говорить ей такое. Теперь многое придется объяснять. Я пытаюсь проглотить непрожеванный кусок моркови, но он застревает в горле. Я судорожно откашливаюсь, глаза слезятся. Суазик встает из-за стола и сильно ударяет меня по спине между лопатками. В попытке остановить кашель я хватаю стакан с водой и делаю большой глоток.

Жозефина смотрит на меня так, словно видит впервые. Я чувствую себя незащищенной. Она знает. Она знает, что все мои рассказы – сплошная ложь.

Глава 4

Бретань, май 1963 года

Жозефина

В воскресенье ночью, после того как мать уехала обратно в Сен-Бриё, Жозефина уже проваливается в сон, когда приходит озарение. В сознании всплывает детское воспоминание о том, как мама засовывает какую-то папку за набор обеденных тарелок, которыми они никогда не пользуются, маскируя ее под заднюю стенку буфета. Мать проделывала все это скрытно, как будто не собиралась снова ее доставать. Даже будучи ребенком, Жозефина чувствовала, что в папке хранится что-то важное. И теперь не сомневалась, что именно там она найдет свое свидетельство о рождении.

С этой мыслью она засыпает. Но такие открытия не способствуют мирному сну, и рано утром она просыпается от бурлящей в ней нервной энергии. Выползая из постели, она пробирается на кухню и направляется к буфету, где хранится старая посуда. Она осторожно заглядывает внутрь. У задней стенки, за стопкой тарелок, прячется бледно-зеленая папка.

Жозефина быстро вытаскивает ее, открывает и достает первый лист бумаги. Вверху значится ее имя.

Гражданка: Жозефина Шевалье

Мать: Элиз Шевалье

Отец: Себастьян Кляйнхаус

Листок выскальзывает из пальцев Жозефины. Дрожь пробегает по спине, холод сковывает тело. Восприятие времени искажается, и она теряет всякое представление о том, где находится. Крепко зажмуриваясь, она пытается найти точку опоры. Что все это значит? Отец: Себастьян Кляйнхаус. Это невозможно. Ее отец – француз по имени Фредерик. У него что – было другое имя?

Воспоминания возвращаются приливом. Тогда она мало что понимала, но теперь слова звучат в ушах, как будто сидели там годами, ожидая этого момента, ожидая, когда ей откроется их истинный смысл.

Это случилось воскресным утром, когда они выходили из церкви. В ту пору ей было лет восемь.

– В чем разница между бошем[6] и ласточкой? – спросил ее какой-то мальчик постарше. Она пожала плечами, тогда еще не зная, что означает «бош» – разве только то, что это плохое слово. – Когда у ласточки во Франции появляются птенцы, она забирает их с собой, а бош бросает своих детей. – Он произнес это с презрением. Она навсегда запомнила его слова, хотя и недоумевала, какое отношение они имеют к ней.

Себастьян Кляйнхаус. Немец! Бош! Внезапно становится понятно, почему тема ее отца окружена стеной молчания. Чтобы родить ребенка от боша, ее матери пришлось сбежать в Трегастель, где никто ничего о ней не знал. Это объясняет, почему она никогда не возила Жозефину в Париж, почему Жозефина встречалась со своей бабушкой и тетей Изабель всего четыре раза, почему никогда не виделась с дедушкой. Во время оккупации его отправили в трудовой лагерь в Германии, и он вернулся оттуда с одной лишь ненавистью ко всему немецкому.

Отродье боша.

Выходит, мать лгала ей всю жизнь. Кто еще знает? Суазик?

Нет, маловероятно, она бы никогда не пустила мать к себе в дом, если бы знала. Должно быть, мать солгала и Суазик. La honte – позор, переспала с врагом. – Putain![7] – ругается она себе под нос. – Моя лживая мать!

Она цепенеет от звука шагов. Легким не хватает воздуха. Она с трудом пытается сделать вдох и, сжимая в руке свидетельство о рождении, поворачивается к Суазик.

Суазик смертельно бледна, в ее широко распахнутых глазах плещется страх. Она знает. Она всегда знала.

– Почему ты мне не сказала? – Голос Жозефины дрожит. Глаза застилает мокрая пелена. Но она не собирается плакать. И смаргивает слезы. – Я имела право знать!

Суазик замирает, только губы двигаются, но ни звука не вырывается из горла.

– Ты знала, что мой отец – бош?

– Не произноси это слово! – Суазик дрожащей рукой хватается за угол буфета, с ее лица сходят все краски. Впервые она выглядит на все свои семьдесят семь лет. – Тебе не следует соваться в чужие дела.

– Чужие дела! – Чувство вопиющей несправедливости распаляет Жозефину. – Это мое свидетельство о рождении!

– Твоя мать сама решит, давать тебе его или нет. Ты не можешь вот так просто взять и забрать его!

– Ты знала? И никогда ничего не говорила? – Боль от обмана пронзает ее насквозь. Два самых близких человека, которые ее воспитали, любили, заботились о ней и сообща хранили от нее эту постыдную тайну, как будто она недостойна доверия. Недостойна знать, кто ее отец.

– Да. – Голос Суазик тверд. – Да, я знала.

– Но почему? – Смятение охватывает Жозефину. – Зачем ты вообще пустила ее к себе? – Не дожидаясь ответа, она задает другой вопрос: – Он ее изнасиловал? – Что-то подсказывает ей, что он этого не делал, но она должна спросить. – Это было изнасилование? – настаивает она.

Суазик решительно мотает головой.

– Нет! Нет! – Ее рука, прижатая к горлу, соскальзывает и повисает плетью, оставляя красную отметину на шее. Суазик тянется к Жозефине. – Я так виновата. Она хотела рассказать тебе, но я ей не позволила.

Жозефина пятится назад, отступая к стене как можно дальше. Но она хочет знать. Она хочет знать, каким чудовищем на самом деле был ее отец.

Ее отец. Непролитые слезы щиплют глаза. Она пытается прогнать слезы, но они рвутся наружу из бездонного колодца души, и сдержать их невозможно.

– Жозефина, mon coeur[8], – Суазик делает шаг вперед, намереваясь обнять Жозефину, и та почти уступает, но не хочет, чтобы ее утешали. Она отстраняется, грубо вытирая слезы тыльной стороной ладони.

– Просто скажи мне, кем он был. Что он сделал? – Она должна знать. Она должна знать, был ли ее отец монстром.

– Я не знаю. Правда, не знаю, Жозефина. Я бы не позволила твоей матери говорить о нем.

Глава 5

Бретань, май 1963 года

Жозефина

Вместо того чтобы пойти в школу, Жозефина спешит к местному таксофону. Она хочет уехать из Трегастеля до того, как мать вернется в следующие выходные. Она сама докопается до правды.

Она вынуждена обратиться к оператору, чтобы узнать номер телефона своей тети Изабель. Изабель отвечает все еще сонным голосом.

– Извини, – начинает Жозефина. – Я тебя разбудила?

– Жозефина, это ты? Все в порядке?

– Да. Все хорошо. – Теперь она не знает, как спросить. – Просто… ну, я подумала… можно мне приехать и пожить у тебя несколько дней? – Она внутренне съеживается от дерзости своей просьбы.

– Что, прямо сейчас? Ты хочешь приехать сейчас? – Удивление Изабель эхом разносится по всей телефонной линии. – А как же школа?

– До экзаменов еще куча времени.

– Ты меня огорошила.

У Жозефины замирает сердце. Тетушка наверняка откажет. Но в голосе Изабель звучат радостные нотки:

– Это было бы замечательно. Когда ты хочешь приехать?

– Завтра? – неуверенно предлагает она. На самом деле ей хотелось бы рвануть сию минуту.

– Завтра! – На линии повисает молчание, прежде чем снова раздается голос Изабель: – Да! Почему бы и нет? – Она понижает тон. – Как поживает твоя мать? С ней все в порядке?

– Да. – Жозефина выдает невинную ложь. – Я перезвоню, когда куплю билет, скажу, во сколько приезжаю.

– Подожди. У меня под рукой расписание.

Жозефина закидывает еще один франк в прорезь для монет.

– Вот, есть поезд завтра в восемь тридцать утра. Ты сможешь на нем приехать?

– Да! – Дрожь возбуждения пронзает ее, когда эта спонтанная идея становится реальностью.

Она хотела бы повидаться с Эрве, рассказать ему все, но не хочет идти в школу, поэтому остаток утра бродит по берегу, осмысливая недавнее открытие, вывернувшее ее наизнанку, пытаясь понять, почему она чувствует себя такой уязвимой, незащищенной. Она возвращается домой на обед и объявляет Суазик о том, что едет в Париж.

– Но как же мама? Она будет очень расстроена. Ты не можешь вот так просто сбежать!

– Мне нужно выяснить, что произошло. Мне уже восемнадцать, и моих сбережений хватит на билет. – Она делает глубокий вдох. – Ты не сможешь остановить меня.

– А как же школа, экзамены?

– Возьму учебники с собой. – Жозефина вздыхает. – Я могу и там заниматься.

Жозефина проявляет твердость, не оставляя Суазик никакого шанса отговорить ее, и во вторник утром та соглашается отвезти ее на станцию. Хлещет дождь, «дворники» скрипят, мотаясь из стороны в сторону.

Суазик вглядывается в струи дождя:

– Не будь так сурова к своей матери. Она всегда делала то, что считала лучшим для тебя.

Жозефина бросает на нее испепеляющий взгляд.

– Для меня?

– Да, для тебя. Она хотела дать тебе безопасный, счастливый дом. – Суазик переключает передачу, прежде чем машина поворачивает за угол. – Это всегда было для нее на первом месте.

Жозефина не отвечает, но смотрит на высокие деревья, выстроившиеся вдоль обочины. Их ветви гнутся под сильным ветром, нежные распускающиеся бутоны потрепаны.

Они подъезжают к станции, и Жозефина берется за ручку двери, но колеблется. В машине царит спокойная тишина, в то время как ветер и дождь барабанят по крыше и окнам, и Жозефина чувствует себя здесь в безопасности, словно в уютном коконе. Там, за этой дверью, на нее обрушится стихия, и она останется совсем одна. Суазик всегда была для нее опорой; когда Жозефина в ней нуждалась, неизменно оказывалась рядом, готовая помочь и дать практический совет, но и жесткий отпор тоже. Если она не соглашалась с Жозефиной, то говорила об этом прямо. Суазик не из тех, кто ходит вокруг да около, расточая любезности. Честная, с иронией думает Жозефина. Раньше она могла бы сказать такое о Суазик, но теперь – нет. Это заставляет ее задуматься, насколько хорошо можно на самом деле узнать человека. Отныне ее всегда будет занимать, что скрывают о себе люди. Она бросает взгляд на профиль Суазик, и одна ее половина хочет обнять эту внешне суровую, но добрую женщину, однако другая половина все еще не оправилась от чувства предательства и обиды.

Суазик смотрит прямо перед собой, ее руки расслабленно лежат на руле.

– Я уже потеряла дочь. – Ее голос звучит словно издалека. – И не переживу, если потеряю еще и тебя.

Но я не твоя дочь, хочет крикнуть Жозефина. Я не твоя умершая дочь. Но она не может. Не может причинить Суазик такую боль.

– Мне очень жаль, – бормочет Жозефина, и это не пустые слова. Ей действительно жаль их всех; жаль, что многое так и не было сказано; жаль, что она так и не услышала истории, которые хотела бы знать. Но в эту минуту ею движет единственное желание – уехать отсюда.

Делая глубокий вдох, она дергает ручку и открывает дверь.

– Au revoir[9].

Жозефина сидит одна в вагоне поезда, что мчится в Париж. Несмотря на смятение чувств, она наслаждается осознанием того, что находится в скоростном поезде. Она встает, опускает окно и высовывается наружу. Ветер перехватывает дыхание, треплет волосы, с силой тянет их за собой. Она открывает рот, заглатывая воздух, сердце учащенно бьется от возбуждения, рожденного скоростью. Поезд, летящий навстречу по соседним путям, вызывает у нее желание втянуть голову обратно. Но она этого не делает, предпочитая впитывать ужас. Наконец она отступает от окна, и все снова затихает. Она откидывается на бугристое плюшевое сиденье, чувствуя сквозь юбку каждую его пружинку. Ей нравится ощущение пребывания посреди неизвестности – уже не там, где она была, и еще не там, куда направляется. Зависая в этой безопасной неопределенности, она может быть любой, какой захочет.

Мама мечтает видеть ее тем, кем она не является. Хочет, чтобы она изучала инженерное дело в университете; не понимает, что Жозефину тянет к буквам и языкам, что ей нравится складывать слова воедино, создавать из них образы, находить ритм во фразах, пробуждать ими эмоции. Жозефина остро ощущает отсутствие слов дома, как будто они прячутся за шкафами, под кроватями, в ящиках, собирая пыль. Все, что Жозефина знает о жизни, почерпнуто исключительно из книг. Лишь только научившись читать, она проглатывала их; в постели, тайком под одеялом, с фонариком, после того как велели гасить свет; летом на пляже, лежа на животе, подпирая рукой подбородок, смахивая налетающие песчинки. Книжные страницы рассказывали ей о мире, о любви, о мужестве и трусости. Слова обладают великой силой. Они могут сбить с ног, помогут подняться, могут заставить сердце воспарить, заставить влюбиться. Или разжечь ненависть. Она думает об этих двух простых словах – Себастьян Кляйнхаус – и о том, как они смогли изменить ее саму.

Пять часов спустя поезд прибывает на вокзал Монпарнас. Едва ступая на перрон, Жозефина чуть ли не глохнет от шума; люди спешат мимо, перекрикивают друг друга, из громкоговорителей разносятся объявления, локомотивы пыхтят и свистят. К счастью, она замечает Изабель в конце платформы.

– Bonjour! Bonjour, Жозефина. Наконец-то ты здесь! – Изабель целует ее и косится на маленький чемодан Жозефины. – Хорошо, что ты путешествуешь налегке, мы можем пройтись пешком.

– Bonjour, tante Изабель.

– Не называй меня тетей, давай притворимся, что я – твоя старшая сестра. «Тетушка» звучит слишком чопорно, а я всего на десять лет старше тебя. Так что больше похожа на сестру. Тебе нравится джаз?

У Жозефины голова идет кругом от болтовни Изабель.

– Да, нет, я не знаю.

– Ну, ты сможешь узнать это в субботу вечером. Мы идем в джаз-клуб! Ты полюбишь Париж! – Она пристально смотрит на юбку Жозефины. – Я свожу тебя и по магазинам. В общем, собираюсь ужасно тебя избаловать. Но сначала пообедаем. Я умираю с голоду.

Жозефина оглядывает свою юбку, и сердце замирает, когда она видит эту картину глазами Изабель. Какая безвкусица. Там, в Трегастеле, юбка выглядела шикарно на манекене в витрине, но здесь, в Париже, ставит на Жозефине клеймо: plouc[10]. Парижанки скользят мимо в обтягивающих прямых юбках, безупречно скроенных жакетах, элегантных туфлях на каблуке, с кожаными сумочками, свисающими на уровне локтя. Она видела журналы с последними модными тенденциями, но не думала, что такое можно носить в повседневной жизни. В старомодной юбке, с чемоданом наперевес, взмокшая от пота, она готова сквозь землю провалиться.

Изабель, кажется, замечает ее смущение:

– Давай-ка мне чемодан.

Жозефина с благодарностью передает свой багаж тете. Они шагают по тротуару, а по широкой улице движется плотный поток машин: спорткары, кабриолеты, автобусы с открытой подножкой – пассажиры высовываются наружу, курят. Изабель крутит головой, оглядывая высокие здания, кованые балконы и каменные лики на фасадах домов.

– Давай зайдем сюда. – Изабель резко сворачивает к брассери[11], и вскоре они сидят за маленьким круглым столиком на террасе. Жозефину переполняют эмоции, рожденные новыми звуками и видами большого города.

Появляется официант с меню, и Жозефина вчитывается в названия разнообразных блюд. – Menu du jour[12] выглядит аппетитно, – комментирует Изабель. – Plat du jour – magret de canard[13]. Ты любишь утку? Oeuf mayonnaise[14] на закуску и mousse au chocolat[15] на десерт.

– Да, – отвечает Жозефина, хотя ей хотелось бы попробовать улиток и баранину.

– И demi-carafe[16] красного. Трапеза без вина – просто перекус. – Изабель смеется и быстро делает заказ, прежде чем официант успевает отойти.

Мимо проходят женщины – кто со стильным коротким «бобом», кто с высоким пучком на макушке. С густой кудрявой копной Жозефина снова чувствует себя деревенщиной.

– Эрик дал мне немного денег, чтобы я отвела тебя по магазинам. – Изабель, похоже, читает ее мысли. – Он – душка. – Она подмигивает. – И очень рад, что ты здесь. Ты видела его всего пару раз, не так ли? Но он помнит, как приезжал в Бретань и вы встречались. Он всегда спрашивает о тебе. – Она кладет руку на коленку Жозефины и продолжает. – Мы оба так огорчились, когда вы не смогли приехать на нашу свадьбу.

Жозефина пытается улыбнуться, но губы отказываются двигаться. Она не хочет, чтобы ей напоминали о том дне, когда они с матерью застряли в Трегастеле, в то время как Изабель шла к алтарю с Эриком. Мать сослалась на бедность, сказав, что они не могут позволить себе поездку в Париж.

– Я сказала нашей маме, что ты приезжаешь, – продолжает Изабель, – и она ждет тебя с нетерпением. Сколько раз ты видела свою бабушку?

– Четыре.

– Подумать только, всего четыре! Ну, да ладно. Теперь ты здесь! – Изабель замолкает и роется в своей сумке. – У меня для тебя кое-что припасено. Подарок на день рождения! – Она передает Жозефине сверток, красиво упакованный в серебристую бумагу и украшенный стильным черным бантом. – Жаль, что мы так редко виделись, пока ты росла, Жозефина. Но я собираюсь наверстать упущенное.

– Merci[17]. – Жозефина наклоняется и целует Изабель в щеку. Она раздумывает, сказать ли Изабель о том, что теперь знает, почему они почти не виделись, почему ее прятали в Трегастеле. La honte. Позор семьи. Но ей не хочется портить момент, и вместо этого она открывает подарок. Из-под бумаги выглядывает маленькая коробочка с надписью Chanel № 5. У Жозефины никогда не было духов; это такая роскошь, даже вопиющая. – О, Изабель, большое тебе спасибо. – Она смотрит на символ Chanel, и глаза наполняются слезами. Ради всего святого, говорит она себе, это всего лишь духи! Но это ощущается как нечто гораздо большее; как обретение женственности, вступление в совершенно иной мир.

Изабель улыбается:

– Попробуй.

Жозефина открывает коробку, вынимая изящный флакон – сам по себе произведение искусства. Она осторожно брызгает духи на запястье и помахивает им у лица, прежде чем вдохнуть аромат, от которого веет светом и свежестью, новыми начинаниями, чувственностью и приключениями. Жозефина упивается запахом.

– Вижу, тебе нравится?

– Не то слово!

Официант приносит первое блюдо, прерывая беседу.

– Как поживает твоя мать? – спрашивает Изабель, когда он уходит. Подцепляя вилкой яйцо, она подносит его к накрашенным красной помадой губам и медленно пережевывает, не отрывая глаз от Жозефины.

Жозефина берет из корзинки ломтик хлеба и ковыряет его, чувствуя себя неуютно под пристальным взглядом Изабель. Она расскажет Изабель все, что узнала, но позже. Эти откровения все изменят и, вероятно, испортят ее визит. Так что не стоит начинать со столь болезненной темы. – Прекрасно, – хитрит она и уводит разговор в сторону: – А где Эйфелева башня? Далеко отсюда?

– Не волнуйся. Осмотр достопримечательностей у меня запланирован на завтра. А сегодня не будем торопиться – на обратном пути прогуляемся по Люксембургскому саду.

После обеда, когда они бредут по парку с его идеально выровненными аллеями каштанов, Жозефина любуется темно-зелеными кронами, трепещущими от легкого ветерка, и задается вопросом, насколько теперь изменится ее жизнь. Странное ощущение неприкаянности не дает ей покоя. Кто она в этом большом городе? Может ли она стать тем, кем мечтается?

Они проходят мимо озера, где дети, вооружившись длинными палками, гоняют по воде игрушечные деревянные парусники. Она поворачивается к Изабель.

– Ты приходила сюда, когда была маленькой?

– Да, Элиз… твоя мать… когда-то водила меня сюда. – Она выдерживает паузу. – Потом мы перестали приходить. Во время оккупации сады кишели немцами и их подружками. Элиз больше не хотела здесь бывать.

– Но… – Жозефина умирает от желания спросить, как такое возможно, когда у матери самой был бойфренд-немец.

Изабель хмурится, глядя на нее:

– Давай не будем говорить о тех временах. – Она берет Жозефину за руку. – Знаю, тебе уже надоело это слышать, но я так рада, что ты здесь!

Глава 6

Париж, май 1963 года

Жозефина

Когда они добираются до дома, им предстоит подниматься на шестой этаж по узкой винтовой деревянной лестнице, прежде чем Изабель достает ключ от квартиры.

– Вот мы и пришли. Дом, милый дом. – Она отпирает дверь, и Жозефина ловит себя на мысли, что тяжелое восхождение того стоило. Открывающийся вид на крыши рождает у нее чувство, будто она находится на вершине мира.

– Это потрясающе! – Она оставляет чемодан на полу и, распахивая окно, высовывается наружу.

– У нас только одна спальня, так что тебе придется спать здесь на диване.

– Замечательно. Спасибо. – Жозефина плюхается на подушки, раскиданные по дивану. Ей все равно где спать. Она счастлива уже от того, что находится в Париже.

– Мне нужно приготовить ужин. Эрик будет дома в семь.

Жозефине не терпится осмотреть достопримечательности, и она подумывает о том, чтобы попросить разрешения прогуляться одной, но это кажется невежливым. Вместо этого она предлагает свою помощь на кухне.

Ровно в семь приходит Эрик – красавец с зачесанными назад темными волосами, в элегантном коричневом костюме. Он целует жену, затем Жозефину. От него пахнет дорогим одеколоном.

– Добро пожаловать в Париж. – Он отступает на шаг, оглядывая Жозефину. – Теперь ты настоящая леди.

Она улыбается, оценивая комплимент.

– Я переоденусь, а потом мы сможем выпить аперитив.

Возвращается он уже не таким лощеным красавцем – в затрапезной футболке и широких спортивных брюках. Проходя на кухню, он берет с полки три узких бокала и наливает в каждый немного ликера crème de cassis[18].

– Kir royale? – Не дожидаясь ответа, он достает из холодильника бутылку шампанского и, направляя ее горлышко в сторону потолка, разматывает проволочную уздечку. Пробка вылетает, по стенкам бутылки стекает бледная пена. Смеясь, он быстро наполняет бокалы. – За Жозефину, – произносит он тост. – И ее первый визит в Париж. – Коктейль восхитителен; пузырьки света и воздуха ударяют Жозефине в голову. – Я поставлю какую-нибудь музыку. – Эрик поворачивается к стеллажу с пластинками. – Что тебе нравится? Джонни? Жак Брель? Генсбур?

– La Javanaise[19]? Мне очень нравится. – Жозефина слышала эту песню всего пару раз, но она сразу приходит на ум.

– Мне тоже! – Эрик вытаскивает пластинку из футляра, сдувает с нее пылинки, прежде чем поставить на проигрыватель, затем осторожно поднимает иглу и опускает ее в звуковую бороздку.

– J’avoue, j’en ai bavé, pas vous, mon amour[20], – звучит сексуальный хрипловатый голос Генсбура.

Эрик подпевает, мягко покачиваясь из стороны в сторону. Изабель тоже вступает, и Жозефина делает большой глоток коктейля, прежде чем принять раскрытую ладонь Эрика как приглашение на танец. О, быть в Париже! Это само по себе декадентство. Эрик и Изабель так далеки от мамы, Суазик и их маленькой жизни в Трегастеле и кажутся какими-то экзотическими существами.

Позже они садятся за обеденный стол, и беседа приобретает светский характер.

– Как поживает твоя мать? – спрашивает Эрик.

Жозефина пожимает плечами.

– Хорошо. – Ей совсем не хочется говорить об этом. Во всяком случае, сейчас.

– Она все еще работает в том большом доме?

– С понедельника по субботу. – У Жозефины кружится голова от вина и танцев. – Иногда я воображаю, что у нее там другая семья.

– Что заставляет тебя так говорить? – Тон Изабель резок.

Жозефина сама удивлена тем, что произнесла это вслух. Она допивает коктейль.

– Ну, она действительно проводит там большую часть времени. У нее могла бы появиться двойная жизнь. Муж, другие дети.

Эрик смеется и снова наполняет бокал Жозефины:

– Какое у тебя живое воображение! Мужчина – да, я могу себе представить мужчину, ведущего двойную жизнь. Но не женщину. Что за фантазии!

Изабель хмуро поглядывает на Эрика.

– В самом деле можешь?

Жозефина не уверена, шутит Изабель или говорит серьезно.

– Твоей матери порядком досталось. – Изабель снова обращается к Жозефине. – Нелегко быть матерью-одиночкой. Она была вынуждена работать за двоих. Ты не должна винить ее за это. После войны было трудно найти работу. Выбирать не приходилось.

– Хорошо, что у меня была Суазик. Она практически заменила мне мать.

Холод проступает в глазах Изабель.

– Суазик спасибо за то, что приютила вас, но что бы ни делала твоя мать, она старалась только ради тебя.

Это уже слишком! Жозефина готова выложить правду; алкоголь придает ей смелости. Она залпом выпивает второй бокал. Эрик снова подливает ей шампанского.

– Эрик, полегче. Жозефина, наверное, не привыкла к выпивке. – Изабель встает из-за стола, убирает тарелки, оставляя Жозефину наедине с Эриком. Теперь придется подождать, пока она вернется.

Жозефина делает маленький глоток, размышляя, с чего начать.

– Я знаю, почему никогда не встречалась со своим дедушкой. – Она поднимает глаза на Изабель, когда та возвращается с сырной тарелкой. – И почему мама никогда не хотела привозить меня в Париж.

Изабель бросает взгляд на Эрика, когда ставит тарелку на стол, и снова поворачивается к Жозефине.

– Что ты имеешь в виду? Твой дедушка был болен с тех пор, как побывал в немецких лагерях.

Жозефина поднимает бровь.

– Да, должно быть, ему пришлось тяжело. – Она выдерживает паузу. – А еще тяжелее вернуться домой и узнать, что его собственная дочь… – Она не может произнести эти слова.

Кровь отливает от лица Изабель. Эрик кашляет, как будто смущенный. И тягостное молчание повисает, как затишье перед бурей.

– Я знаю о своем отце, – упрямо продолжает Жозефина.

Изабель грузно опускается на стул.

– Что ты знаешь?

– Что он – бош.

– Не употребляй это слово. – Изабель подносит руку ко рту.

– Но ведь он был бошем, не так ли? – Она чувствует, как играют в ней пузырьки шампанского, придавая ей больше смелости, чем следовало бы. – Почему все вы скрывали это от меня? Тебе не кажется, что я имела право знать, кто мой отец? – Жозефина осознает, что ее тон агрессивен. Но обида смешивается с новообретенной дерзостью. – Это объясняет так много, много всего, чего я никогда не понимала. – По выражению лица Эрика она догадывается, что ей пора заткнуться – сказано достаточно. Она пытается взять себя в руки.

Изабель тянется к ней, накрывая ее руку ладонью.

– Что тебе рассказывала мама?

– Я нашла свое свидетельство о рождении.

– Нашла?

– Да, на самом деле я его искала. И там указано имя моего отца. Это вовсе не Фредерик, как мне говорила мама. Это немецкое имя! Себастьян Кляйнхаус.

Изабель переходит на шепот:

– Она назвала его? Я всегда полагала, что она записала в свидетельстве «отец неизвестен».

Жозефина в замешательстве.

– Но он не был неизвестен. Вы все знали о нем!

– Разве ты не видишь? Она понимала, что однажды ты все узнаешь. Она хотела рассказать тебе, просто решила подождать, пока ты будешь готова.

– Готова! Она не должна была скрывать это от меня.

– Я представляю, как тебе, должно быть, неприятно вот так узнавать об этом. – Изабель нежно сжимает ладонь Жозефины. – Но ты должна понять, как тяжело было твоей матери. Ей некуда было идти, когда она обнаружила, что беременна тобой. Суазик – единственная, кто согласился приютить ее. Но она и слышать не хотела о твоем настоящем отце.

– Это не имеет такого уж значения. – Эрик берет с тарелки большой ломтик сыра бри. – Все это в прошлом. И не меняет того, кто ты есть.

Жозефина отдергивает руку и подпирает подбородок ладонями. Такое впечатление, что они видят в ней избалованного ребенка, впавшего в истерику. Во всяком случае, ей кажется, что в глазах Эрика она выглядит именно так. Они не понимают, что весь ее мир перевернулся; она это чувствует, просто не может объяснить.

– Еще как меняет, – начинает она. – Я не та, кем себя ощущала. Я не дочь французского героя. Я… – Она не может произнести это слово. – Это все меняет.

– Ты такая же, какой была и раньше. – Эрик кладет сыр на ломтик багета. – Это твой отец другой. Не ты. – Он говорит со знанием дела, и Жозефина начинает задаваться вопросом, не поднимает ли она шум из-за пустяков.

– И смотри, как все замечательно для тебя сложилось, – добавляет Изабель. – У тебя любящая мать, у тебя Суазик. И у тебя есть мы. – Она делает паузу. – И ты в Париже!

– Но… – Сердце Жозефины бьется сильнее. – Я не могу думать о себе так, как раньше. – Ей нужно высказать вслух мысли, проносящиеся в голове. – У меня такое чувство… я словно оторвана от себя прежней. Это была не я.

Эрик хмурится, пережевывая хлеб.

– Как будто стерлась моя личность, – продолжает Жозефина. – И теперь я стала другой.

– О, да ладно. Ты такая же, какой была всегда. – Эрик перестает жевать.

– Нет, я не такая! – Жозефина смаргивает слезы. – Я не такая, – повторяет она шепотом.

– Жозефина, – тихо говорит Изабель. – Твоя мать и твой отец любили друг друга. Это все, что тебе нужно знать.

– Нет! Как ты можешь говорить такое? Он был бошем!

– Пожалуйста! Не употребляй это слово. Надеюсь, ты не произносила его при своей матери. – Изабель колеблется. – Что именно рассказала тебе мать?

Жозефина чувствует, как жар приливает к щекам.

– Немного, – бормочет она, намереваясь признаться в том, что сбежала, прежде чем дать матери шанс что-либо объяснить.

Но тут вмешивается Эрик.

– Послушайте, – авторитетно заявляет он. – Давайте не будем спорить. Вероятно, для Жозефины было потрясением узнать о том, что ее отец был бо… немцем. Но это не меняет того, кто ты есть, Жозефина. – Он улыбается ей, включая все свое обаяние. – Не позволяй этим мыслям испортить тебе время, проведенное здесь. – Он протягивает ей сырную тарелку. – Бри очень вкусный.

Жозефина отрицательно качает головой, проглатывая стоящий в горле ком, и поворачивается к Изабель.

– Ты знаешь, чем он здесь занимался? Какова была его роль?

– Разве твоя мать не говорила тебе? Он был переводчиком.

– Переводчиком? – Звучит не так зловеще, даже вполне обыденно, и Жозефину захлестывает волна облегчения.

Изабель сжимает ее плечо:

– Пожалуйста, не расстраивайся, Жозефина. Он не был плохим человеком. – Изабель встает из-за стола и, наклоняясь, обнимает ее. – Моя бедная маленькая девочка. Тебе стало бы легче, если бы я рассказала все, что знаю о твоем отце? Если бы мы поговорили о нем? О том времени? Обо всех нас?

– Да. – Слезы текут по щекам Жозефины. Слезы облегчения и благодарности. – Да. – Это то, чего она хочет. Ей нужно знать, кем на самом деле был ее отец. И кем на самом деле была ее мать.

Часть вторая. 1944

Глава 7

Париж, апрель 1944 года

Элиз

Париж притих. Боши не пищали клаксонами так, как привыкли парижане. Их черные автомобили ездили быстро и бесшумно и, подобно катафалкам, возвещали о смерти. Передвигаясь пешком, они не прогуливались, но расхаживали с важным видом, и эхо подкованных сапог разносилось по пустынным улицам. Париж больше не был Парижем. Теперь это был оккупированный город, и даже здания, казалось, затаили дыхание в ожидании. Не стало ни цветов на балконах, ни легкого смеха, ни музыки на улицах. Немецкие солдаты, базирующиеся в городе, скорее всего даже не подозревали, что они лишили Париж сердца. Все, что они видели, это впечатляющие здания Османа, прогрессивную архитектуру звездообразной площади вокруг Триумфальной арки, рестораны, кабаре, магазины, шампанское, вино. И этого им было достаточно. Им это нравилось. Но это был не Париж. Париж спал, ожидая, когда его спасут.

У меня заурчало в животе, когда я пересекала площадь Сен-Сюльпис. Я остановилась у фонтана, устремила взгляд на высокую церковь и вознесла безмолвную молитву. Пожалуйста, сделай так, чтобы это поскорее закончилось.

– Bonsoir, mademoiselle[21]. – Ко мне подошел молодой солдат. – Огоньку не найдется? – Он протянул сигарету.

Мне хотелось выбить ее у него из рук. Я знала, что огоньку и у него найдется; он просто хотел проверить, не из тех ли я девушек, кто согласился бы на сигарету, потом на выпивку и, может быть, на ужин, а уж дальше кто знает на что еще. Я отрицательно покачала головой и пошла прочь; мои руки дрожали, когда я засовывала их в карманы, сердце колотилось. Он мог пойти за мной, арестовать ни за что.

Я поспешила через площадь и вниз по маленькой улочке, быстро толкнула большую тяжелую дверь в подъезд и проскочила в нашу квартиру на первом этаже. Прямо с порога меня окутал запах вареной капусты. Закрыв за собой дверь, я прижалась к ней спиной, испытывая облегчение и вдыхая знакомую капустную вонь.

– Bonsoir! – крикнула я, направляясь на кухню.

Мама вытерла мыльные руки о фартук, прежде чем поцеловать меня в щеку, и тут заметила, что я вернулась ни с чем.

– А что, хлеба не было?

– Нет.

Полуулыбка тронула ее губы, но не коснулась глаз.

– Тогда сегодня только суп. Садимся?

Я последовала за ней в столовую, где моя младшая сестра Изабель накрывала стол к ужину. В свое время мама думала, что у нее больше не может быть детей, а потом, как маленькое чудо, появилась Изабель, спустя тринадцать лет после моего рождения. Длинная коса сестренки раскачивалась из стороны в сторону, пока она старательно расставляла суповые миски на большие белые тарелки, как будто после супа должно последовать еще одно блюдо. Я чмокнула ее в обе щеки.

– Хороший был день на работе? – спросила она наигранно взрослым голосом.

– Да, спасибо. А как дела в школе?

– Скука. Марк ушел. – Мы с мамой переглянулись. Опять депортация? Изабель перехватила наши взгляды. – Он, похоже, не вернется. Мадам Серье сказала, что у него бабушка и дедушка – евреи.

– Господи, это когда-нибудь прекратится? – Моя грудь горела от ярости и чувства бессилия. Невинных людей каждый день арестовывали и отправляли бог знает куда, в то время как большинство из нас беспомощно стояли в сторонке, радуясь хотя бы тому, что избежали такой же участи.

Мама вздохнула и отвернулась.

– Мы просто должны подождать. Рано или поздно все закончится.

– Что? Когда их всех депортируют? – выпалила я ей в спину.

Она замерла, как и все вокруг, и тяжелая тишина вползла в комнату. Изабель с тревогой посмотрела на меня. Я расстроила маму.

Мама изо всех сил старалась делать вид, будто ничего не произошло, жизнь идет своим чередом; она никогда не жаловалась, не задавала вопросов, не высовывалась. Ее порядком огорчило мое решение стать волонтером в UGIF – Всеобщем союзе французских евреев[22], – куда в конце концов попадали многие еврейские дети-сироты. Я относила им старую одежду и иногда еду, если у нас что-либо оставалось, хотя мы сами жили впроголодь, но помогала любая мелочь – случайная картофелина или морковь, несколько капустных листьев.

Если бы мама знала, чем еще я занимаюсь в UGIF, она пришла бы в ярость.

Изабель аккуратно разложила ножи и вилки по краям тарелок.

– Изабель, нам не понадобятся ножи и вилки, – невольно вырвалось у меня. Почему я так и не научилась держать рот на замке?

– Ты же знаешь, я люблю правильно сервировать стол, – встряла мама, прежде чем Изабель нашлась с ответом. Изабель, должно быть, чувствовала, что ею командуют сразу две матери; возможно, сказывалось отсутствие отца дома. Папу отправили в Германию – на принудительные работы. Когда мы увидели плакат, призывающий мужчин его возраста, нас охватил ужас. Отец, работающий на бошей. Это было невообразимо. Но однажды утром после долгой ругани, криков, проклятий и хлопанья дверями он ушел. Мы были опустошены и подавлены таким его уходом, но, по правде говоря, потом нам стало как-то спокойней. Вместе с отцом ушли мрачные настроения, скандалы, жизнь как на иголках в ожидании, что он взорвется в любой момент. Мне было интересно, что чувствует мама. Никто никогда не знал, что у нее на душе.

– Asseyez-vous, les filles[23]. – Придав своему голосу бодрость, мама направилась на кухню. Вернувшись, она поставила большую супницу на середину стола, села на стул и сложила руки в молитве.

– Благослови, Господь, пищу нашу. Сохрани нас в безопасности. Аминь.

Мы с Изабель пробормотали «аминь» и протянули маме наши миски. Она разлила половником водянистую желтую похлебку, в которой попадались кусочки картофеля, после чего мы расстелили на коленях салфетки – как будто могли пролить хоть каплю.

– Bon appétit, mes filles[24].

– Bon appétit.

– Я положила совсем немного соли, так что, возможно, вам захочется подсолить.

– Передай перец, пожалуйста.

– Не хотите ли воды? – Мама подняла графин, как будто бы с вином, и мы с Изабель протянули ей свои бокалы.

И так мы приступили к обычному ужину, медленно потягивая суп, наслаждаясь каждой ложкой. Я схватила мельницу для соли и покрутила потертую деревянную ручку, наблюдая, как полупрозрачные кристаллы падают в похлебку – и растворяются. Как и мы, пытаются стать невидимыми, подумала я про себя.

Изабель понесла ложку ко рту, наклоняя ее так, что водянистый суп пролился обратно в миску.

– Так хочется чего-нибудь вкусненького.

– Для начала нам нужно избавиться от бошей. – Я выудила из супа кусочек картофеля.

– Когда это будет? – Изабель вздохнула. – Они всегда были здесь?

Ей было всего шесть, когда они прошли маршем по Елисейским Полям; теперь, в свои десять лет, она едва помнила время до их прихода в Париж. Мои мысли обратились к Фредерику, моему жениху, которого четыре года назад отправили вместе с другими французскими солдатами защищать линию Мажино. Но ее невозможно было защитить от немецких танков. Фредерик так и не вернулся. Больше всего меня огорчало то, как он уходил на войну: так охотно, с таким энтузиазмом. Такой глупо наивный. Какая пустая трата жизни.

Мне часто снилась еда; мягкое печенье «мадлен», тающее во рту, круассаны, которые я разламывала, растягивая пальцами нежнейшее тесто. В то утро мне снились pains aux raisins[25], когда что-то разбудило меня. Я снова закрыла глаза, надеясь вернуться в сон, но пустой желудок воспротивился. Так что вместо сладких снов я побрела на кухню в поисках нашего «фирменного» кофе – цикория с желудями, – надеясь, что он облегчит муки голода.

– Bonjour, Элиз, – поприветствовала меня мама, чмокнув в щеку. – Мадам Дюмезон вчера принесла кое-какую одежду; ей надоело, что ненужные вещи занимают столько места в шкафу. Если хочешь, можешь отнести их в UGIF.

– Merci, Maman.

Она ответила на мою благодарность легким кивком, но ее губы были поджаты.

– Если ты настаиваешь на продолжении своего волонтерства. – Она пристально посмотрела на меня. – Я знаю, ты думаешь, что помогаешь бедным еврейским сиротам, но эти приюты создали только для того, чтобы следить за евреями, и за тобой будут следить, если ты продолжишь ходить туда.

– Я знаю, но у этих детей больше ничего нет, без нашей помощи они умрут от голода.

– Просто будь осторожна, Элиз. Нам не нужны неприятности.

Я помолчала, задаваясь вопросом, догадывается ли она о том, что у меня на уме, но потом отбросила эту мысль. Если бы мама знала, то не отпустила бы меня. Я быстро выпила свой эрзац и отправилась в путь с двумя коробками одежды. Свернув на рю Сен-Жак, я увидела группу женщин возле парикмахерской; волосы у всех были убраны под тюрбан. Этот головной убор позволял экономить на мытье головы и выглядел довольно шикарно в некотором смысле. Не то чтобы я сама стремилась к шику – наоборот, предпочитала носить короткую стрижку и брюки, что угодно, лишь бы избежать внимания немецких солдат.

– Vos papiers![26] – Двое патрульных преградили мне путь.

Я остановилась, сердце бешено колотилось. Погруженная в свои мысли, я попросту не заметила патруль.

– Oui, messieurs[27]. – Я бросила коробки на тротуар и полезла в карман за удостоверением личности. Тот, что повыше, выхватил его у меня. Затаив дыхание, я наблюдала, как он внимательно изучает документ, и ждала, пока мне вернут мою бумажку, но патрульный не торопился.

– Что в коробках?

– Одежда для UGIF. – Я старалась, чтобы мой голос звучал ровно.

– Откройте их.

Мои пальцы дрожали, пока я вскрывала картонную коробку, чтобы предъявить ее для обыска. Старший передал напарнику мое удостоверение личности и запустил обе руки в коробку. Струйка пота побежала по моей спине, пока он шарил в ворохе вещей, вероятно, надеясь найти что-нибудь ценное вроде радиоприемника или, может, бумаг, содержащих секретные сведения. Он выглядел разочарованным – его цепкие пальцы не наткнулись ни на что, кроме детской одежды.

Напарник вернул мне удостоверение личности.

– Пойдем. – Он подтолкнул старшего локтем. – У нас есть дела поважнее.

Они даже не стали возиться с другой коробкой и оставили меня стоять столбом, а сами пошли прочь, видимо, в поисках более крупной добычи. Я подождала, пока утихнет пульс, прежде чем поднять коробки, но так и обливалась по́том всю дорогу до самого приюта. Почему они остановили меня? Неужели я под подозрением? Или они догадывались о том, что я задумала? Слова мамы звенели у меня в ушах: «Просто будь осторожна, Элиз. Нам не нужны неприятности». Я знала, что подвергаю риску не только себя, но и маму с Изабель, без их ведома или согласия.

С тяжелым сердцем я свернула на рю Клод Бернар. Входная дверь оказалась заперта, и пришлось постучать, чтобы меня впустили. Лия открыла дверь и приняла у меня коробки. Не говоря ни слова, она кивнула в сторону Анаис, склонившейся над двумя маленькими мальчиками. Держась за руки, те стояли возле голой серой стены, местами облупленной. Младший прикусил нижнюю губу, как будто в сосредоточенности, при этом ковыряя отслоившуюся краску. На щеках старшего мальчугана высохшие слезы проложили соленые дорожки, и я знала, что он сдерживает новые потоки ради своего брата. Он смотрел на меня с самоуверенностью взрослого, видимо, уже приняв на себя роль главы семьи.

– Как тебя зовут? – спросила я.

– Исаак.

– Сколько тебе лет, Исаак?

– Восемь.

– А твоему брату?

– Четыре.

– Я – Элиз. – Я протянула ему руку для пожатия, обращаясь с ним как с мужчиной, кем он и должен быть. – А тебя как зовут? – Я повернулась к младшему брату. Он уже убрал руку со стены и засунул большой палец в рот, наблюдая за мной с подозрительностью.

– Его зовут Даниель, – ответил за него Исаак.

Я дала каждому по леденцу. Исаак сунул свой в карман, едва взглянув на меня. Я предлагала крошечный пластырь на его зияющую рану – конфетку за украденное детство, – и мы оба это знали. Даниель возился с оберткой, и брат забрал у него леденец, аккуратно снимая липкую бумагу, прежде чем вернуть конфету. По тому, как Даниель запихнул ее в рот и захрустел ею, я догадалась, что он голоден. Я вспомнила о яблоке, что хранила в кармане со вчерашнего дня. Одна мысль о нем унимала остроту голода, который никогда не покидал меня. Я вытащила яблоко, и глаза мальчишек широко распахнулись, что заставило меня задуматься, когда они ели в последний раз. Я протянула яблоко Исааку.

– Merci. – Даже не взглянув на угощение, Исаак отдал его младшему брату. Я смотрела, как Даниель откусывает большой кусок, затем еще один. Он уже собирался сделать и третий укус, когда вдруг замер и посмотрел на Исаака большими печальными глазами, после чего передал ему яблоко. Мне захотелось обнять малыша, но вместо этого я открыла коробки, которые принесла, и раздала одежду женщинам.

– Эти двое уходят следующими, – прошептала Анаис, забирая у меня детскую рубашку. – В это воскресенье.

Мне стало не по себе. В это воскресенье? Я до сих пор не оправилась от потрясения после утренней встречи с полицией и предпочла бы выждать еще какое-то время. Я не могла избавиться от дурного предчувствия. Просто нервы, сказала я себе. Ничего больше. Я посмотрела на Анаис и кивнула. Это означало, что все остается в силе. Я должна прийти в воскресенье, чтобы сопроводить двух мальчиков в Булонский лес, где они встретят своего passeur[28], который вывезет их из Парижа на юг и дальше, к швейцарской границе. Мне отводилась самая скромная роль, и я понимала, что мой риск – ничто по сравнению с тем, как рискуют другие.

Глава 8

Париж, апрель 1944 года

Себастьян

Париж весной. Себастьян всегда мечтал посетить Город света в это время года. Но не так. Не тогда, когда Париж шарахался от него, побежденный и безжизненный. Париж превратился в город темных мундиров, зловещих черных автомобилей, бесшумно проносящихся мимо, подкованных сапог, эхом отдающихся в тишине пустынных улиц. Это был уже не тот Париж, который он посетил восемь лет назад впечатлительным шестнадцатилетним юношей. Теперь он чувствовал себя потерянным и чужим в этом городе, когда-то распахнувшим перед ним свои двери. Он бы предпочел быть дома, в Дрездене, а не в оккупированном Париже.

Он бродил по набережной, разглядывая старые книги и фотографии на прилавках bouquinistes[29] в темно-зеленых деревянных домиках, выстроившихся вдоль берегов Сены. Ему бы хотелось завязать разговор с кем-нибудь из стариков-букинистов, но он знал, что они просто буркнут в ответ, нарочито глядя в другую сторону. Он не осуждал их и старался не принимать это близко к сердцу. Виной всему его военная форма, ничего личного. Он бы с удовольствием ходил в штатском в свободное от службы время, но именно потому их и заставляли носить форму постоянно; это служило своего рода напоминанием о принадлежности к Третьему рейху. Всю свою жизнь он принадлежал кому-то другому, но никогда – самому себе. Вот почему часто задавался вопросом, каково это – быть свободным. Иметь выбор.

Себастьян перегнулся через мост, вглядываясь в воды Сены, темно-синие в лучах весеннего солнца. Было тепло, но легкий ветерок с реки не давал разгуляться жаре. Себастьян решил зайти в свой любимый книжный магазин, пока тот не закрылся.

Когда он толкнул дверь, тренькнул колокольчик, заставляя хозяина оторваться от книги. Он кивнул Себастьяну.

– Bonsoir, monsieur. – Себастьян снял фуражку и сунул ее под мышку. Две женщины тотчас поспешили к двери, подчеркнуто не обращая на него внимания, проходя мимо с высоко поднятыми головами. Знакомая волна одиночества захлестнула его; их реакция произвела именно тот эффект, на который, безусловно, они и рассчитывали, подвергая его остракизму, вызывая желание провалиться сквозь землю.

Себастьян огляделся, замечая пожилую пару возле полки с атласами. Тяжелая тишина заполнила магазин, и он невольно задался вопросом, насколько оживленная царила здесь атмосфера до его прихода. Он на мгновение замер, собираясь с мыслями и раздумывая, что бы ему почитать. Он уже прочел «Мадам Бовари» и большинство романов Виктора Гюго. Но в тот вечер его одолевало беспокойство; он и сам не знал, чего хочет. Наверное, того, что уведет его от самого себя. Может, обратиться к поэзии?

Проходя мимо первого ряда полок, Себастьян заметил кого-то, склоненного над книгой. Короткие темные волосы свисали вниз, закрывая лицо, а мешковатые брюки, схваченные широким коричневым поясом, свободно болтались. Он остановился на мгновение, разглядывая тонкую хрупкую фигурку. Когда она подняла глаза, Себастьян увидел, что перед ним молодая женщина. Она холодно посмотрела на него и вернулась к чтению. Он перешел к следующему ряду полок.

Дверь распахнулась, и вошли двое полицейских. Себастьян отступил за стеллаж, с глаз долой; ему стало любопытно, что их привело именно в этот книжный магазин.

– Papiers![30]

Себастьян выглянул из-за полки, когда пожилая пара предъявила свои удостоверения личности, но полицейские лишь мельком просмотрели их. Вместо этого они принялись расхаживать по рядам, как будто отлавливая кого-то, кто мог прятаться между стеллажами.

– Vos papiers! – Себастьян не мог видеть, но догадался, что они обращаются к той молодой женщине.

– Messieurs, мне очень жаль. Я оставила их дома.

Он услышал мужской хохот, громкий и насмешливый.

– Оставили дома? Здорово придумано.

– Это правда. Они в кармане моей куртки. Я вышла сегодня вечером без нее.

– Без куртки? Где ваша желтая звезда?

– Но… я не еврейка.

– Если у вас нет документов, мы вправе предположить обратное.

– Я не еврейка! Мсье Ле Бользек – он знает меня. Он может подтвердить.

– Мсье Ле Бользек? Слушайте, не пытайтесь втянуть кого-то еще в неприятности. Вам лучше пойти с нами.

Себастьян громко вздохнул, появляясь в поле зрения:

– Почему бы нам не спросить мсье Ле Бользека?

Полицейские уставились на него округлившимися глазами, явно удивленные тем, что немец говорит на безупречном французском, а затем скользнули взглядами по его воротнику и нашивке на левом рукаве с указанием звания. Себастьян был рядовым солдатом, но все же немцем, а они – французами. Иерархию никто не отменял.

– Они – обманщики. Они всегда лгут. – Полицейский положил руку на плечо женщины, словно подтверждая сказанное.

– Я предлагаю вам убрать руку с ее плеча. – Себастьян и сам удивился своему властному тону.

Полицейский тут же отнял руку. Женщина повела плечом, как будто освободилась от тяжелого груза. Себастьян наконец-то рассмотрел ее. Коротко подстриженные волосы едва доходили до подбородка. Черты лица тонкие и прекрасные, а глаза сияли, как у кошки: зеленые, с желтыми крапинками. В ее облике проступало что-то эльфийское, но при этом в ней чувствовалась внутренняя сила.

– У нее нет с собой документов. – Полицейский опять завел свою шарманку. – Существует закон! Она нарушила закон!

– Не рассказывайте мне про закон! – Себастьян повысил голос, подойдя на шаг ближе. Он намеренно избегал смотреть на женщину. Дело было не в ней. А в этих мелких служаках, злоупотребляющих своим положением. Как же он их презирал! Он повернулся к мужчине за прилавком. – Мсье Ле Бользек?

– Oui, monsieur[31].

– Вы знаете эту женщину?

– Да, знаю, как и ее родителей с тех пор, как она научилась читать. Ее зовут Элиз Шевалье.

– Тогда вы можете поручиться за нее?

– Да, могу. Она из хорошей католической семьи.

– Что ж, договорились. – Себастьян снова повернулся к полицейским. – Нет никакой необходимости беспокоить этим власти. Вы не думали, что у них и без того достаточно работы?

– Но… но… таков закон, – не сдавался высокий. Тот, что пониже ростом, смотрел себе под ноги; очевидно, у него было больше здравого смысла.

– Кто издал эти законы? – рявкнул он. Оба полицейских ошалело уставились на него. – Ну?

– Нацисты, – ответил коротышка.

– Вот именно. А теперь убирайтесь, пока я вас не арестовал.

Не говоря ни слова, они поплелись к двери и вышли из магазина.

Себастьян снова повернулся к женщине.

– Документы следует носить с собой. – Он попытался придать своему лицу суровости, но свет ее глаз, казалось, пронизывал его насквозь, и ему пришлось отвести взгляд. Потеряв дар речи, он откашлялся.

– Сегодня было так тепло, и я оставила куртку дома.

– Да. На этой неделе очень тепло. – Себастьян ослабил воротник; ему вдруг стало трудно дышать. Она кивнула и отвернулась. Себастьян почувствовал, что она просто хочет, чтобы он ушел. Не раздумывая, он схватил с полки первую попавшуюся книгу стихов.

У кассы мсье Ле Бользек взял у Себастьяна книгу и поднял бровь, как будто сомневаясь в его выборе.

– Вы любите поэзию?

Впервые за все время француз обратился к нему с вопросом, и это заставило Себастьяна почувствовать себя обычным человеком. Почти.

– Я не очень-то разбираюсь в поэзии, – признался он. – И подумал… может, стоит попробовать.

– Виктор Гюго. Хороший выбор для начала. – Мсье Ле Бользек вернул книгу и пробил чек. – Три франка пятьдесят, пожалуйста.

Себастьян расплатился и повернулся, чтобы уйти, но мысль о том, чтобы покинуть этот уютный магазинчик и бродить по улицам Парижа в одиночестве, наполнила его ужасом. Он хотел остаться и поговорить с мсье Ле Бользеком о книгах, о чем угодно. Он жаждал живого общения, дружеского лица. Не хотелось одиноко наблюдать, как солнце садится над Нотр-Дам. Эти весенние вечера, когда мягко угасал дневной свет, были пронизаны щемящей тоской. На мгновение пустота внутри него, казалось, расширилась, пока не заполонила его целиком, и ее необъятность привела Себастьяна в ужас. Повинуясь порыву, он вернулся к мсье Ле Бользеку. Тот наблюдал за ним, как будто читая его мысли.

Глава 9

Париж, апрель 1944 года

Элиз

Ранним утром я сидела за кухонным столом, снова и снова прокручивая в голове план, проверяя, насколько хорошо запомнила легенду, придуманную для двух братьев. Стенные часы лениво пробили восемь ударов, и я отправилась в путь без завтрака, не нарушая долгий воскресный сон мамы и Изабель – их единственное баловство на неделе. Прогулка по тихим улицам лишь усилила мое беспокойство, и, добравшись до приюта, я оглядела окна квартир напротив. Какое-то неуловимое движение заставило меня оглянуться, но я ничего не увидела. Похоже, просто сдавали нервы. Сделав глубокий вдох, чтобы успокоиться, я постучала в дверь.

Лия сразу же открыла мне.

– Сегодня с нами Альфред.

Я испытала облегчение. Альфред, наш самый надежный passeur, совершил уже семь успешных переходов к швейцарской границе.

Исаак и Даниель снова стояли у стены, глядя на меня большими серьезными глазами. Они слишком хорошо понимали, с какой опасностью им предстоит столкнуться. Анаис и Лия выглядели бледными и встревоженными. Все знали: чем скорее мы это провернем, тем лучше для всех нас. Но прежде чем отправляться в дорогу, протокол обязывал меня задать мальчикам ряд вопросов. Я с радостью отметила, что их отмыли и привели в порядок, так что теперь, с кожаными ранцами и в блестящих ботинках, они вполне могли сойти за прилежных школьников.

– Как тебя зовут? – спросила я Исаака.

– Пьер.

– Молодец. И куда ты направляешься?

– Пожить у своей тети в Альпах. – Он сделал паузу. – Потому что у меня акс… астма. – Он выглядел довольным, когда смог произнести это слово. Затем он закашлялся, прижимая маленький кулачок к груди. Все разыграно как по нотам.

– А это кто? – Я указала на его младшего брата.

– Это Марсель. Ему всего три года. – Я поняла, почему его сделали на год моложе – трехлетнего ребенка могли пропустить без лишних расспросов. Чем меньше дети говорят, тем лучше. Они ведь такие непредсказуемые.

– Три? – повторила я. – Когда у него день рождения?

– Тридцать первого июля.

– А у тебя?

– Пятого декабря.

– Покажи мне ваши документы.

Исаак снял со спины рюкзак, открыл его, после чего, мило улыбаясь, протянул мне их удостоверения личности. Я почувствовала прилив гордости за него. Он отлично справлялся с ролью.

– Мама и папа будут там? – спросил Даниель тоненьким голоском.

Исаак повернулся к нему.

– Я уже говорил тебе. Они должны оставаться здесь, чтобы работать.

– Но почему они не попрощались с нами? – По щекам Даниеля потекли слезы.

– Они попрощались, но ты спал.

Даниель вытер лицо рукавом.

– Почему они не разбудили меня? Я хотел попрощаться.

Исаак обнял брата. Даниель выглядел таким маленьким, таким потерянным, а ему надлежало быть таким сильным.

– Марсель, – тихо произнесла я. Даниель не откликнулся. – Марсель, – повторила я, на этот раз громче. Я посмотрела на женщин, затаив дыхание. Все складывалось не очень хорошо. При таких рисках я бы не смогла забрать мальчиков с собой, и тогда в любую минуту им угрожала депортация. При недоборе квоты полиция всегда приходила сюда, чтобы пополнить контингент.

Исаак подтолкнул брата локтем.

– Ответь ей. Скажи свое секретное имя.

– Я не хочу секретное имя. – Даниель упрямо выпятил нижнюю губу.

– Но это игра, – настаивал старший брат. – Ты должен сыграть в эту игру, чтобы мы могли снова увидеть маму и папу.

– Будет лучше, если он вообще ничего не скажет. – Я повернулась к Исааку. – Попроси его помалкивать. Пусть притворится, что не умеет говорить.

– Хорошо. – Исаак покраснел, как будто ему стало неловко за младшего брата. Или это был страх?

Это было рискованно. Как всегда. Я не была уверена, что они готовы, и знала, что Альфред тоже будет расспрашивать их, прежде чем отправиться дальше в опасное путешествие.

– Пора идти, – произнесла Лия авторитетным тоном. – Возьми с собой еще шестерых детей.

– Да, конечно. – Я всегда выводила из приюта больше детей, чтобы потом вернуться с группой, а не в одиночку, просто на случай, если кто-то следил за нашими передвижениями. Чем черт не шутит? Всегда находились добровольные доносчики, желающие выслужиться перед немцами, чтобы получить какие-то блага вроде квартиры побольше или дополнительных продовольственных пайков.

Лия привела еще шестерых, и мы вместе вышли из здания. Исаак держал брата за руку, пока мы шагали к станции метро, где нам предстояло разделиться. Лия с шестью другими детьми села в последний вагон поезда, как предписано евреям, а мы с братьями зашли в средний. Я мысленно молилась о том, чтобы у нас не проверили документы, хотя в случае проверки нашлась бы что сказать, да и мальчики тоже. В столь ранний час воскресенья даже боши еще не выбрались из своих постелей. Я держала младшего брата за руку, когда мы устроились в вагоне, где сидели еще двое пассажиров.

– Марсель. – Я с выражением произнесла его вымышленное имя. – Сегодня нас ждет приключение. – Он посмотрел на меня широко распахнутыми невинными глазами, и я сжала его ладошку. – Это будет весело. – Мне хотелось, чтобы он улыбнулся, чтобы выглядел как любой другой ребенок, которого везут на прогулку в лес на целый день. – Мы поиграем в какие-нибудь игры. – Он лишь таращился на меня как на сумасшедшую.

– Да. – Исаак пришел мне на выручку. – И мы устроим пикник.

Два других пассажира глазели в окно, как будто мысленно находились где-то далеко, но кто бы знал, что у них на уме.

Выйдя из метро на станции «Мишель-Анж-Отёй», мы воссоединились с остальной частью группы и направились к лесу. Деревья зацветали, но воздух все еще оставался холодным. Я сделала глубокий вдох, пытаясь унять спазмы в животе. Некоторые дети затеяли возню друг с другом, как будто теперь, на воле, чувствовали себя в большей безопасности. Впереди озеро мерцало в лучах утреннего солнца, и весельные лодки покачивались у берега. Я бы с удовольствием покаталась на лодке со своими подопечными, но, конечно, еврейским детям были запрещены такие удовольствия. Кто-то из ребятишек остановился, поднял с земли палку и швырнул ее в воду.

Мужчина, сидевший на скамейке, поднялся.

– Прекрасный день, не правда ли?

Я обернулась и посмотрела на него. Это был Альфред, наш passeur.

– Oui, – ответила я. – И у нас тут два мальчика очень взволнованы тем, что едут погостить к своей тете.

– Bien, bien[32]. Это они? – Он повернулся к двум братьям.

Я кивнула.

– Пьер и Марсель.

Он протянул свою большую, похожую на лапу руку, и пожал детские ручонки.

– Рад познакомиться с вами, Пьер и Марсель. – Мальчики, как было велено, поцеловали его в щеки – как родственника. Затем Альфред повернулся ко мне. – Оставляй их со мной, – прошептал он. – Обойди вокруг озера. Если я увижу, что они недостаточно хорошо подготовлены, выйду с ними тебе навстречу.

Другие дети поцеловали братьев на прощание, и мы двинулись вдоль берега. Они знали, в чем дело, но им не разрешалось говорить о тех, кто исчезал во время прогулки. После их ухода мы все должны были делать вид, будто их никогда не существовало. У детей это получалось на удивление хорошо, и они никогда не задавали лишних вопросов. Думаю, в глубине души они все понимали. Они были мудры не по годам.

Мы немного побродили вокруг озера, дети уныло пинали ногами гальку. Я была слишком поглощена своими мыслями и встревожена, чтобы затевать какие-то игры. Я так боялась увидеть Альфреда, возвращающегося с двумя мальчиками. Это означало бы провал миссии. Но больше я их не видела.

Глава 10

Париж, апрель 1944 года

Себастьян

Себастьян встал из-за своего рабочего стола в бывшем здании банка Луи-Дрейфуса, где ныне размещался Commissariat Général aux Questions Juives – CGQJ[33]. Не попрощавшись с коллегами, он вышел на площадь Пти-Пэр. Было всего шесть часов вечера, еще светло. Он слегка ослабил тугой воротник, глубоко вдохнул и медленно выпустил воздух, как будто мог полностью выдохнуть горечь и яд письменных доносов, которые был вынужден переводить весь день напролет. В животе заурчало, а в горле разлилось кислое жжение. Он никогда раньше не страдал от изжоги, и у него возникло ощущение, будто она вызвана теми мерзкими словами, что ему пришлось проглотить. Аппетита не было, поэтому вместо того, чтобы устроиться на террасе café и заказать ужин, он решил прогуляться. Как уже вошло в привычку, он направился к реке, пересек мост Луи-Филиппа и вышел на остров Сите, обходя Нотр-Дам с тыльной стороны. Он предпочитал именно этот вид на собор: куда менее грандиозный, с ухоженными уютными садами и ажурными подпорными арками апсиды. Вот она, религия, подумал он, так называемая причина многих войн.

В некотором смысле нацизм сам по себе был религией, с той разницей, что в ней не было ни прощения, ни искупления, ни, конечно же, воскрешения. Но единый Бог? Гитлер? И если не подчинишься его приказам, тебя накажут, возможно, убьют, но прежде ты вынужден страдать за свои грехи. В этой религии не было места для заблуждений или даже понимания. Отдельная личность ничего не значила; все делалось на благо группы. Гитлер понимал психологию масс и не случайно писал, что вся пропаганда должна соответствовать наиболее ограниченному интеллекту среди тех, кому она адресована; не так важна истина, как важен успех. Антисемитская пропаганда служила прекрасным примером; «раса», а не религия лежала в основе дискриминации евреев. Гитлеру удалось объединить людей против общего врага.

Себастьян, как и многие другие, в его представлении, не имел ничего личного против евреев, но был не в силах противиться общему порядку. Putain![34] Он должен был предвидеть, чем все обернется. Он проглотил комок желчи, досадуя на то, что теперь не может найти выход.

Снова пересекая Сену, он остановился на мосту, перегнулся через перила, глядя на бегущий внизу поток, на обломки деревьев, уносимые течением. На мгновение он представил себе, как падает в реку, отдаваясь во власть воды. Наконец он отвел взгляд, прислонился к ограде, отказываясь тешить себя столь мрачными мыслями. Он сунул руку в нагрудный карман, вытащил пачку сигарет «Житан» и, повернувшись спиной к ветру, обхватил зажигалку ладонями, пытаясь прикурить. Но бойкий ветерок от реки задул крошечное пламя, прежде чем оно успело разгореться. Проклятие! Даже сигарету зажечь не получается. В отчаянии и гневе он сломал ее и бросил в воду. Ему все равно не следовало бы так много курить. Раньше он никогда себе такого не позволял.

Продолжая путь по узким извилистым улочкам, он поглядывал на террасы cafés, захватившие тротуары. Несколько пожилых мужчин сидели за столиками, наслаждаясь бокалами красного вина, и он бы с радостью присоединился к ним, но чувствовал, как их взгляды прожигают ему спину, когда он проходил мимо. Вздохнув про себя, он поплелся к Пантеону.

Ноги сами привели его к книжному магазину, и, повинуясь порыву, он толкнул дверь. Его встретил запах пыли и старой бумаги. Он отчетливо осознал, что в зале воцарилась тишина, и невольно задался вопросом, не послужил ли звонок колокольчика предупреждением, чтобы посетители могли быстро свернуть любую незаконную деятельность. Что, если книжный магазин был местом встречи участников движения Сопротивления? Он надеялся, что это не так.

– Bonjour, monsieur. – Книготорговец вышел из-за центрального стеллажа, нарушая тишину.

Это приветствие согрело и приободрило Себастьяна.

– Я смотрю, вы работаете допоздна.

– До комендантского часа.

Снова воцарилась тишина, когда последние покупатели бесшумно вышли из магазина. Себастьян смотрел им вслед, зная, что они уходят из-за него и наверняка недовольные тем, как продавец приветствовал его вместо того, чтобы проигнорировать. Себастьян понимал, как люди используют молчание в качестве оружия. Он жалел их, сознавая, что это все, что у них осталось.

– Что ищете? – Книготорговец уставился на него.

– Что-нибудь почитать.

– В самом деле? Что ж, тогда это самое подходящее место. – Пожилой мужчина не улыбнулся, но в его словах чувствовалось легкое поддразнивание, как будто дружеское, даже если их знакомство иначе как шапочным не назовешь.

Это побудило Себастьяна к продолжению разговора. – Я бы хотел больше узнать о французских писателях, может быть, почитать стихи.

– О, да. Поэзия. Слова, идущие от сердца. Но разве вы не купили сборник стихов, когда были здесь в прошлый раз?

Себастьян почувствовал, как к щекам приливает жар.

– Да, – признался он. – Я просто подумал, что вы могли бы еще что-нибудь порекомендовать.

– Поэзия – в конце зала.

Себастьян последовал за ним в дальний темный угол. Запах пыли ударил ему в нос, и захотелось чихнуть.

– Боюсь, поэзия на самом деле не мой конек; вот так залезать в чужую голову… – Книготорговец провел пальцем по пыльным корешкам книг перед ним, как будто отвлекшись на эту мысль. – Как насчет коротких рассказов? Мопассан?

– Пожалуй. Я ничего не читал из его произведений. – Себастьян последовал за ним к следующему ряду полок.

Внезапно книготорговец остановился и повернулся к Себастьяну.

– Насколько я помню, мы не представились друг другу должным образом.

– Кляйнхаус, Себастьян.

– Янник Ле Бользек. – Он протянул руку Себастьяну. – Должен сказать, Себастьян Кляйнхаус, мне понравилось, как ты обошелся с теми полицейскими в тот вечер.

Себастьян почувствовал прилив гордости. Впервые за многие годы кто-то сказал ему что-то приятное.

– Ну, некоторые из них слишком много о себе возомнили.

– Это точно. – Мсье Ле Бользек выдержал паузу. – Послушай, а я ведь не солгал. Я знаю ту женщину с тех пор, как она была ребенком.

Себастьяну стало интересно, с чего вдруг старик решил, что должен сказать ему об этом.

– Откуда вы ее знаете?

– Мать обычно приводила ее в магазин. Здесь она и научилась читать.

Себастьян поймал себя на том, что жаждет узнать о ней как можно больше.

– Она студентка?

– Нет. – Мсье Ле Бользек помолчал, как будто раздумывая, стоит ли продолжать разговор. – Она работает в банке, – наконец снова заговорил он, доставая книгу с полки. – Вот. Сборник коротких рассказов. – Он передал книгу Себастьяну. – Впервые в Париже?

– Нет, я приезжал сюда, когда мне было шестнадцать. – Себастьян открыл книгу на титульной странице, но его мысли блуждали где-то далеко. Неужели ему действительно было шестнадцать? Он как будто вспоминал кого-то из другой жизни. – Моя французская бабушка привезла меня в Париж на день рождения, – пробормотал он. – Это был 1936 год.

На кухне их дома в Дрездене состоялось небольшое семейное торжество, где ему вручили высокий бокал с чем-то искрящимся и алкогольным, хотя и не шампанским – как заметила бабуля, это было немецкое игристое. Она чокнулась с ним своим бокалом и, наклонившись, прошептала ему на ухо:

– Шестнадцать! Теперь ты почти мужчина. Пора отвезти тебя в Париж.

Бабуля переехала в Германию, чтобы помочь своей дочери – та, вопреки ее настойчивому совету, вышла замуж за немца, с которым познакомилась в поезде вскоре после Первой мировой войны. «Как можно знакомиться в поезде?» – не уставала возмущаться бабуля.

К большому неодобрению его родителей, бабуля потратила свои сбережения во Франции, чтобы купить билеты на поезд до Парижа. Как полагали родители, лучше бы она вложила эти деньги в содержание своей немецкой семьи. Тем не менее Себастьян с бабушкой прибыли в Париж ранним вечером и направились прямиком в ее любимый ресторан, L’Escargot, в 1-м округе.

Как только они ступили за темно-красные бархатные портьеры на входе, Себастьян понял, что попал в другой мир. Обеденный зал, источавший роскошь и удовольствие, приветствовал их запахом теплой выпечки и чеснока. С золоченых карнизов свисало еще больше красного бархата, а столы были покрыты белыми скатертями с нежной вышивкой. Потолки были из темного дуба с золотым тиснением, а освещение исходило только от свечей, мягко мерцающих на каждом столике. Атмосфера царила интимная, и даже по прошествии многих лет он мог вспомнить каждую мелочь.

Бабуля сделала для него заказ – улитки на закуску, затем нежное мясо в тесте, которое таяло во рту, и все это в сочетании с плотным красным вином. Он испытывал приятное головокружение, пока она учила его жизни и любви:

– Себастьян, не забывай о своем наследии. Франция – мой настоящий дом, и я надеюсь, что однажды ты будешь думать о ней как о своем доме. Французы умеют жить. Посмотри вон на ту пару. – Он проследил глазами за ее взглядом. – Никому нет дела до того, что его руки лежат не на столе, а на ней. Влюбленные пары вызывают у нас восхищение; в этом нет ничего постыдного. Оторваться от любимой можно только в случае, когда тебе нужно нарезать мясо или оплатить счет. – Она рассмеялась. – Что ж, у тебя еще уйма времени впереди, чтобы освоить эту науку. А теперь скажи мне, каких писателей вы читаете в школе.

Он с облегчением воспринял смену темы разговора, чувствуя, что «девочки» – это не совсем то, что мальчики обсуждают со своими бабушками.

– Теперь нам разрешено читать только немецких писателей, – ответил он. – Но я все равно читаю Виктора Гюго, прячу «Отверженных» под матрасом.

Бабуля громко фыркнула.

– Bien! С чего вдруг они вообразили, будто могут диктовать нам, что читать? Какое невежество! Завтра мы посетим квартиру Виктора Гюго. И купим еще одну его книгу.

На следующий день на площади Вогезов они сидели на террасе café рядом с музеем-квартирой Виктора Гюго, потягивая эспрессо. В зеленом сквере перед домом пара стариков, устроившихся на скамейке, разложили между собой шахматную доску. Все это выглядело так цивилизованно, и Себастьян вполне мог представить себе, как Виктор Гюго прогуливается по парку, останавливаясь поболтать со своими соседями.

В квартире они посетили столовую Виктора Гюго, где Себастьян увидел на стене стихотворение. Бабуля прочитала ему вслух:

Завтра на рассвете, когда снег покроет округу,

Я отправлюсь в путь. Видишь ли, я знаю, что ты ждешь меня.

Я пойду через леса, я пойду через горы.

Я больше не могу быть вдали от тебя.

Бабуля объяснила, что 19-летняя дочь Виктора Гюго утонула, катаясь на парусной лодке, в результате несчастного случая. Себастьян чувствовал горе и тоску отца почти так же, как если бы это была его собственная дочь, и ему пришлось проглотить комок в горле и отвернуться, чтобы успокоиться, прежде чем он смог снова взглянуть на бабушку. Они прошли дальше по анфиладе комнат в спальню, где бабушка указала на вторую дверь, оклеенную обоями, неразличимую на фоне стены; через эту потайную дверь приходили и уходили любовницы великого писателя.

Солнце уже садилось, когда Себастьян с бабушкой бродили по Лувру, и он проникался красотой и гениальностью картин импрессионистов. Он понимал стремление художников запечатлеть игру света. Он тоже рвался к свету и, преисполненный юношеского оптимизма, был уверен в том, что возможности откроются. Просто надо быть готовым ухватить их.

Когда на следующий день они вернулись домой, отец ошарашил его новостью о том, что вступление в гитлерюгенд стало обязательным.

– И каким тебе показался тогда наш город? – Мсье Ле Бользек вернул Себастьяна в настоящее своим, казалось бы, дружелюбным вопросом, но Себастьян чутко уловил особый смысл слова «наш».

– Красивым. Свет в нем другой, не такой, как в Германии.

– Париж – город света. – Мсье Ле Бользек вздохнул. – Такое клише.

– Нет, это не клише. Так оно и было.

– Было? – Мсье Ле Бользек приподнял бровь, и на его губах заиграла полуулыбка.

– Здесь используют белый камень, – продолжил Себастьян. – И от этого все выглядит светлее. В Германии здания темнее.

– Я никогда не был в Германии, – признался книготорговец. – Ну, во всяком случае, за линией фронта. – Он иронически улыбнулся. Конечно, он наверняка сражался на прошлой войне, и вот теперь оказался втянутым в другую бойню. Ему можно было простить даже некоторый цинизм.

– Могу я спросить, где ты научился так бегло говорить по-французски?

– Моя мать – француженка.

Мсье Ле Бользек вскинул бровь.

– А отец – немец?

– Да. Я здесь в качестве переводчика, – поспешил объяснить Себастьян.

– Значит, любитель слов.

– Полагаю, можно и так сказать, но вряд ли эти слова поэтические. – Он выдержал паузу, раздумывая, стоит ли продолжать. – Просто бумажная работа, документы, ничего особо важного. – Он не хотел вдаваться в подробности. Мсье Ле Бользек казался довольно безобидным, но хотя и проявлял некоторую теплоту по отношению к нему, было бы наивно предполагать, что это искренне.

