Ульяна Соболева

Черные вороны 12. Тьма в его глазах

Глава 1

Я всегда любил женское нижнее бельё. Даже будучи маленьким нищим бродягой, я любил подсматривать за тем, как девушки купались в реке или мылись на заднем дворе своего дома, спрятавшись за толстой тканью, натянутой между двумя деревьями. Смотрел в основном на тех, кто ещё не успел раздеться и фантазировал о том, как они выглядят без этих кусочков ткани на своём теле.

Куда интереснее фантазировать о том, что скрывает одежда, чем видеть выставленные напоказ достоинства, ведь секс зарождается именно в голове.

С возрастом мало что изменилось. Правда, теперь я не скрывался, теперь они раздевались прямо при мне, сексуально извиваясь, и я просто обожал смотреть, как они поддевают тонкими пальчиками ажурные трусики, облегающие соблазнительные задницы. Женщину можно заставить стать мокрой, даже не прикасаясь к ней. Даже когда на ней самое обычное домашнее платье. Достаточно смотреть на неё так, будто она уже стоит перед тобой в кружевном белье. Смотреть так, чтобы она видела не только твою похоть, но и те картинки, что видишь ты сам.

Я дотронулся до красного кружева и стиснул зубы, невольно представив, как оно смотрится на теле Дарины. Да, как только она ушла, я решил осмотреть свою комнату и залез в комод с её нижним бельём. Чёрт, девочка явно одевалась для меня. Точнее, раздевалась для меня. Черное, красное, бордовое оттенялось редкими оттенками сиреневого и синего. Чулки. Грёбаное море чулок, от вида которых в паху прострелило нереальным возбуждением.

И везде её запах. Он лишает контроля, он выбивает почву из-под ног. Особенно, когда понимаю, что она недалеко. В одном здании со мной, и это будоражит. Это заставляет сжимать кулаки, чтобы не броситься искать её. Для себя.

Так, нужно отвлечься, иначе я с ума сойду. В этой комнате слишком много секса. Здесь им пропитано всё. Даже вешалки в шкафу. Взгляд зацепился за закрытую шкатулку на трюмо. На её крышке лежал браслет в виде переплетённых цветочков. Работа явно выполнена на заказ. На изнаночной стороне надпись «я буду любить тебя вечно». Первая мысль – что за сентиментальная хрень?! Потом осознал, что вряд ли моя жена стала бы хранить подобные подарки от других мужчин в нашей спальне. И в таком случае…чёрт, каким наркотиком меня пичкает эта малышка?

Хотя, с другой стороны, если она считала, что я умер, то вполне могла позволить себе принимать подарки от любовника. Сунул безделушку в карман, решив узнать всё позже из первых уст.

Мне нужно было осмотреть дом. Правда, вначале я подошёл к двери, за которой явно была моя супруга, потому что я слышал её приглушённый голос – говорит по телефону. Приложил руку к деревянной поверхности, думая о том, что мне ничего не стоит выбить её на хрен, чтобы показать девочке, как сильно она ошибается, думая, что может убежать от меня. Усмехнулся, вспомнив, как расширились её глаза, пока она пятилась к двери, оставляя меня в спальне. Она боялась, но Зверь чуял, что добыча боялась не его, а себя саму.

Что ж, Зверь, а чего ты ожидал? Твоя новоиспечённая супруга, похоже, такая же ненормальная, как и ты.

Почему-то в голове её голос раздался «Возможно, ты никогда не насиловал ДРУГИХ женщин». И это её «ДРУГИХ» эхом отдаётся, обивается набатом. И от мысли, что мог брать её силой, становилось не по себе. Я знал, что такое насилие. Это больше, чем адская физическая боль. Это больше, чем слёзы, окаменевшие в горле и раздирающие его на ошмётки. Это унижение, смешение человека с грязью под ногами, в которой не хочется пачкать подошвы сапог. И это признание собственной неполноценности перед жертвой для самого насильника, даже если он пытается проявить таким образом свою мощь.

Чёрт! Я спрошу у неё об этом вечером как раз после разговора со Стефаном. Дааа, такими темпами у меня к ней длинный список вопросов накопится, а ведь моя Шахерезада обещала еще и продолжение нашей с ней истории рассказать этой ночью.

Я прошёл дальше по коридору и толкнул ближайшую дверь, вошёл в неё и замер, разглядывая тёмно-синие аскетические стены с чёрными шторами. Минимум мебели, один шкаф для одежды, второй для книг. Очень много книг. И всего одна большая фотография на полке. Взял её в руки. Очень похоже на портрет. Да, я ошибся. Это был портрет красками. Я с Дариной и детьми. Я сижу в кресле, Даша с бесконечной нежностью улыбается художнику, стоя позади меня и обвивая руками мою шею. На моих коленях девочка…дочка, сказала она. Таисия. Она сидит боком, склонив светловолосую голову на мою грудь и глядя хитро исподтишка на художника. Маленький мальчик стоит рядом с креслом, вскинув головку кверху, и с каким-то восторгом смотрит на Дарину. Так обычно сыновья в раннем возрасте смотрят на матерей. Влюблённо, восхищённо и с выражением благоговения. Я сам когда-то смотрел так на свою собственную мать и мечтал убить каждого мужчину, который уходил, оставляя её в слезах. Я был бы самым юным серийным убийцей в истории Земли, так как таких ублюдков в её жизни было слишком много.

Провёл пальцами по изображению, напрягая голову. Ну же, Зверь. Вспомни. Посмотри! Ты мог забыть этот камин рядом с креслом, мог забыть свой черный свитер с воротником под горло, мог забыть эти белые шторы. Но как ты можешь не помнить чувство абсолютного умиротворения, которым веет от этой картины? У тебя, мать его, никогда его не было! Ты не имел права забыть то счастье и гордость, которые светятся в твоём взгляде! В глаза бросилась собственная ладонь, которой я на портрете прижимал к себе девочку, и я подумал о том, что ей очень подходит быть Принцессой. Отложил в сторону картину.

Пробарабанил пальцами по корешкам книг. Она сказала, что он приемный… и в тоже время он мой. И он на меня похож…Старший сын, а я был уверен, что это именно его комната, явно был развит разносторонне: самые разные жанры, от классики до современной литературы. Открыл верхний ящик книжного шкафа и увидел фотографии. И на всех – мы вдвоём. Вот он, помладше, сидит на мне верхом, а я лежу на зеленом газоне. Он весело хохочет, настолько заразительно, что кажется, и солнечные лучи смеются вместе с ним.

Дьявол, кто же такая эта Дарина? Столько вопросов самому себе, что от них начинает раскалываться голова.

На другом фото мальчику уже лет двенадцать, он стоит, иронично вскинув бровь и сложив руки на груди, и я вздрагиваю, потому что снова вижу в нём самого себя. Что я испытываю, общаясь с ним? Гордость? Радость? Я никогда не думал об этом.

О том, каково это быть отцом.

Достал все фотографии из ящика и начал расставлять их на полке. Кем бы я ни был, сколько лет жизни ни стерлись бы из памяти, я не хотел оставаться воспоминанием в ящике книжного шкафа собственно сына.

Покинул его комнату и спустился по лестнице вниз. Поймал за руку того немолодого слугу, который целовал мне руку.

– Глеб?

– Да, господин, – он усердно закивал головой, пряча странную улыбку за усами.

– Проводи меня в мой кабинет.

Он удивленно вскинул брови, но коротко кивнул и, приглашающе махнув рукой, припустил впереди меня, слегка подворачивая правую ногу.

Остановился возле темной двери с круглой чёрной ручкой и, отойдя в сторону, вдруг схватил меня за рукав рубашки и начал причитать:

– Господин, я так рад…Мы так рады. Господин, мы ведь уже все…, – смахнул пальцем выступившую слезу, – а госпожа не верила. Мы видели. Они все верили, а она нет. Выгоняла соболезнующих. Отключила телефон, чтобы никто не звонил.

– Зачем она отключила телефон? – я осторожно высвободил свою руку, думая о том, что болтливые слуги в доме – это катастрофа. Хотя сейчас мне это было на руку.

– Они все звонили и соболезновали. А она, – его голос дрогнул, сделался восхищённым, – она им всем говорила, что вы живы, и что она не собирается тратить время на их глупые разговоры.

– А почему твоя госпожа не верила?

– Я всегда говорил жене, что между вами божественная связь. Что госпожа чувствует вас на расстоянии, а вы её. Так и получилось, господин. Так и получилось!

Он снова радостно заулыбался, а я сдержанно кивнул ему и махнул рукой, отпуская.

Интересно, значит, меня заживо похоронили все мои знакомые, и только Дарина верила в то, что я не умер. Но почему? По ее словам, меня не было целый месяц. Тридцать дней я не выходил на связь ни с кем, и они решили, что меня больше нет.

Так она сказала мне в машине по дороге домой.

«– Скажи…Расскажи, что с тобой случилось, Максим? Почему тебя так долго не было? Где ты был?

– А сколько меня не было, куколка?

– Месяц, – её голос задрожал, и она еще сильнее стиснула пальцы, – чёртов месяц, день за днем, час за часом я ждала от тебя хотя бы одного слова. Хотя бы простого «я жив»…, – отвернулась, пряча слёзы, выступившие на глазах.

– Ошибаешься, девочка, – я склонился к ней, обхватывая ладонью побелевшие пальчики, – меня не было гораздо дольше. Так я, по крайней мере, чувствую.

– Сколько? – выдавила из себя, не убирая руку, и я улыбнулся, поглаживая большим пальцем её ладонь.

– Минимум, лет двадцать. Я не могу сказать точно. Но то, что вижу на улицах сейчас, изменилось явно не за пять лет…

– Но что произошло с тобой? – она резко подняла ко мне лицо, – С какого момента ты помнишь себя?

– Я не знаю. Я помню, как очнулся в зловонной подворотне, из которой валил такой смрад, что тянуло выблевать свои же кишки. Вот только, – сам не заметил, как стиснул маленькую руку, вспоминая, – я не мог сделать даже этого. Я не мог пошевелиться. Даже моргнуть. Я лежал живым трупом, – она громко и рвано выдохнула, и я убрал свою руку, – чёртову уйму времени и слушал, что происходит вокруг меня. Мне повезло, что в том районе такие узкие улицы и высокие здания с навесными крышами на первых этажах, что туда даже свет не пробивался. Первым, что я увидел, открыв глаза, была жирная серая крыса с облезшей на боках шерстью, а я был невыносимо голоден».

При воспоминании о том, как вгрызался клыками в подобную тварь, затошнило, и я потянулся к портсигару, стоявшему на тёмном дубовом столе. Достал сигару и, покрутив её в пальцах, поднёс к носу, вдыхая запах. То, что доктор прописал. Лучшее лекарство от амнезии, мать вашу!

Повернулся к бару, на котором стояла бутылка виски и стакан.

– Что ж, Макс, в этом доме есть практически всё, что нужно тебе для счастья: виски, сигары и сногсшибательная женщина…Какой же твари на этот раз ты перешёл дорогу, что тебя попытались лишить не просто жизни, но и памяти обо всей этой роскоши?

Впрочем, в случае со мной вопрос был риторическим. Легче сказать, кому я нравился, чем перечислять имена тех, кто меня ненавидел. Язык можно было бы сломать.

На мгновение мелькнула мысль, что моим несостоявшимся убийцей вполне могла бы быть та же Дарина. Супруга Максима, которого звали не иначе как Зверь. Разве нужна большая причина для того, чтобы желать ему смерти? Навряд ли. Вспомнилась её реакция в клубе. Сосредоточился, пытаясь определить, чего больше было в ней: испуга или радости. Но нет, слишком искренними мне показались её поцелуи и слёзы. А ещё я вспомнил её боль. Как ощутил её, будто свою. Будто это у меня сердце кто-то схватил ледяными пальцами и резко дёрнул вниз, обрывая с корнями.

«Я всегда говорил жене, что между вами божественная связь. Что госпожа чувствует вас на расстоянии, а вы её».

Все мои связи с Богом заканчивались на выкриках шлюх, исступленно взывающих ко Всевышнему в то время, как я их трахал. И о чём говорил слуга, я понятия не имел, но на хорошо разыгранный спектакль сегодняшний день не походил. Да и смысла никакого не было в подобной постановке.

На отполированной поверхности стола ни пылинки – слуги неплохо сработали, учитывая, что еще час назад все они считали меня мёртвым. Значит, знали, что скоро спущусь сюда. Что же, в этом доме мне не только были рады, но и изучили все мои привычки. Кем же ты стал? Кто-нибудь ответит мне на этот вопрос так, чтобы не порождать цепочку других?

На столе стоял ноутбук. Открыл крышку и в нетерпении забарабанил пальцами. Я смутно помнил, что нужно делать дальше. Вспомнилось, как после секса и плотного завтрака с куколкой, а, вернее, самой же куколкой, наугад тыкал пальцами во все кнопки, проклиная сам себя, пока не выключил его окончательно.

Но вот мой собственный ноутбук сейчас требовал какой-то пароль, и я понятия не имел, что тот эммм Воронов какого хрена у меня эта фамилия предстоит еще выяснить…так вот какого хрена тот Максим Воронов, о котором мне все сегодня рассказывают, мог вбить в строку. Я пробовал все варианты, которые приходили в голову: от имени матери, которое оказалось слишком коротким, до «СдохниВоронов», но ни один не подходил. Отпил виски, вбивая теперь уже, скорее, по инерции «Сиськи4размер» и «Зверьсексмашина», когда голову посетила идея. Достал из кармана браслет и усмехнулся, глядя на него. Судя по всему, неизвестный мне Макс вполне мог использовать какую-нибудь ванильно-сентиментальную смесь в качестве пароля. Набрал «Дариналюбимая». Безрезультатно. Было бы слишком просто, правда, Зверь?

Не знаю, каким образом, но видимо, мышечная память всё же сильнее образной…Я даже не успел подумать…Просто представил, как бы мог произнести эту фразу…если бы мог произнести подобную чушь вовсе. Мне показалось, что она звучала бы естественно… «Ябудулюбитьтебявечно».

И вуаля – Макс, ты гений! До тошноты, омерзительно сентиментальный, но гений! Поднял бокал за собственное здоровье и интеллект, мысленно пожелав себе долгих веков жизни и крепкой памяти, и едва не подавился, увидев фотографию Дарины на заставке рабочего стола.

Эта женщина однозначно меня регулярно опаивала колдовскими зельями, иначе я всё это объяснить не мог. Потому что всё это было не про меня и не обо мне. Слуги, плачущие не от страха, а от радости, украшения с признаниями любви, фотографии…и дети. Самое главное – дети, которых я на этих фотографиях целовал, обнимал, играл с ними.

Я думал, что неспособен на это. Точнее, я знал, что неспособен. Я был кровожадной тварью, делившей мир только на тьму и свет. Тварью, которая видела чёрное даже на белом, с извращёнными понятиями добра и зла. Из остальной палитры я предпочитал только цвет крови. Только ему позволялось окрашивать яркими алыми пятнами мой холст. Всё предельно понятно лично для меня. Есть я и есть враги. Все остальные. Абсолютно все. Потому что каждый из тех, кто сегодня мне улыбается, завтра будет смеяться, вонзая мне нож в спину. Я не навязывал своё мнение никому, и в то же время считал идиотами всех тех, кто верил в добро, доверие, судьбу, любовь и другие бредни, созданные для слабаков. Для тех, кто надеется на прощение и взаимопонимание, на справедливость и благородство…Я же привык надеяться только на себя.

Я слишком часто видел подлость, прикрытую тем самым благородством, и распущенность, спрятанную за ширмой благочестия, чтобы верить в светлое. Только мрак. Он честнее. В нём ты всегда готов к нападению и предательству со всех сторон, вооружённый и оскалившийся.

Я не хотел сейчас смотреть фотографии, несмотря на то, что видел папку с ними. Слишком много вопросов породили те, что я уже видел, и мне следовало сначала получить ответы по ним. Щёлкнул на значок браузера и снова потянулся за бутылкой, чтобы наполнить бокал, когда заметил одну из новостей над поисковой строкой: «Сумасшедшая жена олигарха устроила представление на похоронах мужа». Зашёл по ссылке и зашипел, увидев кадр с Дариной в красном облегающем платье и с бокалом в руке.

«Жена олигарха Максима Воронова сорвала похороны собственного мужа. Смотреть видео».

Ещё щелчок мышкой, и я ощущаю, как зашевелились от странного ужаса волосы на затылке. Не каждый день читаешь про собственные похороны. А потом ужас сменился удивлением, и откровенной злостью, пока смотрел, как моя маленькая хрупкая жена стояла в окружении целой стаи хищников, голодных, злых, чёрных, с маской непонимания и жалости на лице они осуждали её наряд, осуждали бокал в руке и то, как она скинула мой портрет с крышки гроба на землю. Звука на видео не было, кадры плясали, видимо, съёмка велась подпольно, но я видел отчаяние на лице Дарины. Отчаянную решимость, я бы сказал. Такая миниатюрная и в то же время сильная. Сильнее них всех. Она не просто сорвала церемонию, она выгоняла всех этих шакалов, пришедших не скорбеть, а злорадствовать. Я знал это, потому что видел слишком много знакомых лиц. Тех, кто мог только ненавидеть меня, но никак не оплакивать. И дети…чёрт, я видел слёзы на лицах своих детей. Единственные, показавшиеся искренними, и сердце защемило от той боли, что отражалась в их глазах. Наверное, так и выглядит искреннее горе. Оно проступает слезами ребенка над телом родителя. Я смотрел на них и содрогался, так как видел на их лицах свою смерть. Не в гробе, не в фотографии, перевязанной траурной лентой…И, черт подери, внутри снова разливалось тепло от осознания, что кому-то моя жизнь всё же не была безразлична.

Дарина швыряла в толпу венки, а я еле сдерживался от того, чтобы не броситься сейчас наверх к ней, не прижать к себе, стирая поцелуями те слёзы, что видел сейчас на видео.