Мсье Ле Бользек резко повернулся и снял с полки еще одну книгу.

– Вот, тебе может понравиться.

Себастьян взял у него книгу и взглянул на обложку. «Портрет Дориана Грея».

– Оскар Уайльд. Он же не французский писатель.

– Нет, он ирландец, но это переведено на французский. Очень интересная книга. Думаю, ты получишь большое удовольствие.

Глава 11

Париж, апрель 1944 года

Себастьян

– Черт! – Капелька крови выступила на щеке Себастьяна. Отводя бритву от подбородка, он наклонился вперед, и край раковины неприятно уперся ему в живот, когда он попробовал получше рассмотреть себя в замызганном зеркале. Белки глаз стали водянисто-желтыми, а радужки – мутно-голубыми, как штормовое море. Он был уверен, что раньше они выглядели ярче. Пробежавшись пальцами по жесткой щетине, он подумал о том, как сильно изменился за последние четыре года. Потерял свой блеск – свою искру, joie de vivre, – как это ни назови. Он уставился в тусклые, невыразительные глаза, вспоминая, как раньше они сияли радостью жизни. Но теперь он слишком много знал о жизни и о себе.

Его мысли вернулись к женщине из книжного магазина. У нее это было – тот самый внутренний свет. С чересчур острыми чертами лица, она не была классической красавицей, но что-то в ней определенно цепляло. Пожалуй, некий вызов, сила воли. И это его заинтриговало.

Он продолжал водить бритвой по подбородку, морщась, когда лезвие царапало жесткую, сухую кожу. С тем бесполезным мылом, что им выдавали, рассчитывать на хорошую пену не приходилось. Кое-как закончив бритье, он набросил рубашку на влажное тело, оделся и вышел из своего гостиничного номера на рю дю Тампль. Хорошо хоть его не разместили где-нибудь в казармах, как остальных солдат вермахта. Он относился к административному персоналу, поэтому имел право на собственную комнату, а в реквизированных гостиницах пустовало много номеров.

Добравшись до служебного кабинета, он поймал себя на том, что ему трудно приступить к работе. Он сидел за столом, уставившись на внушительную стопку писем с доносами, ожидающих перевода на немецкий язык. Пусть не он проводил обыски в домах посреди ночи, вытаскивал детей из постелей или потаенных уголков и заталкивал их в поджидающие грузовики. Пусть не он нажимал на курок. Но он, несомненно, оставался сообщником.

С тяжелым сердцем он взял в руки очередное письмо.

Тем, кого это касается.

Как неравнодушные граждане мы сочли необходимым обратить ваше внимание на то, что сиротский приют UGIF на рю Клод Бернар, похоже, «теряет» детей. Я живу в доме напротив и вот уже несколько недель наблюдаю за передвижениями людей, входящих и выходящих из здания. Иногда детей выводят на прогулку воскресным утром, но количество возвращающихся зачастую меньше первоначального.

Себастьян прервал чтение и потер усталые, сухие глаза; где-то внутри затягивался тугой узел беспокойства, когда он представил себе сцену, которая последует в приюте: женщин увозят в наручниках на допрос, а шмыгающих носом, ничего не понимающих детей отправляют в Дранси[35]. Он не понимал, как французские граждане могут доносить на тех, кто спасает детей – детей, которые, возможно, были их соседями.

Дверь в его кабинет была открыта, и он мог видеть, что в соседней комнате кипит работа; пишущие машинки стучали, как выстрелы пистолетов, выпуская очередь за очередью. Он прижал ладони к вискам, пытаясь размышлять спокойно. Сердце учащенно забилось, когда в голову пробралась идея. Весьма опасная идея, и если бы кто-нибудь когда-нибудь узнал, что он сделал, ему пришлось бы распрощаться с этой работой. А, возможно, и с жизнью. Он не был уверен, что у него хватит смелости пройти через это, и потому не торопился с решением, но сложил письмо вчетверо и, ерзая на стуле, засунул в задний карман брюк.

Остаток дня он работал механически, стараясь не думать, и к половине шестого был вконец измотан своими терзаниями. Он не выполнил обычную норму переводов, но все равно встал из-за стола и схватил фуражку. Пришло время принимать решение, а он не мог трезво мыслить, находясь в этом здании. Он стремительно вышел из кабинета и, проходя мимо своих коллег, чувствовал на себе их недоуменные взгляды, но не сводил глаз с двери.

Как только он вырвался на волю, реальность накрыла его резко и сильно, будто кто-то ударил под дых. О чем, черт возьми, он думал? Холодный пот выступил на спине, стоило только представить себе, что они могут с ним сделать, если вдруг узнают, что он унес письмо с доносом. Из-за угла вынырнула черная машина гестапо. Себастьян инстинктивно вжался в стену, дожидаясь, пока она проедет мимо, затем свернул на ближайшую улицу и побрел куда глаза глядят, пытаясь решить, что делать с письмом.

Вскоре он обнаружил, что находится на рю Монмартр, и догадался, что улица ведет в маленькую деревушку, где на вершине холма стоит белая базилика Сакре-Кёр, откуда открывается вид на Париж. Он еще не бывал там, да и не особо жаловал церкви, но это место показалось ему подходящим для размышлений. Он двинулся дальше и минут через десять увидел впереди знаменитую красную мельницу, подсвеченную огнями – «Мулен Руж». Шеренга немецких солдат тянулась вдоль тротуара, и он быстро прошел мимо и свернул в боковую улочку, вскоре достигнув крутой лестницы, ведущей к церкви. Он вцепился в металлические перила, установленные посередине двойной лестницы, чувствуя, как сбивается дыхание по мере того, как ступени поднимаются все выше и выше. Где-то на полпути он услышал музыку и вскоре наткнулся на ее источник: старик бренчал на гитаре, а две женщины, стоявшие рядом, тихо напевали. Когда они увидели его, музыка резко оборвалась. Он отвернулся и продолжил восхождение, смутно осознавая, что их пение возобновилось.

Добравшись до вершины, он проследовал к церкви по узкой извилистой улочке, огибавшей парк. Купола сияли белизной, как в сказочном замке.

Когда он вошел внутрь, его поразила тишина. Не само отсутствие шума, но мирная и осмысленная тишина. Несмотря на высокие сводчатые потолки, здесь было уютно. Он осторожно обошел зал по краю, рассматривая исповедальни и странные свечи, зажженные в нишах. Оглядев скамьи, он увидел пару десятков прихожан, стоявших на коленях, склонив головы в молитве. Он бочком пробрался к одной из передних скамеек и уселся. В детстве он ходил с семьей в церковь на Рождество и Пасху, и хотя находил эти службы скучными, ему нравилось представлять себе, как Бог наблюдает за ним. Это рождало в нем ощущение безопасности. Что за чушь! Никто не присматривал за ним – ни смертный, ни бессмертный. Он подумал о греческих богах, о том, как они играли людьми, словно пешками на шахматной доске. Такая картинка казалась ему более реалистичной.

По мере того как он впитывал тишину и покой, его охватывало незнакомое чувство умиротворения. Он устремил взгляд на потолок/ Иисус с распростертыми руками смотрел на него сверху вниз, но его глаза были пустыми, даже безразличными. Если Бог и существовал, то не для таких людей, как Себастьян. Нет, Бог был рядом с жертвами и невинными, с теми, кто искал утешения, а не оправдания. Вздыхая, Себастьян поднялся, чтобы уйти, и тут почувствовал, как хрустнуло письмо в заднем кармане, будто нашептывая ему, что всегда есть выбор, даже в самой безнадежной ситуации. Внезапно он понял, что сделает с письмом.

Пальцы Себастьяна дрожали, когда он держал письмо над алтарной свечой, наблюдая, как бумага, пожираемая пламенем, постепенно чернеет, превращаясь в пепел. Он подул на листок, рассеивая горелые клочья по полу, втирая их подошвой ботинка в бороздки между каменными плитами.

Он вышел из церкви в ночь. Putain! Что он такого сделал? Закрывая глаза, он глубоко вдохнул, втягивая воздух в легкие и медленно выдыхая. Необычное чувство гордости охватило его. Пусть он совершил что-то незначительное, а все равно стал как будто выше ростом, расправил плечи как человек, хозяин своей судьбы. Но достаточно ли того, что он сделал? Ведь за этим письмом могут последовать новые доносы. Они как сорняки; выдергиваешь один, а вскоре прорастают другие. Теперь, когда он переступил черту, ему придется следить за ними. И надо бы предупредить людей в приюте, но как? Никто не станет ему доверять; любой, кому он расскажет, подумает, что это ловушка. Единственный француз, кто мог бы его выслушать? мсье Ле Бользек, но он едва знал этого человека. Тот вполне мог оказаться коллаборационистом, а Себастьян и так уже сунул нос не в свое дело. Нет, нужно хорошенько все обдумать.

Солнце медленно садилось за громаду Сакре-Кёр, когда Себастьян спускался обратно по крутой лестнице. Два солдата поднимались по ступенькам ему навстречу, громко смеясь.

– Heil Hitler! – Они остановились, вскидывая руки в фашистском приветствии. Себастьян улыбнулся, вместо того чтобы салютовать в ответ. Тот, что помоложе, нахмурился, но другой солдат спросил, не хочет ли он присоединиться к ним и выпить.

– Не сегодня, спасибо. – Себастьян пытался выглядеть дружелюбным. Он не хотел неприятностей.

– Как угодно, – ответил молодой. – Но поосторожней с девочками, mein freund[36], у них у всех триппер.

Другой солдат хлопнул приятеля по спине.

– Ну, тебе ли не знать?

Себастьян оставил их, когда они зашлись от хохота, и зашагал вниз по лестнице.

Из тени его окликнул женский голос. – Эй, солдатик. – Как кошка, девушка подкралась к нему, легонько дотронувшись до плеча. – Ищешь компанию на вечер?

Было слишком темно, чтобы разглядеть ее как следует, к тому же большая шляпа частично скрывала ее лицо. Запах уксуса ударил ему в нос. Себастьян проигнорировал ее и пошел дальше, но в следующее мгновение почувствовал укол сожаления. Компания ему бы не помешала, и что плохого в том, что женщина продает себя, чтобы заработать немного денег? Бывают вещи и похуже. Гораздо хуже. Мужчины и женщины занимались проституцией каждый день, просто чтобы выжить. Мальчишкой он продавал себя, даже не осознавая этого, когда выигрывал спортивные трофеи для гитлерюгенда, впитывая похвалу, маршируя в униформе, чувствуя себя одним из немногих избранных. Каким же идиотом он был! Хуже, чем дешевая шлюха.

Его вдруг потянуло выпить, и он зашел в первое попавшееся café у подножия лестницы. Когда он сел на табурет и заказал коньяк, то заметил двух женщин в другом конце бара. Под задранными подолами платьев белели незагорелые бедра, нарисованные стрелки на задней части ног имитировали наличие чулок.

Внезапно они оказались рядом с ним.

– Как насчет того, чтобы угостить дам выпивкой?

Он скорее восхитился, чем возмутился, их дерзостью и попросил у бармена графин белого вина, который бесцеремонно подтолкнули через стойку, так что Себастьяну пришлось наливать самому.

Они чокнулись бокалами, обмениваясь взглядами.

– Santé[37]. — У одной из них черная подводка бежала по нижнему веку, а темно-красная помада сливалась с фиолетовым контуром губ. На лице другой женщины косметики не было, зато выделялись губы, полные и чувственные. Она выпятила их, когда сунула сигарету в рот и глубоко затянулась. Он наблюдал за ней, пока пил вино, чувствуя, как ее рука медленно, но уверенно массирует его бедро, поднимаясь все выше. Затем она наклонилась вперед, прижимаясь к нему мягкими грудями, и прошептала на ухо:

– Две лучше, чем одна. Мы можем сделать тебя очень счастливым. – Ее рот скользнул вниз по его шее, слегка покусывая кожу. Он на мгновение закрыл глаза, наслаждаясь первой волной возбуждения. Затем он почувствовал, как другая спутница провела по его щеке острым ногтем.

– Что скажешь, soldat? – прошептала она.

Именно слово soldat отрезвило его – как и неожиданное дуновение знакомого запаха. Таким одеколоном пользовался его командир. Пробудившееся желание быстро угасло.

– Послушайте, милые дамы, я должен идти, но вы угощайтесь вином. – Он бросил несколько монет на прилавок и повернулся, чтобы уйти.

– Ты еще не знаешь, что теряешь, soldat! – крикнула ему вслед одна из них.

Комендантский час уже наступил, и в городе царила совсем иная атмосфера. Находиться вне дома могли лишь те, кто имел на это право – немцы или приравненные к ним местные. К проституткам относились терпимо, хотя нацисты предпочитали, чтобы они работали в одном из учрежденных борделей.

По пути к метро его внимание привлекла девушка, что стояла возле стены. В ней сквозило что-то неземное, как будто ее мысли блуждали где-то далеко-далеко, и на щеках играл прелестный румянец.

Он остановился.

Она подняла глаза и улыбнулась. Открыто и непринужденно, и он поймал себя на том, что улыбается в ответ. Он уже собирался идти дальше, когда она шагнула к нему и, не говоря ни слова, вложила свою ладонь в его руку. Ладошка казалась невесомой и хрупкой – такую, наверное, можно раздавить одним крепким пожатием. Он невольно стиснул ее.

– Ай! – ахнула девушка.

Ослабив хватку, он улыбнулся.

– Pardonnez moi[38]. – Страх в ее глазах мгновенно сменился облегчением. Как же она уязвима. Он мог сделать с ней все что угодно, и некому было бы ее защитить. Это неправильно, все так неправильно.

– Не хочешь выпить со мной? – предложила она.

Он сунул руку в карман и вытащил бумажник.

– Сегодня не могу, – сказал он. – Но вот, возьми это. – Он вложил ей в руку пятифранковую банкноту.

– Merci, monsieur, merci! – крикнула она ему вслед, когда он зашагал прочь.

Глава 12

Париж, апрель 1944 года

Себастьян

Себастьян взглянул на стенные часы – только 5:00. Откинувшись на спинку стула, он заложил руки за голову, поводя затекшей шеей из стороны в сторону и поглядывая на своих занятых коллег, склонившихся над пишущими машинками или стопками бумаг. Его терзало беспокойство, и мысль о том, чтобы снова ужинать в одиночестве, угнетала.

Вздохнув, он посмотрел на кипу писем, ожидающих перевода с французского, и решил, что сделает еще пару, а потом уйдет. Глаза пересохли от напряжения, и потому он выудил из стопки письмо, напечатанное на машинке; такие всегда легче читать. Он просмотрел текст, подписанный Un Homme Honnête[39], разоблачающий кого-то как коммуниста. Обычная история – если не еврей, то непременно коммунист. Он вставил чистый лист бумаги в пишущую машинку и начал набирать дословный перевод.

Часы показывали ровно 5:30, когда он ушел с работы, и некоторые коллеги снова проводили его недоуменными взглядами. Пересекая Пон-Нёф[40], он остановился, наблюдая за тем, как тащится по реке длинная баржа, низко осевшая под тяжестью груза. Продолжая путь по набережной на другом берегу, он проходил мимо террас кафе, где за столиками немецкие солдаты сидели с француженками. Он не мог не задаваться вопросом, что эти женщины на самом деле чувствуют к ним. Неужели просто рассматривают своих спутников как талоны на питание? Или все-таки испытывают какие-то эмоции? Впрочем, имеет ли это значение?

Незаметно для себя он снова очутился у книжного магазина. Прозвенел колокольчик, когда он толкнул дверь, и книготорговец оторвал взгляд от полки, где наводил порядок. Себастьян увидел, как в глазах мсье Ле Бользека промелькнуло узнавание, но в следующий миг они стали холодными. Вероятно, ему не были так рады, как он себе напридумывал.

Снова звякнул колокольчик. Вошла пожилая дама, кивая в знак приветствия.

– Bonsoir, madame. – Мсье Ле Бользек улыбнулся ей.

– Monsieur, – коротко ответила она, поворачиваясь к Себастьяну и хмуря брови.

– Bonsoir, madame, – не преминул произнести Себастьян.

Пожилая дама посмотрела на него долгим пристальным взглядом и, не сказав больше ни слова, отвернулась и стремительно вышла из магазина. Себастьян услышал, как мсье Ле Бользек громко вздохнул и на мгновение застыл от неловкости.

– Сожалею. Кажется, я отпугиваю ваших клиентов. – Себастьян подумал, не лучше ли ему уйти.

– Не переживай. Она все равно никогда ничего не покупает. Нынче я продаю не более двух книг в день.

Атмосфера сгустилась, и Себастьян все острее ощущал одиночество и отчуждение. Уходить совсем не хотелось. Он снял фуражку и сунул ее под мышку, затем подошел к полке, где схватил наугад книгу и рассеянно пролистал страницы.

– Надеюсь, мой вопрос не покажется бестактным. – Мсье Ле Бользек последовал за ним, нарушая молчание. – Вам обязательно носить форму, когда вы не на службе?

Себастьян закрыл книгу и посмотрел на него.

– Мы всегда на службе.

Мсье Ле Бользек повел бровью.

– Всегда?

– Так точно. Всегда.

– Надеюсь, вас не заставляют спать в ней?

– Нет. Но меня могут отдать под трибунал, если поймают в гражданской одежде.

Мсье Ле Бользек с минуту изучал лицо Себастьяна.

– Выходит, вы не намного свободнее, чем мы?

– Можно и так сказать. – Себастьян покачал головой. – Нас просто кормят лучше.

– И мыло дают.

– Да. Мы получаем мыло. – Двое мужчин долго смотрели друг на друга, и Себастьян почувствовал, если не ошибался, конечно, как что-то проскочило между ними: своего рода взаимопонимание.

– Ты прочитал ту книгу Оскара Уайльда? – наконец спросил мсье Ле Бользек.

– Да, вчера закончил, – ответил Себастьян, вспоминая, как распутный образ жизни Дориана в конце концов настиг и его. – Мне понравились описания Лондона.

Мсье Ле Бользек едва заметно приподнял бровь, как бы намекая, что находит ответ Себастьяна несколько поверхностным.

– А как тебе концовка?

– Умно. Рано или поздно поверхность растрескается. – Себастьяну стало интересно, не пытается ли книготорговец провести параллель между нацизмом и жизнью Дориана Грея. В какой-то степени так оно и было – высшие чины Третьего рейха, всегда безупречно одетые, сами служили образцом вежливости, использовали такие эвфемизмы, как «переселение» и «анкетирование», зачастую даже не повышая голоса, как будто речь шла о совершенно обыденных вещах.

– Действительно. – Мсье Ле Бользек снял с полки книгу. – В прошлый раз ты рассказывал мне, что впервые побывал в Париже шестнадцатилетним юношей.

– Да, моя французская бабушка хотела показать мне город, в котором выросла.

– В каком году это было, позволь спросить?

– В 1936-м.

– Год, когда Германия завоевала больше всего олимпийских медалей.

– Да.

– Разве не в тот же год Гитлер обязал детей вступать в его армию?

– Гитлерюгенд? Да.

– Всех, кто моложе восемнадцати.

Себастьян кивнул. Мсье Ле Бользек пристально смотрел на Себастьяна.

– Должен признаться, я подумал, что это было очень умно с его стороны. – Себастьян не знал, что ответить, но тотчас стало ясно, что в этом нет необходимости. Мсье Ле Бользек продолжил: – Это обеспечило ему верную армию, не так ли? Бьюсь об заклад, вам выдавали шикарную униформу. И кормили досыта. – Себастьян опустил глаза, обеспокоенный тем, что проявляет нелояльность, ведет такие разговоры с французом, к тому же практически незнакомцем. – Для вас, мальчишек, это наверняка были хорошие времена. Держу пари, были какие-то игры.

Хорошие времена? Игры? Мысли Себастьяна вернулись к одной из этих «игр».

В ней участвовали «взводы» – группы мальчиков, так называемых единомышленников, за исключением того, что одному из них отводилась роль жертвы. Несчастному давали десять минут на то, чтобы убежать и спрятаться, прежде чем остальные отправлялись на его поиски. Когда они приводили страдальца обратно к командиру, им предстояло назначить ему наказание. Однажды командир заметил, что Себастьян не участвует в избиении:

– Кляйнхаус, мы слишком мягкосердечны, да? Ударь-ка его ногой в лицо! Это приказ!

Себастьян уставился на свои грубые кованые ботинки, а затем на испуганное лицо мальчика. Он отвел ногу назад, готовый ударить, но тут что-то дрогнуло в душе, иное чувство взяло верх, и он рванул прочь, побежал так быстро, как только мог. Он был лучшим спортсменом в группе и следующие несколько часов так и бежал, спасая свою жизнь. Наконец наступила ночь, и он остался в лесу до самого рассвета.

Когда наутро он вернулся в отряд, лицо командира было суровым и неприветливым. Он подал знак одному из старших мальчиков, и тот с важным видом подошел к Себастьяну, вперив в него злобный взгляд. У Себастьяна кровь закипела в жилах, и ему снова захотелось убежать, но сил уже не осталось.

Молниеносным ударом в лицо Себастьяна отбросило в сторону, боль пронзила челюсть. Он попытался подняться, но голова кружилась, и он зашатался, смутно осознавая, что вокруг все гогочут.

– Штрафной изолятор для Кляйнхауса! – Голос командира прозвучал громко и ясно.

Старший мальчик потянул Себастьяна за плечо, толкая перед собой и пиная сзади.

– Что ж, Кляйнхаус, если не умеешь драться, всегда можно убежать. – Смех командира отдавался вибрацией в теле Себастьяна, когда его уводили.

Себастьян задумчиво посмотрел на мсье Ле Бользека, не совсем еще очнувшись от воспоминаний.

– Да, – ответил он. – Игры у нас были.

Глава 13

Париж, апрель 1944 года

Элиз

Я подумала, что вечером по дороге с работы зайду в книжный магазин, поскольку хотела подарить Изабель книгу на день рождения. Мсье Ле Бользек обычно закрывался незадолго до комендантского часа, так что я успевала. В магазине было пусто, когда я вошла.

– Элиз, моя дорогая. Какое счастье. – Мсье Ле Бользек вышел из-за стеллажа. А следом за ним – человек в форме. Немец, что был здесь в тот вечер.

– Bonsoir, mademoiselle. – Он дерзнул протянуть мне руку, как будто мы были знакомы.

Я не шелохнулась, уставившись на него. Он даже имел наглость смотреть мне в глаза, но, клянусь, я не собиралась отворачиваться первой и с холодной стойкостью выдержала его взгляд. Должно быть, прошла пара мгновений, хотя казалось, что время растянулось до бесконечности. Я успела заметить, что радужки у немца прозрачно-голубые, как аквамарин в моем кольце. В конце концов он опустил глаза.

– Мне лучше уйти, – произнес он.

Я почувствовала себя триумфатором. И пусть его плечи поникли, а голос прозвучал печально – ничто не могло испортить вкус моей победы.

– Тебе не обязательно уходить, – быстро проговорил мсье Ле Бользек, поглядывая на меня.

Но немец пожал руку мсье Ле Бользеку, кивнул мне, надел фуражку и вышел.

Как только за ним закрылась дверь, мсье Ле Бользек повернулся ко мне.

– Ты не должна быть такой враждебной.

– Мы воюем с ними! – Сердце заколотилось от возмущения. – Он – бош!

– Но он не несет ответственности за войну.

– Они все несут ответственность! Все до единого.

Мсье Ле Бользек покачал головой и вздохнул.

– Он совсем еще мальчик, если на то пошло.

Я закатила глаза, гадая, не найдет ли он еще какие-нибудь оправдания для боша.

– Его зовут Себастьян, Себастьян Кляйнхаус. Он наполовину француз. Его мать – француженка, а отец – немец.

– Je m’en fous[41]! Какое это имеет значение? Он носит нацистскую форму! – Я выдержала его взгляд, словно бросая ему вызов. Правда, почувствовала себя неуютно в этом противостоянии.

Звякнул колокольчик, заставляя нас обоих повернуться к двери. Вошел молодой человек под руку с пожилой дамой.

– Bonsoir, mademoiselle, monsieur. – Они поздоровались с нами и направились к книжным полкам.

Мсье Ле Бользек повернулся ко мне.

– Забавная эта штука – национальность. Что на самом деле значит быть французом? Или немцем?

Я не совсем понимала, к чему клонит мсье Ле Бользек, и не горела желанием продолжать эту беседу при свидетелях. Разумным казалось просто уйти, но не хотелось расставаться на плохой ноте. Да и книгу купить не мешало бы.

– Ты слышала о гитлерюгенде? – продолжил он.

– Да. – Я сознавала, что нас могут услышать те двое, но они как будто были поглощены книгой, которую вместе просматривали.

– Идеологическая обработка целого поколения. Блестящая идея Гитлера. – Он слегка понизил голос. – Все было построено на национализме. И он не оставил им выбора. Все, начиная с двенадцати лет, должны были вступить в организацию.

– Ума не приложу, почему вы так настойчиво ищете ему оправдания, – прошептала я.

Он тронул меня за локоть.

– Это не оправдания, Элиз. А причины. Когда доживешь до моих лет, ты увидишь мир по-другому, поймешь, что за каждой историей стоит другая история. – Он наклонился ближе ко мне. – Не торопись судить.

Пожилая дама громко кашлянула, и, оглянувшись, я увидела, как молодой человек потирает ей спину. Похоже, это не помогло. Она снова закашлялась, и я невольно поморщилась.

Мсье Ле Бользек поспешил в заднюю комнату и быстро вернулся со стаканом воды. Он протянул стакан даме, положил руку ей на плечо. Она сделала глоток, глядя на него слезящимися глазами.

– Merci, monsieur. Merci.

– Проходите, присаживайтесь. – Мсье Ле Бользек взял ее под руку и подвел к одному из табуретов, которые держал позади прилавка. Я смотрела, как он усаживает даму, не отпуская ее руку, пока говорил с ней тихим, успокаивающим тоном. Я перехватила взгляд молодого человека и увидела облегчение в его глазах. Доброта мсье Ле Бользека заставила меня почувствовать собственную неуклюжесть, и мне стало неловко.

Когда они ушли, мсье Ле Бользек снова обратился ко мне:

– Элиз, не позволяй себе быть такой… такой прямолинейной.

– Что вы имеете в виду?

Он почесал бакенбарды, изучая мое лицо.

– Я знаю тебя с тех пор, как ты была маленькой девочкой. Знаю, как ты относишься к оккупации, к немцам. – Я громко вздохнула. Это не было секретом. – И я вижу, что ты живешь на нервах; я чувствую это. Тебе не обязательно говорить мне, чем ты занимаешься. Я лишь хочу сказать, что никогда не знаешь, кто и когда может оказаться полезен, и порой неплохо иметь врага на своей стороне.

– Вы хотите сказать, что мы можем использовать его?

– Как знать. Прости мне мое высокомерие, но я считаю, что хорошо разбираюсь в людях. Этот мальчик страдает от чувства вины и одиночества – роковое сочетание.

– Мальчик? Он – мужчина!

– Да, ты права. Но он еще так молод, он едва знает самого себя. Он никогда не имел свободы выбора. Был послушным сыном, стал послушным солдатом. Но в нем есть нечто большее. У него беспокойная душа.

– Так и должно быть! – Я все еще не могла поверить в то, что мсье Ле Бользек добивается от меня сочувствия бошу.

Его губы тронула полуулыбка.

– Тебе не повредит, если ты немного поговоришь с ним. – Он сделал паузу. – Конечно, только когда магазин пустует. Мы оба знаем, как люди любят посплетничать. Он далеко от дома, он потерян и одинок. Мне было столько же лет, сколько ему сейчас, когда меня отправили на фронт во время последней войны. Ты думаешь, я хотел воевать? Думаешь, хотел идти и убивать молодых парней, совершенно мне незнакомых, которых погнали туда так же, как и меня? Нет. Но я все равно пошел, верно? Это ничем не отличается от того, что приходится сегодня делать ему: выполнять приказы, потому что альтернатива слишком пугающая.

Я медленно выдохнула. Хоть я и могла понять его точку зрения, проблема для меня заключалась в другом. Я должна была противостоять врагу, а Себастьян Кляйнхаус как раз и был врагом.

Глава 14

Париж, апрель 1944 года

Себастьян

Кому Он внемлет – нам?

Иль ангелам? Иль демонам?

Что мыслит Он, смотря на нас,

Когда мы спим в тревожный час?[42]

Себастьян закрыл книгу стихов Виктора Гюго. Он устал, но сон отказывался приносить облегчение. Он выключил лампу, повернулся на бок, но ему было жарко. Слишком жарко. В маленькой комнате стояла нестерпимая духота. Хлопнула дверь. Должно быть, его коллега только что вернулся с ночной прогулки. Раздался легкий женский смех. Проклятие! Теперь всю ночь придется слушать, как скрипят пружины кровати.

Он снова включил лампу, мельком взглянув на часы: 2:30. Стук подкованных сапог прервал хихиканье, доносившееся из соседней комнаты. Он вскочил с постели, открыл окна, отодвигая защелку на ставнях, и высунулся наружу, вдыхая прохладный ночной воздух. Мимо прошагали трое солдат, держа винтовки стволами вверх. Они остановились перед многоквартирным домом чуть дальше по улице. Один из них прикладом вышиб дверь, и они вошли внутрь.

Через несколько минут они вышли обратно – теперь их винтовки были направлены на голову мужчины. Тот, все еще в пижаме, сцепил руки на затылке. Рядом с ним женщина в ночной рубашке вела за руку маленького ребенка. Когда Себастьян чуть дальше высунулся из окна, детские крики уже затихали, растворяясь в ночи.

Он хотел выбежать на улицу, остановить этот варварский произвол. Но сознавал собственное бессилие. Кто он такой? Да никто. Он тяжело опустился на кровать и, сжав кулаки, взялся колотить по матрасу, выплескивая свое отчаяние. Стены комнаты надвигались на него, душили, а кровать в соседней комнате со скрипом уносилась прочь. Он взглянул на свою униформу, висевшую на дверце шкафа. В полумраке она как будто насмехалась над ним, говорила: «Да. Я принадлежу тебе, а ты принадлежишь мне».

Схватив с прикроватного столика пачку «Житан», он закурил, уставившись на форму.

– Я тебе покажу, – пробормотал Себастьян.

Вынув сигарету изо рта, он встал и прижал зажженный кончик к темно-серой ткани кителя. Словно загипнотизированный, он смотрел, как огонь прожигает ее насквозь, а затем отступил назад, чтобы полюбоваться идеально круглой дыркой. Скрип кровати в соседней комнате внезапно прекратился, и все стихло. Себастьян затаил дыхание, ожидая, когда откроется и закроется дверь и женщина уйдет. Ему не пришлось долго ждать. Гостья с треском захлопнула за собой дверь. По крайней мере, теперь он мог вернуться в постель.

Он бросил окурок в пепельницу на прикроватном столике, погасил свет и лег в темноте. Вскоре накатили волны сна, обволакивая сознание. Он приветствовал их, надеясь, что они унесут его с собой. Но очередная волна обрушилась на него со страшной силой. Он резко проснулся, сердце бешено колотилось. Хенрик. Ему опять снился Хенрик. Россия. Приподнявшись, он вытер пот с липкого лба. Похоже, ему никогда не освободиться от этого. Никогда.

Он встал с кровати, сбросил с себя пижаму, швыряя ее на пол, и впопыхах натянул форму, не потрудившись надеть рубашку. Ему просто нужно было убраться из этой комнаты.

Он бродил по пугающе тихим улицам, а на рассвете наблюдал, как солнце встает над зданиями Османа, прежде чем проскользнул в café, чтобы выпить кофе с круассаном. Была суббота, и делать ему было нечего, поэтому он снова направился к книжному магазину, отчаянно нуждаясь в мало-мальски дружелюбном лице.

В магазине было пусто, и мсье Ле Бользек возился у кассы. Себастьян проследовал в пыльный угол, где хранились сборники стихов. Звякнул дверной колокольчик, и его словно током пронзило. Это была она. Элиз. Он заметил ее сомнения и догадался, что она хочет повернуться и уйти. Пускай, решил он. Имеет право.

Но мсье Ле Бользек уже бросился ей навстречу.

– Элиз. – Он расцеловал ее в обе щеки. – Рад тебя видеть. – Себастьян взял с полки книгу и притворился, что читает. – Как поживаешь? – донесся до него голос мсье Ле Бользека. – У меня есть кое-что для тебя, чтобы отнести на рю Клод Бернар.

Рю Клод Бернар? Знакомый адрес. Merde![43] Это же улица, где находится тот приют. Центр UGIF. Себастьян был уверен в том, что не ошибся.

Мсье Ле Бользек поспешил в заднюю комнату и вернулся с коричневым бумажным пакетом.

– Несколько книг и немного печенья для детей. – Себастьян затаил дыхание, ожидая ее ответа, но она промолчала. Он с трудом заставил себя не оборачиваться и не смотреть на них, а в следующее мгновение услышал, как она попрощалась:

– Au revoir, – и звякнул колокольчик. Она исчезла. Мсье Ле Бользек снова суетился возле кассы. Merde! Что же делать?

Он подошел к прилавку, ожидая, пока старик поднимет глаза. От волнения у него перехватило горло, когда он думал о том, что собирается сказать. Чудовищные картины гестаповского налета на приют заполонили сознание.

– Я невольно подслушал ваш разговор, – начал он.

– Что? – Мсье Ле Бользек настороженно наблюдал за ним.

– Рю Клод Бернар.

Глаза мсье Ле Бользека как будто потемнели.

– И что не так?

– Там находится центр UGIF, не так ли? Сиротский приют.

– Думаю, да. – Мсье Ле Бользек выдержал паузу. – Он существует на законных основаниях. А куда прикажете помещать всех этих детей, чьи родители были депортированы?

– Проблема не в этом. – Себастьян почувствовал, как по коже побежали мурашки, пока он пытался подыскать нужные слова. – У них могут возникнуть неприятности.

– Что ты имеешь в виду? – Мсье Ле Бользек подался вперед через прилавок, его лицо стало пепельно-серым.

– Я не могу сказать. – Себастьян и так выдал слишком много. Он не мог позволить себе большего. – Просто передайте ей, чтобы она была осторожна. Пусть предупредит всех, чтобы были осторожны.

Мсье Ле Бользек схватил его за руку.

– Что происходит?

– Возможно, за домом следят. – Себастьян отстранился. – Вам следует сообщить им.

– Что ты имеешь в виду? Почему за ними следят?

– Я не знаю.

– Но Элиз не сделала ничего плохого. – Какое-то мгновение двое мужчин смотрели друг другу в глаза, и каждый сознавал, что такой довод ни на что не влияет.

– Хорошо, я передам ей. Попрошу, чтобы она предупредила остальных, – уступил мсье Ле Бользек.

Себастьян резко повернулся и ушел, прежде чем у него возникло искушение сказать что-нибудь еще.

Глава 15

Париж, апрель 1944 года

Элиз

Мерный стук теннисного мяча отдавался у меня в ушах, когда я шла на работу через Люксембургский сад. Этот звук казался неуместным, как и распускающиеся ранние цветы. На первый взгляд здесь как будто ничего не изменилось, но, присмотревшись внимательнее, можно было заметить, что среди беззаботных прогуливающихся преобладают немецкие солдаты, и глаз резали таблички на газонах: Interdit aux Juifs – «Евреям вход воспрещен». Евреев с самого начала подвергли остракизму, а теперь постепенно, но верно изгоняли из города.

Я замерла на месте, и сердце учащенно забилось. Прямо передо мной нарисовался немецкий солдат.

– Вы не сфотографируете нас, пожалуйста? – Он улыбнулся.

Я молча кивнула, жалея, что у меня не хватило смелости проигнорировать его и уйти. Приняв мое молчание за согласие, он протянул мне громоздкий фотоаппарат, объясняя на плохом французском, какие кнопки поворачивать и нажимать. Я не произнесла ни слова, хотя он, казалось, и не заметил этого, а когда я подняла глаза на женщину, повисшую у него на руке, та отвела взгляд. Я отступила назад, направила камеру на парочку, и женщина широко улыбнулась, ее глаза сверкнули, а красная помада блестела, как порез на лице. Если она лишь притворялась счастливой, это у нее отлично получалось. Мне так и хотелось бросить камеру на землю, но вместо этого я повернула ее под углом, так что в кадр попали только их ноги. Это принесло мне некоторое удовлетворение, и, возвращая фотоаппарат, я улыбнулась.

– Guten Tag[44]. – Я выдержала паузу, вглядываясь в круглое довольное лицо солдата, и добавила вполголоса: – J’espère vous aurez ce que vous méritez[45].

Он просиял в ответ:

– Danke schön[46]. Merci, mademoiselle.

Я быстро зашагала прочь, чуть не споткнувшись о металлическую табличку Interdit aux Juifs. Я отшатнулась и уставилась на нее, вспоминая свою подругу Эллен, арестованную вместе с семьей во время облавы «Вель д’Ив»[47] в 1942 году. Их отвезли на Vélodrome d’Hiver, а оттуда, как я слышала, отправили в Дранси, транзитный лагерь. Я послала Эллен три письма, но так и не получила ответа. Где она теперь? Что с ней стало? Ярость и ненависть закипели во мне. Захотелось вырвать из земли этот дурацкий знак. Я бы так и сделала, но знала, что это никому не поможет и принесет мне удовлетворение лишь на короткий миг. Поэтому я продолжила свой путь.

– Bonjour, les filles[48]. – Войдя в помещение банка, я сняла берет, закинула его вместе с легкой летней курткой на вешалку для шляп и поприветствовала своих коллег, чмокая их в щеки.

– Salut, Элиз. – Франсуаза подняла бровь. – По-видимому, сегодня нас посетят боши.

– Немцы, Франсуаза! – Мсье Дегард вошел в комнату. – Нельзя называть их бошами. Во всяком случае, здесь. И да, они хотят проверить некоторые счета. Кто отвечает за счет Дрейфуса?

– Я, – последовал мой ответ.

– Что ж, постарайся, чтобы все документы были у тебя под рукой.

Атмосфера оставалась напряженной до самого полудня, и мы испытали что-то вроде облегчения, когда один-единственный немецкий офицер вошел в банк как раз перед обеденным перерывом. Он оглядел помещение и щелкнул каблуками сапог. Хорошо хоть не зиговал «Heil Hitler!», как они обычно делали. Никто из нас не ответил словесно, но все мы подняли глаза, признавая его присутствие. Он был высоким и стройным, со здоровым румянцем на щеках. Бьюсь об заклад, в выходные он прогуливался по Люксембургскому саду.

– Счет Дрейфуса, – объявил он.

– Вот, все здесь. – Я почувствовала легкую дрожь в своем голосе и надеялась, что немец этого не заметил. Не хотелось, чтобы он думал, будто я его боюсь – это сразу дало бы ему ощущение превосходства, но он и так уже мнил себя хозяином положения. Это было видно по тому, как его глаза жадно обшаривали комнату, когда он, заложив руки за спину, важно направился ко мне. Они всегда одерживали верх.

– Bien, bien. – Он говорил с сильным акцентом, и я догадалась, что его французский далек от совершенства, что сняло остроту моего страха, хотя и напрасно. Я встала, протягивая ему папку.

– Assis, assis[49]. – Его французский действительно резал слух, и я невольно задалась вопросом, всегда он так повторяет слова или это нервный тик? Даже не открыв папку, он прижал ее к груди и склонился надо мной. – Опустоши его.

Я отстранилась от него.

– Куда нужно перевести деньги? – Я подняла на него нарочито невинный взгляд, в то время как внутри у меня все кипело. Так вот что они задумали, вот в чем цель их визита.

– Ici, ici[50]. – Он протянул мне клочок бумаги с номером счета.

– Это другой банк. Мне нужно напечатать письмо.

– Oui, oui[51]. – В его голосе звучало нетерпение.

Я придвинула к себе пишущую машинку и вставила чистый лист бумаги. Хотя свободного места на столе почти не было, он приткнулся на самом углу, нависая над кареткой и заглядывая в текст, как будто не верил, что я правильно напечатаю цифры. В офисе воцарилась тишина, которую нарушали лишь стук клавиш, набирающих цифры и буквы, которые лишили бы семью всего их состояния, и его тяжелое дыхание, как у зверя, склонившегося над добычей. От этого звука по мне прокатилась волна гнева. Вот он, подлец, крадет деньги одного из наших клиентов прямо у нас под носом, и мы ничего не можем с этим поделать.

Остаток дня я провела, погрузившись в таблицы с цифрами, рассчитывая проценты, темпы роста и налоги. Это унесло меня из настоящего в мир чисел. На числа можно положиться. Они не лгут, по крайней мере, если вы умеете их читать. А я умела. Я слишком хорошо понимала, как немцы установили обменный курс, обесценив франк и повысив стоимость немецкой марки. И базирующиеся здесь солдаты, которым платили в марках, становились намного богаче, что позволяло им кутить в наших ресторанах, куда мы и зайти не смели. Они могли покупать дорогие духи, шарфы Hermès и шелковые чулки для своих жен, оставшихся в Германии, в то время как нам приходилось довольствоваться переделкой старой одежды. Они сорили нашими деньгами, как будто бы их заработали, как будто имели на них право, тогда как на самом деле просто крали эти деньги прямо у нас на глазах. Грабители! Убийцы и воры! Боже, как я их презирала.

В тот вечер я шла с работы быстрым шагом, и кровь все еще кипела от гнева на нацистов и на саму себя как на соучастницу. Merde! Я обещала маме, что куплю немного хлеба. Я повернула назад, вспомнив, как она говорила, где сегодня можно его раздобыть. Она оказалась права. Когда я добралась до булочной, там уже выстроилась длинная очередь. Я встала в хвост, позади двух пожилых женщин. Они разговаривали так громко, что я невольно подслушала.

– Нам бы хватало еды, если бы боши не были такими жадными свиньями.

– Тсс!

– О, не волнуйся. В этой очереди их нет. – Женщина огляделась вокруг, цинично посмеиваясь. Я поймала ее взгляд и улыбнулась. – И могу поспорить на свой последний сантим, что в этой очереди нет и ни одного коллаборанта. Здесь только мы, лопухи.

– Заткнись, Мишлин!

– Не дрейфь. Им нет дела до нас, старушек. Мы им неинтересны. – Она снова повернулась ко мне. – Ты потому подстригла волосы?

– Прошу прощения? – Я знала, что она имеет в виду, но ее прямота меня обескуражила.

– Ты не хочешь привлекать их внимание, не так ли?

Я невольно тронула свои волосы, как будто оправдываясь.

– Мне нравятся короткие стрижки.

– Да, тебе идет. Глаза сразу выделяются. – Она сделала паузу. – Но мужчины предпочитают длинные волосы.

– Мне все равно.

Она снова рассмеялась, запрокидывая голову.

– Bien dit! Хорошо сказано! Если бы не мужчины, мы бы не стояли здесь в этой проклятой очереди, не так ли?

– Нет, – заговорила ее спутница. – Мы бы танцевали, пели… ели.

– Будь они неладны!

– Все одинаковы.

Я присоединилась к их смеху, радуясь тому, что очередь продвигается. Мне повезло: это был один из тех редких случаев, когда ранним вечером удавалось купить хлеб. Сжимая в руке половинку багета, я возвращалась домой через Люксембургский сад. Озеро мерцало в лучах предзакатного солнца, и, как обычно, немецкие солдаты прогуливались со своими подружками, словно хозяева этого места. Я громко вздохнула, проходя мимо одного из них, лобызающего девушку. Кровь закипела в моих жилах, и я с трудом подавила желание дать пощечину этой потаскухе, накричать на нее. Какого черта она целуется с врагом?

Все безнадежно. Слишком многие из нас приняли их, потакали им, вместо того чтобы сопротивляться. И нельзя было точно знать, кому можно доверять, а кто может предать. Я считала, что так не должно быть; нам следует держаться вместе. Но некоторые решили, что могут извлечь выгоду из сложившейся ситуации, и воспрянули антисемиты, которые были только рады избавиться от евреев. На глаза опять попалась табличка – Interdit aux Juifs. Та самая, о которую я чуть не споткнулась утром. Повинуясь порыву, я пнула ее ногой. Видимо, она была не так уж надежно закреплена, потому что с глухим стуком упала на землю. Merde! Я быстро зашагала прочь.

– Что вы делаете? – Ко мне направлялся тот немец, мимо которого я только что прошла.

Сердце замерло. А в следующий миг я инстинктивно пустилась в бегство, уверенная в том, что он не погонится за мной, не бросит свою подружку.

Ох, как я ошиблась. Стук шагов позади меня становился все громче. Я рванула за угол.

И налетела прямо на полицейского.

– К чему такая спешка, мадемуазель?

Я попыталась отстраниться, но он положил руку мне на плечо и усилил хватку.

– Vos papiers![52] – Я уронила хлеб. – Vos papiers! – снова гаркнул он. Дрожащими пальцами я нащупала защелку на сумке. Внутри был сущий бардак. Бумаги, книги, ручки – все смешалось. Я порылась в этом ворохе, отчаянно пытаясь найти удостоверение личности.

Подоспел и немец, его грудь тяжело поднималась и опускалась после пробежки.

– Вы арестованы, – прошипел он между вздохами. Мне стало трудно дышать. Хватая ртом воздух, я выронила сумку, и ее содержимое высыпалось наружу. Немец достал наручники и заломил мне руки за спину. Я уставилась на свои вещи, разбросанные по земле. Голова кружилась. Это не должно было произойти!

– Сложи ее вещи обратно в сумку! – крикнул он полицейскому.

Но это происходило! Надо было что-то делать. Я сглотнула, выдавливая слова из пересохшего горла:

– Я споткнулась о табличку. Я не хотела ее опрокидывать. Мне очень жаль! – Я посмотрела на немца. Тот молчал, холодно глядя на меня. – Простите, – пролепетала я.

Он занес руку, но я пропустила момент удара. И вздрогнула от неожиданной пощечины. Я отшатнулась назад и краем глаза заметила, что его подруга пристально смотрит на меня.

– Я забираю ее на рю де ля Помп! – крикнул немец.

О боже, нет! Только не в штаб-квартиру гестапо! В отчаянии я посмотрела на полицейского, но тот отвернулся, явно не желая впутываться в это дело.

– Рю де ля Помп? – тихо заговорила женщина. – Но я думала, что мы проведем вечер вместе…

Немец взглянул на нее и шумно вздохнул.

– Разве ты не видишь, что у меня неотложные дела?

– Но разве полицейский не может ее задержать?

Я затаила дыхание, с ужасом ожидая его ответа. Но все еще надеясь на чудо.

– Нет! Как я могу ему доверять? Мне придется сделать это самому. Она посягнула на немецкую собственность.

Я посмотрела на женщину и увидела, что она колеблется.

– Но Стефан, я так ждала этого вечера. – Она положила руку ему на плечо. – В кои-то веки тебе не надо идти на службу.

– Я всегда на службе!

Она поймала мой взгляд, и я увидела в ее глазах печаль и сожаление. Во всяком случае, она пыталась мне помочь.

Немец схватил меня за локоть и потащил через сад – к припаркованной черной машине. Он грубо втолкнул меня на заднее сиденье, и я больно ударилась плечом. Меня прошиб холодный пот. Они что же, собирались допрашивать меня? Допрос. Одно это слово приводило в ужас. Я зажмурилась, пытаясь прогнать мысленные картины того, как меня избивают, вырывают мне ногти, бьют током. Стоп! Этому не бывать. Я признаюсь, что сбила ногой табличку. Тогда они оставят меня в покое, может быть, отправят в тюрьму на несколько дней. Еще один спазм страха пронзил меня насквозь.

Когда мы прибыли на рю де ля Помп, немец выволок меня из машины и повел в здание. Эсэсовцы расхаживали с важным видом, выкрикивая приказы. У меня подгибались коленки, пока он тащил меня по коридору. В какой-то момент я споткнулась и чуть не упала. Он подхватил меня, а затем толкнул на металлический стул возле кабинета. Я закрыла глаза и мысленно молилась Богу, в которого больше не верила.

Глава 16

Париж, апрель 1944 года

Себастьян

Шесть часов вечера, а Себастьян все еще сидел за рабочим столом. День выдался особенно напряженным, и голова раскалывалась от предательских слов, сочащихся из писем, которые он переводил. Как такое возможно, чтобы люди доносили на своих соседей? С таким же успехом они могли бы взять оружие, пойти и расстрелять неугодных. Этот коварный способ, когда кто-то походя распоряжался судьбой своих соседей-евреев под видом «обеспокоенного гражданина», вызывал у него тошноту. И мигрень в придачу.

Рядом зазвонил телефон, заставляя его подпрыгнуть. Он поднял трубку.

– Heil Hitler!

– Heil Hitler! Здесь офицер Веннер. Вы нужны нам на допросе, рю де ля Помп. Наш переводчик заболел.

– Слушаюсь, офицер Веннер.

– Явиться сразу ко мне, первый этаж.

Себастьян встал из-за стола, схватил портфель. Сердце учащенно забилось, когда он вообразил, что его ждет. До этого его лишь раз вызывали переводить на допросе, и все закончилось так плохо, что он думал, ему, как слабонервному, больше не доверят такое дело. Его вырвало, когда они привязали руки заключенного к столу и достали плоскогубцы.

Он спустился в метро и сел в первый вагон, всегда зарезервированный для немцев. Он заметил нескольких евреев, протискивающихся в последний вагон, и невольно задался вопросом, как им удалось продержаться так долго в условиях, когда каждый месяц спускали квоты на депортацию.

Когда он вошел в штаб-квартиру гестапо, волоски у него на руках встали дыбом, а по спине пробежала дрожь. Мужчины и женщины в форме стучали по клавишам пишущих машинок, настолько поглощенные работой, что даже не поднимали глаз, когда он проходил мимо. Какой-то шум в дверях заставил Себастьяна обернуться. Мужчина кричал и ругался по-французски, когда группа немецких солдат втащила его внутрь и повалила на пол. Себастьян отвернулся, как только тяжелые солдатские сапоги нанесли несчастному первые удары по почкам. Немецкий офицер выбежал из своего кабинета.

– Стойте! – крикнул он. – Мне нужно вытянуть из него информацию. Ведите его ко мне. – Постепенно мучительные звуки ударов стихли, и солдаты поволокли мужчину к кабинету. Его ноги торчали в разные стороны, вывернутые под неестественными углами.

Провожая взглядом эту жуткую процессию, Себастьян заметил четырех горожан, сидевших у дверей другого кабинета. Он снова оглянулся. Среди них была та женщина. Элиз. Она мельком взглянула на него, и в ее глазах проскочила искра узнавания. Себастьян холодно посмотрел на нее, надеясь, что она правильно истолкует его намек; не следовало подавать вида, что они знакомы.

Пока все вокруг увлеченно наблюдали за тем, как тащат арестованного, Себастьян увидел для себя маленькое окно возможностей. И не преминул воспользоваться моментом. Он подошел к Элиз и обратился к ней властным голосом:

– Следуйте за мной.

Не говоря ни слова и не поднимая глаз, она поднялась со стула. И последовала за ним, когда он направился обратно тем же путем, каким пришел. Удары сердца глухо отдавались у него в ушах, сливаясь с монотонным стуком клавиш пишущих машинок. Себастьян уже все продумал: если кто-нибудь их остановит, он сделает вид, будто не имеет к ней никакого отношения.

Друг за другом они прошли через массивные деревянные двери, спустились вниз по дороге и свернули за угол. Отойдя подальше от здания, он остановился и обернулся. Она чуть не налетела прямо на него. Он схватил ее за плечи и почувствовал, что она вся дрожит, а черные зрачки расширяются, превращаясь в большие озера страха. Он быстро потащил ее через улицу в подъезд многоквартирного дома, а затем вывел во внутренний двор.

– Что ты там делала? – Он крепко держал ее за предплечья. Осознавая, что его пальцы впиваются слишком глубоко, он ослабил хватку.

– Я сшибла одну из тех табличек, – пролепетала она. – Interdit aux Juifs.

– Что? О чем ты говоришь?

– Это было в Люксембургском саду. Меня засек немецкий офицер.

– Но… – Он ничего не понимал.

– Я пнула ее ногой. Я не думала, что она упадет.

– Тебя за это привели сюда? – Они отправили ее в штаб-квартиру гестапо из-за такой ерунды?

– Офицер как будто взбесился. Я не смогла найти свое удостоверение личности.

У него возникло абсурдное желание громко рассмеяться.

– Опять?

– Оно было в сумке, но оттуда все высыпалось. Я запаниковала.

– Где оно сейчас? – Его руки все еще сжимали ее плечи.

– Я не знаю. Где-то в сумке.

– Разве они не просили его предъявить, когда тебя привезли?

– Нет. Там все кричали. А меня просто заставили сесть на тот стул.

Облегчение захлестнуло Себастьяна, отчего закружилась голова. Он отпустил ее плечи и накрыл глаза ладонями. Ей только что чудом удалось спастись.

– Спасибо. – Она сделала паузу. – Себастьян.

Она назвала его по имени! Кто бы мог подумать, что она знает, как его зовут. Он посмотрел в ее зеленые глаза, и все вокруг стало резче, отчетливее; запах жасмина, ползущего по соседней стене, грохот грузовиков на улице снаружи. Время замедлилось, как будто не хотело его отпускать.

Но потом время наверстало упущенное.

– Иди прямо домой. – Он положил руки ей на плечи. – Никому ни слова о том, что произошло. Просто иди домой и сиди тихо.

Элиз кивнула, и он увидел, как она сглотнула, прежде чем повернулась и пошла прочь.

Он медленно выдохнул, сердце все еще колотилось. Возможно, он спас ей жизнь. Может быть, сходит с ума. А может, ему стоит сойти с ума? Вместо того чтобы вернуться в гестапо, вместо того чтобы помогать на допросе, он мог бы пойти за ней, схватить ее за руку, и они сбежали бы вдвоем.

Хватит фантазировать! Нет, он должен вернуться туда, сделать вид, будто только что прибыл. Он вдохнул полной грудью, вживаясь в роль, которую ему предстояло сыграть.

Глава 17

Париж, апрель 1944 года

Элиз

Всю дорогу до дома у меня тряслись поджилки, и каждый шаг стоил мне неимоверных усилий. Дрожь охватила все мое тело. Что, если кто-нибудь видел, как Себастьян выводил меня из гестапо? Что он там вообще делал? Я даже не спросила у него.

Я чувствовала себя слишком усталой и разбитой, чтобы тащиться пешком до самого дома, поэтому зашла в метро на станции «Пасси». Вставляя билет и проходя через турникет, я смотрела под ноги, напуганная до смерти. Устроившись у окна, я вперилась взглядом в темные туннели, пока поезд громыхал под улицами Парижа. В руке я сжимала свое удостоверение личности, готовая предъявить его, если с проверкой нагрянет патруль. В вагоне царила тишина, хотя он был заполнен наполовину. До оккупации мы обычно вели разговоры, иногда переглядывались. Но теперь все как будто притворялись, что находятся где-то далеко. Мы стали настороженно относиться друг к другу. Только дети не понимали этого неписаного правила – вот и теперь какой-то малыш буравил меня взглядом, отчего я чувствовала себя неловко.

Я едва не заплакала от облегчения, когда наконец переступила порог нашей квартиры.

– Ты купила хлеба? – Из кухни вышла мама.

Я проглотила слезы и солгала:

– Там не было хлеба, мам. Извини.

Она вздохнула:

– Странно. Я слышала, что был.

– Пойду прилягу. Голова раскалывается. Мне нужно отдохнуть в темноте. Не буди меня к ужину. Может, сон снимет боль.

Я не стала дожидаться ее ответа и поспешила в свою комнату, где открыла окно и высунулась, чтобы закрыть ставни. Сразу же стало прохладнее и спокойнее. Я села на кровать, разулась и, откинувшись на подушку, уставилась на потолок в тусклом свете. Левое предплечье пульсировало в том месте, где его сжимал Себастьян. Я включила настольную лампу и сняла блузку, проверяя, нет ли синяков, и, к своему удивлению, не обнаружила ни одного. Я провела пальцами по коже, ощущая ее тепло, как будто его прикосновение осталось со мной. Я выключила лампу, а потом, когда снова легла, в ушах зазвенел его голос; ожили его настойчивые расспросы. «Где твое удостоверение личности? Разве они не просили его предъявить, когда тебя привезли?».

Его слова крутились у меня в голове, пока я снова и снова переживала недавнюю сцену. На его лице явственно проступило облегчение, когда я сказала, что меня арестовали только за порушенную дурацкую табличку. А потом он как-то по-детски закрыл глаза руками. Думаю, именно в тот момент он полностью осознал всю чудовищность риска, на который пошел ради меня. И как ребенок не подумал о последствиях, когда увидел меня на стуле возле кабинета. Но он знал, что ждет меня по другую сторону двери.

Мои сны в ту ночь были живыми и путаными; Себастьян и солдат, который арестовал меня, все время менялись местами. Я несколько раз просыпалась, голод снедал меня, но вставать не хотелось. Почему этот едва знакомый человек пошел на такой риск ради меня? Возможно, мсье Ле Бользек прав; парня мучило чувство вины, и, спасая меня, он пытался хоть как-то ее искупить. Я уже как будто смягчилась по отношению к нему, и пришлось напомнить себе, что он по-прежнему враг.

Глава 18

Париж, апрель 1944 года

Себастьян

Себастьян знал, что в военное время опасно иметь постоянные привычки. Они выдавали слишком много информации о человеке – куда ходит, с кем общается, – и это было чревато последствиями. Но Себастьян ничего не мог с собой поделать – его тянуло в книжный магазин, где, как он знал, мсье Ле Бользек окажет ему дружеский прием. И где он мог бы увидеть Элиз. Он беспокоился о ней. Вот и тем вечером, переступая порог магазина, он подумал, не встретит ли ее там. Но в зале никого не оказалось, даже мсье Ле Бользека.

– Bonsoir, – позвал он.

А потом он увидел ее, выходящую из задней комнаты. Ее волосы были взъерошены, как будто по ним пробежались пальцами, и когда она заговорила, в ее голосе угадывалась дрожь.

– Мсье Ле Бользеку нужно было отлучиться. Он попросил меня присмотреть за магазином.

Себастьян устремил на нее взгляд, и на них обоих опустилась тишина, лишь тиканье часов эхом отдавалось вокруг. Наконец она двинулась ему навстречу, и он услышал легкий шорох платья и звук ее шагов. Он попытался придумать, что бы такое сказать. Что угодно. Но она опередила его:

– Я должна поблагодарить тебя за тот день, за то, что вытащил меня из этого страшного места.

Себастьян кивнул, отметив про себя, что она употребила слово «должна». Конечно, она не могла поблагодарить его от души; это было бы слишком нелепо.

– Мсье Ле Бользек сказал мне, что за приютом на рю Клод Бернар следят, – продолжила она.

– Вполне возможно.

– Откуда ты знаешь? – Зеленые глаза пронзили его насквозь.

Прямота ее вопроса потрясла его.

– Я не могу тебе сказать.

Она изучала его лицо.

– Я не должна с тобой разговаривать. – Ее глаза оторвались от него, и он ждал, что она уйдет, но нет, она не двинулась с места. – И не следовало позволять тебе спасать меня. – Только что она сказала, что не собирается с ним разговаривать, и тут же заговорила снова. Похоже, она полна противоречий.

– Я знаю. Мне очень жаль.

– Жаль?

– Да, мне жаль, что я стою здесь в этой форме. – Он замялся на мгновение, но потом все-таки решился сказать главное:

– Я не тот, за кого меня можно принять.

– Тогда кто же ты?

Себастьян почувствовал, как пылают его щеки. Ему не следовало вести такие разговоры. Но в кои-то веки они остались наедине, и, возможно, это был последний шанс поговорить с ней, поэтому он продолжил:

– Обычный человек.

Тоненькая тревожная морщинка пересекла ее лоб, и Элиз почесала ее мизинцем.

Он нашел этот жест милым и упрямо двинулся дальше, в те дебри, куда не следовало заходить.

– Обыкновенный и совсем не храбрый. Я был очень молод, когда началась война. Молод и наивен. Я понятия не имел, что до этого дойдет. Я даже думал, что Франция и Германия вместе могли бы построить сильную и процветающую Европу.

– Вместе? – Она цинично рассмеялась. – Это было бы забавно, если б не было так трагично.

– Я и представить себе не мог… – Он замолчал, подбирая правильные слова. – Я не пытаюсь оправдываться. То положение, в котором я оказался… мне ненавистно находиться здесь в таком качестве.

– Тогда ничего не говори.

Она была права. Он просто должен заткнуться. Пропасть между ними слишком велика. Он отступил назад.

– Откуда взялась вся эта ненависть? – резко спросила она.

Воздух сгустился. Она снова задавала ему вопрос, словно приглашая к продолжению разговора.

– Ненависть? – Он знал, что каждое его слово будет подвергнуто суровому осуждению, и поэтому тщательно продумывал то, что собирался сказать. – Все от бедности. Люди голодали. Семьи не могли прокормить своих детей. Я ничего не оправдываю.

– Хорошо, – спокойно произнесла она, глядя ему в глаза.

– Я просто пытаюсь ответить на твой вопрос. – Он сделал маленький шаг вперед. – Германия была искалечена после Первой мировой войны. Родители смотрели, как их дети голодают. Гитлер нашел козла отпущения – общего врага. – Он должен был заставить ее понять, прежде чем кто-нибудь войдет в магазин. Она снова почесала лоб мизинцем, изучая его лицо. – Это были тяжелые времена. – Она не пошевелилась, и он продолжил: – Наши деньги ничего не стоили.

– Да, я знаю о гиперинфляции.

Их беседа напоминала игру в шахматы; первые ходы пешками, пока он обдумывал дальнейшую стратегию. Но он остерегался обидеть ее.

– Мы не смогли оправиться после предыдущей войны.

Она подняла бровь.

– И для этого пришлось начинать новую?

– Не я начинал эту войну.

– Нет, но сейчас ты здесь, в военной форме, и представляешь свою страну.

– Я бы хотел, чтобы это было не так. – У него возникло непреодолимое желание избавиться от этой формы, прямо здесь и сейчас. Он сбросил китель на прилавок, вытянувшись перед ней в бежевой рубашке, руки по швам.

Ее глаза широко распахнулись, а на щеках заиграл румянец. Какое-то мгновение они так и стояли, глядя друг на друга, и он почувствовал необъяснимое притяжение к ней, будто по телу пробежал электрический ток. Его дыхание участилось, когда он представил себе, каково это – быть с ней тем мужчиной, каким ему хотелось быть.

Звонок колокольчика разрушил очарование момента. Вошли те же двое полицейских, что и в первый раз. Они остановились как вкопанные, оставляя дверь распахнутой, оба с разинутыми ртами. Себастьян заметил, как Элиз опустила глаза, ее щеки стали пунцовыми. Полицейские перевели взгляды с нее на него и обратно и, видимо, до чего-то додумавшись, понимающе посмотрели друг на друга.

– Стало быть, мсье Ле Бользека сегодня вечером здесь нет? – рискнул спросить тот, что повыше.

– Он вернется с минуты на минуту. – Голос Элиз дрожал.

– Я сам жду его, чтобы поговорить с ним лично, – авторитетно заявил Себастьян. – А вы к нему по какому делу?

– Просто делаем обход.

– Приятно знать, что вы обеспечиваете нашу безопасность. – Себастьян не скрывал иронии.

Последовало неловкое молчание. Себастьян сурово смотрел на них, мысленно призывая уйти.

Когда они удалились спустя несколько минут, Элиз стукнула кулаком по прилавку.

– Ты ведь знаешь, что они теперь думают?

– Извини. Мне не следовало приходить сюда.

– Да уж. Люди любят посплетничать.

Он отвернулся, но не мог заставить себя уйти.

– Они собираются устроить облаву в приюте? – произнесла она вполголоса, не глядя на него.

– Могут. – Он снова надел китель. Застегивая пуговицы, он с тревогой наблюдал за ней. – Я сожалею, Элиз.

– Просто уходи, – прошипела она себе под нос.

Глава 19

Париж, апрель 1944 года

Элиз

Я больше не ходила на работу пешком через Люксембургский сад. На самом деле я намеренно избегала садов и парков, их давно облюбовали откормленные немецкие солдаты для прогулок со своими подружками-француженками, и я ужасно боялась наткнуться на того, кто меня арестовал. Меня беспокоила и судьба приюта. Я предупредила тамошних женщин, и они согласились пока не отправлять детей на границу, но это означало, что у сирот было больше шансов попасть под раздачу, когда полиция не сможет выполнить квоты на депортацию. Как-то ночью я долго не могла уснуть, и мне в голову закралась безумная идея. Она была слишком опасной и рискованной, чтобы делиться ею с кем-либо, но чем больше я думала об этом, тем более осуществимым казался мой замысел, однако прежде нужно было посоветоваться с мсье Ле Бользеком.

После работы я отправилась в книжный магазин. Мсье Ле Бользек оторвал взгляд от кассы, когда за мной закрылась дверь.

– Элиз, как ты?

– Все хорошо, спасибо. – Я прошла мимо молодой женщины, просматривавшей книги на передней полке.

Я подождала, пока она уйдет, и когда магазин опустел, заговорила:

– Можете запереть дверь?

Не говоря ни слова, он перевернул табличку на двери надписью «Закрыто» наружу и щелкнул замком, после чего поспешил обратно ко мне.

– На днях я совершила одну глупость, – начала я. – Пнула ногой тот дурацкий знак Interdit aux Juifs. – Слова срывались с моих губ, как будто жгли меня изнутри.

– Элиз! – Его глаза округлились от потрясения. – Кто-нибудь видел?

– Солдат.

– Что?!

– Он арестовал меня. Отвез на рю де ля Помп.

– О боже!

– Он оставил меня в коридоре, возле кабинета. Они собирались допрашивать меня.

Кровь отхлынула от лица мсье Ле Бользека, и он оцепенел.

– Допрашивать тебя?

– Тот немец, Себ… Себастьян… ну, вы его знаете… так вот он меня спас. Вывел оттуда. Прямо у них под носом.

– Себастьян Кляйнхаус?

Я кивнула.

– У тебя забрали удостоверение личности?

– Нет. Я не смогла его найти.

Он разразился глубоким горловым смехом, полным облегчения. Но так же внезапно, как рассмеялся, оборвал свой смех.

– Что сделал Кляйнхаус?

– Он сказал мне следовать за ним и вывел из здания. Потом приказал идти прямо домой.

– Боже мой! Он спас тебе жизнь!

– Даже не знаю, чем бы все кончилось, если бы не он. – Мы оба помолчали с минуту, мысленно представляя то, что знали наверняка. Меня бросили бы в камеру, откуда я вряд ли бы вышла. – Я думаю… начинаю думать, что, пожалуй, ему можно доверять.

– Возможно. – Он потер переносицу указательным пальцем. – Наверное.

– Он предупредил меня о приюте.

– Я же говорил тебе, что они следят за домом, – вполголоса проговорил мсье Ле Бользек, быстро оглядывая пустой магазин.

– Но если будет облава, они заберут детей. – Он посмотрел на меня грустными глазами, но ничего не сказал. – Я думала о том, что вы говорили, – продолжила я, пытаясь оценить его реакцию, понимая, что, как только расскажу ему, чем занимаюсь и что замышляю, пути назад не будет. – О том, что он чувствует себя виноватым и одиноким. И что его можно использовать.

– Использовать его? Разве я так говорил?

– Именно так.

– Мне жаль этого парня. Он кажется таким потерянным и да, одиноким, вдали от дома, вдали от своей семьи. К тому же он проявил себя храбрым, храбрее, чем я думал. – Мсье Ле Бользек пристально посмотрел в мое лицо. – Должно быть, ты ему очень нравишься, раз он пошел на такой риск.

Я почувствовала, что краснею.

– Может быть. – На самом деле я знала, что нравлюсь ему; я видела это в его глазах, когда он смотрел на меня так, будто искал во мне что-то – не спасение ли? При других обстоятельствах меня бы тоже потянуло к нему. Мне нравились его мальчишеские манеры, серьезный взгляд, выразительный рот. Но не об этом я собиралась сейчас говорить. Или даже думать, если на то пошло. – Мне интересно, могу ли я обратиться к нему за помощью.

– За помощью? Что ты имеешь в виду?

– То, что он сказал о приюте, и подозрения в том, что детей тайно вывозят, – все это правда. Я уже вывезла одиннадцать детей. И передала их нашему passeur. – Глаза мсье Ле Бользека округлились еще больше, и атмосфера стала удушливой. Я медленно выдохнула. – Я занимаюсь этим последние шесть месяцев. Никто не знает. Только женщины в приюте.

– Но, Элиз. – Его голос дрожал. – Если их арестуют, они заговорят. Они назовут твое имя.

Я кивнула, чувствуя, как страх поднимается из самого нутра.

– Я вынуждена пойти на этот риск. – Закрывая глаза, я проглотила свой ужас. – Думаю, можно использовать Себастьяна. Он мог бы вывести оставшихся детей. Их всего шестеро. Никто ничего не заподозрит, если немецкий солдат выйдет из приюта с детьми. Подумают, что он забирает их в лагерь.

– Ты не можешь просить его об этом!

– Думаю, что могу. – Я помолчала. – И думаю, что он согласится.

– Нет! Это может оттолкнуть его. – Он сокрушенно покачал головой, обхватив ее руками.

– Оттолкнуть?

– Да, если он решит, что мы его используем, он может нас сдать.

– Я не думаю, что он это сделает. Он сожалеет о том, что ему приходится носить эту форму.

– Сожалеть – это одно. А делать что-то – совсем другое. Он рискует своей жизнью.

– Как и мы! Каждый раз, когда веду детей на прогулку, я рискую своей жизнью, но потом думаю о них и о том, что бы я чувствовала, если бы сидела сложа руки. Мы должны делать все, что в наших силах.

– Ты права, но…

– Мы должны попросить его. Нельзя больше ждать, это рискованно.

– Я не знаю, Элиз. Мы должны быть уверены.

– Думаю, это стоит того, чтобы рискнуть. Ради детей.

– Возможно, но страх способен развязать язык даже лучшим из лучших.

– Вы же сами сказали, что он храбрее, чем кажется.

– Не лови меня на слове. Я знаю, что он пошел на огромный риск ради тебя на днях. Но не факт, что он сделал бы это снова.

– И все-таки я хочу попросить его. – Я говорила решительно, с большей уверенностью, чем чувствовала на самом деле. – Если ему удастся раздобыть машину, он сможет посадить в нее детей, там они переоденутся, и он привезет их сюда, высадит где-нибудь за углом. Мы спрячем их здесь на время, пока не договоримся с passeur. Подумайте сами. Никому и в голову не придет искать детей в книжном магазине. И если мы не сможем достаточно быстро найти проводника, попросим людей, которым доверяем, забрать детей.

– Нет, Элиз. Нет. Это слишком рискованно. Представь, что подумают люди, если узнают, что здесь проживают дети.

– Что же нам тогда делать? Просто ждать следующей облавы? – Глаза защипало от непролитых слез.

Он почесал бакенбарды, качая головой.

– Это слишком опасно. Чересчур опасно.

Я с трудом сглотнула. И ждала. Я знала, что он согласится.

– Дай мне подумать. Мне нужно подумать. Как мы будем искать passeurs? Возможно, сначала нам придется найти безопасные дома для детей. Мы должны действовать осторожно. Очень осторожно. И надо убедиться, что Себастьян действительно на нашей стороне.

– Я в нем уверена. Женщины из UGIF могут договориться с passeurs. У нас не так много времени. Что, если облаву устроят уже завтра?

– Терпение, Элиз. Терпение. Мы должны быть абсолютно уверены в том, что он с нами.

Глава 20

Париж, апрель 1944 года

Элиз

Каждый вечер после работы я ходила в книжный магазин, надеясь встретить Себастьяна Кляйнхауса. На третий день он появился. На этот раз я улыбнулась ему, когда он вошел. Будь он кем-то другим, хотя бы французом, было бы трогательно видеть, как загорелись его глаза, метнувшись ко мне.

– Bonsoir. – Я не смогла заставить себя произнести его имя. Я и так испытывала неловкость, привечая его. Две молодые женщины в задней части магазина пошептались друг с другом, а затем выразительно посмотрели на меня. Краска прилила к моим щекам. Это не то, что вы думаете, вертелось у меня на языке, я – француженка, патриотка.

– Bonsoir, Элиз. – При звуке моего имени, слетевшего с его губ, я невольно почувствовала себя предательницей, но не могла сказать наверняка, кого предаю: себя или его. Пришлось напомнить самой себе, что я делаю это ради детей. Только ради детей.

Женщины направились к двери, мимо мсье Ле Бользека, который стоял на стремянке и разбирал полки, мимо Себастьяна и меня. Они ушли, не сказав ни слова и не взглянув ни на кого из нас. Это вовсе не то, чем кажется, хотелось мне крикнуть им вслед. Вместо этого я снова повернулась к Себастьяну, осознавая, что мы остались одни с мсье Ле Бользеком.

– Я все думаю о тех детях из приюта. – Слова просто вырвались изо рта. – И ужасно волнуюсь. Что тебе известно?

Он посмотрел себе под ноги и тихо заговорил:

– Только то, что я сказал тебе на днях. – Он глубоко вздохнул, снова поднимая на меня глаза. И что-то проскочило между нами. Негласное взаимопонимание. Он знал, чем я занимаюсь, а я знала, что могу ему доверять.

– Себастьян, – произнесла я вполголоса. – Ты действительно жалеешь о том, что носишь эту форму? – Я старалась не отпускать его взгляд.

– Да, – просто ответил он.

– Ты хочешь это доказать? – Это был опасный вопрос, и дрожь пробежала по моей спине.

– Да, – повторил он убежденно.

– Нам нужно вывезти детей из приюта.

Он сделал резкий вдох.

– Ты хочешь, чтобы это сделал я?

Не сводя с него глаз, я кивнула:

– Ты бы привез их сюда. – Я помолчала, ожидая его реакции, но ее не последовало. – Это все, что нам от тебя нужно. Об остальном мы сами позаботимся.

– Ты доверяешь мне такое дело? – Я услышала удивление в его голосе. И радость. Его глаза засияли еще ярче, и я чувствовала, что он счастлив, как если бы обнял меня.

– Ты спас меня от гестапо, – напомнила я ему. – Такое не сыграешь.

– Это, наверное, самый смелый поступок, который я когда-либо совершал.

Я кивнула:

– Тебе нужно будет раздобыть машину.

Глава 21

Париж, апрель 1944 года

Себастьян

Раздобыть машину оказалось проще простого. Все, что ему нужно было сделать, это проглотить свою гордость и обратиться к старшему офицеру, начальнику бюро переводов. Себастьян наплел, что хочет произвести впечатление на свою подружку.

– То-то я смотрю, ты какой-то рассеянный в последнее время. – Офицер поднял бровь. – Только не слишком увлекайся. Помни, что браки запрещены. – Он подмигнул Себастьяну. – Но все остальное, конечно, разрешено, если принимать меры предосторожности. Иди, греши, а потом возвращайся к работе! И больше никакого отлынивания. – Выходит, он все-таки заметил, как Себастьян уходит с работы чуть раньше. Его мысли вернулись к письму, которое он уничтожил. Если об этом когда-нибудь прознают, ему конец.

Он зашел в книжный магазин через пару дней, как и планировали. Как только магазин опустел, мсье Ле Бользек перевернул табличку на двери надписью «Закрыто» наружу, и они собрались в дальнем конце магазина, возле полок с поэзией, чтобы обсудить дальнейшие действия.

Себастьян нервничал, но чувствовал себя живым, как в те времена, когда был мальчишкой.

– Я могу взять машину завтра вечером.

Мсье Ле Бользек похлопал его по плечу, а Элиз подняла бровь. Он не мог сдержать нахлынувшее чувство гордости за то, что удалось преодолеть первое препятствие.

– Нам придется и дальше притворяться. – Себастьян посмотрел на Элиз. – Я сказал офицеру, что хочу произвести впечатление на свою девушку. Вечером нам предстоит воспользоваться машиной.

Элиз с трудом сглотнула, прикусив нижнюю губу.

– Воспользоваться машиной? – повторила она.

– Да. – Он на мгновение задумался. – Я мог бы сводить тебя в ресторан.

– Нет! – Она отчаянно тряхнула головой, так что волосы взметнулись в разные стороны. – Я не могу.

– Если мы этого не сделаем и они узнают, у них возникнут подозрения. – Он должен был свести риски к минимуму, хотя и не мог себе представить, чтобы его персоной заинтересовались. Если бы они о чем-то догадывались, у него уже были бы серьезные неприятности. – Я могу забрать тебя в каком-нибудь укромном месте, мы поужинаем в ресторане, а на обратном пути я высажу тебя где-нибудь.

– Я вернусь до комендантского часа? – Элиз прищурилась.

Себастьян испытал одновременно облегчение и удивление от того, что она, казалось, принимает эту идею.

– Да, а я вернусь в свой отель и снова выеду в четыре утра, чтобы забрать детей. Сколько их там?

– Шесть, – пробормотала Элиз.

– И ты привезешь их сюда ранним утром? – спросил мсье Ле Бользек.

– Куда еще я могу их отвезти в такое время? – Себастьяна удивил этот вопрос. – Если кто-то увидит немецкую машину возле вашего магазина, они решат, что у вас неприятности, и не станут сообщать об этом. Проблема будет только в том случае, если нацисты увидят меня и поинтересуются, что происходит; вот почему пять утра – это лучшее время. Все солдаты будут заняты своими облавами.

– Да, уверен, что ты прав. Ты, должно быть, знаешь их передвижения лучше, чем мы. – Мсье Ле Бользек как будто успокоился.

– Кто может быть в этом ресторане? – спросила Себастьяна Элиз.

– Только немцы и их подружки. Больше никто.

– Никто не должен видеть меня с тобой. Я имею в виду на улицах.

– Конечно, нет. У ресторана дежурит водитель, который паркует машины. Ты выходишь и сразу попадаешь в ресторан, так что никто тебя не увидит.

– Ты бывал там раньше? – Взгляд Элиз прожигал его насквозь.

– Нет. Никогда. Только слышал о нем. Это хорошо известный немецкий ресторан.

– Немецкий?

– Только для немцев.

– Les salauds! – прошептала Элиз себе под нос. – Сволочи!

Себастьян выдержал ее суровый взгляд.

– Тебе придется притвориться… коллаборанткой. Сможешь?

Она откинула волосы со лба.

– Если нужно.

– И придется надеть красивое платье. – Мсье Ле Бользек слегка улыбнулся. – Да, и сделай что-нибудь со своими волосами.

Элиз провела рукой по немытым волосам.

– У тебя есть мыло? – Она посмотрела на Себастьяна.

– Я принесу немного. Что еще тебе понадобится?

– Чулки, если я хочу выглядеть соответственно.

Себастьян кивнул.

– Я знаю один магазин.

– Отлично, – подытожил мсье Ле Бользек. – Тогда все готово. Дети спрячутся наверху в моих комнатах, пока мы не переправим их в безопасное место или пока не появится passeur.

– Что? Ты еще не нашла провожатого? – Себастьян нахмурился. – А если дети расшумятся?

– Исключено, – твердо сказала Элиз. – Они умеют вести себя тихо.

– Что, если кто-то из них заплачет?

– Они не такие, как другие дети. – Зеленый свет покинул глаза Элиз. – Страшно напуганные, они боятся за свою жизнь.

Сердце Себастьяна сжалось, когда он подумал, через что им, должно быть, уже пришлось пройти.

– Мы не можем рисковать.

– Нам это хорошо известно, – холодно произнес мсье Ле Бользек.

– Конечно. – Сердце Себастьяна затрепетало от страха. Все это становилось реальностью. – Где мне забрать тебя, Элиз?

Она покраснела, и он тотчас пожалел о том, что неудачно выразился. Как будто речь шла о свидании.

– Где-нибудь подальше от того места, где я живу или работаю. – Она задумалась на мгновение. – В квартале Марэ. Сен-Поль на Риволи.

– Договорились. Тогда за мной мыло и чулки. – Себастьян повернулся к Элиз. – Я оставлю их здесь утром, и увидимся завтра в 6.30 вечера. Сен-Поль. – Не сказав больше ни слова, он ушел. Сердце бешено колотилось. Если бы он остановился, чтобы взвесить все «за» и «против», его решимость могла бы дрогнуть. Именно поэтому он не остановился. Он следовал своему сердцу, а не разуму.

Глава 22

Париж, апрель 1944 года

Элиз

Ровно в 6:30 я стояла перед церковью Сен-Поль – мои волосы блестели после мытья, в сумочке лежала пара настоящих чулок. Я решила не надевать их, пока не сяду в машину, на случай, если встречу кого-нибудь из знакомых. Любую женщину, которая смогла бы раздобыть чулки, немедленно заподозрили бы в сотрудничестве с немцами.

Мне не пришлось долго ждать, пока подъедет черная машина. Опустив голову, я забралась внутрь, и, не говоря ни слова, мы тронулись с места.

Себастьян едва взглянул на меня, но вел машину так, словно находился в глубокой сосредоточенности.

– Все в порядке? – Мне стало интересно, не сожалеет ли он о своем решении ввязаться в эту историю.

– Да, конечно. Но я нервничаю из-за этого ресторана. Он ведь только для немцев. Тебе он не понравится. – Он сделал паузу. – И мне тоже.

– Не имеет значения, все это часть плана. Ты прав, нам нужно играть свои роли, чтобы минимизировать риски.

Поездка по пустынным улицам не заняла много времени, и вскоре мы припарковались возле массивной красной двери. Мужчина в фуражке швейцара открыл водительскую дверцу, и Себастьян вышел, протягивая ему ключи. Накинув на голову шарф, я вышла из машины со стороны пассажирского сиденья. Себастьян тотчас оказался рядом, обнял меня за плечи и повел к двери. Дрожь пробежала по моей спине, и на этот краткий миг я почувствовала себя защищенной, даже счастливой, как если бы мы были влюбленной парой и собирались вместе поужинать.

Он открыл передо мной дверь, и на меня обрушились тепло, свет и музыка, радостные и почти забытые звуки: люди смеялись и болтали, кто-то играл на пианино. Официант без намека на неодобрение подвел нас к столику, и как только нас усадили, появился другой, размахивая нарядными книжками меню.

– Un aperitif, monsieur?

– Oui, deux verres de champagne, s’il vous plait[53]. – Себастьян заказал для нас обоих.

После того как официант исчез, я заглянула в меню.

– Здесь по-немецки!

– Тсс, я переведу для тебя. Не волнуйся, кухня по-прежнему французская! – Он тихо рассмеялся, затем зачитал меню. – Из закусок – улитки или фуа-гра, горячие блюда – говядина по-бургундски, confit de canard[54] или свинина.

Три разных вида мяса! Как такое возможно? Откуда, черт возьми, они все это взяли? Я оглядела других посетителей: сплошь немцы в военной форме, большинство в компании хорошо одетых француженок. Мне пришла в голову мысль, что теперь я одна из этих женщин. Они громко и чересчур восторженно смеялись, и я не могла не почувствовать прилив стыда. Привлекательная женщина с копной блестящих темных волос, ниспадающих каскадом вокруг бледного лица, перехватила мой взгляд и улыбнулась. Я поймала себя на том, что улыбаюсь в ответ, и в этот краткий миг между нами проскочило взаимное понимание молчаливого соучастия. Мы обе играли свои роли по причинам, известным только нам самим.

Официант вскоре появился с нашим шампанским, готовый принять заказ. Изголодавшаяся, я выбрала самые сытные блюда в меню; фуа-гра и утку. Когда официант ушел, Себастьян поднял свой бокал.

– За мир.

– За мир. – Я подняла бокал и коснулась им края бокала Себастьяна, глядя ему в глаза. Было бы невежливо не сделать этого. Я не могла не заметить аквамариновый оттенок его голубых глаз. Опустив взгляд, я сделала глоток. Легкие воздушные пузырьки лопались у меня на языке. Я закрыла глаза, вспоминая особые случаи, когда мы пили шампанское; радостный напиток, полный надежды и ожиданий, и даже в этой клоаке, кишащей нацистами, я почувствовала его магию. И в тот момент я знала, что однажды Франция снова будет нашей. Я посмотрела на Себастьяна и улыбнулась; мое сердце воспарило.

Он ответил широкой мальчишеской улыбкой.

– Когда эта война закончится, мы вместе откроем бутылку шампанского. – Он не сказал, кто победит, но мы оба знали, что дни Германии сочтены. Жадность Гитлера и его неутолимая жажда власти должны были привести к краху.

Мы едва пригубили шампанского, когда вновь появился сомелье с бутылкой в руках. Этикетка была скрыта под толстой белой салфеткой, которой он принялся размахивать в воздухе, словно исполняя какой-то волшебный трюк.

– Сотерн, урожай 1939 года, – объявил он.

Себастьян торжественно продегустировал вино и одобрительно кивнул, тоже играя роль. Никто бы не догадался, что мы замышляем. Затем принесли фуа-гра и корзинку с тонкими гренками. Себастьян отрезал кусочек мягкой печени, положил его на гренок и посыпал крупинками морской соли. Я последовала его примеру, но когда добавила соль, мне вспомнились мама и Изабель дома, перед тарелками капустного супа. Я подумала о том, чтобы завернуть немного еды в салфетку и незаметно положить в сумочку. Но мама понятия не имела, где я нахожусь. И пришла бы в ужас, узнав о том, что я была в немецком ресторане.

Чувствуя себя неловко, я все-таки попробовала гренок с фуа-гра. Печенка таяла у меня на языке, оставляя приятное теплое ощущение во рту. Я сделала большой глоток сотерна. Уж сколько лет я так сытно и вкусно не едала, и пришлось заставить себя сбавить темп, чтобы не стошнило. До меня вдруг дошло, что Себастьян почти не сказал ни слова.

– Расскажи мне о Германии. – Я предпочла, чтобы говорил он; это позволило бы мне наслаждаться едой. – Каково было там расти?

Его брови сошлись вместе, когда он пристально посмотрел на меня.

– Тогда мне следует рассказать тебе о своей бабушке. Она была француженкой. И весьма яркой личностью. Любила читать. В ее блестящей кожаной сумочке всегда были припасены леденцы. – Он ухмыльнулся. – Мы часами посасывали их, изучая ее драгоценную коллекцию книг. Она заставляла меня читать ей вслух: Les Trois Mousquetaires, Les Misérables, Le Comte de Monte-Cristo…[55]

– Le Comte de Monte-Cristo? Обожаю эту книгу. После стольких испытаний он все равно возвращается.

– Да, добро побеждает зло. Собственно, из чего состоят все великие истории.

– Только истории?

Он сделал паузу и продолжил:

– Раньше мы проводили много времени вместе; мои родители всегда были слишком заняты. Мы с бабушкой называли себя Les Deux Complices. – Où est mon petit complice?[56] – говорила она нараспев, когда искала меня. Это ужасно злило моих родителей. – Он замялся, на мгновение задерживая на мне взгляд. – Она была храброй.

– Что ты имеешь в виду?

Он наклонился ближе и понизил голос.

– Однажды мы гуляли по городу – еще там, в Дрездене, – когда мимо проходили парадом отряды СА, гитлеровских штурмовиков. В таких случаях надлежало вскинуть руку в нацистском приветствии, иначе тебе грозили большие неприятности, возможно, даже арест, но она затащила меня в подъезд соседнего дома и прошептала: «Pas ça![57]» – Я был так напуган. Я не хотел их ослушаться.

– Ты был просто ребенком. – Я с удивлением поймала себя на том, что подыскиваю ему оправдания. – Твоя бабушка умерла? – Я увела разговор в сторону. – Ты говорил о ней в прошедшем времени.

– Нет. – Крохотная морщинка залегла между его бровей, как будто он не осознавал этого, пока я не подсказала. – Должно быть, потому, что все это ощущается как в прошлой жизни, там, в Германии. Мне трудно поверить, что я могу увидеть ее снова.

Я хотела сказать ему, что они обязательно увидятся, что война не будет длиться вечно, что однажды мы снова обретем свободу, чтобы быть со своими семьями и жить так, как хотим. Но кто бы на моем месте мог предложить такие слова утешения? Поэтому я промолчала.

– Конечно, моим родителям жилось очень тяжело. У нас было так мало денег. – Он криво улыбнулся. – Помню, мы с братом лазали по садам, трясли яблони. Мама притворялась сердитой, но была счастлива, когда мы приносили яблоки. – Он глотнул вина. – Деньги, деньги, предмет постоянного беспокойства. Они буквально исчезали у тебя на глазах. Люди шутили, что в банк нужно ходить с тачкой; буханка хлеба, которая утром стоила одну марку, к вечеру могла обойтись в восемь тысяч. Банкноты обесценивались в одночасье. Кому-то платили три раза в день, и тогда семья собирала дневной заработок и бежала тратить его в течение пяти минут. Приходилось носить с собой тонну бесполезных банкнот, чтобы иметь возможность купить хоть что-нибудь.

– Я слышала, что это была беда.

Он кивнул.

– Нам повезло: мой отец был государственным служащим, так что, по крайней мере, знал, что ему будут платить каждый месяц. На следующий день после того, как он получал зарплату, мама будила нас в пять утра, и мы все, даже бабушка, отправлялись на рынок. Мне было только три или четыре года, и отец возил меня в самодельном прицепе. На обратном пути я шел пешком, потому что прицеп нагружали продуктами, запасы делали на целый месяц. Надо было потратить деньги, прежде чем они обесценятся, и мы скупали все что могли – мясные консервы, сухие бобы, все, что долго хранилось. – Он посмотрел куда-то вдаль. – Я любил эти утренние походы. Мы были все вместе, и моя мать казалась счастливой, что бывало нечасто.

Я была полностью поглощена его рассказом и не заметила, как к нашему столику приблизилась певица. Пианист резко оборвал мелодию, а затем снова заиграл, уже в другом ритме. Положив руку на плечо Себастьяна, женщина смотрела мне в глаза, когда запела:

Elle fréquentait la Rue Pigalle…

Она бывала часто там, на улице Пигаль…

Это же песня о проститутке! Люди за соседними столиками подняли головы, некоторые постукивали пальцами в такт. Немцы, вероятно, не поняли ни слова.

К моему облегчению, женщина отвернулась, оставляя меня гадать, что все это значило. Неужели она приняла меня за элитную проститутку? Да не плевать ли? Я делала то, что считала своим долгом.

Официант убрал наши тарелки и через несколько минут появился с горячим, аккуратно выставляя блюдо передо мной и поворачивая его так, чтобы утиная ножка эффектно смотрелась на ложе из фасоли и картофеля.

– Bon appétit[58]. – Себастьян снял ножом жирную кожицу с утки, обнажая мясо под ней.

Я наблюдала, как сливочное масло тает на горячей зеленой фасоли, оставляя за собой желтый жирный след, и вилкой подцепила стручок; фасоль была твердой и свежей. Я попробовала картофель: он оказался хрустящим снаружи и мягким внутри, именно таким, как я любила. Вооружившись ножом и вилкой, я сняла кожицу с утки и отрезала кусочек темного мяса.

Глава 23

Париж, апрель 1944 года

Себастьян

Себастьян приехал обратно в отель и припарковал машину снаружи. Поднявшись к себе, он улегся одетым на кровать и закурил сигарету, наблюдая, как дым спиралью тянется к потолку. Несмотря на то, что ему предстояла опасная задача, на сердце было легко. Вечер прошел волшебно; они с Элиз разговаривали, как обычная пара при первом знакомстве, когда хочется лучше узнать друг друга; ему нравилось рассказывать о своем прошлом, хотя он сознавал, что она очень скупо говорит о себе. Он понимал ее сдержанность и не давил на нее.

Он перевернулся на другой бок и поставил будильник на четыре утра, на случай, если заснет. Но до звонка будильника так и не сомкнул глаз; его разум метался среди мыслей об Элиз и тревог, связанных с вывозом детей. Пришлось напомнить себе, что никто не остановит немецкого солдата в немецкой машине. Вряд ли он вообще рисковал. Ну, разве что самую малость.

Когда он спустился к машине, было мертвенно тихо, вокруг ни души. Он быстро сел за руль и поехал по пустынным улицам, останавливаясь только на красный сигнал светофора. Легкий стук по стеклу во время одной из таких остановок заставил его подпрыгнуть. Возле машины стоял молодой солдат. Но Себастьяну некогда было объясняться. Он проигнорировал патруль и умчался прочь.

Себастьян припарковался на рю Клод Бернар, гадая, проснулся ли «обеспокоенный гражданин», наблюдающий за приютом. Впрочем, это не имело значения, даже если кто и наблюдал. Напротив, они бы с радостью подумали, что их письмо воспринято всерьез, и вот, пожалуйста, немецкий солдат проводит ночной рейд. Входная дверь была открыта, как и говорила Элиз, и он сразу вошел внутрь.

Маленькие дети, облепившие худощавую даму, еще сильнее прильнули к ее ногам, когда увидели его. Девочка лет семи с длинными темными волосами всхлипывала.

– Шшш, – прошептала дама. – Я же сказала, он пришел, чтобы помочь вам. Он отвезет вас в безопасное место.

Девчушка энергично замотала головой, в широко распахнутых карих глазах застыл страх.

Себастьян присел на корточки, думая, что мог бы выглядеть менее устрашающе, если бы сравнялся с ними ростом. Но они попятились еще дальше назад, цепляясь за юбку дамы. Наконец вперед шагнула девочка ростом повыше – худющая, с бледной, почти полупрозрачной кожей.

– Куда ты нас везешь? – Она уставилась прямо на него, словно бросая ему вызов.

Себастьян улыбнулся, как он надеялся, тепло.

– Я везу вас в книжный магазин.

– В книжный магазин? – Девочка нахмурилась. – Почему?

– Потому что если вы будете вести себя очень тихо, никто не догадается, что вы там. И можете читать столько книг, сколько захотите.

– Я хочу остаться здесь. – Маленький мальчик потянул даму за юбку, глядя на нее снизу вверх. – Пожалуйста.

– Ну же, мы ведь обо всем договорились. – Дама говорила теплым и вкрадчивым голосом. – Если хочешь снова увидеть своих родителей, ты должен вести себя очень тихо и делать в точности то, что тебе велят.

У одного из малышей вырвался всхлип. Себастьян хотел быстрее покончить с этим, опасаясь, что их страх перерастет во что-то неконтролируемое, если они будут ждать еще дольше.

– Идите за мной к машине, – сказал он.

Дама подтолкнула детей вперед, и они без лишних слов последовали за Себастьяном. Он открыл дверцу заднего сиденья:

– Залезайте и ложитесь. – Он придерживал дверь одной рукой, а другой подпихивал их внутрь, поторапливая. Вскоре все набились на заднее сиденье. – Не высовывайтесь. Чтобы никто вас не видел. – Дети послушно сплелись тонкими конечностями.

Прежде чем тронуться с места, он оглядел окна, выходящие на приют. В одном из них, как ему показалось, он увидел чье-то лицо, но, должно быть, это разыгралось воображение. Никто не стал бы дежурить у окна в такую рань, в четыре утра. Себастьян затаил дыхание, когда ехал по рю д’Ульм, мимо университета, теперь захваченного немцами. Тишину в машине нарушали лишь звуки дыхания детей и мягкое урчание мотора.

Он завернул за угол, когда из ниоткуда появился мужчина. Себастьян ударил по тормозам. Детей с глухим стуком отбросило к спинкам сидений. Двое малышей вскрикнули.

– Тсс, – прошипел Себастьян. – Замолкните.

Наступила тишина, как будто вся машина перестала дышать. Сердце Себастьяна билось так, что удары отдавались в барабанных перепонках. Мужчина рассмеялся, хлопнул по капоту и подошел к водительскому окну.

Нога Себастьяна зависла над педалью акселератора. Может, нажать на газ? По плащу и фуражке мужчины он понял, что это офицер. Пьяный офицер. Запомнит ли пьяница номерной знак? Себастьян не мог так рисковать. Он убрал ногу и опустил стекло.

– Guten Abend[59]. – Себастьян намеренно растягивал слова, изображая полную расслабленность.

– Guten Abend, – невнятно произнес офицер. Он наклонился, заглядывая в машину, дыхнув парами виски в лицо Себастьяну. Сзади донеслось хныканье. Себастьян тут же закашлялся, чтобы заглушить эти звуки, чувствуя, как на лбу выступает пот. Слава богу, ночь была темная, и фонари не горели.

– Потерял свою машину. – Офицер громко рассмеялся. – Отвезешь меня домой, а? – Он уже подходил к пассажирской двери и вскоре забрался внутрь. Рухнув на сиденье, он испустил долгий вздох. – «Мажестик», – сообщил он адрес, как если бы Себастьян был таксистом.

Проклятие! Сердце заколотилось. Теперь Себастьяну предстояло пересечь реку и тащиться по всей улице Риволи.

– Конечно. – Он включил передачу и тронулся с места, мысленно умоляя детей затаиться. Он вдруг с ужасом осознал, что они не поймут этого обмена репликами по-немецки. Они могли подумать, что он их сдает. Боже! Если бы офицер их увидел, он бы так и сделал; их отправили бы прямиком в Дранси.

– Повеселился этой ночью? – Офицер снова рассмеялся. – Я погулял на славу!

– Да, спасибо. – Себастьян хотел продолжить разговор, чтобы замаскировать какой-либо шум сзади. – Отлично провел время. Поужинал на Монмартре. А вы?

Мужчина уже храпел.

Себастьян медленно выдохнул.

– Не волнуйтесь, – прошептал он скорее себе, чем детям. – Все будет хорошо.

Офицер что-то пробормотал, ерзая на сиденье.

Себастьян весь напрягся, как будто мог остановить время. Храп возобновился. Сзади не доносилось ни звука.

Когда он остановился перед гранд-отелем, к машине подбежал привратник, чтобы помочь офицеру выбраться. Он наклонился, подхватил мужчину под руку, при этом поворачивая голову в сторону заднего сиденья.

У Себастьяна холодок пробежал по затылку.

Наконец привратник выпрямился, поддерживая офицера под руку.

– Что это за запах? Сзади как будто мочой несет.

– Он не стал дожидаться ответа, а быстро повернулся и повел офицера в сторону отеля.

Едкий запах мочи достиг ноздрей Себастьяна, и он резко выдохнул, затем нажал на педаль и рванул с места. Теперь ему предстояло почистить салон, прежде чем отдавать машину обратно.

– Молодцы, – прошептал он. – Вели себя очень хорошо. Сейчас едем в книжный магазин. – Он почувствовал прилив гордости за этих детей, которых толком и не знал.

Подъехав к книжному магазину, он вышел из машины и открыл заднюю пассажирскую дверь.

– Теперь можете вылезать. – Себастьян говорил вполголоса. – Идите в магазин. – Сверкающие в темноте круглые глаза уставились на него. – Все в порядке, здесь безопасно. – Он потянул за одну из ручек. Маленькая ладошка вцепилась в него, и вскоре рядом с ним стояла девочка.

– Даниель описался. – Она в нерешительности смотрела на него. – Он не виноват. Это просто от страха.

Мсье Ле Бользек распахнул дверь магазина и стоял на пороге в пижаме, знаком подзывая детей. Ладошка выскользнула из руки Себастьяна, и девочка вошла в магазин. Себастьян вытащил еще четверых детей, подталкивая их вперед. Что, если бы мимо проехала другая немецкая машина? Он не мог стоять здесь просто так. В любую минуту мог появиться кто-нибудь и поинтересоваться, что происходит. Надо было спешить.

В машине оставался еще один малыш; он лежал, свернувшись в тугой клубок, и хныкал. Себастьяну почему-то вспомнилась соседская собака, вечно сидевшая на привязи. Все знали, что хозяин ее бьет, но никто ничего ему не говорил, просто отворачивались, когда проходили мимо того дома. Себастьян однажды просунул через забор оставшуюся куриную косточку, и бедное животное натянуло поводок, пытаясь добраться до нее, но безуспешно. Себастьян чувствовал себя ужасно, понимая, что своей добротой лишь причинил собаке еще больше страданий.

Запах мочи ощущался все сильнее.

– Мы должны идти. – Себастьян потянул малыша за руку, но тот сопротивлялся, его острые лопатки ходили ходуном. Тогда Себастьян обхватил его за талию, вытащил наружу и понес на руках, удивляясь тому, каким невесомым казался ребенок. – У нас тут случилась небольшая неприятность. – Себастьян выразительно посмотрел на мсье Ле Бользека.

– Пойдем, сынок, найдем тебе чистую одежду. – Мсье Ле Бользек увел ребенка за руку.

Себастьян посмотрел на дрожащих, сбившихся в кучку детей. Он хотел сказать им что-то в утешение, приободрить, даже восхититься их мужеством. Но все слова замерли у него на губах. Вместо этого он опустился на колени и протянул к ним руку. Девочка – та, что повыше ростом, – с минуту смотрела на нее, а затем вложила свою хрупкую костлявую ладошку ему в руку и легонько ее пожала. Остальные последовали ее примеру, и каждый из них молча пожал ему руку.

Себастьян кивнул им, поднялся и вышел из магазина, смаргивая навернувшиеся на глаза слезы.

Глава 24

Париж, май 1944 года

Элиз

Прошло пять дней, а новостей никаких. Я пыталась жить привычной жизнью – ходила на работу, стояла в очередях за продуктами, но мысли о детях не давали мне покоя. Что с ними? В безопасности ли они? Удалось ли переправить их дальше? Я начинала жалеть о том, что согласилась держаться подальше от книжного магазина и приюта; мне нужно было знать, что стало с детьми. Но поиском passeur занималась Анаис, и они не хотели, чтобы я вмешивалась. Я была той ниточкой, что могла связать приют с книжным магазином.

В пятницу днем, когда я сидела за своим столом и просматривала какие-то счета, ко мне подошла Франсуаза.

– У тебя все в порядке? – спросила она. – Ты выглядишь такой обеспокоенной.

– Да, я обеспокоена! – выпалила я. – Ради всего святого, идет война!

Она отступила назад:

– И жизнь продолжается! – Она улыбнулась. – Сегодня вечером мы идем на bal clandestin[60]. Почему бы тебе не присоединиться?

Я покачала головой.

– Нет никакого настроения танцевать.

– Зря, это пойдет тебе на пользу. – Она выдержала паузу и вопросительно посмотрела на меня. – Разве ты не видишь? Они выигрывают, если мы позволяем им навязывать нам свои правила, вынуждающие нас сидеть дома, никуда не ходить, не веселиться. – Она шумно вздохнула. – Как они могут запретить нам ходить на танцы? И при этом заставляют нас танцевать для них. Но мы должны танцевать для самих себя!

Ее энтузиазм привел меня в восторг, и я не смогла удержаться от улыбки.

– Ты права. Но я просто… я так устала от всего этого.

– Ой, да будет тебе, Элиз. Не поддавайся им!

Последние слова задели меня за живое, да и, в конце концов, что мне терять? Ладно, ладно, – уступила я. – Приду.

В семь часов вечера я шагала к станции метро «Сен-Сюльпис», постукивая каблуками по тротуару; деревянная танкетка добавляла мне роста, и я не выглядела такой коротышкой, как в туфлях на плоской подошве, которые обычно носила. Был прекрасный весенний вечер, и заходящее солнце отбрасывало длинные тени. Несколько немцев в зловещих темных мундирах патрулировали улицы, вероятно, предвкушая ночь развлечений в Париже.

По дороге к метро я старалась избегать патрулей и, добравшись до станции, сбежала вниз по ступенькам, стремясь скорее попасть к Бастилии, где не так оживленно. Платформа быстро заполнялась людьми, и я заметила двух женщин с желтыми звездами на груди, ожидающих поезда в дальнем углу, чтобы сесть в последний вагон, в то время как немцы толпились на другом конце, готовые запрыгнуть в первый. Немцы громко смеялись, не обращая на них никакого внимания. Но я с тревогой смотрела на женщин, оказавшихся в непосредственной близости от тех, кто мог арестовать и выслать их только по той причине, что они еврейки.

Когда поезд наконец вынырнул из туннеля, все отступили на шаг назад, но как только он остановился, сбились толпою возле дверей вагонов. Сидячие места были быстро заняты, и я стояла, держась за одну из вертикальных металлических перекладин. Поезд дернулся вперед, и внезапная сила развернула меня кругом, так что я случайно налетела на одного из мужчин в форме.

– Извините, – пробормотала я.

– Не переживайте! – Он обернулся, улыбаясь мне. – Все в порядке. – Он был молод, и его улыбка выглядела искренней и открытой.

Я поймала себя на том, что почти улыбнулась в ответ. И тут же мысленно обругала себя. Никогда, никогда я не должна мириться с их присутствием здесь. Не должна видеть в них что-то человеческое. Я и так переступила черту, познакомившись с Себастьяном, но хотя бы могла оправдать это тем, что он оказался полезен.

– Не хотите ли занять мое место, мадемуазель? – Другой солдат встал и жестом указал на сиденье, которое освободил для меня.

– Нет, спасибо, – ответила я, избегая его взгляда.

– Вы уверены? – настаивал он.

Я кивнула, отворачиваясь от него, чтобы мне не пришлось наблюдать его унижение, когда он уселся обратно. Француз, стоявший с другой стороны, поймал мой взгляд и едва заметно подмигнул. Этот жест выражал соучастие, а вовсе не флирт, и я невольно улыбнулась в ответ.

Когда я вышла на станции «Бастилия», француз тоже выскочил из вагона.

– Молодец! – Он зашагал рядом со мной. – Только так с ними и надо!

– Просто пытаюсь внести свой вклад. – Я повернула голову и посмотрела на него; его темно-карие глаза искрились озорством.

– Куда ты идешь? – спросил он.

– Встречаюсь с друзьями.

– А вы с друзьями не хотели бы присоединиться к нашей компании? – Он сделал паузу и понизил голос, наклоняясь ближе. – Мы собираемся на bal clandestin.

– Такое подполье меня не очень-то привлекает. – Я ускорила шаг, вырываясь вперед. – Au revoir! – крикнула я через плечо. Легкий флирт поднял мне настроение.

Франсуаза ждала меня в café на углу рю де ля Рокетт. Мы расцеловались и, взявшись за руки, отправились к месту вечеринки, болтая всю дорогу:

– Остальные встретят нас там. Это недалеко, сразу за углом, на рю де Лапп.

Я редко отваживалась бывать в этом округе и теперь с удивлением отмечала его обшарпанность и убожество местных cafés, больше напоминающих грязные забегаловки. От Франсуазы, должно быть, не ускользнула моя реакция.

– Я знаю, это не самая красивая часть Парижа, но мне она нравится, и ее прелесть еще и в том, что боши сюда не заглядывают. – Она выжидающе посмотрела на меня.

– Нет, все в порядке. Мне хорошо везде, куда не ходят боши.

– Полностью согласна. – Она замедлила шаг. – Вот, кажется, пришли. – Мы стояли перед маленьким café; краска на оконных рамах облупилась, обнажая светлое дерево. Франсуаза толкнула дверь, и когда глаза привыкли к тусклому свету, я догадалась, что это скорее бар, чем café; длинная оцинкованная стойка тянулась вдоль всего помещения. Несколько немолодых мужчин, не расставаясь со своими ballons de rouge[61], повернули головы в нашу сторону.

– Mesdemoiselles? – Бармен холодно поприветствовал нас.

– Bonsoir, monsieur, – так же холодно ответила Франсуаза, направляясь в конец бара. Я последовала за ней, задаваясь вопросом, туда ли мы попали, куда хотели, и если так, хочется ли мне здесь оставаться.

Бармен встретил нас в конце стойки.

– Пришли потанцевать? – прошептал он.

Франсуаза посмотрела на меня и кивнула. Не говоря больше ни слова, он вышел из-за прилавка и направился в дальнюю часть помещения, где толкнул дверь, жестом приглашая нас пройти. Мы уткнулись в тяжелую бархатистую портьеру, но когда отодвинули ее в сторону, оказались в довольно просторном помещении. В одном углу стояла группа музыкантов, они о чем-то болтали; несколько женщин подпирали стенку в ожидании. Проходя дальше вглубь, мы по-женски оглядывали друг друга, оценивая наряды, которые нам удалось подобрать. Почти все были одеты просто: в прямые юбки и скромные блузки; выпендриваться было бы неприлично. Окон в комнате не было, а стены были обиты тем же толстым бархатом, что служил и портьерой на входе. Свет исходил от маленьких ламп на столиках, расставленных по краям комнаты. Среди гостей было всего несколько мужчин, и мне стало интересно, как им удалось избежать отправки на принудительные работы в Германию. Возможно, они занимались чем-то крайне важным здесь, в городе, что бы это ни означало.

– Думаю, мы рановато пришли, – прошептала Франсуаза. – Давай посмотрим, не найдется ли чего-нибудь выпить.

Мы побродили по комнате и вскоре подошли к столу, уставленному стаканчиками с прозрачной жидкостью.

– Что это? – спросила я мужчину, стоявшего за столом.

– Мое собственное изобретение! – с гордостью произнес он. – Алкоголь, приготовленный из картофеля.

– Разве это не водка? – Франсуаза подняла бровь.

– Не совсем. Попробуйте.

Мы взяли по стаканчику, чокнулись друг с другом, обменявшись взглядами, и пригубили напиток.

– Mon Dieu![62] – Мое горло горело, а глаза слезились. – На вкус как чистый спирт!

– Почему бы тебе не смешать это с чем-нибудь? – предложила Франсуаза изобретателю.

– Я бы так и сделал, если бы было с чем смешивать.

– Ну, хотя бы с водой. – Я вернула ему свой стакан. – В таком виде пить это невозможно.

Он добавил немного воды из графина, что стоял у него под рукой, и я догадалась, что парень просто захотел подшутить над нами.

Мы дали ему франк и побрели прочь. Как раз в этот момент музыканты начали играть, наполняя комнату живым, но мягким ритмом.

Тут я почувствовала, как кто-то похлопал меня по плечу. Француз из метро протягивал мне руку. Его самоуверенная улыбка и выжидающий огонек в глазах заставили меня отказаться от приглашения.

– Нет, спасибо. – Я отвернулась от него и встретила удивленный взгляд Франсуазы.

– Почему ты не стала с ним танцевать? – Она подтолкнула меня локтем. – Он симпатичный, а вокруг так мало мужчин. Я бы непременно пошла.

– Наверное, я просто не в настроении.

Нежданно-негаданно Себастьян проник в мои мысли.

Глава 25

Париж, май 1944 года

Себастьян

После работы Себастьян сидел один на террасе café, думая о детях, гадая, удалось ли перевезти их дальше. Он громко вздохнул, чем привлек внимание официантки.

– Oui, monsieur? – Судя по ее взволнованному лицу, она, должно быть, истолковала его вздох как выражение недовольства. Графин с вином остался наполовину полным, как и тарелка с confit de canard.

– Могу я получить счет, пожалуйста?

Коротая время в ожидании, Себастьян оглядел кафе. Две француженки ужинали в компании четырех немецких офицеров, а чуть поодаль еще три женщины сидели за графином вина. Он догадывался, что они недолго пробудут одни. Его возмущало то, что немцы относились к Парижу как к игровой площадке, и большинство из них надеялись подцепить французскую подружку, пока квартируют здесь. Француженки казались экзотическими и загадочными, совсем не похожими на немок. Несмотря на войну, они хорошо одевались, да и вообще держались с достоинством, как будто отказываясь признавать, что живут в условиях оккупации. Элиз выделялась среди нарядных француженок – предпочитала мужские брюки и простые рубашки, короткую стрижку, совсем не пользовалась косметикой. Но как ни странно, это лишь подчеркивало ее женственность. Видимо, все дело в контрастах, подумал он, вспоминая тонкую талию, перехваченную грубым коричневым ремнем, густые блестящие волосы, высокие скулы с естественным румянцем, мягкий взгляд.

Его мысли вернулись к детям, и он решил, что пяти дней ожидания вполне достаточно. Вряд ли для него было бы слишком рискованно вернуться в книжный магазин, порыться на полках и, возможно, получить весточку. Официантка принесла счет. Он оставил щедрые чаевые, встал из-за стола и отправился в 5-й округ.

Мсье Ле Бользек выглядел удивленным, увидев Себастьяна, и не слишком обрадовался. Его лицо было осунувшимся и бледным, а глаза, обычно живые и любопытные, с тревогой метнулись к другим посетителям, когда он приветствовал Себастьяна легким кивком вместо прежнего бодрого bonjour.

Себастьян направился к стеллажу, стоявшему посередине, где увидел Элиз в первый раз, надеясь, что мсье Ле Бользек подойдет, как только представится возможность. В магазине оказалось больше народу, чем обычно, и пришлось немного подождать. Он жалел, что они не разработали секретный план и не договорились прятать сообщения внутри определенных книг. Ему нужно было знать, что стало с детьми. Наконец мсье Ле Бользек подошел, чтобы поставить несколько книг на полку перед Себастьяном.

– Прошу прощения, – сказал он, протискиваясь мимо Себастьяна. – Мне нужно добавить эти экземпляры. – Он просунул тонкую книжку между двумя толстыми томами, постучав по корешку указательным пальцем.

Себастьян догадался, что к чему, и потянулся за книгой. Он осторожно открыл ее и обнаружил под передней обложкой листок бумаги, на котором были написаны простые слова. Ils sont tous partis[63].

Мсье Ле Бользек знал, зачем пришел Себастьян, и дал ответ. Детей уже перевезли. Себастьян воспарил духом. Все получилось. Все было не зря. Он закрыл книгу, не вынимая листок, и направился к кассе, чтобы оплатить покупку.

С легким сердцем он вышел из магазина и побрел к Пантеону, а оттуда к Сорбонне – безмолвным свидетелям стольких исторических событий. Продолжая путь, он вскоре обнаружил, что стоит перед фонтаном у величественной церкви Сен-Сюльпис. Женщина торопливо пересекала площадь; стук деревянных подошв эхом отдавался в ночи, а короткие волосы развевались в такт ее шагам. Она напомнила ему Элиз, и, охваченный любопытством, он двинулся следом за удаляющейся фигурой. Поравнявшись с женщиной, он взглянул на ее профиль. Нос едва виднелся за копной волос, скрывающей половину лица.

Она вскинула голову и посмотрела на него. Страх промелькнул в ее глазах, сменившись облегчением, когда она узнала его.

– Элиз, – прошептал он.

Она отвернулась и зашагала еще быстрее.

Он посмотрел на часы.

– До начала комендантского часа осталось десять минут.

– Знаю. Вот почему я иду домой. – Она поспешила вперед.

Он догнал ее и внутренне сжался, когда нашел в себе силы снова заговорить:

– Я могу проводить, просто на случай, если тебя остановят.

– Нет! – Ее глаза заметались по сторонам, и он догадался, что она боится, как бы их не увидели вместе, но близился комендантский час, и улицы уже опустели.

– Хорошо выглядишь. – Он шагал в ногу с ней. – Куда-то ходила?

– Да, на Бастилию, – ответила она достаточно дружелюбно, что придало ему уверенности, и он продолжил:

– На танцы? – Они оба знали, что танцы для французских граждан запрещены.

Но она все же ответила:

– Да.

Укол сожаления пронзил его, когда он мысленно представил, как она танцует, смеется, радуется – и все без него.

– Жаль, что я не мог пойти с тобой. – Слова вырвались сами собой. Он вгляделся в профиль Элиз, страстно желая провести пальцем по ее переносице, по лбу, где в лунном свете виднелась небольшая морщинка.

– Детей уже вывезли, – прошептал он, довольный тем, что удалось сообщить ей хорошие новости.

Ее рука приложила руку к сердцу.

– Слава Богу. – Она замерла и повернулась к нему. – Ты сделал доброе дело. – Их глаза встретились на мгновение. Он хотел удержать ее взгляд, но почувствовал, как она напряглась, когда мимо пробежала пара женщин; встрепенувшись, она быстрым шагом двинулась через площадь. Он не отставал от нее, и наконец она свернула в узкий переулок и остановилась перед дверью бордового цвета.

Она посмотрела на него.

– Спасибо, что проводил меня до дома, Себастьян.

Она поблагодарила его! И снова назвала по имени! Дрожь удовольствия пронзила его.

– Не за что. – Он взглянул на свои часы. – Не хочешь еще немного прогуляться? Со мной ты будешь в безопасности. – Он знал, что испытывает удачу, но при лунном свете увидел, как на щеках Элиз заиграли маленькие ямочки. И в следующее мгновение исчезли. Она отрицательно покачала головой.

– Всего пять минут, – настаивал он. Элиз огляделась по сторонам, явно беспокоясь о том, что кто-то может наблюдать эту сцену. Кругом стояла мертвая тишина, хотя занавески на окнах могли и подергиваться. Он ждал, понимая, что излишняя настойчивость отпугнет ее. И тут ему в голову пришла идея. Он снял с себя китель и накинул ей на плечи, поднимая воротник. Коснувшись пальцами ее шеи, он почувствовал, как проскочила электрическая искра.

– Можешь спрятаться в этом. – Он улыбнулся.

Ее глаза широко распахнулись.

Merde! Он совершил немыслимую глупость, облачив ее в немецкую форму. Надо же быть таким ослом!

Она сбросила с плеч китель, отступая назад.

Он успел поймать куртку.

– Прости! Боже, я – идиот! Мне так стыдно!

Она подняла на него взгляд, и глубокая морщина пересекла ее лоб.

– Все в порядке, – прошептала она.

Он ждал, что она откроет дверь и оставит его, но вместо этого она медленно двинулась по улице. Его сердце запело от радости, и он с трудом скрывал улыбку, когда подстроился под ее шаг и пошел рядом.

Глава 26

Париж, май 1944 года

Элиз

Всего пять минут. Что в этом плохого? В конце концов, он рисковал жизнью, вытаскивая несчастных детей. Я вполне могла бы рискнуть пятью минутами ради него. Возможно, я перебрала с тем картофельным спиртом. В голове разливалась приятная легкость, и мир не казался таким уж мрачным. Я чувствовала, как он шагает рядом, и неведомая сила влекла меня к нему; я слышала его дыхание в тишине улицы. Все это создавало интимную атмосферу. Опасно интимную. Волнующе интимную. Я была совершенно не готова к волне возбуждения, что прокатилась по мне. Или это был страх? Что бы это ни было, но я снова ощущала себя живой. Пульс участился, и сердце забилось сильнее, отчего слегка перехватило дыхание. В воздухе витало что-то мистическое, как будто заботы и ужасы жизни испарились и я застряла где-то между реальностью и сном.

– Я думаю, мне больше всего нравится Париж, когда он спит. – Себастьян заговорил негромким голосом. – Когда он такой тихий. – После некоторой заминки он добавил: – Когда нет солдат. – Какое-то время он молчал, в задумчивости. – Это город, полный тайн, не так ли?

– Теперь – да. – Я упорно смотрела прямо перед собой, хотя как будто видела полуулыбку на его губах. – Я никогда не спрашивала тебя, как ты получил назначение сюда, – вдруг вырвалось у меня. – Кто-то оказал тебе услугу?

Он ответил не сразу и, когда я уже не чаяла дождаться ответа, заговорил, почти шепотом:

– Я был в удручающем состоянии после России.

– России?

– Да, меня отправили на фронт. Я служил в пехоте. Рядовой, никто. – Я слышала о крупном поражении Германии в России, о том, как немцы потеряли там сотни тысяч убитыми. Мы радовались новостям об их огромных потерях, но теперь я подумала о том, как оплакивали родные каждую оборванную жизнь, и о том, как цифры обезличивают смерть. – Моему отцу удалось задействовать кое-какие связи. Он и устроил меня на эту должность. – Я ждала, что он продолжит, но громкие крики и смех нарушили спокойствие. Компания пьяных немецких солдат, спотыкаясь, двигалась прямо на нас. Какой-то бугай врезался в меня, едва не сбив с ног. Он тут же раскинул руки в стороны, чтобы подхватить меня, а когда сгреб в охапку, рассмеялся. – Habe ich dir Angst gemacht?[64]

Я сбросила с себя его лапищи и отступила назад.

– Du bist direct in ihr hineingelaufen[65]! – крикнул Себастьян.

– Excusez-moi, mademoiselle[66]. – Толстяк улыбнулся мне, его зубы блеснули в полумраке. Затем он снова повернулся к Себастьяну. – Wieviel nimmt sie dafür?[67] – Другие солдаты громко захохотали. Я не поняла, что сказал тот немец, но краем глаза увидела, как Себастьян выпрямился, расправляя плечи. Я затаила дыхание, прижимаясь спиной к стене, стараясь быть невидимой. Все кругом как-то разом стихло и замерло.

Себастьян сжал тугой кулак.

– Не надо! – Я схватила его за руку.

Он обернулся. Его глаза горели дикой яростью. Солдаты снова загоготали. Затем так же внезапно, как и появились, они исчезли; их пьяный смех затихал вдалеке, пока они брели в обнимку, шатаясь, по безлюдным улицам.

Я заглянула в дикие глаза Себастьяна, мои пальцы все еще впивались в его предплечье. Наконец, как будто обжегшись, я отдернула руку.

– Все в порядке, – прошептала я. – Это не имеет значения.

Ярость в его глазах медленно угасала. – Не имеет значения? – Он пробежался рукой по волосам. – Мне стыдно за них, – вздохнул он. – И мне стыдно быть здесь, в таком качестве.

– Я знаю. – Я впервые посмотрела ему прямо в глаза, и он ответил тем же, удерживая мой взгляд.

– Что сказал толстяк? – спросила я, прерывая магию момента.

Он отвернулся и зашагал дальше.

– Ничего такого, что стоило бы повторять.

– Скажи.

– Тебе лучше не знать.

– Но я хочу знать.

Он вздохнул.

– Сказал, что у тебя красивые глаза.

– И за это ты собирался его ударить? Нет, он сказал совсем не то.

– Элиз, его слова не стоят того, чтобы их повторять. Я бы не оказал ему такой чести. Забудь это. Пожалуйста.

Конечно, тот немец оскорбил меня, но я не стала упорствовать.

– Хорошо, что ты его не ударил.

– Да, ему повезло! – Он рассмеялся, и это было так по-детски, так спонтанно, что я подхватила его смех, и напряжение спало. Должно быть, наш смех потревожил спящую крысу; она перебежала дорогу и нырнула в водосток. Я отпрыгнула назад, наступая Себастьяну на ногу. Он подхватил меня за талию, и дрожь пробежала по моему телу. – Все в порядке. Это просто крыса. – Он засмеялся, ослабляя хватку. – В Париже нынче полно крыс. – Он все не отпускал мою талию, и какое-то мгновение никто из нас не шевелился. Его прикосновение вибрировало во мне, притягивало к нему. У меня возникло непреодолимое желание прильнуть к его груди, впитать тепло его тела.

Вместо этого я отстранилась.

– Что произошло в России? – Я помнила, о чем мы говорили. Но мой вопрос был встречен молчанием и неуклюже повис в воздухе. Теперь тишину нарушал лишь перестук моих туфель и его подкованных сапог. Эти звуки эхом разносились в ночи, и казалось, будто тикают вразнобой настенные часы.

Мы шли дальше в молчании, мое дыхание гулко отдавалось в ушах.

– У меня был друг, – пробормотал он. – Его звали Хенрик.

Я замедлила шаг, замечая его поникшие плечи, улавливая дрожь в его голосе.

– Не рассказывай, если не хочешь.

– Нет, я хочу, – продолжил он. – Мы с Хенриком выросли вместе. – Я затаила дыхание, закрывая глаза. – Мы все делали вместе. – Его голос плыл в темноте. – Потом началась война. Нас обоих отправили в Россию, в одном подразделении. Поскольку мы снова были вдвоем, нам казалось, что ничего плохого случиться не может, как будто вместе мы были непобедимы; глупые мальчишки! – Он замолчал, и его слова повисли в воздухе. Я болезненно сглотнула, страшась того, что услышу. – Мы попали в засаду. Хенрик и я. Все. – Его голос стал хриплым. – Шел снег, густой. Видимость нулевая. Они появились из ниоткуда. Русские солдаты с оружием. И открыли огонь. – Он перевел дыхание. Я закрыла лицо рукой, как будто могла защитить себя от его следующих слов. – Потом все стихло. – Его голос понизился до шепота. – И тогда донеслись крики. Хенрик выкрикивал мое имя.

Он замолчал, достал из нагрудного кармана пачку «Житан», предложил мне сигарету. Я отрицательно покачала головой, наблюдая, как он прикуривает. Сделав глубокую затяжку, он зашагал дальше, глядя в какую-то невидимую точку прямо перед собой.

– Я пополз вперед, не обращая внимания на другие крики. Потом я нашел его. Он был ранен в живот. – Он остановился, стряхивая пепел с кончика сигареты на землю. Я ждала. – Столько крови. Я чувствовал ее запах. Дыра в животе была слишком большой, чтобы закрыть ее руками. Кишки вываливались наружу. Я пытался приподнять его, тащить на себе. – Себастьян пристально смотрел на меня, но его взгляд был отстраненным, как будто он и не видел меня. – Русские опять наступали. Раздались еще выстрелы. Снова крики. Хенрик был таким тяжелым. – Он сделал паузу, капли пота блестели на верхней губе, как будто эти слова жгли его изнутри. – Я споткнулся. Упал вместе с ним, прямо на него. Он весь дрожал. У меня не было сил снова поднять его и бежать. Я слышал, как русские приближаются. Он попросил меня прикончить его. – Он бросил сигарету, втирая ее в землю подошвой. – Как я мог застрелить его? Я снова попытался его поднять. Но он плакал. Он умолял меня. – Он грубо вытер лицо тыльной стороной ладони. – Я держал его голову в своих руках, и я… я…

– Ты застрелил его? – Я вздрогнула, тошнотворное чувство отвращения поднялось во мне. Уставившись на каменную стену, я попыталась отогнать образ Хенрика, лежащего в луже крови на белом снегу.

Себастьян отвернулся к стене. Он вытянул руки перед собой, упираясь ладонями в каменную поверхность, и согнулся пополам. Его плечи подрагивали. Он плакал? Неужели так плачут мужчины? Я ждала, пока он успокоится, но теперь его трясло. Я с ужасом подумала, что он вот-вот упадет в обморок, когда спазмы пронзили все его тело. Шагнув к нему, я обхватила его за спину, пытаясь поддержать.

– Себастьян. – Его имя обожгло мои губы. – Все кончено. Все в прошлом. – Я склонила голову ему на спину и держалась за него, пока дрожь не поутихла и его тело не обмякло, но не убирала руки. Я почувствовала, как он глубоко вздохнул, а затем повернулся, вцепившись в меня, как утопающий. Я позволила ему прильнуть ко мне, прижаться щекой к моей щеке, пропитывая ее теплыми слезами.

– Прости меня, Элиз. – Горячее прерывистое дыхание его слов пронзило меня насквозь. Я почувствовала, что растворяюсь, теряю себя в нем. Теряю всё.

Это потребовало всей моей решимости, всей моей воли, но мне удалось сделать шаг назад. Резкий ветер, казалось, взметнулся вихрем, пронесся между нами, отрывая нас друг от друга. Я сделала еще один шаг, и ветер просвистел сквозь меня, оставляя внутри холодную пустоту.

Для меня наступил переломный момент. Момент, который изменил бы все в моей жизни. Я взяла его за руку, притягивая обратно к себе, сокращая расстояние до одного вздоха. И поцеловала его. Отдаваясь этому поцелую каждой клеточкой своего тела.

Глава 27

Париж, май 1944 года

Элиз

Себастьян знал, где я живу, и это одновременно пугало и возбуждало меня. Каждый день, возвращаясь после работы, я чувствовала себя как на иголках, колеблясь между надеждой и опасениями. Я не думала, что он явится ко мне домой, но с другой стороны, уже видела его темперамент. Я помнила, каким осторожным он был, когда водил меня в ресторан, следил за тем, чтобы никто не увидел нас вместе. Но я была и свидетелем его импульсивности, когда он спасал меня на рю де ля Помп; его смелости, когда он согласился вывезти детей; его ранимости прошлой ночью. Я вспоминала, с каким отчаянием мы бросились в объятия друг друга, будто остались одни в целом мире.

Звонок в дверь прервал мои мысли. Сердце подскочило к самому горлу, хоть я и не верила, что это был он, но стоило только допустить такую возможность, как мой пульс участился.

– Открою! – крикнула я и, схватив куртку, побежала к двери.

Душа ушла в пятки. На пороге стояла женщина с пакетом.

– Мадам Шевалье?

– Я ее дочь, – ответила я, забирая у нее пакет. Неоправданное разочарование охватило меня, когда я вернулась на кухню, чтобы отдать посылку матери, даже не задерживаясь, чтобы посмотреть, что там внутри.

Прошла неделя.

Нет, решила я после долгих и мучительных раздумий, Себастьян не придет.

Мне предстояло самой найти его.

Я согласилась какое-то время держаться подальше от книжного магазина. Но туда могла пойти Изабель. Разве нет? На самом деле ей это ничем не грозило. Да ей и не пришлось бы ничего делать. Мсье Ле Бользек догадался бы, почему я послала ее, и если бы было сообщение для меня, он смог бы передать через нее – скажем, с книгой.

Я попросила ее зайти в магазин на следующий же день, сказав, что мне нужен сборник коротких рассказов. Изабель обрадовалась возможности выйти в город одной, в субботу днем, и домой она вернулась явно взволнованная.

– Угадай? – Она вошла на кухню, держа под мышкой сверток в коричневой бумаге.

– Что? – осторожно спросила я, отрываясь от брюквы, которую натирала на терке.

– В магазине был бош.

Ком подступил к горлу.

– Я же просила тебя – не произноси это слово. – Мама вытерла руки о фартук, поворачиваясь к Изабель.

– И что он делал? – Я не могла удержаться от вопроса. Это мог быть кто угодно, но я знала, что это он, Себастьян.

– Разговаривал с мсье Ле Бользеком, – ответила Изабель.

– О чем он думает, вступая с ними в разговоры? – Мама вздохнула. – Он вообще не должен привечать их в своем магазине. Как только эта война закончится, люди все ему припомнят.

– Немцам тоже разрешено заходить в книжные магазины, мама. – Я закусила губу, опасаясь, что наговорила лишнего. – Никто никогда не заподозрил бы в мсье Ле Бользеке коллаборанта.

Мама нахмурилась.

– Ты не знаешь, на что способны люди.

Я слышала, что она сказала, но мои мысли были заняты посылкой, которую Изабель все еще держала под мышкой.

– Это мне? – спросила я.

Она протянула мне сверток.

– Мсье Ле Бользек сказал, что ты просила эту книгу. – Изабель выдержала паузу. – И чем она так хороша?

Я пожала плечами, изображая безразличие, и покрутила сверток в руках. Он был перевязан бечевкой и, очевидно, предназначен только для меня. Но как я могла улизнуть, чтобы вскрыть его втайне от всех? Я уже чувствовала, как в меня впивается мамин взгляд. Я села за кухонный стол, стараясь дышать ровно, положила пакет перед собой и развязала веревку. Оберточная бумага соскользнула.

– Да. Я помню, что просила отложить ее для меня. – Мое сердце забилось сильнее, когда я вспомнила, как Себастьян покупал эту книгу, когда мы впервые встретились в магазине.

– Что это? – Мама заглянула мне через плечо.

– Поэзия. – Прозвучало фальшиво, как мне показалось.

– Поэзия? – Судя по интонации, мама была немало удивлена.

– Я подумала, что было бы неплохо почитать для разнообразия какие-нибудь стихи.

Мама нависла надо мной, ожидая, когда я открою книгу.

– И это все? – В голосе Изабель сквозило разочарование.

– А что еще, по-твоему, могло быть? – Я постаралась произнести это легко, беззаботно.

– Ну, не знаю. Что-нибудь получше поэзии. – Она отвернулась, как будто ей уже наскучил этот разговор.

– Почему бы тебе не почитать нам какое-нибудь стихотворение? – Я уловила нотку иронии в словах мамы.

Я открыла книгу на середине – предположив, что это самое безопасное место. У меня возникло отчетливое ощущение, что Себастьян не так давно читал эту самую страницу. Я начала читать вслух.

– Est-ce á nous qu’il prête l’oreille? Кому Он внемлет – нам?

– Est-ce aux anges? Est-ce aux demons? A quoi songe-t-il, lui qui veille. Иль ангелам? Иль демонам? Что думает, когда глядит на нас…

Я замолчала. Себастьян, должно быть, отдал эту книгу мсье Ле Бользеку, чтобы тот передал мне, и где-то внутри оставил послание, но не могла же я искать, когда мама нависала надо мной, как стервятник. Я захлопнула книгу, отчаянно желая уединиться в своей спальне.

– Почему ты перестала читать? – Мама подняла бровь. – Мне очень понравилось.

– Тогда я выберу что-нибудь и прочту вечером, после ужина. – Я отложила книгу в сторону и вернулась к натиранию брюквы.

Только через час подвернулась возможность проскользнуть в свою комнату, не вызывая подозрений. Я закрыла дверь и села на кровать. Наконец-то я осталась одна. На этот раз я открыла книгу на первой странице. И там была надпись.

Любовь моя, Лиз,

Моя жизнь началась с тебя.

Твой навсегда,

С.

Я поднесла открытую книгу к лицу, вдыхая запах бумаги, печати, пытаясь уловить его запах, испытывая трепет перед неведомым. Из книги выпал листок бумаги. Я подняла его – набросок карты Венсенского леса со стрелками, указывающими на озерцо Сен-Манде, и припиской внизу. Ориентируйся по белым меткам на деревьях. Семь часов. В субботу и далее каждый день, пока не придешь.

Мое сердце воспарило. Мир засиял яркими красками, исполненный надежды. Я бросила взгляд на часы и увидела, что уже семь. Он наверняка там, ждет меня. Мое тело пронзила сладкая дрожь нетерпения. Завтра. Я пойду туда завтра.

Следующим вечером, по счастью, воскресным, я сказала маме, что собираюсь встретиться с другом и к ужину меня ждать не стоит.

– Вернусь до комендантского часа, – заверила я ее.

– Я знаю, что вернешься, – огрызнулась она в ответ. – Но куда ты так торопишься?

– На встречу с хорошим другом. – Я поспешила уйти, прежде чем она успела сказать что-нибудь еще.

Я воспользовалась велотакси, чтобы добраться до Шатле, уговаривая жилистого велосипедиста быстрее крутить педали, а затем на метро поехала в сторону Венсена. Только в лесу мне удалось успокоиться; я задышала ровнее, слушая вечернее пение птиц, пока брела по берегу озера. Оглядывая стволы, я так и не увидела следов белой краски. С замиранием сердца я осмотрела сотни деревьев, задаваясь вопросом, как же найти те, что он разрисовал. Продираясь сквозь густые заросли, я отчаянно искала знаки. И наконец увидела смазанное пятно белой краски на стволе толстого дерева. Я провела по нему рукой, сердце забилось в горле. Он где-то здесь! Я огляделась в поисках следующей метки. Она нашлась всего через два дерева от меня, а потом еще через пять деревьев. А дальше – ничего.

Вокруг было не так много людей, но мне пришлось сдержаться, чтобы не окликнуть его, пока я переходила от дерева к дереву, пробираясь сквозь низко нависающие ветки и подлесок. Когда я подняла глаза, мое внимание привлекла одинокая белая роза.

– Себастьян, – прошептала я, потянувшись к цветку, ощущая нежный шелк лепестков.

Откуда-то донесся шорох. Я оцепенела. Чья-то рука схватила меня и протащила через узкий просвет между кустов, так что я расцарапала себе ноги и предплечья. Подавив крик, я позволила Себастьяну вывести меня на небольшую полянку, где на неровной земле, заросшей крапивой, было расстелено грубое коричневое одеяло; посередине стояла бутылка красного вина, рядом лежал целый кругляш камамбера. Себастьян притянул меня к себе, крепко обнимая за талию. Мое дыхание участилось, наши лица почти соприкоснулись.

– Ты пришла, – пробормотал он. – Я думал, ты никогда не придешь.

На какое-то мгновение мы оба замерли. Все это казалось нереальным, как будто я ступила в тайный сад. Неужели такое возможно – чтобы мы стояли так близко друг к другу и я слышала его дыхание, чувствовала запах его кожи? Мне хотелось прикоснуться к нему, и я протянула руку к его лицу. Он схватил мои пальцы и поднес их к своим губам. Другая его рука легла на мою поясницу, притягивая меня еще ближе к нему, и вот уже его щетина терлась о мою щеку.

У меня не было слов. Вместо этого я ласкала его губы, нежно раздвигая их, зная, что, как только мы сольемся в поцелуе, пути назад уже не будет. Не будет никакого «раньше». И потому я медлила, продлевая этот восхитительный момент, прежде чем все разлетится на миллион осколков, которые мы никогда не сможем собрать обратно. Я чувствовала страстную настойчивость в его дыхании, но он ждал. Он ждал меня.

Поцелуй, когда он все-таки случился, поначалу был робким; мы исследовали, пробовали друг друга на вкус, но уже вскоре целовались как одержимые. Я не могла им насытиться, я хотела всего. Какая бы толика здравомыслия у меня ни оставалась, исчезла и она.

Глава 28

Париж, июнь 1944 года

Элиз

Единственный способ сохранить секрет – это не рассказывать его ни одной живой душе. Но как скрыть любовь, что струилась по моим венам, зажигала свет в моих глазах, пылала румянцем на моих щеках? Я вертелась перед зеркалом, пытаясь заставить себя выглядеть несчастной, пытаясь погасить сияние. Но любой, кто хорошо меня знал, различил бы фальшь. Мама – уж точно, я видела это по ее косым взглядам и поджатым губам. Она чувствовала, что во мне что-то изменилось, но это скорее беспокоило ее, чем радовало. Еще бы. То были времена, когда тайные улыбки и легкость духа вызывали подозрения.

Но она ничего не сказала в тот первый вечер, когда я вернулась. Молчала и все последующие вечера. Однако знала, что я что-то скрываю, догадалась уже по тому, как я отвела глаза, когда вернулась сытая после того, как они с Изабель поужинали. Я приносила им хлеб и сыр, однажды даже клубнику. Это была моя ошибка. Мама отказалась от клубники, и пришлось отдать ее Изабель, которая проглотила ягоды без каких-либо вопросов, в то время как мама наблюдала, сложив руки на груди и поджав губы, а я стояла рядом, проклиная себя, идиотку, за то, что сделала все это настолько очевидным.

– Как его зовут? – наконец спросила она, пока Изабель смаковала клубнику, закрыв глаза, в полнейшем экстазе.

Я уставилась на маму, зная, что теперь разговора не избежать.

– Себастьян, – выдала я после некоторой заминки.

– Себастьян – и все?

Я не могла произнести его фамилию. Как бы я посмела принести немецкое имя в наш дом?

– Он наполовину француз, – уклончиво ответила я, вспоминая слова мсье Ле Бользека, когда он пытался заставить меня увидеть Себастьяна в другом свете. И свой ответ: Какая разница? Он одет в нацистскую форму!

– Наполовину француз? – Ее слова прозвучали медленно, натужно, и между ними повис невысказанный вопрос.

– Его мать – француженка. А отец… немец.

Изабель подняла глаза, и воздух на кухне наполнился густой тишиной, отчего стало трудно дышать. Я тяжело опустилась на стул, но вскинула голову. Мне хотелось защитить его, но как? Не могла же я рассказать о детях, которых он спас. И о том, что он не такой, как другие.

– Изабель. – Мама расправила плечи. – Иди спать.

Изабель, явно чувствуя напряжение, оказалась достаточно мудрой и не стала спорить, а тихо выскользнула, оставляя меня наедине с мамой.

– Во что, по-твоему, ты играешь? – прошипела она. – Если бы только твой отец был здесь. Ради всего святого, что ты творишь? – Ее слова лились потоком. – Немец? Я думала, ты их ненавидишь. Ты что, рехнулась?

– Это не его вина, что он немец.

Она изумленно уставилась на меня.

– И это не наша вина, что мы – узники в собственной стране. Мне наплевать, чья это вина. Что случилось с твоими убеждениями? Он – враг.

– Он просто человек. Он не хотел этой войны так же, как и мы.

– Ты сошла с ума! – Она прижала руки к вискам, как будто не могла все это воспринять. – Война скоро закончится. – Она сделала паузу, чтобы перевести дух. – И что потом? Ты думала об этом? Ты пожалеешь. Мы все пожалеем. Ты подумала об Изабель? Ты вообще считаешься с нами? Кто знает, что может случиться с людьми, с людьми, которые…

– Нет, мама. Пожалуйста, все не так. Ты его не знаешь. – Мне очень хотелось рассказать ей, как Себастьян помогал спасти детей, но я не могла говорить о таких вещах. Это было слишком опасно.

– Как ты можешь быть такой наивной? Такой глупой?

– Мама, пожалуйста. Никто не знает, где я встречаюсь с ним. И это всего на час, не больше.

Она выхватила миску из сушилки для посуды. На мгновение мне показалось, что миска полетит на пол, но мама бросила ее в раковину.

– Я устала. – Она вытерла глаза тыльной стороной ладони. – Я устала жить в страхе. Устала быть голодной. Устала от вечных поисков еды для нас. А ты только о немце своем и думаешь. Как ты можешь быть такой эгоистичной?

– Я думаю не только о нем. И никто не знает о его существовании.

– Ради всего святого, зачем тебе сейчас так рисковать? Союзники уже высадились на побережье Нормандии. Армии в пути. Нам просто нужно продержаться еще немного.

– Я знаю, мама. Знаю. – Я шагнула к ней, взяла ее руку и накрыла своей ладонью. – Я тоже это чувствую, мама. Освобождение придет. Но, пожалуйста, позволь мне провести это время с Себастьяном. – Я сжала ее руку. – Я люблю его.

Она отдернула руку и сердито посмотрела на меня.

– Не вздумай рассказать об этом своему отцу, – произнесла она угрожающим тоном, когда пронеслась мимо меня прочь из кухни.

Глава 29

Париж, 15 августа 1944 года

Себастьян

Мягкое ровное дыхание Элиз подсказало Себастьяну, что она еще спит. Их руки были сцеплены под простынями; он осторожно высвободил свои пальцы. Повернувшись на бок, он долго смотрел на нее, пока лучи раннего утреннего солнца пробивались сквозь щели в ставнях, высвечивая ее лицо, ее скулы. Она осталась у него на всю ночь впервые с тех пор, как они полюбили друг друга всего четыре месяца назад. Они здорово рисковали, ведь ей пришлось солгать матери. Но оно того стоило. Каждая минута была бесценна.

Он провел линию от ее уха до ключицы, где его пальцы замерли во впадинке. Элиз тихонько пошевелилась.

– Тсс, Лиз, – прошептал он. – Спи. – Эта часть ее тела казалась интимной, сокровенной. Открытой для чужих глаз, но не для прикосновений. Имела ли она какое-то название? Если нет, то его следовало бы придумать. Особенное место. Как тайное «я». Элиз впустила его в себя, полностью доверившись ему, и он открылся ей вместе со своими страхами и тревогами. Наклонившись вперед, Себастьян коснулся губами этой теплой впадинки, зная, что никогда не предаст то доверие.

Он погладил ее по волосам, надеясь успокоить и вернуть в сладкие сны. Он хотел впитать эти моменты, запечатлеть в своем сознании каждую мельчайшую деталь; то, как подергивались в дреме ее веки, как розовели ее щеки в минуты возбуждения, как она тянулась к нему во сне. Ему нужно было сохранить все это в закромах памяти, чтобы в разлуке он смог бы воспроизвести драгоценные воспоминания. Эти мгновения с ней, мимолетные, ускользали из его рук, прежде чем он успевал за них ухватиться. Он жаждал чего-то, за что мог бы держаться вечно. Он хотел написать стихи о ней. Полурифмы всплывали в его сознании, пытаясь вырваться наружу, неуверенные в себе. Он боялся их воздействия, как только они окажутся на воле. Сила слов. Слова лгали. Слова предавали. Слова убивали. Что, если они напугают ее? Что, если заставят ее почувствовать себя в ловушке? И в какой-то мере ответственной за него? Что, если слова погубят магию?

Элиз снова пошевелилась; на этот раз слегка повернув бедра, она легла на бок, лицом к нему; не открывая глаз, она обвила рукой его шею, притягивая его к себе; ее рот искал его губы.

Позже, когда они, измученные ласками, лежали бок о бок, соприкасаясь влажными телами, она погладила его по щеке. Он выжидал, зная, что она хочет заглянуть в него глубже, прочувствовать его до донышка.

– Ты веришь в любовь с первого взгляда? – тихо спросила она.

Он на мгновение закрыл глаза, размышляя.

– Нет. – Конечно, он не верил. Очевидно же, что это не более чем инстинкт спаривания. Какой идиот стал бы доверять подобному животному инстинкту?

– Я тоже не верю. Я тебя даже не разглядела толком, когда впервые увидела в книжном магазине.

– Ты видела только военную форму.

– Да, и она меня напугала.

– Ну, я тоже едва взглянул на тебя.

Она легонько ущипнула его за щеку.

– Неужели?

– Я знал, что ты не хочешь привлекать внимание. Тем более – мое внимание. Но я тебя приметил. – Он поиграл с ее пальцами. – И ты меня заинтриговала.

– Продолжай, – подбодрила она его.

Его тронуло, что она хотела слышать, как он говорит о ней.

– Ты показалась мне дерзкой. И храброй. Я знал, что ты боялась тех полицейских, но виду не показывала. – Он отпустил ее пальцы. – Меня это восхитило. – Он провел рукой по ее волосам. – Но я чувствовал, что ты можешь попасть в беду.

– Ты подумал, что спасешь меня?

– Нет. – Он пристально посмотрел на нее. – Я знал, что это ты спасешь меня.

– Спасу тебя для себя. – На ее щеках заиграли ямочки, когда она улыбнулась ему.

– Я никогда не буду принадлежать никому и ничему, кроме тебя. – И в тот момент он ощутил себя совершенно свободным человеком. Свободным от своей страны. Свободным от своей семьи. – Мы принадлежим друг другу, – пробормотал он. – И что бы ни случилось, с нами останутся наши воспоминания. – Он думал о длинных весенних вечерах в Венсенском лесу, на поляне среди зарослей ежевики и жгучей крапивы. Где он расстилал на земле одеяло, снимал сапоги, фуражку, китель и рубашку, освобождаясь почти от всего, что навешивало на него ярлык, и чувствовал, что может быть самим собой. Он знал тогда, что таких мгновений будет немного, и поэтому дорожил каждым из них, смаковал их, как винтажное вино. Только они были в миллион раз вкуснее.

– Вспомни наши чудесные вечера. – Она, казалось, читала его мысли. – Ты все так продумывал. В первый раз я страшно боялась. Испуганная, но взволнованная. Ты тогда так хорошо все обустроил, замаскировал, и мы как будто перенеслись в другой мир. – Она пристально посмотрела на него. – Я бы пошла за тобой куда угодно. С тобой я чувствую себя защищенной.

– Куда угодно?

– Пока мы вместе. – Она вздохнула. – Давай сбежим. Далеко-далеко.

Он знал, к чему клонится этот разговор; они уже не раз говорили об этом.

– Но куда бы мы подались? У меня нет машины, а даже если и была бы, бензина не достать.

– Мы могли бы раздобыть лошадей.

Он рассмеялся. Такого она еще не предлагала.

– И чем их кормить?

– Травой. Листьями.

– Но трава вся высохла. Лето было жаркое. – Он поцеловал ее ухо.

– Мы могли бы останавливаться на фермах. Там должно быть сено.

– И куда бы мы поскакали на этих лошадях? – В его беззаботном голосе звучали дразнящие нотки.

– На юг. – Она пробежалась пальцем по его бедру. – Куда-нибудь подальше отсюда. К черту на кулички.

– Где ж ты найдешь такое место, когда они повсюду. – Союзники приближались, а движение Сопротивления собирало свои силы. До начала решающих боев оставалось совсем немного времени, дни немцев были сочтены.

– Мы спрячемся, – настаивала она.

– А как насчет маки[68] и Сопротивления? – По правде говоря, он боялся их больше, чем англичан или американцев.

– Ты просто не хочешь убегать со мной, я угадала? – Она ущипнула его за подбородок.

Он поймал ее руку, поднес к своим губам. Бесформенные слова подступали к горлу и снова проваливались обратно. Слишком несовершенные, неуправляемые, необъятные. Ему просто хотелось, чтобы она впитала все те чувства, что он испытывал к ней. Обхватив ее талию руками, он притянул ее ближе, крепко прижимая к себе, накрывая ее рот неистовым поцелуем и жарким дыханием, как будто мог вдохнуть в нее свои мысли.

Теперь ему предстояло произнести другие слова, но не слова любви. Трудные слова, которые пришлось вытаскивать из глубин сознания, где прятались все его тревоги.

– Лиз, ты сильно рисковала, приходя сюда.

– Но меня никто не видел. Было темно.

– У стен есть уши. Ты знаешь, как это бывает; никому нельзя доверять. Тебя не должны здесь найти. Очень скоро немцы потеряют Париж. – Он отстранился, прислонившись к спинке кровати. – Это вопрос нескольких дней, и как только французы одержат верх, многие из них впадут в неистовство, движимые жаждой мести. Наступит жестокое время. Любой, кто сотрудничал с немцами или сочувствовал им, будет вынужден заплатить за это.

– Но ко мне это не относится!

– Ты действительно думаешь, что они станут тебя слушать? Люди видели, как ты разговаривала со мной в книжном магазине. Те полицейские – они вспомнят тебя. И не преминут задать вопросы. – Тошнотворное чувство поднялось в животе, стоило только подумать, что с ней может случиться. – Тебя не должны здесь увидеть. Ты должна пойти домой. – Он помолчал. – Ты говорила своей матери, что идешь сюда?

– Нет.

– А что ты сказала?

– Сказала, что переночую у Франсуазы, моей подруги из банка. Мол, взяли работу на дом, поскольку банки закрываются. – Она подняла на него взгляд. – Хотя не думаю, что она мне поверила.

– Она знает, что ты встречаешься со мной.

– Да.

– Ты не рассказала ей о приюте?

– Нет, конечно, нет. Она думает, что я всего лишь таскала туда одежду.

Он прижал ее голову к своей груди.

– Она сообразит, что лучше помалкивать.

Элиз отстранилась и взглянула на него.

– Но у нас еще есть сегодняшний день, не так ли? Скажи мне, что у нас еще целый день.

– Я не знаю, сколько у нас времени. Мы ждем новых приказов, но некоторые уже начали выезжать из города. Они боятся, что французы возьмутся за оружие, да и союзники на подходе. Это пугает их больше, чем трибунал.

– Может, и тебе стоит уйти?