А потом камера выхватила потрясённое лицо Андрея, который прижимал к себе мою жену, пока та рыдала у него на плече. В груди зародилось рычание и появилось желание откинуть его от неё, чтобы не смог касаться моей женщины своими грязными лапами. Что вообще этот ублюдок делал на моих похоронах? Пришёл убедиться в своей победе?

Сжал в руке бокал так сильно, что он лопнул в ладони. Самое смешное – Воронов никогда не воевал со мной. Войну вёл всегда я один. Так что, это, скорее, дань его обязанностям. Если моя жена утверждает, что я стал одним из них, то главарю Воронов волей-неволей пришлось присутствовать на этой церемонии.

В этот момент в дверь постучали.

– Заходите, – крикнул, доставая из кармана платок и вытирая руки.

– Господин, – в кабинет уверенным шагом вошёл Радич. Так, будто не раз и не два бывал здесь. Остановился напротив стола, абсолютно безучастно оглядев осколки бокала на полу.

– Мы же договаривались на вечер, если мне не изменяет память, – сказал и тихо чертыхнулся собственным словам.

Ищейка сделал вид, что не заметил, и коротко кивнул.

– Но мне нужно было обсудить с Дариной кое-какие вопросы.

– С Дариной?

– Да.

– То есть ты приехал пораньше, чтобы решить какие-то дела с моей женой в то время, как я находился тут?

Радич прищурился, начиная понимать, что мне не понравились его слова. А мне чертовски не понравилось, что какой-то «лайка» может приходить к моей жене без моего ведома.

– Вы сами в свое время приказали мне обсуждать все возникшие деловые вопросы именно с ней.

– Я полагаю, что незадолго до моей мнимой смерти?

– Нет, – он пожал плечами, всё так же безучастно глядя мне в глаза, – задолго до нее. Более пяти лет назад, господин.

Я сжал руки в кулаки, желая ударить этого выродка и сбить с него эту невозмутимость.

– И что именно ты обсуждал с моей женой, Радич?

– Как вы, наверняка, догадываетесь, вашу смерть и чудесное воскрешение.

Ну же, прояви хоть каплю чувств, ублюдок. Никогда не ненавидел его абсолютно безразличное выражение лица так, как в эту минуту. Наоборот, мне всегда оно было на руку. Иногда оно могло смениться страхом – в моменты, когда наши дела шли не так хорошо, как мы планировали. И Радич знал, что я не пощажу его, несмотря на всю уникальность его роли в наших операциях.

Но сейчас хотелось смахнуть это равнодушие с его лица кулаками.

– Я жду подробностей, Стефан. И ты, как никто другой, знаешь, что я не люблю ждать.

Он снова лишь кивнул и заговорил:

– Мы нашли все спрятанные вами трупы и вашу ДНК на каждом из них. Как вы понимаете, менты не могли остаться в стороне от такого количества человеческих жертв и уже предъявили ультиматум: либо она находит убийцу, либо они обращаются к спецслужбам.

– Ну что же, она его нашла, – вскинул руки в стороны, – проблема решена, так ведь?

– Мы полагаем, что они захотят лично разобраться.

– Хорошо, – я медленно выдохнул и шагнул к нему, – ты хочешь сказать, Радич, что ты, – еще один шаг, – обсуждал вопросы моей безопасности за моей же спиной? – обошёл стол и остановился напротив него, – И с кем, твою мать? С женщиной?

Вцепился в его горло ладонью.

А этот ублюдок лишь расхохотался, захрипев.

– С женщиной, которая вытащила вашу задницу из самого Ада, – я ослабил хватку, чтобы этот придурок мог говорить громче, и он, откашлявшись, продолжил, – с женщиной, которая вела все ваши дела на протяжении полугода, пока вас не было, – серб усмехнулся уголком губ, будто припас напоследок нечто мощное, – с женщиной, которая в одиночку убила Зарецкого, поставившего на колени всю вашу семью. Зарецкого, которого не смогли убить в свое время даже вы…

Я машинально опустил свою руку и засмеялся, откинув голову назад. А потом резко замолчал, поняв, что он не шутит. Чертов Ищейка не шутит. И теперь уже в его глазах затаился смех, который он всё же догадался спрятать, опустив взгляд в пол.

– Расскажи мне о ней, Радич. Расскажи мне всё, что ты знаешь о моей жене и обо мне.

Я прошел к бару и достал два бокала, приглашающим жестом указав ему на стул напротив своего кресла.

Глава 2

Мы просидели с Ищейкой до утра, и после того, как он уехал, я направился наверх, правда, перед этим зашёл на кухню, которую обнаружил по запаху. Видимо, у нас часто бывают видные деятели. Как только вошёл в помещение, все работники в белых халатах и черных фартуках остановились и замолчали, смиренно опустив головы.

– Ты,– поманил к себе пальцем шатенку с приличным бюстом- я проголодался.

– Господин, – вперед выступил всё тот же Глеб, – я покажу вам…я приготовил уже для вас еду. Пройдёмте со мной.

Полоснул по нему замораживающим взглядом, и он осёкся.

– Я сказал, что она покажет мне, где я могу пообедать.

Подхватил под локоть девушку и потащил за собой. Мне понравилась идея опрокинуть ее в каком-то углу этого дома, если моя так называемая жена решила держать меня от себя подальше. Может мы вообще с ней на грани развода.

От нее вкусно пахло.

– Господин, позвольте, я буду идти впереди.

Она томно вздохнула, и я сцепил зубы, когда её соблазнительная грудь колыхнулась в вырезе халата. Всё чертова Дарина! Возбудила так, что я, словно пацан, реагирую на каждую самку. Именно самку, потому что девка призывно провела языком по пухлым губам и, дождавшись моего молчаливого кивка, виляя бёдрами, пошла впереди меня вниз, куда-то в подвал.

– Господин… Максим, – прошептала на выдохе, жеманно развернувшись ко мне лицом и касаясь своей грудью, когда я остановился вслед за ней возле какой-то двери, – вот ваша…, – снова обводит язычком губы, и я улыбаюсь, видя призывный блеск её глаз, – комната…другая. Вы иногда здесь ночевали.

– Давай. Иди на кухню. Я сам разберусь. Пусть мне принесут завтрак чуть позже!

Всё как всегда – даже немного скучно. Никакой интриги, никакой игры. Сучка течёт, откровенно предлагая себя, и единственная неизвестная в этом уравнении – захочу ли я, чтобы моя новоиспечённая жёнушка унюхала на мне запах секса с этой шлюшкой? Задумался и понял, что не хочу – мне еще многое предстоит узнать именно от неё. И потом, куда интереснее охотиться за сильной жертвой, той, которая не даётся в руки так просто. Именно такая и ждала меня наверху.

Есть женщины на один раз, и неважно, чем он кончится – моим или обоюдным оргазмом, лишь бы тебе было хорошо. А есть такие, каждая встреча с которыми вызывает не удовлетворение, а болезненное желание новой встречи. И сейчас я стоял перед дверью комнаты, в которой была именно такая женщина. Постучал в неё.

– Невежливо так надолго оставлять гостей одних, Дарина.

***

Я его шаги услышала еще до того, как их действительно стало слышно. Я ждала, что он придет сам. Так правильно дать ему это время прийти в себя, осмотреться в доме… и самому захотеть увидеть меня. Конечно, не потому что хотел именно этого, а, скорее, за очередными ответами, которые я ему обещала. Когда мне будет нечего рассказывать, придет ли он ко мне вот так непринужденно? И снова дикий страх, что я не справлюсь, что он никогда не полюбит меня так, как любил раньше. А мне будет мало всего остального, невероятно мало иметь несчастный клочок земли после того, как имел целую Вселенную.

Поправила юбку и блузку, застегнутую на все пуговицы и при этом подчеркивающую каждый изгиб тела. Я все утро выбирала одежду. Переодеваясь снова и снова. Потому что отчаянно хотелось увидеть мужской блеск в его глазах, и в тот же момент именно сейчас эта реакция была для меня самой ненавистной. Так как не выделяла меня из серой массы всех тех, кто сходил по нему с ума.

Выдохнула и распахнула дверь.

– Доброе утро, Максим. – на секунду перехватило дыхание от его взгляда, от присутствия, от близости и еще одного осознания – ЖИВОЙ! Здесь! Со мной!

Невольно улыбнулась ему, задыхаясь от счастья и сжимая до хруста пальцы, потому что так сильно захотелось обнять его, вот такого слегка заросшего, со взъерошенными волосами, в моей любимой синей рубашке с распахнутым воротом. Подавила порыв чудовищным усилием воли.

– Ты не гость в этом доме и свое одиночество ты мог прервать в любое время, что ты, впрочем, и сделал.

А потом я почувствовала этот запах…запах чужих духов. Запах женщины.. Медленно подняла взгляд и посмотрела ему прямо в глаза, чувствуя, как сердце бьется где-то в висках. От понимания и от того, как потянуло обратно в пропасть, окунуло в его прежний мрак. Словно везде внезапно выключился свет, и я стою в кромешной темноте с широко открытыми глазами.

– Я смотрю, ты уже даже позавтракал?

***

Какая всё же она красивая. Дьявол! А я ведь позабыл, насколько она яркая, за эти часы, проведённые с Ищейкой. Настолько, что дух захватывает и хочется зажмуриться, чтобы не ослепнуть. Да, девочка, ты всё правильно поняла. Только не до конца, так ведь? И наверняка захочешь узнать больше. Если только всё это правда – твоя сказка про нереальную любовь ко мне.

Зашёл в комнату, не дожидаясь приглашения, стиснув ладони в кулаки, когда ненароком коснулся её груди рукой.

– Можно сказать, хотел перекусить, но передумал.

***

Я очень медленно выдохнула, стараясь держать себя в руках…Он другой. Не помнит. Не виноват. И тут же ярость как хлыстом по нервам – это ничего не меняет. Его неведение ничего не меняет в глазах тех, кто живёт под одной с нами крышей. Только не здесь. Господи! Только не в нашем доме! И не смогла сдержаться, резко повернулась к нему:

– Максим, я понимаю, что ты не помнишь последние несколько десятков лет, – смотрю прямо в глаза и чувствую, как пересыхает в горле от этого наглого взгляда, и сердце сжимается от гнева, от мысли, что где-то в доме ходит та к кому он сейчас приставал и я понятия не имею что именно с ней делал, – но даже, если опустить, что ты привык жить по своим законам…Зачем нарушать наши в собственном доме? Зачем…, – я не могла подобрать нужного слова, а мне хотелось его выпалить…, – зачем разводить грязь там, где ты живешь? ЭТО ТВОЙ ДОМ. Люди, которые здесь работают, доверяют нам!

***

– Если это действительно МОЙ дом, – я склонился к ней, усмехнувшись той злости, которой светились ее глаза, – если я действительно хозяин в нём, – смотрит, прищурившись, а мне впиться в её напряжённые губы поцелуем хочется, чтобы думала о том, что я могу сделать с ней, – значит, здесь должны быть установлены МОИ правила.

Обхватил ладонью её запястье, снова удивившись про себя тому, какая хрупкая у нее рука.

– Значит, я могу делать в своем доме то, что хочу.

Поднёс её руку к своим губам и царапнул зубами запястье, тихо зарычав от вкуса её кожи.

– Если собственная жена отвергает меня!

***

Этот взгляд…как же я ненавижу его сейчас и люблю одновременно. Люблю до какой-то отчаянной одержимости, а у меня в голове те картинки, где он с другими…Снова и снова. Меня лихорадит от приступа панической ревности и одновременно бессильной ярости.

И в то же время от этой унизительной его власти надо мной. Потому что держит за руку, а у меня кожа дымится в месте прикосновения сильных пальцев, а когда поднес мою руку к губам, я в изнеможении закрыла глаза, и перед ними все поплыло, как от наркотического яда. Этот голодный рык, и я полетела в пропасть на такой скорости, что дух захватило.

И тут же распахнула глаза, накрыв его руку своей, судорожно сглотнув, а в горле так же сухо, и, кажется, я смогу дышать, только если жадно найду губами его губы. Смогу дышать только его дыханием. Какая разница, сколько их было там, в его прошлом до меня? Ведь я для него не существовала. Еще сутки назад меня просто не было. Они могли кричать под ним от наслаждения или в агонии ужаса, надрывая горло, но ни одна из них не сможет заглушить беззвучный шепот моего сердца…и он его услышит через все другие голоса, увидит в моих глазах. Должен услышать и увидеть.

– Ты уже установил правила и в этом доме, и в этом городе, и в своем клане. Идем, я хочу показать тебе…Не здесь.

Взяла за руку, выводя из комнаты. В кабинете в папках все бумаги, которые подписаны им лично.

– Я хочу показать тебе, какие правила установил именно ты.

***

Пока шёл за ней, думал о том, почему её реакция на меня вызывает не усмешку, не удовлетворение, не триумф, а одержимое желание большего. Шагнуть еще дальше. Не глядя под ноги – только в её глаза. И по хрен, где мы упадём, только бы вот так же видеть ту же самую одержимость по ту сторону отражения её глаз.

Чёртов Зверь! Что за задачку ты мне подкинул в виде нашей жены?

Чем дольше нахожусь рядом с этой женщиной, тем глубже нырнуть в неё хочется. Так, чтобы с головой. И задыхаться от нехватки воздуха под накатывающими волнами. Никогда море не любил, а сейчас до самого конца хочется. Чтобы дна рукой коснуться мог. И плевать я хотел, сколько толщ воды над головой!

Когда зашли в кабинет, пододвинул ей стул и начал разливать виски по бокалам. Потянулся к портсигару и вздёрнул бровь, заметив её взгляд.

– Закуришь?

***

Усмехнулась, когда предложил закурить, но сигару не взяла.

– Правило номер один – ты не разрешаешь мне курить. – бросила взгляд на бокал, – и пить виски тоже. Поэтому нет. Не закурю. Я уважаю твои правила.

От его удивленного взгляда снова потянуло рассмеяться, но в тот же момент было не до смеха. Словно я рядом с моим Максимом и все же с настолько чужим, что от холода стынут пальцы. Я подошла к шкафу и потянулась за папками. Достала одну из них и бросила на стол.

– Здесь все бумаги по сделкам. Самые первые бумаги, которые вы составляли с Савелием, когда ты вошел в семью Вороновых.

Обернулась к нему.

– Ты ведь не знаешь самого главного, Максим. Тебя приняли в семью. Савелий Воронов… признал тебя своим сыном. Как и мой брат Андрей признал тебя своим братом!

***

Схватил её за руку и притянул к себе так, что она нависла надо мной. Дарина охнула, но сейчас мне была абсолютно безразлична её боль.

– Кто твой брат, ты сказала? – Прошипел ей в лицо, чувствуя, как зашумело в висках и снова загудело в голове. Мне показалось. Мне должно было показаться это.

***

Я была готова к этой реакции, и все равно сердце гулко забилось в горле.

– Андрей Воронов наш с тобой брат. Я только появилась в вашей жизни и тебя приняли в семью, Максим.

Я не пыталась освободиться, я просто смотрела ему в глаза и медленно перехватила его запястье, потому что резонансом почувствовала, как Максима накрыло…Невольно провела большим пальцем по его ладони. Успокаивая. Как всегда, когда чувствовала, что он нервничает.

– Ты уже давно не какой-то главарь группировки. Ты часть клана Вороновых. Важная часть. Верхушка, хозяин, предводитель. Твой отец дал тебе это право.

***

Она снова не лгала, но сейчас…сейчас я, блядь, хотел её лжи. Хотел видеть, что обманывает, но чуял, каждое слово – правда. Отчаянно некрасивая, уродливая правда, от которой внутренности узлом скручиваются и позывы к рвоте появляются. Нет на дне голубого взгляда мерзких щупалец лжи. Отпустил её руку и залпом опрокинул в себя виски, отворачиваясь от неё и думая. В голове по-прежнему гудело так, что боль отдавала в зубы.

Признал, значит, старый чёрт. Проявил своё гребаное благородство – пожалел ублюдка – сына, которого годами не замечал, которого держал возле себя, будто пса цепного, изредка обглоданные кости ему кидая, чтобы и к другим не ушёл, и сытым не был. Голодный пёс – злой пёс. Сделает, что прикажет хозяин, лишь бы кормил.

А потом узнал, что и не пса столетиями палкой гнал, а собственного сына? Вину решил титулами искупить всемогущий король? И вот уже не жалкий бандюган, а верхушка, глава, наравне с Графом. То, о чём грезил всю жизнь, вдруг таким незначительным показалось. Богатство всё это, статус. Ненастоящим. Бутафорским, отдающим противным резиновым привкусом.

Твою маааать…почему я не помню ни слова из разговора с ним? Почему не помню, каким стал его взгляд, когда узнал всё? Почему не смакую минуту своего триумфа? Проклятье! Я шёл к нему столько лет, и теперь у меня даже не осталось воспоминания об этой ничтожной победе.

И вдруг как обухом по голове – сестра Андрея. Моя жена – моя же сестра. Развернулся к ней, жадно рассматривая уже другими глазами, выискивая его черты в ней. Сжимая ладони в кулаки от желания встряхнуть её, заставить говорить без этих пауз, без деликатности, чёрт бы ее побрал. Она мне время свыкнуться с этой мыслью даёт, а меня накрывает от понимания, что она – моя кровь.

Грёбаный извращенец, ты трахал собственную сестру? И в голове всё ровно выкладывается в картину единую. Вот как я решил брату насолить?

Склонился над столом, ощущая, как снова начинает раскалываться от усилий вспомнить голова.

– Ты наша сестра, – не глядя на неё, рассматривая своё отражение на поверхности стола, чувствуя, как подкатывает к горлу тошнота и сердце трещинами покрывается.

Я знал себя. Я всегда мразью был конченой. Я мог соблазнить племянницу собственного отца и, отымев накануне помолвки бросить несчастную. Я мог так же соблазнить Дарину…мог убить её, чтобы заставить взвыть от горя Воронова. Но сделать своей женой? Сделать матерью своих детей?

– Ты моя сестра…и моя жена?!