– Нет. Я буду ждать приказа.

– Тогда у нас есть сегодняшний день!

– Да. Жаль, что не могу свозить тебя в какое-нибудь особенное место.

– Куда бы ты меня отвез?

– К морю, – ответил он. – Мы бы поплавали, а потом устроили пикник на берегу.

– Говори, – ободрила она его.

– Мы бы катались на велосипедах, – продолжил он. – Нет, – спохватился он. – На одном велосипеде. Ты бы сидела на раме, чтобы я мог обнимать тебя.

– А что бы у нас было на пикнике?

– Бутылка вина. Красного. Хлеб и сыр, и фрукты, да – яблоки и виноград. – Он замолчал, целуя ее в макушку.

– А шоколад?

– Конечно. Как я мог забыть? И шоколад тоже. – Он взял ее за руку. – Лиз, у меня идея.

– Какая?

– Давай представим себе этот день у моря, только мы вдвоем. – Он поднес ее руку к своим губам и, глядя поверх нее, тихо заговорил:

– Но потом ты пойдешь домой. – Он посмотрел на нее, проверяя, согласится ли она. – Я мог бы выйти, купить немного еды, и мы устроим пикник прямо здесь, в этой комнате. Сядем у открытого окна и притворимся…

– Как дети, – перебила она. – Притворимся взрослыми.

– Как взрослые. – Он улыбнулся. – Притворимся детьми.

Она слегка рассмеялась:

– Безопасно ли выходить на улицу? И где ты достанешь еду? В магазинах шаром покати.

– Лиз, дорогая, у меня связи. – Он постучал указательным пальцем по переносице, имитируя тот странный жест, означающий призыв сохранить что-то в тайне, улыбаясь про себя.

– Тогда иди. – Она поцеловала его руку. – И возвращайся с угощением для пира.

Он поцеловал ее в щеку и отпустил. Потом натянул брюки и рубашку, но не стал надевать китель и фуражку и вышел из комнаты. Он держался ближе к стенам домов, направляясь к узкому проулку, где иногда покупал еду на черном рынке. Мимо прогрохотал грузовик, заставляя его вздрогнуть. Оглянувшись, он увидел, что кузов доверху набит матрасами. Вплотную за грузовиком следовал танк в камуфляже из листьев и веток. Немцы покидали Париж, забирая с собой припасы. Он поспешил за продуктами для пикника. Время было на исходе.

Он с облегчением обнаружил, что маленький магазинчик открыт, и там по-прежнему рады его обслужить. Он купил столько, сколько смог, горя желанием побаловать Элиз.

– С возвращением. – Элиз поцеловала его в щеку, как жена, встречающая мужа дома. – Чем разжился?

Он взглянул на одеяло, расстеленное на полу под распахнутым окном, и рассмеялся.

– Какое прекрасное место для пикника. – Он торжествующе потряс бутылкой вина. – Petit Bordeaux[69], «Шато Марго». Думаю, тебе понравится. – Он поставил бутылку на одеяло и вытащил из пакета целую головку камамбера.

– Где, черт возьми, ты все это взял?

– О, я знаком с парочкой жуликов. – Он улыбнулся, вытаскивая еще один предмет в коричневой бумажной обертке, и, чтобы подразнить, принялся медленно разворачивать бумагу.

– Шоколад! – Она вырвала плитку у него из рук и прижала к груди. – Я не видела шоколада с тех пор, как… Что там еще у тебя? – Она попыталась заглянуть в пакет.

– Ха, просто подожди и увидишь. – Он устроился на одеяле, вытянув ноги перед собой. – Не хочешь ли попробовать вина?

– Но еще только одиннадцать утра, – запротестовала она.

– Это так. Но нам есть что отпраздновать. – Он достал штопор и извлек пробку с приятным хлопком, после чего разлил вино по кружкам из ванной.

Возможно, это казалось странным – торчать в гостиничном номере в чудный летний день, пить красное вино из кружек, но в тот момент Себастьян не назвал бы никакого другого места, где предпочел бы находиться.

– За мир. – Элиз подняла свою кружку.

– За мир. – Он чокнулся с ней. – Что бы ни случилось, Лиз, – тон Себастьяна стал серьезным, – я всегда буду помнить этот день. Спасибо тебе.

– Тебе не нужно меня благодарить.

– Нужно. – Слова застряли у него в горле.

Она склонилась над ним, смывая поцелуями остатки слов. А потом резко отстранилась.

– Я умираю с голоду!

Звук артиллерийского залпа вдалеке заставил их вздрогнуть.

– Все в порядке. – Себастьян выпрямил спину. – Это далеко.

Элиз положила голову ему на грудь.

– Почему бы нам просто не уехать? Когда наступит зима, все это уже закончится. – Он погладил ее по волосам, но ничего не сказал. – Мы были бы в безопасности, – продолжила она. – Я знаю. И мы были бы вместе.

– Лиз, – он взял ее за руку, – нам суждено быть вместе. Мы что-нибудь придумаем.

Глава 30

Париж, 16 августа 1944 года

Элиз

Я выскользнула из постели, спешно собирая свое нижнее белье, разбросанное по полу. Мне следовало еще вчера вернуться домой. Бедная мама, она же не глупа; наверняка догадалась, где я нахожусь, и ужасно волнуется.

Себастьян сел на кровати, взял с тумбочки пачку «Житан». Не говоря ни слова, он выбил сигарету и закурил. Обычно он не курил в постели. Мне стало интересно, думает ли он о том же, о чем думаю я. Не растрачиваем ли мы впустую то короткое время, что нам отвела судьба? Правильно ли мы поступаем? Мое сердце кричало мне, умоляло остаться, но кто бы доверился сердцу, когда наши жизни были в опасности?

Я сознавала, что когда выйду за эту дверь, мы, возможно, никогда больше не увидимся. Как мы могли вот так отпустить друг друга? Я хотела провести с ним каждую последнюю минуту; это все, что имело значение. Остальное могло катиться к черту. Повернувшись к нему спиной, я закрыла глаза, и мое сердце ухнуло куда-то вниз. Я отступила чуть дальше от кровати, просто чтобы посмотреть, что произойдет. Ничего не произошло; он не произнес ни слова и не шелохнулся. Я нагнулась, подняла с пола лифчик, в одно движение нацепила его, потом отыскала свою рубашку. Себастьян все молчал, продолжая курить. Я застегнула рубашку, взяла брюки со спинки стула и натянула их.

У меня возникло такое чувство, будто между нами разрастается пропасть, в которую я вот-вот упаду, тогда как он стоит на краю, наблюдая. Мне страстно хотелось сорвать с себя одежду и снова броситься в его объятия – обнаженной, смеющейся и храброй. Ради этих мгновений – мгновений с ним – и стоило жить.

Подошла очередь сандалий. Я сунула в них ноги и сделала еще один шаг к двери. Останови меня! Останови меня! Я мысленно умоляла его. Не позволяй мне уходить. Никогда. Но в комнате стояла тишина, которую нарушал лишь стук моего сердца. Какой-то саморазрушительный импульс помешал мне обернуться, когда я потянулась к ручке двери.

– Лиз. Не уходи так. – Моя рука замерла в воздухе. Я услышала, как он встает с кровати, направляясь ко мне, затем почувствовала его руку на своем плече. Он развернул меня лицом к себе, мягко прижимаясь носом к моему носу.

– Просто пообещай мне, что ты не умрешь, – прошептала я.

Он поцелуями смахнул мои слезы, затем прижался губами к моему уху.

– Доверься мне, Лиз. Мы будем вместе.

Я хотела ему верить. Мне нужно было верить ему. Невыносима была сама мысль о том, что мы вот так расстанемся, попрощаемся в его гостиничном номере, не оставляя после себя ничего, в чем можно найти поддержку. Я осторожно сняла с шеи ожерелье, которое родители подарили мне на восемнадцатилетие – одинокую красную рубиновую розу на серебряной цепочке, и вложила ему в руку. – Обязательно верни это мне. – Я нежно поцеловала его сомкнутые губы.

– Лиз, – прошептал он. – Я обещаю. Административный персонал, таких как я, эвакуируют до прихода союзников. Я вернусь в Германию до окончания войны. Как только боевые действия прекратятся, я приеду к тебе. Это не займет много времени.

В его устах все звучало так просто, что я почти поверила ему.

– Это безопаснее, чем пытаться бежать, – добавил он. – Я не хочу подвергать тебя еще большему риску. – Он закрыл глаза и поцеловал меня в лоб. – А теперь иди.

Я снова повернулась к двери, на этот раз мои пальцы коснулись ручки. И я потянула ее на себя, открывая.

Я прошла по коридору, спустилась по лестнице; мое сердце раскалывалось с каждым шагом. Сосредоточившись только на том, чтобы ставить одну ногу вперед другой, я ввела себя в состояние оцепенения, зная, что если позволю хоть одной эмоции прорваться наружу, то сразу же побегу обратно.

Было почти облегчением выйти на улицу; шум машин, тягачей и крики людей обрушились на меня как напоминание о том, что я все еще здесь, в этом мире. Яркое солнце слепило глаза, и я прикрыла их рукой, оглядываясь вокруг. Мимо прогрохотал грузовик, битком набитый немецкими солдатами; стволы их винтовок и пулеметов смотрели на окна жилых домов. Я прижалась к стене, спасаясь от потока легковых и грузовых машин; они сигналили, тормозили, вставали под погрузку. Я замерла в нерешительности, напуганная этой зловещей суматохой. Сделав глубокий вдох, я все-таки отлепилась от стенки и зашагала к метро. Я почему-то не удивилась, обнаружив, что оно закрыто, и продолжила путь пешком. Грузовик с открытым кузовом перегородил дорогу, и, обходя его сзади, я увидела, как немецкие солдаты загружают туда прикроватные столики. Я остановилась, сердце заколотилось от ярости. Они все еще обворовывали нас – увозили с собой нашу мебель! Один из них замешкался, опустил свой груз на землю и уставился на меня. Я выдержала его взгляд. И он подмигнул, как будто делая меня соучастницей воровства. Потом он присел на краешек стола, небрежно достал сигарету из кармана брюк и закурил, не сводя с меня глаз.

С высоко поднятой головой, встречая его взгляд, я прошла мимо него, не сказав ни слова. Я слышала, как он присвистнул у меня за спиной, но не обернулась. Мне потребовалось колоссальное мужество, чтобы уйти от Себастьяна. Со всем остальным я бы справилась играючи.

Глава 31

Париж, 16 августа 1944 года

Элиз

Я долго добиралась до дома, по пути пересекая мост на острове Сен-Луи. Девочка лет десяти стояла посередине моста, на шее у нее висел поднос, полный ярких безделушек. Она поймала мой взгляд, и я подошла.

– Чем ты торгуешь?

– Это броши, – ответила она. – Синие, белые и красные.

Я огляделась вокруг, беспокоясь за нее, но немецких патрулей не было видно.

– Будь осторожна, – все равно прошептала я, роясь в кармане в поисках мелочи. – Я возьму три. – Мое сердце учащенно билось, когда я забирала у нее броши. Это было опасно, но казалось шагом к победе. А она приближалась с каждым часом.

На площади Одеон мое внимание привлек плакат на углу. Национальный фронт призывал всех парижан присоединиться к FFI (Французским внутренним войскам – отрядам де Голля) или народному ополчению и сражаться с немцами. Мое сердце подпрыгнуло, стоило мне подумать о том, чтобы вступить в их ряды, но разве это возможно теперь? Мысли о Себастьяне, оставшемся в полном одиночестве в гостиничном номере, вызвали у меня боль тоски и отчаяния. Что во мне осталось для борьбы?

Я постояла с минуту на площади Сен-Сюльпис, глядя на церковь, собираясь с силами перед встречей с мамой. Потом завернула за угол и пошла домой.

Мама распахнула дверь, прежде чем я успела вставить ключ в замок. Она быстро впустила меня внутрь и тотчас разразилась гневной тирадой:

– Ты была с ним! Не с Франсуазой! Она приходила сюда, спрашивала о тебе. Мне пришлось сказать, что я не знаю, где ты. Какой позор! – Она сложила руки на груди, преграждая мне путь, словно баррикадой.

– Прости. – Я чувствовала себя опустошенной, эмоционально истощенной. Я просто хотела, чтобы меня оставили в покое. Но это был не вариант. Я последовала за мамой на кухню.

– Садись. – Она выдвинула кухонный стул. Я плюхнулась на сиденье, готовая к нотациям. Она села рядом со мной и какое-то время молчала. Наконец она тихо произнесла: – Я понимаю твои чувства.

Я ожидала упреков и порицаний, но вместо этого услышала: – Возможно, у меня есть решение. – Она глубоко выдохнула и как будто сдулась. – Я тут подумала… О тебе и… и Себастьяне. – Она впервые назвала его по имени. – Он ведь наполовину француз, не так ли?

Я кивнула.

– И он говорит по-французски, как француз?

– Да.

– Я знаю, как много он значит для тебя, Элиз. – Она изучала мое лицо, но я не шелохнулась. – Одному богу известно, что с ним станет, когда придут союзники. Но уж точно ничего хорошего. Здесь он был бы в большей безопасности.

– Что ты имеешь в виду?

– Ты могла бы привести его к нам. Выдадим его за нашего кузена.

– Что? А как же соседи? – То мама и слышать о нем ничего не хотела, а теперь предлагает приютить его. Я скорее растерялась, чем обрадовалась.

Мама вздохнула.

– С соседями я разберусь. Я бы предпочла, чтобы ты была здесь, под нашей крышей, чем там, с ним.

Она не знала, что я вернулась домой навсегда, что оставила Себастьяна. Я чуть не призналась ей, но мысль о том, что он будет здесь, со мной, была слишком соблазнительной. Неужели такое возможно? Я позволила себе представить это на мгновение, и мое сердце воспарило, но снова ухнуло вниз, стоило только подумать о соседях.

– У мадам консьерж нюх, как у собаки. Она же стукач.

– Не беспокойся о ней.

– Но она увидит, как он войдет. Спросит, кто такой. – До конца ли мама все продумала?

– Я встречу его снаружи и войду вместе с ним, пока ты займешь ее чем-нибудь. Поделишься с ней картошкой, что мы купили у Жоржа. Этого будет достаточно, чтобы отвлечь ее от всего остального.

– Ты уверена, мам? – Я не хотела подвергать всех нас опасности. – А как же папа? Что будет, когда он вернется домой?

– Когда вернется, тогда и подумаем об этом. Кстати, ты можешь отнести ему кое-что из отцовской одежды. Кепку, старые брюки, куртку. Он будет выглядеть как обычный француз.

Бедная мама, только что она беспокоилась о моей безопасности, а теперь была готова пойти на такой риск ради меня. Вспоминая свои обиды на мать, я почувствовала себя маленькой пристыженной девочкой. Сглотнув ком в горле, я обняла ее, но она была напряжена как струна. Конечно, для нее это было трудное и опасное решение, и я могла только догадываться о том, насколько тяжело ей было отбросить собственные заботы в сторону и понять, что Себастьян значит для меня. Укол вины пронзил меня, когда я подумала о ней и Изабель, о том, на что обрекаю их.

– Спасибо тебе, мама. Спасибо! Мы будем очень осторожны, обещаю. – Я замолчала, когда в голову полезли мысли о лишнем рте, который нам придется кормить. – Я могу попросить его принести немного еды.

– Мы справимся. – Она сложила руки на груди и нахмурилась. – Нельзя терять времени. Скоро на улицах начнутся бои.

Одновременно взволнованная и встревоженная, я вышла из кухни и направилась в свою комнату, чтобы переодеться в чистую рубашку, прежде чем снова уйти.

– Элиз. – Тихий шепот заставил меня обернуться. Изабель стояла позади в бледно-голубом сарафане, ее длинные тонкие руки повисли плетьми. – Где ты была?

– Я была с особенным другом.

– Твой парень. – Она загадочно улыбнулась. – Это тот человек, да? Из книжного магазина? Тот бош.

Как она могла догадаться? Черт возьми, мама! Должно быть, что-то ляпнула. Я нахмурилась, напоминая себе, что Изабель – всего лишь ребенок. Нам, взрослым, и то было достаточно трудно разобраться во всем этом.

– Он наполовину немец, наполовину француз.

– Но все равно бош, разве нет? – настаивала она.

Я медленно выдохнула, чувствуя, как во мне поднимается гнев.

– Боши действительно плохие, да? – Она переминалась с ноги на ногу, будто пробуя почву.

– Тебе не следует употреблять это слово, Изабель.

– Бош? Но раньше ты сама так говорила. – Какое-то мгновение она изучала мое лицо. – Когда де Голль придет сюда, он убьет их всех.

– Нацистов. Он будет сражаться с нацистами.

Она нахмурилась.

– В чем разница?

– Не все немцы – нацисты, Изабель. Они такие же люди, как и мы. Некоторые хорошие. Некоторые плохие. – Я протянула к ней руки, ожидая, что она прилетит в мои объятия.

Но она не шелохнулась.

– Почему он тебе вообще нравится? Почему тебе не может понравиться кто-то, кто просто француз, как мы?

Я закрыла глаза, подыскивая правильные слова.

– Ты не выбираешь, кого полюбишь. Это просто случается, и иногда влюбляешься в того, в кого не должна была влюбиться.

Изабель сморщила нос, как будто это была самая неприятная идея.

– Я никогда не влюблюсь. Я собираюсь остаться здесь, с мамой.

– Это потому, что ты сейчас там, где и должна быть. Подойди и обними меня. – Я снова раскрыла для нее объятия. Она неуверенно двинулась ко мне, и я прижала ее к груди, уткнулась носом в ее волосы, вдыхая ее детский запах – лимона и солнечного света. – Придет день, и ты передумаешь, – прошептала я.

– Нет, не передумаю. – Она сделала глубокий вдох. – Если у тебя родятся дети, они будут немцами?

Я отстранилась и заглянула ей в глаза.

– Они будут просто детьми, как и все дети. – Ее вопрос встревожил меня. – Изабель, – мягко произнесла я. – Ты говорила с кем-нибудь о нем?

Она замотала головой, но ее щеки покраснели, что подтвердило мои опасения.

– Я не помню. – Она снова переступила с ноги на ногу.

– Изабель, – сказала я твердым тоном. – Мне нужно знать, рассказывала ли ты кому-нибудь о Себастьяне?

– Я не могу вспомнить.

– Изабель. – Я положила руки ей на плечи, заставляя стоять ровно. – Кому ты сказала?

– Только Мари. Она – моя лучшая подруга. – Изабель извивалась под моей хваткой.

Я отпустила ее, подавляя желание накричать. Что с нее взять – ребенок. Да и не ее это вина. Мама напрасно ей рассказала. Дети не знают, какие секреты стоит хранить. Капли пота выступили у меня на лбу, когда я представила себе, как соседи судачат обо мне и их подозрения усиливаются с каждой новой сплетней.

Мама выглянула из-за двери, протягивая мне сумку с одеждой.

– Иди, Элиз. Иди и приведи его.

Глава 32

Париж, 16 августа 1944 года

Элиз

Безжалостное солнце раскалило тротуар и обжигало мне затылок; теплая пыль кружилась возле моих лодыжек, когда мимо проносились легковушки и грузовики. В животе урчало, напоминая мне, что я ничего не ела. По дороге мне попалось café; внутри было темно и прохладно. Повинуясь порыву, я свернула с жаркой, шумной улицы и шагнула в открытую дверь.

Горстка людей выстроилась вдоль полированной цинковой стойки, и пара голов повернулась в мою сторону.

– Bonjour, madame. Вы подаете еду? – заговорила я, подходя к бару.

Женщина подняла на меня взгляд.

– Jambon beurre[70].

– Можно мне один? И кофе, и стакан воды, пожалуйста.

Она поставила на прилавок стакан воды и чашечку кофе и отвернулась, чтобы приготовить сэндвич. По звукам, которые издавал нож, пока она отпиливала багет, я догадалась, что хлеб у нее давнишний и черствый, вероятно, из опилок. Но мне было все равно. Главное – еда.

Мужчина, сидевший за стойкой, сложил газету и поднял глаза. Он сделал вдох, явно собираясь поделиться новостями, которые только что прочитал.

– Американцы бомбят побережье, – начал он, – к востоку от Тулона. Бретань освобождена, Блуа тоже, а еще Орлеан и Шартр. Мы – следующие.

Пожилой мужчина, стоявший рядом, кашлянул, словно пытаясь привлечь наше внимание.

– Как только боши потеряют Париж, для них все будет кончено. – Он громко вздохнул. – Но они не уйдут просто так. Mais non[71]. Нам придется сразиться с ними.

Я залпом выпила воду, затем сделала глоток из чашки. Аромат тотчас поразил меня; это был настоящий кофе! Не тот мерзкий эрзац, что нам обычно подавали. Для меня это казалось более значительным, чем любой заголовок. Нам больше не нужно было держать кофе для немцев.

Мужчина за стойкой помахал своей газетой.

– Да! Пришло время взять в руки оружие и сражаться. Aux armes, citoyens. – Он напевал мелодию «Марсельезы». – Formez vos bataillons[72]. – Он ткнул в листок указательным пальцем. – Они призывают к восстанию.

– L’Humanité[73]! – Пожилой мужчина выхватил газету у него из рук. – Где ты ее взял? Я не слушаю коммунистов. Я жду Де Голля.

– Одному богу известно, когда он сюда доберется. – Мужчина встал, оглядывая бар. – Наверное, как раз к параду победы. – Он выхватил свою газету обратно.

Пожилой мужчина расправил плечи и выставил наружу бледные мясистые ладони.

– Он всегда сражался за нас. И я, к слову, не буду ничего праздновать, пока он не вернется.

– Что бы ни случилось, тебе лучше быть готовым взять в руки оружие и дать бой ублюдкам.

Мне надо было добраться до Себастьяна, пока не началась серьезная заваруха. Я схватила сэндвич, бросила мужчинам: «Au revoir, messieurs» и, выскочив из café, устремилась по жарким людным улицам к отелю, где жил Себастьян.

По дороге я постоянно оглядывалась назад, пытаясь сообразить, где безопаснее всего пересечь реку. За углом я увидела двух французов с молотками и отвертками, снимающих дорожный знак с немецким текстом, набранным готическим шрифтом. Я посмотрела по сторонам, опасаясь, как бы этих смельчаков не пристрелили, но лишь одна немецкая машина проехала мимо, даже не сбавляя скорости. Я поспешила дальше.

Глава 33

Париж, 16 августа 1944 года

Себастьян

Три громких стука в дверь заставили сердце Себастьяна учащенно забиться. Схватив с прикроватного столика пистолет, он спрыгнул с кровати и открыл дверь.

– Wir werden evakuiert! Hôtel Majestic![74] – В коридоре стоял его коллега и сосед, в военной форме.

– Эвакуируют? Сегодня? – Себастьян провел рукой по волосам. – Ладно, буду собираться.

Он был занят упаковкой своего рюкзака, когда Элиз ворвалась в комнату. Она закрыла дверь, обвила его руками, ее губы искали его рот, но Себастьян оттолкнул ее. Какого черта она вернулась? Ему и так тяжело далось утреннее прощание.

– Элиз, нас эвакуируют. Сегодня! Ты не можешь находиться здесь! Я должен уйти.

Пропуская его слова мимо ушей, она схватила его за руку. Он отдернул руку, охваченный страхом и смятением.

– Себастьян! Пойдем к нам домой! – Ее глаза сияли от возбуждения. – Мама сказала, что ты должен вернуться со мной. Ты оденешься как француз. Мы сможем незаметно провести тебя мимо консьержа. Выдадим тебя за нашего кузена, – неистово тараторила она.

– Твоя мать хочет, чтобы я пришел к вам домой?

Элиз закусила нижнюю губу и серьезно кивнула.

– Но, Лиз, твоя мать хотела, чтобы ты держалась от меня подальше!

– Она просто беспокоилась за меня. Но теперь… теперь она хочет помочь. Она хочет, чтобы ты пришел сегодня. Боевые действия вот-вот начнутся. Об этом пишут в газетах! Американцы уже в пути. Де Голль скоро будет здесь!

Де Голль или американцы? Кто доберется сюда первым? Кто предъявит свои права на Париж? Возможно, все не так просто. Политика – дело хитрое. Себастьян подошел к окну, выглядывая в щель между ставнями, как будто противники могли быть прямо за углом. Он повернулся к Элиз.

– Слишком опасно. Это не очень хорошая идея. Ни для кого из нас.

Разочарование в ее глазах вызвало у него острую тоску. Больше всего на свете он хотел сделать ее счастливой, воплотить все ее мечты в реальность.

– Я принесла тебе кое-какую одежду и кепку, чтобы спрятать волосы. – Элиз упрямо проигнорировала его возражения. – И пока ты с нами, мы сможем их покрасить в темный цвет.

– Что заставило твою мать изменить мнение обо мне?

Элиз положила сумку с одеждой на кровать.

– Она знает, что я чувствую к тебе. И предпочла бы видеть тебя под нашей крышей, чем отпустить нас с тобой скитаться по Парижу.

– Но ты же вернулась к ней.

– Она этого не знала.

– Твоя семья не должна так рисковать из-за меня. – Себастьян сложил руки на затылке, изучая ее лицо. – Я не могу подвергать тебя и твоих близких такой опасности. – Он умолчал о том, что не хочет получить клеймо дезертира. За такое преступление его могли расстрелять.

Она с вызовом посмотрела на него.

– Это стоит риска; я собираюсь остаться здесь, с тобой, если ты не пойдешь со мной. – Она тяжело опустилась на кровать.

Он глубоко вздохнул и сел рядом, но даже не прикоснулся к ней.

– Лиз, – прошептал он. – Я не могу. Ты должна вернуться прямо сейчас. Без меня.

– Jamais![75] – Он услышал решимость в ее голосе. – Пойдем со мной домой, – прошептала она. – С нами ты будешь в безопасности. Никто никогда не подумает, что ты немец. Ни у кого и мысли такой не возникнет, раз ты живешь в нашей квартире. – Она положила голову ему на плечо. – Пожалуйста. Ты нужен мне.

Глава 34

Париж, 16 августа 1944 года

Элиз

Я наблюдала с кровати, как Себастьян надевает папины старые брюки и серую рубашку. Они сидели идеально, а кепка почти полностью скрывала его светлые волосы. Если бы мы подождали до сумерек, никто бы вообще ничего не заметил, и в любом случае все были заняты подготовкой либо к бою, либо к бегству. Большинство немцев были озабочены только тем, как выбраться из города, а французы собирали оружие и молились о том, чтобы союзники добрались как можно быстрее. Никому не было дела до французской парочки, спешащей по улицам.

Мы дождались сумерек и вышли из комнаты в девять вечера.

– Велосипеды, – объявил Себастьян, когда мы спускались по лестнице. – Во дворе стоит пара.

– Mais oui[76], давай возьмем их. – Это имело смысл. На велосипедах мы были бы менее уязвимы. Было бы легче пролететь мимо людей, прежде чем они успеют задуматься, кто мы такие.

Мы нашли незапертый черный велосипед, прислоненный к стене, как будто брошенный. Себастьян приподнял его, покрутил колесо.

– По-моему, то что надо. И одного вполне достаточно. – Он выкатил его на улицу и поставил передо мной. – Сумеешь балансировать на раме?

Я уселась поперек перекладины, крепко сжимая ее, оторвала ноги от земли, а Себастьян ловко запрыгнул на сиденье, крутанул педали, и мы тронулись с места. Я подавила крик, когда мы покачнулись, и затормозила ногой; постепенно мы нашли ритм и продолжали путь, проплывая по пустынным улицам. Я не могла избавиться от легкого разочарования, когда мы так быстро добрались до угла моей улицы. Мы слезли с велосипеда, не говоря ни слова. Кругом царила жутковатая тишина, и меня не покидало ощущение, что за нами наблюдают. Я сказала себе, что это просто нервы, не более того.

– Подожди здесь. Я позову маму, и ты сможешь зайти с ней, как мы и планировали.

Я поспешила мимо комнаты мадам консьержа, заглядывая в окошко. Ее нигде не было видно. Я надеялась, что она уже спит. Когда я вошла в нашу квартиру, мама ждала меня на кухне. Бледная, она торопливо произносила слова, не глядя на меня:

– Он на углу, как мы и договаривались?

– Да. – От меня не ускользнуло, что она не назвала его по имени.

– Мадам консьерж уже в постели, так что нам не нужно ее отвлекать, – продолжила она. – Ты подожди здесь.

Прежде чем я успела ответить, она выбежала из кухни. Я затаила дыхание, оглядывая пустоту вокруг. Стояла неестественная тишина, хотя обычно раздавались какие-то звуки. Впрочем, я бы их и не расслышала, когда сердце стучало в горле и дыхание отдавалось в ушах.

Мама ворвалась обратно на кухню вместе с Себастьяном. Слава Богу! Он с нами. Я бросилась ему на шею, как будто мы расставались на недели, а не всего на три минуты.

– Тогда я пойду спать, – резко сказала мама, поворачиваясь, чтобы уйти.

Я потянулась к ее руке:

– Спасибо тебе, мама.

Она что-то пробормотала, но не встретилась со мной взглядом и ушла. Даже не поцеловала на ночь.

Себастьян посмотрел на меня, поднимая бровь:

– Ты уверена, что она хотела, чтобы я пришел?

Я кивнула.

– Это была ее идея.

С громким вздохом Себастьян тяжело опустился на стул.

– Ну, теперь она, кажется, не очень этому рада.

– Она просто нервничает. – Я села на стул рядом с ним, обхватила его руки ладонями. – Все будет хорошо, я обещаю. – Он не ответил, но нервно огляделся вокруг, затем встал, подошел к окну, распахнул его и закрыл ставни. – Обычно мы не закрываем кухонные ставни, Себастьян.

– Мне так спокойнее. – Он мерил шагами кухню. – Где я буду спать?

– В моей комнате. Мама постелила тебе на полу.

– Очень любезно с ее стороны. – Он перестал расхаживать и улыбнулся мне. – Хотя я не думаю, что воспользуюсь этой постелью!

Я почувствовала облегчение от того, что его как будто отпустило, но вскоре он снова зашагал туда-сюда.

– У тебя есть краска для волос? – Он вытащил из нагрудного кармана смятую пачку «Житан» и дрожащими пальцами прикурил сигарету. Я тоже потянулась за сигаретой, хотя никогда не курила. Себастьян зажег ее для меня, и я вдохнула едкий сухой дым, отмахиваясь от него, когда струйки спиралями взвились вверх. Мама не хотела бы, чтобы завтра на кухне пахло пепельницей, поэтому я открыла ставни, которые он только что затворил, и распахнула окно. Себастьян вжался в дальний угол, прислонившись спиной к шкафу. – Думаю, надо покрасить волосы сегодня ночью, на всякий случай.

– Я не уверена, что у нас прямо сейчас найдется краска. Мама ничего не говорила. – Я сделала еще одну затяжку, мои пальцы дрожали. – Тебе придется пока посидеть дома. Не волнуйся, никто сюда не явится.

Он затушил сигарету в пустой кофейной чашке, стоявшей на буфете.

– Тогда закрой ставни. Так будет безопаснее. – По его безжизненному тону я поняла, что он ожидал от нас более продуманного плана действий, но мама лишь в последний момент вспомнила про краску для волос, а такую роскошь нелегко было достать.

– Давай ложиться спать. – Он взял меня за руку, и мы вышли из кухни, оба охваченные чувством неловкости.

Мы молча разделись и скользнули в мою односпальную кровать. Он обвил меня руками и притянул к себе; наше дыхание, поначалу прерывистое, вскоре успокоилось и вошло в синхронный ритм, когда мы закрыли глаза. Мы не разговаривали и не занимались любовью, но то погружались в сон, то выходили из него, шевелились, просыпаясь, а затем снова засыпая. Я так и оставалась в его объятиях. Они придавали мне чувство защищенности, хотя я знала, что это всего лишь иллюзия. Опасность витала в воздухе, и мы вдыхали ее всю ночь напролет.

Очень ранним утром я распахнула глаза и увидела, как солнечный свет пробивается сквозь щели в ставнях. Ровное и неглубокое дыхание Себастьяна подсказывало, что он спит, поэтому я решила еще подремать.

Громкий стук разбудил меня. Себастьян тут же открыл глаза.

– Откуда это? – прошептал он.

Похоже, барабанили в дверь. Я вцепилась в него:

– Не двигайся. – Я накрыла его с головой простыней, обхватила его руками, моля о том, чтобы нашлась какая-то другая причина для настойчивого стука.

Снова постучали.

– J’arrive, j’arrive[77], – донесся мамин возглас.

Я затаила дыхание, обнимая Себастьяна, на глаза навернулись слезы. Пожалуйста, мама, избавься от них.

В гробовой тишине я услышала, как открывается входная дверь. Тяжелые шаги эхом отдались в ушах, затем громкий голос крикнул:

– Il est où? Где он?

Я крепче сжала голову Себастьяна. Бежать некуда. Нет и времени на побег. Я накрыла его своим телом. Боже, прошу, сделай так, чтобы они не зашли в мою спальню.

Шаги прогрохотали по коридору. Дверь спальни распахнулась. На пороге стоял крупный мужчина.

– Он здесь! – раздался его крик.

Вбежал еще один мужчина. Он пнул ногой кровать:

– Вылезай! Живо!

Я крепче прижала Себастьяна к себе, паника просачивалась сквозь каждую пору моей кожи. Я вцепилась в него изо всех сил. Мужская рука замаячила у меня перед глазами, а уже в следующее мгновение схватила Себастьяна и вытащила его наружу. Я потянула на себя простыню.

– Пожалуйста! – вырвался у меня вопль. – Он на нашей стороне!

Другой мужчина приблизил свое лицо почти вплотную к моему.

– Заткнись, шлюха. – У него изо рта пахло уксусом. Я отпрянула, закрывая лицо простыней.

– Одевайся! – крикнул один из мужчин Себастьяну.

– Sale Boche![78] – крикнул другой.

– Хороший бош – мертвый бош. – Голос третьего мужчины прозвучал ужасающе холодно и твердо. Страх пронзил меня насквозь. Содрогаясь всем телом, я вцепилась в простыню, бессильная помочь Себастьяну.

– Мама! – закричала я. – Мама! Сделай что-нибудь! – Я никак не могла ее разглядеть. Ее там не было. – Мама! – снова позвала я. – Пожалуйста!

Глава 35

Париж, 19 августа 1944 года

Элиз

Прошло два дня, а я по-прежнему ничего не ела и спала лишь урывками, когда усталость брала верх. Я не могла говорить и не могла ясно мыслить. Мой разум вращался в каком-то заколдованном круге. Как, черт возьми, они узнали, что Себастьян здесь? Должно быть, кто-то предупредил их. Нас выследили. Это моя вина. Мне не следовало уговаривать его вернуться со мной. Должно быть, это Изабель проболталась Мари.

Мужской голос снова и снова звучал в моей голове. Всякий раз, когда я закрывала глаза, он возвращался, еще более громкий. Хороший бош – мертвый бош. От того, с какой убежденностью он произносил это, меня бросало в дрожь, и ужасные видения заполоняли сознание. Вот Себастьяна уводят в какой-то маленький переулок, где он стоит на коленях, заложив руки за голову. Один выстрел в затылок – и его тело бросают там же, пока не очистят улицы. Я скомкала простыню и засунула ее в рот, останавливая крик, рвущийся из самых глубин души. Он прозвучал как приглушенный вопль, долгий и низкий. Это моя вина. Я привела его сюда, несмотря на все его опасения. Какое высокомерие! Какое невежество! Боже, как я ненавидела себя!

Мама на цыпочках вошла в мою затемненную комнату, поставила поднос с едой на прикроватный столик. Я притворилась спящей, но когда она вышла, все так же на цыпочках, открыла глаза и повернулась, чтобы посмотреть, что мне принесли. Еще один укол вины пронзил меня, когда я увидела два тонких ломтика хлеба и ложку сливового джема на краю тарелки. Мы приберегали этот джем на черный день. Но я все равно не смогла бы его съесть. Желудок, хоть и пустой, скрутило в агонии, пронзающей каждый мой нерв. Снова свернувшись калачиком, я сомкнула веки, и на меня накатила волна изнеможения.

Дверь спальни со скрипом отворилась.

– Элиз, – прошептала Изабель. – Ты спишь?

– Да, – пробормотала я.

Она все равно вошла, закрывая за собой дверь.

– Ты меня ненавидишь? – Я повернулась и взглянула на нее – застывшего в неловкой позе, еще совсем ребенка, который пытался справиться с взрослыми проблемами. В тот момент я почти возненавидела ее. – Прости за то, что я рассказала Мари о твоем парне. – Я вздохнула. К такому разговору я определенно не была готова. Но я подвинулась на кровати, освобождая место для нее. Изабель устроилась рядом со мной. – Я не хотела говорить Мари. Мне действительно жаль, Элиз.

– Ты говорила кому-нибудь еще?

– Нет! Клянусь, я этого не делала! – Ее голос дрогнул, и я поняла, что она говорит правду. – Тебе скоро станет легче? – Она потянулась к моей руке под одеялом.

Я не думала, что когда-нибудь мне станет легче. Мысли о Себастьяне причиняли мне физическую боль. Я отвернулась от Изабель, зарывшись лицом в подушку. Изабель обняла меня тонкими ручками и прижалась головой к моей сгорбленной спине. Я почувствовала, как она дрожит, и догадалась, что ее душат слезы. Мне пришлось взять себя в руки, притвориться, что со мной все в порядке, когда на самом деле я умирала. Сделав глубокий вдох, я отринула боль и повернулась к ней. Говорить я не могла, но крепко держала ее в объятиях, позволяя ей выплакаться. Когда дрожь утихла, я погладила ее мокрое лицо.

– Это я виновата. Это все моя вина. Элиз, прости меня.

Возможно, все произошло по ее вине. Мари могла рассказать кому-то еще, и пошло-поехало; Себастьяна наверняка поносили как эсэсовца или гестаповца.

– Давай вставать, Изабель. – Я старалась говорить твердым голосом, как будто вполне владею собой. Эту роль мне теперь предстояло играть. Но оторвать себя от кровати оказалось не так-то просто.

Я прошла в ванную и встала под прохладную воду, пытаясь унять жгучую боль во всем теле. Потом побрела на кухню. Мама склонилась над раковиной.

Она тут же обернулась и поймала мой взгляд.

– Как ты себя чувствуешь? – Ее тон был мягким и нежным, но она быстро отвела глаза, как будто спрашивала о простуде.

Я не смогла ответить. Вместо этого я взяла у нее из рук брюкву, которую она только что промыла.

– Нарезать? – Мне нужно было чем-то занять себя. Я достала из шкафа разделочную доску, положила ее на кухонный стол, потом вытащила острый нож из деревянной подставки и с силой вонзила его в толстый кругляш брюквы. Он поддался довольно легко, разломившись на две части, и я продолжила нарезать, и кусочки становились все мельче и мельче.

– Достаточно. – Мама тронула меня за локоть. – Остановись, Элиз. Хватит!

Глава 36

Париж, 22 августа 1944 года

Элиз

Я лежала без сна в своей постели, стараясь не думать о том, что они могли сделать с Себастьяном. Но как не думать об этом? Как остановить видения, наводняющие мой разум? Его безжизненное тело в луже крови. Вместо этого я пыталась вспомнить, как загорались его глаза, когда он видел меня; как я притворялась спящей, когда чувствовала на себе его ласкающий взгляд; как он импульсивно, по-детски, смеялся; как плакал. Я цеплялась за свои воспоминания, зная, что со временем они поблекнут, а ведь это все, что у меня осталось. Воспоминания.

Мама пыталась вселить в меня надежду на то, что его могут обменять как военнопленного; скажем, кого-то из участников движения Сопротивления выдадут в обмен на Себастьяна, но что она могла знать? Я бы все отдала, чтобы это выяснить, но у нас не было никаких связей, не у кого было спросить.

Мы жили в ожидании на ничейной земле, в отрезанном от снабжения Париже, и понятия не имели, когда сюда доберутся союзники. Кто-то говорил, что нацисты разрушат Париж перед отходом, что они способны на такое варварство. Но я думала лишь о том, что города можно восстановить. А вот людей не вернешь.

Вздохнув, я повернулась на другой бок. И в тот же момент дом содрогнулся от прогремевшего неподалеку взрыва.

– Мама! Мама! – раздались крики Изабель.

Я затаила дыхание, пока дребезжали окна и двери.

Мама ворвалась в мою комнату, держа Изабель за руку. Свободной рукой она подняла меня, и мы втроем пошли в ее спальню, где устроились на кровати, прижавшись друг к другу. На рассвете взрывы наконец стихли. Мы дремали, пока слишком яркий солнечный свет не пробился сквозь щели в ставнях. Тогда мы оделись и вышли на улицу.

Мир изменился.

Мимо прошагала женщина, одетая в мужские брюки, с винтовкой, перекинутой через плечо, и повязкой FFI на предплечье. Выйдя на главную улицу, мы увидели плакаты, приколотые к белым каменным стенам, призывающие нас, граждан, к оружию. Открыто продавались газеты движения Сопротивления. Атмосфера была наэлектризованной.

Наша соседка Иветт пронеслась мимо нас.

– Мы идем на Елисейские Поля, – крикнула она. – Вы с нами?

Мама посмотрела на Иветту.

– Разве это не опасно?

Иветта пожала плечами.

– Теперь уже не так опасно. Боши просто хотят убраться отсюда.

– Но взрывы прошлой ночью. Это устроили они?

– Должно быть. В Люксембургском саду засели недобитки. – Она пристально посмотрела на меня, но я не смогла прочитать выражение ее лица. – Сейчас все выходят на улицы, – продолжила она. – Союзники будут здесь с минуты на минуту.

– Пожалуйста, мама. Я хочу пойти. – Глаза Изабель сияли от возбуждения.

Мама взяла меня за руку.

– Давай поставим Изабель между нами. Они же не станут стрелять в двух женщин и ребенка.

Иветта взяла маму за другую руку, и мы направились к Сене. Мама, Иветта и Изабель запели:

– Allons enfants de la Patrie, le jour de gloire est arrive…[79] – Я попыталась присоединиться к ним, но у меня перехватило горло. После четырех долгих лет наконец-то наступало освобождение, но мое сердце было словно налито свинцом. Это заставило меня усомниться в верности собственной стране. Я как будто лишилась своих корней. И чувствовала себя потерянной.

– Тиранам смерть – и нет пощады! – громко и ясно пропела Изабель.

Мы держали путь в сторону Café de Flore, проходя мимо закрытых cafés, заколоченных магазинов и баррикад. Улица стремительно наполнялась людьми – поющими, кричащими, и нас унесло вместе с толпой, хлынувшей на мост Александра III, к площади Согласия.

В воздухе прогремел взрыв. Люди закричали, попытались бежать, но лишь натыкались друг на друга, возникла давка. Я крепче сжала руку Изабель. Толпа остановилась. Плотные клубы дыма поднимались над крышей Гран-Пале.

– Allez![80] – Толпа снова потянулась вперед, к огню, как мотыльки на пламя. Я бросила взгляд на отель «Крийон». Зловещие немецкие танки выстроились перед фасадом здания. Они что, собирались стрелять в нас?

– Давай же! – крикнула Иветта, толкая меня в плечо. – Идем!

– Нет! Там танки!

Но толпа напирала, не оставляя нам возможности удержаться на месте. Увлекаемые этим потоком, мы вытянули шеи, в ужасе таращась на пламя, прорывающееся сквозь кровлю, на столбы густого серого дыма со странным розовым оттенком. Испуганное конское ржание заставило меня содрогнуться. Должно быть, цирковые лошади оказались запертыми внутри. Пожарная команда ворвалась во дворец. Оттуда выскочила одинокая лошадь. Немецкие солдаты подняли винтовки и выстрелили в пожарных, но попали в лошадь. Животное с глухим стуком рухнуло на землю, обмякнув, как гротескная марионетка. Я отвернулась. Изабель истошно вскрикнула.

– Grand Palais![81] – завопила какая-то женщина. – Как они могли? Я их ненавижу! Это не люди. Они – монстры, и я буду ненавидеть их до скончания времен.

– Нам надо уходить! – Мама потянула Изабель за руку.

Я обернулась, и меня потрясло другое зрелище: какие-то люди сидели в шезлонгах на газоне в конце Елисейских Полей. Они наблюдали за происходящим, как зрители в театре. Мне это приснилось? Или это призраки? Я закрыла глаза, крики эхом отдавались вокруг. Себастьян! Себастьян! Почему ты не сбежал со мной? Где ты теперь?

– Я хочу домой, – захныкала Изабель.

Я открыла глаза и притянула ее в свои объятия, прижимаясь к тонкому хрупкому тельцу. Горячие слезы текли по моему лицу. Сквозь их мутную пелену проступили размытые силуэты людей, обступивших палую лошадь. Нет! Только не это! Я отвернулась, заслоняя от Изабель жуткую сцену. Перочинными ножами и всем чем ни попадя горожане кромсали плоть лошади, отрывая куски мяса и запихивая их в свои сумки. Вот что голод делал с людьми.

Глава 37

Париж, 23 августа 1944 года

Элиз

Стыд, страх и отвращение бурлили в моих венах, пока мы брели обратно домой. Люди настолько изголодались, что готовы были рвать мертвечину. Мы тоже недоедали, но никогда не зверели от голода. Это заставило меня задуматься о том, как выживали в последние четыре года те, у кого не было связей и какого-либо дохода. По крайней мере, нас кормила моя зарплата банковского служащего.

Недалеко от площади Сен-Мишель нам встретилась группа людей с кирками в руках. Они взламывали брусчатку, выстроившись цепочкой; два человека снимали бетонную плиту и передавали ее следующему, а тот в свою очередь передавал дальше, и так до самой баррикады, которую они возводили.

– Хочешь нам помочь? – крикнул один из них.

Я отрицательно покачала головой. Мужчина выглядел разочарованным, и я заметила, что несколько женщин скептически оглядели меня, что усилило мое и без того мучительное чувство стыда и предательства.

– Ты останешься и поможешь, – сказала мама. – Я отведу Изабель домой. – Я была измотана и все еще испытывала боль, спазмы то и дело схватывали желудок. Мне просто хотелось пойти домой. Но мама настояла. – Иди, Элиз. Ты должна быть с ними, строить баррикады. – Она говорила напористо, да и, по сути, была права. Пришло время показать, какая из меня патриотка.

Я послушно направилась к группе.

– Буду рада помочь, – обратилась я к тому парню, что окликнул меня. И как только эти слова слетели с моих губ, мне открылась правда. Я действительно хотела помочь. Пусть в моем сердце поселилась пустота, но я хотела быть частью происходящего. Эти люди открыли передо мной иное пространство, впуская меня, и я сразу почувствовала себя востребованной, уже членом команды.

– Salut.[82] Я – Тереза, – заговорила женщина слева от меня. В мужских шортах, подпоясанных широким кожаным ремнем, и тяжелых коричневых ботинках. Я невольно уставилась на ее голые ноги.

– Элиз, – ответила я. К ней прилетел очередной кусок бетона, и она передала его мне. От такой тяжести у меня подогнулись колени, но я устояла и сумела передать эстафету. Солнце нещадно палило, и я вытерла струйку пота, скатившуюся по лицу. Потом взглянула на Терезу. – Видели дым над Гран-Пале?

– Oui! Merde! Боши все еще здесь! Засели в тех шикарных отелях на площади Согласия, превратили их в цитадели. Да ладно, не боись, – подбодрила она меня. – Только что передали, будто американские генералы уже прибыли в Отель де Виль[83]. Значит, скоро их армии и танки доберутся сюда. И тогда мы начнем наступление.

Наступление? Ее уверенность впечатляла. Я задалась вопросом, захотят ли женщины вроде нее покорно вернуться к заботе о своих мужьях и семьях после того, как почувствовали вкус борьбы? Эта война разрушила социальные барьеры, барьеры между мужчинами и женщинами, между классами. Мы все стали заодно.

– Однако будь осторожна, – продолжила она. – Боши держат снайперов на крышах. Вчера застрелили двух женщин, а прошлой ночью была стрельба на бульваре Сен-Мишель, прямо рядом с кинотеатром.

Следующая плита перекочевала мне в руки, и пришлось отвлечься от разговора.

Мужчина, который первым позвал меня, подошел к нам, протягивая мне кружку.

– Ты, наверное, пить хочешь. Мы собираемся сделать небольшой перерыв.

– Спасибо. – Я взяла у него кружку, жадно глотая воду, ощущая на себе его взгляд.

Затем он повернулся к Терезе:

– Ты знала, что эти ублюдки отправили еще один поезд из Дранси всего несколько дней назад? Надо было брать лагерь штурмом. Эх, если б только у нас было больше оружия! – Он помолчал. – Хорошо хоть к нам вернулась наша полиция.

– Они не очень-то торопились. – Тереза уперла руки в боки, выгибая спину.

– Лучше поздно, чем никогда. – Мужчина поднял бровь.

– Как думаете, немцы долго будут сопротивляться? – заговорила я, оглядывая своих новых знакомых, собравшихся на короткий перекур. Они больше походили на друзей, которые вместе строят дом, чем на солдат, готовых убивать. Или умирать.

– Фон Хольтиц[84] будет защищать город до последнего солдата. Все зависит от того, сколько у него людей.

– И они вполне могут заложить бомбы, прежде чем отступить, – добавила Тереза.

– Да. Этого нельзя исключать.

– Я просто хочу, чтобы союзники поторопились и добрались сюда наконец. – Тереза вытерла лоб.

– Если только они не захватят власть, когда придут, – вмешалась пожилая женщина, сидевшая по другую сторону от меня. – Я доверяю американцам не больше, чем rosbifs[85].

– Это да. Нам придется быстро создать собственное правительство, – вторил ей мужчина. – Или они заполнят этот вакуум. Мы не можем позволить себе битву за власть между силами де Голля и коммунистами.

– Конечно, мы все поддержим Де Голля. – Я всегда предполагала, что он возглавит нацию, как только доберется сюда.

Пожилая женщина пожала плечом.

– Коммунисты вели большую часть боевых действий. Де Голля не было здесь, на земле. В отличие от нас. – По тому, как прозвучало это «в отличие от нас», можно было догадаться, что сама она, возможно, коммунистка, и я поймала себя на том, что защищаю Де Голля. – Он был одним из немногих политиков, готовых сражаться за Францию. У него не было выбора, кроме как делать это из Лондона.

– Если только он признает, какую борьбу мы здесь вели. И сколько людей мы положили. – Мужчина посмотрел мне в глаза, и я подумала, что он, должно быть, потерял кого-то близкого. Мы все кого-то потеряли.

Он был прав: мы должны признать подвиг мужчин и женщин, которые все эти годы боролись в подполье, рисковали своими жизнями, теряли любимых.

После перерыва я работала до тех пор, пока руки и спина не заныли от постоянного подъема тяжестей. У меня не было часов, но я чувствовала, как тикают минуты, и вот уже солнце склонилось к горизонту. Силенок у всех заметно поубавилось, и люди начали расходиться.

– Ты где живешь? – спросил все тот же парень, который первым окликнул меня.

– Сен-Сюльпис.

– Мне в ту же сторону. Хочешь, пройдемся вместе?

Кровь прилила к моим щекам.

– У меня встреча с подругой, – солгала я.

– Тогда, может, увидимся завтра. – Он выглядел немного удрученным.

Я брела домой в одиночестве. И хотя была совершенно без сил, остановилась у церкви на площади и зашла, чтобы поставить свечку за Себастьяна.

Глава 38

Париж, 24 августа 1944 года

Элиз

– Bonjour, les filles[86], – крикнула мама с порога и прошла на кухню. – Я выходила купить немного еды. – Она стянула с головы платок, встряхивая его. – Льет как из ведра, и вот все, что мне удалось раздобыть. – Она протянула нам две картофелины.

– На завтрак? – Изабель сморщила нос.

– Это лучше, чем ничего. Давайте их отварим. – В желудке было настолько пусто, что я уже чувствовала головокружение и слабость.

– Но у нас нет газа, – напомнила мне мама. – Не можем же мы съесть их сырыми.

Я чуть не заплакала от отчаяния. Должно же быть что-нибудь съедобное! Я почти пожалела о том, что мы не отбросили брезгливость и не урвали хоть немного конины на вчерашнем марше. Мне вспомнился пикник с Себастьяном в его гостиничном номере – сыр, хлеб, шоколад; кажется, я все бы отдала, чтобы повернуть время вспять и снова оказаться там. И не приводить его в этот дом.

– Что ж, придется съесть наши аварийные запасы. – Мама открыла дверцу буфета, когда-то полного всяких консервов. – Здесь последняя банка белой фасоли.

К полудню дождь наконец прекратился, оставляя после себя влажную удушливую жару, и я выглянула из кухонного окна, гадая, чего же ждут союзники. День тянулся долго, и когда уже сгущались сумерки, громкий стук в дверь вывел нас из летаргии. Мама пошла открывать.

Голос Натали звенел от волнения:

– Наши солдаты здесь! Я их видела! На танках. Французские солдаты!

Мы выбежали из дома, в спешке даже не застегнув сандалии. Как только мы свернули на рю де Сен, до нас донесся шум толпы. Людской поток хлынул к реке, дети подпрыгивали на плечах взрослых. На площади Сен-Мишель молодые парни и девушки, повисая на крыльях статуи святого, выкрикивали:

– Notre jour de gloire est arrivé! Paris est libre![87]

Мы потеряли Натали в толпе, но это не имело значения; все устремились в одном направлении – к Отель де Виль. По улицам медленно двигалась колонна танков, покрытых французскими флагами. Молодые бойцы FFI и женщины, сидевшие на танковых башнях, махали нам. Другие женщины бежали рядом, простирая к ним руки, горя желанием тоже забраться наверх.

Я пригнулась.

– Забирайся ко мне на плечи, Изабель. – Она вскарабкалась мне на спину, обвивая тощими ногами мою шею, и мы зашагали вдоль колонны танков. Некоторые солдаты строчили записки, затем сворачивали их и бросали в толпу. Один молодой солдат нагнулся и вручил записку Изабель. Она передала мне, и при свете уличного фонаря я прочитала единственную строчку:

Ma chère Maman, Je suis rentré! Je t’embrasse très fort. Ton fils Jean[88].

На обороте был написан парижский адрес. Я сунула записку в карман, планируя завтра же доставить ее лично и сообщить матери Жана радостную весть о том, что ее сын вернулся.

Мы последовали за танками к зданию мэрии, где они присоединились к другим танкам, уже выстроившимся вдоль фасада; их орудия были направлены на площадь. Из громкоговорителя прогремел голос. В толпе воцарилась тишина.

– Откройте дорогу на Париж для союзных армий, выследите и уничтожьте остатки немецких подразделений. – Пламенная речь разносилась в ночи. Выступал полковник Роль-Танги, лидер Сопротивления, коммунист. – Объединитесь с дивизией Леклерка для общей победы.

Колокола собора Парижской Богоматери, умолкшие во время оккупации, разразились праздничным звоном. Церковные колокола услышали призыв и зазвенели по всему Парижу, песнью самого Бога проникая в душу, убеждая не терять веру. Я крепко сжала мамину руку. Неужели это и впрямь конец оккупации? Слезы текли по моему лицу, когда я стояла плечом к плечу со своими соотечественниками, объединившимися против тирании последних четырех лет. И неважно, кто из нас был коммунистом, кто присоединился к движению «Свободная Франция»[89], а кто ничего не делал, просто ждал. Все мы были французами и в тот момент – единым целым. Как бы я хотела, чтобы Себастьян оказался рядом со мной!

Огни залили площадь. Наши голоса присоединились к тысячам голосов, взревевших подобно урагану, взывая к свободе.

Глава 39

Париж, 25 августа 1944 года

Элиз

На следующее утро Изабель запрыгнула ко мне на кровать, пробуждая меня от сна без сновидений.

– Вставай, мама зовет! – прозвучал ее взволнованный голос. – Она припасла для нас что-то особенное.

Когда я вошла в гостиную, мама стояла там с большим мотком красной ленты в руках.

– Нам надо принарядиться. Де Голль должен прибыть с минуты на минуту.

Темные глаза Изабель искрились восторгом, когда мама обвязала лентой ее белый сарафан, а затем надела ей на голову ярко-синий берет. Сестренка выглядела чудесно, как сияющий символ будущего. На маме было красное платье, на шее повязан белый носовой платок, а на ногах блестели синие туфли.

– Теперь твоя очередь. – Мама улыбнулась мне. – Ступай, найди что-нибудь подходящее.

Я застыла на месте. Мне слышался голос Себастьяна, эхом отдающийся вокруг; я чувствовала на себе его мягкий взгляд, читающий мои мысли; его дух как будто продолжал жить во мне. И он наверняка хотел бы, чтобы я праздновала вместе со всеми.

– Как насчет темно-синего платья? – предложила мама. – А этим мы его оживим. – Она протянула мне широкую полоску красной ленты.

Мы втроем выстроились перед высоким зеркалом – мама стояла посередине, обнимая нас за плечи. Все выглядели такими тощими, такими бледными. Но счастливая улыбка Изабель озаряла наш семейный портрет. Я знала, что этот миг она запомнит навсегда; о нем станет рассказывать своим детям. Мы переживали великий исторический момент.

Мама наклонилась, поцеловала Изабель в макушку, а потом чмокнула меня в щеку.

– Ваш отец скоро вернется домой, и мы снова будем вместе. Это все, что имеет значение. – Я посмотрела ей в глаза, понимая скрытый смысл ее слов. Нет, это далеко не все, что имело значение. Во всяком случае, для меня. Неужели она всерьез думала, что я забуду Себастьяна?

Охваченные эйфорией, мы даже не вспомнили о том, что нам нечем позавтракать, и поспешили на улицу. В городе царило настоящее столпотворение, а от криков и гомона закладывало уши. Мы с трудом продвигались по рю Сен-Жак. Танки, увешанные флагами и букетами, образовали затор – женщины вскарабкивались на колеса гусениц, протягивали руки, ожидая, когда им помогут забраться наверх, к американским солдатам. Какой-то солдат спрыгнул со своего танка и бросился в толпу, и девушки повисли на нем гроздьями, осыпая его поцелуями.

Мы остановились на мосту Александра III, завидев немецкие танки у отеля «Крийон». Один из них выстрелил прямо по Елисейским Полям. Толпа отпрянула назад, взрываясь криками ужаса. Мы с мамой и Изабель прижались друг к другу, затаили дыхание, опасаясь очередного залпа.

– Это все еще опасно, – прошептала мама. – Нам надо вернуться домой.

– Нет! – Изабель отстранилась от нас. – Я хочу остаться. – Мы подождали еще несколько минут. Новых выстрелов не последовало, и толпа осмелела, двигаясь вверх по обсаженной деревьями авеню. Флаги со свастикой уже сняли, и теперь французские флаги развевались на ветру. Они давали нам чувство защищенности, пока мы продолжали путь по Елисейским Полям. Безумная и опасная затея, но я понимала, что каждый из нас должен быть частью происходящего. Наверное, с таким же запалом бросались в бой солдаты – чувствуя себя непобедимыми и безрассудно храбрыми.

До конца дня тут и там раздавались беспорядочные выстрелы, но люди все равно пели, танцевали, целовались. И я тоже пела, улыбалась, смеялась. Я делала это ради Изабель. Ради Франции. Я делала это ради всех тех, кто отдал свою жизнь за нас, за свободу.

Когда дошла весть о том, что де Голль вот-вот прибудет в Отель де Виль, мы поспешили по рю Риволи и оказались на месте как раз вовремя, чтобы увидеть, как он поднимается по лестнице и заходит внутрь. Динамики, установленные на площади, передавали нам его слова:

– Paris! – воззвал он.

Толпа неистовствовала, скандируя: «Paris!» Наш любимый город. Мое разбитое сердце воспарило, услышав это единственное слово, произнесенное нашим истинным лидером.

Толпа затихла, когда прозвучали его следующие слова.

– Paris outragé! Paris brisé! Paris martyrisé! Париж осквернен! Париж сломлен! Париж измучен!

– Mais Paris libéré! Но Париж свободен!

Наши сердца бились как одно от гордости за родную страну. Де Голль вышел на балкон – высокий, статный, благородный человек. Тот, кто никогда не терял веры, никогда не сомневался в силе духа Франции, никогда не бросал свой народ и не поддавался тирании. И вот он был здесь, объединяя нас в победе. Он был нашим героем. Де Голль и был Францией.

Мама обняла меня за плечи и прошептала на ухо:

– Мы выиграли войну, Элиз!

Выиграли войну? Но разве были в ней выигравшие? Мне казалось, мы все что-то потеряли. И оставалось только делать вид, что это не так. Никто никогда не смог бы узнать, что на самом деле таилось в моем сердце.

Глава 40

Париж, 26 августа 1944 года

Элиз

Следующий день выдался ясным и солнечным, и когда ранним утром мы с Изабель вышли за хлебом, казалось, будто наступил новый рассвет для Франции. Даже свет стал ярче, белый камень османовских особняков поблескивал в лучах позднелетнего солнца, листья высоких каштанов колыхались на легком ветерке, переливаясь всеми оттенками зеленого.

В тот вечер, пока не стемнело, я вышла во внутренний двор, чтобы вынести мусор. Натали запихивала какую-то бумагу в уже переполненные мусорные баки. Она не улыбнулась и не поздоровалась со мной, просто смерила меня холодным взглядом.

– Bonsoir, Натали. – Я помнила, что вежливость – лучшая форма защиты. Я подняла крышку одного из баков.

– Элиз, – ответила она тихим голосом. – Я должна тебе кое-что сказать.

– Да? – Страх просачивался в кровь, и пульс участился.

– Я слышала. Твое имя значится в списке.

– Что еще за список? – Сердце сжалось от ужаса, точно зная, о каком списке идет речь.

– Список женщин, которые… – Она не смогла закончить фразу. – Они придут утром. У тебя еще есть время спрятаться.

Прятаться? Я покачала головой, злость вытеснила страх. При мысли о том, что они придут в наш дом, напугают мою младшую сестру и маму, во мне закипел праведный гнев. – Откуда ты знаешь?

– Мне кое-кто сказал.

– Кто? Натали, кто! Кто тебе сказал?

Она посмотрела на меня, поджав губы:

– Я говорю это только для того, чтобы помочь тебе.

Я захлопнула крышку мусорного бака.

– Чтобы помочь мне! Тогда скажи, с кем ты разговаривала.

Но она, как лиса, ускользнула, оставляя меня дрожать от страха и ярости. Я никому не причинила вреда. Я не выдала никаких секретов.

Я прокралась обратно в квартиру. Изабель уже была в постели, а мама читала газету в гостиной. Она подняла глаза, когда я вошла.

– С тобой все в порядке? – спросила она. – Ты выглядишь такой бледной. – Она сложила газету. – Я беспокоюсь о тебе. Ты ведь так долго болела.

Я подумала, не рассказать ли ей о том, что узнала от Натали, но потом решила, что не стоит. Лучше разобраться с этим в одиночку. В ту ночь я лежала на кровати полностью одетая, готовая в любой момент вскочить и сбежать. Но мысль о том, что они вытащат Изабель из постели, выпытывая у нее, куда я делась, ужасала меня до дрожи.

Еще не занялся рассвет, а я уже знала, что делать дальше. Я выскользнула из постели и прислушалась, но тишину нарушало лишь мое хриплое дыхание, эхо моего страха. На трясущихся ногах я прошла в ванную и посмотрелась в зеркало.

– Courage[90], – прошептала я своему отражению, поглаживая гладкие темные волосы.

Я открыла шкафчик под умывальником и достала маленькую корзинку. Из-под расчески торчали ножницы; я вытащила их за дужки, открыла и ловко щелкнула лезвиями. Потом снова посмотрела в зеркало, поднимая со лба упавшую прядь. Затаив дыхание, я поднесла открытые ножницы к самым корням и быстро срезала ее, наблюдая, как темные завитки соскальзывают в раковину. Это всего лишь волосы, успокаивала я себя, когда тихие слезы покатились по щекам. Всего лишь волосы. Не отрывая глаз от зеркала, я продолжала орудовать ножницами, пока не состригла все волосы. Из зеркала на меня смотрела незнакомка – кожа да кости, впалые серые щеки, глаза темные и большие.

Звук разбитого стекла нарушил предрассветную тишину. Я бросила ножницы в раковину и обхватила руками остриженную голову. О боже, они уже здесь! Кровь забурлила в венах. Воздух в легких застыл.

В дверях появилась мама.

– Нет! Элиз! – Она потянулась ко мне. – Что ты наделала?

Я отступила назад, упираясь спиной в раковину. Я не хотела, чтобы ко мне прикасались.

– Они пришли за мной, мама! – задыхаясь, вымолвила я. – Они здесь!

– Нет! – Она отшатнулась, прижимая ладони к щекам. – Нет!

– Salope! Salope! Salope de Boche![91] – Яростные проклятия за окном звучали все громче. Объятая ужасом, я протиснулась мимо мамы.

Не останавливайся. Не думай. Просто уходи. Я направилась в гостиную, навстречу крикам и воплям.

Изабель стояла в полумраке коридора. Она выглядела такой маленькой, такой хрупкой!

– Прости, Элиз, я так виновата, – проговорила она сквозь слезы.

Я не могла позволить им вломиться внутрь. Я метнулась обратно в гостиную, распахивая дверь. На полу поблескивало битое стекло, а снаружи, под железной балюстрадой, стояли они – с десяток мужчин.

– Putain de Boche! Немецкая подстилка!

Они хотели крови. Моей крови. Леденящий холод пробрал меня до костей. Крепко обхватив себя руками, я попыталась унять сильную дрожь.

Голова одного из мужчин возвышалась над остальными, его лицо было искажено ненавистью. Десятки рук помогали ему карабкаться наверх, чтобы он мог перелезть через балюстраду.

– Элиз! – Мама вбежала в комнату, схватила меня за руку, пытаясь оттащить от окна.

– Нет! – Я отдернула руку. Краем глаза я заметила Изабель – темные глаза широко распахнуты от страха, ребра просвечивают сквозь бледно-розовую ночную рубашку. – Мама, – прошептала я. – Уведи ее отсюда.

Мама двинулась к Изабель, прикрывая ее собой.

Я приблизилась к окну. Смелее. Не думай. И не смотри. Я сделала два больших шага. И оказалась лицом к лицу с тем человеком.

– Эта шлюха сама обрила себе голову! – Он плюнул в меня через разбитое оконное стекло.

Я взялась за ручку неповрежденного окна, медленно поворачивая ее. Оса, застрявшая между кружевной занавеской и окном, сердито зажужжала и вылетела, когда я распахнула окно. Не смотри на них! Я проследила за осой, взлетающей в небо. После чего забралась на подоконник и перекинула ногу через балюстраду.

Мужские руки потянулись ко мне, схватили, стащили вниз. С тошнотворным стуком я ударилась о твердый бетон. Боль пронзила локоть. Теперь чужие руки подняли меня, впиваясь пальцами в кожу. Кто-то стиснул мое лицо так, что хрустнула челюсть. Плевок растекся по носу. – Salope! Sale pute![92] – Грубые лапищи стали рвать на мне блузку.

Я вскрикнула. Колени подогнулись, и я соскользнула вниз. Руки снова оторвали меня от земли, удерживая на весу, и я болталась, как тряпичная кукла. Звонкая пощечина отбросила меня назад. Голова бешено закружилась. Я больше не управляла собой.

Меня потащили к открытому грузовику и бросили в кузов. Там уже набилось немало женщин. Одни плакали. Другие кричали. Третьи застыли в ступоре. Грузовик громыхал по улицам так, что кости мои сотрясались. Куда нас везли? Внезапно и резко грузовик остановился. Меня швырнуло вперед, но никто из нас не издал ни звука.

Толпа гудела вокруг, глумясь и выкрикивая:

– Putain de Boche! – Я видела лишь размытые очертания площади и понятия не имела, где нахожусь.

Нас выгрузили из кузова и подтолкнули к доске, настеленной между двумя грудами кирпича, где заставили сесть рядком. Крупный мужчина оттащил первую жертву в сторону. Но я не смотрела. Я не смотрела ни на помост, который они соорудили, ни на людей, собравшихся поглазеть. Я закрыла глаза и молилась: «Пожалуйста, Боже, сделай так, чтобы это поскорее закончилось».

Настала моя очередь. Грубые руки схватили меня, поволокли вверх по ступенькам на деревянную платформу. Прямо передо мной сверкнуло длинное блестящее лезвие бритвы. Мужчина рассмеялся:

– Думала, сделаешь это сама? – Он опустил мою голову, захватывая шею сзади, а затем задрал мне подбородок, заставляя смотреть в толпу. Я тупо уставилась на него, когда он провел холодным металлом по скальпу. Я старалась не вздрагивать, когда лезвие процарапало кожу и брызнула кровь. Вместо этого я видела перед собой Себастьяна в его комнате, и он нежно смотрел на меня. Я держала этот образ в голове. Я держалась за него, когда они достали кисть и нарисовали свастику у меня на лбу. Заклеймили как шлюху и предателя родины.

Но на этом они не остановились. Нас затолкали в деревянную повозку, запряженную лошадьми, и покатили по улицам Парижа в одном нижнем белье, обритых наголо.

Глава 41

Париж, 27 августа 1944 года

Элиз

Я смутно осознавала, что повозка остановилась, что мама обернула шарф вокруг моей головы, помогая мне подняться. Опираясь на нее, я брела домой, под улюлюканье и насмешки горожан, выстроившихся вдоль улиц. Я была в оцепенении. Вне досягаемости. Даже для самой себя.

Когда мы добрались до дома, Изабель встретила нас в дверях, обливаясь слезами.

– Прости меня, – рыдала она. – Прости, Элиз.

Я не могла смотреть на нее. Я не хотела ни на кого смотреть. Мама приготовила ванну, а я просто стояла рядом, безучастно глядя перед собой. Она осторожно сняла с меня нижнее белье и помогла зайти в воду. Тихие слезы струились по ее лицу. Вода была холодная, но меня это нисколько не волновало. Я просто хотела все смыть. Мама мягко терла мое тело губкой, потом намылила щетку и соскребла свастику. Она ничего не говорила, и я тоже молчала. Изабель сидела под дверью и плакала.

Мама завернула меня в большое банное полотенце, крепко прижимая к себе, как ребенка.

– Прости, Элиз. Я очень сожалею.

Я не могла говорить. В ответ на ее слова я лишь покачала головой, желая одного – чтобы меня оставили в покое. Я отстранилась от нее и потащилась в свою спальню, где легла на кровать прямо во влажном полотенце, свернувшись в тугой клубок. В тот момент мне хотелось оставить все позади. Я хотела умереть.

Следующие несколько дней я не вставала с постели. Но и заснуть тоже не могла. Стоило мне закрыть глаза, как передо мной оживал образ мужчины с длинной острой бритвой в руках. Я приноровилась спать урывками в течение дня, но не переставала ощупывать свою бритую голову, не переставала вспоминать. Как они могли так поступить со мной? Люди, которые меня не знали. И понятия не имели о том, какое благое дело мы совершили вместе с Себастьяном.

Изабель и мама ходили за продуктами, но я ничего не ела. Мама пыталась заговорить со мной, но ее голос эхом отдавался в моей голове, ее слова ничего не значили. Каждое движение, каждый шум, каждый запах лишь стремились напомнить мне, что я все еще жива. В моем теле не осталось ни одной клеточки, которая не разрывалась бы от боли.

На третий день мама вошла в мою комнату с письмом в руках.

– Это от твоего отца, – сказала она. – Он спрашивает, можем ли мы прислать носки и шерстяную шапку. Я полагаю, письма проверяет цензура, и он не может рассказать, что происходит на самом деле, но наверняка думает о дороге домой. – Мысль о возвращении папы наполнила меня страхом, а не радостью. – Элиз, иди, поешь чего-нибудь. Пожалуйста.

Я последовала за мамой на кухню. Изабель сидела за столом, играла со своими куклами. Я не помнила, чтобы в ее возрасте меня все еще интересовали куклы, хотя, возможно, память мне изменяла. Худенькая, вылитая беспризорница, она не выглядела на свои одиннадцать лет. Казалось, мы все растворились в самих себе. Я даже не потрудилась позвонить на работу. Там знали. Все знали. Я села рядом с Изабель, но она была настолько поглощена куклами, витая в собственном воображаемом мирке, что едва взглянула на меня.

Мама поставила передо мной тарелку и чашку. Я сделала глоток кофе, но он обжег мне горло. Я отодвинула чашку в сторону и откусила от багета, ощущая вкус пыли.

Мама открыла газету.

– Де Голль объявляет коллаборационизм государственным преступлением. Называет его «indignité nationale»[93]. Он утверждает, что это делается для того, чтобы остановить неизбирательные нападения. Теперь будут судебные процессы. Подумать только, арестовали оперную певицу Жермен Любен за исполнение Вагнера для вермахта. Отправили ее в Дранси!

Я уставилась в свою тарелку, мысленно умоляя маму заткнуться. Но она продолжала.

– И Арлетти. Ну, кинозвезду. У нее был роман с Гансом Юргеном Зерингом. Ее тоже отправляют в Дранси! Знаешь, что она сказала на суде? Ее смелость достойна восхищения.

Я ждала.

– Mon coeur est français mais mon cul, lui est international.

– Мое сердце принадлежит Франции, но моя задница – интернациональна, – повторила за ней Изабель. – Mon cul! International![94] – Она рассмеялась, и этот звук резанул слух.

Я закрыла глаза, чувствуя, как головная боль разрастается в затылке. Я встала, отодвигая стул с отвратительным скрежетом. Мне нужно было выбраться из квартиры.

– Пойду прогуляюсь.

В широко распахнутых глазах мамы застыла тревога:

– Нет, Элиз! Ты не можешь выйти на улицу.

– Я надену шарф.

– Нет! Люди тебя увидят. Всякое может случиться.

– Хуже, чем есть, не будет.

– Повремени, Элиз, прошу тебя. Пусть хотя бы волосы немного отрастут.

Я в недоумении посмотрела на нее:

– Не могу оставаться здесь и просто ждать. – С этими словами я вышла в коридор.

Мама вскочила на ноги, преграждая мне путь. Я протиснулась мимо нее. Но она схватила меня за руки. Я попыталась вырваться:

– Элиз! Ты не можешь выйти из дома!

– Перестаньте! – Изабель стояла в коридоре, слезы текли по ее лицу. И что-то во мне сломалось. Острая боль пронзила мою грудь. Я не могла дышать. Колени подогнулись, и я рухнула на пол.

Мама подхватила меня и держала, впиваясь пальцами в мои плечи:

– Элиз. Элиз, пожалуйста. – Но я была слишком тяжелой ношей. Она попыталась приподнять меня, но я упорно соскальзывала вниз. Я смутно ощущала присутствие всхлипывающей Изабель, но чувствовала, что отпускаю себя, теряю сознание. И тут поток воздуха обжег мои легкие. Я оттолкнула мамины руки, бессильно обмякнув на полу; из горла вырвался вопль.

Я почувствовала, как мама накрыла меня своим телом и крепко держала в объятиях, пока меня сотрясали дикие, безудержные рыдания. Когда они начали стихать, мама отвела меня обратно в гостиную, где уложила на диван.

– Принеси одеяло, – шепнула она Изабель.

Глава 42

Париж, ноябрь 1944 года

Элиз

Я бросилась в ванную, добежав до унитаза как раз вовремя, потому что меня снова вырвало. Пот струился по лицу. Я разогнулась, встала на дрожащие ноги, опираясь на стену. Меня доконал запах яиц. Мама хотела для разнообразия побаловать нас полноценным завтраком, но я не выносила никаких сильных запахов, а при мысли о еде меня попросту выворачивало наизнанку. Я еще больше похудела, и с июля, вот уже четыре месяца, прекратились менструации. Я не находила в этом ничего необычного; цикл сбился с самого начала оккупации. Но тошнота – совсем другое дело.

Я прошла на кухню, где мама, склонившись над раковиной, чистила щеткой грязную одежду. Похоже, она не слышала моих шагов, потому что не обернулась, и я какое-то время наблюдала за ней, отмечая ее худую сгорбленную фигуру. Что с нами стало? Париж обрел свободу, но наша маленькая семья разваливалась на глазах. Друзей у нас было крайне мало, соседи отворачивались, завидев нас, – и вынести это было труднее, чем строгое нормирование продуктов и постоянный голод. Я почувствовала, как одиночество и тревоги мамы просачиваются в меня, усугубляя мои собственные. Сознание того, что я навлекла все эти невзгоды на свою семью, наполняло меня чувством вины, но все же я не могла заставить себя отречься от любви к Себастьяну и жалела лишь о том, что не удержала наши отношения в секрете от всех, включая мою мать. Мне следовало быть более осторожной. И не только в этом.

Внезапно мама обернулась, вытерла руки о фартук и решительно посмотрела на меня.

– Тебя опять тошнит, – заявила она. – Элиз, у меня было достаточно беременностей, чтобы я знала симптомы.

Я отвела взгляд, с грустью вспоминая все ее выкидыши. Инстинктивно я положила руку на живот:

– Мне очень жаль. – Я не знала, что еще сказать.

Она покачала головой:

– Кого тебе жаль? Себя? Нас? Или ребенка? – Обеими руками она оперлась о край раковины, как будто сгибаясь под тяжестью своего стареющего тела. – Как ты могла допустить такое?

На ее лице отражались разочарование и сожаление, что заставило меня опустить взгляд.

– Я не думала, что могу забеременеть. – Я подняла глаза. – Мои месячные были такими нерегулярными.

Она покачала головой.

– Как ты могла быть настолько глупой? А твой бойфренд? Где его здравый смысл?

Мой бойфренд? Она даже не смогла произнести его имя. Я говорила Себастьяну, чтобы он не беспокоился, забеременеть я не могу, потому что месячные прекратились. Он выглядел удивленным, но спорить со мной не стал – в конце концов, откуда ему знать?

Мама шагнула вперед и положила руку мне на плечо:

– Может, нам удастся найти врача.

– Нет! Ни за что! – Я отступила назад. Как она могла хоть на минуту вообразить, что я захочу избавиться от его ребенка? Всего год назад, при Петене, женщину отправили бы на гильотину за то, что она сделала аборт. И вот теперь моя мать предлагала мне такое!

Она испустила долгий тяжелый вздох.

– Элиз, ты не можешь оставить его. – Она шагнула ко мне, и я почувствовала, как ее дрожащая рука коснулась моей головы, ежика волос. – Как ты думаешь, почему они сделали это с тобой? – Ее голос дрогнул. – Мы уже подверглись остракизму со стороны наших соседей. Потребуются годы, чтобы вернуть их доверие, а теперь это. – Она выдержала паузу. – Монахини возьмут его себе.

Она была права. Ребенок, рожденный от врага, послужил бы напоминанием о том, как мы уступили, сломались и приняли это унижение. La honte. Стыд, глубокий и разрушительный.

Но это был мой ребенок. И все, что у меня осталось от Себастьяна.

– Нет! – Я снова положила руку на живот, чувствуя, как во мне растут любовь к еще не родившемуся ребенку и готовность его защищать.

– Ты не можешь его оставить! Подумай о своем отце, который три года был заключенным в Германии. Как ты думаешь, что он почувствует, когда вернется домой и обнаружит одного из их детей в своем собственном доме? И тебя все еще могут арестовать. Судебные процессы не закончились; некоторым женщинам грозит тюремное заключение на целый год.

– Я смогу постоять за себя в суде.

Мама закатила глаза:

– Не будь такой наивной. Неужели ты думаешь, что тебя станут слушать? После того, что они сделали с тобой, как ты вообще можешь вообразить, что…

– Ты не все знаешь о Себастьяне! Он был порядочным человеком. И храбрым.

Мама вскинула руку, словно пытаясь заставить меня замолчать.

– Не надо, Элиз! Он служил в оккупационных войсках. Он наш враг.

– Тогда почему? Почему ты хотела, чтобы он пришел к нам? – Мое сердце колотилось, и голос дрожал. – Ты ведь вовсе не хотела ему помочь, не так ли?

Она поджала губы, мотая головой.

И тогда я выложила ей правду, которую поклялась никогда не рассказывать:

– Себастьян был на нашей стороне. Он помог мне вызволить детей.

– Что ты имеешь в виду? – Она сурово посмотрела на меня.

– Я не могла сказать тебе раньше. Это было слишком опасно. – Я набрала в грудь воздуха. – Я помогала вывозить детей из приюта.

– Элиз, о чем ты говоришь? – Она прижала руку к щеке.

– Центр UGIF, дети из приюта. Иногда я передавала по одному, по два ребенка нашему passeur, и тот перевозил их дальше на юг, за границу.

Лишившись дара речи, она уставилась на меня широко распахнутыми глазами. Потом вытерла руки о фартук:

– Элиз! Ты с ума сошла? Ты подвергала всех нас опасности! И как же Изабель? Ты хотя бы о ней подумала?

– Конечно, подумала!

– Из-за тебя нас всех могли убить!

– Но ведь не убили? И мы спасли детские жизни. Я не могла тебе рассказать. Все шло своим чередом. Но потом Себастьян узнал, что за приютом следят. Для меня было слишком опасно отвозить детей к passeur, потому он и взялся помочь. Он вывез шестерых детей. Иначе их отправили бы в Дранси, и тогда…

Мама отвернулась от меня, пряча лицо в ладонях, ее плечи дрожали. Я обняла ее, но она отстранилась, как будто мое прикосновение обжигало.

– Почему ты мне не сказала? – закричала она, поворачиваясь ко мне. – Ты должна была рассказать мне!

– Тебе не нужно было этого знать. Я не могла тебе рассказать.

– Мне нужно было знать! Ради всего святого, я же твоя мать!

Да, мать, но порой мы были как чужие. Она бы не захотела знать, чем я занимаюсь. И, если бы узнала, остановила бы меня. Я не могла ей рассказать.

Глава 43

Париж, ноябрь 1944 года

Элиз

В одном мама была права: папа никогда не смирился бы с мыслью о том, что его дочь переспала с немцем, не говоря уже о том, чтобы родить от него ребенка. Мы не знали, когда официально закончится война и когда вернется отец, но я понимала, что должна уехать до его приезда. Это был единственный выход. И помочь мне в этом мог только один человек. Мсье Ле Бользек. Он был со мной с самого начала, когда я впервые встретила Себастьяна.

Обмотав бритую голову шарфом, я незаметно выскользнула из дома. Звякнул колокольчик на двери магазина, возвещая о моем приходе, навевая воспоминания о тех временах, когда я заставала там Себастьяна. Его отсутствие теперь как ножом резануло меня по сердцу.

– Элиз! – Мсье Ле Бользек взглянул на мою покрытую голову, прежде чем заключил меня в объятия и крепко прижал к себе. – Я как раз собирался закрываться, – прошептал он. – Покупателей стало меньше, чем до освобождения.

Оглядевшись вокруг, я убедилась в том, что в магазине никого нет. И все-таки подождала, пока он перевернет табличку надписью «Закрыто» наружу, после чего сняла с головы шарф. Мне хотелось увидеть реакцию мсье Ле Бользека на мою уродливую щетину, но он не дрогнул. И невозмутимо выдвинул для меня табуретку.

– Присаживайся. Я так беспокоился о тебе. Я заходил после… твоя мать все мне рассказала.

– Я не хотела никого видеть.

– Да. Конечно, понимаю. – Он помолчал. – Акции возмездия. – Он взял меня за руку.

– Жаль, что я не мог этому помешать.

– Вы бы ничего не смогли сделать.

– Наверное, ты права. Только навлек бы на себя еще больше неприятностей.

– Что вы имеете в виду? Какие еще неприятности?

– О, ничего особенного. Так, всякие колкости, вопросы вроде: «Где же сегодня ваш немецкий друг?»

– Что? Люди так говорят?

– Ну, Себастьян бывал здесь довольно часто. А людей хлебом не корми – дай только поговорить. Большинство знают, что я не был коллаборантом. Но другие… ты же знаешь, как это бывает. – Румянец залил его щеки. – Прости, я не хотел принижать твою трагедию, тем более после всего, что тебе пришлось пережить.

– А как насчет тех полицейских? Они приходили?

– Нет. Им, вероятно, хватило ума, и, полагаю, пока они залегли на дно. Ты была не единственной, кого они пытались запугать.

– Вам что-нибудь известно о Себастьяне? О той ночи, когда они пришли за ним? – с нетерпением спросила я.

– Нет. – Он покачал головой.

– Похоже, кто-то его выдал.

Он приподнял бровь:

– У тебя есть какие-нибудь идеи?

– Изабель проболталась своей лучшей подруге, что я встречаюсь с немцем.

– Бедняжка Изабель, она, должно быть, чувствует себя такой виноватой!

– Да, она винит себя, но я не уверена, что дело в ней. – Я поерзала на табуретке. – Мне надо выбраться отсюда.

Он сжал мою руку и пристально посмотрел на меня:

– Те, кто надругался над тобой, действовали противоправно. Они чувствовали себя бессильными, ущемленными, прожив четыре года под властью врага. Больше всего они злились на самих себя. Я ничего не оправдываю. То, что они совершили, не имеет оправданий. Непростительно. И недостойно нас. – Он сделал паузу. – Тебе не обязательно уезжать отсюда, все успокоится со временем. – Он почесал бакенбарды.

– И все-таки мне необходимо уехать, далеко-далеко. Пока отец не вернулся. – Я посмотрела на свой живот. – Я беременна. – Я подняла глаза, чтобы встретиться с ним взглядом.

Его зрачки расширились, когда до него дошло:

– Mon Dieu![95] – Он глотнул воздуха, пробежавшись рукой по затылку и шее. – Ты уверена?

Я встала, распахнула пальто и оглядела свой живот.

– Пока еще не видно. Но да, я уверена.

– Сколько месяцев?

– Думаю, около четырех. – Я помолчала. – У вас не найдется вина? – вдруг вырвалось у меня.

Не говоря ни слова, мсье Ле Бользек полез в шкафчик под кассой и достал бутылку красного. Он откупорил ее и налил вина в два заляпанных стакана. Я залпом осушила свой.

– Спасибо. – Напряжение немного спало, и я медленно выдохнула. – Я хочу сохранить ребенка. – В моем голосе звучала твердость.

Его кадык заходил ходуном.

– А твоя мать знает?

– Да. Но я не могу оставаться здесь, в Париже. Что будет, когда вернется мой отец?

Он снова сжал мою руку:

– Я понимаю.

– Вы можете мне помочь? – Я посмотрела ему в глаза. – Пожалуйста.

– Если ты действительно хочешь сохранить ребенка, мы найдем способ.

– Как?

Глубокая морщина пересекла его лоб, когда он с минуту изучал мое лицо, будто что-то обдумывая.

– Моя сестра, Суазик, – наконец заговорил он, – живет в Трегастеле, в Бретани. Он был освобожден незадолго до Парижа. Она могла бы приютить тебя. У нее небольшая ферма, всего несколько коров и немного земли. Я знаю, что ей не помешали бы лишние руки с тех пор, как… ее муж был убит в начале войны. – Он уставился в свой стакан с вином. – И дочь тоже.

– Ее дочь?

Он кивнул, не глядя на меня.

– Но это будет тяжелая работа.

– И вы думаете, она могла бы принять меня? – Я допила вино.

– Возможно. Думаю, это помогло бы ей.

– Что вы имеете в виду?

Он печально улыбнулся.

– Малыш помог бы. – Он замялся. – Она не захочет говорить о своей дочери. Будет лучше, если ты не станешь упоминать о ней. – Он взял меня за руку. – И тебе придется помалкивать о Себастьяне.

– Но он же отец. Как я могу не говорить о нем?

Мсье Ле Бользек покачал головой:

– Нет, Элиз. Нам надо придумать другую легенду.

– Но он же помог нам! Помог вывезти детей. Я не могу делать вид, будто его никогда не существовало. – Я посмотрела ему в глаза. – Вы не можете просить меня об этом.

– Элиз, пожалуйста, выслушай меня. Люди предубеждены; они не захотят вникать в подробности твоей истории. У каждого своя история, но в твоей они услышат только слово «бош». – Он стиснул мою руку. – Суазик увидит твои щетинистые волосы и живот и сама обо всем догадается, но мы должны предоставить ей ложь, с которой она сможет жить. Если мы скажем правду, ей придется тебя прогнать.

Я уставилась в свой пустой стакан, и меня охватила глубокая печаль, стоило подумать обо всех секретах, которые мы должны были скрывать друг от друга.

– Вы уверены, что она примет меня?

– Примет, если я попрошу. – Он снова наполнил мой стакан. – И Бретань – хороший вариант. Там у многих голубые глаза, а у некоторых даже светлые волосы.

Я мрачно кивнула. Другого выхода все равно не было:

– Я с радостью покину Париж.

Он сжал мои руки.

– Я знаю. Новая жизнь пойдет тебе на пользу.

Глава 44

Париж, декабрь 1944 года

Элиз

Мы вернули себе наш город, и возвращение всей страны было не за горами. Мы стали почти свободны. Так почему же я все еще чувствовала себя пленницей? Я отвернулась от разбитого окна, кое-как скрепленного липкой коричневой лентой.

Я не слышала, как вошла мама. Догадалась, только когда она кашлянула.

Я повернулась к ней. В тусклом свете сумерек она выглядела как привидение.

– Полагаю, нам следует купить что-нибудь на ужин. – Ее голос прозвучал безжизненно. – Осталось всего несколько картофелин. Уже темнеет.

Иногда легче разговаривать в полутьме.

– Мама. Я уезжаю.

Я увидела вспышку облегчения в ее глазах.

– Куда? Куда ты поедешь?

– У мсье Ле Бользека в Бретани живет сестра, Суазик ле Кальве. Она приютит меня.

– Бретань, – повторила мама, устремив взгляд в разбитое окно. – Да. – Она снова посмотрела на меня, и ее глаза сузились. – А эта женщина знает правду об отце?

– Нет. – Это слово казалось жестоким и твердым, но оно было частью сделки.

– И какую же историю он ей рассказал?

– Что отец, Фредерик, был убит во время освобождения, – произнесла я на одном дыхании, как будто торопилась освободиться от лжи.

– Да, пожалуй, это сработает. Ты могла бы взять с собой фотографию Фредерика, для убедительности. Только постарайся, чтобы тебя никто не видел, пока не отрастут волосы и не родится ребенок. – Ее плечи поникли. – Что я скажу твоему отцу? – Не дожидаясь ответа, она продолжила:

– Он узнает. Кто-нибудь из соседей проболтается. Или консьерж. А еще Изабель, она не очень-то умеет хранить секреты. – Мама обхватила голову руками. – О боже, он убьет меня!

В этот ужасный момент меня осенило: она надеялась, что он не вернется. Именно из-за отца мне приходилось покидать родной дом. Но как жена она, конечно, хотела, чтобы он вернулся.

Глава 45

Бретань, январь 1945 года

Элиз

Месяц спустя я стояла на платформе в Ренне, крепко обхватив себя руками и притоптывая в тщетной попытке согреться. На вокзале не оказалось зала ожидания, а мой стыковочный поезд опаздывал. Неподалеку стояла семья из пяти человек, но я не подошла к ним, а они не подошли ко мне. Лишь время от времени поглядывали на меня украдкой. На мне был берет, но волосы из-под него не торчали и не рассыпались по плечам. Понятное дело, эти люди задавались вопросом, не из tondues ли я – бритоголовых, стало быть.

Начальник станции прошелся по платформе, и я вжалась в тень у стены. Но он уже увидел меня. Остановился на полпути, взглянул в мою сторону и пробормотал себе под нос: «Как не стыдно».

Я отпрянула еще дальше. Но куда же подевалось мое чувство собственного достоинства? Мне стало стыдно за свой стыд. Решительно шагнув вперед, я посмотрела ему прямо в глаза.

– Bonjour, monsieur. Когда следующий поезд на Ланьон?

Он поколебался, прежде чем ответить:

– В четверть четвертого, мадемуазель, – наконец процедил он.

– Merci, monsieur. – Я смотрела на его удаляющуюся спину, и ко мне возвращалось достоинство. Никто не заставит меня жить в тени. И моего ребенка тоже.

Как только прибыл поезд, я запрыгнула внутрь, с облегчением избавляясь от холодного ветра, но пустой вагон не отапливался. Я туго обернула шерстяной шарф вокруг шеи, съежившись на сиденье. Благо в термосе был кофе, любезно приготовленный мсье Ле Бользеком, и я налила себе чашку, вдыхая тепло и аромат, прежде чем сделать глоток, и гадая, какой прием меня ждет в Трегастеле.

Когда поезд наконец доплелся до станции Ланьон, уже наступила ночь, и платформу освещал единственный уличный фонарь. Я стояла, наблюдая за людьми, как их встречали, обнимали, целовали, но не похоже, чтобы кто-то пришел встречать меня. Узел беспокойства завязался у меня в животе. Совсем одна, в незнакомом месте. Острая боль одиночества пронзила меня, и тоска по Себастьяну охватила все мое существо. Я чувствовала себя совершенно опустошенной, думая о том, что он должен быть рядом со мной; мы вместе должны ожидать нашего первого ребенка.

Я подняла чемодан, другой рукой обхватила себя за талию, пытаясь согреться, и вышла на улицу. Мимо проскочила двуколка, запряженная лошадью. Может, это за мной? Я предполагала, что Суазик приедет на машине; глупо с моей стороны. Я неуверенно двинулась к тому месту, где остановилась конная повозка. Кучер обернулся ко мне, и я увидела лицо женщины.

– Мадам Ле Кальве? – рискнула я.

– Oui. Montez. Садитесь. – Она бросила на меня взгляд и снова повернулась к своим поводьям.

Я поспешила обойти коляску с другой стороны и, преодолев две ступеньки, взгромоздилась на сиденье рядом с возницей, волоча за собой чемодан. Но прежде чем я успела поприветствовать ее должным образом, она уже развернула лошадь, и мы поскакали прочь. Я изучала ее профиль в тусклом свете – заостренный нос, маленький круглый подбородок. Она хмурилась.

– Спасибо вам, мадам Ле Кальве, за то, что встретили меня и что…

– Благодарить меня ни к чему, – перебила она, прежде чем я успела договорить. – Я делаю это только ради Янника.

– Янника? Мсье Ле Бользека?

Она взглянула на меня, и я уловила холод в ее глазах.

– Да. Он сказал, что тебе больше некуда идти.

Нависающие над дорогой деревья отбрасывали слабые тени, и я содрогнулась, еще острее ощущая пустоту внутри.

– Это очень любезно с вашей стороны, что вы приняли меня.

– Хм. – Она кашлянула, игнорируя мое замечание. – Тебе придется много работать. Мне нужен кто-то, кто ухаживал бы за коровами.

– За коровами?

– Да, за коровами, – повторила она как для слабоумной. – Я покажу тебе, как их доить.

– Да, конечно. – На самом деле мне очень понравилась эта идея.

– Когда должен родиться ребенок?

– В апреле.

– Осталось три месяца. Живот уже торчит?

– Не совсем.

– Полагаю, Париж еще не наелся досыта.

– Да, еды не так много.

– Кто отец? – Она выстрелила этот вопрос тем же холодным тоном.

– Фредерик, – солгала я. – Его застрелил немецкий снайпер во время освобождения. – Легенда, которую мы сочинили с мсье Ле Бользеком, прозвучала коряво, и я невольно съежилась, когда слова слетели с моих губ. Я как будто предавала Себастьяна и ненавидела себя за это. Она не ответила, и дальше мы ехали в тишине. Холодный ветер пробирался сквозь мое тонкое пальто. Я снова мельком взглянула на ее профиль; в тусклом лунном свете резко выделялся тонкий заостренный нос. Она выглядела гордячкой, и я не могла себе представить особой теплоты между нами. Я зарылась лицом в шарф, стараясь не позволить одиночеству поглотить меня.

– Каким он был? – вдруг спросила она.

Ее вопрос застал меня врасплох, и я заколебалась, не зная, кого описывать – Себастьяна или Фредерика. И все-таки надо было придерживаться лжи.

– У него были каштановые волосы, карие глаза. Он был добрым. – Повисло тяжелое неловкое молчание. Я задрожала, глубже зарываясь лицом в шарф. Холод пробирал меня до самых костей, и ощущение ужаса просачивалось вместе с ним. – Вы кому-нибудь говорили, что я приеду? – Меня охватило беспокойство. Кто знает, может, она вовсе не на моей стороне?

– Я вижу не так много людей, только старика-соседа и дам, хозяек maison de la presse[96]. Им я рассказала о тебе.

– И что вы им рассказали?

– В точности то, что сказал мне Янник. А что, по-твоему, я могла им рассказать? – Она громко прищелкнула языком, когда мы повернули за угол. Дорога выровнялась, и лошадь побежала рысцой, а я приготовилась к схватке с ледяным ветром.

Вскоре мы заехали на подъездную дорожку и остановились перед небольшим каменным коттеджем. Мадам ле Кальве достала фонарик и посветила вокруг, пока мы слезали с двуколки. Я успела разглядеть пустынные поля, окружающие коттедж.

– Ты проходи в дом. Я распрягу лошадь.

– Вам помочь? – предложила я, хотя продрогла насквозь, и хотелось быстрее оказаться в тепле.

– Нет, – коротко ответила она. – Просто зайди в дом и согрейся.

Я радостно подхватила чемодан и открыла дверь в коттедж. Тепло кухни сразу же накрыло меня. Оно исходило от большой печи, на которой стояли две кастрюли. Потянувшись к ней, я сняла перчатки и подержала руки над жаром плиты. Постепенно мои пальцы оттаяли.

Она вернулась, похлопывая в ладоши.

– Ma Doué![97] – Слова показались мне незнакомыми; должно быть, что-то бретонское. – Ну и холод сегодня, – продолжила она по-французски, снимая с себя несколько слоев одежды и развешивая все на заднюю стенку двери, а затем посмотрела на меня, застывшую возле печи в тоненьком пальтишке. – Я сварила суп. – Она подошла к плите и взялась за большую кастрюлю. – Снимай пальто и садись.

– Могу я что-нибудь сделать?

– Нет. Просто вымой руки и сядь.

Я сделала, как было велено – сняла пальто, повесила его на заднюю стенку двери, повторяя за ней, потом вымыла руки в кухонной раковине и вытерла их жестким полотенцем, висевшим у плиты. Я огляделась вокруг, но голые стены не давали никаких подсказок насчет хозяйки.

Я заняла свое место за длинным узким столом из массива темного дерева, покрытым следами от горячих предметов – большими кругами и овалами поменьше. Она поставила кастрюлю посередине, и я поморщилась при мысли о том, что на столешнице останется еще одна отметина, удивляясь, почему она не пользуется ковриками под горячее. Она разлила половником суп, и в животе у меня заурчало, как только нос учуял запахи трав, черного перца и курицы. Когда миски наполнились, я попыталась проявить дружелюбие:

– Bon appétit.

– Боже, благослови пищу нашу. – Она проигнорировала мое бессмысленное пожелание приятного аппетита, осеняя себя крестным знамением и оглядывая стол. Я последовала ее примеру.

В молчании мы съели по первой ложке.

– Очень вкусно, мадам ле Кальве. Спасибо вам. – Она кивнула и передала мне кусок багета. Он оказался твердым как камень, но когда я окунула его в суп, размягчился, впитывая аромат курицы. Мы ели в тишине. – Как далеко мы от моря? – Я попыталась завязать разговор.

– Пять минут. – Она прихлебывала суп.

– Вот уже пять лет, как я не видела моря.

– Можешь прогуляться завтра. Но надо одеться потеплее. Здесь, на побережье, лютые ветра. И придется повязать шарф поверх берета. – Она решительно положила ладони на стол. – Но может, тебе вообще не стоит выходить куда-либо. Пока не родишь.

Я опустила ложку в свою миску.

– Это еще три месяца!

– Я знаю. – Каменные холодные глаза впились в меня. – А теперь, девочка, ты расскажешь мне правду об отце?

Я почувствовала, как запылали мои щеки, и не посмела встретиться с ней взглядом. Повисло тяжелое неловкое молчание. Затем она громко вздохнула.

– Янник принимает меня за идиотку? – Ее голос пронзил меня насквозь. – Я все поняла, как только получила письмо. Зачем еще тебе понадобилось бы приезжать в эту дыру? – Она изучала мое лицо. – Он блондин? – резко спросила она. – У него голубые глаза?

Я сглотнула, прежде чем ответить, стараясь, чтобы мой голос звучал ровно и спокойно:

– Да, у него были очень светлые волосы. И глаза голубые, цвета аквамарин.

– Прямо-таки аквамарин! – Она фыркнула. – Янник понимал, что я бы не взяла тебя к себе, зная, что ребенок от боша. И он был прав. Я бы этого не сделала. – Она вздохнула. – Он умолял меня, если хочешь знать. Он всегда чувствует, на каких струнах сыграть. Он знал, что я не вышвырну тебя, стоит тебе только войти в дверь. – Она отвернулась, ее губы дрогнули. – Мы очень постараемся, чтобы эта ложь сработала. Но я не хочу ничего слышать о твоем боше. Никогда. Поняла? Для меня его никогда не существовало.

Я кивнула, но в глубине души держалась за Себастьяна, давая молчаливое обещание: «Я никогда тебя не отпущу».

Она убрала со стола пустые миски и отнесла их в раковину.

Я встала:

– Позвольте мне помыть посуду.

– Нет. Сможешь сделать это утром. Идем, я покажу тебе твою комнату.

Я подхватила чемодан и последовала за ней вверх по узкой деревянной лестнице. Прямо над кухней располагалась небольшая спальня; половицы были истертыми и неровными, и сквозь щели между досками виднелась часть кухонного пространства. Темная деревянная кровать с высоким изогнутым изголовьем стояла под маленьким окном, прорезанным в покатой крыше, а на столике рядом с кроватью была лампа. Я находила утешение в том, что она застелила мне постель.

– Ванная внизу, рядом с кухней, – заявила она.

– Спасибо, все очень мило.

– Alors, bonsoir[98]. – Она повернулась и ушла.

Я села на кровать, чувствуя себя одинокой, как никогда в жизни.

Затем я положила ладонь на раздутый живот, ощущая своего ребенка – нашего ребенка, – и чувство любви и благодарности охватило меня, вытесняя одиночество надеждой.

Глава 46

Бретань, 14 февраля 1945 года

Элиз

Я просыпалась все раньше и раньше, всегда в темноте. Но это неудивительно, ведь каждый вечер мы укладывались спать еще до девяти. Больше делать было нечего, да и на седьмом месяце беременности я постоянно чувствовала себя измученной и в конце дня с облегчением забиралась в свою кроватку под балками скатной крыши. Ребенок, растущий во мне, стал реальным; я знала, когда он или она спит или бодрствует. У меня было ощущение, что это девочка, и я мысленно разговаривала с ней, рассказывая все об ее отце. Я остро чувствовала его отсутствие, как зияющую дыру в моей душе, но утешала себя мыслью, что скоро у меня будет его частичка – кто-то, кого я смогу любить беззаветно.

Мадам ле Кальве организовала наш распорядок дня так, чтобы свести наше общение к минимуму – просила меня доить коров до рассвета и выводить их на поля с восходом солнца, так что мы даже не могли позавтракать вместе. Включив прикроватную лампу, я посмотрела на часы: пять утра. Я спустила ноги с кровати и побрела на кухню.

Она уже возилась там, варила кофе. Судя по тому, как она поджала губы и холодно посмотрела на меня, я нарушила ее утреннюю рутину.

– Меня сегодня не будет, – сказала она еще до того, как я успела произнести bonjour. Она налила кофе в серебристый термос. – Ты сможешь собрать яйца и испечь хлеб утром?

– Да, конечно. – Я хотела спросить, куда она собирается, но не осмелилась.

– Я вернусь до темноты. Тебе придется загнать обратно коров.

Наконец я набралась храбрости:

– Могу я спросить, далеко вы путь держите?

Она непонимающе уставилась на меня, затем отрицательно покачала головой. Не говоря больше ни слова, она положила термос и немного хлеба в корзинку и удалилась. Кто уходит из дома до рассвета? Куда она направлялась?

В каком-то смысле для меня было облегчением остаться одной в коттедже. Я набросила на плечи широкое шерстяное пальто и натянула резиновые сапоги. Если бы удалось быстро управиться с дойкой, я могла бы дольше наслаждаться этим местом в одиночестве, прежде чем вернется хозяйка. Хотя я на собственном горьком опыте убедилась, что торопить дойку бесполезно; коровам нравилось, когда их мягко уговаривали отдать молоко, и мне могло потребоваться часа два, а то и больше, чтобы подоить шесть буренок. Тем утром я начала со своей любимицы, Джесси. Она легонько ткнулась в меня мордой, когда я зашла в стойло; из ее ноздрей вырывался туман. Я погладила ее мокрый нос, что-то бормотала ей, проводя рукой по бархатистой шее, зарываясь лицом в складки кожи, вдыхая ее запах. Мне было уютно в надежном, молчаливом присутствии коров, и пусть это могло показаться безумием, но я чувствовала, что Джесси понимает мои эмоции. Улавливает в них то радость, то грусть, то тревогу. И вечное одиночество. Я нежно похлопала себя по животу, счастливая от того, что через пару месяцев нас будет двое.

Я выдвинула низкий табурет и села, согревая руки своим дыханием, прежде чем взяться за вымя, тихо напевая, когда полились струйки молока. Подоив всех шестерых, я отнесла тяжелые ведра с молоком на кухню, чтобы позже разлить его по бутылкам. Потом вернулась к коровам и вывела их на пастбище.

Наконец-то окунувшись в тепло кухни, я поставила воду на огонь, чтобы приготовить себе первую чашку кофе. Стук в дверь заставил меня вздрогнуть. Я осторожно открыла щеколду. На крыльце стояла пожилая женщина, оглядывая меня с ног до головы:

– Bonjour. – Я колебалась, не зная, приглашать ли ее войти.

– Ты – Элиз. – Прозвучало как обвинение. Женщина решительно переступила порог. – Значит, мадам ле Кальве нет дома?

– Нет. Я не знаю, когда она вернется. Думаю, не раньше, чем вечером.

Она закрыла за собой дверь и шагнула дальше на кухню.

– Четырнадцатое февраля. Так и знала, что ее сегодня здесь не будет.

– День святого Валентина? – Может, у нее где-то был тайный любовник?

– Святой Валентин здесь совершенно ни при чем. – Она холодно посмотрела на меня. – Ты не собираешься предложить мне кофе? – Она села к столу, и, полагая, что у меня нет выбора, я достала из шкафчика две кружки.

– Как вас зовут? – осмелилась спросить я.

– Дай чашку, а не кружку. – Она покачала головой, как будто сердилась.

Я насыпала немного кофейных зерен в мельницу и повернула ручку, ожидая, когда же гостья скажет, кто она такая. Но она невозмутимо сидела за столом, и ее глаза следили за мной, прожигая мне спину, когда я отворачивалась. Наконец она снова заговорила.

– Она сказала тебе, куда собирается?

– Нет. – Я повернулась, чтобы посмотреть на нее. – Не говорила.

– Хм, значит, она тебе мало что рассказывала.

– Нам не до разговоров. Мы много работаем.

Она пропустила мою реплику мимо ушей, продолжая буравить меня прищуренным взглядом:

– Но я знаю о тебе.

Я почувствовала, как кровь прилила к моим щекам, и повернулась, чтобы снять с плиты кастрюлю и налить кофе, решив ничего не говорить.

– Ей пришлось приютить тебя, – продолжила она. – Из-за брата. – Я поставила перед ней чашку. – Он пытался спасти ее дочь. Ты знала об этом? – Она не стала дожидаться ответа. – Да. Он примчался сюда, проделал такой долгий путь. Хотя в конце концов это не принесло никакой пользы.

– Что случилось с ее дочерью?

– Ее забрали в гестапо. – Она сделала глоток кофе, смешно выпячивая губы.

Я оцепенела, острая боль пронзила живот. Выдвинув стул, я рухнула на сиденье, задыхаясь.

– Что случилось?

– Я видела ее в то самое утро, 14 февраля, когда она проезжала на велосипеде мимо церкви. В тот же день я услышала, что ее арестовали. Вроде как за изготовление фальшивых документов или их переправку. – Она бесстрастно смотрела на меня. – Ты же знаешь, она была в Сопротивлении.

Я закрыла глаза, пытаясь выбросить из головы образ гестаповцев, уводящих девушку.

– Янник ле Бользек приехал через три дня. Он отправился прямо в полицейский участок. – Она замялась. – Но было слишком поздно.

Я крепко зажмурилась, схватившись за живот, когда волны тошноты прокатились по мне.

– Она похоронена на кладбище в Перро-Гирек. Вот где сейчас мадам ле Кальве. – Она сделала еще глоток кофе, поглядывая на меня поверх чашки. – Да, ей тяжело с тобой. Очень тяжело. Она святая, это точно.

Я изо всех сил сдерживала рвотные позывы, пытаясь дышать животом.

– Она рассказала мне эту дурацкую историю о твоем так называемом женихе. Я не сказала ни слова, просто сделала вид, что поверила. Она все понимает насчет меня. Но не это важно. Важно то, во что верят все остальные. Поэтому, моя девочка… – Она выдержала паузу, словно для пущего эффекта. – Тебе придется вести себя прилично. Слухи уже поползли. Возможно, они недалеки от истины, но мы пресечем их в зародыше.

Я кивнула, согласная на что угодно, лишь бы мы были в безопасности. Все мы.

– Суазик прошла через ад, – продолжила она. – Потеряла мужа из-за бошей, потом дочь. У нее здесь хорошие друзья. Верные друзья. Мы всегда поддержим ее. И никто не догадается, что после всех этих испытаний она приютила… тебя и твоего… – Она громко вздохнула. – Когда это бедное дитя родится, Суазик будет той, кто возьмет его на руки и предъявит миру. Только так люди смогут принять его. – Она встала. – Люди просто должны видеть, что ты – хороший работник, что мадам ле Кальве довольна тобой, что ты знаешь, как не высовываться и не попадать в неприятности. – Она прищурилась. – Ты понимаешь, о чем я говорю?

Я снова кивнула.

– Мы – люди простые и не просим большего. – Она выпятила грудь. – Ну, это все, что я хотела сказать. Будь паинькой. Мы раскрутим историю о твоем женихе, и люди либо поверят в нее, либо нет. Но мы позаботимся о том, чтобы они правильно обошлись с твоим ребенком. Ради Суазик. – Она шагнула к двери. И, не попрощавшись, открыла ее и ушла.

Глава 47

Бретань, 14 апреля 1945 года

Элиз

По мере того как весна вытесняла зиму, по утрам становилось светлее, и я больше не просыпалась в темноте. Я наслаждалась умиротворением тишины и покоя, пока доила коров до полного восхода солнца. Но в то утро Джесси капризничала и все время дергалась. Боль пронзила живот, когда я поднялась с табуретки, хотя ведро было лишь до четверти наполнено молоком. Я понесла его в коттедж и как раз увидела отъезжающего на велосипеде почтальона; наверное, пришло письмо от мамы или Изабель, может, и новости об отце.

Но когда я вошла на кухню, то поняла, что радовалась напрасно. Мадам ле Кальве сидела за столом, склонившись над телеграммой. Она словно застыла, и воздух вокруг нее сгустился. Мгновение я стояла в дверях, надеясь привлечь ее внимание, но она даже не шелохнулась.

Инстинктивно я села рядом с ней, взглянув на две строчки, написанные на листе коричневой бумаги. Дрожь пробежала по спине. Я оцепенела, не в силах переварить то, что прочитала.

Янник ле Бользек скончался в прошлый понедельник. Один выстрел в затылок.

– Кто? – пробормотала я. – Кто его убил?

– Они думали, что он был коллаборантом, – ровным и монотонным голосом проговорила она.

Кровь заледенела в жилах. Я отказывалась понимать. И все же понимала. Лучше других.

– Кто? Кто решил, что он коллаборант?

– Откуда мне знать? Наверное, одна из группировок, стремящихся свести счеты. Должно быть, все из-за того боша, что таскался к нему в магазин. Твоего боша! – Она со злостью выплюнула последнее слово.

Острая боль пронзила мой бок. Хватая ртом воздух, я прижала руку к вздымающейся груди. Добрый, мудрый мсье ле Бользек. Убит. Его слова звенели у меня в ушах. Недостойно нас. Невообразимое. Немыслимое. Варварство. Я подумала о милом старике, лежащем с простреленной головой в луже темной крови. И стало ясно как божий день, что точно так же они расправились и с Себастьяном. Холодные тихие слезы потекли по моему лицу, и я дала им волю.

– Пожалуйста, – сказала мадам ле Кальве. – Я хочу побыть одна.

Жаль, мы могли бы найти утешение друг в друге, но она воздвигла между нами стену. Я встала и вернулась в коровник, где уткнулась головой в теплый бок Джесси, оплакивая Янника ле Бользека, Себастьяна, себя и своего ребенка. Когда слез уже не осталось, я улеглась на солому, измученная и опустошенная. Я боялась возвращаться в коттедж и ушла бы из этого дома, если бы было куда. Мы не разговаривали до конца дня, и в тот вечер я легла спать даже раньше обычного, в изнеможении рухнув на кровать.

Посреди ночи я проснулась от ощущения холода и сырости. Откинув одеяло, я села на кровати и включила настольную лампу. Простыня была мокрой насквозь. Сердце бешено забилось. Вот оно, началось! Мой ребенок просился на свет божий. Я сняла простыню, прополоскала ее в ванной и повесила сушиться на спинку стула в комнате. Потом соорудила на полу постель и легла на одеяло, уставившись в потолок, накрывая рукой живот, чувствуя своего малыша.

– Пожалуйста, приди здоровым и невредимым, – прошептала я.

Должно быть, я задремала, потому что очнулась, когда мадам ле Кальве раздвигала занавески.

– Что ты делаешь на полу? – спросила она. – Уже шесть утра.

Моя рука тут же метнулась к животу.

– Ночью у меня отошли воды.

Она обернулась.

– Схватки начались?

– Нет, я так не думаю. Мне не больно. – Я села, упираясь руками в пол, с трудом поднимаясь на ноги.

Мадам ле Кальве наблюдала за мной отстраненно, как будто пыталась что-то придумать.

– Должны начаться схватки. Тебе следует подвигаться. Раз отошли воды, внутрь может попасть инфекция.

– Что же мне делать? – Я старалась, чтобы голос не выдал зарождающуюся панику.

– Вставай и продолжай заниматься своими делами. Все придет в положенный срок. – Она шагнула к двери. – Спускайся. Живем по обычному распорядку.

Я последовала за ней вниз по лестнице, пытаясь выровнять прерывистое дыхание.

– Не садись, – сказала она, как только я вошла в кухню. – Если не хочешь замедлить процесс.

Мой живот налился тяжестью, связки растянулись, и я поддерживала его снизу, как будто несла на руках, когда шла к коровнику, дрожа от холода и страха. Выдвинув табурет, я подсела к Джесси, согревая руки, прежде чем ощупать полное вымя, а затем потянулась пальцами к ее соскам. Она издала низкое глубокое мычание и брыкнулась задним копытом. Пришлось прервать дойку.

Я встала, стараясь дышать животом. Корова боднула меня своей широкой плоской головой, отталкивая назад, давая понять, что не хочет видеть меня рядом с собой этим утром. Я вышла из коровника и вернулась на кухню.

Мадам ле Кальве варила кофе на плите. Я вдохнула теплый успокаивающий аромат, глядя на ее округлые плечи, когда она доставала кружки из шкафа.

– Я не могу сегодня доить коров, – сказала я, обращаясь к ее спине.

Она обернулась, смерив меня холодным взглядом.

– Что ты имеешь в виду?

– Они капризничают.

Она поставила кружки на стол.

– Капризничают? Полагаю, тогда мне придется этим заняться. – Она вздохнула. – Как будто и без того недостаточно дел.

– Может, нам вызвать акушерку? – Мне нужен был кто-то, кто успокоил бы меня, пообещал, что все будет хорошо.

– Нет. – Она налила кофе. – Пока не стоит ее беспокоить. Она лишь скажет, что следует больше двигаться. Твоему телу нужно проснуться.

Остаток дня она занимала меня самыми разными делами; я чистила курятник, собирала яйца, выводила коров на пастбище. Даже после обеда она не позволила мне отдохнуть, но заставила печь хлеб и сбивать масло. К вечеру, когда мы наконец сели ужинать, я была измотана до предела.

– Ты все еще чувствуешь, как он двигается? – спросила она, отламывая кусок багета.

– Не знаю. Нет, я так не думаю. – Я положила руку на свой твердый живот, нащупывая округлость попки ребенка, молясь о том, чтобы он скорее перевернулся головкой вниз и пробился наружу.

– Отведем на это сутки. Если к утру ничего не случится, позовем акушерку.

– А мы не можем позвать ее прямо сейчас?

– Пока нет. Порой схватки начинаются не сразу, может потребоваться некоторое время.

После ужина, хотя и не было холодно, она разожгла камин в маленькой гостиной, и мы устроились на потертом диване. Я притворилась, что читаю книгу, а мадам ле Кальве делала вид, что читает газету. Я не понимала, почему она не может позвать акушерку, чтобы та хотя бы осмотрела меня. Ужасные мысли закрадывались в голову. Что, если она не хотела, чтобы этот ребенок родился? Что, если она хотела, чтобы мы оба умерли? После вчерашнего известия о смерти мсье ле Бользека она стала еще более отстраненной и черствой, воротила от меня нос, как от прокаженной.

– Янник был моим другом. – Я не выдержала и нарушила молчание.

Она выглядела изумленной.

– А мне он был братом.

– Он всегда видел лучшее в каждом человеке. – Я посмотрела в ее ледяные глаза. – Но лучше бы он не посылал меня сюда. Он попросил от вас слишком многого. – Ну вот, я и сказала это. Сердце мадам ле Кальве оказалось не таким всепрощающим и добрым, как думал ее дорогой брат.

Она сложила газету и какое-то мгновение изучала мое лицо. Я надеялась, что она скажет что-то, но ее губы оставались плотно сжатыми. Наконец она заговорила:

– Может, нам стоит попробовать касторовое масло? Думаю, у меня найдется немного.

– Почему бы нам просто не вызвать акушерку?

Она посмотрела на меня краем глаза.

– Я делала это раньше.

Я не совсем поняла, о чем она – о том, как сама рожала, или о том, что принимала роды.

– Что вы имеете в виду?

Она устремила на меня рассеянный взгляд, как будто ее мысли были где-то далеко, а затем произнесла очень тихо:

– У меня был ребенок. – Слова прозвучали весомо, но в то же время я чувствовала их пустоту. – Девочка, – прошептала она. – Ей потребовалось много времени, чтобы появиться на свет. Наконец-то она заговорила со мной о дочери, которую потеряла. Я кивнула, не желая ее прерывать, и ждала продолжения. Уставившись на огонь, она продолжила медленным монотонным голосом, как будто слова принадлежали не ей:

– Когда она наконец выбралась наружу, ее пальчики были сморщенными, как после бани. – Она взяла палку и поворошила поленья. Я хотела услышать больше и ждала, но она молчала, погрузившись в свои воспоминания. – Ей было всего семнадцать, – наконец продолжила она, – когда умер ее отец. Его смерть стала для нее тяжелым ударом. Начались эти странные вылазки из дома, зачастую по ночам, а порой она исчезала на несколько дней. Я думала, у нее появился возлюбленный. Она ничего мне не рассказывала. Мы ругались. – Она помолчала, глядя на огонь. – Но это был не возлюбленный. Я бы хотела, чтобы дело было в нем. Нет, оказалось, что она вступила в ряды Сопротивления; была связной. Я ничего не знала, пока не стало слишком поздно.

Я наблюдала, как она возится с горящими поленьями, вспоминая рассказ старухи-соседки и страшась следующих слов. Но мадам ле Кальве резко встала с дивана, снова переходя на привычный суровый и непререкаемый тон.

– Чтобы ускорить роды, я принимала касторовое масло. Это помогло. – Она вышла из комнаты и вернулась с бутылочкой из коричневого стекла и суповой ложкой. – Двух ложек будет достаточно. – Она наполнила ложку прозрачной жидкостью и передала мне. Я молча взяла ее и, стараясь унять дрожь в пальцах, поднесла ложку ко рту и проглотила тошнотворное масло.

В тот вечер, засыпая, я помолилась о том, чтобы мой ребенок поскорее появился на свет. Целым и невредимым. Но спала я плохо, сны о Себастьяне смешивались с мыслями о нем, реальность сливалась с фантазией. В какой-то момент я увидела его прямо перед собой, с нашим ребенком на руках. Мне это приснилось? Или просто разыгралось воображение? Я мучительно тосковала по Себастьяну, и эта боль терзала мою душу, разрывая меня на части.

Глава 48

Бретань, апрель 1945 года

Элиз

Меня разбудили стреляющие боли в животе. Теперь это был не сон. Это происходило наяву. Слава Богу, начались схватки. Я тотчас встала с постели и побрела на кухню, чтобы сварить себе кофе. Но на лестнице меня настигла еще более сильная, неистовая боль, так что захватило дух. Я резко остановилась, прислонилась к стене и затаила дыхание, ожидая, когда это пройдет. Кое-как я добралась до кухни, где взяла кастрюлю и наполнила ее водой. Еще одна вспышка боли пронзила меня. Я ахнула, вцепилась в край раковины в поисках опоры. Когда волна прошла, я села на стул, вытирая пот со лба и слезы с глаз. Теперь я была во власти своего тела, и мне не следовало с ним бороться. Надо было дышать вместе с ним. Я приготовилась к следующей схватке.

В дверях появилась мадам ле Кальве.

– Похоже, началось?

– Да. – Я посмотрела на нее сквозь пелену слез.

Она осенила меня крестным знамением.

– Ребенок – это дар Божий. Мы никогда не должны забывать об этом. – Она помолчала, пристально разглядывая меня. – Проходи в мою спальню. Там тебе будет удобнее.

Обхватив руками живот, я последовала за ней. Посреди ее комнаты стояла большая кровать, а в углу – кресло.

– Ты хочешь сесть или прилечь?

Прежде чем я успела ответить, меня настигла еще одна схватка. Я держалась за спинку кресла и пыталась дышать. Но от боли перехватило дыхание, и вместо этого я застонала в агонии. Мадам ле Кальве взяла часы с прикроватного столика.

– Четыре утра. Не хочется вызывать акушерку в такую рань. Мы посмотрим, можно ли подождать.

Мы? Мне хотелось кричать. Это я рожаю! Я обернулась и уставилась на нее, чувствуя, как боль отступает.

– Не лучше ли все-таки позвать? Должно быть, она привыкла к тому, что ее будят в неурочный час.

– Она всего в двадцати минутах ходьбы отсюда. Для начала надо засечь время между схватками. Возможно, до родов еще несколько часов.

– Что?!

– Я застелю кровать. Не хватало еще, чтобы ты тут все изгадила. – Она сдернула покрывало и одеяла и набросила на матрас толстую хлопчатобумажную простыню. – Подожди, я принесу несколько полотенец.

Я почувствовала, как накатывает следующая волна. Вцепившись в спинку кресла, я поклялась не поддаваться боли, но это отняло у меня все силы, и когда схватка прошла, я рухнула на пол, бездыханная и измученная. Непрошеные мысли заполонили голову; истории о женщинах, рожавших в течение нескольких дней. О тех несчастных, что умерли в муках. О синюшных младенцах.

Мадам ле Кальве вернулась с кипой полотенец бордового цвета, которые положила на кровать.

– Тебе лучше прилечь.

Я неуклюже переместила свое громоздкое тело и уселась на кровати, прислонившись спиной к изголовью. Оглядывая комнату, я увидела фотографию молодой девушки с длинными темными волосами, улыбающейся в камеру уверенно и счастливо. Я предположила, что это ее дочь.

Мадам ле Кальве протянула мне чашку чая.

– Ромашка.

Я отрицательно покачала головой. Пить я не могла. На подходе была следующая волна.

Она поставила чашку на прикроватный столик и взяла меня за руку. Я сжала ее ладонь изо всех сил. Видела, как она поморщилась, но не могла отпустить. Я нуждалась в ней. Когда схватка прошла, она посмотрела на часы.

– Засекаю время. – Она передала мне чай, и я сделала глоток, стараясь не напрягаться в ожидании следующей волны. Когда боль снова пронзила меня насквозь, мадам ле Кальве встала, посмотрев на часы.

– Между ними две минуты.

– Это хорошо? – Я задыхалась, жалея, что не могу снова взять ее за руку, поскольку она стояла слишком далеко.

– Роды не так уж близки, может пройти еще какое-то время. Мне нужно заняться делами. Полагаю, помощи от тебя сегодня не дождаться. Придется самой взбивать масло.

Мне хотелось рассмеяться – и она еще рассчитывала на мою помощь? Мне хотелось кричать: Не оставляйте меня! Но я знала, что это бесполезно, поэтому промолчала.

До восхода солнца прошла, наверное, пара часов, но я уже была вконец измотана. Я почувствовала чье-то присутствие в комнате и, подняв глаза, увидела мадам ле Кальве. Она стояла в дверях и смотрела на меня с непроницаемым выражением лица.

– Схватки все еще идут с интервалом в две минуты, – сказала она. – Твой ребенок не торопится на свет Божий.

– Должно быть, знает, что ей здесь не рады! – выпалила я, чувствуя приближение схватки. Эта оказалась настолько свирепой, что меня оторвало от спинки кровати, и я не сдержала крик.

Она подошла ко мне.

– Не сопротивляйся схватке.

– Пожалуйста! Вызовите акушерку!

Она положила свою прохладную руку на мой горячий лоб.

– С тобой все будет в порядке. Роды бывают болезненными.

Слезы брызнули из моих глаз. Она собиралась позволить мне и моему ребенку умереть здесь!

– Дай мне взглянуть. – Она подошла к краю кровати и положила одну руку мне на живот, а другую просунула между ног. – Шейка еще не открылась, – заявила она, глядя на меня.

Я откинулась на подушку, слезы душили меня. Я не знала, как долго смогу это выносить. Голова кружилась, меня тошнило от боли. И снова она вышла из комнаты.

Мой мир завертелся в вихре страданий и агонии. Я не знала, сколько прошло времени, но казалось, что многие часы. Паника охватила меня, и я завопила:

– Пожалуйста! Позовите акушерку!

Я почувствовала прохладное влажное полотенце на своем лбу.

– Ш-ш-ш. Дай-ка мне взглянуть еще разок.

Я попыталась успокоиться, когда она наклонилась, чтобы снова заглянуть мне между ног. Наконец она выпрямилась.

– Я позвоню сейчас.

– Вы видите головку? – в отчаянии спросила я.

Но она уже ушла. Я откинулась на спину, благодарная за то, что мою просьбу наконец услышали. Теперь, когда приедет акушерка, все образуется, успокаивала я себя. Она знает, что делать.

Мадам ле Кальве вернулась через несколько минут с влажной фланелью, которую попросила зажать между зубами. Я высосала из ткани влагу, когда следующая схватка пронзила меня насквозь. На этот раз мадам ле Кальве не покинула меня, а осталась, чтобы вытереть мой вспотевший лоб. Я закрыла глаза, собирая волю в кулак.

Стук в дверь был настоящей музыкой для моих ушей. Мадам ле Кальве вышла из комнаты и вернулась с мужчиной. При виде его по мне прокатилась волна ужаса. Почему она не вызвала акушерку? Зачем мне понадобился доктор?

Он бросил на меня мимолетный взгляд.

– On va vous aider, madame[99]. – До меня дошло, что он открывает чемоданчик с инструментами. Я закрыла глаза и помолилась. – Тужься! – крикнул он. – Тужься!

Собрав последние остатки сил, я поднатужилась так, что в глазах потемнело. Жгучий спазм пронзил все мое тело, и я не сдержала дикий вопль.

– Еще! – крикнул он. – Тужься!

Боль поглотила меня целиком. Но я снова сделала потугу. И меня как будто окатило волной, которая тут же ушла. Я рухнула обратно на кровать.

Потом я услышала крик. Мой ребенок жив! Слезы боли превратились в слезы радости.

– Девочка, – донесся голос мадам ле Кальве.

– Могу я подержать ее? – прохрипела я.

– Я только приведу ее в порядок. – Это снова заговорил доктор.

– Нет! – крикнула я. – Отдайте ее мне. – Я должна была увидеть ее. Мне нужно было убедиться, что она настоящая.

Он передал мне новорожденную, и я уткнулась лицом в теплое тельце дочери, орошая его своими слезами.

– Я буду беречь тебя, – пообещала я.

Часть третья. 1963

Глава 49

Париж, май 1963 года

Жозефина

Просыпаясь, Жозефина оглядывает квартиру Изабель, и Эрика и задается вопросом, могла бы она быть счастлива здесь, в Париже. Бывает полезно начать все с нуля. Она могла бы перевоплотиться в стильную парижанку и больше не чувствовать себя деревенщиной.

– Круассаны! – Эрик входит с бумажным пакетом. – Нет ничего лучше свежих круассанов на завтрак, не так ли?

Из спальни выплывает Изабель в пеньюаре.

– Как мило. – Она целует Эрика в щеку и забирает у него пакет. – Я приготовлю кофе.

Жозефина потягивается.

– Сначала пойду умоюсь.

Когда Жозефина возвращается из ванной, Изабель уже накрывает стол к завтраку, выставляя кофейник, корзинку с круассанами и клубничный джем. Жозефина садится к столу, и Изабель наливает ей кофе.

– Ночью я приняла решение, – объявляет Жозефина, переводя взгляд с Изабель на Эрика. – Я не собираюсь изучать инженерное дело, как хотела мама. Я намерена заняться литературой.

Изабель улыбается.

– Как здорово! Тебе это понравится, и ты будешь первой в семье, кто поступит в университет.

– Так ли? – Слово «семья», по-видимому, приобрело другую коннотацию с тех пор, как она узнала, кто ее настоящий отец. – Мы не можем быть в этом уверены. Может, мой отец учился в университете или кто-то из его семьи. – Она прикусывает нижнюю губу, думая о своей семье, которую никогда не видела, как и своего деда, живущего здесь, в Париже. Вероятно, он ненавидит ее только за то, что у нее отец – немец. На самом деле Жозефина не особо скучает по своим старикам; в конце концов, бабку и деда ей всегда заменяла Суазик. И не то чтобы ей одиноко, просто хочется узнать, каков он – единственный мужчина в семье, не считая Эрика, но тот даже не кровный родственник. Осмелится ли она попросить о встрече с дедом? Что в этом такого? Ну, если только он сам откажется…

– Как ты думаешь, я могла бы повидаться с дедушкой? – Вопрос звучит ясно и лаконично, скрывая тревогу.

Эрик брызжет слюной:

– Этот старый козел! Я бы тебе не советовал.

– Эрик! – Изабель свирепо смотрит на него.

– Он окончательно свихнулся. Хотя на самом деле, думаю, это пошло ему на пользу. – Эрик намазывает джем на круассан. – Он не разглагольствует так, как раньше, или забывает, о чем начинал разглагольствовать.

– Просто иногда путается в мыслях. – Изабель защищает отца.

– Он когда-нибудь упоминает меня? – спрашивает Жозефина.

Эрик и Изабель пристально смотрят на нее.

– Нет, – наконец отвечает Изабель. – Ни словом. Я не уверена, что он вообще помнит, что у него есть внучка. И он никогда не говорит о твоей матери.

– Тогда он может и не знать, кто я такая.

– Это правда. – Изабель, похоже, обдумывает идею. – Я могла бы спросить твою бабушку – посмотрим, что она скажет.

– Что еще у вас, девочки, запланировано на сегодня? – Эрик быстро меняет тему, вытирая крошки с уголков рта.

– La Tour Eiffel, Le Louvre[100], обед. После обеда – поход по магазинам. – Изабель улыбается Эрику.

– Обязательно купите что-нибудь элегантное. – Эрик встает из-за стола и наклоняется, целуя Изабель в макушку. – Помните, что вечером я приглашаю вас в ресторан. – Он ополаскивает руки в кухонной раковине и надевает пиджак. – Увидимся около семи.

– Au revoir, chéri[101], – кричит Изабель ему вслед, когда он выходит из квартиры.

Как только за ним захлопывается дверь, Изабель снова поворачивается к Жозефине. – Если ты все-таки встретишься с дедом, должна тебя предупредить, что он бывает довольно сварливым. И много кричит – совсем глухой.

– Я все равно хотела бы повидаться с ним.

– Конечно. – Изабель наливает еще кофе и смотрит на Жозефину. – Мне жаль, что мы не были для тебя семьей. Я надеюсь, нам удастся наверстать упущенное. Сейчас позвоню твоей бабушке.

Изабель закрывает за собой кухонную дверь и выходит в коридор, к телефону.

Жозефина разламывает пополам маслянистый круассан, наблюдая, как растягивается тесто; гадая, согласится ли дедушка встретиться с ней; воображая, как Изабель по телефону пытается уговорить бабушку; и уже чувствует себя отвергнутой. Она готова встать и сказать Изабель, чтобы та не суетилась. Ей невыносимо слышать, что дед не хочет ее видеть из-за того, кто ее отец. Такая несправедливость вызывает в ней вспышку ярости. Она даже не уверена, что еще хочет с ним встретиться.

– Все в порядке. – Изабель возвращается в комнату. – Мы можем поехать туда сегодня утром. Твоя бабушка говорит, что он, вероятно, все равно не поймет, кто ты такая, но, по крайней мере, ты с ним познакомишься. Мы представим тебя просто как Жозефину, посмотрим, как он отреагирует. На самом деле люди его мало интересуют.

Жозефина намазывает джемом круассан и жует, размышляя.

– Он совсем ослабел, – продолжает Изабель. – И во всем зависит от твоей бабушки.

Жозефина проглатывает кусочек круассана.

– Какой в этом смысл, если он не узнает, кто я?

– Тебе решать, Жозефина. Ты же сама сказала, что хочешь его увидеть.

– Ладно. – Она отбрасывает свои опасения, полагая, что, по крайней мере, бабушка будет рада ее видеть, как говорила Изабель.

Спустя час они неспешно бредут по Люксембургскому саду, направляясь к дому ее бабушки и дедушки. Изабель берет Жозефину за руку.

– Какой чудесный день. Мне не терпится показать тебе Париж.

– Аут! – кричит кто-то, заставляя Жозефину вздрогнуть. Затем снова раздается звук удара по теннисному мячу. Они идут дальше по обсаженным каштанами аллеям, останавливаясь, чтобы посмотреть на группу мужчин в беретах за игрой в pétanque[102]. На берегу озера перед большим особняком на металлических стульях друг против друга разыгрывают партии шахматисты.

– Ты в порядке? – Изабель сжимает ее руку.

Не совсем, было бы правильным ответом, но Жозефина говорит:

– Да, все хорошо, спасибо.

Вскоре они покидают парк, сворачивая на площадь Сен-Сюльпис, где монументальный фонтан изливает каскады воды. Изабель указывает на неприметную улочку на противоположной стороне, и они отходят от фонтана. У Жозефины перехватывает дыхание, когда она следует за Изабель через площадь и вниз по переулку. Вскоре они останавливаются перед массивной деревянной дверью бордового цвета, и Изабель нажимает кнопку маленького звонка, освобождая защелку, чтобы они могли пройти в подъезд, а затем звонит в дверь с именной табличкой Шевалье. Жозефина носит эту фамилию.

Бабушка открывает дверь, распахивая объятия навстречу им. Ее темно-карие глаза излучают тепло, а на обвисших щеках появляются маленькие ямочки:

– Bonjour, Joséphine. Bienvenue[103]. – Она целует Жозефину. – Я так рада, что ты наконец-то приехала в Париж.

Жозефина испытывает облегчение от того, что бабушка, похоже, искренне рада ей, и опасения меркнут. Она целует мягкую пухлую щеку бабули, наслаждаясь ощущением радушного приема.

Они следуют за ней на кухню.

– Я сварю кофе, – предлагает бабушка. – Садитесь. Как ты добралась, Жозефина? – спрашивает она. – От Трегастеля до Парижа путь неблизкий.

– Прекрасно, спасибо. Я люблю поезда. – На самом деле она хотела бы поговорить о своем отце.

– Изабель сказала мне, что теперь ты знаешь о своем отце. – Бабуля, кажется, прочитала ее мысли, и Жозефина чувствует себя уязвимой, как будто пережитые смятение и душевная боль отпечатались у нее на лбу. – Должно быть, для тебя это стало потрясением.

– Да, так и было. – Жозефине так и не удалось никому объяснить, что ее мать даже не знает о том, что ей все известно, как и том, что она здесь. Избавиться от непреднамеренной лжи становилось все труднее.

Бабушка сжимает ее руку.

– Я рада, что ты знаешь. Я никогда не соглашалась на то, чтобы скрывать от тебя правду.

Изабель громко вздыхает, как будто сердится на свою мать, и встает.

– Не пройти ли нам в гостиную, чтобы Жозефина могла познакомиться со своим дедушкой?

– Конечно. – Бабушка берет Жозефину за руку. – Но будь готова. У него бывает путаница в мыслях. – Она ведет их в гостиную, где в кресле сидит старик, и на коленях у него разложена газета. Он поднимает на них большие карие глаза.

– Изабель пришла навестить нас! – кричит ему в ухо бабушка Жозефины.

Он кивает, и Изабель наклоняется, целуя его в пятнистую щеку. Затем отступает назад.

– Я привела к тебе кое-кого. – Его глаза медленно перемещаются на Жозефину, фокусируя на ней жесткий стальной взгляд. – Это Жозефина. – Изабель натянуто улыбается. – Твоя внучка.

Жозефина не ожидала, что Изабель расскажет ему так много. Она опускает глаза, чувствуя себя неловко под его пристальным взглядом. Интересно, может ли он принять ее за ребенка Изабель? Дед пытается встать, но ноги у него такие тощие, что едва ли служат ему опорой. Бабушка и Изабель подхватывают его под руки с обеих сторон и вместе помогают ему подняться.

– Иди сюда! – кричит он. – Дай мне посмотреть на тебя.

Жозефина делает неуверенный шаг вперед. Ее пугают его большие глаза, которые кажутся непропорциональными маленькому хрупкому телу. От этого она чувствует себя неловкой и неуклюжей. Дыхание со свистом вырывается из груди деда, пока он изучает ее лицо.

– Это моя внучка, да? – Он смотрит на свою жену. – У меня что, больше нет внуков?

– Нет. Только она.

– Как, ты сказала, ее зовут?

– Жозефина, – тихо говорит его жена.

– Элиз, – бормочет он. – Да. Я вижу ее в тебе. – Он протягивает дрожащую руку, как будто хочет прикоснуться к ней, но не может дотянуться. – У тебя такое же… – Он замолкает, откашливаясь в хлопчатобумажный носовой платок. А потом резко обрывает кашель и поднимает настороженный взгляд. – Я надеюсь, у тебя голова варит лучше, чем у нее. Она всегда была такой… такой упрямой. Что и довело ее до беды. Я знал, что этим все кончится. – Он прищуривается, заглядывая ей в глаза. – У тебя глаза твоего отца. Я никогда не забуду его глаза.

– Но ты никогда не встречался с ним, папа. – Изабель кладет руку ему на плечо.

В его глазах проплывает замешательство, и он хмурится. Затем хмурый взгляд исчезает, и он смеется. Когда он падает обратно в кресло, смех переходит в хрип.

Изабель исчезает, возвращаясь со стаканом воды. Она протягивает его своему отцу. Дряблая кожа на тыльной стороне его ладоней дрожит, когда он берет стакан, и неловкая тишина повисает в комнате, пока он отхлебывает. Он громко сглатывает, кадык ходит ходуном.

– Это было очень давно. – Он говорит громче. – Но я никогда не забывал.

– Ты о чем, папа? – Изабель сжимает его плечо.

– Ты помнишь? – Он повышает голос, глядя на жену. – Когда я вернулся?

– Да, – отвечает она. – Я помню. Ты был такой худой и такой измученный, что я едва узнала тебя.

– Да! Проклятые боши пытались убить меня.

Его взгляд снова прикован к Жозефине.

– У него были такие же голубые глаза. Как у тебя.

Бабушка встревожена.

– У кого? – Ее голос звучит резко. – У кого были такие же голубые глаза?

Он вздрагивает от ее резкого тона.

– У кого? – произносит он неуверенно, как будто теряет мысль. И тут его взгляд загорается. – У ее отца. – Он пристально смотрит на Жозефину. – Ее отца.

Глава 50

Жозефина

Жозефина прижимает руку к груди. Такое чувство, что дед проник прямо в нее и своими холодными иссохшими пальцами обхватил ее сердце.

– Mais c’est pas possible![104] – полушепотом восклицает бабушка. – Ты не мог его видеть!

– Я встретил его! – кричит он, поворачиваясь к жене. – Он приходил сюда!

– Он не мог сюда прийти! – кричит она в ответ. – Его убили!

Мир Жозефины ускользает от нее. Она не понимает, как дедушка мог встретиться с ее отцом. Никто не понимает.

– Когда? – спрашивает Жозефина. – Когда он приходил сюда?

– Дай мне подумать. – Он снова хмурится, между бровями пролегает глубокая борозда. – Это было зимой, после Рождества. Тебя не было дома. – Он смотрит на свою жену. – Ты уехала в Бретань. Он приходил сюда, искал Элиз.

– О чем ты говоришь? – У бабушки срывается голос.

Старик делает размашистое движение рукой, словно отметая ее слова.

– Ты никогда меня не слушаешь. – Он тяжело откидывается на спинку кресла, как будто из него ушли все силы и энергия.

Жозефина присаживается на корточки и кладет руку на колено старика.

– Ты можешь вспомнить год?

– После войны. Два года. – Он выдерживает паузу. – Или, может, три. Это было очень давно. Я не могу точно вспомнить.

Бабушка Жозефины отшатывается назад, беспомощно протягивая руки в поисках опоры. Изабель обнимает свою мать.

Старик смотрит на них обеих.

– Ради всего святого, что с вами, женщины? – Он вздыхает, снова поворачиваясь к Жозефине. – У него были ярко-голубые глаза. Putain de Boche[105]. Я выпер его взашей. Ему повезло, что я его не убил.

Жозефина сглатывает, уставившись на деда:

– Это был мой отец. – Он не умер! Значит, тогда он был жив. Возможно, все еще жив. От этой мысли волна потрясения пробегает по ее спине, разливаясь по всему телу. Такое чувство, будто кто-то оторвал Жозефину от земли, хорошенько встряхнул и вернул обратно – но уже другим человеком.

– Да! Твой отец! Бош! Я сказал ему, что Элиз расстреляли! Поделом этому ублюдку! После этого он ушел. Больше я его никогда не видел.

Изабель поворачивается к нему.

– Как ты мог? – кричит она. – Ты соображаешь, что ты наделал?

Бабушка Жозефины высвобождается из объятий Изабель и делает шаг к своему мужу. Она дрожит, ее лицо пунцовое.

– Ты сказал ему, что Элиз мертва?

– Да! – кричит он. – И тогда все эти проклятые письма перестали приходить.

– Какие письма? Какие письма? – Его жена опять срывается на крик.

Дедовы плечи поникают, и он откидывается на спинку кресла, как будто этот разговор полностью его истощил.

– Какие письма? – повторяет Жозефина.

Старик мотает головой:

– Не было никаких писем. Я все путаю.

Бабушка Жозефины тяжело опускается на диван.

– Что ты наделал? Что ты наделал?

Он качает головой, и его дряблые щеки подрагивают.

– Женщины! – рявкает он. – Что с вами не так? Вечно устраиваете драму из ничего. Вам бы туда попасть! Вы бы увидели, что они с нами делали. – Он закрывает глаза, как будто все это слишком тяжело для него.

Изабель хватает Жозефину за руку, заставляя подняться с корточек.

– Через два года после войны. Он все еще может быть жив!

Кровь громко пульсирует в ушах Жозефины. Ее отец мог быть где-то там. Везде.

– О каких письмах он говорит?

– Я не знаю. – Изабель сжимает руку Жозефины. – Оставь его на минуту в покое. Он измотан.

Жозефина наблюдает, как вздымается грудь старика, будто и дышать ему невмоготу. Его глаза закрыты, и похоже, что он заснул. Но ей не терпится выяснить все до конца.

– Мой отец, должно быть, присылал письма. Должно быть, он писал маме.

Изабель кивает, но не говорит ни слова.

Жозефина болезненно сглатывает. Если им удастся найти письма, они узнают его историю.

Глава 51

Париж, май 1963 года

Жозефина

– Мы знаем его имя. Красный Крест поможет найти. – Жозефина думает, что сможет разыскать отца и без писем, и дрожь возбуждения пробегает по ее спине. Она колеблется: но почему ее мать не попыталась его найти? – Почему мама не искала его после войны? – Собственный голос кажется Жозефине тихим и далеким – звучит робко, как будто она не должна, не вправе задавать такие вопросы.

Бабушка качает головой:

– Мы думали, что он убит. Мы были уверены в этом. Когда они забрали его… такое зверство. Это было страшно. И больше она о нем ничего не слышала.

Резкий, сильный кашель доносится из гостиной и эхом отдается на кухне.

– Ты оставайся здесь, – говорит бабушка. – Я пойду к нему.

Зверство. Жозефина хочет узнать правду, но в то же время побаивается. Что мог совершить ее отец? Какие муки ему пришлось вынести? Но желание узнать его сильнее всяких страхов, и теперь, когда она так близка к цели, нетерпение растет. Она тихонько подкрадывается к гостиной, выглядывая из-за двери. Бабушка подает деду воды, помогает ему обхватить стакан пальцами. Она удивлена нежностью этого жеста.

– Ты задремал, – слышит она слова бабушки. – Ты только что рассказывал нам о тех письмах.

– Письма? – Он хватает ее за руку. – Я рассказывал о них?

– Да, рассказывал. – Она гладит его по лысой голове. – Письма от отца Жозефины. Куда, говоришь, ты их положил?

– Положил их? – повторяет он, качая головой. У Жозефины замирает сердце от страха, что он не вспомнит, где они, или не скажет. Или, что еще хуже, выяснится, что он их уничтожил.

– Да, – говорит он так тихо, что она едва слышит. – Я убрал их с глаз долой.

– Ты так и сказал, – лукавит бабушка. – Но куда ты их убрал?

Он хмурится, глядя на нее, лезет костлявыми пальцами под рубашку и вытаскивает ключ, висящий на шнурке.

– Мне пришлось спрятать их. – Он пристально смотрит на ключ, зажимая его в руке. – Я должен был это сделать, иначе ты бы отдала их ей.

– Да, – успокаивает она его. – Ты защищал свою семью.

Он кивает.

– Да. Да, защищал свою семью. – Но даже Жозефина слышит сомнение и замешательство в его голосе.

Бабушка осторожно разжимает его пальцы и забирает ключ, снимая через голову шнурок.

– Это от твоего комода рядом с кроватью?

Он кивает, откидываясь на спинку кресла и испуская глубокий вздох, как будто сбросил с себя огромный груз.

Бабушка идет к двери. Жозефина отступает назад, пропуская ее.

– Ты все слышала?

– Да. – Сердце Жозефины бьется лихорадочно, как крылья пойманной в ловушку птицы. Она следует за бабушкой в спальню. Дрожащими пальцами бабушка вставляет ключ в замочную скважину и, поворачивая его, открывает ящик деревянного комода. У Жозефины перехватывает дыхание, когда она видит разбросанные светло-голубые конверты; на всех почтовые марки с изображением головы короля Англии. Жозефина подается вперед, пробегаясь по ним пальцами, зная, что здесь кроется история ее отца. Она поглаживает конверты, как драгоценную находку.

Хриплое дыхание разрывает тишину. Дед стоит в дверях; он дрожит всем телом и смотрит на нее непонимающими глазами, как будто не может вспомнить, кто она такая и что здесь делает.

– Элиз. – Его взгляд прикован к Жозефине. – Я спрятал их для твоего же блага. – Он хмурится, его лоб прорезают глубокие морщины. Он качает головой. – Не мог допустить боша в семье.

Глава 52

Париж, май 1963 года

Жозефина

Ненависть ко всему немецкому, которую дед Жозефины затаил в своем сердце, похоже, была всепоглощающей, и что бы ни вставало на ее пути, становилось лишь сопутствующим ущербом. Жозефина – сопутствующий ущерб. Как и ее мать.

Той ночью ей не спится, и она все думает о письмах, пролежавших взаперти столько лет; письмах, которые помогли бы найти ее отца, воссоединить ее родителей. Что в этих письмах? Теперь они лежат в большом коричневом пакете на дне ее чемодана, готовые к отправке домой, ее матери. Но что, если она откроет одно из них? Последнее. Внутри может быть адрес; ключ к разгадке того, что стало с ее отцом – жив ли он еще, где его можно найти. Разве она не заслуживает того, чтобы знать? Разве не имеет права?

Откинув одеяло, она поднимается с дивана и в темноте, на ощупь, пробирается вдоль стены, нашаривая выключатель. Как только комната заливается светом, она открывает свой чемодан, и руки жадно зарываются в его нутро, вытаскивая большой бумажный пакет. Из него она вытряхивает на постель тонкие голубые конверты, затем проверяет почтовые штемпели и раскладывает письма в хронологическом порядке. Первое датировано 14 мая 1945 года, всего через месяц после ее рождения, спустя шесть дней после капитуляции немцев. А последнее отправлено 15 января 1948 года. Почти три года писем. В общей сложности сто одно. Каждое письмо представляет собой один лист очень тонкой бумаги, сложенный и запечатанный как конверт, максимально легкий для авиапочты. Нет, ничего у нее не выйдет: она не сможет вскрыть конверт и снова его заклеить, не порвав бумагу. Жозефина собирает письма и засовывает их обратно в пакет.

Когда утром Жозефина просыпается, Изабель, уже с чашечкой кофе, сидит в кресле. Она встает и целует Жозефину.

– Кофе?

Жозефина сладко потягивается и зевает.

– Да, пожалуй. – Она следует за Изабель на кухню.

– Сегодня я думала сводить тебя в Тюильри. Мы можем прогуляться по садам до Лувра. – Изабель наливает ей кофе. – Хочешь увидеть «Мону Лизу»?

– «Мону Лизу»? – Меньше всего Жозефину теперь волновала «Мона Лиза». – Если честно, у меня нет настроения осматривать достопримечательности. Я бы хотела вернуться домой и отдать письма маме. – Жозефине нужно знать, что в них.

– Но ты почти не видела Парижа! – Изабель выглядит разочарованной. – Ты не можешь так скоро уехать обратно. Эти письма ждали столько лет. Еще день-два вполне могут подождать. Твоя мама все равно не вернется раньше субботы.