А в голове мысли о том, что убью на хрен Радича… Не мог не знать, подлец. Намеренно промолчал. Увёл тему, когда я начал о происхождении Дарины рассказывать, а я и не настаивал. Меня больше заинтересовало то, что он начал говорить о ней нынешней.

Глава 3

Я до боли в суставах хотела обнять его сзади, когда он опрокинул в себя стакан с виски и стиснул челюсти так, что хруст и я услышала. Давала ему время на ярость, на осознание…Ведь я скоро ударю его еще раз, а потом еще и еще. Сколько всего он не знает. Сколько горя и потерь пережито нами, сколько боли и отчаяния.

Мы многое прошли вместе когда-то, а сейчас он будет в этом один. Вариться заново, а я…я даже помочь не могу. Потому что стена между нами. Я выдергиваю из нее даже не по кирпичику, а по крошке.

Протянула руку, чтобы положить Максиму на плечо и тут же отдернула, когда он вдруг задал свой вопрос, от которого у меня по коже пошли мурашки. Я знала, о чем он думает и в чем сейчас обвиняет себя. Захотелось закричать, чтоб не смел считать себя мразью, чтоб не смел опять ненавидеть.

– Я не родная сестра. Сводная. У нас с Андреем общая мать, а у тебя с ним общий отец. Мы с тобой не брат и сестра.

Все же положила руку ему на плечо и сжала пальцами. Сильно. С трудом сдерживаясь, чтобы не обнять его рывком. Но он не даст. Ему не нужно сейчас мое сочувствие. Жалость не нужна. Она лишь унизит и оттолкнет от меня. А я делаю свои первые шаги по знакомому лабиринту, но в кромешной тьме и по памяти, и мне страшно, что вдруг я что-то забыла или в лабиринте изменилось расположение тупиков и смертельных ловушек.

– Когда родилась наша дочь…Ты назвал ее Тая. Потому что тебе казалось, что она может растаять как и все то счастье, что у тебя было.

***

Облегчение. Оно позволяет выдохнуть. Позволяет проглотить ком, застрявший в горле и вдохнуть полной грудью. На автомате повернул голову и взглядом в ее руку тонкую впился, в то, как сжимает моё плечо пальчиками. А я не чувствую ничего. У меня тело окаменело, и сердце всё еще по швам трещит, потому что она не улыбается. Потому что в ее голосе тревога. В нём молчание. То, которое перед взрывом бывает. Когда на осколки разлетается весь твой мир. Только что она сделала пробный выстрел. И даже несмотря на то, что я выстоял на ногах, всё еще не убирает руку, неосознанно готовя к чему-то еще.

– Отец…Расскажи мне о нём. Ты сообщила ему, что я жив?

И вдруг резкое понимание – его я не видел на похоронах. Андрей был там, а отца не было.

***

Я невольно сжала пальцы еще сильнее и уже сама стиснула челюсти.

– Савелия нет больше, – голос сорвался. и я отвернулась…не могу смотреть ему в глаза и говорить это, – его убил Ахмед Нармузинов. Лет восемь назад, Максим.

Снова повернулась и встретилась с его взглядом. Я должна была увидеть, что он чувствует. Должна была поймать эту волну боли. Она была мне необходима, чтобы схлестнулась с моей…чтобы понять – там под этой отвратительной маской циничного мерзавца тот самый Максим, которого я разглядела сердцем еще много лет назад… И я его увидела. Он смотрел на меня расширенными зрачками, в которых поднялось цунами всепоглощающей тоски, от шока дрогнули уголки чувственных губ и пальцы стиснули бокал с такой силой, что, мне кажется, я сейчас услышу треск стекла.

***

Я мечтал об этом столько лет. Изо дня в день, из года в год несколько лет подряд. Я жил только своими планами о мести. О том, как сообщу ему всё о себе, как ткну в лицо письмо матери…а потом вырву его сердце, потому что простить не смогу. Я знал, что не прощу.

Я настолько сильно ненавидел его. И не только за то, как он поступил с моей матерью. Дьявол, я со многими женщинами поступал гораздо хуже. А за то, что не узнал меня. Не почуял кровь свою, за то, что другого сына приблизил к себе, а меня, словно прокажённого, не замечал в упор, отворачивался в сторону Андрея от меня…Я так сильно ненавидел его, что и представить не мог такой боли. Когда потрескавшееся сердце разбивается на осколки и падает вниз, царапая острыми краями грудную клетку.

Закрыл глаза, делая глубокий вдох и понимая, что снова не могу. Будто сразу несколько осколков в легких застряли и не дают дышать. Я столько раз представлял, как убью его сам, что ни разу не подумал о том, что будет так больно услышать о его смерти. О том, что его больше нет. О том, что не посмотрит другими глазами. Без того презрения во взгляде, которым замораживал, заставляя вскипать от ненависти. И даже если смотрел, то я этого не помню. Дьявол! Не помню, как впервые обнял, как впервые сыном назвал. Ведь это всё должно было быть! Даже у такой твари, как я.

Повёл плечом, пытаясь сбросить ее руку, и когда она убрала её, снова закрыл глаза, собираясь с мыслями.

Я так часто называл его отцом в своих мыслях. Но каждый раз, когда хотел сказать об этом ему в лицо, понимал, что время еще не наступило. А теперь оно ушло безвозвратно. И он тоже ушел безвозвратно. Какими словами я прощался с ним? Что последнее я сказал ему перед смертью? Почему, чёрт побери, я не помню ничего!

Я на какое-то мгновение забыл о том, что Дарина по-прежнему была в кабинете. Я просто смотрел перед собой, пытаясь воссоздать образ отца перед глазами. Представить, каким он был с тем, с другим Максом. Но тщетно. Ничего, кроме очередной волны головной боли, и я сжимаю пальцами виски, мечтая поймать эту боль в черепе за хвост и вытащить её, выкинуть в окно, потому что эта тварь распространяется уже по всему телу. Столько лет самобичевания и ярости, ненависти лютой к нему…И всё зря. Зачем? Сколько лет я пробыл его сыном, а он моим отцом? Так ничтожно мало. Катастрофически много времени упущено впустую. Времени, которое нельзя повернуть вспять. Даже если я вспомню…его…почувствую ли я то, что чувствовал рядом с ним?

– А Андрей? Расскажи о нём, – замолчал, чувствуя, как пересыхает в горле от дикого желания опрокинуть в себя всю бутылку виски, – о нас с ним.

Схватил бутылку и приложился к горлышку, удовлетворённо зарычав, когда виски горло обжёг.

***

Я не смогла сдержать слез, когда он сбросил мою руку, а я погрузилась в океан отчаянья в его глазах. Давно, много лет назад я не была с ним в эту минуту. Когда Максим узнал о смерти Савелия, то меня в этот момент ненавидел такой лютой ненавистью, что даже сейчас я содрогнулась, вспоминая об этом.

Захлебнулась его болью, так невыносимо видеть ее в его глазах, что у меня сердце сжалось, и я почувствовала, как по щекам потекли слезы. Мой сильный мужчина пытается справиться с ударом один, держит его неимоверным усилием воли, а я слышу, как у него внутри все на части разрывается.

Можно сколько угодно кричать о ненависти или о любви, но если она не живет в ваших глазах, то ее нет и в вашем сердце. В его глазах не было любви ко мне, но в них отразилась отчаянная любовь к отцу. Та, самая, которую Зверь привык скрывать за масками презрения и злобным оскалом кровожадного монстра. Но только я знала, что он чувствовал на самом деле. Если бы презирал отца так, как говорил, разве не убил бы? А он не смог. Он рядом всегда быть хотел. Хотя бы так.

Отворачивается, пьет виски и не смотрит на меня… чтоб не видела, чтоб не поняла. Прячет себя от меня, и от этого больно втройне.

Резко вцепилась в воротник его рубашки, разворачивая к себе, наклоняясь к нему.

– Ты отомстил за него. Слышишь? Посмотри на меня, любимый, – слова срываются сами с губ…потому что невозможно себя контролировать, когда боль становится общей, а у нас с ним она всегда общая, – ты отомстил за каждую каплю его крови. Жутко и люто отомстил.

Обхватила ладонями его лицо, всматриваясь в почерневшие от горя глаза и сама поцеловала в губы, в скулы, в глаза. Быстро, хаотично, размазывая свои слезы по его колючим щекам, касаясь губами длинных ресниц, висков с бешено пульсирующими от напряжения венами.

***

Притянул ее к себе на колени и впился в губы, жадно, зло. Стереть хочу с них её слова о смерти. Вот только они всё еще в ушах отдаются. Прижимаю к себе, слыша, как эхом в голове её "любимый" бьётся. Успокаивает, мать вашу. Позволяет сделать наконец очередной вдох.

Оторвался от неё, внимательно глядя на опухшие губы, на глаза её, потемневшие, с поволокой. Знает, как успокоить, как в себя вернуть, вытаскивает из болота, в которое известие о Савелии окунуло. Вытаскивает так, будто не впервой меня тащит на поверхность, не позволяя зловонной жижей захлебнуться. Провожу пальцами по её щеке.

– Кто ты такая, Дарина, что знаешь меня лучше меня самого?

***

Поцелуи горько-соленые. Алчные и дико отчаянные. Позволяю терзать свои губы жадно и яростно, а сама в ответ лихорадочно глажу его волосы, зарываясь в них пальцами, прижимаясь к нему всем телом. Пусть забудет обо всем. Пусть растворится во мне, если это принесет облегчение. Пусть отдаст мне свою ярость и боль. Выплеснет её самым естественным образом.

Когда спросил, показалось, что сердце остановилось. Посмотрела на него и всхлипнула – в глазах его нет этого адского льда, а меня лихорадить начинает от осознания, что иначе смотрит сейчас, и от прикосновения пальцев к щеке по телу ворох мурашек россыпью, как искрами. Осторожно касается, словно изучает.... А я его сквозь слезы вижу, и мне хочется закричать, громко закричать, что я его малышка, его женщина. Я – это он сам, а он – это я.

Прибита к нему гвоздями ржавыми от высохшей крови, распятая на нем, как на кресте, пригорела на тех лучах, под которыми он сжег себя ради меня, примерзла в том лесу, где убивал нас обоих. И не отодрать меня от него – намертво вросла, мясом и костями. Если попытаться, я кровью истеку.

– Я тебя не знаю…, – перехватила руку и прижалась губами, целуя пальцы. Задохнулась, увидев на них рваные жуткие свежие шрамы. На каждом из них и на ладони, на запястье. Внутри все похолодело и саму пронизало болью невыносимой – я знала, что это за шрамы. Я поняла. Его всё же кромсали на части ножом. Наживую. Вот почему нашли ДНК. Потому что его изрезали, и эти пальцы…как долго они заживали и все еще не зажили? Шрамы багровые, воспаленные болят еще, наверняка.

Закрыла глаза, целуя их снова, тяжело дыша и задыхаясь от слез. Господи, какая разница, что он помнит? Какая разница, какой он теперь? Он же вернулся ко мне. Живой. Воскрес для меня. Как же все остальное не важно.

– Нет…я тебя чувствую, понимаешь?

Привлекла к себе и сильно обняла за шею, ощущая, как зарывается лицом в мои волосы, шумно втягивая их запах, как делал это всегда раньше.

***

Не понимаю. Ни хрена не понимаю. Смотрю в твои глаза, слышу, как сердце твоё бьётся, отбивает аккорды бешеные так, будто сломается сейчас само или из груди твоей выскочит, и мне поймать его хочется ладонями. Не позволить разбиться, чтобы так же продолжало по мне стучать. Я каким-то долбаным шестым чувством ощущаю – для меня и по мне оно бьётся. И даже если это иллюзия, мне так сладко в неё сейчас смотреться.

Не понимаю. Но хочу понять. До трясучки хочу. До боли в пальцах, которыми стискиваю тебя, вжимая в себя. До зубовного скрежета, пока выцеловываю твою шею, пьянея от запаха волос и вкуса кожи.

– Кажется, у меня появился любимый аромат, – шепотом ей на ухо, прикусывая мочку, свободной рукой сжимая упругую грудь. Она громко застонала, и я сорвался. Хочу её. Хочу сильнее, чем вчера, когда просто красивую женщину трахнуть хотел. Когда похоть чистая взыграла. А сейчас она смешивается с интересом, с неистовым желанием в неё глубже погрузиться – не в тело, а в самую её суть, чтобы понять для себя. Почему моя боль на её лице отражается? Почему смотрит на меня, а мне кажется – не глядит, а читает, зная каждую букву, каждую точку.

Рывком со стула поднялся и на стол её спиной опрокинул, устроился между её ногами, задрав юбку и сильно сжав ладонями её руки, на какое-то бесконечное мгновение утонув в её полупьяном взгляде.

– Ты обязательно почувствуешь меня, малыш, – склонившись к ней и кусая грудь через ткань блузки, вскрикнула, а меня скрутило от желания ворваться в неё одним движением. Наконец сделать своей.

И снова к её рту, кусая, сплетая наши языки, пальцами расстёгивая пуговицы блузки. Трусь об нее возбужденным членом, ловя губами её рваные выдохи…Ты же чувствуешь меня, я знаю. Чувствуешь, как нужна мне сейчас?

И в этот момент кто-то постучал в кабинет, и раздался ненавистный голос:

– Ну что, Зверь, позволишь брату войти или мне выбить эту дверь ногой?

Отпрянул от Дарины, всё еще не понимая, что происходит. Я же приказал, никого не принимать. Хотя этот подонок – Андрей Воронов. Тщедушный слуга, наверняка, не смог ему отказать.

Возбуждение всё еще не отпускало, но я резко поднял её со стола, разворачиваясь с ней спиной к двери и помогая привести одежду в порядок. Она лихорадочно поправляет наряд, а я смотрю в стену, думая о том, что Воронов – последний, кого я хочу видеть именно сейчас – таким ослабленным в некоторой степени. Сзади открылась дверь и послышались уверенные мужские шаги.

Нет ничего глупее, чем поворачиваться спиной к врагам, и я оборачиваюсь к нему, чтобы увидеть его напряжённый внимательный взгляд, быстро пробежавшийся по мне, по моему лицу, напряжение в нём сменяется облегчением, но не исчезает полностью – затаивается на дне его глаз.

– Здравствуй, Даша. Обнимешь брата? – улыбается, глядя на Дарину, будто забыв обо мне, но я слышу, с каким нажимом он произносит некоторые слова специально для меня.

Воронов раскинул руки в стороны, и Дарина обошла меня, чтобы кинуться к нему в объятия, а я не смог сдержать протестующего рыка.

Глава 4

– Даша, родная, дашь мне поговорить с братом? – Андрей не отрывал взгляда от моего лица, приобняв за плечо Дарину и лаская его пальцами. А я не столько видел его взгляд, сколько чувствовал его, потому что сам смотрел на то, как он сжимает ладонью плечо той, которая называла себя моей женой. Я помнил, она говорила о том, что он её брат как и мой…но он был первым в этой комнате, в этой долбаной стране, в мире, которого я хотел разорвать на куски, и мне не нравились такие вольности. Перевел взгляд на Воронова и чертыхнулся про себя, увидев, как он едва заметно усмехнулся. Ублюдок проверял меня, и что-то мне подсказывало, что результатами этой проверки он остался доволен.

– Конечно, брат, – Дарина подошла ко мне и, приложив ладонь к моей щеке, одними губами произнесла: «Пожалуйста!», а после вышла из кабинета, мимоходом улыбнувшись Андрею.

А тот, дождавшись, когда за ней закроется дверь, прошёл к бару и достал бутылку виски и один стакан.

– Не спрашиваю разрешения, так как знаю, что в этом кабинете сейчас ты такой же гость, как и я.

Сволочь! Я вцепился пальцами в край стола, едва сдерживаясь. Такой ситуации я ждал так давно: я и Воронов, один на один. Без кучи его охранников рядом, без осуждающего взгляда отца, стоящего за его спиной. И по венам понеслось едкое желание схватить его за белый воротник кристально белой рубашки и долго смотреть в глаза, пока я буду вонзать в его грудь острый нож для колки льда.

– С каких пор ты не боишься поворачиваться ко мне спиной, Воронов?

Он молча открыл бутылку, разлил виски по бокалам и потянулся к портсигару, бесцеремонно открыл его – тянет время, обдумывая ответ. А вот это насторожило. Со мной выскочка был всегда предельно честен…в своей ненависти и презрении ко мне. Впрочем, можно сказать, что он единственный, с кем у меня всегда была взаимная честность.

– С тех пор, как доверяю тебе. – Отодвинул моё кресло и, обойдя его, сел на один из стульев, будто показывая, что не претендует на положение лидера в нашем разговоре, – Твоё здоровье, Макс. – приподнял руку с бокалом и широко улыбнулся, – Дьявол, Зверь, тебе сейчас будет действительно странно слышать эти слова, но я чертовски рад, что ты жив и ты с нами.

Залпом опрокинул в себя виски и снова наполнил стакан.

Я склонил голову, наблюдая за ним. Граф двигался естественно, и в этом кабинете, и в моем присутствии, не ожидая нападения. Я действительно не видел в нём напряжения, скорее, осторожность. Но не как к врагу, а осторожность в выборе собственных слов.

– Доверяешь мне? – Уселся в свое кресло и пригубил виски, глядя на его туго затянутый галстук, на дорогие бриллиантовые запонки. Как всегда, выглядит дорого и со вкусом. Грёбаный франт! Интересно, эта удавка его душит?

– Насколько только можно доверять Зверю. – он снова усмехнулся и посмотрел мне прямо в глаза, – Во всем нашем чертовом Вороновьем клане нет, желающего тебя сейчас одновременно и обнять и на хрен прибить за всё то дерьмо, в которое ты окунул нас своей мнимой смертью.

–Я знаю, что ты предпочёл бы, чтобы она оказалась настоящей, – я ухмыльнулся и развёл в стороны руки, – но должен тебя огорчить…

Воронов откинулся на спинку стула и сложил руки на груди:

– Брось, Макс. Ты женат на моей, между прочим, сестре. Ты отец троих моих племянников. Если ты хорошенько пораскинешь мозгами, то можешь понять, что больше, чем ты, меня никто никогда не огорчал…Так что, расслабься, еще один Воронов, и прекрати попытки колоть меня словами. После твоего воскрешения, даже если ты сейчас станцуешь стриптиз прямо на этом столе, тебе вряд ли удастся меня удивить.