– Мне нужно разобраться в этом до конца. – Жозефине неприятно разочаровывать тетушку, но она не перестает думать о том, что таится в этих письмах; с другой стороны, она не сможет открыть их до выходных. – Мой дед совсем больной на голову, да? И жестокий. Он же разлучил их.

– Он страдал. И был зол. Нельзя забывать, через какой ад он прошел. Три года в концлагере. Это, конечно, здорово его подкосило. – Она поворачивается к плите и наливает подогретое молоко в кофе для Жозефины. Жозефина забирает у нее чашку, и они возвращаются в гостиную, где садятся в кресла, поджимая под себя ноги. Образ деда оживает в сознании Жозефины: его большие расфокусированные глаза, хмурые брови, смятение, крики. Так бессовестно лгать, выдавать живую дочь за мертвую. Как он мог пойти на это?

– Пожалуйста, не возвращайся пока домой, Жозефина. Побудь здесь, наслаждайся Парижем вместо того, чтобы переживать о том, что произошло когда-то. Все это в прошлом. – Изабель смотрит на Жозефину с жалостью. – Я знаю, ты хочешь узнать о своем отце, но у тебя будет достаточно времени для этого.

– Мне нужно знать, жив он или нет.

– Прости за резкость, но уже слишком поздно, тебе так не кажется? Его не было рядом, когда ты росла.

– Нет! Еще не поздно. – Непрошеные слезы наполняют глаза. Похоже, никто не понимает, что у нее на душе.

– Прости. – Изабель ставит свою чашку на приставной столик, забирает чашку и у Жозефины, ставит туда же, затем крепко обнимает Жозефину за плечи. – Я такая бесчувственная. Конечно, это перевернуло все с ног на голову. Если ты хочешь вернуться домой, мы найдем тебе удобный поезд. Париж может подождать.

– Спасибо, – бормочет Жозефина, приходя в себя и вытирая слезы. Она отстраняется от Изабель. – Я могла бы уехать в пятницу.

Изабель улыбается и целует ее в щеку.

– Да, так-то лучше. Не пори горячку.

– Никто почему-то не рассказывает о том, что произошло. Тогда, во время войны. – Жозефина все еще хочет поговорить об этом; она едва может себе представить, каково пришлось людям, как повлияла на них эта трагедия.

Изабель вздыхает, как будто это не тот разговор, который хотелось бы продолжать.

– Было слишком много всего, что мы хотели забыть. И наступила новая эра. У нас теперь столько свободы! Ты и вообразить себе не можешь, что за времена мы переживали. – Она понижает голос. – Мы были низведены до уровня граждан второго сорта. Даже хуже. Нас лишили всяких прав. Мы были вечно голодны, но хуже всего был страх. Нас могли арестовать ни за что или просто по подозрению. Хорошо еще, что наша семья не еврейская. – Она делает паузу. – Ты когда-нибудь спрашивала свою мать, чем она занималась во время войны?

– Кроме того, что спала с врагом?

– Я так понимаю, вы не говорили об этом?

– Она всегда избегала таких разговоров.

– Тебе следовало бы спросить ее. Сделай это, когда вернешься.

Глава 53

Бретань, июнь 1963 года

Элиз

Я резко просыпаюсь. Меня изводит один и тот же сон – я нигде не могу найти Жозефину. Я бегаю среди скал, отчаянно разыскивая ее, но всякий раз, когда думаю, что нашла, передо мной оказывается лишь темная пустота. Я выкрикиваю ее имя, но его уносит ветром. Этот крик возвращает меня в реальный мир, и я просыпаюсь с ее именем, умирающим на моих губах.

Конечно, я в ужасе от того, что теряю ее. Этот глубоко укоренившийся страх живет во мне еще с ее младенчества, ведь мне приходилось оставлять ее каждую неделю. Она с юных лет училась жить без меня. И, наверное, преуспела в этом. Я бы хотела, чтобы она сильнее нуждалась во мне. Она для меня – все; она – весь мой мир.

Чайки громко кричат, и я знаю, что больше не усну, поэтому выскальзываю из постели и спускаюсь на кухню. Мсье Бофор уже суетится с завтраком, поджаривает себе гренки.

– Суббота, – объявляет он, как будто я не в курсе. – Могу подбросить тебя на станцию в двенадцать.

Когда я добираюсь до Ланьона, Суазик поджидает меня на своем обычном месте возле станции. Я открываю дверцу машины и забираюсь на пассажирское сиденье.

– Элиз, – говорит она, прежде чем завести мотор. Холодный ужас охватывает меня, когда я слышу, каким тяжелым тоном она произносит мое имя. – Кое-что произошло на этой неделе.

– Что? – Тревога нарастает.

– Жозефина нашла свое свидетельство о рождении.

– Что? – Ужас комом оседает внизу живота. – Как? – О боже, как я могла быть такой глупой, не предвидеть, что это случится!

– Она задалась целью найти и нашла. Тебе следовало спрятать его получше.

– Она увидела имя своего отца. – Волны вины и страха захлестывают меня, когда я представляю себе ее потрясение. – С ней все в порядке? Что она сказала?

– Она расстроена.

– И, должно быть, ненавидит меня! – Какой же я была идиоткой, так долго скрывая правду!

– Я сказала, что ты собиралась поговорить с ней. – Она замолкает, держит руку на замке зажигания, но не заводит двигатель. – Это еще не все, Элиз. Она уехала в Париж. Повидаться с Изабель. Но уже вернулась.

Париж? Уже вернулась? Как все это могло произойти за пять дней? – И ты отпустила ее в Париж? – Звучит как обвинение, и так оно и есть.

– Я не смогла остановить ее. Ты же знаешь, какая она.

– Мне следовало рассказать ей давным-давно. – Я до боли прикусываю нижнюю губу. – Не надо было тебя слушать.

– Это было невозможно. – Суазик качает головой, как будто пытаясь убедить саму себя. – Мы поступили правильно. Тебя бы подвергли остракизму, да и Жозефине досталось бы – посмотри, как они обошлись с тем бедным ребенком, Альбертом; даже учителя игнорировали его или наказывали ни за что. Позор был бы невыносим.

Вот оно, опять это слово, источник всех моих бед. La honte. Позор, который преследовал меня от самого Парижа. Вынуждал лгать собственной дочери, отказывая ей в праве знать своего отца. Я ненавижу себя за то, что поддалась этому чувству, позволила ему управлять моей жизнью.

– И в чем был бы смысл? – продолжает Суазик. – Он ведь так и не вернулся. Тебе пришлось справляться со всем этим в одиночку.

– Он в этом не виноват!

– Ему следовало быть более осторожным. И позаботиться о тебе, прежде чем допускать близость.

– Нет! Это мне следовало позаботиться о нем. Я во всем виновата. – Я сама все испортила и теперь рискую потерять дочь.

Суазик устремляет на меня долгий взгляд.

– Ты должна простить себя, Элиз.

– Что? – Как она может говорить со мной о прощении? – Поехали, – настаиваю я. – Мне нужно ее увидеть. – Мне до боли хочется обнять Жозефину, прижать ее к своей груди.

Суазик заводит мотор и трогается с места. Мои руки, сцепленные на коленях, поглядывают на меня белыми костяшками. Мне не терпится увидеть Жозефину, но Суазик ведет машину так медленно, будто не хочет возвращаться домой. Напряженная тишина заполняет небольшое пространство между нами, и комок страха разрастается в животе.

– Есть что-то еще, что ты хочешь мне сказать, Суазик? – спрашиваю я.

– Жозефина встретилась со своим дедом.

– Quoi! Какого черта? – Я живо представляю себе отца, выкрикивающего ей в лицо всякие непристойности. Изабель тоже хороша! Додумалась тащить дочь туда!

– Она сама захотела познакомиться с ним. – Суазик искоса смотрит на меня. – Остальное пусть Жозефина тебе расскажет.

– Расскажет что? Что случилось?

Суазик снова переводит взгляд на дорогу и решительно смотрит прямо перед собой.

– Давай подождем до дома.

– Пожалуйста, просто скажи мне.

– Bien, может, лучше подготовить тебя заранее.

От ее слов у меня по спине пробегает дрожь.

– Подготовить к чему?

– Жозефина обнаружила письма.

– Какие еще письма?

Суазик глубоко вздыхает, переключая передачу перед следующим поворотом.

– Письма от… ее отца. К тебе.

– Себастьяна? О чем ты говоришь? Никаких писем не было. Он никогда не писал мне.

– Писал, – произносит она бесстрастно, не отрывая взгляда от дороги.

Сердце бешено колотится, слова комом застревают в горле, душат меня.

– Он писал тебе, но твой отец перехватывал эти письма первым и никому не показывал. Он их спрятал.

– Но я думала, что Себастьян погиб! – пронзительно кричу я, задыхаясь. – Останови машину! – Я хочу выпрыгнуть. Хочу бежать.

– Успокойся. Сейчас съеду на обочину.

Я впадаю в оцепенение, пока она ищет подходящее место, чтобы припарковаться. Наконец она сворачивает на небольшую дорожку, ведущую к ферме. Как только машина останавливается, я распахиваю дверь и выбегаю, хватая ртом воздух.

– Я думала, он умер! – рвется наружу мой крик.

Я осознаю, что Суазик стоит рядом. Она прикасается к моему плечу, но я отталкиваю ее руку.

– Разве он не погиб? – кричу я на нее.

– Мы не знаем. Мы еще не вскрывали письма. Они адресованы тебе. Они у Жозефины. – Суазик говорит короткими, как будто бессвязными предложениями.

– Так он жив? – спрашиваю я, обращаясь скорее к себе, чем к Суазик. – Он жив? – Жгучее желание узнать это переполняет меня, вытесняя весь мой страх, весь мой гнев. – Мне нужно увидеть письма. – Я делаю шаг назад к машине. – Сейчас же!

Следующие несколько минут мы едем в тишине, пока я пытаюсь все это переварить. Если Себастьян писал мне письма, значит, он не умер.

– Мой отец прятал письма? – Неужели это правда?

Суазик кладет руку мне на колено, не отрывая глаз от дороги.

– Прости, я не должна была этого говорить. Мне следовало подождать, пока мы не вернемся домой.

Слезы заливают мое лицо.

– Я не искала его! Я не искала его, – повторяю я, больше для себя, чем для Суазик. Чувство вины и печаль как будто тяжелой волной накрывают меня с головой, затягивая под воду. Я едва могу дышать, думая об этом. Наклоняясь вперед, я зарываюсь головой в колени.

Глава 54

Бретань, июнь 1963 года

Элиз

– Элиз. – Голос Суазик полон беспокойства. – Мы почти на месте.

Я поднимаю голову. Как я совладаю с собой?

Мы сворачиваем на подъездную дорожку. Жозефина стоит у крыльца, ветер хлещет вокруг, треплет ее светлые волосы. Она выглядит такой бледной и хрупкой в своем выцветшем сарафане! В руке у нее большой коричневый пакет. В нем – письма. Я знаю, что они там.

Мое сердце бешено колотится, когда я открываю дверцу и выхожу из машины.

– Прости, Жозефина. – Моя протянутая рука зависает в воздухе, отчаянно желая прикоснуться к ней, удержать ее, посмотреть, что в конверте. Но она отшатывается от меня, в ее глазах горит ярость.

– Почему ты мне не рассказала? – Ее слова резки, но я чувствую за ними боль.

– Я хотела! Я хотела рассказать, Жозефина. – Мои слова вырываются судорожными вздохами. Они не передают и доли того, что я хочу сказать. Разве могут они выразить то, как отчаянно я стремилась открыть правду, как ложь съедала меня изнутри!

– Ты должна была это сделать. – Звучит прямо и просто, как будто речь идет о чем-то само собой разумеющемся. Она не может понять, каково это было для меня, для всех нас.

Я отрываю от нее взгляд и смотрю на пакет в ее руке.

Она потряхивает им, но не отдает мне.

– Суазик рассказала тебе о письмах?

Я крепко прикусываю нижнюю губу и киваю, как будто мы поменялись ролями и теперь меня отчитывают, как ребенка.

– Я так и знала, что она проболтается. – Жозефина протягивает мне пакет и отступает назад, почесывая лоб мизинцем, как обычно делала в детстве, когда ее чем-то озадачивали. – Похоже, в этой семье еще больше секретов. – Ее взгляд скользит по бумажному пакету с письмами.

Я верчу его в руках и чувствую, как внутри него вибрирует жизнь; ответы на вопросы, которые я задавала себе с того самого утра, когда увели Себастьяна. Я поднимаю глаза на Жозефину, но встречаю ее пустой взгляд. Мне не терпится открыть пакет, но в то же время я боюсь.

– Элиз, – раздается у меня за спиной голос Суазик. – Почему бы тебе не пойти в дом и не заняться письмами в комнате?

– Что ж, иди тогда, – говорит Жозефина. – Иди и читай их. В конце концов, меня это совершенно не касается.

Я слышу ее боль.

– Пойдем со мной, Жозефина. Мы откроем их вместе. – Одной рукой я крепко прижимаю пакет к груди, а другой беру Жозефину за руку. Пальцы у нее напряжены, словно их свело судорогой, но она не вырывается. – Эти письма адресованы мне, но они принадлежат нам обеим. Это не только моя история. Но и твоя тоже. – Я чувствую, как ее рука расслабляется. Между нами больше не должно быть секретов, и я хочу, чтобы мы сделали это вместе, чтобы вместе узнали правду. Мы заходим в коттедж, Суазик следует за нами.

– Я займусь обедом. – Суазик остается на кухне, а мы с Жозефиной проходим в гостиную. Я отпускаю ее руку и открываю большой коричневый пакет, высыпая его содержимое на журнальный столик. Тонкие голубые конверты устилают столешницу. Их, должно быть, больше сотни.

Я отступаю назад, закрывая лицо руками, изнутри меня поднимается вопль. Я подношу палец к губам, запечатывая их, проглатывая вой. Наружу прорывается всхлип.

К счастью, Жозефина остается на месте. Если она хотя бы дотронется до меня, я не справлюсь с собой. Я падаю на колени перед столиком, но не смею прикоснуться к хрупким листкам бумаги, опасаясь, что если это сделаю, они исчезнут, потому что ненастоящие и все это мне снится. Я смотрю на них и чувствую, как время смещается. Мир кренится, и я соскальзываю назад. Я стараюсь думать о Жозефине, о том, что она здесь, со мной, и только это меня держит. Я протягиваю к ней дрожащую руку в молчаливом призыве стать моей опорой.

Она берет мою руку. И я возвращаюсь в реальность. Стискивая ее ладонь, я с трудом выдавливаю слова из пересохшего горла:

– Сколько их?

– Сто одно. Я разложу по порядку. – Она ловко перебирает их на столе, какие-то откладывает на пол, чтобы потом вернуть на место. Стук сердца отдается в ушах, заглушая все звуки, но ее медленные размеренные движения успокаивают меня, и я ловлю себя на том, что начинаю дышать ровнее.

– Это первое. – Жозефина показывает мне конверт. – От 14 мая 1945 года.

– Всего через месяц после твоего рождения, – бормочу я.

Она пристально наблюдает за мной.

– Это расскажет нам, куда его занесло, что случилось с ним после войны.

Я киваю, забирая у нее конверт, и кручу его в руке. Он плотно запечатан, и мне приходится оторвать уголок, чтобы просунуть палец и открыть письмо. Мои глаза пробегают по листку, страстно желая узнать правду. Куда он делся?

Лиз, любовь моя,

Я не могу продвинуться дальше первой строчки. Закрывая глаза, я слышу его голос, шепчущий мне на ухо: Лиз. Мое тело обмякает, как будто из него вынули сердцевину.

– Что там, мама? – прорывается голос Жозефины. Я поднимаю на нее глаза и снова возвращаюсь к письму. Меня неудержимо тянет к его словам, но в то же время я их боюсь, зная, что они разобьют мне сердце. Я начинаю читать, сначала про себя, потом вслух Жозефине.

Война окончена! Пришел мир, и я собираюсь обратно к тебе. Я в Англии. В плену, но цел и невредим. Ma chérie[106], скажи мне, что с тобой все в порядке. Пожалуйста, скажи мне, что они не причинили тебе вреда.

Инстинктивно я хватаюсь за голову. Слава богу, он не знал, что они сделали со мной. Я продолжаю читать.

Я в лагере для военнопленных с сентября прошлого года, но скоро меня должны освободить, и я первым же пароходом вернусь во Францию. К тебе.

Он что же, и вправду вернулся за мной? Слезинка сбегает из уголка глаза и скатывается ко рту. Я вытираю ее пальцем. Мне следовало дождаться его в Париже. Горькие слезы сожаления и потери бесшумно стекают по моим щекам и падают на тонкую бумагу, размазывая черные чернила. Вглядываясь в размытые строки, я читаю дальше.

Все мои мысли только о тебе. Ты стоишь за всем, что я делаю. Я мечтаю о том, как снова найду тебя, как мы сможем свободно любить друг друга. Это то, что дает мне силы и заставляет жить.

– Но где он сейчас? – Жозефине нужны факты. Она хочет знать, жив ли ее отец. Она протягивает мне еще один конверт. – Прочти, мама. Это последнее письмо.

Я раскрываю его.

Часть четвертая. 1944

Глава 55

Париж, 17 августа 1944 года

Себастьян

Мужчины крепко скрутили Себастьяна, выволакивая его из квартиры Элиз. Ради нее он не издал ни звука, когда его пинали по почкам и били по лицу тугими кулаками. Он молча принимал боль, пока его тащили дальше, в тихий переулок. Они собирались расстрелять его по-тихому, без свидетелей. Он закрыл глаза, когда его швырнули на землю, и только молился: «Прошу тебя, Боже, сохрани Элиз». Удар по голове последовал быстро. Он почувствовал, что проваливается в небытие.

Очнулся он на твердом бетонном полу. Он не знал, как долго там пролежал, но казалось, что прошло очень много времени. В ребрах пульсировала боль, опухшие веки были плотно закрыты. Он не стал утруждать себя попытками их разлепить. Руки были связаны за спиной, щиколотки сведены вместе и стянуты веревкой.

Лежа на боку, он согнул ноги, подтягивая колени к груди. Холод пробежал по ноющим костям, и его охватила неудержимая дрожь. Металлический привкус крови вызвал у него рвотный рефлекс. Дверь распахнулась со щелчком. Или захлопнулась? Он услышал приближающиеся шаги и приготовился к еще одному удару по голове, но вместо этого к его губам поднесли что-то прохладное. Вода тонкой струйкой полилась ему в рот, и он попытался глотать, но распухшее горло не позволяло. Он захлебывался и задыхался. Чьи-то руки приподняли его. Ему удалось сглотнуть, и немного прохладной воды стекло по задней стенке горла. Он попробовал открыть глаз, чтобы увидеть, кто рядом с ним, но смог разглядеть лишь пятно темных волос; все остальное было нечетким, размытым. Руки опустили его голову обратно на твердый пол, и он почувствовал, что опять погружается в забытье.

Когда он снова пришел в себя, рядом никого не оказалось. Его плечи окаменели, и он пошевелил запястьями, пытаясь ослабить веревку, но от его усилий узлы затягивались все туже.

Внезапно распахнувшаяся дверь ударила его по лицу. Он услышал мужской смех. Затем хлынул свет, обжигая глаза. Сильные руки подняли его с пола. Острая боль пробежалась вдоль ребер, а голову как будто раскроили топором.

– Ну и видок у него! Надо привести его в порядок. – Кто-то толкнул его на стул, но он не мог сесть. – Кажется, они перестарались с побоями.

– Могло быть и хуже. По крайней мере, он жив.

– Да, он нам еще пригодится. Паскаль хочет провести обмен пленными.

Голова у Себастьяна кружилась, мужские голоса плыли вокруг него, как будто доносились из другого мира. Он почувствовал, что заваливается на бок. Чьи-то руки подхватили его и удерживали в вертикальном положении, пока тело обматывали веревкой, привязывая его к стулу. Ребра нестерпимо ныли, и он приготовился к первой пощечине.

Но удара так и не последовало. Вместо этого лица коснулась влажная ткань, и тот же голос заговорил:

– Она настучала на тебя, думая, что мы пощадим ее дочь-шлюху. – Он разразился отвратительным грязным смехом. – А на фига нам соблюдать сделку с гребаной коллаборанткой?

Выходит, мать Элиз сдала его! Волны гнева и глубокой печали захлестнули его; он понимал, что она была вынуждена пойти на это, чтобы защитить свою дочь. Он мог бы сказать ей, что такие договоренности ничего не стоят. И что теперь будет с Элиз? Он закрыл глаза, пытаясь отогнать страшные картины того, что с ней могут сотворить. Его больше не волновала собственная участь. Все его мысли были об Элиз. Пожалуйста, не истязайте ее, мысленно взмолился он. Что угодно, только не это.

Его развязали и оставили в подвале, снабдив миской воды, половинкой черствого хлеба и ведром для отправления нужд. Два дня спустя его под дулом пистолета повели по улицам. Ребра и бок ломило от боли, как будто в него вонзили нож. Он морщился от каждого шага и старался смотреть под ноги, а не на людей вокруг. Французы, занятые разборкой тротуарной плитки и возведением баррикад, прервали работу при виде этой процессии.

– Sale Boche! Putain de Nazi![107] – кричали они.

Его провели в здание Отель де Виль через боковую дверь и бросили в комнату с кучей других немецких солдат. Пленные сидели там без еды и воды, пока на улицах Парижа раздавались выстрелы и продолжались бои, уже без их участия. Застоявшийся запах пота, мочи и зловонного дыхания ударил ему в ноздри, и он еле сдержал рвотный позыв. Он уткнулся носом в сгиб локтя, пытаясь подавить тошнотворное чувство, и мысленно рисовал образ Элиз – в широкой рубашке, небрежно заправленной в мужские брюки, подпоясанные толстым коричневым ремнем; она почесывала лоб мизинцем, и улыбка играла на ее губах, – как будто, удерживая эту картинку в своем воображении, мог воплотить ее в реальность. Он блокировал другие мысли, молясь о том, чтобы ей не причинили вреда теперь, когда захватили его.

Должно быть, он уснул. Он не знал, сколько прошло часов или дней. Следующее, что он помнил, это то, как в помещение ворвались, размахивая винтовками, пятеро бойцов FFI с бутылками в руках.

Один из них поднял бутылку и отпил прямо из горлышка:

– Vive la France![108]

Другой вторил ему, потрясая своей бутылкой:

– Vive la France! – Оба осклабились, насмехаясь над пленными. – Putains de Nazis! – Потом они обняли друг друга за плечи и запели «Марсельезу»:

– Formez vos bataillons, marchons, marchons!

Немцы сидели притихшие и молчаливые, не желая навлекать на себя гнев пьяных французов. Себастьян позволил себе раствориться в их невнятной речи, и его опухшие веки снова поползли вниз. Он уже погружался в забытье, когда мощный взрыв сотряс здание. Пьяные бойцы FFI прекратили свое пение и повалились наземь. Себастьян, лежавший на полу, приподнялся и, прищурившись, выглянул в окно. Красные языки пламени взметались в черное ночное небо, прочерчивая его, и казалось, будто сами небеса истекают кровью.

– Гребаные ублюдки! – выкрикнул голос по-французски. – Они нас бомбят! Они бомбят Париж!

Удар сапогом пришелся Себастьяну в живот. Он перекатился, ожидая следующей атаки. Но вместо этого услышал, как мужчины уходят, захлопывая за собой дверь и запирая ее на ключ.

Какое-то мгновение никто из пленных не двигался, затем поднялся офицер СС.

– Это еще не конец! – Он высоко держал голову, и его голос звучал громко и ясно. – Наши солдаты остаются по всему Парижу. – У Себастьяна сердце ушло в пятки при мысли о том, что нацисты нашпиговали город взрывчаткой. Уж он-то знал, что они на это способны.

– Слишком поздно, – пробормотал один из сидевших на полу. – В этом нет никакого смысла. Надо сдаваться.

Офицер СС подошел к мужчине и грозно навис над ним.

– Предатель! Я отдам тебя под трибунал, если ты еще раз позволишь себе подобные высказывания.

Мужчина громко и цинично рассмеялся.

– Отдашь под трибунал? Тебе самому-то не смешно? Ты – гребаный пленный! Мы все тут пленные. Все кончено! Мы проиграли!

Офицер СС отвел ногу назад, готовый ударить мужчину в живот. Но тот оказался проворнее, схватив его сапог. Офицер рухнул на пол с жутким грохотом. Мужчина запрыгнул на него, сжал его лицо руками и закричал.

– Мы проиграли! Мы проиграли эту чертову войну!

Остальные мужчины уставились на него – слишком усталые, слишком голодные, чтобы присоединиться к драке. Себастьян отвернулся.

Дверь внезапно распахнулась. Вошли двое бойцов FFI. Мужчина спрыгнул с офицера.

– Еще десяток! – крикнул один из них, размахивая винтовкой. – На этот раз только СС! – Другой боец FFI обходил пленных, проверяя нашивки на воротниках, выискивая эмблему СС: две ломаные черные линии, похожие на зигзаги молний.

– Куда вы нас ведете? – осмелился спросить кто-то из офицеров.

– Обмен пленными. – Человек из FFI разразился грязным, подлым смехом. – Если кому повезет.

Следующие несколько дней оставшиеся заключенные просидели без всяких новостей. Себастьян держался особняком, преодолевая боль и голод, которые захлестывали его яростными волнами. Пленным давали воду и хлеб, но у Себастьяна не было ни желания, ни сил бороться за свою пайку. Один из узников заметил это и принес ему немного воды.

– Пей, – сказал он. – Или сдохнешь.

Себастьян должен был вернуться к Элиз. Он не мог умереть, поэтому выпил воду.

– Спасибо, – пробормотал он.

Следующей ночью, даже сквозь толстые каменные стены Отель де Виль, Себастьян слышал, как снаружи беснуется толпа. Затем все затихло, и заговорил один громкий голос. Он не мог различить слов, но догадался, что выступал де Голль. Себастьян обвел взглядом грязные, измученные лица спящих узников. Он мысленно представил Элиз там, на площади, среди торжествующих парижан, и молил о том, чтобы это оказалось правдой.

Толпа снова взорвалась криками и овациями. Должно быть, речь подошла к концу.

Себастьян почувствовал, как смыкаются тяжелые веки, и позволил себе погрузиться в сон.

Спустя два дня в помещение вошли пятеро мужчин с винтовками.

– C’est l’heure![109] Вас перемещают. – Самый низкорослый холодно уставился на пленных. – Вы ведь так это называли? – Он приблизил лицо к одному из немцев и глумливо усмехнулся. – Разве не так вы говорили, когда отправляли тысячи людей в свои лагеря? – Француз ткнул дулом винтовки в подбородок пленного. – Нам пора вернуть наших людей!

– Allez, пошли! – Другой француз уперся Себастьяну в спину прикладом винтовки, подталкивая его к двери. Остальные французы подгоняли группу на выход, и немцы, шаркая, поплелись из комнаты, спустились вниз по лестнице, выползая на дневной свет. Их повели по улицам, заставив завести руки за голову, так что они не имели никакой возможности защитить себя, когда люди плевали в них и проклинали. Один из глумящейся толпы подскочил прямо к Себастьяну, приблизился почти вплотную, обдавая его ядовитой ненавистью дыхания.

– Sale Boche! – зашипел мужчина и плюнул ему в лицо. Слюна попала на нос. Себастьян даже не попытался стереть плевок.

Затем подошла женщина и отхлестала его по лицу. В горле у него пересохло, он совсем ослабел от голода, а жаркое солнце обжигало кожу, но он все высматривал Элиз в толпе. Если бы только он мог увидеть ее. Если бы только знал, что она невредима.

Их провели маршем по городу, до самого Вель д’Ив, Зимнего велодрома, где во время массовой облавы 1942 года содержались тысячи еврейских заключенных. Казалось символичным и уместным, что немецкие военнопленные должны быть доставлены именно сюда. Мертвая тишина опустилась на стадион, когда пленные рассаживались или падали на землю, чуть живые, в потрепанной и грязной униформе. Куда подевались те энергичные, гордые солдаты, что маршировали по Елисейским Полям четыре года назад? Они превратились в дрожащую, испуганную массу слабых и измученных узников.

Горло саднило от жажды, и Себастьян тщетно пытался сглотнуть. Ему позарез нужно было добыть хоть немного воды. Кое-как оторвав от земли свое тело, не обращая внимания на головокружение, он с трудом переставлял ноги, осознавая, что скорее шатается, чем идет. Он поднял глаза, выискивая ведро с водой, а лучше – водопроводный кран. Но когда его взгляд пробежался по огромному велодрому, все, что он увидел, это тысячи отчаявшихся, побежденных людей.

Четыре дня спустя Себастьяна и остальных немецких военнопленных согнали с велодрома и запихнули в автобусы, которые вывезли их из Парижа. Себастьяна втолкнули одним из последних, и свободных мест уже не осталось. Сжатый со всех сторон, он почувствовал, что задыхается от застарелого запаха пота.

– Как думаете, куда нас? – прохрипел офицер, не обращаясь ни к кому конкретно. – В Россию, Британию, Францию или даже Америку?

– Будем надеяться, что не в Россию, – ответил усталый голос, когда автобус резко тронулся и все повалились друг на друга.

– И не в Британию, – подхватил кто-то еще.

– Мы сдохнем на том вонючем острове, – простонал другой мужчина. – У них там жрать нечего. Они оставят нас умирать с голоду.

– Или уработают нас до смерти, – добавил офицер.

– Черт возьми! – выкрикнул кто-то. – Это еще не конец. Мы просто оставляем Париж! Зато удерживаем остальную Францию!

Себастьян закрыл глаза, отстраняясь от этого безумного трепа. Постепенно разговоры стихли, пока автобус громыхал по дорогам, следуя бог знает куда. Некоторые задремали стоя; измотанные, страдающие от голода и жажды. Сон был теперь их единственным спасением.

Наконец автобус остановился в порту Гавра, и их загнали на один из кораблей «Либерти». Себастьян почувствовал себя маленьким и незначительным, глядя на огромный лайнер, и поднялся по трапу на отяжелевших ногах, зная, что каждый шаг отдаляет его от Элиз. Он обернулся, чтобы в последний раз взглянуть на Францию.

– Я вернусь, Лиз. Обещаю.

Глава 56

Англия, сентябрь 1944 года

Себастьян

Колени затекли после трехчасового стояния в очереди. Себастьян подрыгал ногами, оглядывая бесконечные ряды немецких военнопленных на ипподроме в местечке под названием Кемптон-Парк. Рваная, грязная униформа болталась на измученных телах; у кого-то имелись при себе вещевые мешки или картонные коробки, перевязанные бечевкой. Себастьян не мог себе представить, как им удалось сохранить свои пожитки в этом хаосе последних недель. Все перемешались: офицеры, вермахт, СС. Многие смотрели себе под ноги, некоторые поглядывали друг на друга, надеясь найти знакомое лицо; офицеры выискивали офицеров, эсэсовцы – эсэсовцев. Себастьян тупо смотрел прямо перед собой, не желая ни с кем встречаться глазами. Кислый уксусный запах замызганной одежды и немытых тел становился невыносимым. Утро тянулось мучительно долго. Царила устрашающая тишина, лишь редкие приглушенные голоса достигали его ушей; атмосфера висела густая и тяжелая, в воздухе кружила изморось. Себастьян предвидел нескончаемое ожидание, в которое теперь превратится его жизнь. Сколько времени пройдет, прежде чем у него появятся новости об Элиз? Как он сможет связаться с ней?

Он уставился на большой шатер впереди; он долго простоял в очереди перед длинным деревянным столом, где персонал британской армии записывал их личные данные.

– Имя? – Армеец не поднял глаз, когда Себастьян подошел к столу.

– Кляйнхаус, Себастьян.

– Дата рождения?

– Двадцать четвертое июня 1920 года.

– Гитлерюгенд, значит. – Прозвучало скорее как утверждение, а не вопрос, и Себастьян кивнул. – Говорите громче.

– Да, сэр.

Себастьян покинул тот шатер и выстроился в очередь к следующему, где им предстояло раздеться и принять душ. Себастьян не мог оторвать глаз от татуировки СС на внутренней стороне предплечья у некоторых мужчин. Один из них перехватил его взгляд и шагнул ближе к Себастьяну, вытягивая вперед мокрую руку.

– Да. СС! – угрожающе прошептал он на ухо Себастьяну. – Это еще не конец.

Себастьян посмотрел ему в глаза, отказываясь поддаваться запугиванию.

– Но теперь это ненадолго, – ответил он, не прерывая зрительного контакта.

Во взгляде эсэсовца вспыхнул гнев.

– Мы проиграли всего лишь битву. Но не проиграли войну! – Он ткнул Себастьяна пальцем в грудь. – И тебе надо бы постараться доказать свою верность фюреру.

Себастьян шагнул назад и отвернулся. Не было никакого смысла связываться с сумасшедшими.

Все еще нагишом, они прошли медицинский осмотр, затем их опрыскали дустом и генцианвиолетом[110] от вшей и прочей заразы. Каждому сунули под мышку коричневую робу военнопленного с желтыми ромбовидными нашивками на спинке куртки и штанинах брюк. Себастьян только что сменил одну форму на другую, и это заставило его снова почувствовать себя винтиком в машине. Будет ли он когда-нибудь свободным?

Следующие пять дней он провел в мыслях об Элиз, пока его гоняли по очередям, и от усталости и беспокойства ломило кости. Он жалел, что у него нет ее фотографии, и все, что у него осталось – это воспоминания. Вот Элиз дерзко смотрит на него, и он робеет под ее взглядом. Элиз с широко распахнутыми от страха глазами следует за ним по коридорам гестапо. Элиз в его постели, склонив голову ему на грудь, нежно проводит пальцами по его ребрам. Элиз умоляет его пойти к ней домой. Он всегда прерывал поток воспоминаний на том роковом моменте.

На пятый день его посадили на поезд до Нориджа – еще бы знать, где это. Он уставился в окно, разглядывая узкие дома с террасами и крошечными двориками, выстроившиеся вдоль железнодорожного полотна, и ни одного деревца в поле зрения. Все выглядело безнадежно усталым и серым. Когда же поезд, пыхтя, выехал в сельскую местность, открылись просторы, и Себастьян увидел большие поля, разделенные густыми живыми изгородями; лучи солнца, пробиваясь сквозь тяжелые облака, освещали зеленые полосы лесов. Некоторые мужчины уже сбивались в группки. Нравится это или нет, они нуждались друг в друге, но Себастьян пока не был готов к общению. Он просто хотел, чтобы его оставили в покое.

Когда поезд наконец остановился, заключенных вывели со станции к ожидавшему их грузовику. Компания местных парней шипела и кричала им вслед:

– Чертовы фрицы! Теперь вы получили то, что заслужили! – Плевок угодил Себастьяну в щеку, и, вытирая слюну, он увидел маленького мальчика на руках у матери, размахивающего британским флагом.

Грузовик отвез их в поместье, занимающее большую территорию, где были возведены бетонные бараки с крышами из гофрированного железа. Элегантно одетый британский офицер обратился к немцам через своего переводчика.

– Добро пожаловать в Марбери Холл! – громко и четко произнес переводчик. Заключенные молча слушали, и Себастьян ждал, что офицер начнет выкрикивать приказы, но тот перешел на другой тон, приличествующий скорее директору школы, чем военному коменданту. – Вы, мужчины, до сих пор знали только диктатуру. И мне искренне жаль вас. Но здесь, в Великой Британии, вы познаете демократию.

Некоторые заключенные переглянулись, цинично приподняв брови. Себастьян безучастно смотрел прямо перед собой, зная, что, как только эта маленькая речь закончится и пленные будут предоставлены самим себе, ему придется остерегаться нацистов.

И действительно, сразу после того, как заключенных распределили по баракам, худшие опасения Себастьяна подтвердились; он оказался в западном лагере. Как пронацист, поскольку состоял в гитлерюгенде.

Как только мужчин выпустили побродить по лагерю, некоторые неторопливо направились к ограждению из колючей проволоки, приветствуя Kameraden[111] нацистским салютом. Себастьян закрыл глаза, страшась того, что может произойти, если его поприветствует офицер СС. Жаль, он не мог сказать коменданту, что его поместили не в тот лагерь. Безумная идея – собрать всех нацистов вместе. Черт! И как ему теперь выживать?

В тот вечер их разместили в бараках по пятьдесят человек. Раскладные кровати стояли в два ряда, а дальний угол занимали пять столов со скамьями. Когда они сели ужинать, двоих послали на кухню за едой и большим чайником с чаем. Остро осознавая, что находится среди нацистов, Себастьян упорно смотрел в стол, стараясь не привлекать к себе внимания. В ту ночь он почти не спал; приглушенные разговоры долетали до его ушей, тайные группки уже формировались.

На следующий день всех отправили на строительство новых бараков. Работа приносила облегчение, и, замешивая цемент в паре с другим заключенным, Себастьян вдохнул полной грудью, оглядываясь вокруг.

– Опять дождь, – прокомментировал напарник, поднимая глаза на серое небо.

Себастьян изучал его лицо. Он не выглядел подлым; пожалуй, с ним можно было бы поболтать.

– Похоже на то. Давно ты здесь?

– Две недели. Они подобрали меня в Остенде. Я был в бегах. – Он прислонился к бетономешалке. – В каком-то смысле это было к лучшему. Я умирал с голоду. Но такого я не ожидал. – Он огляделся по сторонам. – Здесь чертовски страшно.

Себастьяна удивило то, что парень открыто высказывает свои опасения.

– Ты тут поосторожнее, – продолжил он. – Я смотрю, ты держишься особняком, ни к кому не присоединяешься. Им это не нравится. В общем, будь начеку, иначе над тобой устроят самосуд. Они вешают таких, как ты.

– А как же охранники?

– Эти все спишут на самоубийство. Им плевать. Одним нацистом меньше. – Он покачал головой. – Мы в полной жопе.

Стремительной походкой к ним приблизился другой заключенный.

– Heil Hitler! – Он вскинул руку в нацистском приветствии. Новый друг Себастьяна поднял руку в ответ.

Но Себастьян лишь пристально смотрел на нациста. Он больше не мог зиговать. Физически не мог. Даже для того, чтобы остаться в живых ради Элиз. С минуту они не мигая смотрели друг на друга, и Себастьян чувствовал, как колотится сердце.

Быстрым, как молния, броском нацист схватил руку заключенного, согнул ее и заломил за спину.

– Смотри и учись! – рявкнул он, перекрывая крики несчастного. – В следующий раз мы придем за тобой.

Вопли мужчины становились все громче, разрывали душу. Это был излюбленный нацистский метод запугивания: мучить одного на глазах у другого. Гнев и ненависть захлестнули Себастьяна, адреналин бушевал в крови. Он выхватил лопату из бетономешалки. Одним ловким движением занес ее над головой, а затем со всего размаху шмякнул нациста по лицу. Застигнутый врасплох, раненый схватился за голову и повалился на землю. Кровь хлынула из глубокой раны на его скуле.

– Черт! Черт! Какого хрена ты это сделал? – крикнул другой заключенный.

Себастьян поднял лопату, оглядываясь по сторонам, готовый защищаться, понимая, что теперь охоту откроют на него.

Он не ошибся. Группа из примерно десятка заключенных бросилась на него; лица нацистов раскраснелись от ярости. Он отступил назад, держа лопату перед собой. Но первый удар пришелся ему в живот, второй – по почкам. В глазах потемнело, и он рухнул на землю.

Сбежались охранники, крича и размахивая дубинками, опрокидывая заключенных на землю, впиваясь коленями в их спины, сковывая запястья наручниками. Себастьян ожидал, что его бросят в одиночную камеру, но вместо этого оказался в комендатуре.

– Ты ударил своего товарища по заключению. – Офицер, сидевший по другую сторону стола, обратился к нему по-немецки.

Себастьян, согнувшись пополам в агонии от удара по почкам, едва мог выдавить из себя слова.

– Он нацист…

– Я это знаю! Вот почему он здесь. И именно поэтому ты здесь!

– Я не такой. – Себастьян попытался выпрямиться.

– В смысле?

– Не нацист.

Офицер постучал себя по лбу авторучкой.

– Но был нацистом, не так ли?

– Вступление в гитлерюгенд было обязательным.

– И теперь ты хочешь, чтобы я поверил, что ты больше не один из них, не так ли?

Себастьян сделал болезненный вдох.

– Я никогда не хотел быть нацистом.

Офицер пожал плечами.

– Они убьют меня, если вы оставите меня здесь.

Офицер изучал его лицо.

– И что заставляет тебя думать, что мне не наплевать?

– Комендант говорил, что хочет научить нас демократии. – Себастьян наконец-то мог дышать. – Он сказал, что мы не знали ничего, кроме жестокой диктатуры. Я хочу учиться. – Это была правда. Он действительно хотел учиться новой жизни. И хотел остаться в живых, чтобы вернуться к Элиз.

Офицер вздохнул.

– Мы собрали вас, нацистов, вместе, чтобы вы сами разобрались друг с другом. – Он выдержал паузу, положив руки ладонями вниз на стол, и, наклонившись вперед, холодно посмотрел в глаза Себастьяну. – Однако мы могли бы рассмотреть возможность твоего перевода в другой лагерь.

– Да, пожалуйста.

– Мы не можем отправить кучу нацистов обратно в Германию. Иначе они опять что-нибудь замутят. У нас есть план перевоспитания.

– Спасибо, господин комендант. Спасибо вам.

– Ты хочешь перевоспитаться, не так ли?

– Да.

– Тогда ладно. Отправим тебя в Эштон-ин-Мейкерфилд.

– Сэр?

– Да?

– А того заключенного тоже переведете?

Офицер нахмурился.

– Ганса?

– Я не знаю его имени. Ну, мой напарник. Иначе они убьют и его.

Офицер тяжело вздохнул.

– Чертовы наци. Не умеют вовремя остановиться.

Глава 57

Эштон-ин-Мейкерфилд, апрель 1945 года

Себастьян

Эштон-ин-Мейкерфилд подарил Себастьяну и Гансу, как и многим тамошним обитателям, столь необходимое время, чтобы прийти в себя и поразмыслить. Им преподавали английский язык и прививали интерес к чтению книг на английском. Себастьян радовался возможности чем-то занять свой ум и получал удовольствие от обучения, но Гансу оно давалось с трудом. Их обоих разместили на ферме Джонсов, где они работали с утра до вечера, шесть дней в неделю. Тяжелый физический труд был хорошей терапией, и жизнь обрела свой ритм, с футболом по воскресеньям.

Они пробыли там около восьми месяцев, и в одно из таких воскресений, когда только сели завтракать, в барак вошел офицер.

– Все в кинозал. Быстро!

Заключенные подняли головы, не привыкшие к тому, что на них кричат.

– Я сказал, немедленно! – Офицер прошагал к столам. – Отрывайте свои задницы от стульев!

Заключенные вскочили и гуськом последовали за ним из барака в длинное узкое помещение, где обычно смотрели кино и документальные фильмы. Там уже было полно людей из других бараков, и все сидели в тишине. Охранники стояли в конце каждого ряда, наблюдая за ними с холодными, суровыми лицами. Атмосфера была напряженной, и Себастьян предположил, что кто-то из них что-то натворил. Он задался вопросом, не была ли предпринята попытка побега.

Привычно зажужжал кинопроектор, но на этот раз крутили не фильм. На экране появилась черно-белая фотография. Первое, что поразило Себастьяна – это черепа с темными пустыми глазницами. Затем он увидел грязные серые полосатые куртки и штаны, болтающиеся на скелетообразных фигурах.

– Это еврейские узники из ваших концлагерей. – Старший охранник постучал палкой по проекционной доске.

Последовал коллективный вздох. Как это возможно, чтобы люди были такими тощими и все еще оставались живыми? Себастьян потер глаза, как будто мог стереть этот образ из памяти. Резкий удар дубинки охранника в конце ряда заставил его поднять взгляд.

– Смотреть вперед! – крикнул другой охранник.

Ужас охватил Себастьяна. Это было еще не все. Мертвая тишина воцарилась в зале, нарушаемая лишь тяжелым дыханием заключенных. Все они знали, что Гитлер думал о евреях, называя их паразитами, крысами, бичом арийской расы. Все они посещали уроки биологии, на которых рассказывали о превосходстве их расы и о том, как ее оскверняют евреи. «Пусть еврейская кровь капает с наших ножей» – так звучала одна из их песен в гитлерюгенде. Так почему же они должны испытывать потрясение, увидев, как обращались с еврейскими узниками? Но тем не менее они были потрясены увиденным.

Себастьян чувствовал на себе взгляд Ганса, но упорно смотрел на экран, затаив дыхание. Когда появилась следующая фотография, он увидел открытый ров, доверху заполненный скелетообразными телами. Тысячами тел. Себастьян расслышал учащенное дыхание мужчин, сидевших рядом. Он украдкой взглянул на их лица. Одни поджимали губы, другие вытирали глаза, и ему показалось, что некоторые плакали.

– Какого черта? – пробормотал Ганс, громко сглатывая.

Охранник снова постучал по экрану.

– Когда союзники освободили лагеря, вот что они обнаружили. Массовые захоронения с сотнями тысяч таких тел.

На третьем снимке было изображено нечто, похожее на большие душевые блоки.

– Что это? – прошептал Ганс.

Ужасное предчувствие охватило Себастьяна.

Следующая фотография снова показывала душевой блок, на этот раз заполненный нагими мертвыми телами, сваленными друг на друга.

– Это Освенцим! – выкрикнул охранник. – Лагерь смерти! По прибытии в этот лагерь многие заключенные отправлялись прямиком в газовые камеры. Вот одна из них. Через эти выпускные отверстия поступал ядовитый газ. – Он указал на нечто, напоминающее насадку для душа. – Помещение было плотно запечатано, и газ закачивали до тех пор, пока не умирали все заключенные. – Он сделал паузу, оглядывая аккуратные ряды зрителей, затем постучал дубинкой по стене. – Это то, что мы называем массовым убийством. То, что нацисты называли «Окончательным решением еврейского вопроса».

Себастьян закрыл лицо руками, до боли потирая глаза кулаками. Он предпочел бы физическую боль той, что пронзила его сейчас. Чем он лучше любого нациста? Он помнил «дни акций», когда гестапо и СС выходили на улицы. «Rein![112] Зайти в дома! Закрыть ставни!» Все в ужасе забегали внутрь, запирали двери, в то время как евреев вытаскивали из дома и бросали в грузовики. Однажды Себастьян подглядел из-за занавески, как они тащат старика Баумайстера за бороду; добрейшей души человек, который давал ему денег, чтобы он бегал за хлебом, и как-то сказал ему, что когда-нибудь он станет отличным спортсменом. Больше он никогда не видел герра Баумайстера, а когда спросил о нем, отец велел ему заткнуться. Когда еврейские дети исчезали из его класса, куда, по его мнению, они отправлялись? Это то, о чем многие из них предпочитали не думать. В конце концов, они были бессильны против нацистской машины.

Фотографии изменили жизнь в лагере. Охранники, некогда дружелюбные, теперь поджимали губы и отворачивались от заключенных вместо того, чтобы вступать с ними в разговоры. А неделей позже, когда их везли на ферму, где они работали, местные жители выкрикивали им вслед оскорбления. Жена фермера, миссис Джонс, больше не угощала их чаем после обеда. Коллективное чувство вины охватило многих заключенных, даже молодых парней, всего восемнадцати-девятнадцати лет от роду, которые знали только диктатуру и войну. Себастьян сильнее, чем когда-либо, тосковал по Элиз. Мысль о том, что она осталась одна, да еще узнает об ужасах расправы над ним, а потом решит, что его убили, беспокоила его. Он должен был поскорее выбраться из плена, должен был найти ее.

Глава 58

Эштон-ин-Мейкерфилд, сентябрь 1945 года

Себастьян

Германия окончательно капитулировала 8 мая. И уже наступил сентябрь. Но Себастьян все еще находился в плену. Он-то думал, что военнопленных освободят, как только закончатся боевые действия. Всей душой он стремился во Францию, к Элиз. Последние четыре месяца он писал ей каждую неделю, и ни на одно письмо ответа не получил. Он пытался связаться и с Янником ле Бользеком, но и тот не откликнулся. Ему нужно было выяснить, что с ними произошло.

– Идешь играть в футбол? – Ганс подтолкнул его локтем.

– Позже. Сначала в библиотеку. Хочу посмотреть газеты. Тебе тоже не помешало бы.

– Конечно. – Ганс немало удивил его. – Почему бы нет? – Он залпом выпил свой чай. – Боже, какой горький!

– К этому чаю нужен сахар. Добавь хотя бы немного молока.

– Никогда не привыкну к этому пойлу. – Ганс встал из-за стола. – Тогда давай, погнали. У нас полчаса, прежде чем эта компания управится с завтраком.

Остальные заключенные все еще сидели, склонившись над мисками, медленно пережевывая безвкусную кашу. Себастьян собрал свою грязную посуду и понес ее на кухню. Ганс последовал за ним.

– Увидимся на игре позже, – сказал Ганс приятелю, дежурному по кухне.

– Как только уберу тут все за вами.

Себастьян и Ганс вышли на солнечный свет и направились в маленькую библиотеку в задней части британских казарм. На самом деле библиотекой громко назывались три полки с подержанными книгами, подаренными местными жителями, да пара выцветших плоских подушек на полу. Но зато туда доставляли прессу. Себастьян взял свежий номер журнала «Панч»[113] – одного из своих любимых, с красочными карикатурами, высмеивающими все и вся. В Германии расстреляли бы и за меньшие преступления. Он уселся на подушку, подтянув колени к груди, и открыл журнал.

– Ты только посмотри. – Себастьян подождал, пока Ганс устроится рядом. – Это невероятно.

– Что там? – Ганс скрестил ноги, расстилая газету «Телеграф» на бетонном полу.

– Они критикуют собственного премьер-министра.

– Да, им это позволено. – Ганс рассеянно перевернул первую страницу своей газеты. – И что говорят?

– Что он должен отпустить нас, военнопленных. Это прописано в Женевской конвенции. – Себастьян зачитал текст из журнала. – Военнопленные должны быть репатриированы по прекращении военных действий.

Ганс глубоко вздохнул.

– Разве они не прекратились еще несколько месяцев назад?

Себастьян читал дальше:

– Но премьер-министр Эттли говорит, что это не закон, а, так сказать, совет. Просто директива. – Он нахмурился. – Неужели так и есть? Разве Женевская конвенция – всего лишь директива?

– Не знаю. – Ганс пожал плечами. – Думаю, что да. Если там написано.

– Эттли говорит, что страны, пострадавшие от нацистов, имеют право на компенсацию – военные репарации. А труд военнопленных – это и есть компенсация. – Себастьян закрыл журнал.

– Что? Так мы теперь – компенсация. – Ганс горько рассмеялся. – Мы слишком усердно работаем. В этом наша проблема. Мы слишком хорошо выполняем приказы. – Он взглянул на Себастьяна. – Но знаешь, держу пари, что кормежка здесь лучше, чем в Германии.

– Как долго они могут держать нас здесь? – Себастьян услышал отчаяние в собственном голосе. Ради всего святого, ведь он даже не знал, жива ли Элиз! Не проходило и дня, чтобы он не думал о ней.

– Ганс. – Себастьян встал. – Ты продолжай без меня. Я хочу кое-что спросить у коменданта.

– Надеюсь, ты не собираешься цитировать ему Женевскую конвенцию.

– Увидимся позже, Ганс. – Себастьян вышел из библиотеки и зашагал по свежескошенной траве к британским казармам, где один раз постучал в дверь коменданта.

– Да?

Себастьян вошел в кабинет и коротко кивнул.

– Доброе утро, господин комендант.

Комендант откинулся на спинку стула, глядя на Себастьяна поверх очков.

– Чем могу помочь?

– Господин комендант, у меня вопрос. Пожалуйста, позвольте.

– Да?

– Когда нас освободят, господин комендант? – выпалил он, прежде чем его покинуло бы самообладание.

В комнате воцарилась тишина, пока комендант холодно смотрел на Себастьяна. Наконец он заговорил:

– Я не получал никаких инструкций относительно вашего освобождения.

Себастьян собрался с духом.

– Но, господин комендант, военные действия закончились несколько месяцев назад…

– Я хорошо осведомлен об этом. – Комендант оборвал его на полуслове. – Но как уже сказал, я не получал никакой информации относительно вашего освобождения. Это все?

– У вас есть какие-нибудь соображения на этот счет, сэр?

– Нет. – Комендант встал и, обогнув стол, распахнул дверь, давая понять, что Себастьяну пора.

– Благодарю вас, сэр. – Себастьян бросил на него последний взгляд, прежде чем уйти.

Ему расхотелось играть в футбол. Разочарование и чувство собственного бессилия разъедали душу. Теперь он находился во власти британцев, и какими бы справедливыми и дружелюбными они ни казались, все еще оставался их пленником. Досада переросла в гнев, и он начал мыслить как заключенный, задумываясь о побеге.

Когда они работали на ферме Джонсов, за ними не вели постоянного наблюдения. Поскольку ферма была маленькая, туда определили только Ганса и Себастьяна. Вместе с ними трудился и сам мистер Джонс, но иногда ему нужно было по каким-то делам съездить в город. Правда, на ферме оставалась миссис Джонс, которая снова стала приносить им по чашке чая во второй половине дня. Да и три дочери Джонсов, казалось, вечно торчали на улице – стирали белье или просто гуляли по полям, гонялись друг за другом или качали младшую на качелях, свисающих с раскидистого дуба. Они частенько поглядывали на Себастьяна и Ганса – сначала застенчиво, но потом одна из старших стала приветственно махать рукой, что вызывало смех у сестер. Нет, бесполезно было пытаться сбежать оттуда средь бела дня; слишком много пар глаз наблюдало за ними. Лучше бы сделать это ночью, под покровом темноты.

Глава 59

Эштон-ин-Мейкерфилд, декабрь 1945 года

Себастьян

Последние несколько недель Себастьян прятал вилку в ботинке. Как только появлялась возможность, он обходил лагерь по периметру в поисках места, скрытого от посторонних глаз, где можно было бы сделать подкоп под колючую проволоку. Он нашел такое место за одним из бараков. И теперь каждый раз, проходя мимо, делал вид, что завязывает шнурок, а сам ковырял землю вилкой. Грунт был не слишком плотно утрамбован, и Себастьян подумал, что сможет сделать подкоп. Если уйти с наступлением темноты, в его распоряжении будет целая ночь. За это время он мог преодолеть расстояние около тридцати километров. Времени достаточно, чтобы добраться до другой деревни, переодеться и сесть на автобус или поезд, направляющийся на юг, в порты. Он откладывал свои шиллинги из той небольшой суммы, что им платили за работу, и предполагал, что этого хватит, чтобы купить немного еды и, может, даже билет на автобус.

Он рассудил, что Рождество – идеальное время для побега; ночи были длинными, охранники пребывали в благодушном настроении и теряли бдительность, пропуская по стаканчику в предвкушении праздника. Еще в прошлое Рождество он убедился, насколько важен этот день для англичан. Стоило рискнуть.

И вот в канун Рождества, после ужина, когда охранники немного выпили, Себастьян дождался подходящего момента. Он покосился на дверь. Охранник, обычно дежуривший там, находился не на посту, а сидел за столом вместе с группой заключенных; похоже, разучивал с ними рождественский гимн «Тихая ночь». Себастьян огляделся вокруг. Никто не смотрел на него. Небрежной походкой он направился к двери.

– Ты куда? – Охранник, казалось бы, поглощенный пением, вскочил с места.

Себастьян сунул руку в карман и вытащил несколько шиллингов.

– Курить охота, – сказал он. – У тебя не найдется сигаретки?

– Конечно. – Охранник протянул ему открытую пачку. – Рождество все-таки. Бери, только одну.

– Спасибо. – Себастьян достал сигарету из пачки и вышел на воздух. Он закурил, гадая, будет ли охранник ждать его возвращения. Скорее всего, будет – в конце концов, это его работа. Поэтому он несколько минут бродил вокруг, оглядываясь по сторонам, проверяя, не наблюдают ли за ним. Прожектора светили ночь напролет, но возле них никто не крутился. Видимо, в такую ночь не ожидали побега. Он мог бы воспользоваться этим, но тогда ему пришлось бы уйти налегке, с горсткой шиллингов в кармане. Он взвесил риск и быстро решил, что должен это сделать, если хочет снова увидеть Элиз.

Он вернулся в барак и немало удивился, когда не увидел охранника на посту. Оглядевшись, он понял, что тот даже не хватился его. Попросту забыл о нем. Себастьян тотчас вышел обратно за дверь. Но не пустился бегом. Если бы кто-нибудь остановил его, он бы притворился, что ему нужно подышать свежим воздухом. Но его никто не остановил, и вскоре он подошел к проволочному заграждению. Он попытался копнуть вилкой; жалкая идея, учитывая, что земля сильно промерзла. Но проволока была зарыта неглубоко, и ему удалось вытащить ее из земли. Затем, распластавшись на животе, он скользнул под нее.

Выбравшись наружу, он встал, оглядываясь по сторонам. Его пробирала дрожь, и он рванул бегом. Ему предстояло двигаться без передышки, чтобы убраться как можно дальше и не окоченеть от холода. Он бежал по лесу, выдерживая ровный темп, направляясь на юг. Если не сбиваться с пути, он успел бы до рассвета уйти достаточно далеко. Вскоре он выбрался на поляну и тракторную тропу. Он бежал по грязной колее, рассчитывая преодолеть километров сорок до восхода солнца.

Часа через два он увидел впереди проблески огней. Должно быть, маленькая деревушка, подумал он. Может, удастся стащить несколько яиц из курятника. Он замедлил шаг, приближаясь к домам с тыльной стороны. Распахнулась боковая дверь, и раздался смех, когда оттуда вышли люди. Он присел на корточки, наблюдая; вскоре дверь закрылась, и снова стало темно. У него возникла догадка, что местные жители не запирают двери. Он решил подождать и посмотреть, так ли это.

Прошло совсем немного времени, прежде чем двое вышли из дома и направились через дорогу. Из своего укрытия за деревом он видел, как они вошли в другой дом. Еще больше людей потянулось в тот же дом. Может, там вечеринка? Он выждал несколько минут. Это был его шанс. Крадучись, он приблизился к опустевшему дому. Быстро оглядевшись, он бросился через сад к входной двери, взялся за ручку и толкнул. Дверь поддалась. Прошмыгнув внутрь, он осторожно закрыл ее за собой. В доме было темно, и он ощупью пробирался вдоль стены. Он надеялся найти комнату в задней части дома, где мог бы включить лампу – оттуда свет не пробивался бы на дорогу. Вскоре он подошел к приоткрытой двери. Он проскользнул внутрь, тихо закрывая ее за собой, прежде чем нащупать выключатель. Внезапно комната наполнилась ярким светом, и он заморгал, ожидая, пока глаза привыкнут. Проморгавшись, он увидел, что находится на кухне. Он открыл буфет в поисках чего-нибудь съестного.

Шум за спиной заставил его оцепенеть.

– Какого черта? – В дверях стоял мужчина.

У Себастьяна сердце ушло в пятки.

– Я не причиню вам никакого вреда. – Он поднял руки вверх.

– Эй! – громко крикнул мужчина. – Спускайся сюда, Джефф!

Себастьян повернулся и побежал. Удар в спину настиг его, сбивая с ног. Крупный мужчина запрыгнул на него, придавливая к земле.

– Это фриц! – Он оттянул голову Себастьяна назад, ухватившись за «ежик» волос. Краем глаза Себастьян увидел другого мужчину, приближающегося к нему.

Ногой ему заехали в рот.

– Это за моего отца! – Они перевернули его и пнули по ребрам. – Убитого одной из ваших фрицевских бомб!

Себастьян попытался сгруппироваться, чтобы защитить себя от ударов. Но они сыпались без остановки. Голова закружилась от боли. Он не мог открыть глаза. И чувствовал, что соскальзывает в беспамятство.

– Ладно, этого достаточно, – сказал один из них. – Давай вызовем полицию. Они доставят его обратно в тот чертов лагерь.

Глава 60

Год спустя

Эштон-ин-Мейкерфилд, декабрь 1946 года

Себастьян

– Скоро снова Рождество. – Ганс попытался пошутить, когда грузовик тронулся с места и повез их на ферму Джонсов. – Вот бы нас отпустили на Рождество, – продолжил он, не дождавшись ответа от Себастьяна. – Хотелось бы увидеть лицо моей мамочки, когда бы я появился в канун Рождества.

– Может, на следующее Рождество. – Себастьян вздохнул. От Элиз так и не было никаких известий. Это медленно убивало его.

– Ты шутишь, да? Теперь уж ждать недолго.

Себастьян промолчал. Он думал о прошлом Рождестве и своем неудачном побеге, после которого лишился всех привилегий. Правда, он ожидал более сурового наказания, но старший офицер сказал, что полученные травмы и пребывание в больнице, вероятно, послужили ему хорошим уроком.

Ганс подтолкнул Себастьяна локтем.

– Не смотри так мрачно. Держу пари, в новом году мы будем дома.

Дом. Себастьяну показалось трогательным, что Ганс по-прежнему думал о доме в Мюнхене. Сам же он потерял всякое чувство дома. Его мысли были только о Лиз. Там, где она, и будет его дом. В самом деле, может, дом – это вообще не место, а люди, с которыми хочется быть.

Грузовик остановился возле фермерского коттеджа, прервав ход его мыслей. Ганс и Себастьян выпрыгнули из кузова и направились прямиком к коровнику, где всегда начинали свой рабочий день.

– Себастьян! Ганс! – окликнул их мистер Джонс. – На пару слов, пожалуйста!

На пару слов? Себастьян пробыл в Англии уже достаточно долго, чтобы понимать, что «пара слов» подразумевает гораздо большее их количество, да еще и выволочку. Они двинулись обратно к коттеджу.

– Доброе утро, Себастьян, Ганс. – Голос мистера Джонса был бодрым и жизнерадостным. – Проходите. Мы хотим вас кое о чем спросить.

Ганс приподнял бровь. Их никогда раньше не приглашали в дом. Это было запрещено.

Должно быть, он заметил их колебание, потому что поспешил добавить:

– Все в порядке. Только что сняли запрет на братание, как раз к Рождеству. Заходите. Моя жена варит пиво.

Ганс улыбнулся.

– Спасибо, мистер Джонс.

Они последовали за ним через заднюю дверь на кухню. Внутри было светло и тепло, и они почувствовали запах пекущегося хлеба. Миссис Джонс надевала «чайную бабу» на пузатый заварочный чайник.

– Хотите по чашечке чая перед работой? – Она улыбнулась.

– Спасибо, – пробормотали они хором.

– Ребята. – Мистер Джонс выставил две кружки. – Мы бы хотели пригласить вас на рождественский ужин. Каждой семье в деревне разрешено пригласить по два гостя из лагеря, и мы хотим, чтобы вы пришли к нам. – Он выжидающе посмотрел на них.

– Спасибо, сэр, – быстро сказал Ганс.

– Да, спасибо, сэр, – добавил Себастьян. – Это очень любезно с вашей стороны.

– Нет, правда. Вы мне очень помогаете. Без вас я бы не справился с урожаем. Я ценю вашу усердную работу.

– Для нас это будет честью. – Ганс расстарался со своим английским. Себастьян почувствовал прилив гордости за друга, зная, что Гансу язык давался намного труднее, чем ему. Как билингве, Себастьяну, видимо, лешче давалось изучение третьего языка.

Мистер Джонс улыбнулся.

– Тогда решено. Допивайте и приступим к дойке.

Когда Себастьян и Ганс вернулись в лагерь тем вечером, им рассказали, что весь день жители деревни шли непрерывным потоком, приглашая военнопленных провести Рождество с ними и их семьями. Это было очень великодушно с их стороны, но не то, чего хотел Себастьян. Он мечтал вырваться на свободу, чтобы найти Элиз.

Ганс предложил сделать семье подарок. Некоторые заключенные мастерили красивые резные изделия из старых досок. Кто-то даже сделал детскую лошадку-качалку, но ни Себастьян, ни Ганс не владели такими навыками. Гансу пришла в голову идея купить что-нибудь у одного из умельцев, но Себастьян хотел сохранить свои деньги.

– Да ладно, давай вместе что-то придумаем, – настаивал он.

Ганс пребывал в раздумьях, но потом его глаза загорелись.

– Рамка для картины. Это легко; нам просто нужно найти прямые куски дерева, или сами их нарежем. Пойдем посмотрим, что у них есть в мастерской.

Когда они добрались туда, там уже кипела бурная деятельность, мужчины толпились в ожидании своей очереди воспользоваться пилой или токарным станком. Возле угловой стены были свалены забракованные доски. Ганс быстро обшарил кучу и наткнулся на погнутую и битую деревянную раму.

– Идеально! – Он протянул ее Себастьяну, чтобы тот оценил.

– Да, из нее вполне можно сделать две. – Себастьян одобрительно кивнул.

Утром двадцать пятого декабря они оказались в очереди в лагерные душевые; каждый хотел выглядеть чистым и подтянутым на своем первом социальном мероприятии в Англии. В полдень заключенные вышли с территории все вместе, направляясь по двое к домам своих хозяев. Себастьян задумался, как следует приветствовать англичан – возможно, простым рукопожатием; чутье подсказывало, что целовать женщин в щеку, как это принято во Франции, здесь было бы неуместно, и, конечно, не хотелось произвести с самого начала плохое впечатление.

Он толкнул низкую калитку, и они прошли по короткой садовой дорожке, но прежде чем успели постучать в дверь, ее открыл мистер Джонс, уже протягивая руку в знак приветствия.

– Здравствуйте, ребята. Входите. Прошу.

Себастьян преподнес бутылку домашнего вина из бузины, купленную в лагерном магазине, и завернутые в бумагу рамки для фотографий.

– Счастливого Рождества.

Мистер Джонс взял бутылку.

– Спасибо. Очень признателен.

Появилась миссис Джонс, вытирая руки о фартук, прежде чем принять подарок.

– О, вам не следовало так беспокоиться!

Она провела их в гостиную. Шеренга из трех дочерей с любопытством разглядывала их, и казалось, что они окружены какой-то непроницаемой стеной, но все-таки улыбались. Себастьян видел дочерей Джонсов разве что издалека и чувствовал себя неловко в их присутствии, как будто раньше они существовали только в его воображении. Он огляделся вокруг, думая о том, насколько здесь все по-другому, не как в немецком доме. Буфет заставлен семейными фотографиями в рамках и маленькими фарфоровыми безделушками, а со стен свисали ленты, унизанные рождественскими открытками. Не было никакой рождественской елки, только две свечи на каминной полке рядом с веточкой остролиста. Через всю комнату от камина до карниза тянулась пестрая бумажная гирлянда. Это выглядело по-детски и в то же время уютно, пробуждая в Себастьяне тоску по семье, по дому и болезненную грусть по Элиз.

– Присаживайтесь. – Мистер Джонс откупорил бутылку, а Ганс и Себастьян устроились на диване. – Счастливого Рождества. – Он вручил всем по бокалу вина.

– Счастливого Рождества. – Они подняли бокалы, и Себастьян заметил, что взгляд Ганса прикован к старшей дочери. Ему хотелось подтолкнуть друга локтем, сказать, чтобы не пялился так уж откровенно.

– Извините, мне нужно пойти проверить, как там с ужином. – Миссис Джонс вышла из комнаты.

Атмосфера сгустилась от недосказанности. Но потом они поговорили о погоде и кормежке в лагере. Из кухни доносились запахи готовящейся еды, не очень аппетитные, какие-то резкие и кисловатые, как подогретый уксус.

Мистер Джонс обратился к своим гостям:

– Надо было завести несколько индеек для фермы. Но в этом году их было не достать ни за любовь, ни за деньги!

– Все в порядке. – Себастьяну стало жаль его. – Для нас большая честь быть здесь.

Когда миссис Джонс позвала их в столовую, мистер Джонс занял место во главе стола и рассадил остальных.

Миссис Джонс принесла извинения:

– Сожалею, что не могу устроить вам настоящий рождественский ужин. Но все по карточкам. Я смогла достать только рубец.

– Это замечательно. – Ганс широко улыбнулся. – Выглядит восхитительно.

– Мы хотели угостить вас домашней едой, прежде чем вы уедете. – Мистер Джонс принялся за рубец. – Думаю, ждать вам осталось недолго.

Мистер Джонс был неправ. Наступило и прошло еще одно Рождество, прежде чем Себастьян наконец-то сжал в руках документы об освобождении с единственной мыслью в голове – разыскать Элиз. Со слезами на глазах он обнял Ганса. Но Ганс побледнел и притих. Себастьян прижался лбом ко лбу Ганса.

– Ганс, все кончено! Все кончено. Мы едем домой!

– Домой? – Он посмотрел на Себастьяна влажными глазами. – Это-то я и боюсь.

– Да ладно. Тебе же не терпелось вернуться в Мюнхен.

Ганс отстранился, вытирая глаза.

– Я боюсь того, что там найду. – Он глубоко вздохнул. – А ты что решил?

– Я не вернусь в Дрезден. – Все знали, что Дрезден был стерт с лица земли, но Себастьян не собирался возвращаться туда отнюдь не из-за этого. – Мне нужно попасть во Францию. Ладно, давай выбираться отсюда. – Они быстро зашагали обратно к своему бараку. Себастьян думал лишь о том, как бы поскорее собрать вещи и отправиться в путь.

– Пойдем хотя бы выпьем! – взмолился Ганс, наблюдая, как Себастьян кидает свои скудные пожитки в вещевой мешок. – Должны же мы отпраздновать. Ты не можешь уйти, как вор в ночи.

Себастьян прервался на минутку.

– Хорошо, только по одной.

Ганс обнял его, и они вместе отправились в паб. Когда они добрались туда, там уже было многолюдно и шумно, и мистер Джонс восседал на табурете у стойки. Он встал, чтобы поприветствовать их, и тепло пожал им руки.

– Что будете пить, парни? – Не дожидаясь ответа, мистер Джонс заказал всем по пинте пива. Когда перед ними выстроились кружки с шапками пены, мистер Джонс провозгласил тост:

– За маловероятную дружбу.

– За вас и вашу прекрасную страну. – Себастьян поднял свою пинту.

– Да. Чертовски здорово, что мы не дали вам, фрицам, прибрать ее к рукам!

Они рассмеялись вместе, без всякой неловкости, в традициях британского юмора, который полюбился Себастьяну. Так же дружно они опрокинули свои пинты.

– Молодцы, ребята. – Мистер Джонс повернулся, чтобы заказать еще выпивки.

После пятой пинты фермер обнял Себастьяна за шею.

– Ты хороший парень. Почему бы тебе не остаться здесь?

– Что?

– Я бы положил тебе приличную зарплату.

– Это очень любезно с вашей стороны, сэр.

– Когда мне попадается хороший работник, я стараюсь держаться за него. Не у всех хватает выносливости для работы на ферме. Но ты отлично справляешься. Что скажешь?

– Вы были очень добры к нам. – Себастьян сделал большой глоток пива. – Но есть кое-что, что я должен сделать. Мне нужно кое-кого найти.

– Кое-кого?

– Я обещал, что найду ее. – Должно быть, пиво заставило его открыться и заговорить о сокровенном.

– Обещания влюбленных. – Мистер Джонс чокнулся с ним кружкой. – Нет ничего слаще. Удачи тебе, парень. Но если что-то не сложится, ты ведь знаешь, где нас найти, а?

Глава 61

Франция, январь 1948 года

Себастьян

Себастьян наконец-то переоделся в гражданское. Никто не знал, кто он такой; просто человек, путешествующий во Францию. Впервые в своей жизни он был свободен, но, поднимаясь по трапу корабля, пришвартованного в Портсмуте, задавался вопросом, чего бы стоила эта свобода, если бы его лишили свободы любить Элиз. Сомнения роились в голове, когда он думал о том, что могло с ней случиться и почему она не ответила ни на одно его письмо. Оказавшись на борту, он не последовал туристской тропой в рестораны или каюты, но вместо этого отыскал лестницу, ведущую на палубу, и, хотя было темно и холодно, подошел к самому носу корабля, вглядываясь в морскую даль, за которой открывалась Франция. Медленно выдыхая, он наблюдал, как матросы снимают с огромных швартовых кнехтов тяжелые, толщиной с шею, канаты. Прозвучал гудок, и они отчалили от берегов Альбиона.

Когда огни Англии померкли, он вернулся внутрь и попытался устроиться поудобнее в одном из кресел в баре, но был слишком возбужден и встревожен, чтобы уснуть. Он задремал, и, когда в шесть утра они вошли в порт Гавра, у него было такое чувство, что он вообще не сомкнул глаз. Когда они сошли на берег, cafés и boulangeries[114] только-только открывались, и он забрел в первое попавшееся заведение, где заказал кофе с багетом у стойки бара, подешевле. Никто даже не взглянул на него, и он не торопился, наслаждаясь настоящим кофе и французским хлебом. Он так и не привык к чаю с молоком, который в Англии пили галлонами.

Утолив голод, он пешком дошел до железнодорожной станции и купил билет до Парижа. В поезде он нашел место у окна и, прислонив голову к стеклу, настроился отдохнуть. Но сон не приходил к нему. Вместо этого в сознании прокручивался каждый разговор с Элиз. «Ты веришь в любовь с первого взгляда?» – однажды спросила она, и он, как идиот, ответил, что нет, не верит. Но на самом деле верил. Он полюбил ее в тот миг, когда впервые увидел в книжном магазине, и знал, что никогда не будет испытывать таких чувств ни к кому другому. Но знала ли она? Знала ли о том, что он чувствует?

С годами он все чаще задавался вопросом, удалось ли ему донести до нее глубину своих чувств. Некоторые слова было слишком трудно произнести, и он не был уверен, что они когда-либо покидали его разум и достигали ее ушей. Но потом он нашел в себе мужество записать их и отправить ей. Неужели он отпугнул ее своей настойчивостью? Слова. Слова. Он больше ничего не мог предложить, потому что все остальное у него отобрали. «Ты просто не хочешь бежать со мной, так ведь?» – бросила Элиз в сердцах, и он решил, что это шутка, но что, если она говорила серьезно? Вдруг подумала, что он не хочет быть с ней? Тогда как он хотел этого больше всего на свете.

За окном мелькали сельские просторы; поезд мчал его в Париж, и волнение нарастало вместе с тревогой. Он воображал, что, какие бы невзгоды ни пришлось пережить Элиз за эти годы, все они испарятся, как только он заключит ее в объятия. Они начнут все сначала. Они поженятся. Как можно скорее.

Кольцо. Ему нужно кольцо.

Он быстро сошел с поезда, когда тот подъехал к вокзалу Сен-Лазар, и, повернув за угол, направился к универмагу Printemps. Ювелирные украшения сверкали в витринах тут же, на первом этаже, словно приглашая его. Он уставился сквозь стекло на золотые и серебряные кольца, инкрустированные драгоценными камнями.

– Bonjour, monsieur. Могу я вам помочь? – спросила дама за прилавком.

– Bonjour, madame. Мне нужно кольцо. Обручальное, простое.

– Oui, monsieur. – Она вынесла поднос, обтянутый голубым бархатом, на котором поблескивали золотые кольца.

Он указал на самое тонкое:

– Могу я взглянуть на это?

Она подхватила кольцо и протянула ему. Оно было настолько легким, что едва ощущалось на ладони. Повертев колечко в пальцах, он мельком увидел неброский ценник. Двести франков. У него было всего триста франков. Идея потратить две трети своего состояния на кольцо казалась абсурдной. Но он хотел, чтобы именно эта покупка стала первой, которую он совершил как свободный человек.