– Послушай, Граф, – я склонился к нему через стол, – не знаю, что за Зверь тут был до меня, но ты зря надеешься на дружбу со мной. Единственное желание, которое я к тебе прямо сейчас испытываю – это свернуть твою лощёную шею.

– И что же тебе мешает сделать это прямо сейчас? – Он прикурил сигару и с видимым наслаждением затянулся, закинув ногу на ногу, – Чёрт, я действительно потерял веру в то, что, когда-нибудь мы с тобой снова будем вот так вместе сидеть в твоем кабинете и обмениваться подобными «любезностями». Так что, – склонил голову набок, выдыхая дым, – можешь засунуть свои угрозы себе в одно место. За этой дверью та, которая будет одинаково горько оплакивать любого из нас. И, поверь мне, с неё достаточно тех слёз, которые она пролила из-за тебя.

***

Андрей снова широко улыбнулся, давая знать брату о своём превосходстве над ним. Он игрался: не лез на рожон, но и в то же время показывал, что не собирается заискивать перед тем Зверем, который сидел сейчас по ту сторону стола. Тем, которого он практически забыл. Которого, как он думал, Дарине окончательно удалось похоронить много лет назад, чтобы явить им всем и ему, не поверившему, что такое возможно, совершенно другого Макса. Макса, способного на самопожертвование, умеющего не просто быть собственником, а любить. Сейчас Андрей чётко ощущал, перед ним больше не его брат. Не тот, кто готов был протянуть руку помощи в любой ситуации. А если и не протягивал её открыто, то помогал тайно. Макса, который не раз с готовностью вытаскивал его из любой задницы, больше не было. И Воронов не мог сказать сейчас точно, стал бы и сам ради вот такого Зверя рисковать всем, что у него есть, и шантажировать нынешнего главу спецслужб, чтобы обвести вокруг пальца саму смерть.

Но Граф понимал одно: если есть хотя бы мизерный шанс вернуть его брата, того, кого он действительно мог называть братом, он его выгрызет. У Дьявола ли, у Бога ли, у смерти ли или даже у самого Зверя, которой, оскалившись, сейчас смотрел на него. Да, брат даже не пытался прятать свою ненависть, он открыто показывал, что не рад встрече со своим злейшим врагом, и Андрею до боли хотелось схватить того за плечи и трясти до тех пор, пока ублюдок не вспомнит всё.

– Зачем ты приехал сюда, Андрей? – Макс вздёрнул бровь, сложив руки на груди, и Воронов невольно улыбнулся. Будь здесь зеркало, он показал бы этому сукиному сыну, насколько они похожи сейчас. Тот ведь и не понимает этого сам.

– Наверняка, Дарина сказала тебе, что я многого не помню. Зачем прилетать к тому, кто считает тебя врагом? Ты мог бы дождаться, пока Даша познакомит меня со всеми новостями вашей, как я понял, большой и дружной семьи, и приехать тогда?

– Даша может познакомить тебя с Максом, которого знает она. А я пришёл напомнить тебе о том Максе, которого до неё знал я. С Максом, который спина к спине дрался со мной и с отцом. С Максом, который, рискуя жизнью, спасал мою дочь из рук ублюдков. С Максом, который наравне с нами воевал с любым злом, желавшим поставить НАШ клан на колени, и каждый раз выходил из этой войны победителем. Дарина знает тебя, как своего мужа и отца своих детей, а я тебе напомню, каким братом и сыном ты можешь быть.

Воронов резко подался и схватил за запястья обеих рук Макса, пристально глядя в прищуренные синие глаза:

– И чёрта с два я тебе позволю помешать мне в этом!

Зверь тихо выматерился, и Граф отцепил свои руки, едва не выругавшись за то, что допустил мимолётную слабость. За эти годы Макс не раз заставлял его вспоминать, каким зверем он является, но как бы парадоксально это ни было, – никогда по отношению к самому Андрею.

Воронов снова откинулся на спинку своего стула и, взбалтывая бокал с янтарной жидкостью и не глядя на брата, продолжил:

– Я могу рассказать тебе многое. Но не хотелось бы хвастаться или вызывать в тебе даже не знаю…благодарность что ли. Чтобы ты чувствовал себя должником. Хотя, блядь…мы до хрена друг другу должны за спасенные задницы.

***

Меня раздражала его уверенность в моём доме. Меня чертовски бесило даже то, как он разговаривал со мной: так, будто это было нормой – вот так сидеть в моём кабинете и, растягивая бутылку виски, обсуждать что бы то ни было. Ни хрена это не было нормой. Это было неправильно. Это было самое невероятное из того, что я могу представить себе. Наша с ним норма – это взаимная ненависть и борьба за власть. Наша норма воняет предательствами и смертью друзей, а не совместными посиделками по праздникам.

И когда подонок схватил меня за руки, я зарычал, возвращая его в свою действительность. Добро пожаловать в реальность Зверя, в которой тебя, как минимум, не любят, благородный Граф! Мне плевать, что у вас происходило за это время! В моём мире ты всё еще находишься в шаге от того, чтобы я вцепился тебе в горло мертвой схваткой. И только благодаря сестре, у тебя есть расстояние в этот самый шаг.

Я прикурил сигару, не чувствуя её вкуса, во рту горчила плохо сдерживаемая злость.

– Должником? И ты хочешь сказать, Воронов, что я спасал твою задницу, а ты мою? Давай, удиви меня…брат. Расскажи, что ты это сейчас придумал!

Воронов усмехнулся:

– Ты одновременно и прав, и ошибаешься. Я спасал твою задницу потому что ты МОЙ БРАТ! И я узнал об этом! Потому что кровь не вода!

Я засмеялся и похлопал ему:

– Смешно. Признаю. А потом явился добрый ангел и воскресил самого мерзкого дьявола, спас его от смерти.

– Да, а потом то же самое делал ты. Для меня. И по той же причине. Каким бы невероятным это тебе ни показалось.

Воронов не лгал. Периодически он мялся, возможно, недоговаривал, но лжи я не ощущал.

– Знаешь, Макс, с тех пор, как ты встретил мою сестру, а она тогда была еще ребенком, мы перестали враждовать.

– То есть ты хочешь сказать, что девчонка…начала крутить со мной будучи малолеткой? – я сделал большие глаза, наклоняясь к нему через стол и пододвигая к себе бутылку с виски, стоявшую возле его руки, – зачем мне это было нужно? Я что стал педофилом?

– Мне кажется, это не самое главное из того, что должно интересовать тебя, так? – Он посмотрел на меня, и я кивнул. Он был прав. Сейчас мне куда важнее было узнать другое.

– Значит все же педофилом я не был. Это утешает. Видать подождал пару лет.

– Ты не ответил каким образом я … в перестал быть вашим врагом?

– Ты многое сделал для клана, для меня, для отца, – Воронов остекленевшим взглядом смотрел на то, как разливаю в пустые бокалы алкоголь, – В еще ты полюбил мою сестру, которая была безумно мне дорога. Или ты думаешь, что это ты ввёл в нашей семье традицию отказываться от вражды ради женщины?

Это его «в нашей семье»…снова по нервам резануло. Грёбаный ад! Я привыкну к этому когда-нибудь? Он произнес эти слова так естественно, словно привык. Словно это само собой разумеющееся. Словно я не должен был сжимать до треска стакан пальцами, потому что это тоже не про меня – семья. И не просто семья, а одна семья с ним.

– А я смотрю, у вас с братом, с тем братом, это…как ты там сказал? Семейное? Отказываться от всего ради женщины? Еще твой отец так поступил, как мне помнится.

***

– Наш отец, – Андрей поправил его чисто машинально и тут же замолчал, заметив, как у Макса заходили желваки. Интересно, успели ему рассказать о смерти отца? До сих пор Зверь не произнес ни слова о нём, возможно, уже знает, – Твоя женщина, брат, – как же непросто называть братом вот этого ублюдка, но Граф дал себе мысленное указание делать это почаще, чтобы не только Зверь привык к этому обращению, но и он сам, – оказалась достойной намного большего, чем всё.

Андрей сглотнул, глядя в абсолютно пустые глаза Макса. Единственное, что он там видел – заинтересованность. Ни одного отблеска воспоминаний. Как же они вернут его, если этот подлец ни черта не помнит? Просто рассказать – ничтожно мало. Этот Зверь не испытал и толики того, что тот перенес на своей шкуре…И даже, когда её с него живьём сдирали, тот Зверь обрастал новой шерстью, еще более плотной. Обрастал во имя своей жены и семьи. А этот…Андрей говорил, но чувствовал, что его слова, подобно камням, лишь стучат по броне этого Зверя, и Граф понятия не имел, как подступиться к нему поближе.

И он решил про себя быть честным с ним. Настолько, насколько вообще можно быть честным с этим Максом. Быть честным, чтобы подобраться поближе и вонзить в эту броню острый меч, который вскроет гребаные пластины и заставит его, наконец, почувствовать боль, которую испытывают сейчас и Влад, и Марианна, и ее дети.

Но ублюдок, сам того не ведая, первым нанёс удар боли, и Влад стиснул челюсти так, что заболели зубы, услышав его вопрос.

– Моя женщина, говоришь? А твоя? Твоя, Воронов, где? Я слыхал ты второй раз женился…

Глава 5

Я улыбнулся, ощутив волну боли, которая накрыла его. Я демонстративно вдохнул её в себя. О, да, Граф, кажется, я нашёл твою слабую сторону. И мы оба знаем, что я обязательно использую ее против тебя. Нужно будет узнать у Радича. Вряд ли Дарина расскажет мне о таком.

И я оказался прав, потому что Воронов так же демонстративно бросил взгляд на часы и сказал:

– У меня сегодня назначена встреча с местной властью. Об открытии новой фабрики. Между прочим, твоей фабрики. Я предлагаю тебе поехать со мной на эту встречу. Ты многое не помнишь, – он явно пытается сгладить повелительный тон своих слов, – хотя не сомневаюсь, что Радич, который тут всю ночь проторчал, тебе так же многое поведал.

– Граф хочет наглядно продемонстрировать свое покровительство, я понял. Заманчивое предложение, Воронов, но я откажусь, – он раздражённо забарабанил пальцами по столу, – ты прав – Радич мне и об этой встрече рассказал. Так что я в курсе дела. А если ты всё же хочешь помочь мне, – я замолчал…Последние слова вырвались невольно, и я уже мысленно проклинал себя за них. Я ведь мог спросить у Дарины. Хотя нет. Сукин сын был прав: кроме него, больше некому мне рассказать об этом.

– Расскажи мне об…о Савелии.

***

Воронов грустно улыбнулся, увидев, как изменился взгляд брата. Теперь он не смотрел на Андрея, скорее, обшаривал глазами помещение кабинета, останавливаясь то на корешках книг, то на стенах, то на мебели.

Возможно, это первая его победа, ничтожная, но очень важная именно потому что первая. Граф дал слово самому себе, что заставит этого недоверчивого сукиного сына капитулировать и признать себя частью их семьи.

– Он любил тебя, знаешь? С того мгновения, как узнал, что ты его сын. Он корил себя за то, что не видел раньше вашего сходства. За то, что позволил тебе пережить всё то, что ты пережил.

Зверь усмехнулся, вздернув бровь, но Граф вдруг ясно увидел в этой нарочитости горечь, которую Макс пытался скрыть.

– Видимо, наличие троих племянников и дочери подростка, сделало тебя сказочником, Воронов. Но я в сказки всё же не верю.

– Ну у меня есть еще и младший сын. Так что сказки я обычно читаю ему. Кстати, какого-то дьявола он похож на тебя. Такой же упрямый чертик.

Андрей ожидал привычной самодовольной улыбки или хотя бы удивления, но в глазах Макса всё была всё та же пустота, и Граф сжал ладонь в кулак, глубоко вдыхая и напоминая себе, что не должен ожидать от брата тех чувств, на которые он пока неспособен. Долбаное «пока», которое заставляло ощущать себя таким же опустошённым.

– Он действительно любил тебя. Ты так на него похож. Помимо внешности. В чём-то даже больше, чем я. Одно время он даже был с тобой близок больше, чем со мной.

В этот момент дверь сзади открылась, и Андрей, не оборачиваясь, понял, что в кабинет вошла Дарина.

Взгляд Зверя изменился, и Граф едва не вскинул руки в победном жесте. Наконец-то. Опостылевшая пустота сменилась не просто заинтересованностью. Взгляд Зверя заполыхал. И Граф мог поклясться, что увидел в нём всполохи как похоти и чисто мужского интереса, так и неожиданной для Зверя теплоты.

– Я хотела спросить, возможно, вам что-нибудь нужно?

Лгунья, она пришла проверить, не поубивали ли они друг друга. Возможно, тишина ей показалась подозрительной. Андрей прикрыл рот ладонью, пряча улыбку, когда Макс весь подобрался, напрягаясь и пожирая голодным взглядом жену. Всё же хорошо, что кое-что в этом мире не меняется. Где бы они ни были, какие бы сложности им ни приходилось перенести, чего бы их ни лишили, этим двоим достаточно было просто увидеть друг друга. И для них всё вокруг исчезало.

Дарина подошла к брату и положила руку на его плечо, сжимая, и Андрейприщурился, глядя на Макса. Понимает ли Зверь, что это провокация чистой воды? Что жена проверяет его? Навряд ли. Потому что он с шумом отодвинул свое кресло и уже через секунду оказался возле жены.

***

Перехватил ее за запястье и повел к двери, процедив сквозь зубы:

– Мы сообщим, если нам что-нибудь понадобится.

– Хорошая сигара и старый добрый виски, что еще нужно для мужского разговора? – донеслось сзади, а я стиснул руки в кулаки, желая врезать ему. Когда увидел, как она положила руку ему на плечо, меня от злости перекосило. Не будет моя женщина других мужиков трогать! Я лучше ей руку оторву, чем позволю так себя унижать. Но, бл**ь, ведь было что-то другое, Зверь? Ведь не только из-за этого ты вихрем через стол пронесся, чтобы скинуть её руку с его плеча? Ведь почему-то внутри ревностью всё скрутило так, что захотелось Воронова в стену впечатать и кулаками в него вбивать, что нельзя мою жену обнимать, нельзя смотреть на нее и улыбаться её прикосновением. Потому что МОЯ! И плевать что считает её сестрой. Моя она! Я так решил.

Когда дверь за Дариной закрылась, подошёл к Графу, внимательно наблюдавшему за нами, и, схватив его за грудки, прорычал:

– Слушай сюда, Воронов! Я плевать хотел на то, как ты её называешь! Даже если она твоя сестра, я запрещаю тебе притрагиваться к ней, понял?

Я не ожидал, что уже через мгновение этот сучий потрох впечатает меня в стену, схватив за горло рукой и, оскалившись, так же медленно процедит:

– Слушай сюда, Зверина! Дарина моя любимая и единственная сестра, и я убью любого, кто оспорит это! И я плевать хотел на твою одержимую ревность! Я буду обнимать и любить свою сестренку так, как посчитаю нужным. И в следующий раз, если ты, извращенец конченый, позволишь думать о нас с ней в таком контексте…я тебе все кишки выпущу, и ни одна тварь на свете больше не воскресит тебя. Понял?

Схватил его за запястье и прохрипел:

– Твою мать, Воронов! Я никогда не уважал тебя так, как сейчас.

И это было, мать его, абсолютной правдой. Потому что я чувствовал от него такую ярость в этот момент, которую не чувствовал никогда. И он верил в то, что говорил, он действительно видел в ней только свою сестру.

Воронов удовлетворённо кивнул, убирая руку…а говоря на моем языке, совершая непоправимую ошибку. Я размахнулся и ударил его кулаком в челюсть так, что костяшки пальцев болью обожгло. А этот психованный франт склонился над столом, демонстративно поправив ладонью челюсть, и громко рассмеялся.

Затем рухнул на свой стул и, продолжая смеяться, произнёс:

– Так что тебе уже донёс твой Ищейка?

Сказал таким тоном, будто Ищейка действительно был близок ко мне. Воронов славился своим благородством, а не глупостью.

Я пожал плечами и начал рассказывать о нашем разговоре со Стефаном. О том, как он принёс с собой несколько стопок бумаги, которые оказались договорами, ожидавшими срочного подписания. О том, как спокойно и безучастно Ищейка рассказывал о роли моей компании в европейской системе металлургии и золотодобычи. О том, что моей жене приходилось уже взваливать на себя семейный бизнес, и, более того, что некоторыми делами занималась сугубо она лично. Радич вскользь упомянул о том, что я теперь член этой семьи тем самым подтверждая слова Дарины. Правда, крыса очень ловко увела в сторону мой вопрос о родителях жены, сославшись на экстренность некоторых деловых вопросов, не предполагавших задержки. Видимо, это была своеобразная месть за тот разговор в клубе.

О том, что Радич подробно рассказал мне об угрозах спецов и об уничтоженных доказательствах моей вины в убийствах мразоты, пачкающей город, я решил не упоминать. Стеф осторожно заметил, что приказ об изъятии и уничтожении любых улик отдавала именно Дарина.

И пока единственными, кому я начинал доверять, были именно она и Ищейка, но никак не Воронов.

Глава 6

Глава 6

Мне казалось, что я хожу по минному полю вслепую. Я вроде знаю, где могут прятаться эти самые мины, но иногда создается впечатление, что здесь все перезаминировали заново. После приезда брата прошло две недели. Безумно тяжелые и в то же время какие-то невероятные. Я попросила Андрея пока что дать нам это время и так же сдерживать всех остальных от желания увидеться и поговорить с Максимом. По крайней мере, до того момента, когда он хотя бы немного будет к этому готов. Я знала, что это непросто и что дети изнывают от желания хотя бы услышать его. Особенно Марик, который еще не обладал сдержанностью своих брата и сестры. Им было тяжело прятать свои эмоции, каждый раз в наших разговорах я слышала это нетерпение, это искреннее и отчаянное желание увидеть Макса. Но они ждали…Так же, как и я.

Но я так же знала, что очень скоро нам все же будет нужно устроить прием в честь возвращения Максима и показать всем тем, кто так радовался его смерти, что они могут опять попрятаться в свои норы и трусливо трястись от страха, ненависти и зависти. Только к этому времени Ник должен иметь представление обо всем, что происходит сейчас в нашем клане.

Никогда за все то время, что я с Максимом, мы не проводили столько времени вместе. В этом было особое острое удовольствие, и иногда я совершенно забывала о том, что это не тот Макс, который был со мной всегда, что он совершенно другой, и могла взять его за руку или вдруг неожиданно для себя самой прижаться к его плечу в машине. Но он всегда вздрагивал и невольно отстранялся от меня. Я физически чувствовала, как мой муж напрягается изнутри от этих проявлений близости. Они для него настолько неестественны, что ему стоит огромного усилия воли сдерживаться, чтобы не оттолкнуть меня. Нет, я конечно, видела, что он меня хочет. Даже больше – я это чувствовала каждой клеточкой своего тела. О, он умел это показать одним взглядом или намеком. А меня бросало в кипяток от этих потемневших глаз и трепещущих крыльев идеального носа, от подёргивания верхней губы и напряжения в сжатых челюстях. Но если для Максима мои проявления нежности были слишком, то для меня сейчас было слишком всё, что касалось секса с ним. От одной мысли об этом меня одновременно пронизывало и диким бешеным возбуждением, и в то же время настолько сильным внутренним сопротивлением, что последнее заглушало даже едкий и невыносимый голод по его ласкам. Он это чувствовал так же, как я чувствовала его напряжение.

После того диалога в его кабинете, когда я сорвалась вместе с ним и покатилась в свою собственную бездну адской зависимости от его прикосновений и неумолимой, настойчивой похоти, я боялась, чтобы это не повторилось снова. В тот момент я чувствовала, что нужна ему. Необходима, как воздух, как глоток кислорода. Это заглушило доводы разума, и меня рвануло навстречу его порыву в той привычной невыносимой жажде отдать ему всю себя, чтобы заглушить его боль.

И я не забуду собственной реакции на каждое прикосновение. Сколько лет я с этим мужчиной, сколько лет он творил со мной в постели всё, что могут творить двое, когда доверие приобрело космические масштабы, но я ни разу за все эти годы не испытала пресыщения или спада моего ненормального влечения к нему. Мне казалось, оно нарастает, выходит на новый уровень, на запредельную чувствительность и чувственность, которые пробуждал только изменившийся тембр его голоса или потемневший взгляд. Я никогда не знала, что именно меня ждет сегодня в его объятиях. Каким он будет со мной этой ночью или в этот самый момент – опустит вниз на колени, превращая в покорную шлюху, готовую принять от него любую грубость, боль и унижение, которую можно трахать всеми грязными способами; или даст шаткую власть в мои руки и позволит доводить его до озверения, чтобы потом немедленно отобрать контроль; или же будет издевательски нежным. Да, именно издевательски, потому что в нежности этого зверя, когда он одержим желанием, на самом деле ее нет и вовсе – это лишь метод манипуляции и проявления собственной власти, когда я ору под ним и обливаюсь слезами от каждого легкого прикосновения, а он и не думает дать желанную разрядку, заставляя плакать и умолять, извиваться и ненавидеть его в этот момент так же сильно, как и хотеть получить до конца. Лишь одно оставалось неизменным – я всегда, двадцать четыре часа в сутки чувствовала страсть своего мужа и реагировала на нее мгновенным возбуждением.

Реакция возросла в тысячи раз от моего голода по нему за все это время, от тоски, от отчаяния. Только от первого прикосновения рук к моему телу и жадного рта, впивающегося в мои губы, меня начало лихорадить в адском приступе сумасшедшего желания получить его сейчас…немедленно. Но я рада, что брат помешал, потому что потом я бы себя за это возненавидела.

Может быть, я сошла с ума, но мне казалось, что это было бы изменой моему Максиму с этим чужим и циничным мужчиной, который жаждал мое тело, словно охотник, наметивший добычу и не имеющий возможности её получить в ту же секунду. А когда получит, растерзает, обглодает до костей и вышвырнет за ненадобностью. Потому что этому Максу не нужна моя душа и мое сердце. Он понятия не имеет, насколько сильно сжимает сейчас пальцы, в которых они трепыхаются и истекают кровью по его руке, а он давит и давит, не давая передышки ни на секунду. Сейчас для него это не имеет никакого значения.

И все же Максим начал меняться именно с того разговора. Неуловимо. С каждым днем понемногу. Но я чувствовала, как исчезает лед равнодушия из его глаз. Как в них иногда мелькает то самое тепло, или они внезапно становятся невыносимо мягкими…мучительно, ядовито пронзительными и тянут в себя, тянут на дно. Я почувствовала эти перемены на каком-то ментальном уровне. Словно та самая нить, которая была прошита через нас обоих рваными, уродливыми стежками, натянутая до предела, до адской боли с моей стороны, вдруг ослабила натяжение, и от этого запредельного облегчения щемило сердце.

Большую часть времени мы проводили в офисах компаний, куда ездили, чтобы ввести Макса в курс дела и снова познакомить с работниками и руководством, для которых он был непосредственным начальником.

Конечно, им было совершенно не нужно знать, о том, что их господин и хозяин не помнит ни одного из них. Но Макс справлялся превосходно. Никто ничего не заподозрил или, по крайней мере, если и видели некие странности, они все же были слишком незначительны, чтобы обратить на них пристальное внимание.

Я смотрела через стеклянную стену своего кабинета, как мой муж расхаживает по офису, украдкой поглядывая на своих работников и обращая внимание на надписи на кабинетах, бейджиках служащих. Только я понимала, что он сканирует местность, запоминает, записывает внутри себя. И самое поразительное – уже не забудет. Иногда я видела, что он растерян и чего то не знает совершенно.

Тогда я торопилась вмешаться и внезапно появлялась рядом. Он бросал на меня раздраженный взгляд, а я выразительно ему улыбалась и просила подняться со мной в кабинет. После очередной подобной выходки он с такой силой сдавил мою руку, что у меня потемнело перед глазами, но я вытерпела, а уже в кабинете крикнула ему:

– Или не срывайся на работниках…или ты можешь оставаться дома. Держи себя в руках.

Тогда он впечатал меня в стену и, оскалившись, прорычал мне в лицо:

– Что за ультиматумы, девочка?! Тебе не кажется, что ты много на себя берешь?

– Не ультиматум, а попытка вернуть тебе тот железный контроль, которым ты обладал раньше. Попытка вернуть того Макса, для которого его положение и достижения в этом мире значили намного больше, чем примитивная ярость. Попытка вернуть того Макса, который умел контролировать любую свою эмоцию.

– Хочешь сказать, что сейчас я не умею этого делать?

Пальцы все также сильно сжимали мое горло, а глаза полыхали. Я понимала, что перегнула палку, что попыталась диктовать ему условия, но отступать нельзя. Медленно выдохнула:

– Ты всегда умел это делать.

Накрыла его запястье ладонью. Но не сжала. А, глядя в глаза, прошептала.

– Я хочу, чтобы ты вернулся к нам. Невыносимо хочу, чтобы ты не потерял ничего из того, что тебе принадлежит по праву и достигнуто адским трудом и годами ожиданий.

– Я никогда не теряю то, что принадлежит мне.

Ослабил хватку, продолжая смотреть мне в глаза.

– Все здесь твое. Этот бизнес, эти офисы, эта жизнь, которой раньше у тебя не было. Всего этого ты добился сам…

– И ты, – самоуверенно сказал он, – верно?

– И я, – ответила и провела пальцами по его запястью, – Разве твоя злость и привычка не отказывать себе ни в чем стоят того, чтобы этого лишиться?

– А кто сказал, что все это мне нужно сейчас?

Ударил. Больно ударил. Так, что перехватило дыхание, и я медленно закрыла глаза. Я выдержу. Должна выдержать. Этот далеко не последний. Будут еще. Будут удары намного сильнее этого.

– Спецслужбы идут по твоему следу. Идут с маниакальным упорством. Это будет крах всей нашей семьи. Да, я приказала уничтожить все улики, стереть все данные, замести все следы, но это не значит, что они ничего не найдут. Это не значит, что я смогу и успею замести эти следы снова…Это не значит, что я захочу их замести снова.

Распахнула глаза и встретилась с его сверкающим взглядом.

– Ради чего замела? Ради семейства своего? –усмехнулся, а в глазах уверенность в своей правоте такая, что хочется её пощёчиной стереть, – Испугалась положения лишиться?

Тяжело дыша, стиснула челюсти, рывком сбросила его руку со своего горла. Я сжала пальцы в кулаки, а он с насмешкой смотрел на меня.

– Ненависть, девочка? Да, когда кто-то угадывает твои искренние намерения, это дьявольски злит. Какая же ты честная сейчас. И куда только девалась вся любовь?

Вцепилась в его рубашку и дернула Макса к себе.

– Ради того, чтобы тебя не сцапали. Ради того, чтобы я не сдохла от тоски по тебе после того, как это случится.

– А ты бы сдохла от тоски? – впечатал обратно в стену, с поразительной легкостью, выкрутив мне руки за спину. Опустил взгляд на мои губы и снова посмотрел мне в глаза, и опять это головокружительное падение в высоту его грозового неба, которое отражается в насыщенно синем взгляде.

– Да…я и подыхала от нее все это время, пока тебя не было. – и вздрогнуть, когда это небо пронизало всполохами и зигзагами страсти.

– Но ты живая…, – пальцами по моим глазам, щеке, костяшками лаская, зарываясь у виска в мои волосы, скользя к затылку. И от изнеможения закатываются глаза, невольно трусь щекой о его запястье. Гнев растворяется в бешеной волне отчаянной нежности, от которой до боли режет сердце надеждой.

– Потому что ты вернулся…и я воскресла, – тихим шепотом, начиная дрожать под его взглядом.

Впивается в мой рот жадным поцелуем. Опаляюще диким и алчным, сжимая пальцами мои скулы, чтобы не увернулась, проталкивая язык глубоко, сплетая с моим языком. С таким же стоном и голодом, который испытывала и я.

Разрушая этот трепет своим ураганом. Пламенем сжигая нежность в горящие угли. И она растворяется, превращаясь в магму. Обжигает кипятком легкие.

Эйфория… мгновенная реакция… нирвана от понимания, что он почувствовал… отозвался. Невольно. Как жуткий хищник, удивившийся поведению добычи, которая стонет в его руках, закатывая глаза от страсти, и при этом знает, что ее сожрут.

Глава 7

Схожу с ума с каждым его вздохом и движением языка. Кусает мои губы, и меня швыряет из крайности в крайность, из нежности в лихорадку. Потому что сдирает одежду, сминает грудь и властно задирает юбку, проникая голодными руками между ног. Не отпуская мой рот, продолжая его терзать. Забирая дыхание и стоны. Взвиться от прикосновения пальцев и наглого пощелкивания языком. Ощутил, насколько хочу его, а меня током пронизывает от его ласк. Да и не ласки это. Это заявление прав. Их беспрекословное утверждение.

И опять, как хлыстом по нервам осознание, что все это ненастоящее. Мимолетное и не значительное, я останусь в живых, умирая от любви к нему и буду корчиться в мучительной агонии вечность.

Задыхаясь, уперлась руками ему в грудь, отталкивая, отпихивая от себя с такой яростной силой, что он отшатнулся назад, а потом снова набросился, но я резко отвернулась, впиваясь ему в плечи ногтями.

– Нет! Слышишь – НЕТ!

Отшвырнул мои руки и в дикой ярости ударил ладонями по стене у моей головы с обеих сторон. Отсекая все пути к бегству.

– Почему, мать твою?! Какого хрена ты играешься со мной? Ты, бл**ь, не девственница, и я уверен, что трахал тебя тысячи раз! И в этом кабинете тоже!

Вижу эту злость в его глазах, граничащую с бешеной страстью, от которой его самого трясет, как в лихорадке.

Стиснула пальцами блузку на груди, тяжело дыша и глядя ему в глаза.

– Потому что, если сдохну я, ты, возможно, немного огорчишься…не более. Вот почему. А раньше…

Резко поднял руку в предостерегающем жесте…и я осеклась, глядя как тяжело и шумно он дышит, пытаясь успокоиться, сжимает пальцами переносицу.

– Если не будет как раньше никогда? – хрипло и в то же время беспощадно.

– Значит…и этого не будет. Не со мной. Потому что тогда какая разница с кем…верно?

Оттолкнула его руку, отходя к окну, быстро одергивая юбку и застегивая блузку. Услышала, как за ним захлопнулась дверь, и зажмурилась, впиваясь пальцами в подоконник, так привычно прислоняясь пылающим лбом к холодному стеклу. Не могу! Боже! Я так больше не могу…я ломаюсь, прогибаюсь под ним, я скоро не выдержу, и тогда что от меня останется?

Я так не хочу опять умирать. Мне страшно. Мне до безумия так страшно снова почувствовать адскую боль потери, что я лучше буду задыхаться и плакать от неудовлетворенного желания, чем собирать по осколкам свою растоптанную гордость после того, как он меня выкинет в корзину как «отработанный материал».

Но именно с этого дня что-то изменилось. Я ожидала, что он разозлится и его снова отшвырнет от меня на несколько шагов назад, но нет, случилось с точностью до наоборот. Он сменил тактику…или принял для себя какое-то решение.

Только перед этим окунул меня в адскую бездну. Мы не разговаривали сутки. Я уехала в другой офис, а когда вернулась, его не было дома. Не было весь день и всю ночь…Сотовый он отключил. Стефан тоже не знал, где он находится. Я решила, что Максим больше не вернется. Что своим отказом я оттолкнула его от себя, и он решил послать все к дьяволу. Я прорыдала до самого утра, проклиная свою гордость, проклиная бессилие…проклиная свою любовь к нему.

Представляя, как буду жить после этого разрыва, как переживу это снова. И понимала, что меня разламывает от боли уже сейчас, а потом я просто сойду с ума. Увижу его с другой и буду гнить изнутри день за днем, пока от меня не останется ничего, кроме пепла. Я довела себя до наивысшей точки самоистязания. До какого-то отчаянного исступления. Рыдала на полу, обломав все ногти и всхлипывая, не в силах успокоиться.

А утром мне принесли букет ромашек и записку.

«Так было раньше?»

И я снова разрыдалась. Теперь от облегчения и улыбаясь сквозь слезы. Поднесла ромашки к лицу и втянула их запах. Да. Так было раньше. Ромашки каждый день, где бы он ни находился. Но как он узнал об этом? Кто сказал ему о ромашках?

Но ведь узнал…Это дорогого стоило.

***

Я не знаю, что именно произошло, но я вдруг поняла, что это значит, когда Макс Воронов принял какое-то решение сам. Я больше не чувствовала напряжения, когда он приближался к подчиненным, потому что из его глаз исчез этот блеск ярости на всех и на каждого, кто хоть чем-то его раздражал. Он начал держать себя в руках как с окружающими, так и со мной. По ночам я сидела в комнате Таи, закрыв дверь на ключ и ждала, когда он разнесет её в щепки, чтобы взять то, что считал своим…даже больше – то, что и так всегда принадлежало ему. Но Максим ко мне не приближался и больше не давил. Хотя я иногда слышала его шаги по коридору. Слышала, как подходит к моей комнате и, тяжело дыша, ждала, когда она распахнется от удара. И я понимала, что не смогу долго его сдерживать. Либо я покорно и унизительно упаду на колени, либо он найдет другую. С такими, как он, долго играть не получится. Ведь он выигрывает всегда. Я слишком слабая, чтобы выйти победителем в том сражении, в котором он имеет уровень «Дьявол». И мною овладевало отчаяние. Я была загнана в тупик и стояла там, зажмурившись в надежде и ужасе, что вот именно этой ночью Максим сломает меня окончательно. Я ошибалась. Он пока не собирался этого делать. Либо сменил тактику.

Помню, как приехали партнеры из Германии, которые раньше имели дело с Леонидовым, а теперь вели весь бизнес с Максом и Романом. Это была очередная попытка заключить сделку по поставкам медицинского оборудования и передовых препаратов для нашей лаборатории в научном центре. Новый проект, которым занимался мой муж и его помощник. Лицензию на эксклюзивные поставки пытался так же заполучить Арно де Флавуа, владелец французской компании. Окончательное решение Курт фон Рихтер, который владел корпорацией по разработкам новейших технологий в Берлине, так и не принял при последних переговорах по телефону. Француз, видать, перебивал нашу цену или сулил некие иные блага, о которых мы не знали. Но все же те так и не приняли решение. Либо боялись разрушить отношения с моим мужем, либо все же надеялись получить от нас больше.

Когда Курт позвонил Максиму, мы как раз обсуждали со Стефаном открытие филиала одной из нефтяных компаний в Китае. Выясняли, какие связи остались там у Макса и сможет ли он восстановить их снова, чтобы компания развернулась на китайском рынке так же быстро, как это случилось в Европе, отметая всех конкурентов в данной нише, особенно учитывая нынешние потребности страны Восходящего Солнца в потреблении энергии. Собственная добыча нефти в Китае осложнена высокой себестоимостью и низким качеством, что сулило нашей фирме бешеную прибыль. Но все же встреча с Куртом была нам не менее важна, если не более.

Но именно эта сделка требовала от Максима того самого терпения и дипломатичности, которых в нем сейчас не было. Прежний Макс изучил своего потенциального партнера вдоль и поперек, а я не участвовала в этом проекте и не знала, о чем конкретно шла речь. Так что нам предстояло вести беседу вслепую.