– Я беру. – Он вытащил бумажник. – Вы положите его в футляр?

– Конечно, мсье.

Дама передала ему красиво завернутую коробочку, и он на мгновение задержал ее в руке, думая, что это первый шаг к той жизни, какой ему хотелось жить.

Он решил сэкономить на поездке в метро и дойти пешком до Сен-Сюльпис. Шагая по улицам Парижа, он узнавал город, в который влюбился с первого взгляда шестнадцатилетним юношей – целых двенадцать лет назад. Мимо спешили по своим делам женщины в элегантных туфлях на каблуке и красивых шарфах. Гудели автомобили, баржи и лодки сновали вверх и вниз по Сене. Город Света снова ожил. Даже воздух пах по-другому, и Себастьян глубоко вдохнул, наслаждаясь запахом свежего хлеба и сигарным амбре с примесью аромата цветов, выставленных в больших ведрах у лавок fleuristes[115]. Пахло свободой, возможностью выбирать еду по вкусу, жизнь по нраву и, самое главное, выбирать свою любовь. Он остановился, чтобы купить жареных каштанов; торговец склонился над древней жаровней – раскаленные угли тлели, выбрасывая облако дыма, когда он бросал орехи на металлическую сетку. Себастьян представил себе, как они с Элиз, сидя в обнимку, едят их теплыми из газетного кулька.

Добравшись до площади Сен-Сюльпис, он замедлил шаг; предвкушение и страх пульсировали в его венах. Он поспешил на рю Анри де Жувенель. Парадная дверь бордового цвета смотрела на него внушительно и несколько неприветливо. Он отбросил дурные предчувствия и нажал на серебристую кнопку сбоку, другой рукой уперся в дверь и толкнул ее. Себастьян заметил, как мадам консьерж отдернула занавеску, когда он проходил мимо окна ее каморки, направляясь к апартаментам. Он помнил, что дверь квартиры Элиз находилась слева, и дважды постучал. Он ждал, его сердце колотилось. Но за дверью царила тишина. Он снова постучался. На этот раз ему показалось, что он слышит чей-то кашель. Внезапно дверь распахнулась, и худой мужчина уставился на Себастьяна прищуренными глазами.

– Bonjour, monsieur, – начал Себастьян. – Я ищу Элиз. Элиз Шевалье.

Мужчина зашелся болезненным сухим кашлем, затем достал из рукава носовой платок и вытер нос.

– Кто ты такой?

Себастьян протянул ему руку.

– Bonjour, monsieur. Я – Себастьян. – Он не хотел называть фамилию; не хотел вставлять в разговор немецкое слово. Этот человек, вероятно, отец Элиз, явно противился рукопожатию. – S’il vous plait, monsieur[116], мне бы хотелось поговорить с Элиз.

Мужчина покачал головой и снова закашлялся.

– Я приехал из Англии, – продолжил Себастьян, опасаясь рассказывать ему слишком много.

– Pas possible[117]. – Мужчина уставился на него.

– Прошу прощения. Что вы имеете в виду?

– Pas possible! – Он повысил голос.

Себастьяну позарез нужно было взломать эту линию обороны. Он должен был увидеть Элиз или хотя бы узнать, где ее можно найти.

– Пожалуйста! – взмолился он. – Не могли бы вы сказать мне, как Элиз? С ней все в порядке?

Старик строго нахмурился.

– В порядке? – повторил он, как будто счел это слово оскорбительно поверхностным. – В порядке? Non![118] – Себастьян почувствовал, как кровь отхлынула от лица, с ужасом ожидая того, что последует дальше. – Résistance[119] добралось до нее.

– Что вы имеете в виду? – Себастьян отшатнулся назад.

– Они пришли за ней. Вытащили ее через окно. – Его глаза были холодными и невыразительными, когда он смотрел на Себастьяна. – Акция возмездия.

– Где она? – Он просто хотел, чтобы она была жива.

– Les résistants de la dernière heure[120], – продолжил старик, как будто пропуская мимо ушей вопрос Себастьяна. – В последнюю минуту каждый заделался резистантом[121]. К тому времени, как я вернулся из Германии, все было кончено. Де Голль взял бразды правления в свои руки. Установил закон и порядок. – Он сделал паузу, чтобы перевести дух, как будто слова отняли у него все силы.

– Где она? – в отчаянии повторил Себастьян.

– Однако для Элиз было слишком поздно. Они забрали ее. – Он помолчал. – И расстреляли.

Себастьян зашатался, колени подогнулись, и он, обмякнув, рухнул на пол, прижимая кулаки к глазам, пока все вокруг не окрасилось в цвет темной крови. Нет! Это невозможно. Он бы знал.

Старик хихикнул, издавая неприятный сухой звук. Он выпрямил согбенную спину и посмотрел на Себастьяна.

– Тебе лучше уйти.

Себастьян обхватил голову руками. Он не мог подняться. Лиз! Лиз! Он потерял все, чем дорожил в этом мире. Больше ничто не имело смысла. Образ ее мертвого тела взрывал мозг – кровь сочилась из ее головы, застывая в волосах. Его Лиз.

Ее отец отвернулся и зашел обратно в квартиру, с резким щелчком закрывая за собой дверь.

Себастьян не знал, как долго просидел там скрючившись, но смутно почувствовал, как открылась внутренняя дверь.

– Вы не можете оставаться здесь. – Мадам консьерж презрительно смотрела на него сверху вниз.

Он уперся руками в пол, пытаясь встать, но сердце так колотилось, что сил не хватало. Когда он наконец поднялся на ноги, то не мог говорить. Оцепеневший, он вышел через парадную дверь на улицу – уже не тот человек, что вошел в эту дверь всего пятнадцать минут назад.

Спотыкаясь и пошатываясь, Себастьян брел по улицам Парижа. Он не имел цели. Не имел воли. Его будто выпотрошили. Он шел куда глаза глядят; холодный пронизывающий ветер, зверский голод – все было ничто в сравнении с болью утраты. Он снова оказался в 5-м округе, недалеко от Пантеона. И книжного магазина. Но он не мог заставить себя переступить тот порог. Знакомое треньканье колокольчика и встреча с мсье Ле Бользеком добили бы его окончательно.

Он брел дальше, пока бледное солнце не скрылось за османовскими зданиями, и неожиданно для себя обнаружил, что стоит на ступеньках, ведущих к Сакре-Кёр. Он вошел в церковь. Вконец измученный, он мало что видел и лишь смутно осознавал, что несколько человек преклонили колени и молятся. Он тяжело опустился на одну из скамей, и волны усталости накрыли его с головой. И тут он вспомнил о кольце. Он достал коробочку из кармана пальто и открыл ее, чтобы в последний раз взглянуть на тонкий золотой ободок. Потом поднялся и подошел к статуе святого Петра, где зажег свечу, но не произнес молитвы. Себастьян поцеловал кольцо и бросил его в ящик для пожертвований. Он снова рухнул на скамью, откинулся на спинку и устремил взгляд на высокие своды потолка. На этот раз Иисус, казалось, смотрел на него сверху с жалостью.

Часть пятая. 1963

Глава 62

Бретань, июнь 1963 года

Элиз

Где ты, Лиз, любовь моя? Почему ты мне не отвечаешь? Я молю Бога, чтоб с тобой ничего не случилось. Эта мысль наполняет меня ужасом. Где ты? Где ты? Меня скоро должны освободить. Они не могут долго держать нас здесь.

Я подаюсь вперед, опираясь на подлокотник кресла, сжимая в руках последнее письмо Себастьяна, влажное от моих слез.

– Не понимаю. Он что, вернулся в Париж? – Мое сердце учащенно бьется, когда я представляю себе, как он возвращается в Париж и не находит меня. Но он мог бы последовать за мной в Бретань. Мама наверняка дала бы ему адрес. Разве нет? Почему же он тогда не приехал? Почему не разыскал нас?

– Жозефина, что с ним случилось? Куда он делся? Почему не искал нас? – Мой голос звучит пронзительно, безумно.

– Он вернулся в Париж, – сухо произносит она.

Я смотрю на нее, проглатывая комок в горле.

– Откуда ты знаешь?

– Твой отец виделся с ним. – Она прикусывает нижнюю губу, и я догадываюсь, что от меня что-то скрывают.

– Мой отец? – Смятение затуманивает разум.

– Да, он… Себастьян приходил к тебе домой. – Она снова колеблется. – Твой отец сказал ему, что тебя расстреляли. Что ты мертва.

– Мертва! – Я качаю головой. – Он сказал Себастьяну, что я мертва? – Я не понимаю. И тут меня осеняет. Конечно, отец так и поступил бы. Пошел бы на что угодно, лишь бы не допустить боша в семью. Не остановился бы ни перед чем.

Жозефина слегка хмурит брови:

– Такую ложь вряд ли можно ожидать от отца, не так ли?

Я цепенею от потрясения. Мой собственный отец! Он украл у нас все. Жизнь, которую мы могли бы иметь. Ярость разгорается в груди, быстро перерастая в ненависть. Я ненавижу этого человека всем своим существом.

– Себастьян, возможно, все еще жив, – бормочет Жозефина, и я возвращаюсь в реальность. В эту комнату, к своей дочери, к письмам.

Себастьян может быть жив? Я не смею в это поверить. Жозефине не следует питать ложных надежд, да и я не хочу воображать невозможное. За пятнадцать лет, с момента последнего письма Себастьяна, всякое могло случиться.

– Нет. Я так не думаю.

Жозефина наклоняется вперед, заглядывая мне в глаза.

– Я хочу найти его.

– Найти его? – повторяю я, как будто не понимая смысла этих слов.

– В письме, которое ты держишь, указан адрес. Я могу написать туда, спросить, живет ли он там до сих пор, или, может, они знают, куда он уехал.

В ее устах все звучит так просто, как будто речь лишь о том, чтобы добыть адрес. Я не решаюсь высказать вслух свои страхи. Что, если у него другая семья? Жена?

– Жозефина, – тихо говорю я. – Мы не знаем, что произошло с момента этого последнего письма.

– Что бы ни случилось, он все еще мой отец.

– Да, да, конечно.

– Я хочу найти его. – Ее голос полон решимости.

– Давай немного подождем. – Я не готова. Мысль о том, чтобы протянуть к нему ниточку, приводит меня в ужас. – Тебе нужно сдать экзамены.

– Не беспокойся о моих экзаменах, – холодно произносит она, как будто это не мое дело. – Я могу написать на последний адрес. Это не займет у меня много времени.

– Хорошо, тогда так и сделаем. Мы напишем. – Я пытаюсь сосредоточиться на практических аспектах. Все остальное слишком сложно.

Последний адрес – ферма в Эштон-ин-Мейкерфилде, где бы это ни было. Жозефина пишет письмо сама, вооружившись англо-французским словарем.

Почти две недели спустя, когда с экзаменами покончено и я возвращаюсь домой на выходные, Жозефина ждет меня у коттеджа. Она держит в руке конверт, и ее лицо пылает от волнения.

– Мама, – говорит она, как только я выхожу из машины. – Это письмо от мистера Джонса.

Я замираю, меня вдруг пробирает озноб. Я хочу знать. И не хочу знать.

– Давай сначала зайдем в дом.

– Он живет в местечке под названием Ковентри, – сообщает Жозефина, прежде чем мы успеваем присесть. – Здесь адрес.

Адрес. Как такое возможно? Все это время я оплакивала его, а между тем он был жив.

– Мистер Джонс сказал, что Себастьян уехал туда, когда вернулся из Франции в 1948 году, – продолжает Жозефина.

– Откуда он знает, что Себастьян все еще там? – Мы должны все это хорошенько обдумать.

– Он говорит, что там.

– Я напишу ему. – Мое воображение подсказывает, что я напишу в письме, как все объясню, скажу ему, что у него есть дочь.

– Нет! – выпаливает она. И добавляет, понижая голос:

– Не пиши, пожалуйста.

– Но, Жозефина, ma chérie…[122] – Я должна написать.

– Нет, мама. Возможно, он не захочет встретиться со мной.

– Что ты имеешь в виду? Конечно, он захочет.

Жозефина печально качает головой.

– Может, теперь у него другая жизнь. И он не захочет нас видеть.

– Нет. Он будет вне себя от радости, узнав, что у него есть дочь.

– Нет! Ты этого не знаешь! – Жозефина пристально смотрит на меня. – Ты можешь его отпугнуть.

– Что? – Я чуть ли не смеюсь. Что за нелепая идея. – Он не такой. И непременно захочет встретиться с нами, – повторяю я.

– Ты не знаешь, какой он теперь. В последний раз, когда ты его видела, ему было двадцать четыре. Сейчас ему сорок три.

– Жозефина, что бы ни случилось, он захочет нас увидеть.

– Ты ничего не знаешь! Ты скрывала его всю мою жизнь, а теперь собираешься отпугнуть его своим письмом. Что, если он женат? Что, если жена не позволит ему встретиться с нами?

Сбитая с толку и полная противоречивых эмоций, я смотрю на свою дочь.

– Ты не хочешь, чтобы я написала ему?

– Нет. Я хочу поехать туда.

Я не понимаю.

– Ты просто хочешь, чтобы мы поехали, не написав заранее?

– Нет. Я хочу поехать одна. – Она устремляет на меня холодный взгляд. – Я не хочу, чтобы ты ехала со мной. Он мой отец, и мне нужно разобраться с этим самостоятельно. Я больше не ребенок. Ты не можешь защитить меня от всего на свете.

Мое волнение от того, что Себастьян нашелся, улетучивается, и я остаюсь с гнетущим чувством пустоты. Она не хочет, чтобы я была там. Моя собственная дочь. Она не хочет моего присутствия в их отношениях. У нее в душе – сплошь обиды, и она бросает всем вызов.

Себастьян жив. Но я чувствую, как мой мир ускользает.

– Кстати, я уже получила паспорт, – добавляет она.

Мое сердце сжимается, получая еще одно доказательство того, что она больше во мне не нуждается.

Глава 63

Англия, 23 июня 1963 года

Жозефина

Суазик везет Жозефину в Роскофф, где та пересядет на ночной паром до Плимута. Когда судно покидает порт, Жозефина выходит на палубу, вглядываясь в ночь, наблюдая, как постепенно тают в темноте огни Франции. У нее отдельная маленькая каюта, и, устроившись на узкой койке, она медленно проваливается в сон, укачиваемая волнением моря.

Она резко просыпается в половине шестого утра от громкого стука в дверь.

– On est arrivé! – кричит чей-то голос. – C’est l’heure de se lever![123]

Жозефина вытаскивает себя из постели и быстро надевает платье. Выходя из каюты, она видит, что пассажиры уже слоняются вокруг, собираясь в зоне отдыха. Она задается вопросом, нет ли среди них попутчиков до Лондона, кто, возможно, согласился бы ее подвезти, но ей неловко подступаться к ним со своим школьным английским. Пассажиров ведут вниз на автомобильную палубу, оттуда по бетонированной площадке – к приземистому зданию, где они проходят таможенный и паспортный контроль. Когда Жозефина протягивает в окошко свой новенький паспорт, дама улыбается.

– Впервые в Англии?

– Да, мадам.

– Тогда хорошо вам провести время. И, кстати, мы здесь не говорим «мадам». – Она непринужденно смеется.

Жозефина выходит на улицу. Солнце только начинает проглядывать в небе над серыми зданиями. Такси стоят в очереди в ожидании пассажиров. Жозефина подходит к машине.

– Здравствуйте. На железнодорожный вокзал, пожалуйста. – Это ее первая полноценная фраза, произнесенная в разговоре с англичанином, и Жозефина испытывает облегчение, когда водитель кивает и трогается с места, не обращаясь за разъяснениями.

Следующее препятствие – покупка билета на поезд. Это оказывается более трудным делом, поскольку женщина за кассой лопочет что-то невразумительное насчет пересадки.

– Не могли бы вы написать это, пожалуйста? – Жозефина улыбается своей самой милой улыбкой.

Женщина любезно соглашается, и вскоре Жозефина уже сидит в вагоне поезда, обозревая проносящиеся мимо английские сельские пейзажи. После раннего утреннего подъема накатывают усталость и голод. Она роется в сумке и достает круассаны, заботливо упакованные Суазик. Уминая выпечку, она изучает памятку, полученную в кассе. Паддингтон, 11:10. Юстон, 12:15. Отлично, у нее целый час на пересадку.

На вокзале Паддингтона сущее столпотворение, и, несколько ошарашенная, она останавливается на мгновение, чтобы все это переварить, пока мимо нее проносятся мужчины в серых костюмах. Она следует указателю на стоянку такси и вскоре выходит к веренице черных кэбов[124]. Все здесь разительно отличается от ее маленькой приморской деревни, но она наслаждается приключением. Жозефина показывает водителю листок бумаги с расписанием поездов, и тот кивает, берет ее чемодан и ставит его на пол в задней части кабины. Она устраивается на широком кожаном сиденье, ощущая себя королевой, и с интересом разглядывает высокие угловатые здания. Суазик дала ей немного лишних денег на случай, если понадобится переночевать в отеле. Отель! И одна! В чужой стране! Жозефина чувствует себя по-настоящему взрослой.

Такси останавливается у станции; она расплачивается с водителем и направляется к одной из справочных кабинок, где можно узнать о поезде до Ковентри.

– Платформа 12, – говорит дама за стойкой. – Отправляется через пять минут.

Пять минут! Придется бежать. Жозефина лихорадочно обводит взглядом станцию. Она видит платформу номер 10 и бегом устремляется к ней, оглядываясь по сторонам в поисках платформы номер 12. Вот и она! Жозефина прорывается через турникет в тот самый момент, когда охранник дует в свисток, и запрыгивает в первый же вагон, испуская вздох облегчения. Четверо мужчин сидят в креслах друг против друга. Тот, что помоложе, улыбается ей.

– Похоже, вы чудом успели, – говорит он, когда поезд трогается.

Жозефина не понимает слов, но улавливает суть и кивает ему, усаживаясь рядом и пристраивая чемодан между коленями.

– Вам помочь? – Мужчина встает, жестом показывая на ее чемодан.

– Спасибо.

Мужчина поднимает чемодан, укладывая его на верхнюю полку.

– Далеко путь держите? – спрашивает он, возвращаясь на свое место.

Должно быть, он спрашивает, куда она направляется.

– Ковентри.

Тонкая морщинка пересекает его лоб.

– Откуда вы родом?

Она помнит этот вопрос из школьного курса английского.

– Франция.

Он хмыкает, затем разворачивает газету и зарывается в нее с головой. Похоже, он разочарован. Может, все дело в ее акценте или она что-то неправильно поняла?

Чувствуя себя неловко, она достает из сумочки книгу, La Gloire de mon Père[125], которую как раз читала, когда узнала про своего отца. Забавное совпадение. Она делает вид, что поглощена чтением, но беспокойные мысли не дают сосредоточиться. В животе урчит, и она прикрывает его рукой, краснея, когда молодой человек поднимает взгляд от своей газеты.

На самом деле у Жозефины в сумке багет с сыром и ветчиной, но не станет же она жевать его на глазах у всех. К тому времени, как поезд прибывает в Ковентри, ее мучает голод, но беспокойство сильнее – теперь, когда цель так близка. Она садится в такси, показывая адрес. Таксист пытается завязать разговор.

– Извините, я совсем немного говорю по-английски, – отвечает она, повторяя фразу, заученную в школе.

Вскоре такси останавливается у калитки перед высоким домом, который примыкает к другому дому. Это не маленький коттедж, как у них в Бретани, но и не очень большой. В таком доме могла бы жить семья, и Жозефина на мгновение замирает в нерешительности, пытаясь успокоиться, собраться с духом, напрочь забывая о голоде. Она толкает калитку и шагает по короткой дорожке к входной двери. Бронзовый молоточек в форме овечьей головы смотрит на нее безучастными глазами, и дрожь дурного предчувствия пробегает по спине. Она берет себя в руки, поднимает молоточек и стучит два раза.

Пожилая дама открывает дверь.

– Здравствуйте.

– Здравствуйте, – отвечает Жозефина. – Я ищу Себастьяна Кляйнхауса.

– Себастьяна? – повторяет она. – Он здесь не живет.

– Zut[126], – Жозефина внезапно чувствует себя опустошенной. – А где он живет?

– Через три дома отсюда.

Жозефина хмурится.

– Простите?

– Я провожу вас. – Женщина надевает куртку, снимая ее с крючка у двери, и обувается. После чего выходит во двор и идет по дорожке. Жозефина следует за ней; сердце колотится, когда она осознает, что эта дама ведет ее к отцу.

– Откуда вы знаете мистера Кляйнхауса? – спрашивает дама, когда они выходят за калитку и поворачивают направо.

– Он… он… – Не может же она вот так запросто выпалить правду? – Моя мать знакома с ним еще с довоенных времен.

Жозефина чувствует на себе взгляд дамы и испытывает облегчение, когда они сворачивают на дорожку, ведущую к другому дому. Без стука женщина открывает дверь.

– Мэгги! – кричит она. – Это Джуди. Я привела к тебе гостью.

Женщина с младенцем на руках спускается по лестнице.

– Здравствуйте. – Она останавливается и смотрит на Жозефину.

– Эта юная леди разыскивает Себастьяна.

Жозефина протягивает руку для пожатия. Но женщине требуется несколько секунд, чтобы оторвать руку от ребенка и вяло пожать руку Жозефины. Может ли быть такое, что это жена ее отца? Чересчур бледная, и улыбка у нее какая-то натянутая.

– Здравствуйте, – говорит она, обнимая ребенка уже обеими руками. Неужели это сводный брат Жозефины?

– Я хочу поговорить с Себастьяном Кляйнхаусом. – Ее английский оставляет желать лучшего. Слова звучат неуклюже и отрывисто. Она уверена, что существуют более вежливые формы обращения, но ей они неведомы.

– Он на работе. Вернется вечером. Вы можете зайти в семь тридцать. – Она бросает взгляд на чемодан Жозефины и хмурится.

– Спасибо. – Жозефина подхватывает чемодан и поворачивается, чтобы уйти. На часах три пополудни. Значит, еще четыре с половиной часа. Нужно подождать всего лишь четыре с половиной часа, но ей они кажутся вечностью.

Глава 64

Ковентри, 24 июня 1963 года

Себастьян

Себастьян подъезжает к дому в половине седьмого. Маргарет хлопочет на кухне, готовит ужин, одной рукой придерживая ребенка на бедре. Ее губы поджаты, и он знает, что она переживает из-за хриплого кашля малыша. Он подходит к ней, обнимает за талию.

– Как сегодня чувствует себя наш парнишка?

Мэгги поворачивается к нему, расслабляя губы и улыбаясь.

– Ему стало легче дышать. Но я все равно хочу подержать его в вертикальном положении. – Она целует Себастьяна в щеку. – С днем рождения.

– Спасибо. – Себастьян забирает у нее Люка, прижимает к своей груди, поглаживая его по спинке, вдыхая чистый свежий запах. Ребенок извивается, но не издает ни звука.

– Кое-кто приходил к тебе сегодня. – Мэгги смотрит ему в глаза.

Себастьян играет с крошечными пальчиками Люка, ловит их, а потом отпускает, наблюдая, как они снова сворачиваются.

– Кто? – спрашивает он, когда видит, что она не горит желанием рассказать больше.

– Женщина. – Она пристально смотрит на него. – Француженка.

Его сердце пускается вскачь, к горлу подступает ком. Себастьян с трудом сглатывает.

– Кто?

– Она не оставила имени. А я забыла спросить. Была занята ребенком.

– Что она сказала? – Он слышит дрожь в своем голосе.

– Английский у нее так себе. Я сказала ей, чтобы приходила в половине восьмого.

Люк тихо кашляет, и Себастьян чувствует, как его маленькое тельце обмякает, как будто кашель выкачивает из него все силы. Его дыхание становится поверхностным.

Мэгги протягивает руки, забирая сынишку обратно.

– Я дам ему еще немного микстуры. Ты уложишь Филипа?

– Папа! – Филип, уже в пижаме, ковыляет на кухню, протягивая отцу облезлую машинку.

Себастьян наклоняется, забирая у него игрушку.

– Это мне? Спасибо. – Он подхватывает сына на руки и уносит его наверх.

Спускаясь обратно по лестнице, он смотрит на часы: ровно семь. Мэгги накрывает на стол, и они садятся ужинать, но атмосфера напряженная, и Себастьян потерял аппетит. Он то и дело с нетерпением поглядывает на кухонные часы.

Ровно в семь тридцать раздается стук в дверь. Набирая в грудь воздуха, он подходит к двери и открывает ее.

На крыльце стоит молодая женщина. Звуки машин, крики соседей – все уходит на задний план, и время поворачивает вспять, возвращая его в Париж. В голове ощущение легкости, как будто он во сне. Женщина на пороге его дома – Элиз. Но не Элиз. Волосы совершенно другие, светлые и волнистые. И глаза не такие зеленые, как у Элиз. Да, портреты писаны разными красками, но лицо-то одно! Сходство поразительно. Ее даже трудно назвать женщиной; скорее это девушка. Должно быть, она связана с Элиз какими-то родственными узами; он теряется в догадках. Прижимая ладонь к встревоженному сердцу, он отступает назад.

– Здравствуйте? – Модуляцией голоса он превращает приветствие в вопрос.

– Bonjour, – отвечает она. И почесывает лоб мизинцем. Этот жест возвращает его назад во времени, возвращает к Элиз. – Мы можем поговорить? – продолжает она по-французски.

Он широко распахивает дверь, мысленно приглашая ее войти внутрь. Ему нужно сесть и сложить воедино разрозненные кусочки головоломки. Он вдруг задается вопросом, не младшая ли сестра Элиз перед ним, повзрослевшая Изабель, но в 1944 году ей было десять лет, так что сейчас должно быть около тридцати. А этой девушке далеко до тридцати.

Она переступает порог, заходит в его дом, и он провожает ее в гостиную. На мгновение оба неловко замирают, и он видит, как ее взгляд скользит по комнате, подмечая и впитывая все детали, семейные фотографии на каминной полке, крошечных фарфоровых собачек за стеклом в шкафу-витрине. Теперь он и сам смотрит на все это ее глазами. Им обоим видится одно: его семья.

– S’il te plaît, assieds-toi. – Он предлагает ей присесть, машинально переходя на «ты».

Она осторожно расправляет подол платья сзади и присаживается на краешек дивана, как птица на ветку, готовая взлететь при малейшем шорохе. Он хочет рассеять ее смущение, но не знает, как это сделать. Он жалеет, что не предложил ей снять легкую летнюю куртку.

– Моя жена сказала, что ты приходила сегодня днем. – Он пытается придать своему голосу теплоту и непринужденность, пытается скрыть дрожь, подступающую к горлу.

Она просто смотрит на него.

– Не хочешь ли чашку чая? – спохватывается он.

Она отрицательно качает головой, ее ярко-голубые глаза становятся на тон темнее, и он видит, что она чего-то ждет.

– Ты похожа на кое-кого, кого я знал когда-то, – говорит он. Ее глаза пропускают чуть больше света. – Элиз, – продолжает он. – Она… – Он не знает, как это сказать. Как сказать, что она умерла. Некоторые слова просто невозможно произнести. Он хотел бы, чтобы она помогла ему, но ее глаза ничего не выдают.

– Она и я… мы были очень близки. – Боже, как жалко звучит. Он решает сменить тему. – Что я могу для тебя сделать? – Что с ним не так? Теперь он изъясняется как торговец.

– Вы ведь были в Париже во время войны? – Себастьян кивает, голова идет кругом, он в полном замешательстве. Он не был во Франции последние пятнадцать лет.

Она хмурится, и тонкая морщинка ложится на лбу между бровями.

– Вы возвращались туда после войны? – Это утверждение, но интонация добавляет знак вопроса.

Себастьян изучает ее. Что-то особенное видится в складе ее лица, в ее глазах.

– Да, я вернулся, после того как меня освободили. – Он смотрит в окно, окунаясь мыслями в прошлое. Он ерзает на стуле, наклоняясь вперед и подпирая голову руками. – Как тебя зовут?

– Жозефина.

– Жозефина, – повторяет он, словно пробуя имя на вкус. – Кто ты, Жозефина?

Она отвечает вопросом:

– Вы сказали, что вернулись в Париж после войны. И что тогда произошло?

– Там для меня ничего не осталось. Я вернулся сюда. – Себастьян заглядывает в ее глаза, и такое чувство, будто он смотрит в глаза Элиз как тогда, много лет назад.

– Вы не догадываетесь, кто я?

Не совсем так. Он знает, кто она. И в то же время не знает, потому что это невозможно.

– Родственница Элиз?

– Она моя мать. – Жозефина вздыхает и отводит взгляд. – Ее отец обманул вас, – говорит она тихим голосом. – Мама не умерла. Я родилась в апреле, через восемь месяцев после того, как вы покинули Париж.

Осознание обрушивается лавиной. Он вскакивает со стула, дыхание застревает в горле. Воздух хлещет обратно в легкие, разбивая их своим потоком. Жозефина – его дочь. Ребенок Элиз. Их ребенок.

– Так Элиз жива? – в отчаянии спрашивает он.

Она кивает.

Себастьян подносит дрожащие руки к лицу. Целая жизнь вспышкой проносится перед ним. Жизнь, которую он мог бы иметь. Жизнь с Элиз и их ребенком.

– Но я писал ей! Я писал!

– Она так и не получила ваших писем. Ее отец спрятал их.

Себастьян прижимает ладонь к груди, пытаясь унять бушующее сердце. Он закрывает глаза, не в силах осмыслить весь ужас правды. Когда он снова открывает глаза, Жозефина пристально смотрит на него. Его взгляд устремляется к семейным фотографиям на каминной полке и возвращается к Жозефине. Себастьян не в состоянии соединить эти две вселенные.

Жозефина прослеживает за его взглядом.

– Почему вы прекратили поиски? – Она поднимается с дивана и встает перед ним. – Почему не разыскали нас?

– Я поверил ему. Поверил этому сумасшедшему. Я подумал, что ее расстреляли. – Мысли гудящим роем кружатся в голове. Теперь он не понимает, как мог поверить ее отцу на слово. И еще не понимает, почему потребовалось столько времени, чтобы правда выплыла наружу.

– Как ты меня нашла? – заикаясь, бормочет он.

– Письма. Я нашла письма в прошлом месяце, когда ездила в Париж и впервые встретилась со своим дедом. Мама расплакалась, когда получила их наконец.

– Где она? Почему она не приехала? Почему Элиз не поехала с тобой?

Глаза Жозефины скользят к фотографиям на каминной полке.

– Я хотела приехать одна. – Она замолкает. – Не хотела, чтобы она была здесь, если…

– Если что?

– Если обнаружится, что у вас другая семья.

Себастьян зажмуривается, представляя, какую боль почувствует Элиз, когда узнает, что он продолжал жить своей жизнью.

– Я никогда не забывал ее, – тихо говорит он. Ему нужно удержать дочь. Он хочет сказать, что все эти годы тосковал по ее матери, что его жизнь не была полной без нее. Без Элиз.

Дверь со скрипом открывается. Мэгги стоит в дверном проеме. Она выглядит измученной.

– Я постелила в комнате Люка. – Она переводит взгляд с Себастьяна на Жозефину. – Нашей гостье.

– Спасибо, Мэгги. – Себастьян переходит на английский. По выражению ее глаз он догадывается, что она уже знает, кто эта девушка. Должно быть, поняла это, как только увидела. – Ты останешься на ночь? – Он обращается к Жозефине по-французски.

– Merci, спасибо. – Она краснеет, и Себастьян задается вопросом, не планировала ли она остановиться в другом месте.

– Я очень устала, – говорит Мэгги. – Я иду спать. – Не дожидаясь ответа, она разворачивается и исчезает.

Себастьян и Жозефина остаются наедине. На мгновение повисает молчание. Сдержанностью и невозмутимостью она напоминает ему Элиз в момент их первой встречи. Значит, и с ней нужно быть максимально тактичным и терпеливым.

– Может, хочешь перекусить? – В делах практических он чувствует себя увереннее.

– Merci, – отвечает она.

Она следует за ним на кухню, и какое-то время они неловко топчутся на месте.

– Я могу поджарить гренки. – Он достает из хлебницы буханку нарезанного хлеба, включает духовку и выкладывает на решетку два ломтика.

– Чем вы занимались во время войны? – Ее вопрос застает его врасплох, пока он ищет масленку. Он замирает, затем, делая глубокий вдох, поворачивается к ней лицом, понимая, что эта мысль наверняка не дает ей покоя с тех пор, как она узнала о своем отце.

– Я был в гитлерюгенде, когда началась война. – Он должен начать с самого начала. – Ты знаешь, что это такое?

– Не совсем, – признается она.

– Это была программа для юношей в возрасте до восемнадцати лет. Гитлеровский способ создания молодой, лояльной армии. Мне было шестнадцать, когда вступление в организацию стало обязательным. – Он чувствует, что ищет оправдания для себя, а это явно лишнее. – Некоторые дети сопротивлялись. Они формировали свои группы, такие как «Лейпцигские банды» или «Пираты эдельвейса»[127], отказывались подчиняться, носили неформальную одежду и даже длинные волосы, слушали джаз. – Он замолкает, думая о том, как ребят отправляли в тюрьмы, где они, вероятно, погибали. Он переворачивает ломтики хлеба. – Но я не присоединился ни к одной из тех групп. Я был конформистом. Как и все в моей семье. – Он вдруг содрогается при мысли о том, что говорит и об ее семье тоже, ее бабушке и дедушке. – Меня послали в Париж в качестве переводчика. И там я встретил твою мать.

– Да, она мне рассказывала. И что вам приходилось переводить?

– В основном письма. Доносы. – Она смотрит на него так, словно ожидает большего, но он не станет оправдываться. – Жозефина. – Он не хочет прикладывать усилия к тому, чтобы ей понравиться; она должна составить собственное суждение. – Я не буду притворяться храбрецом. Скажу прямо: я был просто еще одной овцой в стаде, напуганный лет с шестнадцати и до тех пор, пока не встретил твою мать. Нет ничего достойного в том, чтобы так долго жить в постоянном страхе, и я вовсе не горжусь собой. Думаю, многие люди делали то, о чем теперь сожалеют. Я не ищу оправданий. – Он смотрит на Жозефину. – Я не был героем. – Он выдерживает ее взгляд. – Прости. – Слова застревают в горле. Он никогда раньше не каялся, не просил прощения. Он вытирает глаза, проглатывая твердый комок в горле. – Прости, – повторяет он.

– Я мало что знаю о войне. Люди предпочитают не вспоминать то время. Мама никогда не говорила мне, что вы – мой отец.

Себастьян роняет поджаренный ломтик, который только что снял с решетки.

– Что?

– Она сочинила легенду, будто мой отец – какой-то француз по имени Фредерик. О том, что это неправда, я узнала только месяц назад, когда нашла свое свидетельство о рождении.

– Месяц назад? – Слова даются ему с трудом.

Жозефина кивает.

– Да, фигура отца проделала путь от французского героя к… немцу. Мама думала, что для меня будет лучше, если я не буду знать. Если никто не будет знать.

Элиз отрицала его существование. Как она могла так запросто вычеркнуть его? Что она сделала с памятью о нем? Удалось ли ей стереть все воспоминания? У него в голове не укладывается, как такое возможно. Сам он дорожил каждым их мгновением, снова и снова мысленно переживая их, даже после того, как встретил Мэгги. Он бы никогда не позволил себе вот так отпустить Элиз. Глубокое чувство обиды и предательства прожигает его насквозь.

Глава 65

Ковентри, 24 июня 1963 года

Себастьян

Мэгги оставила прикроватную лампу включенной и передвинула колыбельку Люка в изножье кровати. Себастьян смотрит на спящего сына и кладет руку на крошечную грудку, ощущая его ровное сердцебиение.

Он подходит к своей половине кровати, снимает одежду, складывая ее на спинку стула, и надевает пижаму, прежде чем скользнуть в постель и выключить лампу.

Мэгги поворачивается к нему.

– Тебя долго не было, – шепчет она.

– Я жарил гренки. Жозефина была голодна.

– Ты расскажешь мне о ней?

Он так устал, что хотел бы избежать объяснений перед сном. Но дело настолько щекотливое, что вряд ли может подождать до утра.

– Мэгги, – начинает он. – Элиз не умерла. – Мэгги знает об Элиз или, скорее, знает то, что счел возможным рассказать ей Себастьян. Только голые факты. Даже при всем желании он не смог бы сказать ей, что чувствует к Элиз. – Ее отец солгал мне. Элиз не расстреляли.

– Она жива?

– Да. – Он глубоко вздыхает, собираясь с духом, прежде чем произнести следующие слова. – Она родила дочь, Жозефину. Мою дочь.

– Я знаю, – шепчет Мэгги в темноте. – Я поняла это, как только увидела ее.

– Элиз никогда не рассказывала ей обо мне. Она выдавала за отца Жозефины совсем другого человека. – Эти слова разрывают ему сердце. Как она могла вот так запросто вычеркнуть его из их жизни? – Жозефина узнала правду только месяц назад.

Мэгги переворачивается на спину, тянется к его руке под одеялом. Но Себастьян не двигается. Он лежит с открытыми глазами в темноте, думая о том, как много в Жозефине от Элиз – как она в задумчивости подпирает подбородок руками, какой глубокий и проницательный у нее взгляд. Как она улыбается, не разжимая губ, и на ее щеках играют крошечные ямочки. Выражение лица выдает ее точно так же, как это было с Элиз. Себастьян научился читать чувства Элиз по лицу. Она могла говорить одно, а думать другое; пыталась скрыть свои страхи и неуверенность под маской дерзости, когда на самом деле дрожала внутри. Вот и Жозефина такая же: решилась на поездку в Англию, но, должно быть, страшно боялась, стоя на пороге его дома, не зная, чего ожидать. По мере того как его мысли обращаются к Элиз, боль обиды разрастается. Неужели она возненавидела его? Он задумывается о том, что Элиз могла рассказать Жозефине. Рассказала ли о том, как пнула в парке табличку «Евреям вход запрещен»? Как он спас ее из штаб-квартиры гестапо? Или о пикнике в гостиничном номере, когда они мечтали о долгой совместной жизни? Ему интересно, довольна Жозефина тем, что открыла для себя, или он не оправдал ее надежд и ожиданий.

– Ты думаешь о ней? – Вопрос Мэгги возвращает его в настоящее.

– Да, – признается он. – Я думал о них обеих.

– Она похожа на свою мать?

– Да, похожа.

– У нее твои глаза. Как и у Филипа. – Она колеблется. – Элиз когда-нибудь выходила замуж?

– Не знаю. Я не спрашивал. – Но его сердце знает ответ. Она не была замужем. И он знает вопрос, который Мэгги хочет задать, но не осмеливается.

– Это ничего не изменит для нас. – Себастьян пытается успокоить ее мятущийся разум. – Все в прошлом. Ту потерю я уже давно оплакал. – Он сжимает руку Мэгги под одеялом, но не поворачивается к ней лицом. Его взгляд по-прежнему устремлен в потолок.

Глава 66

Ковентри, 25 июня 1963 года

Жозефина

Жозефина просыпается с полным ощущением, что она дома, в Трегастеле, но уже в следующее мгновение реальность возвращается. Жозефина в Англии, и ее отец здесь, в этом доме. При одной этой мысли ее охватывает волнующий трепет, но в то же время она чувствует укол тоски по родному дому, по знакомому маленькому коттеджу, по маме и Суазик. Она слышит звуки, доносящиеся снизу: болтовню ребенка, звон переставляемой посуды, голос отца.

Когда прошлым вечером он открыл дверь – в темном костюме и темно-синем галстуке, она невольно отметила его опрятный и элегантный внешний вид. Он не производил впечатления человека, способного злиться, кричать и ругаться. А потом он, все так же в костюме, готовил ей гренки на кухне. Но она почувствовала холодность со стороны его жены Мэгги. Жозефина надеется, что ее не оставят наедине с ней и детьми на весь день. Поскольку она владеет только школьным английским, возможности их общения ограничены, и многие слова, которые она слышит, определенно не звучали на уроках в школе. Она встает и идет в ванную, где умывается, а потом надевает вчерашнее платье и спускается по узкой лестнице, ступая осторожно, чтобы никого не потревожить.

– Bonjour, Жозефина, – приветствует ее отец, как только она заходит на кухню. – Гренки?

Теперь она знает это слово и улыбается.

– Oui, s’il te plaît[128]. – Она машинально произносит фамильярное «tu» вместо формального «vous». Его улыбка говорит ей, что он заметил.

– Присаживайся, – продолжает он по-французски. – Ты можешь сесть рядом с Филипом.

Дома по утрам она приветствовала Суазик и мать поцелуями в щеки. Но инстинктивно она знает, что здесь это не принято, и потому просто здоровается с Филипом и садится на табурет рядом с ним у кухонной стойки. Малыш восседает на высоком детском стуле и машет ей мягким гренком как бы в знак приветствия. Его щеки покрыты липким джемом и хлебными крошками.

– Чаю? – спрашивает отец.

Обычно она начинает утро с кружки Ricoré – смеси цикория и кофе, – но догадывается, что здесь этого напитка не найти.

– Да, спасибо.

Отец кипятит воду и наливает ее в заварочный чайник, накрывая его чем-то вроде шерстяной куртки. Для нее все это внове и так непривычно.

– Я взял отгул на работе. – Отец поворачивается к ней. – Чтобы мы могли провести время вместе. – Он говорит это так просто, так тепло, как будто желание провести с ней время – самая естественная вещь в мире. Жозефина смотрит на его руки, когда он наливает ей чай. У него длинные пальцы, и между указательным и средним виднеется маленькая коричневая отметина в форме полумесяца. Она кладет на стол руку, разглядывая коричневатое пятнышко в основании указательного пальца. Удивительно. Даже пальцы у них одинаковые. Глаза жжет от подступающих слез. Она быстро смаргивает слезы и поворачивается к Филипу, который тычет ложкой ей в плечо.

– Я полагаю, ты впервые в Англии, – говорит отец.

– Да.

– Сегодня я отвезу тебя в Ковентри. Покажу, как выглядит современный английский город.

– Спасибо. – Ее сердце радостно замирает в предвкушении поездки по новым местам.

Он ласково щиплет Филипа за липкую щеку.

– Может, возьмем с собой этого парнишку?

Филип ухмыляется, как будто понимает.

– Сколько ему? – спрашивает Жозефина.

– На прошлой неделе исполнилось два года. Если хочешь, можешь говорить с ним по-французски. Иногда я так делаю. Похоже, он одинаково хорошо усваивает и английский, и французский.

– А немецкий? – вырывается у Жозефины. – Ты говоришь с ним по-немецки?

– Нет, – отвечает он. – Думаю, двух языков достаточно для одного маленького мальчика. Согласна? – Он вопросительно смотрит на нее.

– Да, пожалуй.

– Нам есть о чем поговорить, Жозефина. – Он кладет руку ей на плечо. – Я с нетерпением жду сегодняшнего дня.

И вот он снова говорит о том, что очень хочет узнать ее поближе. Она невольно ощущает, как теплое сияние разливается внутри нее.

Глава 67

Бретань, 1 июля 1963 года

Элиз

Проходит целая неделя, прежде чем я получаю письмо от Жозефины. Не то чтобы я беспокоюсь за нее; она разумная девочка, просто, уезжая, она все еще тихо злилась на меня, и я умираю от желания услышать от нее хоть слово, узнать, что с ней все в порядке.

Конверт адресован нам обеим – Суазик и мне, – но, открывая его, я нахожу внутри еще два конверта, и на одном из них написано только мое имя. Я засовываю его в передний карман своего платья и вскрываю другой конверт. Письмо я зачитываю вслух, для Суазик:

Chère Maman, Суазик,

Такое чувство, что мой мир перевернулся с ног на голову, и я вовсе не тот человек, каким себя считала. Мне открылась совершенно другая моя сторона, о существовании которой я даже не подозревала. Как будто до сих пор я росла только одной своей половиной. Я бы хотела остаться здесь подольше. У моего отца есть жена и двое детей. Хочу познакомиться с ними поближе.

Мое сердце ухает куда-то вниз. Мне дурно. Жена! Двое детей! Как она может вот так, мимоходом, говорить мне, что у Себастьяна есть семья, словно это само собой разумеется? Слова расплываются и утекают. Я хватаюсь за край стола и держусь из последних сил, заставляя себя взглянуть на все это в перспективе. Себастьян начал жизнь с чистого листа. Он отпустил меня.

Конечно, я допускала такую возможность. Но никогда в нее не верила. И вот подтверждение, черным по белому. Как он мог жениться на ком-то еще? Иметь детей от другой женщины? Ведь все это мы задумывали только для нас двоих.

Я смотрю на Суазик и вижу в ее глазах жалость. Это невыносимо, мне надо уйти.

Но прежде чем я успеваю открыть дверь, Суазик кладет руку мне на плечо.

– Жозефина скоро вернется домой. Ей просто нужно немного времени.

– Время! – огрызаюсь я. – Ты отняла его у нас!

Она убирает руку, и ее глаза становятся холодными.

– Я дала тебе дом, когда никто другой этого не сделал бы.

– Да! Но какой ценой? – Я смотрю ей в глаза. – Ты заставила меня заплатить за это!

Кровь отливает от лица Суазик. Ее губы плотно сжимаются, запечатываются.

– Ты заставила меня лгать ей!

Она отворачивается, как будто ее ударили по щеке, но в следующее мгновение снова смотрит мне в лицо:

– Это небольшая цена, которую пришлось заплатить! Жозефина росла без груза прошлого. И она жива. Жива! – Последнее слово вырывается как рыдание, и я знаю, что она думает о своей дочери. Дочери, чей призрак преследовал нас здесь всю жизнь; дочери, чью могилу ни я, ни Жозефина не достойны посещать. Суазик берет себя в руки, краски возвращаются к ее лицу.

– Война еще даже не закончилась, когда ты появилась на моем пороге. Мы должны были защитить себя и Жозефину. Это был единственный способ.

Я не могу говорить об этом, не сейчас. Я протискиваюсь мимо Суазик, пулей вылетаю из дома и спускаюсь к морю. До прилива еще далеко, и ветер дует мне навстречу, свирепствует, треплет волосы. Я стремительно шагаю вперед по пляжу в сторону Иль-о-Лапен, куда можно добраться во время отлива. Я скидываю обувь и ступаю по широкой дорожке из гальки и острых ракушек, продвигаясь в дальний конец острова, где взбираюсь на самый большой валун, упираясь ногами в неровности камня. С его высоты я смотрю на море, погруженная в свои мысли. Думаю о том, как лишила свою дочь отца, делая вид, будто его никогда не существовало. О том, как променяла его на крышу над головой. Проще говоря, я вытираю слезы жалости к себе и проклинаю себя за то, что послушалась Суазик. Мне очень хотелось рассказать Жозефине правду об ее отце, но я предпочла холодный разум чувствам, убедила себя в том, что для всех будет лучше, если Жозефина не узнает правду до поры до времени, пока не станет достаточно взрослой, чтобы понять. Но теперь мне кажется, что ветер прорывается сквозь стены, которые я воздвигла вокруг нас, и швыряет мне в лицо многолетние обломки, душит меня. Почему я не слушала свое сердце?

Я думаю о Себастьяне. Что в его письме? Я не виню его за то, что он начал жизнь заново, просто жалею, что не сделала то же самое, а жила бледной тенью самой себя. Я стала бояться мужчин, а потом страх перерос в презрение. Единственным, кого я могла бы подпустить к себе, был Себастьян, но поскольку похоронила его, закрыла для себя эту часть жизни. Жозефина стала центром моей вселенной, смыслом жизни, и все, чего я хотела – растить ее в безопасности.

Детские голоса заставляют меня обернуться. Я вижу, как женщина гоняется за двумя девочками. Они визжат от восторга, когда мать ловит их. Раньше и я приводила сюда Жозефину; мы строили замки из влажного песка, ловили крабов в заводях между скал, а потом выпускали их на волю и смотрели, как они бочком убегают обратно в море. Интересно, вспомнит ли она эти моменты, вспомнит ли пироги, которые я пекла на ее дни рождения, истории, которые рассказывала перед сном. Или она будет помнить только то, что я солгала ей? Суазик говорит, что ей нужно время, но я знаю, какой урон может нанести время. Как оно уводит твоих любимых так далеко, что возврата нет. Неужели я потеряла дочь теперь, когда она нашла другую семью? Семью, в которой от нее никогда ничего не скрывали.

– Les filles[129], пора возвращаться! – Я слышу крик матери. – Начинается прилив.

Девочки подбегают к ней, встают по обе стороны и берут ее за руки. Я смотрю им вслед, когда они уходят по галечному гребню между островом и пляжем. Волны плещутся все ближе и ближе. Я наблюдаю, как постепенно сужается полоска суши. И достаю из кармана письмо Себастьяна.

Chère Элиз,

Он всегда называл меня Лиз. «Элиз» создает дистанцию между нами, и я боюсь следующих слов.

Ты жива! И у нас прекрасная дочь! Это наполняет мое сердце радостью. Но также и с грустью от того, что мы так и не нашли друг друга. Я никогда не переставал думать о тебе и никогда не переставал любить тебя.

Зачем он это говорит? Ясно же, что разлюбил меня. Ведь женился на другой.

Я был идиотом. Как идиот поверил твоему отцу, когда он сказал, что тебя расстреляли. Совершенно раздавленный горем, я был не в состоянии увидеть правду. Пожалуйста, прости меня.

Строчки расплываются, когда мои глаза наполняются слезами. Я отвожу взгляд, смаргиваю их и читаю дальше.

Никогда и никого я не смог бы полюбить так, как любил тебя, Элиз. Но в мою жизнь вошел кто-то еще.

Я больше не могу читать. Я поднимаю затуманенный взгляд; начался прилив, и песчаная дорожка исчезла. Мама и дочки прогуливаются по пляжу, размахивая сцепленными руками, беззаботные и счастливые.

Мне надо возвращаться на берег, пока еще можно пройти по мелководью, но, кажется, я не могу пошевелиться. Я в оцепенении. Я сижу на камне, комкая письмо в руках, и смотрю в бесконечную даль моря. Я чувствую, что исчезаю. Растворяюсь в ничто. Подвешенная во времени. Мне нигде нет места, и никуда не хочется идти. Я слушаю, как накатывают волны, набирая силу, и все равно не могу шелохнуться. Ветер свистит между скал, обтачивая их острые выступы. Редкие травинки сгибаются под его порывами. Тот же ветер нежно ласкает мои волосы, что-то шепчет мне, и я понимаю, что больше не боюсь. Больше нечего бояться. Правда выпущена на свободу. Я вслушиваюсь в вечный ритм волн – они бьются о камни, отступают и набегают снова. Я чувствую себя невесомой и, наверное, могла бы парить на волнах. Глаза закрываются, и мое дыхание сливается с дыханием моря.

Глава 68

Ковентри, 4 июля 1963 года

Себастьян

Жозефина гостит в его доме десятый день, когда стук в дверь нарушает их теперь уже привычную утреннюю рутину. На пороге стоит почтальон.

– Телеграмма, – объявляет он, вручая Себастьяну коричневый бланк.

Себастьян держит листок в руках. Текст такой короткий, что глаза успевают пробежаться по строчкам, прежде чем разум осознает, что на самом деле послание адресовано не ему. Жозефине.

Несчастный случай с твоей матерью. Она в больнице. Приезжай.

Элиз! Элиз в больнице! Он захлопывает дверь, сердце колотится. Что могло случиться? Что, если она попала в какую-нибудь ужасную автокатастрофу? Как сказать об этом Жозефине?

Он возвращается на кухню. И дрожащими пальцами протягивает ей телеграмму.

– Жозефина. Твоя мать.

Не говоря ни слова, Жозефина забирает у него бумагу. За секунду она прочитывает текст, и листок выскальзывает из ее рук.

– Что это значит? – Ее глаза широко распахнуты от потрясения.

Мэгги наклоняется, чтобы поднять листок. Ее взгляд мечется между Себастьяном и Жозефиной. На кухне повисает густая и тяжелая тишина.

– Папа! – кричит Филип, как будто пытаясь вернуть всех обратно.

Себастьян, тотчас стряхивая оцепенение, обнимает дочь, успокаивая и обнадеживая.

– Она в больнице. О ней позаботятся врачи. Все будет в порядке. – Его слова звучат жалко, и он ненавидит себя за то, что произносит их, за то, что эгоистично удерживает Жозефину здесь, когда она должна быть дома, рядом с матерью.

– Элиз в больнице? – Мэгги недоумевает.

– Да, – отвечает Себастьян. – Жозефина должна уехать.

– Ты мог бы воспользоваться телефоном соседей, – предлагает Мэгги. – Позвони в больницу. – Она права: он мог бы это сделать.

– Ты знаешь название ближайшей больницы? – Он поворачивается к Жозефине, испытывая облегчение от того, что может заняться делом.

– Да, это в Ланьоне.

– Я пойду к соседям и позвоню туда.

– Можно мне с тобой? – слабым голосом спрашивает Жозефина.

Он кивает, и они вместе выходят из дома.

Соседи завтракают и, когда видят выражение паники на лице Себастьяна, говорят, что да, конечно, он может воспользоваться телефоном, даже если это звонок во Францию. Себастьян сначала связывается с оператором, узнает телефон больницы. Наконец он ставит дрожащий указательный палец на цифру «0» и отводит диск в сторону до упора, затем так же набирает следующую цифру. Кажется, это длится вечность, и его сердце колотится в такт вращению диска.

– L’hôpital, – отвечает женский голос.

– Bonjour, madame, – начинает Себастьян. – Я только что получил телеграмму, в которой сообщается, что Элиз Шевалье госпитализирована. Не могли бы вы подсказать мне – она в вашей больнице?

– Простите, с кем я говорю?

Кто он для нее теперь? Себастьян колеблется.

– Я звоню от имени ее дочери, она рядом со мной. Жозефина Шевалье.

– Да, Элиз Шевалье у нас.

– Вы можете сказать мне, в каком она состоянии?

– Она все еще в коме.

– В коме? – Он крепко сжимает трубку. Пот выступает каплями на лбу и ладонях.

– Да, мне очень жаль. Разве вы не знали?

– Нет. А что случилось?

– Ее нашли в море, недалеко от острова Иль-о-Лапен. Спасатели доставили ее к нам.

В море! Он хочет спросить, что она там делала. Вместо этого он произносит:

– Мы будем у вас завтра. – Сердце неистово бьется о ребра. Он вытирает телефонную трубку о брюки, прежде чем вернуть ее на рычаг, и поворачивается к Жозефине.

– Кома? – бормочет она, смертельно бледная.

– Мы уедем сегодня, Жозефина. – Он заключает ее в объятия, крепко прижимая к своей груди. Она не издает ни звука и неподвижна, точно камень.

Глава 69

Ковентри, 4 июля 1963 года

Себастьян

Он должен отвезти Жозефину домой, к ее матери. Втайне он мечтал совершить это путешествие со своей дочерью, но, разумеется, не при таких обстоятельствах, не в состоянии паники и ужаса.

Он быстро собирает дорожную сумку, разве что колеблется, когда заглядывает в ящик для носков. Кто знает, надолго ли он уезжает? Он чувствует, как глаза Мэгги буравят его спину, и поворачивается к ней.

– Я… – Он теряется, не зная, что сказать. – Вернусь, как только смогу. – И что это означает? Вернется, как только Элиз выйдет из комы? А если не выйдет? Или вернется, как только почувствует себя готовым? А если этого не произойдет? Что, если он не сможет снова расстаться с ней?

Это нелепо, убеждает он себя. То были другие времена, другая жизнь. Теперь он любит Мэгги. Он делает это для Жозефины и, как только благополучно доставит ее домой, вернется обратно. Его не было рядом, когда она росла, но он может быть рядом с ней сейчас. Он должен это сделать. У него нет выбора.

– Себастьян. – Мэгги проходит дальше в комнату и, приближаясь к нему почти вплотную, кладет голову на его плечо. – Я надеюсь, с ней все будет в порядке. – Он не уверен, говорит она об Элиз или о Жозефине.

В тот же день, после обеда, Мэгги отвозит их на железнодорожную станцию. Жозефина сидит сзади, Филип у нее на коленях, а Люк, завернутый в одеяло, спит на заднем сиденье. Себастьян всю дорогу держит руку на колене Мэгги, хочет показать, что его сердце по-прежнему принадлежит ей – но насколько жалок этот жест. Почему он не может просто сказать ей об этом? Он пытался, только слова не шли с языка.

Мэгги паркует машину, и все выходят, кроме Люка, который крепко спит. Себастьян наклоняется к Мэгги и быстро целует ее в губы.

– Я люблю тебя, – шепчет он, отстраняясь.

Он чувствует, что Жозефину напрягает эта сцена. Он поворачивается к Филипу, который держит ее за руку, хотя и выглядит немного угрюмым. Он подхватывает сынишку на руки и обнимает. Себастьяну впервые предстоит провести ночь вдали от своей семьи, и как-то неловко прощаться с ними вот так.

– До свидания, Жозефина. – Мэгги берет ее за плечи. – Я надеюсь, твоя мама скоро поправится. – Жозефина целует ее в щеку, и они с Себастьяном вдвоем направляются на станцию. Себастьян оглядывается через плечо, но Мэгги уже усаживает Филипа обратно в машину.

В вагоне Жозефина и Себастьян сидят друг напротив друга. Жозефина упорно смотрит в окно, за которым мелькают сельские просторы. Себастьяну вспоминается его первое путешествие на поезде в эту страну, когда он был напуган и одинок, не зная, как с ним обойдутся англичане.

– Как ты думаешь, она выкарабкается? – внезапно спрашивает Жозефина, не глядя на него.

– Думаю, да. – Но, конечно, он понятия не имеет, как все обернется, и Жозефина это знает. Она просто нуждается в утешении и поддержке, и Себастьян делает то, что положено отцу, он передает своему ребенку уверенность.

– Она хорошая пловчиха. – Жозефина повторяет это в сотый раз. – Видимо, течение было очень сильное.

– Да, бывают такие течения, которые создают водоворот и могут утянуть вниз. У них даже есть название, только не могу вспомнить.

Она поворачивает голову и вопросительно смотрит на него, как будто удивляясь, откуда он это знает. Но в следующее мгновение снова устремляет взгляд в окно.

– Все так опрятно, не правда ли? – произносит она далеким голосом. Он прослеживает за ее взглядом, окидывая глазами зеленые поля, разделенные на участки кустарниками и каменными стенами. – Тебе здесь нравится? – бормочет она, не отрывая глаз от проплывающего мимо пейзажа.

– Да. Теперь это мой дом.

– А как же Германия?

Он уже рассказал ей о своих родителях – ее бабушке и дедушке, – как и о своей любимой бабуле. Все они погибли во время бомбардировки Дрездена.

– Там для меня ничего не осталось.

– Ты мне расскажешь об этом? О войне. Обо всем. – Жозефина сглатывает. – И о маме. Расскажешь мне, какой она была?

Себастьян слегка улыбается.

– Я вижу в тебе многое от нее. У тебя ее глаза. И точно так же ты добиваешься правды. Твоя мама всегда и все подвергала сомнению, как и ты. А еще она умела смотреть на меня так… будто… – Он чувствует себя немного нелепо, но все равно решается сказать:

– Как будто видела меня насквозь.

– Я знаю, что ты имеешь в виду. – Жозефина удивляет его своими словами. – Она как будто всегда знает, о чем я думаю. – Она замолкает, почесывая лоб мизинцем. – Вот почему мой мир перевернулся, когда я обнаружила, что она скрывала от меня такое.

Глава 70

Плимут, 5 июля 1963 года

Себастьян

Себастьян забронировал отдельные каюты на пароме, хоть это и обошлось вдвое дороже. Он не может внезапно стать отцом, которого у нее никогда не было, и боится отпугнуть ее излишней назойливостью, чрезмерной фамильярностью. Иногда он замечает, что она смотрит на него с любопытством, как будто не может до конца понять, кто он такой. Сам он любит смотреть на нее, но часто отводит глаза, хотя на самом деле больше всего ему хочется впитывать ее присутствие.

Ему интересно, какой она была, когда училась ходить, говорить. Какие вопросы задавала? Какие ей снились кошмары? Какие у нее были увлечения? Тревоги? Каким было ее первое слово? Эти годы становления прошли мимо него. Теперь он видит перед собой молодую женщину, но уже никогда не узнает ее ребенком. Он воображает, что она была полна энтузиазма и любопытства, фонтанировала вопросами; длинные светлые волосы развевались у нее за спиной, и она приплясывала тощими ножками, бегая по пляжу. Эти картины наполняют его грустью и стремлением к большему. Он хочет проникнуть в самые глубины ее души.

Они оба устали, но все равно выходят на палубу, наблюдая за командой матросов, ловко управляющихся с толстыми тяжелыми канатами. Раздается гудок, лоцман выводит свой катер, и паром отчаливает. Они стоят близко друг к другу, и он чувствует, что Жозефина дрожит. Он хочет обнять ее и сказать, что все образуется, но это прозвучало бы самонадеянно и поверхностно. Откуда ему знать, что будет? Неведение и собственное бессилие как раз и пугают.

Когда меркнут береговые огни, они возвращаются внутрь и расходятся по своим каютам. Себастьян лежит на койке, отдаваясь убаюкивающему ритму волн. Но вскоре просыпается, и сон как рукой снимает, когда накатывает шквал беспокойства об Элиз и о том, что ждет их в больнице. Что значит – быть в коме? Это что-то вроде погружения в глубокий сон, чтобы дать телу время восстановиться? Она должна выкарабкаться. Его мысли возвращаются к Мэгги; ему нелегко оставлять ее с детьми, тем более что Люк болеет. К счастью, ее мать вызвалась помочь. Всю ночь напролет он мается в полудреме, думая об Элиз, потом о Мэгги, о Жозефине и снова об Элиз.

Рано утром громкий гудок возвещает об их приближении к порту Роскофф. Себастьян быстро одевается и выходит в коридор. Жозефина уже сидит на стуле в зоне отдыха. Она выглядит взволнованной и усталой, но одета в чистое голубое платье, и светло-коричневый шелковый шарф свободно повязан вокруг шеи. С минуту он наблюдает за ней издалека, прежде чем она замечает его и приветствует грустной улыбкой.

Он садится рядом с ней.

– Как спалось?

– Хорошо. – Ее тусклые глаза говорят другое, но он помалкивает. Просто берет ее за руку и держит, пока они ждут высадки.

Они не разговаривают, пока плетутся в толпе пассажиров и проходят паспортный контроль.

Когда они выходят на улицу, Жозефина показывает на старый зеленый внедорожник «Рено», возле которого, прислонившись к капоту, стоит седовласая женщина. Рядом с ней женщина помоложе, с темными волосами, ниспадающими на плечи. Сходство с Элиз поразительное. Острая тоска пронзает Себастьяна, напоминая ему обо всех годах, прожитых без Элиз – когда ей было под тридцать, чуть за тридцать, ближе к сорока.

– Это Суазик и Изабель. – Жозефина быстрым шагом направляется к ним, и, когда подходит ближе, пожилая женщина заключает ее в теплые объятия. Себастьян, останавливаясь чуть поодаль, видит, что его дочь рыдает.

Изабель улыбается, делая шаг к нему, и интуиция подсказывает Себастьяну, что можно поцеловать ее в щеку вместо формального рукопожатия. Он благодарен ей за этот маленький жест, который говорит так много.

Другое дело – Суазик. Отступая от Жозефины, она протягивает ему руку, но не смотрит в глаза.

– Bonjour, monsieur. – Ее тон холоден. Она открывает пассажирскую дверь, пропуская Жозефину внутрь. Затем возвращается к водительскому месту и поднимает сиденье, чтобы он мог сесть сзади вместе с Изабель. – Мы поедем прямо в больницу, – объявляет Суазик, когда они устремляются вперед по извилистым дорогам.

– Спасибо. – Себастьян старается не позволить этой женщине заставить его чувствовать себя запуганным чужаком. – Мы так беспокоимся.

– Она была отрезана приливом, – продолжает Суазик. – Я не понимаю, почему она так затянула с возвращением на берег. Должно быть, уснула на солнце.

– Мама никогда не спит днем. – Жозефина опускает стекло, и в окно врывается свежий воздух.

Себастьян в замешательстве. Суазик говорит, что Элиз, скорее всего, заснула, а Жозефина утверждает, что этого не может быть. Так что же все-таки произошло? Она действительно спала? Или намеренно не покинула остров вовремя? Зачем бы она стала подвергать себя такой опасности?

– Я примчалась, как только узнала, – раздается в тишине голос Изабель. – Мама тоже приехала бы, но папа очень болен.

Холодок пробегает по спине Себастьяна при упоминании отца Элиз. Жозефина не спрашивает о деде, и Себастьян тоже молчит.

Когда они добираются до больницы, медсестра встречает их и ведет по длинному коридору без окон. Пахнет антисептиком, хлоркой и вареной капустой, но Себастьян пытается не обращать на это внимания. Они приближаются к палате номер 32, где лежит Элиз.

Глава 71

Бретань, 6 июля 1963 года

Себастьян

Элиз. Его Лиз. Она выглядит такой умиротворенной, как будто просто спит. Годы ускользают, и он вспоминает, как в последний раз наблюдал за ней, спящей, на кровати в том гостиничном номере. С затаенным дыханием он разглядывает ее темные волосы, веером раскиданные по подушке. Они длиннее, чем раньше, и на ее гладкой коже цвета слоновой кости нет морщин. Длинные шелковистые ресницы бросают тень на щеки, только и добавляя красок ее бледному лицу.

Его пальцы покалывает от страстного желания протянуть руку и прикоснуться к ней, но он не осмеливается. Долго сдерживаемое дыхание вырывается с хрипом, отдаваясь в ушах. Жозефина склоняется над матерью, берет ее лицо в ладони, нежно поглаживает лоб и что-то шепчет ей на ухо.

Суазик похлопывает Себастьяна по плечу.

– Давайте оставим их.

Себастьян игнорирует ее призыв. Он только что прибыл сюда и не желает уходить.

– Идемте, – настаивает Суазик. – Изабель побудет с ней.

Он поднимает взгляд на Суазик и понимает, что она указывает ему его место. Он неохотно отводит глаза от Элиз и следует за Суазик в коридор, где они садятся на пластиковые стулья. Он достает пачку сигарет, предлагает Суазик.

– Я не думаю, что здесь можно курить, – резко говорит она.

Он встает.

– Тогда я выйду на улицу. – Не дожидаясь ответа, он направляется обратно к двери, радуясь возможности уйти от старухи; она не скрывает своего отвращения к нему. Он чувствует это физически.

Себастьян подходит к зарослям кустарника и закуривает, глубоко затягивается и смотрит на чистое голубое небо. Лиз. Лиз. Он вернулся. Только опоздал на восемнадцать лет. Проклятие! Черт бы все это побрал! Он пинает расшатавшийся камень. Смешанные чувства захлестывают его. Сожаление. Вина. Гнев. Страх. В ужас приводит одна лишь мысль о том, что Элиз не проснется, что он не сможет снова поговорить с ней, не сможет ничего объяснить.

Он думает об обручальном кольце, которое купил для нее, а потом оставил в ящике для пожертвований. Он думает о свече, которую зажег в память о ней. И снова спрашивает себя, почему не искал ее со всем рвением. Почему – о, почему – поверил ее отцу? Почему он хотя бы не попросил показать ее могилу? Себастьян опускает глаза в землю, плечи его поникают. Почему он так легко сдался?

Он жаждет поговорить с ней. Он должен сказать ей, что старался прожить лучшую жизнь, но всегда держал ее в своем сердце, никогда не забывал. Он закуривает еще одну сигарету, пытаясь унять беспокойство, пульсирующее в его теле, и нервно расхаживает вокруг зарослей кустов.

– Мсье Кляйнхаус. – Голос за спиной заставляет его обернуться. – Теперь можете пойти и повидаться с Элиз. – Суазик избегает смотреть ему в глаза, но, по крайней мере, пришла за ним.

– Спасибо. – Он бросает окурок на землю, растирая носком ботинка, и следует за ней обратно в больницу. Вена на виске вздувается, пульсирует почти болезненно, и он чувствует приближение мигрени.

Изабель уже нет в палате, а Жозефина сидит на стуле рядом с кроватью. Она поднимает на него взгляд, и он видит ее лицо в красных пятнах, опухшие глаза. Он кладет руку ей на плечо. И смотрит на Элиз.

Жозефина встает.

– Я выйду на улицу, – шепчет она.

Не сводя глаз с Элиз, Себастьян садится на стул, только что покинутый Жозефиной. Он нежно убирает волосы с лица Элиз и склоняется над ней, целует ее в лоб, совсем как раньше. Его губы задерживаются на ее коже, и все, что он хотел ей сказать, крутится в ноющей голове. Он закрывает глаза, чувствуя, как меняется его дыхание. Он делает вдох, и воздух все глубже проникает в его тело, в затылок, наполняя каждую клеточку кислородом. Кажется, проходят минуты, прежде чем он выдыхает, и с новым вдохом на него нисходят спокойствие и умиротворение, как после долгожданного возвращения домой. В голове просветление, мигрень отступает. Себастьян замирает рядом с Элиз, проникаясь ощущением того, что находится он в правильном месте.

И тут он вспоминает о маленькой коробочке в своем кармане. Он вынимает ее и достает оттуда серебряную цепочку с одинокой рубиновой розой, которую надевает Элиз на шею, осторожно отодвигая волосы в сторону, чтобы застегнуть застежку.

– Я обещал, что верну ее тебе, – шепчет он ей на ухо, втайне надеясь, что она ответит ему, поблагодарит.

Он слышит, как со щелчком открывается дверь, и, не говоря ни слова, Жозефина проскальзывает внутрь. Она встает рядом с ним. Он берет ее за руку, мягко сжимая, просто чтобы она знала, что он всегда рядом.

– Как ты думаешь, она знает, что мы здесь? – шепчет Жозефина.

– Да, знает. – Себастьян говорит обычным голосом. – И я уверен, что в душе она улыбается. – Он отпускает руку Жозефины и берет руку Элиз. – Она проснется, когда будет готова.

– Она должна проснуться. – В голосе Жозефины слышится отчаяние.

– Она так и сделает. – И в тот момент он действительно верит в это. У него стойкое ощущение, что Элиз просто дает им с Жозефиной больше времени узнать друг друга, дает ему возможность стать настоящим отцом для их дочери.

– Я так ужасно обошлась с ней. – Голос Жозефины дрожит, и он знает, что она еле сдерживается, чтобы не заплакать. – Я не понимала, почему она почти не бывает рядом со мной, почему ей приходится работать в чужой семье. И почему она даже не рассказала мне о тебе. Я злилась на нее. – Слезы катятся по ее щекам. – Выходит, это я во всем виновата?

– Что ты имеешь в виду? – Он напрягается, со страхом ожидая ее следующих слов.

Жозефина шмыгает носом, глотая слезы.

– Ты думаешь, она хотела умереть?

– Нет! Нет! – Такая мысль приходила ему в голову, но он не позволял себе думать об этом всерьез, не может позволить и Жозефине. – Конечно нет, – настаивает он. – Она бы никогда этого не сделала. – Лиз никогда бы так не поступила, никогда бы не бросила их так жестоко. – Ведь у нее есть ты. – Он встает и берет Жозефину за плечи, поворачивая ее лицом к себе. – Я знаю, что она любит тебя.

– Но я сказала ей, что хочу остаться в Англии. – Она давится слезами. – Я хотела причинить ей боль.

Себастьян притягивает ее к себе.

– Ты ни в чем не виновата.

Глава 72

Бретань, 5 июля 1963 года

Жозефина

Вечером Жозефина сидит за кухонным столом и смотрит, как Суазик лущит горох на старую газету. Ей о многом нужно расспросить Суазик, но она не знает, с чего начать. Она жалеет, что не поговорила с матерью перед тем, как сорвалась в Англию, даже не позволила матери выговориться. Жозефина стала несговорчивой и угрюмой, как обиженный ребенок. И теперь те вопросы, что мучают ее, тают на языке, прежде чем она успевает задать их Суазик.

– Где твой отец? – Суазик поднимает глаза.

– Пошел прогуляться. – Он предложил Жозефине присоединиться к нему, но она предпочла остаться и поговорить с Суазик. Ей нужно знать, что заставило мать войти в воду вот так, полностью одетой, в одиночку. Она должна это выяснить.

– Никогда не думала, что буду готовить ужин для боша! – Суазик качает головой.

– Боша? – Как может Суазик так говорить о нем? – Он мой отец.

– Да, и только поэтому я терплю его в своем доме. – Она снова качает головой. – Ради всего святого, ума не приложу, почему я это делаю.

– Может, ты простила его? – рискует предположить Жозефина.

– Нет. Нет. Только Бог может прощать. – В ее голосе звучит покорность. – А нам остается лишь безропотно принимать. Я смирилась с тем, что он был еще мальчиком, когда началась война, и у него не хватило мужества поступить правильно.

– Может, иногда попросту не знаешь, что правильно. – Жозефина думает о том, как отдалилась от матери, потянулась к отцу, сознательно причинила ей боль.

Суазик мотает головой:

– Нет, думаю, мы знаем, что правильно, только нам недостает смелости поступать правильно.

Неужели это то, что случилось с Жозефиной? Неужели ей не хватило духу объясниться с матерью? И вместо этого сбежала? Боже, она совсем запуталась! Жозефина вытирает глаза, глотая слезы. Ее слезы никому не помогут.

– О чем был ваш последний разговор с мамой? – Ну вот, теперь она это сказала.

Суазик замирает, и Жозефина чувствует, как воздух между ними набухает и тяжелеет.

– Мы как раз получили твое письмо из Англии и еще одно – от твоего отца, – наконец говорит Суазик. – Она была расстроена.

– Из-за меня. – Жозефина снова сглатывает, выдавливая из себя следующие слова. – Потому что я хотела остаться с… потому что не хотела возвращаться домой. – Слезы, так долго сдерживаемые, вырываются из самых глубин ее души. Теперь их уже не остановить. Это она во всем виновата. Так она и знала.

– Нет. Нет. – Суазик подходит к Жозефине и заключает ее в теплые крепкие объятия, нежно укачивая, как ребенка. – Это из-за меня. Она была расстроена из-за меня. Потому что я не позволяла ей говорить о нем. О твоем отце. Я не позволила ей сказать тебе правду о том, кто твой отец.

– Почему? – Гнев смешивается с чувством вины, и Жозефина отстраняется от Суазик. – Только потому, что он – немец?

– Да. – В ее ответе, простом и честном, Жозефина не улавливает и тени стыда.

Суазик достает из рукава носовой платок и вытирает ей глаза.

– Ты не жила в войну, – мягко произносит она. – И не знаешь, каково это было. Я надеюсь, тебе никогда не придется стать свидетелем насилия, жестокости. Спроси свою мать. Мы должны были защитить тебя от этого. Если бы люди узнали, что твой отец – бош, тебя бы затравили, даже ребенка. Но чтобы наша легенда сработала, все должны были притворяться, особенно ты. И ложь себя оправдала, не так ли? У тебя было беззаботное, мирное детство. – Суазик учащенно дышит, как будто совершенно обессилела после своей короткой речи.

Жозефина чувствует, как ее губы сжимаются в жесткую линию.

– Беззаботное, мирное детство? По-твоему, это то, что у меня было? – Она смахивает слезы. – Я была одинока. Мне казалось, люди шепчутся у меня за спиной, и я не знала, почему. Я думала, что со мной что-то не так.