Максим немного нервничал, когда готовился к встрече, но тщательно это скрывал. Но, когда мы сели в машину, я заметила, что он неправильно завязал галстук, и с трудом сдержала усмешку. Ему их завязывала я, потому что он ненавидел «удавки» и категорически не носил. Только по особым случаям. Обычно, когда я завязывала узел, он делал страдальческое лицо и закатывал глаза, проклиная и изобретателя, и идиотские правила дресс-кодов на некоторых мероприятиях.

Заметил, что я усмехнулась, и тут же посмотрел на меня, а потом опустил взгляд на свою рубашку.

– Что?

– Одно точно остается неизменным – ты ненавидишь галстуки.

– С чего ты взяла, что это осталось неизменным?

Теперь я рассмеялась.

– Судя по тому, как ты его завязал, ты это делаешь или впервые, или …

– Да чтоб он сгорел в аду, этот фон Рихтер! Я просмотрел десять роликов, как завязывать эту хрень. Без удавки никак нельзя было? Без нее я стану менее убедительным?

Он так забавно злился, что я просто не могла сдержаться и уже хохотала.

– Дай я.

– Ну его к черту! – дернул за узел, и тот затянулся, сильнее вызывая в нем приступ ярости, – Я не мог носить эту дрянь раньше. Никогда в это не поверю.

– Ты и не носил, – я потянулась и развязала узел, – только иногда, и его тебе завязывала я.

– Сделай одолжение – завяжи и сейчас, иначе я раздеру его на ленточки.

Пока я завязывала, чувствовала, как он дышит мне в макушку, и продолжала тихо смеяться. А когда подняла голову, он тоже улыбнулся так натянуто и ужасно, что теперь я просто расхохоталась.

– Что смешного? Я выгляжу с ним как идиот?

– Нет, ты смешно злишься.

– Значит, я, по-твоему, смешной?

Резко оскалился и зарычал мне в лицо…, где-то там, на дне синевы вспыхивало веселье, или мне показалось.

– Очень неплохо, но я не поверила.

– Да?

– Да.

Он откинулся обратно на сидение.

– А я и не старался.

Отвернулся к окну и молчал несколько минут. А потом вдруг резко наклонился ко мне и укусил за шею, довольно ощутимо. Но тут же вскинул голову и приподнял брови, словно вопрошая, насколько ему удалось меня напугать в этот раз. Я расхохоталась, все еще удерживая его за галстук и невольно притягивая к себе.

– А так тоже не страшно?

– И так нет, – захлебываясь смехом.

Я не верила, что это происходит, что он снова шутит со мной. Потому что эти несколько недель мне казалось, что он не умеет смеяться и шутить вообще. Ничего, кроме ядовитого сарказма и ухмылок. Ничего, кроме ледяного равнодушия или вспышек примитивной похоти, а иногда и ярости с недоверием.

Притянул меня к себе за плечи, грозно нахмурив брови.

– Да как ты смеешь смеяться над Зверем, несчастная?

Я сделала фальшивую гримасу ужаса, и теперь рассмеялся он.

– Да как я смею, Ваше Хищное Величество?

– Вот так. Знай свое место, женщина. Над мужем не насмехаться.

Все еще удерживаю его за галстук, чувствуя, как по телу впервые разливается тепло.

– Как же я соскучилась по твоему смеху, любимый. – и улыбка пропала с его лица так же, как и с моего.

В этот момент я невольно снова прильнула к нему, склоняя голову на плечо и прижимаясь всем телом. Не оттолкнул. Обнял за плечи и провел рукой по волосам. Внутри защемило от тоски по вот таким нам. Когда мы могли дурачиться, словно дети, и он смешил меня, поднимал мне настроение и чутко его улавливал. Сейчас произошло именно это…он, словно понял, насколько мне нужно почувствовать его ближе. Максим всегда был тонким психологом…если хотел этого сам.

Встреча с немцами прошла на высшем уровне. Мой муж был само очарование. Хитрое, наглое, опутывающее паутиной очарование. Я не вмешивалась в беседу. Я наблюдала за тем, как он ловко лавирует между подводных камней, которые подсовывает ему Курт, потирая свою рыжую бороду и пытаясь подловить Максима на том или ином слове, чтобы выгадать для себя условия получше или понять, в чем подвох. Но уже минут через десять мой муж полностью контролировал и тон беседы, и ее направление. А я ловила себя на том, что просто жадно за ним наблюдаю. Слушаю его голос, замирая от наслаждения и восхищения. Какой же он…невыносимый. С легкостью убеждает Курта, навязывая тому свою волю, с улыбкой, от которой у меня самой мурашки бегают по коже…и через какое-то время я начинаю понимать, что здесь происходит нечто иное. Это не просто беседа – Максим использует внушение. Я раньше увлекалась разными вебинарами и мне были знакомы многие техники. Возможно, невольно. Потому что не знает о них. Он просто как будто проникает в мозг немца и заставляет того принимать решения, помимо его воли, подписывать все бумаги. В ту же секунду по моей спине прошла волна ледяного холода…А ведь я и сама забыла, кто он такой на самом деле. На что может быть способен…Этот человек был в тылу чеченов, притворяясь одним из них. Этот человек работал на отряд карателей спецслужб и выбивал из людей признания…хладнокровно их казнил. Человек ли это вообще?

Когда немцы ушли, я сказала ему об этом…точнее, спросила, что он сделал, почему немец согласился. Максим рассмеялся и с довольным видом сунул подписанные бумаги в папку.

– Какая разница? Главное – я его не убил. И поверь, мне хотелось это сделать раз десять.

– Верю. Когда ты в прошлый раз с ним говорил по телефону, ты сказал мне то же самое.

Взгляд моего мужа потеплел, и у меня так же резонансом стало тепло внутри.

– Оказывается, я предсказуем?

– Нет, просто я тебя знаю.

– Чувствуешь, ты хотела сказать, – поправил он и улыбнулся мне. К этим переменам в настроении так сложно привыкать снова. И я снова на минном поле. Страшно оступиться и нечаянно все испортить. Особенно сейчас, когда он уже второй раз за сутки мне улыбнулся своей невыносимой улыбкой, от которой у меня захватывало дух и подгибались колени. Да, я все же не привыкла к его красоте. И никогда не привыкну, потому что она имела столько невероятных оттенков: от грубой и кровожадной красоты хищника в разгар раздирания жертвы на части до ослепительно невыносимой ледяной или жгуче, огненно-порочной. Но именно сейчас она заставляла дрожать каждый нерв на теле от неверия, что Максим действительно мне улыбается.

– Чувствую.

– Мне начинает нравиться, что ты меня чувствуешь.

Глава 8

После встречи он уехал вместе со Стефаном в научный центр, а я осталась в офисе завершить уже свои собственные незаконченные дела по благотворительному фонду.

Ближе к вечеру спустилась на парковку. Я настолько увлеклась своими семейными проблемами и отношениями с Максимом, что совершенно забыла про спецов и их требования. И поэтому, когда сейчас вдруг обнаружила перед собой одного из них с пистолетом в руках, а позади себя услышала голос Александра, то от ярости на себя и свою беспечность закрыла глаза. Нет, я не боялась – они не посмеют. По крайней мере не убьют. Им нужно нечто другое.

– Добрый вечер, Дарина.

– Добрый, – быстро осмотрелась вокруг, – наверняка, охрана сейчас увидит это в камерах. Черт. Как же не хотелось разборок именно сегодня. Именно в то время, когда мои личные проблемы вышли на передний план.

– Я вижу, вас можно поздравить с мистическим воскрешением вашего мужа?

– Я бы обошлась и без поздравлений.

– Вы напрасно осматриваетесь по сторонам. Все камеры выключены, а ваша охрана под действием транквилизатора похрапывает на своих местах. Я хочу, чтобы вы поехали со мной. И вы поедете.

Теперь я видела, что их здесь больше десяти, и все они держат меня на прицеле. Если я хотя бы дернусь, то превращусь в решето.

– Садитесь в машину, Дарина. У меня мало времени. И не забудьте выключить ваш сотовый.

***

Я пролистывал одну страницу за другой, не веря собственным глазам. Казалось настолько диким, настолько неправильным читать строчки, написанные твоей рукой и в то же время совершенно не тобой.

«Малыш»…так я её называл. Я решил, что именно Дарине предназначалось это обращение, раз она сама дала мне…мой собственный дневник. Что оказалось не просто странным, а вообще заставило совершенно по-другому взглянуть на того Максима, по которому она клялась мне умирать от тоски.

Сказала так, послав к дьяволу с приставаниями, а я психанул и к шлюхам поехал в «Мадам». Выбрал сразу нескольких темноволосых сучек и трахал их весь день напролёт до потери пульса. А, точнее, пока не надоело. Не стало тошнить от запаха этих дряней, от их волос не того оттенка и не той мягкости, от стонов, слишком громких и пошлых. Слышал их, а у самого в голове её тихие стоны в кабинете. Чёрт бы её подрал! Лучше бы, сучка такая, либо сразу отказала, либо уже позволила взять то, на что мысленно облизывался с самой первой минуты, как возле бара увидел. Нет же! Притягивает к себе, позволяет попробовать, но не сильно, так, чтобы только язык раздразнить вкусом своим изысканным, таким непохожим на остальные, и тут же отталкивает. Словно вызов кидает.

А это и был вызов, и понимает она или нет, какие последствия её ждут, меня теперь мало волновало. Я должен был её получить и точка! Понять, чем же так зацепила того Максима, что он перестал мной быть. И она ли стала причиной.

И даже если бы напрямую отказала в моих правах, я понимал, что не могу позволить. Не могу, мать вашу, позволить себе и ей не узнать, каково это смотреть, как от наслаждения разбивается на осколки пьяная поволока голубого взгляда.

Я уже видел, как он умеет затягиваться кружевом страсти, и это было самое потрясающее, что я видел до сих пор. Из того, что я помню, конечно. Это заставляло каждую клетку взвиваться в неописуемом восторге от упоения собственной властью над её потрясающим телом. Я уже грёбаные несколько недель словно пацан мучился от неудовлетворенного желания. Яйца болели так, что казалось, прикоснётся к ним – и я сдохну от похоти. Вот только чертовка лишь дразнила, подпуская достаточно близко, чтобы сводить с ума, но недостаточно для получения разрядки. Не знаю, каким был тот Макс, которого она знает, но Зверь всегда играет только по своим правилам. Даже если изначально его поставить в положение отыгрывающегося.

И я решил, что сделаю так, что она сама придёт ко мне. Решила хранить эфемерную верность своему мужу, пусть хранит. В любой другой ситуации я бы гордился тем, что моя жена настолько мне преданна. В любой другой, кроме этой, когда она решила, что секс со мной – это измена мне же. А, впрочем, так даже становилось интереснее. Потому что противостоял мне достойный соперник, которого я практически не знал.

И помочь мне в этом должен был именно дневник. Я его читал, запершись в комнате борделя. Признание в любви толщиной в целую тетрадь. Не знаю, что видела Дарина, читая эти строки, меня они приводили в ступор.

Решение рассказать всё о себе, обнажиться догола, до костей. Я не прочёл и половины, но уже понимал, в какое болото она втянула меня прежнего, и в какое продолжала тянуть нынешнего.

Как мог он рассказать ей о том, что я запретил себе даже вспоминать? Как мог рискнуть собственной безопасностью настолько, чтобы оставить письменные доказательства своей слабости? Ответ напрашивался один – этот долбаный дневник стал прощальным письмом. И самое главное – для него было нечто страшнее, чем просто сдохнуть. Первой мыслью было, что ублюдок явно хотел оправдать себя в глазах Дарины.

Но чем дальше я погружался в собственные воспоминания, иногда вздрагивая от той жестокой искренности, с которой он вскрывал их перед ней, тем больше видел не желание оправдаться, а стремление раскрыть себя настоящего. Так, будто он сомневался, что она знает его именно таким. Будто у неё были причины сомневаться в нём.

«– Если не будет как раньше никогда?

– Значит…и этого не будет. Не со мной. Потому что тогда какая разница с кем…верно?»

Верно. Дьявольски верно. И как бы ни приводила в ярость эта ситуация, как бы ни хотелось наплевать на её мнение…я знал, что прояви большую настойчивость, получил бы её прямо там…но тогда вкус победы потерял бы свою остроту, смешанный с разочарованием. И поэтому я наутро отправил ей букет белых ромашек с запиской. Отправил, потому что не захотел отдавать его сам. Только не после этих шлюх, запах которых она обязательно почувствовала бы. Всё же другие женщины, тем более продажные, – не лучший метод соблазнения собственной жены.

***

Записи об Андрее и Савелии…Почему я решил, что если прочту их здесь, то стану понимать себя лучше? Почему решил вообще тратить время на это занятие? Какая на хрен разница, каким я был лишь пару месяцев назад, если у меня есть всё, к чему я стремился всю свою грёбаную жизнь?

Всё просто: я скрупулезно пытаюсь собрать по частям образ того Зверя, который всего этого добился. Мне интересно, до жути интересно, каким его всё же приняли они…все они, и смогу ли такого его принять я.

И он настолько оказался мной, что каждая следующая страница давалась с ещё большим трудом. Я откладывал в сторону дневник и прикладывался к бутылке с янтарной жидкостью, чтобы разделить с тем Максо то вселенское смятение, с которым он вливался в семью. Растерянность, когда он вдруг понял, что вообще означает этот термин…семья. Ту боль, которую причиняло чувство вины и осознание своей ничтожности перед ними. Оно ведь было с тобой так долго, Зверь, что мне трудно поверить, что ты смог победить его, почувствовать себя не просто достойным, но равным.

Всё же забавно наблюдать за собой со стороны. Как просматривать старые видеозаписи с собственного дня рождения много лет спустя. Только в моём случае отсутствие видеоряда обеспечивало максимальную честность. Никаких натянутых улыбок, только агония объёмом в десятки записей.

И снова, и снова задавать себе вопрос, почему он настолько честен с ней. Дьявол! Как вообще можно вот так, безоговорочно, доверять женщине? Он искренен не только в вопросах своего прошлого, но и в своих эмоциях по отношению к ней.

«Ты помнишь, как я увидел тебя впервые?»

Дошёл до этих строк и напрягся, отставляя бутылку в сторону. Я хочу вспомнить, Макс. Я. Расскажи мне, почему для тебя это имело такое значение, что ты потратил своё чертово время на то, чтобы описать свою встречу с ней? И, может быть, тогда я пойму, с какого хрена у меня вдруг начало покалывать кончики пальцев, которыми я касаюсь этих букв.

«Дальше, ты прочтешь мои записи, где я уже не обращаюсь к тебе, малыш. Я расскажу со стороны. Я просто раскроюсь перед тобой. Весь. Мои мысли, мои чувства, мои эмоции. Возможно, они тебя шокируют, возможно, ты не поймешь меня. Я просто хочу, чтобы ты знала.»

И мы окунаемся с ним на пару в его мысли, чувства и эмоции. И именно здесь, на этой странице я вижу, что нас не двое, нас трое. Последние слова слегка смазаны, и я знаю, чьими слезами. Дьявол! Что творилось между вами, что один решил вскрыть собственную душу без анестезии, а вторая оплакивала труп этой самой души?

Приводила в ярость мысль, что она не собирается рассказывать мне это сама. Обходит стороной многие вопросы, которые я задаю. Да, довольно деликатно и умело, отвлекая моё внимание, иногда чисто по-женски соблазняя, иногда пряча взгляд и выпрашивая себе еще немного времени. Я ведь спрашивал. Просил, словно наркоман, дать ещё кусочек прошлого, но она ответила, что я ещё не готов.

– А, может, ты позволишь мне самому решить, к чему я готов, а к чему нет? Никогда, Дарина, – я подхожу к ней, сжимая ладони в кулаки, чтобы не схватить её за плечи и не встряхнуть, – не принимай вместо меня решений.

А она отвернулась в сторону и, сжав тонкими пальчиками, подоконник, сказала, глядя в окно:

– Я не знаю, Максим…Может, ты и прав…Может, это я не готова рассказывать тебе нынешнему.

– Что мне нынешнему? Я не изменюсь, понимаешь? Не будет прежнего Макса. Бл**ь, я даже не знаю, существовал ли он на самом деле! А что, если он – фантазия? Вымышленный образ твоего измученного горем сознания? Что если он и вполовину не был так хорош, как ты о нём думаешь?

Дарина вдруг засмеялась, и я вздрогнул от той боли, что зазвучала в её смехе.

– Он никогда не был хорошим, Максим. Кто знает, – она повернулась ко мне и погладила теплой ладонью по щеке, – возможно, ты и вполовину не так плох, каким был он.

Сжал её ладонь, не позволяя убрать от своего лица, и прорычал, склонившись над ней.

– Тогда какого демона? Почему, Дарина?

И снова грустная улыбка, и она облизывает пересохшие губы, а я стискиваю зубы, глядя на маленький розовый язычок, пытаясь сдержать острое возбуждение, взорвавшееся в венах.

– Потому что я люблю его. Понимаешь? Только поэтому. Я хочу вернуть его. Себе. Своим детям…Я хочу вернуть его тебе.

Шагнуть к ней, заставляя прислониться спиной к окну, запрещая себе думать о дурманящем аромате ванили…Её запах. И только её.

– А если я этого не хочу? Что если мне ОН не нужен?

Она судорожно сглатывает и закрывает глаза, а я словно завороженный смотрю, как подрагивают её ресницы. Старается сдержать слёзы, а мне хочется увидеть их. Хочется пошатнуть её уверенность, увидеть слабость.

Открывает глаза, а в них решимость. Холодная, жестокая. Осторожно отталкивает меня ладонями и обходит, направляясь к шкафу. Достала что-то из ящика и повернулась ко мне, сжимая в руках чёрную тетрадь

– Не лишай себя права выбора, Максим, – подошла ко мне и протянула тетрадь, автоматически взял её, бросив недоумённый взгляд на Дарину, – Прочитай и только потом прими решение. И когда ты придёшь ко мне со своим выбором…

Она не договорила, но я понял её. Когда я приду к ней со своим выбором, настанет её очередь выбирать.