– Что? Но ты никогда ничего такого не говорила.

– Никто никогда ничего не говорил! Но со мной было что-то не так, разве нет? Я просто не знала, что именно. – Она делает паузу. – Люди знали, верно?

– Нет! Мы не говорили об этом ни одной живой душе. – Суазик испускает долгий вздох. – Я полагаю, люди делают собственные выводы, когда видят голубоглазого, светловолосого ребенка, родившегося в 1945 году. Без отца.

– Мне никогда не приходило в голову, что мой отец – немец. Я просто проглотила вашу ложь. – Жозефина утыкается в носовой платок, заглушая всхлипывания. – Я все равно не понимаю, почему ты приютила нас.

– Мой брат Янник попросил меня.

– Выходит, ты даже не хотела этого?

Суазик отрицательно качает головой.

– Поначалу – нет. Но когда ты родилась, во мне что-то дрогнуло. Янник знал, что так и будет. Казалось, он всегда чувствовал, что нужно людям, прежде чем они сами это осознавали. – Она колеблется. – Он знал, что я полюблю тебя, как дочь. – Ее голос срывается на слове «дочь».

– Но это был не мой отец. – Жозефина говорит медленно, набираясь смелости сказать то, что считает важным. – Не он убил твою дочь. – Ну вот, она это сделала. Ступила на запретную территорию. С затаенным дыханием она ждет ответа Суазик. Воздух вокруг сгущается, когда Суазик медленно выдыхает, но не произносит ни слова. Жозефина откашливается.

– Это была не его вина.

Суазик возвращается к прерванному занятию. Не поднимая глаз, она сворачивает газету с горохом и швыряет кулек в раковину, после чего поворачивается к Жозефине.

– Да, это не твой отец арестовывал Мирей, и не он пытал ее на допросах, а потом убивал, но он был частью этого. Он принадлежал к ним – к нацистам. Все они, все до единого, виновны.

Жозефине невыносимо видеть полыхающие обидой и болью глаза Суазик. Она опускает взгляд, стыдясь того, что заставила Суазик вспоминать все это.

– Они три дня держали Мирей в застенках. – Голос Суазик хриплый, прерывистый. – Целых три дня.

Жозефина тяжело сглатывает, вытирает глаза и подходит к Суазик. Обнимает ее и крепко прижимает к себе, как будто развалится на части, если отпустит.

– Она молчала, – шепчет Суазик сквозь слезы. – Она не сказала им ни слова.

Жозефина не отпускает Суазик, когда женщину сотрясают конвульсии, лишь крепче прижимает ее к себе. Она знает эту историю. Знает, как ее дочери зашили рот, прежде чем повесить на мясницком крюке. И она понимает, что некоторые вещи нельзя простить. Никогда.

Глава 73

Бретань, 7 июля 1963 года

Себастьян

Себастьяну следовало бы захватить с собой свитер; ранним вечером прохладно, ветер хлещет нещадно, швыряя в лицо острые песчинки. В любом случае, должно быть, пора возвращаться. Суазик готовит ужин. Он бы не удивился, если бы она подсыпала что-нибудь ему в тарелку; ее враждебность – на грани животной антипатии. Слава богу, что он забронировал номер в отеле на ночь; хорошо бы еще и ужин пережить. Он делает это только ради Жозефины и знает, что Суазик – тоже.

Он направляется обратно к коттеджу. Открывая кухонную дверь, он видит, что Жозефина и Суазик стоят возле раковины, прижавшись друг к другу. Обе в слезах.

– Что-то случилось? Элиз? – в отчаянии спрашивает он. – Что с Элиз?..

– Нет никаких новостей. – Жозефина отстраняется и смотрит на него влажными глазами.

Здесь, в их доме, ему не место. Лучше уйти.

– Извините, я помешал, – говорит он. – Не беспокойтесь насчет ужина, я не голоден. Наверное, я пойду.

Никто не отвечает.

– Я вернусь утром. – Не говоря больше ни слова, Себастьян поворачивается и уходит.

Утром он встает рано и прогуливается по пляжу, прежде чем отправиться в коттедж. Он думает о возвращении домой, в Ковентри, где в нем так нуждаются. Он повидал Элиз, но больше ему здесь нечего делать. Они жили без него все эти годы, справятся и теперь. Он останется еще на одну ночь, а потом уедет. Он всегда сможет вернуться, когда Элиз выйдет из комы. Вот как надо думать – она обязательно очнется.

Он добирается до коттеджа и уже готов постучаться в кухонную дверь, когда та распахивается, ударяя его по носу. Перед ним стоит Суазик.

– Извините, – бормочет она. – Я сегодня припозднилась, бегу к коровам. – Она выдерживает паузу. – Кофе на плите, если захотите.

– Merci. – До сих пор это ее самый длинный монолог. – Вам помочь? – вырывается у него.

Она смотрит ему в глаза.

– И что вы знаете о коровах?

– Я работал на ферме в Англии.

Она выглядит удивленной.

– Если хотите, – наконец произносит она ворчливо, словно давая понять, что вынуждена мириться с его присутствием.

Себастьян следует за ней к коровнику, радуясь возможности хоть чем-то занять свои руки. Они заходят внутрь, и она передает ему маленький деревянный табурет для доения. Себастьян ставит его рядом с коровой и садится; табурет такой низкий, что приходится прижимать колени к груди. Он согревает руки своим дыханием, затем кладет пальцы на вымя и осторожно потягивает соски. Корова громко мычит, но молоко струится в ведро. К Себастьяну возвращается прошлое, все то время, что он провел в Англии, пока Элиз одна воспитывала Жозефину, считая его погибшим.

Погруженный в свои мысли, он почти забывает, где находится. Из забытья его выводит голос Суазик за спиной:

– Думаю, больше она не отдаст сегодня. – Себастьян прерывает дойку и поднимает глаза. Суазик изучает его со странным выражением лица. Наконец она заговаривает:

– Моя мама всегда говорила, что нельзя сильно ошибиться с мужчиной, который умеет доить корову.

Лицо Себастьяна расплывается в улыбке, и вот он уже хохочет. Здоровый смех – что может быть лучше? Вскоре до него доходит, что Суазик смеется вместе с ним. Он ловит ее взгляд, и она резко замолкает. Но все-таки у них был момент, и это согревает его усталое сердце.

– Не могли бы вы подвезти меня в больницу? – просит он.

– Да, я отвезу вас сейчас, пока Жозефина не встала. Ей нужно отдохнуть.

Быстро выпивая кофе, она везет его в больницу. По дороге они не разговаривают, и он знает, что лучше не настаивать. Он благодарит ее и вылезает из машины, направляясь к главному входу. Администратор приветствует его, а вскоре подходит врач с планшетом:

– Мсье. Я полагаю, вы пришли навестить Элиз Шевалье?

– Да, верно. – Себастьян чувствует, как учащается пульс. Почему доктор приветствует его такими словами?

– Я осмотрел ее этим утром. – Доктор устремляется вперед по коридору, и Себастьян старается не отставать. – Она демонстрирует какие-то незначительные движения, – продолжает он.

Сердце Себастьяна подпрыгивает.

– Очень, очень незначительные, но ее веки двигались, что указывает на фазу быстрого сна – со сновидениями.

– Спасибо вам! – Себастьян прибавляет шагу, отчаянно желая поскорее увидеть Лиз.

Глава 74

Бретань, 8 июля 1963 года

Элиз

Яркий солнечный свет льется через большие окна, озаряя Себастьяна. Его волосы аккуратно зачесаны набок, и он улыбается мне. Он счастлив. Рядом с ним стоит женщина с темно-русыми волосами, она протягивает мне руку. Я беру ее руку и могу сказать, что она хороший человек, и она любит его. Теперь я могу со спокойной душой оставить его.

Невесомая, я выпархиваю из комнаты. И плыву по морю, следуя за солнечными лучами, отражающимися от воды. Я переворачиваюсь на спину, и вода скользит по моему телу, как шелк. Я устремляю взгляд на безоблачное небо. Вокруг ни звука, только покой. Это и есть то место, где я хочу быть.

Голос обрушивается на меня ударной волной, разрывая тишину. Море перекатывается подо мной. Оно расступается. И я падаю, падаю. Я снова смотрю на небо, оно угрожающе темнеет. Вода утягивает меня вниз. Я пытаюсь брыкаться, но не чувствую ног. Я – мертвый груз, и я иду ко дну.

Голос снова отдается во мне эхом. Но я не хочу его слушать. Собирая последние силы, я протягиваю руку в поисках солнечного тепла. Но мои руки недвижимы. Глаза покрыты густой, липкой грязью. Меня засасывает вниз, засасывает во тьму. Я пытаюсь кричать. Помогите! Помогите! Но не вырывается ни звука. Я хочу выдавить крик из своего горла, но испускаю лишь тончайший писк. Я умираю. Я чувствую, что она приближается ко мне. Смерть. Огромная, пугающая пустота. Я пробую еще раз. Кричу. Но крик остается внутри меня.

Голос раздается снова:

– Лиз.

Лиз. В мире есть только один человек, кто называет меня Лиз. Но его здесь нет. Себастьяна здесь нет. Он в той солнечной комнате со своей женой.

– Себастьян! – Я пытаюсь кричать, но грязь забивает мне горло. Он меня не слышит.

– Лиз. – Теперь его голос звучит отчетливо. Но я все еще не вижу его, и вязкая темнота тянет меня вниз. Я так слаба, так измучена. Я чувствую, что отпускаю себя, и падаю, падаю. – Лиз. Я здесь. Я здесь. – Его слова так близко. Но почему он не спасет меня? Я отчаянно пытаюсь удержаться. Пытаюсь поднять руку, протянуть ее и прикоснуться к нему.

Я чувствую его палец. Надо держаться за него. Я должна. Но густая мокрая грязь заполняет мой рот, мои ноздри, душит меня. Я должна двинуть рукой. Я вкладываю в это всю свою волю, все свои силы. И все равно рука не шевелится.

Грязь наполняет горло. Я не могу дышать. Я кашляю. Это обжигает мне горло. Я снова кашляю. Я отхаркиваю густую грязь, которая хочет меня убить. Я кашляю и отплевываюсь. Вода течет сквозь меня, топит меня. Воздух. Мне нужен воздух. Я ловлю его ртом. От глубокого вдоха мои легкие вот-вот взорвутся. И тут я чувствую, что дышу. Я дышу. Дышу.

Он держит меня. Себастьян держит меня. Я цепляюсь за него. Мои пальцы впиваются в его предплечья. Он крепко прижимает меня к своей груди, обвивая руками. Его тело подрагивает, и я понимаю, что он плачет. Моя мокрая щека прижимается к его щеке, и я чувствую на языке соль наших слез.

Суматоха, крики людей, лязгающие звуки пытаются прорваться к нам, но я им не позволю. Я блокирую их и держусь за него.

– Слава Богу. Ты вернулась, Лиз. – Я проглатываю его слова залпом, отчаянно желая услышать больше. – Ты спасена. Лиз, – шепчет он мне на ухо. – Я здесь.

Я хочу ответить ему, но горло все еще забито грязью. Никакие слова не смогут пробиться сквозь нее. Чьи-то руки на моих плечах тянут меня назад. Оттаскивают меня от него. Мой голос вырывается на волю криком.

– Лиз. – Он все еще держит меня, но его голос теперь звучит увереннее. – Все в порядке. Доктор просто хочет осмотреть тебя.

Где я? Неужели застряла во сне? Или все-таки умерла? Я пытаюсь спросить, но не могу издать ни звука.

– Тсс, тсс, Лиз. Я никуда не ухожу. Я остаюсь здесь, с тобой.

Я открываю глаза. Грязь исчезла. И я вижу его. Себастьяна. Но в нем проступает что-то другое. Лицо как будто полнее, спокойнее. Я смотрю в его глаза; они все те же. Голубые, как у Жозефины. Где она?

– Жозефина, – бормочу я, и ее имя клокочет у меня в горле.

– Жозефина в полном порядке, – говорит он. – Наша дочь. Она такая же, как ты.

– Где? Где она?

– Она скоро будет здесь. – Он сжимает мою руку.

И тут я вижу это. Море. Волны, захлестывающие меня. Течение тянет меня за ноги. Увлекает вниз. Я хватаю ртом воздух.

Кто-то светит мне в глаза ярким фонариком. Мне больно, но нет сил сопротивляться:

– Как вы себя чувствуете, мадам? – Вопрос слишком мудреный для моего сознания. Я снова кашляю. – Спасатели доставили вас сюда. Вы помните, что произошло? – Внезапно я вспоминаю. Письмо. Приближается прилив. Тропа скрывается под водой. Холод. Темнота. – Вы ударились головой? Вы помните, как упали в море?

– Да, – бормочу я. Память возвращается ко мне фрагментами. Я пытаюсь согреться, но идти некуда. Кругом камни. И темнота. Луны не видно. Я ничего не могу разглядеть. И тут новая порция воспоминаний. Я прыгаю в воду, пытаюсь плыть, волны обрушиваются на меня, швыряют о зазубренные скалы. – Мне снилось, что я тону.

– Вам повезло, что вас заметил рыбак. Вас едва удалось спасти. Завтра нам нужно провести дополнительные тесты. – Доктор смотрит на Себастьяна.

Себастьян. Неужели это он?

– Не оставляйте ее одну ни на минуту. Как только она почувствует себя лучше, вы поможете ей встать, но из палаты выходить нельзя.

Это он! Себастьян. Мне это не снится. Он настоящий.

– Лиз. – Он берет мою руку, прижимая ее к своей щеке.

– Где ты был? – Я закрываю глаза, в висках пульсирует боль.

– Я здесь. Теперь я здесь.

– Я ждала тебя. – Я прилипаю взглядом к его глазам, стараясь не поддаваться боли в голове, стараясь не соскользнуть в беспамятство.

– Я пытался. Я пытался вернуться к тебе.

Я стараюсь дышать, чтобы остановить головокружение. Он сжимает мою руку, и это удерживает меня.

– Лиз, все те письма, что я написал. Ты их так и не получила.

Я снова закрываю глаза, проглатывая ком в горле; слова расплываются и утекают.

– Письма. – Я пытаюсь сосредоточиться. – Я их читала. – Я чувствую, как накатывают волны сна, избавление от боли, но хочу остаться здесь и сейчас, с ним. Я делаю глубокий вдох, заставляя себя держаться. – Куда ты пропал?

– Я здесь. Теперь я здесь. – Его голос хриплый, и я знаю, что эти слова идут из глубины души. Он нежно кладет руку мне на затылок, крепко прижимая меня к своей груди, и я чувствую его любовь как живительную силу, заставляющую мое сердце биться. – Я никогда не покидал тебя, – бормочет он.

Я хочу, чтобы Себастьян остался со мной. Хочу знать о нем все, но усталость берет верх. Я льну к нему, снова закрывая глаза, и теперь моей голове легко, как будто с нее сняли огромный груз. Набегают волны сна. Я сопротивляюсь им.

– Скажи мне, – бормочу я. – Что случилось той ночью, когда они забрали тебя?

Он обхватывает мою голову и осторожно перекладывает ее на подушку.

– Ты устала, ma chérie. Отдыхай.

Глава 75

Бретань, 9 июля 1963 года

Элиз

На следующее утро Себастьян и Жозефина приходят вдвоем. Глядя на них, кажется, что они всю жизнь вместе, даже улыбаются мне одинаково застенчиво.

Я протягиваю к ним руки. Себастьян берет одну мою руку, Жозефина – другую. Я упиваюсь этим волшебным, сладостным ощущением того, что со мной мои самые дорогие люди.

Жозефина отпускает мою руку и обнимает меня, зарываясь лицом в шею. Я чувствую, как она дрожит, орошая меня слезами.

– Прости, мама. Я так виновата.

Я обнимаю ее свободной рукой.

– Но, Жозефина, тебе не за что просить прощения. Это мне следовало бы помнить, что с морем шутки плохи. В общем, пострадала из-за собственной глупости.

– Но ты получила мое письмо. – Она всхлипывает. – Это ужасно… я сообщила тебе, что… – Слова льются из нее потоком. – Я не то имела в виду. На самом деле я хотела вернуться домой.

– Я знаю. И понимаю, что ты просто злилась на меня.

– Но я не должна была рассказывать тебе о… о другой его семье.

– Нет, – возражаю я. – Ты все сделала правильно. – Я смотрю через ее плечо на Себастьяна, и выражение неловкости в его глазах все объясняет. Это то, о чем нам еще предстоит поговорить, чтобы раз и навсегда закрыть тему. Его новая жизнь. Без меня.

– Как тебе понравилась Англия?

Она отстраняется, вытирая слезы.

– Я скучала по тебе. Скучала по Суазик.

– Ты должна все-все мне рассказать. – Я хочу услышать ее истории, но у меня снова раскалывается голова.

Входит медсестра.

– Bonjour, tout le monde[130]. Надеюсь, вы здесь не переутомляете мадам. Ей нужно как можно больше отдыхать. Я должна провести кое-какие исследования. Не могли бы вы выйти?

Жозефина и Себастьян встают. Себастьян снова переводит взгляд на меня.

– Я вернусь.

– Au revoir, Maman[131]. – Жозефина целует меня в щеку, и они уходят.

После осмотра я опять проваливаюсь в сон. Потом медсестра возвращается, чтобы разбудить меня к обеду. Я не голодна, но когда приносят морковное пюре и баранину, у меня появляется аппетит. Это вкусно, и я уже чувствую себя гораздо лучше. Я как раз доедаю fromage blanc[132], когда входит Себастьян.

Мое сердце радостно подпрыгивает, и на лице расплывается улыбка. Он тоже улыбается и проходит дальше в комнату, отодвигая мой поднос с обедом в сторону, чтобы присесть на кровать. Он берет мою руку, подносит ее к своим губам.

– К тебе вернулись краски. – Он поглаживает мою щеку тыльной стороной ладони.

Я беру его руку и задерживаю в своих ладонях.

– Что произошло, Себастьян? Что произошло?

– Тебя унесло приливом. Ты думала, что сможешь доплыть до берега.

– Нет. – Я крепко сжимаю его руку и смотрю ему в глаза, будто оглядываясь назад во времени. – Что произошло с нами?

Тишину нарушают лишь звуки нашего дыхания. Его молчание – ответ на мой вопрос.

– Ты останешься хотя бы ненадолго? Совсем ненадолго, здесь, со мной? – Я не вынесу, если потеряю его снова. Я еще не готова к этому. Недостаточно сильна.

– Да, да, конечно. – Я слышу теплоту в его голосе. – Я останусь до тех пор, пока буду нужен тебе.

Я хочу сказать ему, что никогда не перестану нуждаться в нем, что он был и будет нужен мне всегда, но прикусываю язык и проглатываю слова.

– Ну, разве не прелесть наша дочь? И храбрая какая, проделала весь этот путь в Англию в одиночку. – Он целует меня в лоб. – Жаль, что меня здесь не было, когда она росла. Я бы все отдал, чтобы быть с вами обеими. Я так виноват в том, что тебе пришлось одной справляться со всем этим.

– У меня была Суазик.

Он криво улыбается.

– С ней не легче.

– Себастьян. – Я наслаждаюсь звучанием его имени. – Время всегда было против нас, верно?

Он сжимает мою руку, и его глаза становятся чуть темнее. Между нами повисает тяжелая тишина. Так много нужно сказать. И так мало.

– Какая она, твоя жена? – Я заставляю себя произнести это как можно более непринужденно, но все же слышу фальшивую нотку жизнерадостности в своем голосе и знаю, что он тоже это слышит. Хотя именно такой вопрос задал бы давно потерянный друг. А мы теперь друзья, которых раньше связывала любовь. Когда-то, в прошлой жизни.

Похоже, он немало удивлен.

– Мэгги? – Имя слетает с его языка с такой легкостью и такой нежностью, что у меня щемит сердце. – Она добрая. У нее карие глаза, прямые каштановые волосы. – Столь расплывчатое описание мне ни о чем не говорит. Меня интересует другое, и я знаю, что он не хочет причинить мне боль, не хочет говорить, как они счастливы вместе. Но я чувствую, что он счастлив. И мне нужно это услышать.

– Где ты с ней познакомился? – Я помогаю ему выпутаться из столь щекотливого положения.

– На работе. – Похоже, он испытывает облегчение от того, что можно говорить о чем-то конкретном. – Я поехал в Ковентри. Этот город подвергся ковровым бомбардировкам во время войны. – Себастьян замолкает, и я понимаю, что именно поэтому он выбрал Ковентри. – Я работал с патентами на дизайн мотоциклов. И до сих пор этим занимаюсь.

Я жду, когда он снова заговорит о своей жене.

– Мэгги готовила чай на кухне при канцелярии. – Я вижу, что он колеблется, не уверенный в том, стоит ли продолжать, поэтому ничего не говорю. – Я пробыл там около месяца, – продолжает он. – На самом деле у меня не было друзей. Люди относились ко мне вежливо и уважительно, и это уже было кое-что, на большее я не рассчитывал. Для меня это было своего рода покаянием – поехать в Ковентри.

Я киваю, понимая его потребность в совершении такого паломничества.

– Но Мэгги была другой. Она интересовалась, откуда я родом, хотя, должно быть, уже знала. Все знали, что я немец. – Он делает паузу. – Она сказала, что никто из мужчин, кроме меня, никогда не переступал порог ее кухни, и разве я сам этого не заметил? Она меня здорово рассмешила.

Я хочу, чтобы он остановился. С меня довольно. Но по-прежнему смотрю на него, старательно изображая невозмутимость, тогда как сердце мое разбивается вдребезги. Он замолкает, как будто прочитал мои мысли. И тогда я отворачиваюсь, рассеянно гляжу в окно, на парковку, пытаясь загнать сердечную боль туда, где ее никто не увидит. Я чувствую на себе его взгляд, но не могу встретиться с ним глазами. Еще не время.

Глава 76

Бретань, 9 июля 1963 года

Себастьян

Себастьяну приходится воспользоваться таксофоном в деревне, чтобы позвонить соседу домой, а тот посылает за Мэгги. У него наготове десять монет по одному франку; этого должно хватить с лихвой.

– Как Элиз? – первым делом спрашивает Мэгги.

– Она в порядке. Вчера вышла из комы.

– Вчера? У нее все хорошо?

– Да, сил прибавляется с каждым днем. – Надо бы сказать, что он возвращается домой, но язык не поворачивается. – Как дети?

– Кашель у Люка прекратился. Ему намного лучше. – Облегчение в ее голосе передается по линии. – Филип болтает без умолку. Ты же знаешь, какой он говорун. – Она смеется, и сердце Себастьяна наполняется любовью к семье. – Когда ты возвращаешься? – спрашивает она.

– Думаю, на следующей неделе, – отвечает он наугад, не зная, что еще сказать.

– На следующей неделе? – Мэгги не может скрыть удивление. – А как же с работой? – Она прибегает к практическим соображениям.

– Я позвоню им. Не волнуйся.

Молчание эхом отдается по всей линии. Он опускает в автомат еще один франк, размышляя, что сказать, чтобы успокоить жену. – Я вернусь, как только смогу. – И сам съеживается от неуместности своих слов. – Дождусь, пока Элиз выпишут из больницы.

– И когда это произойдет? – В голосе Мэгги проступает резкость. Она не собирается мириться с двусмысленностью. Да и не должна.

– Скоро. Я просто хочу убедиться, что Жозефина в порядке. Она настрадалась за это время, и многое пришлось переосмыслить. К тому же на следующей неделе будут известны результаты экзаменов. Я бы хотел быть рядом.

– Она всегда может приехать и погостить у нас. – Мэгги не позволит ему искать оправдания. – Филип был бы рад увидеть ее снова. Он очень привязался к ней. Все время говорит о ней, называет ее «Йо-финн». Так мило.

– Я знаю. – Но еще он знает, что не может забрать Жозефину у матери. Лиз нуждается в том, чтобы дочь была рядом с ней.

На следующий день Себастьян навещает Элиз. Ей разрешено покидать палату, но не больницу, поэтому он берет ее за руку, и они идут в гостиную, где находят столик у окна. Они сидят друг напротив друга, положа руки на колени. Но ему кажется, что это неправильно, поэтому он тянется через стол, раскрывая ладонь. Она вкладывает свою тонкую руку в его руку, и он обхватывает ее пальцами, поглаживая большим пальцем тыльную сторону ее ладони. Ни один из них не произносит ни слова, затем он улыбается.

– Я так рад, что Жозефина нашла меня.

– Она не хотела, чтобы я ехала с ней.

– У нее сильный характер. Вся в мать. – Он сжимает ее руку. – Я был идиотом, что поверил твоему отцу, когда он сказал, что тебя расстреляли. В голове не укладывается, как можно было не распознать столь очевидную ложь.

– Не думаю, что когда-нибудь смогу простить его за то, что он сделал.

Он кивает, понимая ее боль.

– Я жалею, что мы не сбежали, как ты того хотела, – мечтательно шепчет он. – Взяли бы лошадей, жили в лесу, пока все бы не закончилось. По крайней мере, мы были бы вместе, как ты и говорила.

– Мы не могли знать, что кто-то тебя выдаст.

Он слегка надавливает пальцем на ее ладонь. Знает ли Элиз? Догадывается ли о том, что это была ее мать? Он не хочет говорить ей сейчас. Кто знает, как это повлияет на нее, когда она в таком хрупком состоянии. Но вопрос повисает в воздухе.

– Ты знаешь, кто это был? – наконец спрашивает она.

Он отрицательно качает головой, не в силах солгать вслух.

Но она видит его насквозь.

– Ты ведь знаешь, не так ли?

Он снова качает головой, не отрывая глаз от их сплетенных рук.

– Кто это был? Подруга Изабель, Мари?

Он в третий раз отрицательно качает головой.

– Это была моя мать, не так ли?

Он ловит себя на том, что больше не может мотать головой, отрицая очевидное.

Элиз испускает долгий вздох.

– Думаю, в глубине души я всегда это знала.

– Она пыталась защитить тебя.

– Что! Тем, чтобы тебя убили? Нет, она думала о себе, о том, как бы ее потом не обвинили в коллаборационизме. Она хотела завоевать доверие у Résistance.

– Нет. Они предложили ей сделку. Твоя безопасность в обмен на то, что она сдаст меня.

– Моя безопасность? – В ее смехе сквозит горькая ирония. – Это хороший вопрос. – Она замолкает. – Интересно, знает ли Изабель.

– Я не уверен. Ты можешь спросить ее; она приедет позже, а вечером вернется в Париж. Твой отец болен. – Он выдерживает паузу. – Лиз. – Он хочет знать. Он должен знать, но не осмеливается спросить. – Воздух между ними разбухает от недосказанностей. Наконец он собирается с духом. – Что произошло после того, как они забрали меня? – Он чувствует, как Элиз замирает. Даже ее дыхания не слышно. – Лиз, что произошло? Скажи мне.

И тогда она рассказывает все без утайки. Как ее выволокли из дома, как раздели до нижнего белья, как обрили наголо и поставили клеймо на лбу. Он крепко зажмуривается, как будто это избавит его от кошмарных картин, всплывающих в голове. Судорожно вздыхая, он поднимается, откидывает волосы с ее лба и нежно целует то место, где, должно быть, нарисовали свастику.

– Прости меня, – бормочет он.

– Не тебя мне нужно прощать.

– Я не должен был подвергать тебя этому. Мне следовало знать заранее, на что я тебя обрекаю. – Он проглатывает стоящий в горле ком, проклиная себя, проклиная ее мать за то, что выдала его. Поступая так, она предавала собственную дочь. Как она могла быть настолько глупой?

Он хочет обнять Лиз, погладить ее шелковистые волосы, облегчить ее боль, но знает, что уже слишком поздно, и боится, что она примет это за жалость.

– Лиз, ты такая отважная.

– Нет, с тех пор я прячусь здесь.

– Ты приехала сюда, к этой женщине, у которой были все причины презирать и ненавидеть тебя, но ты все выдержала ради того, чтобы уберечь нашу дочь. – Он приподнимает прядь ее волос и целует. Он все еще не может остановить поток образов, наводняющих его разум. Вот мужчины раздевают ее, подносят бритвы к ее голове. – Я должен был находиться там. Я должен был остановить их. Кто это был? Кто это сделал?

– Я даже не знаю. Какие-то мужчины. Но в толпе были и женщины. Все там были.

Себастьян зарывается головой в ее волосы.

– Я хочу убить их.

Элиз отстраняется и смотрит на него.

– И так вращается нескончаемое колесо мести.

– Извини. Это просто… – Он хочет пробить стену кулаком. Но вместо этого пытается унять ярость, клокочущую в сердце. – Как ты пережила все это? Как ты…

– Я не уверена, что пережила. Просто перешла в режим выживания. Я больше ничего не хотела, только чтобы Жозефина была в безопасности. – Она замолкает, морщит лоб. – У меня отняли все мои мечты. – Она испускает долгий вздох. – Горизонтальный коллаборационизм. Де Голль назвал это преступлением, за которое предусмотрено наказание: indignité nationale[133]. Хотя проституток не трогали. – На губах Элиз слабая улыбка. – Те просто выполняли свою работу.

– Как и полиция, – говорит Себастьян. Ярость все еще пылает в его груди. Он сжимает руку Элиз, и острое чувство несправедливости разрывает его сердце. Была ли наказана полиция за сотрудничество с оккупантами? Конечно, нет, они же выполняли приказ. Какой у них был выбор? – Все это чудовищно неправильно. – Он поникает головой, как будто признавая свое поражение.

Он поднимает глаза.

– Лиз, у тебя был кто-то еще? – Он тотчас сожалеет о том, что спросил. Он даже не знает, откуда взялся этот вопрос. И при чем здесь это? Черт, он такой неуклюжий. Лезет не в свое дело.

– Нет, – отвечает она. – Никого.

Он хотел бы услышать другой ответ. Невыносима мысль о том, что она убила в себе женщину. Кажется неправильным, что он продолжал жить своей жизнью, даже нашел новую любовь, в то время как она коротала свой век в одиночестве.

– Я не думаю, что смогу простить мать. Или отца. – Лиз прерывает ход его мыслей, возвращая разговор к своим родителям.

В голосе Элиз слышится уныние, и он хочет подбодрить ее.

– Твоя мать пыталась защитить тебя, – повторяет он. – Ты же знаешь, что тогда творилось, сколько было всяких группировок. Она могла заключить сделку с одной из них, а потом кто-то пошел на попятную. Я не верю, что она выдала меня, потому что хотела моей смерти. – Он колеблется, прослеживая параллель между тем, что чувствовала Жозефина по отношению к своей матери, когда обнаружила, что та лгала ей всю жизнь, и тем, что Элиз чувствует теперь по отношению к собственной матери. – Иногда люди совершают неправильные поступки, руководствуясь благими намерениями. Я полагаю, твоя мать достаточно наказала себя.

– Ты думаешь, мне следует простить ее?

Глядя ей в глаза, он медленно кивает.

– Тогда и Жозефина простит меня?

– Жозефина уже простила тебя.

Лиз улыбается.

– Правда?

– Да. Все мы совершаем поступки, о которых потом сожалеем. – Он замолкает, обдумывая следующие слова. – Может, тебе пора поговорить со своей матерью, дать ей шанс объясниться? Она, должно быть, в панике и ужасно переживает за тебя.

Глава 77

Бретань, 10 июля 1963 года

Элиз

Жозефина заходит в палату, одетая в светло-голубой сарафан, который я купила ей на день рождения. Он так подходит к ее глазам, потому я его и выбрала. На лице у нее здоровый румянец и легкий загар. Думаю, она с удовольствием проводит время на свежем воздухе, пока ждет результатов экзаменов.

– Я нарвала тебе цветов. – Она вытаскивает руки из-за спины, размахивая букетом розовых и фиолетовых цветов. – Они с поля, – говорит она, как будто я не знаю.

Я протягиваю руку, беру цветы и вдыхаю их свежий сладкий аромат.

– Спасибо. – Я целую ее в щеку. – Они прекрасны. – Я ставлю букет в графин с водой на прикроватном столике. – Потом попрошу принести вазу.

Она заливается легким счастливым смехом. И заключает меня в объятия. Мы крепко обнимаем друг друга, и я впитываю ощущение ее мягкой кожи, тепло ее тела, ее свежий лимонный запах. Моя дочь.

– Жозефина, – бормочу я. – Как ты?

Она отстраняется.

– Я была так напугана. – Ее глаза наполняются слезами. – Я думала… думала, ты умрешь.

Я подхватываю свободный конец ее летнего шарфа, небрежно повязанного вокруг шеи, и вытираю ей слезы.

– Нет, я не оставлю тебя. Жозефина, прости, прости, что я лгала тебе.

– Прости, что я не задавала тебе больше вопросов, мама, о том, чем ты занималась во время войны. Прости, что злилась на тебя. Изабель сказала, что мне следовало расспросить тебя обо всем.

– Она так сказала? – Я думаю рассказать ей о том, какое дело мы провернули с Себастьяном, как спасли детей, но теперь кажется, что это было так давно.

– Что имела в виду Изабель? – настаивает она.

И тогда я решаюсь рассказать.

– Сколько секретов! – Жозефина слегка хмурит брови. – Я как будто… как будто знала тебя только наполовину. – Она замолкает. – Жаль, что я не знала всего, не узнала тебя настоящую. – Она трет глаза милым детским жестом. – Представь только, насколько все было бы иначе, если бы никто никогда не лгал. Ложь подобна воровству. Ты крадешь правду. – Она такая мудрая для своих лет. – Но теперь ты все исправила. – Она улыбается. – И я вернула своего отца. – Она делает паузу, улыбка сползает с ее лица. – Жаль только…

Я знаю, что она собирается сказать, и не хочу этого слышать. Поэтому беру ее руку и потираю между ладонями, как делала раньше, когда она выходила из моря с окоченевшими пальцами, пока пытаюсь придумать, как бы увести разговор в сторону. Но я слишком медлительна.

– Я бы хотела, – продолжает она, – я просто хотела бы, чтобы у него не было другой семьи.

Ну вот, теперь это сказано. Конечно, и мне хочется того же, но здесь я – взрослая и должна видеть перспективу.

– Зато у тебя есть братья, и…

– И что?

– И он был счастлив. Я бы предпочла думать, что твой отец был счастлив все эти годы, а не тосковал в одиночестве. По крайней мере, у меня была ты.

– Но этого было недостаточно, не так ли? – Я замечаю, что она превращает утверждение в вопрос.

– Достаточно. Для меня – более чем достаточно. Я была счастлива. – Я прижимаю ее ладонь к своей щеке и смотрю в глаза дочери с молчаливой мольбой поверить мне.

– Но все-таки чего-то не хватало. Я это чувствовала, – настаивает она.

– Да, – признаю я. – Истории твоего отца. Дети чутко улавливают такие вещи, и ты не исключение. – Я замолкаю, перебирая в памяти свои моменты грусти, и напоминаю себе о том, как важно отныне быть честной с ней. – Мне было больно оставлять тебя по воскресеньям. Но я всегда с нетерпением ждала выходных, возвращения к тебе. Я так сильно по тебе скучала!

– Но почему ты выбрала работу так далеко от дома?

– Это все, что я смогла найти в то время, и Бофоры были добры ко мне. Думаю, постепенно это стало рутиной, и я была спокойна, зная, что ты счастлива и о тебе хорошо заботятся. Я видела, как сильно Суазик любила тебя… любит тебя, и радовалась тому, что все у нас идет гладко.

– Но была ли счастлива ты, мама?

– Да, я была счастлива. Временами мне было одиноко, но ты дарила мне столько счастья, столько удовольствия, что это того стоило. И со мной останутся наши августы. Это лучшая часть моей жизни.

Жозефина улыбается, ее слезы почти высохли.

– Да, мы отлично проводили лето. Я любила те долгие вечера, когда мы оставались на пляже столько, сколько хотели.

– И у нас впереди еще много таких летних вечеров. Целая жизнь.

– Я заключаю свою дочь в объятия; мое сердце переполнено любовью. В голове проносится мысль: Что, если бы я утонула? Как я могла быть настолько поглощена своим горем, чтобы не разглядеть ее горя?

Глава 78

Бретань, 12 июля 1963 года

Элиз

Суазик вместе с Жозефиной приезжают забрать меня из больницы. Я сижу на переднем пассажирском сиденье, обозреваю поля и маленькие каменные коттеджи, ловлю отблески воды, когда мы пересекаем небольшой мост, что ведет через эстуарий в Трегастель.

– Мы приготовили твой любимый ужин. – Радость Жозефины плещет через край.

– И что же это? – Я заинтригована.

– Confit de canard с зеленой фасолью. На десерт – tarte au citron[134]. – В ее голосе звучат торжествующие нотки.

– Предполагался сюрприз. – Суазик смеется.

Confit de canard; блюдо, которое я выбрала в тот единственный раз, когда мы с Себастьяном ужинали в ресторане. Забавно, с чего вдруг она решила, что это мое любимое. Вообще-то я предпочитаю баранину, но помалкиваю об этом.

– Жду с нетерпением, – говорю я. И это правда. Я жду не дождусь, когда мы вчетвером сядем за стол, как семья. Полагаю, что Себастьян приглашен. Если это не так, я буду настаивать. Я не позволю Суазик вычеркнуть его из нашей жизни. Никогда больше.

Ближе к вечеру, пока Жозефина и Суазик готовят угощение, мы с Себастьяном босиком прогуливаемся по мелководью пляжа, позволяя волнам разбиваться о наши ноги. Он игриво брызгает на меня водой, и я брызгаю на него, потом он берет меня за руку, как будто мы старые друзья, и нам легко и просто друг с другом. Тепло его прикосновения разливается по моему телу, зажигает меня, пробуждает к жизни. Впервые за многие годы я чувствую себя живой и знаю, что он тоже это чувствует.

Я отдергиваю руку, заправляя волосы за уши, и вглядываюсь в горизонт, напоминая себе об осторожности. Он засовывает руки в карманы и смотрит на море.

– Здесь красиво, – мечтательно произносит он. Я наблюдаю за тем, как он щурится от солнечных бликов, играющих на поверхности воды, и знаю, о чем он думает. Это место, где он хочет быть. Со мной. Со своей дочерью. Но в его истории есть и другая половина. Сыновья. Жена.

– Да. Красиво. – Мое сердце переполнено уже тем, что он просто стоит здесь, рядом со мной. Мне хочется протянуть руку и прикоснуться к нему, тронуть щетину на его щеке, погладить его губы, но я этого не делаю. – Себастьян, – говорю я. – Может, нам пора вернуться?

– Пора вернуться? – повторяет он, как будто не может до конца понять два простых слова.

– Да, вернуться домой.

– Домой? – Он дергает головой, словно вытряхивая какую-то мысль. – Да, конечно. – Я слышу нотку сожаления в его голосе. Быстро отворачиваясь от горизонта, я шагаю прочь.

Но он хватает меня за руку. Мое сердце подпрыгивает, и я поворачиваюсь к нему. Он обнимает меня за талию и притягивает к себе. Я ощущаю его теплое дыхание на своей щеке. Он кладет руку мне на затылок, прикасаясь губами к моим губам. Волны плещутся у наших ног, пока мы растворяемся в поцелуе, и я чувствую, как он снова вдыхает в меня жизнь. Я слышу крики чаек и шум моря, но эти звуки как будто принадлежат другому миру.

Глава 79

Бретань, 13 июля 1963 года

Себастьян

После завтрака в отеле Себастьян отправляется к дому, но вместо того, чтобы зайти внутрь, заглядывает в коровник, вдыхая землистый запах животных. Лиз повела Жозефину на шопинг: «Прогулка для девочек», – объявила она, улыбаясь. Он отпустил их с легкой душой, радуясь возможности побыть одному. Ему нужно подумать. Крепко подумать.

Он хочет держать Лиз в объятиях, целовать ее снова и снова, шептать ей на ухо, что любит ее больше жизни, всегда любил. Он жаждет этого, и физическая боль желания невыносима. Но душа его разорвана в клочья. За каждой улыбкой, каждым смехом, каждым разговором скрывается смятение. Он не говорит об этом Лиз, но она знает.

Как он может оставить ее? Это разобьет ей сердце. Разобьет сердце и ему. Они могли бы притвориться, что останутся хорошими друзьями, даже лучшими друзьями. Но их всегда связывало нечто гораздо большее, чем дружба.

И каждую ночь она по-прежнему будет ложиться спать одна, зная, что он ложится спать со своей женой. Это причинит ей только боль, пока она не найдет в себе силы порвать с ним окончательно. Или пока не обретет новую любовь. Он рад бы пожелать ей счастья с кем-то другим. Но желает ли на самом деле? Похоже, ему невыносима даже мысль об этом. Он должен искренне хотеть для нее счастья в любви. Только вот сама она этого не хочет.

Чей-то кашель позади него заставляет Себастьяна обернуться. Суазик стоит, наклонив голову набок, как будто присматривается к нему, оценивает. Ни один из них не произносит ни слова.

Наконец корова издает долгое глубокое мычание, как будто чтобы заполнить тишину.

– Хочешь кофе? – предлагает Суазик. Он кивает, и они возвращаются на кухню, где она вручает ему мельницу для кофе. – Мои запястья уже не те, что раньше, – говорит она.

– Пока я здесь, можете меня эксплуатировать на тяжелых работах. Я мог бы починить стену в том месте, где она начала разрушаться.

Суазик смеется.

– Ой ли? Возведение каменной стены – это целое искусство. Ты ведь теперь офисный работник, не так ли?

– Не совсем. Я – инженер.

Суазик поджимает губы. Он берется за мельницу.

– Почему ты вернулся туда? – спрашивает она.

– В Англию? Мне казалось, так будет правильно. Что-то вроде искупления.

Суазик пожимает плечом, словно отмахиваясь от его слов.

– И там ты встретил свою жену?

– Мэгги. Да. – Ее имя повисает в воздухе тяжело и ощутимо. Себастьян заканчивает перемалывать зерна и возвращает мельницу Суазик.

– Какая она из себя?

Себастьян удивлен ее вопросом.

– Добрая. Сильная и терпеливая.

Суазик протягивает ему чашку кофе.

– И когда ты обратно? Не советую затягивать с отъездом. Дальше будет только сложнее.

– Я знаю. – Он смотрит на нее. – Но не знаю, как уйти.

Суазик вздыхает.

– Ну, это лучше, чем когда тебя оплакивают как мертвого. По крайней мере, ты жив.

Он не может не улыбнуться ее прагматизму.

– Иногда любить кого-то – не значит быть с ними, – продолжает она.

Он понимает, о чем она говорит. Дочь и мужа забрали у нее самым жестоким образом, и она была бы счастлива просто знать, что они живы, пусть и находятся где-то далеко.

– Элиз все равно останется здесь, но твоя жизнь теперь в другом месте. Чем дольше ты будешь это откладывать, тем тяжелее будет для всех. Courage[135], Себастьян, – бормочет она. – Ты должен сказать ей поскорее.

Суазик впервые назвала его по имени, и он знает, что за этим стоит. Она приняла его.

Глава 80

Бретань, 15 июля 1963 года

Жозефина

В понедельник утром Жозефина просыпается рано, ее переполняют волнение и предвкушение. Сегодня она, как и все остальные дети, вместе с родителями придет в школу, чтобы узнать результаты выпускных экзаменов. Она представляет себе, как ее школьные друзья увидят Себастьяна и все поймут, но ей совершенно все равно, что они подумают. Скоро она покинет этот городок, где всех вечно интересовал вопрос, не бош ли ее отец, хотя никто не осмеливался говорить об этом вслух.

Суазик отвозит их в школу; отец на переднем пассажирском сиденье, а Жозефина и ее мать сзади, их руки переплетены; никто из них не произносит ни слова. Жозефина знает, что мама понимает, как она нервничает, насколько важен для нее этот шаг. Мама смотрит на нее и подмигивает, сжимая ее руку. Все будет хорошо, говорят мамины глаза.

Суазик паркует машину.

– Я подожду здесь. – Она поворачивается к Жозефине. – Bonne chance[136].

– Разве ты не пойдешь с нами? – Она хочет, чтобы Суазик тоже присутствовала на церемонии.

– Нет, ты пойдешь с мамой и папой.

– Но… – Жозефина хочет сказать, что всегда считала Суазик родным человеком и ей нужно, чтобы та была рядом в столь ответственный момент. Для полноты картины. – Я хочу, чтобы ты пошла. – Она откидывается на спинку сиденья.

– Ты такая têtue, ma chère. Упрямая, как истинная бретонка. – Суазик улыбается ей, но в ее улыбке сквозит нотка грусти.

– Я останусь здесь, – перебивает ее отец. – А вы идите, мадам ле Кальве.

– Нет! – Жозефина готова расплакаться. – Так дело не пойдет. Она хочет, чтобы они вошли все вместе.

Мать снова сжимает руку Жозефины.

– Суазик. – Она наклоняется вперед и говорит ей на ухо, хотя все могут слышать: – Ты была как мать Жозефине, согласись на ее просьбу.

Суазик не шелохнется, и на мгновение повисает тяжелая, как густой туман, тишина.

Стук в окно заставляет всех вздрогнуть. За стеклом маячит лицо Эрве.

– Ты идешь? – кричит он Жозефине.

Суазик опускает стекло.

– Bonjour, Эрве.

Отец выходит с другой стороны. Он еще не знаком с Эрве и протягивает тому руку через капот. Эрве крепко пожимает ее, и отец поднимает переднее сиденье, чтобы Жозефина и ее мама могли выйти. Все стоят возле машины, ожидая Суазик.

– Тогда пойдем! – Эрве тянет Жозефину за руку.

– Подожди. – Жозефина оборачивается и видит, как Суазик медленно вылезает из машины, как будто тело стало слишком тяжелым для нее. Жозефина подходит и целует ее в щеку. – Merci, – шепчет она.

С высоко поднятой головой Жозефина заходит в школу вместе с матерью, отцом, Суазик и Эрве. Со своей семьей.

Результаты экзаменов вывешены на стене в вестибюле для всеобщего обозрения. Вокруг уже толпятся школьники. Слышны визги восторга, долгие тяжелые вздохи, кто-то из мальчишек даже сыплет ругательствами: «Putain!», «C’est pas vrai!»[137] Все это доходит до ушей Жозефины, но она стоит в сторонке, просто наблюдая за происходящим, ожидая, пока будет готова подойти ближе.

Один из мальчиков оборачивается.

– Salut, Жозефина. Ты видела? У тебя… – Тут он замечает мужчину рядом с ней. Парень переводит взгляд на своих друзей. – Там Жозефина, – говорит он. Все головы поворачиваются к ней.

– Salut, tout le monde, – приветствует всех Жозефина. – Это мой папа. – Она смотрит на отца и улыбается. – Мы наконец-то нашли его. – Она снова поворачивается к своим одноклассникам, ожидая их реакции. У одних каменные лица, у других безучастные, а некоторые улыбаются. – Все это время он был в Англии. Его отправили туда как военнопленного.

Один из парней холодно смотрит на нее и уходит, следом за ним – девочка, затем другой мальчишка. Девушка, едва знакомая Жозефине, подходит к ним, протягивая руку.

– Рада с вами познакомиться, – говорит она, пожимая Себастьяну руку. Остальные ребята ограничиваются «bonjour» и снова утыкаются в списки на стене.

– Смотри, Жозефина! – кричит мальчишка, первым заметивший ее. – У тебя восемнадцать баллов! Второй результат в классе.

Поначалу дрожь пробегает по телу Жозефины; ей не верится, что все это происходит наяву. Она цепенеет, сердце замирает, но тут же пускается в дикий пляс, когда прекрасное будущее разворачивается перед ней. Теперь она может поехать в Ренн изучать литературу.

– Йес! – кричит она по-английски, высоко подпрыгивая от радости.

На следующее утро отец ведет Жозефину к ювелиру. Он хочет купить ей что-нибудь особенное, чтобы отпраздновать ее успех. Они останавливают свой выбор на простеньком серебряном браслете и, довольные покупкой, бредут домой по узким извилистым улочкам.

– Жозефина. Ты ведь знаешь, как я горжусь тобой? – говорит отец.

Она застенчиво улыбается.

– Думаю, да.

– И знаешь, как я рад, что ты нашла меня.

– Да, – медленно произносит она, гадая, к чему клонится этот разговор.

– Жозефина, я должен вернуться в Англию.

Она резко останавливается, и воздух вокруг них застывает. Она знала, что рано или поздно ему придется возвращаться, но еще не готова с ним расстаться. Он пробыл здесь только десять дней. Десять дней из всей ее жизни.

Глубоко вздыхая, Себастьян шагает дальше.

– Что? – кричит она ему вслед. – Ты что, снова собираешься просто уйти?

Он останавливается и поворачивается к ней.

– Я никогда не уходил. Тебе это хорошо известно. – Он говорит мягким тоном. – Жозефина, ты видела своих братьев. Теперь ты с ними знакома. И ты лучше, чем кто-либо, знаешь, каково это – расти без отца. Я не могу так поступить с ними.

– Но как же мама? Ты любишь ее, я знаю, что любишь.

– Да. И тебя люблю. Но я также люблю свою жену и своих детей. – Он хмурится. – Я не могу остаться.

– Разве ты не можешь просто иногда возвращаться и видеться с ними?

– Нет. – Он качает головой. – Ты знаешь, что этого было бы недостаточно.

– Значит, ты возвращаешься к Маргарет?

– Да.

– Но ты же не любишь ее, не любишь по-настоящему. Я видела вас с мамой. Это совершенно другое.

– Жозефина. – Он берет ее за руку. – Я приехал сюда слишком поздно, пропустил то время, когда ты росла. Я должен быть там ради своих мальчиков и ради Мэгги.

Жозефина испускает долгий тяжелый вздох.

– Это несправедливо.

Он тихо вздыхает.

– Ох, Жозефина, знать бы еще, что справедливо? Есть только выбор, зачастую трудный, и его последствия. Я не всегда делал лучший выбор. На этот раз я должен сделать правильный.

– Но этот выбор как раз может быть неправильным! Может, они прекрасно вырастут и без тебя.

– Ты знаешь, что это не так. Им нужен отец, точно так же, как тебе. Я все равно буду рядом с тобой. Я приеду навестить тебя в университете, и ты можешь приезжать и гостить у нас столько, сколько захочешь.

– Ты сказал маме? – резко спрашивает она.

Он отрицательно качает головой.

– Я скажу ей сегодня.

– Когда ты уезжаешь?

– Сегодня, ночным паромом. Мадам ле Кальве согласилась подвезти меня.

– Сегодня? – Глаза Жозефины наполняются слезами, когда она смотрит на него. – Вечером!

Он обнимает ее за плечи, но она непреклонна.

– Я думала, ты поедешь со мной в Ренн.

– Я приеду, как только ты устроишься. Я не могу причинять твоей матери еще больше страданий, затягивая с отъездом.

Она отталкивает его.

– Тогда уезжай! Катись! – И стремительно шагает прочь, размахивая руками. Жозефина знает, что ведет себя по-детски и несправедлива к отцу, но, похоже, ничего не может с собой поделать.

Глава 81

Бретань, 16 июля 1963 года

Элиз

Себастьян возвращается один; он не знает, где Жозефина, но говорит, что она, наверное, хочет немного побыть наедине с собой. Я вижу, что он беспокоится за нее, и стараюсь убедить, что ей еще со многим нужно смириться, многое обдумать, и уединение пойдет ей на пользу.

– Сегодня такой прекрасный день. Давай устроим пикник. – Идея возникает у меня спонтанно, но это именно то, чего мне хочется. – Можем сделать это на пляже, – добавляю я.

Морщины его беспокойства тают в улыбке. И передо мной снова тот молодой человек, которого я знала девятнадцать лет назад.

– Замечательная идея. – Он обнимает меня за плечи, как будто мы пара, как любая другая. Мы вместе идем по местным магазинчикам – в boulangerie за багетом и тарталетками, в fromagerie[138] за идеально созревшим камамбером. Остается заглянуть только в épicerie[139]. Выбор вина у них небольшой.

– Что за вино мы пили на пикнике в отеле? – спрашиваю я Себастьяна.

Он выглядит озадаченным и колеблется, прежде чем ответить.

– «Шато Марго». – Он улыбается.

– Нам надо купить бутылку урожая 1944 года, – говорю я.

– Ну, тогда уж 1939 года. Именно такое вино мы пили.

– Не слишком старое?

– Нет, но надо уточнить.

Как выясняется, у них действительно имеется бутылка такого вина, но по абсурдной цене. И все равно Себастьян хочет ее купить. Я пытаюсь остановить его, но он неумолим.

– Нет, это вино бесценно.

Мы возвращаемся домой с нашими припасами.

– Разве это не удивительно, – говорит он по дороге, – как сильно все может измениться за восемнадцать лет? Мы можем покупать все, что захотим, ходить, куда нам хочется, питаться тем, что нам нравится.

Любить, кого мы хотим, вертится у меня на языке, но, конечно же, я помалкиваю. Это единственная свобода, которой мы лишены. Я хочу прижимать его к себе, ерошить его волосы, чувствовать, как он растворяется во мне, каждую ночь забираться с ним в одну постель, но ничего из этого не могу.

– Да. И вправду замечательно. – Вот все, что я могу сказать.

Возвращаясь в дом, мы укладываем провизию в рюкзак. Я аккуратно заворачиваю в салфетки два бокала для вина. Нельзя же пить «Шато Марго» урожая 1939 года из пластиковых стаканчиков. Мы отправляемся по sentier des douaniers[140] к Перро-Гирек, следуя вдоль берега по тропинке, протоптанной между гранитными валунами, соснами и скалами. Мы говорим о Париже; заново переживаем тайные свидания, страх, волнение, встречи в книжном магазине и то, что случилось с нашим дорогим мсье Ле Бользеком. На какое-то время мы замолкаем в память о нем.

– Мы должны найти его могилу, – говорю я. – Хочу принести ему свежих цветов.

Себастьян смотрит на меня, но не говорит «да, мы должны». Он ничего не говорит.

Наконец мы добираемся до Перро-Гирек, где находим тенистое местечко под нависающими деревьями в дальнем конце пляжа. Себастьян расстилает одеяло для пикника, а я открываю рюкзак, раскладывая наше угощение. Еще раньше я засунула в рюкзак книгу стихов Виктора Гюго, но не решаюсь ее вынимать. Пусть она просто побудет с нами. Вино насыщенное и плотное, а сыр тает у меня на языке. Я лежу на боку, подпирая голову рукой, и пожираю Себастьяна глазами, в то время как он смотрит на море, потягивая вино. Он снял футболку; кожа у него гладкая и слегка загорелая, и редкие золотистые волоски на груди поблескивают на солнце.

– Себастьян, о чем ты думаешь?

Он поворачивается ко мне, напряженность его взгляда прожигает меня насквозь.

Я придвигаюсь ближе, касаясь его плеча кончиком пальца. Я чувствую, как он дрожит, и невольно придвигаюсь еще ближе, преодолевая пропасть между нами. Теперь мы на расстоянии одного вздоха. Я поглаживаю волоски на его груди, страстно желая прижаться к нему всем телом.

– Лиз, – выдыхает он.

Я целую его в губы, как будто могу поцелуем стереть слова, которые, знаю, он собирается сказать.

– Ты всегда в моих мыслях, за всем, что я делаю, за всем, о чем я думаю.

Я снова целую его.

Он отстраняется.

– Лиз, я должен уехать.

Я выпрямляюсь, смотрю прямо перед собой, но ничего не вижу. Ветер ласкает мои волосы, что-то нашептывает мне, пока падают мои тихие слезы. Я не могу поднять на него глаза. Если я хотя бы взгляну на него, то уже не смогу его отпустить.

– Сегодня вечером, – говорит он. – Я уезжаю сегодня вечером.

Мой взгляд по-прежнему устремлен на море, и сердце так щемит от глубокой потери, что я едва могу дышать. Он целует меня в щеку.

– Я всегда любил тебя. И буду любить до конца моих дней.

Если я повернусь и обниму его; если вцеплюсь в него, как тогда, в больнице; если буду целовать его снова и снова, он не сможет оставить меня. Я знаю, что он этого не сделает. Я думаю о том, как он нужен мне, какой пустой будет моя жизнь без него. Я могла бы повернуться и обнять его. Могла бы. Но я слишком сильно его люблю. И поэтому ничего не говорю. Я даже не двигаюсь. Я превращаюсь в камень.

Я чувствую, как его губы касаются моей щеки, и улавливаю древесный, мускусный запах его кожи.

– Au revoir, Lise. Je t’aime[141], – бормочет он. Я слышу, как он убирает в рюкзак остатки нашего пиршества, кроме коврика подо мной. Мне требуются все мои силы и мужество, чтобы не кинуться ему на шею, умоляя не уезжать.

– Лиз, я не могу остаться. Не могу оставить своих мальчиков без отца. – Он гладит меня по волосам.

Я вздрагиваю. Он чувствует это и быстро опускает руку.

– Прости. Мне так жаль.

Заткнись! Мне хочется наорать на него. Но я храню молчание. Я представляю себя гранитным валуном, и у меня не дрогнет ни один мускул. Он должен уйти сейчас же. Он должен. Или я могу сломаться.

Я чувствую, как он уходит. Но не смотрю на него, и пустота внутри расширяется, угрожая поглотить меня целиком. Но я продолжаю дышать.

Я встаю и иду в море, чувствуя, как волны плещутся о мои ноги. Я сажусь на мелководье, наблюдая, как кружит в воде подол моего платья. Я брызгаю водой на лицо, позволяя ей смешаться со слезами, ощущая вкус соли на губах.

Не знаю, как долго я остаюсь там, пытаясь разобраться во всем, пытаясь быть храбрее, чем когда-либо.

И тут я слышу, как кто-то зовет меня по имени.

Я оборачиваюсь и вижу свою дочь. Мою прекрасную дочь.

– Мама, мама! – кричит она.

Я поднимаюсь ей навстречу, и она заключает меня в объятия.

– Мама. Я люблю тебя. – Впервые она произносит эти слова с тех пор, как была маленькой. – Я люблю тебя, мама, – снова говорит она, как будто знает, что ее слова возвращают мне жизнь.

Я подхватываю ее и кружу, как маленькую девочку. Для меня она невесомая. Моя дочь, сотканная из света, воздуха и любви.

Себастьян вернул ее мне. И оставил ее здесь, со мной, где ей и место.

– Жозефина, ты здесь.

– Да, мама, я здесь. Я с тобой!

Я перестаю кружиться и целую ее влажную щеку. Приглаживаю ее непослушные волосы. Она – моя семья, и она вернулась домой. Я крепко прижимаю ее к своей груди, смаргивая слезы. Сквозь туман в глазах я смотрю поверх ее плеча и вижу пару голубок на мелководье. Наклонив головки набок, они поглядывают на меня, а потом расправляют крылья и улетают – ослепительно белые на фоне голубого неба. По мере того как они растворяются в синеве, меня охватывает чувство свободы. Я наконец-то вырвалась из паутины лжи. Я крепче обнимаю Жозефину, сердце подкатывает к самому горлу, и я глубоко вдыхаю, позволяя воздуху наполнить мои легкие жизненной силой. Это жизнь. Жизнь, полная возможностей. Такой жизнью я хочу жить.

Эпилог

Начало ноября 1963 года

Хрустящее зимнее утро. Солнце светит ярко, но не особо греет. Меня пробирает дрожь, и я теснее прижимаюсь к Жозефине, пока мы ждем поезда.

– Я не возвращалась в Париж с тех пор, как уехала с тобой в утробе. – Я смеюсь, хотя это не смешно.

Она серьезно смотрит на меня.

– Ты справишься?

Я снова смотрю на телеграмму от матери:

Папа умер в пятницу. Похороны во вторник. Пожалуйста, приезжай.

Мой отец – папа; я не называла его так с раннего детства. Всплывают давние воспоминания о нем; папа забирает меня из школы в субботу утром, ведет прямиком в кондитерскую, позволяя выбрать торт к дню рождения моей матери. Папа громко распевает в ванной. Кто этот человек, который был моим отцом?

Прибывает поезд, и мы заходим в пустой вагон. Жозефина садится у окна, и я устраиваюсь рядом с ней, положив руку ей на колено. Мне нужно чувствовать ее телесность. Мне нужно знать, что она здесь.

Когда сельские просторы уступают место бетону и зданиям по мере приближения к Парижу, что-то трепещет у меня в животе. Стыд и страх, которые я испытывала, когда уезжала, все еще со мной.

Как будто чувствуя это, Жозефина накрывает мою руку ладонью.

– Мы почти приехали, – бормочет она.

Я не двигаюсь, пока поезд медленно тащится вперед. В поле зрения появляется платформа. Поезд останавливается, и Жозефина одной рукой подхватывает наш маленький чемодан, а другой берет меня за руку.

– Идем, мама.

Но я цепенею, не в силах пошевелиться. Париж. Слишком много воспоминаний. Это приводит меня в ужас.

Жозефина ставит чемодан на пол и садится рядом со мной. Она обнимает меня за плечи и подбадривает:

– Все будет хорошо.

Затуманенными глазами я смотрю на свою прекрасную, чуткую дочь и знаю, что с Жозефиной рядом готова встретиться лицом к лицу с воспоминаниями. Я целую ее в щеку.

– Идем, – говорю я. – Посмотрим Париж.

Мы выходим из поезда, и я как будто ступаю в другой мир. Это не тот Париж, который я помню. На перроне толчея и суматоха; люди болтают, кричат, смеются. Исчезли зловещие мундиры, черные сапоги, полуголодные, окаменевшие граждане. Я замираю на мгновение, впитывая энергию, радость, свободу, и удивляюсь, как это могло произойти. Как такое возможно?

– Элиз! – кричит кто-то. Изабель подбегает к нам, обнимает меня, потом Жозефину. – Я так рада, что вы приехали!

Мы идем пешком через Люксембургский сад, по обсаженным деревьями аллеям; листья переливаются всеми оттенками, от рубиново-красных до рыжих и бурых. Я предлагаю присесть на скамейку возле идеально подстриженного газона, где однажды я сбила ногой ту табличку. Я смотрю на пустое пространство, вспоминая Эллен.

Я поднимаю глаза, почти ожидая увидеть нацистских солдат, но вокруг резвятся дети, убегая от своих матерей, и беззаботно прогуливаются парочки. Снова закрывая глаза, я откидываюсь на спинку скамейки и вдыхаю теплый запах осени, которым меня ласкает легкий ветерок.

Изабель берет меня за руку, а я беру за руку Жозефину, и вместе мы молча идем через сад к нашей старой квартире. Когда мы пересекаем площадь Сен-Сюльпис, я чувствую, как учащается пульс и становится трудно дышать. Мы поворачиваем за угол на нашу маленькую улочку. Я замираю. Железная балюстрада все еще на месте. Крепко зажмуриваясь, я пытаюсь блокировать воспоминания о том, как меня стаскивали вниз, как я ударилась о землю, как боль пронзила локоть; хочу заглушить истошные крики, пение…

Стоп! Я мотаю головой, как будто могу вытряхнуть память!

Жозефина смотрит на меня с беспокойством.

– Ты такая бледная, мама.

Я киваю, глядя на массивную парадную дверь бордового цвета. Ничего не изменилось. И все изменилось. Изабель толкает дверь, и мы заходим в подъезд. На одном из почтовых ящиков наша фамилия – Шевалье. Я представляю себе, как мой отец своим маленьким ключиком открывает его, вынимает все письма, присланные мне, и прячет подальше.

Распахивается стеклянная дверь с другой стороны вестибюля. Там стоит моя мать – худенькая, хрупкая. Ее взгляд мечется между нами, и в глазах такая печаль. Внезапно мне вспоминается Жозефина, когда она пришла за мной, убитой горем, к морю, и оживают ее слова, сказанные тогда.

Я подхожу к матери, беру ее руку, подношу к своим губам и нежно целую. Изабель сжимает мою руку, и мы втроем держимся друг за друга. К нам присоединяется Жозефина, заключая всех нас в широкие объятия. И круг замыкается.

От автора

На эту книгу меня вдохновила история моего двоюродного деда Вольфганга. Родом из Восточной Германии, пятнадцатилетним юношей он был вынужден вступить в гитлерюгенд. В 1943 году он попал в плен к британцам в Северной Африке, откуда его отправили на американский Юг работать в полях. Позже его как военнопленного перевели в Ковентри, в Англию, и там, на ферме в Кенилуорте, он встретил мою двоюродную бабушку Дороти. Вольфганг не любил говорить о войне и никогда не разговаривал по-немецки со своими детьми. К сожалению, он скончался в 2017 году, но, к счастью, Дороти до сих пор с нами в добром здравии и с удовольствием расскажет вам, как все любили Вольфганга «как сына».

Их история меня зацепила; мне всегда было интересно, как местное население относилось к таким бракам. Я еще больше загорелась этой идеей, когда прочитала блестящую и вдохновляющую книгу Кэтрин Клей «Путешествие Траутманна: от гитлерюгенда до легенды Кубка Англии» – правдивую историю молодого немецкого солдата, который впервые попал в Англию как военнопленный, а позже обосновался там и стал звездой английского футбола.

Благодарности

Я выражаю сердечную благодарность всем моим замечательным друзьям-писателям, которые так много значат для меня. Ян, Шелли, Мэз, Эллен, Мелисса, Рэйчел, Хейз, Нэнси, Конни – спасибо вам за то, что были рядом со мной и возились с моими бесконечными черновиками. Своим талантом вы вдыхаете жизнь в каждую строчку.

Мне очень повезло работать с выдающимся издателем Шериз Хоббс из Headline Review; и я счастлива, что мы были вместе на протяжении всего пути. Спасибо тебе, Шериз, за твою страсть и преданность «истории». Внести последние штрихи – работа филигранная, и с ней блестяще справилась мой редактор Флора Рис. Благодаря ее мастерству все части эпопеи срослись идеально. Спасибо тебе, Флора, за внимание к деталям и ценные предложения. Я хотела бы поблагодарить и моего удивительного агента Шейлу Кроули из Curtis Brown, за поддержку и усердный труд. Без тебя ничего бы у меня не получилось!

Дома моей опорой всегда был и остается Кристиан. Спасибо тебе за то, что идешь со мной по жизни, сквозь огонь, воду и медные трубы.

Об авторе

С 1993 года Рут Дрюар живет в Париже – городе, который вдохновил ее на создание первого романа, «Пока Париж спал», и следующего – «Последние часы в Париже».

Примечания

1

Спасибо, мсье (фр.).

2

Старинный город в регионе Бретань, на северо-западе Франции.

3

Здравствуй. (фр.)

4

Спасибо. (фр.)

5

Жизнерадостность. (фр.)

6

Бош – презрительное прозвище немцев во Франции.

7

Шлюха. (фр.)

8

Душа моя. (фр.)

9

До свидания. (фр.)

10

Деревенщина. (фр.)

11

Тип кафе. (фр.)

12

Меню дня. (фр.)

13

Блюдо дня – утиная грудка. (фр.)

14

Классическая французская закуска – яйцо под соусом из майонеза и дижонской горчицы. (фр.)

15

Шоколадный мусс. (фр.)

16

Полграфина. (фр.)

17

Спасибо. (фр.)

18

Французский сладкий ягодный ликер из черной смородины. Служит основой коктейля из шампанского «Кир Рояль». (фр.)

19

«Жаванеза» – песня Сержа Генсбура.

20

«Признаюсь, я страдал, в отличие от вас, любовь моя» – строки из песни «Жаванеза» (фр.).

21

Добрый вечер, мадемуазель. (фр.)

22

Организация, созданная в 1941 году французским политиком-антисемитом Ксавье Валла при режиме Виши, чтобы выявить евреев по Франции и обеспечить их изоляцию от остального населения.

23

Садитесь, девочки. (фр.)

24

Приятного аппетита, мои девочки. (фр.)

25

Булочки с изюмом. (фр.)

26

Ваши документы! (фр.)

27

Да, господа. (фр.)

28

Проводник (через границу или запретную зону) (фр.)

29

Букинисты (фр.).

30

Документы! (фр.)

31

Да, мсье. (фр.)

32

Хорошо, хорошо. (фр.)

33

Генеральный комиссариат по еврейским вопросам. Административный орган коллаборационистского правительства Виши, ответственный за реализацию политики режима по отношениям к евреям во Франции. (фр.)

34

Здесь: Черт! (фр.)

35

Нацистский концлагерь и транзитный пункт для отправки евреев в лагеря смерти, существовавший в 1941–1944 годах во Франции.

36

Мой друг. (нем.)

37

Ваше здоровье! (фр.)

38

Простите меня. (фр.)

39

Честный человек. (фр.)

40

Старейший из сохранившихся мостов Парижа через реку Сену. Построен в XVI–XVII веках.

41

Мне плевать! (фр.)

42

Отрывок из стихотворения В. Гюго «Ночь» (1846).

43

Дерьмо. (фр., груб.)

44

Добрый день. (нем.)

45

Надеюсь, вы получите то, чего заслуживаете. (фр.)

46

Спасибо. (нем.)

47

Крупнейшая серия массовых арестов евреев во Франции во время Второй мировой войны. С 16 по 17 июля 1942 года в Париже и его предместьях было арестовано более 13 000 человек. Vélodrome d’Hiver – в переводе с французского «Зимний велодром».

48

Привет, девчонки. (фр.)

49

Сидеть, сидеть. (фр.)

50

Сюда, сюда. (фр.)

51

Да, да. (фр.)

52

Ваши документы! (фр.)

53

Аперитив, мсье? – Да, два бокала шампанского, пожалуйста. (фр.)

54

Утка конфи – популярное французское блюдо из утки, приготовленное путем медленного томления мяса при низкой температуре. (фр.)

55

«Три мушкетера», «Отверженные», «Граф Монте-Кристо». (фр.)

56

Пара сообщников. – Где мой маленький сообщник? (фр.)

57

Только не это! (фр.)

58

Приятного аппетита. (фр.)

59

Добрый вечер. (нем.)

60

Подпольный бал. (фр.)

61

Бокалы красного вина. (фр.)

62

Боже мой! (фр.)

63

Они все уехали. (фр.)

64

Что, напугал тебя? (нем.)

65

Ты прешь прямо на нее! (нем.)

66

Извините меня, мадемуазель. (фр.)

67

Сколько она берет? (нем.)

68

Часть движения Сопротивления, вооруженные группы партизан, действовавших в сельской местности.

69

Маленькая бутылка бордо. (фр.)

70

Сэндвич с ветчиной. (фр.)

71

Но нет. (фр.)

72

К оружью, граждане! Строй батальоны. (фр.)

73

Ежедневная французская коммунистическая газета, основанная в 1904 году Жаном Жоресом.

74

Нас эвакуируют! Отель «Мажестик»! (нем.)

75

Никогда! (фр.)

76

Ну да! (фр.)

77

Иду, иду. (фр.)

78

Грязный бош. (фр.)

79

Первые строки «Марсельезы»: «Вперед, сыны родного края, Пришел день славы…» – Перевод В. Н. Ладыженского. (фр.)

80

Вперед! (фр.)

81

Большой дворец (Гран-Пале). (фр.)

82

Привет. (фр.)

83

Здание мэрии Парижа, расположенное на одноименной площади.

84

Германский генерал, известен как последний немецкий комендант Парижа, отказавшийся выполнить приказ Гитлера сровнять город с землей и уничтожить основные достопримечательности. За это его нередко называли спасителем Парижа.

85

«Ростбиф» – пренебрежительное прозвище англичан у французов. (фр.)

86

Доброе утро, девочки. (фр.)

87

Настал день славы! Париж свободен! (фр.)

88

Моя дорогая мамочка, я вернулся! Крепко тебя целую. Твой сын Жан. (фр.)

89

Официальное наименование (до июля 1942 года) сложившегося по призыву де Голля движения за освобождение Франции. В июле 1942 года в связи с активизацией антигитлеровской борьбы приняло название «Сражающаяся Франция». Руководящий центр движения находился в Лондоне.

90

Смелее! (фр.)

91

Шлюха! Шлюха! Немецкая шлюха! (фр.)

92

Шлюха! Грязная потаскуха! (фр.)

93

Национальное унижение. (фр.)

94

Моя задница! Интернациональная! (фр.)

95

Боже мой! (фр.)

96

Газетный киоск. (фр.)

97

Мой Бог! (бретон.)

98

Ну, тогда хорошего вечера! (фр.)

99

Сейчас мы вам поможем, мадам. (фр.)

100

Эйфелева башня, Лувр. (фр.)

101

До свидания, дорогой. (фр.)

102

Петанк. (фр.)

103

Здравствуй, Жозефина. Добро пожаловать. (фр.)

104

Но это невозможно! (фр.)

105

Гребаный бош. (фр., груб.)

106

Моя дорогая. (фр.)

107

Грязный бош! Гребаный нацист! (фр.)

108

Да здравствует Франция! (фр.)

109

Пора! (фр.)

110

Антисептическое и антибактериальное средство.

111

Фронтовые товарищи. (нем.)

112

Чистокровные. (нем.)

113

Punch – британский еженедельный журнал юмора и сатиры, издававшийся с 1841 по 1992 год и с 1996 по 2002 год. (англ.)

114

Булочные. (фр.)

115

Цветочники. (фр.)

116

Пожалуйста, мсье. (фр.)

117

Невозможно. (фр.)

118

Нет! (фр.)

119

Движение Сопротивления. (фр.)

120

Новоиспеченные резистанты (борцы Сопротивления). (фр.)

121

Борец Сопротивления.

122

Моя дорогая. (фр.)

123

Прибываем! Пора вставать! (фр.)

124

Вереница черных кэбов.

125

«Слава моего отца» – автобиографический роман современного французского писателя Марселя Паньоля. (фр.)

126

О, черт. (фр.)

127

Оппозиционные молодежные группировки в нацистской Германии.

128

Да, пожалуйста. Tu – ты, vous – вы. (фр.)

129

Девочки. (фр.)

130

Всем добрый день! (фр.)

131

До свидания, мама. (фр.)

132

Мягкий творог. (фр.)

133

Поражение в правах (по закону от 26 декабря 1944 года за сотрудничество с оккупантами).

134

Конфи из утки и лимонный пирог. (фр.)

135

Смелее! (фр.)

136

Удачи! (фр.)

137

Черт! Этого не может быть! (фр.)

138

Сырная лавка. (фр.)

139

Бакалея. (фр.)

140

Тропа таможенников.

141

До свидания, Лиз. Я люблю тебя.

Content

Рут Дрюар
Последние часы в Париже

Пролог

Часть первая. 1963

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Часть вторая. 1944

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Глава 27

Глава 28

Глава 29

Глава 30

Глава 31

Глава 32

Глава 33

Глава 34

Глава 35

Глава 36

Глава 37

Глава 38

Глава 39

Глава 40

Глава 41

Глава 42

Глава 43

Глава 44

Глава 45

Глава 46

Глава 47

Глава 48

Часть третья. 1963

Глава 49

Глава 50

Глава 51

Глава 52

Глава 53

Глава 54

Часть четвертая. 1944

Глава 55

Глава 56

Глава 57

Глава 58

Глава 59

Глава 60

Глава 61

Часть пятая. 1963

Глава 62

Глава 63

Глава 64

Глава 65

Глава 66

Глава 67

Глава 68

Глава 69

Глава 70

Глава 71

Глава 72

Глава 73

Глава 74

Глава 75

Глава 76

Глава 77

Глава 78

Глава 79

Глава 80

Глава 81

Эпилог

От автора

Благодарности

Об авторе

Примечания