Глава 9

Я всё ещё сидел в борделе со своей тетрадкой на коленях, когда почувствовал, что хочу услышать её голос. Игнорировал это желание до тех пор, пока не перестал понимать смысла прочитанного, пока это долбаное наваждение не превратилось в адскую потребность.

С этого момента началось моё заражение тем вирусом, от которого корчился её Макс. Нет, ни о какой любви, конечно, и речи быть не могло. Тот, кто неспособен любить, не испытает этого чувства, даже прочитав тысячи книг или просмотрев сотни фильмов. Я умел только желать, я признавал только похоть и извращённо хотел показать все грани этой похоти ей. И вся проблема как раз была в том, что ей и только ей.

Штамм Дарины Вороновой уже прочно проникал в кровь, заражая едкой зависимостью. Возможно, она исчезнет, как только я её получу. И я должен сделать всё, чтобы уничтожить этот яд, не позволить добраться до сердца. Передо мной был дневник того, кем я не хотел становиться. Она сломала его. Я должен был сломать её. И как бы ни распирало от желания копаться всё глубже в своём же прошлом, я начинал чувствовать то, чего не ожидал. То, что оказалось неожиданным ударом под дых, сходу. Я захотел получить её. Назло ему…себе. Не просто трахнуть и забыть на следующий день. Больше. Я хотел получить, чтобы доказать себе нынешнему, что больше не подсяду на этот наркотик. Что смогу жить холодной головой…без дневников и зависимости. В конце концов, лучшие браки – браки по расчёту.

***

Я в очередной раз звонил на телефон Дарины и матерился, снова и снова попадая на голосовую почту. Набрал Радича, с которым расстался лишь пару часов назад, и подумал, что, если он в курсе о том, где моя жена, попросту убью на хрен обоих. Сначала его у нее на глазах, а потом и её.

– Да, Макс.

– Здравствуй, Стеф, – запнулся, подумав о том, что не хочу, не хочу, мать его, спрашивать у чужого мужика о своей жене! Но, с другой стороны, молчание Дарины не просто настораживало, оно начинало беспокоить. И это беспокойство раздражало.

– Макс?

Кажется, я слишком долго молчал, что оказалось удивительным даже для сверхделикатного ищейки.

– Я не могу дозвониться к Дарине вот уже несколько часов. Ты знаешь, какие планы были у нее на сегодня?

На том конце провода замолчали, а потом, откашлявшись, Зорич осторожно произнёс:

– Нет, Макс,– да, я всё же позволил этому ублюдку так меня называть, – я не в курсе, но я сейчас позвоню Володину.

– Подожди, Радич. Он сам на проводе.

Не отключая Стефа, ответил на звонок главы европейских ищеек, чувствуя, как сжалось в желудке предчувствие беды.

– Слушаю.

– Максим Савельевич, здравствуйте.

– Ближе к делу, Володя.

– Только что позвонил наш человек…из спецов.

Предчувствие беды вихрем пронеслось по всем внутренностям, скручивая их, вызывая желание вцепиться в горло ищейки, выдерживавшего подозрительную паузу, и я рявкнул, сжимая в руках телефон. Включил конференц-связь.

– Говори, чёрт тебя раздери!

– Он сообщил, что у них сейчас находится ваша жена.

– Твою мать! – Впервые слышу столько злости в голосе Радича. Сам стиснул челюсти, ожидая дальнейшей информации.

– Помимо этого, у них есть доказательства ваших убийств, которые они грозятся предоставить высшим чинам.

– Так пусть, мать их, предоставляют!

– В наших интересах, чтобы этого всё же не произошло.

Я это знал и без твоей подсказки, придурок.

– Что они хотят? И какого чёрта моя жена делает у них?

А в висках пульсацией: если эта идиотка сама пошла к спецам, я сверну ей шею. Сначала привяжу к кровати и буду трахать сутками напролёт, а потом просто убью эту дурочку.

– Они схватили её на стоянке возле офиса. Вырубили охранников и, угрожая оружием, увезли, не забыв прихватить записи с видеонаблюдения.

– Чтобы мы не спохватились раньше времени, – бесстрастный голос взявшего себя в руки Радича.

– Именно. А теперь они предлагают обмен, господин. Её на вас.

– Значит, она не дала им то, что они хотели, – я рассмеялся, чувствуя в то же время и злость. Моя маленькая сумасбродная жена заставила пойти на попятную спецов и раскрыть себя.

– Они выдвигают какие-либо еще требования?

– Нет, только одно условие: Дарину на вас. Пока что даже скрывают своё местонахождение.

– Дарину по отчеству, не забывайся, – поправил его автоматически, лихорадочно думая о том, как подобраться к этим тварям.

– Максим Савельевич, – Володин замолчал, и я напрягся, ожидая еще одной порции дерьма, – мы пытались пробить местонахождение вашей жены по джи пи эс…Конечно, маловероятно, но сигнал показывает окраину города.

– Пришли мне адрес. Я выдвигаюсь туда.

– Макс, – снова Зорич, – позволь мне поехать с тобой. Я знаю их начальника, которого ты…не помнишь.

– Останешься с Володиным, Стеф. Когда позвонят люди, тяните время. Как угодно. Любыми способами тяните время. И со мной на связи. Постоянно. Поняли?

– Да.

Отключил звонок, и тут же открыл сообщение Володина с адресом. Прыгнул за руль новенькой «бэхи» и сорвался с места на адской скорости.

Но когда попал в это место, то не нашёл ничего подобного, только выключенный телефон Дарины, валявшийся в груде какого-то производственного мусора.

Домчался до кромки леса и закрыл глаза.

Мать вашу! Со злости кулаком по стволу дерева, глядя, как оно разлетается в щепки. Так же, как разлеталось в щепки моё спокойствие. Закрыл глаза, успокаиваясь и собираясь с мыслями. Если только они попробуют тронуть её пальцем… Убивать таких, как мы, было их религией, которой они поклонялись с энтузиазмом монастырской шлюхи, тайно поклоняющейся члену. Не скрывая своей ненависти к нам, но и не позволяя ей одержать верх до поры до времени.

Набрал Радича и процедил сквозь зубы, засовывая в рот сигарету и поднося зажигалку, чтобы прикурить.

– Её здесь нет. Ублюдки намеренно сбросили телефон в другом месте.

Запнулся, когда зажигалка вдруг мигнула ярким красным светом. Впервые с тех пор, когда я достал её из кармана одной из своих курток.

– Мы пробуем дозвониться до одного из них. До Александра. Пока тщетно.

Щёлкнул зажигалкой, но она больше не светилась, а когда я собрался убрать её в карман, снова замигала красным, теперь уже беспрерывно.

– Что за чёрт?!

– Макс?

– Что с моей зажигалкой?

– Твоя зажигалка? – Неподдельное изумление в голосе. Да, Радич, я сам себя психом ощущаю, думая в такой момент о грёбаной зажигалке, превратившейся в какую-то специальную световую сигнализацию. И тут же всё исчезло.

– Да, мать твою! Она только что мигала словно светомузыка!

– В своё время Дарина просила меня кое о чём…Как я мог забыть!

– О чём? – Почему меня так раздражает мысль о том, что она могла просить его о чём бы то ни было?

– Макс, это сигнал от Даши…Дарины…. Вам нужно вернуться в город, чтобы мы определили, откуда он исходит.

– Радич, о чём тебя просила моя жена?

– Она просила сделать своеобразные парные «маячки» для себя и для тебя. Попав в беду, каждый из вас может отправить сигнал бедствия другому с джи пи эс данными. Её «маячок» был вставлен в серьги. Твой – в зажигалку. Как только она касается серёг, «маяк» отправляет сигнал вам.

К тому времени, как Володин на пару с Радичем вскрыли мою зажигалку и назвали точные координаты места нахождения моей жены, я уже знал, что сделаю с подонками, так необдуманно похитившими её. Хотя, нет, они действовали достаточно обдуманно и взвешенно. Вот только, видимо, думали, что смогут договориться…или же обманчиво рассчитывали на мой страх перед верхушкой с которой у меня свои счеты. Но только не после этого сигнала от Дарины. Ублюдки не знали меня, но меня знала она. Знала достаточно и меня нынешнего, чтобы понимать, ни одну тварь я не оставлю в живых. И всё же попросила о помощи, осознанно подписав каждому из них приговор.

Я бросил свою машину в грязной подворотне с обшарпанными стенами, источавшими такую резкую вонь, что едва не закашлялся. Они были напротив: в разрушенном здании огромной скотобойни, по периметру которого вышагивали придурки со стволами. У каждого третьего – собака. Усмехнулся, поймав взгляд одного из доберманов. Он отчаянно залаял, дёрнувшись в мою сторону и натянув поводок, и я спрятался за стеной, наблюдая за ними в зеркало раздолбанной в хлам машины, стоявшей перед собой. Придурки остановились, столпившись возле псины и вскидывая вверх руки с пистолетами.

Ну-ну. Посмотрим, кто из вас решится перейти узкую автомобильную дорогу, отделяющую их от меня. Напрягся, вслушиваясь

– Расходись, мужики. Ложная тревога. Уйми пса, Денис, по ходу, кошку драную увидел, всю охрану на уши поставил.

– Да, ладно. Ты же знаешь, он просто так не залает. Что-то нечисто здесь.

– Конечно, нечисто. Мы на бывшей скотобойне в самом мерзком районе пригорода. Всё, расслабься. А я пойду послушаю, как девчонку допрашивают. Красивая сучка.

Ублюдок громко рассмеялся, и я выглянул из своего укрытия, снова ловя взгляд собаки. Но в этот раз она не подняла шум, а остановилась, словно вкопанная, ожидая моей команды.

– Не зарывайся, Логанов. Это тебе не девчонка, а королева их местного клана. У неё брат – сам Андрей Воронов, а муж – Зверь! Нам её даже пальцем тронуть не дадут.

Он замолчал, оглядываясь по сторонам.

–Да и плевать на брата и мужа! Где муж её был, когда мы его драгоценную жену взяли. Пыфф…Королева. Как миленькая в машину села, дрожа от страха. Не люблю я этих сволочей, но эту сучку бы я сначала трахнул и только потом убил.

Я застрелил нескольких из них. К воротам начали выбегать изнутри остальные. А я пробрался внутрь здания. Я мог бы зайти туда, не скрываясь, заставить дрожать их от страха и падать на колени передо мной, но я не мог рисковать Дариной.

– Вы не можете не понимать последствий своего отказа, Дарина.

Тихий, но уверенный голос принадлежал седому мужчине около пятидесяти пяти лет, сжимавшему в руке пистолет, направленный на мою жену. Подонок! Сдержал рычание, рвавшееся из груди, и спрятался за одной из стен. Я же знал, что её взяли в заложники. Знал, что ей могли угрожать…Но вид наставленной на нее пушки, едва не сорвал весь контроль.

– Вы всё ещё не потеряли надежду уговорить меня, Александр? Почему? Боитесь, что будете отвечать перед моим мужем в случае, если придется перейти от уговоров к угрозам?

Усмехнулся и в то же время решил серьезно поговорить с ней после того, как вытащу отсюда. Моя смелая, дерзкая девочка. Но всё же смелость не всегда хорошо, тем более для женщины, окружённой вооружёнными мужчинами.

– Не стоит дерзить мне. Вы бы лучше подумали о том, что будет с вашими детьми. Какое будущее их ожидает после того, как их отца осудят за совершённые преступления, а мать посадят за сокрытие и уничтожение улик? Преступления громкие и резонансные. Ваш муж психопат, который убивал людей, резал их, мучал. Он маньяк. И он должен сидеть в тюрьме вечно!

– Мой муж не совершал ничего из того, что вы, Александр, хотите ему приписать. Вы бы побеспокоились о том, что может ждать спецагентов, и в частности, их главу, за подобную клевету и вред деловой репутации нашей семьи.

– Вы напрасно надеетесь на помощь брата, Дарина. Стоит нам запустить жернова этой машины, и даже претенденту на такие высокие посты со всем его влиянием не удастся спасти вас от неминуемого наказания.

– Так что же вас останавливает? – Дарина усмехнулась, складывая руки на груди, – Почему вместо того, чтобы дать этому делу ход, вы теряете время со мной тут? Вы же понимаете, как рискуете? Я вижу, понимаете. Вы бросаете обеспокоенные взгляды на часы, зная, как каждая минута приближает вас к смерти.

– Мы не объявляли войну всему вашему семейству, Дарина. Политика вашего брата вполне устраивает наше подразделение. Нас интересует только монстр, убивший огромное количество людей за несколько недель. Отдайте его нам, и мы оставим в покое вашу семью. Отдайте нам это чудовище, в которое превратился ваш муж, и живите дальше своей жизнью.

Дарина замолчала, и я внутренне сжался, услышав её мелодичный смех.

– Ни-ког-да.

Всего одно слово.

По слогам.

Спусковой крючок.

Тот самый сигнал для зверя. Возможно, ему следовало услышать эту решимость в её голосе. Возможно, он даже был благодарен ничтожным ублюдкам за возможность услышать её.

Очутиться позади Дарины и улыбнуться, услышав её вскрик удивления. Выстрел в голову нескольким ублюдкам, Александр срывается с места, катится кубарем за деревянные ящики. Схватил Дарину за руку и помчался с ней к машине, возле которой я спрятался и остановиться, услышав её истерическое:

– Нет, Максим. Нет, любимый!

Вцепилась в мою руку, не позволяя пойти обратно.

– Тебя накажут. Не трогай их. Это не простые смертные!

А мне плевать, кто они, малыш! Плевать, понимаешь ты? Когда я шёл сюда, я был зол за то, что посмели тронуть МОЁ! За то, что покусились на МОЁ! Но когда я увидел стволы, направленные на тебя…Когда понял, что, если замешкаюсь хотя бы на мгновение, они выстрелят в тебя, я испугался, малыш…Понимаешь? Я, чёрт бы тебя побрал, испугался впервые за кого-то другого! И эти твари должны кровью смыть мой страх.

Притянул её к себе, впиваясь в губы, сминая их жадно своими, стискивая пальцами мягкое податливое тело. Вкусная. Такая вкусная. Она стонет, зарываясь длинными пальцами в мои волосы, и я опрокидываю её на капот машины и отстраняюсь, с улыбкой глядя, на задернутые небесным дымом возбуждения глаза, на приоткрытые пухлые губы, на бурно вздымающуюся грудь.

– Никто не смеет трогать МОЮ женщину. – склонившись над ней, ударяя со злости кулаками по выцветшему металлу, – Никто и никогда!

Дарина закричала от досады, а я вернулся в то же помещение, в котором ее держали.

Я убил их всех. Пару десятков ублюдков, сбившихся в кучу там, где я забрал её у них из-под носа. Пара десятков ублюдков, корчившихся в агонии. Их крики разносились далеко за стены скотобойни. Я хотел, чтобы она тоже слышала их. Вакханалия страха и боли, разбавленная слепыми выстрелами в никуда. Жалкие людишки. Обретя оружие, они позабыли, насколько ничтожны рядом с такими как я. Наученным убивать сотни, нет тысячи в одиночку.

Последним был Александр. Он всё ещё был жив и истошно кричал, болтая ногами в воздухе, когда я вспарывал его брюхо ножом, жалобно молил о смерти, и только потому что меня ждали снаружи, я не стал растягивать удовольствие бесконечно.

После того, как покончил со всеми, отыскал в этом гадюшнике умывальник и смыл с лица и рук всю кровь. Вернулся к Дарине и молча притянул к себе, уже нежнее касаясь губами её губ.

– Что ты натворил? – обречённо, в самые губы.

– Моя?

Она вскинула голову, и я едва не застонал, увидев, какой надеждой засветился её взгляд. Молча кивнула, и я прижал её к себе.

– Никто и никогда, малыш. Никто и никогда не тронет МОЕ безнаказанно!

Глава 10

Меня то швыряло к нему с какой-то жесточайшей одержимостью, то отбрасывало назад с такой же неумолимой обреченностью. Дни, похожие на адские пытки, и я в каждом из них проживаю сразу две жизни. В одной – он мой, наконец-то рядом, наконец-то настолько близко, что от одного его присутствия сердце дрожит и заходится в бешеном восторге, а в другой – осознанное понимание, что это спектакль, который мы разыгрываем для других, декорации. Пусть красивые, обжигающие и так похожие на реальность, но все же декорации.

Видеть его и не видеть в его глазах себя, слушать его голос и не слышать в нем нас, чувствовать его прикосновения к руке, к волосам…мимолетные, быстрые и не чувствовать в них любви. Словно меня опутывает коконом лжи самой себе, и я до дикости хочу верить. Боже, как же я хочу верить, что вот сейчас…или сейчас все изменится…Но нет. Ничего не меняется, ничего не происходит, и только напряжение достигает какой-то наивысшей точки кипения. Когда этот фарс взорвется брызгами разочарования и ненависти. Потому что это невыносимо опасно – дразнить Максима Воронова и играть с ним в те игры, в которых он всегда побеждает. А я играла. Ходила по тонкому, невероятно острому лезвию босиком и с завязанными глазами. Еще никогда в своей жизни я не соблазняла его так, как сейчас…и себя вместе с ним. Я продумывала каждую деталь своей одежды, прическу, взгляд, улыбку. Я его не просто дразнила, я его провоцировала, используя то оружие, которое он дал мне сам в нашей прошлой жизни. Видела, как сатанеет от желания, как чернеют глаза и сжимаются скулы, каким тяжелым становится взгляд, и понимала, что, когда заиграюсь, этот зверь разорвет меня на части. Стоит лишь оступиться, совершить ошибку, и он отберет контроль, он использует его против меня же. За каждую улыбку, за каждый взгляд, за каждую расстегнутую пуговицу на блузке и за край чулка он окунет меня в кипящее масло живьем и будет смотреть, как я корчусь в агонии. Я доходила до точки отчаяния. Я мучила себя намного сильнее, чем его. При каждой встрече, беседе, поездке в офисы и за город. Видеть, как его трясет от желания, захлебываться восторгом и в то же время жадно понимать, что я хочу больше. Что мне надо ВСЕ. Я хочу его сердце и душу. Но он принял вызов…и сбрасывал меня в пропасть взглядами, намеками, прикосновениями. Перед приемом в нашем доме Курт приехал к нам в офис вместе с Максимом для подписания основного договора. Пока он перечитывал заново все бумаги с истинно немецкой придирчивостью к каждому параграфу, Макс смотрел на меня. И я чувствовала этот взгляд физически, глядя в его глаза и ощущая этот первобытный голод. Нет, не свой…свой уже давно превратился в нескончаемую пытку. Его голод. Он с каждым днем становился иным. Тягучий и очень терпкий, он потрескивал в воздухе разрядами электричества и вызывал ворох мурашек на коже от предвкушения этого голода на мне. Я смотрела в его расширенные зрачки, в которых горело мое отражение. Да, в языках синего пламени…мой инквизитор уже сжигал меня живьем и слышал мои крики. Их слышала и я и именно поэтому покрывалась мурашками. Его взгляд словно говорил мне: «Ты скоро приползешь ко мне на коленях, маленькая. Ты будешь умолять меня прикоснуться к тебе. Сама». И мне до боли захотелось это сделать…опуститься на колени перед этим Дьяволом. Почувствовать вкус его плоти во рту, в руках…внутри себя. Бешеными толчками. Смотрела, как он потягивает виски, обводя длинными пальцами край бокала, круговыми движениями, а у меня сжимаются колени, в горле пересохло, как от жажды, и между ног так влажно, что, кажется, ею пропитался воздух. И он…он ее чувствует. Ноздри трепещут, и пальцы вдруг резко сжимают бокал, и он опрокидывает его в себя одним махом.

Это был мой первый срыв. Когда они ушли… Я закрылась в кабинете, задернув жалюзи и в изнеможении прислонившись спиной к двери, задрала юбку на бедра, раздвинув ноги, скользнула под резинку насквозь мокрых трусиков и сжала пульсирующий клитор, представляя, что это его пальцы, проникала в себя с судорожными немыми всхлипами, дрожа всем телом, шепча его имя пересохшими губами, кончая и чувствуя, как по щекам текут слезы разочарования. И сползла на пол, обхватив колени и запрокинув голову. Все еще подрагивая после оргазма, тяжело дыша и проклиная себя… и его за то, что другой, за то, что заставляет так унизительно доводить себя в полном одиночестве и плакать от разочарования и бессилия. Хотеть его, как проклятая, и не сметь себе позволить упасть в эту пропасть…Потому что теперь я в ней раздроблю все свои кости сама. Его не будет со мной.

А потом чувствовать, как вся кровь приливает к щекам, когда вернулся в кабинет вместе с Радичем и Володиным, пересчитывать доход от сделки. Полосовал меня горящим взглядом. И мне казалось, что он знает…знает, что я делала, когда они ушли. Господи! Да они как будто все это знали. И я под видом того, что мне душно, распахивала окна настежь и старалась не смотреть Максиму в глаза, чтобы не видеть эту наглую, самодовольную ухмылку, приправленную глухой яростью. Потому что сама…потому что не ему.

***

Я смотрел на Дарину, стоящую в центре залы в длинном черном платье с бокалом шампанского в руках, и всё сильнее стискивал челюсти, изо всех сил стараясь при этом, чтобы улыбка послу Германии не выглядела злобным оскалом. Лживое общество лживых тварей, нацепивших обворожительные улыбки, от которых внутри всё больше разрасталось чувство омерзения. Как же я ненавидел все эти светские приёмы, на которых приходилось сдерживать себя не просто в руках, а на толстой ментальной металлической цепи, и с каждым часом я всё отчётливее слышал, как позвякивают ее звенья, выпадая из моих рук. Тем более при взгляде на жену, обольстительно улыбающуюся тому или иному франту. После каждой такой улыбки я желал только одного – убивать. Всех и каждого, кому она посмела дарить то, что принадлежит мне. Нараставший гул голосов, беспрерывно поздравлявших меня с чудесным возвращением, не позволял думать о том, почему меня это настолько раздражает, что хочется вцепиться в глотку очередного кретина, счастливо улыбающегося Дарине. Да и не был я сейчас способен углубляться в подобный анализ. Только не тогда, когда она бросала загадочные взгляды в мою сторону, щеголяя откровенным разрезом, из которого выглядывала соблазнительная ножка. Дьявол! Так бы и отодрал её прямо на их глазах, чтобы все знали, кому она принадлежит! Думал так и понимал, что нет. Ни хрена. Слишком много чести видеть им её в этот момент, знать, как она может кричать от наслаждения, как может кончать. Возможно, потом мне станет абсолютно всё равно, но сейчас она принадлежала мне и только мне. Вспомнилось, как зашёл в кабинет буквально неделю назад и понял… я почему-то понял чем она занималась без меня. По красным щекам, по дыханию, по пьяным глазам. Стерва отказывала мне, но с лёгкостью шалила одна, пока я за стенкой решал рабочие вопросы. Смотрел тогда на неё и сжимал кулаки, чтобы не наброситься, не накинуться на неё, наплевав на возившихся рядом и упорно делавших вид лишённых обоняния помощников, не заставить извиваться под собой и кричать по-настоящему. Лучше одной, по-быстрому, чем со мной, Дарина? И внутри пожар разрастается и едким дымом понимание – долго не выдержу. Заставлю прекратить эти грёбаные игры! В ту ночь так же не вернулся домой, до одурения трахая проституток в «Мадам» в безуспешной попытке приглушить привкус злости, упорно сопровождавший меня теперь рядом с Дариной.

– Успокойся, – голос Андрея заставил сильнее сжать бокал в руке. Только его мне сейчас не хватало! – Моя сестра всегда играет по правилам.

– Только, видимо, в этот раз на грани фола, – ответил, скорее ему, чем себе. Очередное упоминание о родстве – понимает, что еще одного самца возле неё я уже не выдержу.

– Я более чем спокоен, Воронов. – не глядя, следя глазами за Дариной, отдающей какие-то распоряжения Григорию.

– Скажи это бокалу, который сейчас затрещит.

– За то время, что меня не было, ты получил диплом психолога, Ваше Графшество?

– Я Воронов…Мне его ректор университета просто так торжественно вручил.

Я усмехнулся.

– Пытаешься разрядить обстановку, Граф? Боишься за гостей?

– Нет, просто у меня тоже есть жена. И ничто меня так не злит, как мужчины, крутящиеся возле неё, когда думают, что я не вижу их.

– И где твоя жена? – повернулся, наконец, к нему и поймал странную задумчивость во взгляде.

– Она осталась с сыном дома. Глава крупной французской компании, специализирующейся на добыче урана, – Граф поднял бокал, указывая едва заметными кивком на одного из гостей. Я повторил за ним, приветствуя высокого блондина в темно-синем смокинге.

Повернулся в сторону, где стояла Дарина, и почувствовал беспокойство, не найдя её там. Черт, Зверь, что действительно тебя приводит в ярость: её флирт с другими мужчинами или то, что тебе за это время так и не удалось получить её.

Рвано выдохнул, увидев эту маленькую дрянь в объятиях другого высокого блондина с короткими волосами. Он чему-то громко рассмеялся и поцеловал мою, мать его, жену в щёку!

Шагнул к ним, чувствуя вспыхнувшую огнём ярость, и остановился, ощутив тяжёлую руку, сжавшую плечо.

– Расслабься, Макс, это Изгой.

– Да хоть сам Сатана! – повёл плечом, сбрасывая его руку.

– Расслабься, я сказал! Он твой друг, между прочим и наш брат!

– Что? – глубоко вдохнул, увидев, как к мужчине подошла миниатюрная брюнетка в зеленом платье и обняла Дарину.

– Его жена. Диана. Подруга твоей жены, если тебе, конечно, интересно. – В голосе Андрея насмешка, и я почти готов стереть её с его лощёного лица кулаком.

***

Этот прием больше походил на все то же сборище, как и на кладбище, только теперь все они праздновали возвращение моего мужа. Те же лица, и на них, вместо масок скорби, фальшивые улыбки. Но мы были обязаны устроить этот вечер, чтобы не пошли ненужные разговоры. И я ужасно надеялась, что Максим сможет держать себя в руках и подыгрывать нам, чтобы ни один из этих ублюдков даже не мог подумать, что у нас проблемы. Серьезные и почти неразрешимые. После расправы над спецагентами прошло больше недели, и я сама в напряжении ожидала, какие последствия нас ждут.

Иногда бросала на Максима тревожный взгляд, но брат был рядом, и я переставала сильно нервничать…До того самого момента, пока кто-то из разукрашенных девиц не подходил к Зверю, чтобы поговорить, поулыбаться, пофлиртовать, и я сжимала бокал с шампанским все сильнее и сильнее. Они смотрели на него, как и всегда, голодными, похотливыми взглядами…и мне казалось, что сегодня какой-то невыносимо кошмарный день, и я не могу держать себя в руках, как раньше. За каждой его улыбкой не мне я видела намеки, за каждым взмахом длинных ресниц – похоть…О, Господи, я не могу смотреть, как он им улыбается! У меня меркнет перед глазами, и от ревности становится больно дышать.

Никогда раньше я не испытывала ничего подобного… и я знала почему – он больше не принадлежал мне, не был моим…он больше меня не любил. На моем месте могла оказаться любая. Вот та шатенка в длинном бирюзовом платье, которая пьет вино и не сводит с него взгляда, актриса. Или блондинка, которая положила руку на плечо моего мужа, и он что-то шепнул ей на ухо…от чего она опустила взгляд, а потом подняла голову и провела языком по ярко-красным губам. Шикарная, в серебристом платье, с полуобнаженной грудью и полностью открытой спиной. Мой муж приобнимал ее за талию, и мне казалось, он поглаживает эту спину пальцами. Я продолжала улыбаться Славе и Диане, а сама чувствовала, что начинаю задыхаться.

– Ты в порядке?

Невпопад улыбнулась и снова перевела взгляд на него. Дьявол! Самый настоящий Сатана во плоти. Ненавижу его красоту сейчас…Ненавижу эти синие глаза, от взгляда которых каждая женщина может ощутить себя раздетой и дико желанной, ненавижу эти порочные губы, изогнутые в легкой ироничной усмешке, у которой столько значений, сколько захочет он сам. Что говорит ей на ухо?

Этой стерве, сестре немецкого дипломата. Двадцатипятилетней красавице и длинным шлейфом венценосных любовников. Они могли пересекаться раньше? Он с ней когда-то спал?

Сама не поняла, как схватила еще один бокал с шампанским с подноса, и пошла в сторону веранды. Мне нужно глотнуть свежего воздуха, иначе я с ума сойду

Глава 11

Я отвлекся буквально на минуту. Ко мне подошла одна из северных сучек…О, да, я именно так их и называл. Причём в лицо. Гордые, самовлюблённые, богатые, породистые суки, готовые раздвинуть ноги при первой же встрече. Рядом со своими мужьями изображали холодное презрение к Зверю, но стоило ему захотеть, исступлённо отдавались даже в самом дрянном номере самого дешевого мотеля. Мне нравилось ставить их на колени именно в таких местах – унизительным контрастом ко всей той роскоши, которую они представляли, окунать в самое дно, на которое они с готовностью ныряли, пока их мужья были в разъездах. Игра. Всегда и во всём. И единственный её смысл – не стать тем, кому диктуют правила, а самому устанавливать их.

– Мааааакс, – нараспев, закатывая бледно-голубые глаза и призывно касаясь тонкими пальцами моего плеча, – если бы ты знал, как меня потрясло известие о твоей…то страшное известие. Как только подумала о том, что мы никогда больше не сможем…не сможем повторить…

Намеренно вздрогнула, чтобы показать воочию весь свой страх. Но мне уже скучно. Кто-то скажет, что она потрясающе красива в своем серебристом платье и с высокой прической, открывающей изящную шею. Томно склонилась к моему уху и быстро провела по нему языком.

– Виолетта…Подозреваю, твой муж навряд ли был расстроен так же сильно, как и ты?

– Его ведь убили…в прошлом году, – отстраняется, округляя удивленно глаза, а я понимаю, что меня в ней так бесит…Всё! Волосы, слишком светлые, надутые красные губы, слишком большая грудь и эти бледно – голубые глаза. Она сама вся из себя – бледная неинтересная моль на ярком фоне моей жены.

Приобнял её за талию и так же склонился к уху:

– Ты могла бы для вида всплакнуть по безвременно ушедшему мужу.

Она вскидывает подбородок, устремляя на меня высокомерный взгляд, и я улыбаюсь, отстраняясь от неё.

– Мне нужно идти, детка. И я не люблю повторять однажды выученные уроки.

Направился к веранде – так как здесь, в помещении, Дарины я не обнаружил. Остановился, увидев ее, стоявшую возле резной скамейки. Свет луны лениво касается её распущенных локонов, спускаясь на оголённые плечи, и я снова стискиваю ладони в кулаки, чтобы сдержаться от дикого желания коснуться обнажённой кожи, снова ощутить те фейерверки под кожей, которые возникают даже от самых невинных прикосновений с ней.

– Почему ты ушла? Я искал тебя.

Обернулась ко мне, и я резко замолчал, в сотый раз ошеломлённый её ослепительной красотой.

***

Хотелось спросить, когда успел потерять…когда улыбался блондинке или когда поднял бокал вместе с шатенкой?

Но я сдержалась…Не позволила себе показать ему, что именно чувствую. Только не смотреть в глаза. Там моя персональная бездна. Не хочу сейчас идти ко дну. Я не готова. Я слишком беспомощна сегодня. Наверное, потому что весь этот фарс становится невыносимым день ото дня. Кто-то из нас сломается…Точнее, я знаю кто – это буду я.

А за его спиной окна залы, и все уже забыли, зачем собрались здесь, как, впрочем, и всегда.

– Устала от толпы. Не люблю, когда их много. Мне становится душно.

И это правда…Максим знал об этом. Тот Максим. Когда-то я боялась большого скопления народа, потом это переросло в раздражение.

– Многих из них ты помнишь, верно?

Продолжая смотреть на окна.

***

Повел головой, уловив необычные нотки в её голосе. Ревность? Моя маленькая жена ревнует меня к собравшимся здесь женщинам? Боится смотреть в глаза. Боится не меня – себя. Что ее больше задевает: то, что я помню их, или то, что забыл её?

– Верно.

Шагнул к ней, загораживая собой окна.

– Очень многих.

Наконец провести кончиками пальцев по открытому плечу, едва не застонав от удовольствия ощущать бархат её кожи.

– Зато ты никого из этих мужчин и не забывала, верно?

***

Вздрогнуть от прикосновения, но все так же упрямо не смотреть в глаза. Звук голоса впитывается в поры, просачивается под кожу и дурманит вместе с близостью и запахом. Но ведь это все иллюзия. Я словно слышу и вижу призрак. Он так похож, невыносимо, до боли похож на НЕГО, и все же это не он. Но разве тело волнует, о чем я думаю? И по коже волнами расходятся мурашки. От запаха кружится голова. Все эти дни я держала дистанцию. Как могла. Насколько вообще это было возможно.

– Зачем мне их забывать если я даже не думала о них? В моей жизни не было других мужчин.

***

Внутри огненными вспышками долбаное чувство триумфа. Потому что не врёт. Или же настолько идеально лжёт. И я приподнимаю пальцами за подбородок её лицо, склоняясь к нему, вглядываясь в сиреневую бездну, ища отблески лжи в нем.

– И больше не будет, Дарина. До тех пор, пока ты носишь мою фамилию.

А, может, и намного дольше.

***

Смотрит мне в глаза и говорит…говорит. А мне хочется закричать, чтоб не говорил ЕГО голосом, ЕГО слова, потому что этому Максиму все равно…

– Это какая-то игра, да? – очень тихо, закрывая глаза, чтобы все же не смотреть. Не попадаться на этот крючок. Не вбивать его себе в вены настолько глубоко, что потом придется рвать вместе с мясом.

***

Нет, это они – игра. А ты…не знаю. Чем дольше я с ней, тем больше понимаю, не имеет значения, что будет после, но я должен получить её. Не для того, чтобы доказать себе и ей…но для того, чтобы наконец унять этот хренов зуд от желания касаться её постоянно. Иногда кажется, кожу готов содрать с ладоней, только бы не ощущать эту потребность трогать её волосы, её губы, её тело. Сжимать его, впиваться пальцами. Я впервые настолько сильно хотел не просто трахнуть женщину, а касаться, касаться, касаться, чёрт бы её побрал!

– А ты играешь, Дарина?

Закрыла глаза, и я склоняюсь к её губам, очерчивая их языком. Ладонью провести по обнажённой ноге в разрезе платья, поднимаясь всё выше, сдерживая победное рычание, когда едва заметно задрожала.

***

Не открывая глаз, задрожать от прикосновений его языка к своим губам. Не целует, а дразнит. Если Максим решит, что хочет получить любой ценой, он сделает все, чтобы получить. Проводит ладонью по голой коже, поднимаясь вверх, и я невольно впиваюсь руками в спинку скамейки. Предательское желание насладиться этим дольше. На несколько секунд дольше. Я ведь смогу себя остановить…Нас обоих. Как долго, я не знала. Наверное, я надеялась, что Макс устанет от попыток, и в то же время я, наверное, перерезала бы себе вены, если бы он это сделал.

– Не играю…И это страшно не играть, когда играют тобой, – распахнула глаза, невольно проведя языком по влажным губам и вздрогнув от того, насколько он сейчас близко ко мне. В миллиметре. В наносекунде от моего падения в космос его глаз.

***

– А чего еще ты боишься, малыш?

Прижимая её к себе за талию, сатанея от близости её тела. Вдыхать запах её кожи и думать о том, какая она на вкус. Я уже знал это. Я вспоминал его каждый день, который находился рядом с ней. Каждый день, в котором, словно идиот, держал дистанцию, предоставляя ей право выбирать. Решиться самой. Сейчас я полной грудью вбирал в себя её аромат и чувствовал, как сводит скулы от потребности снова ощутить этот наркотик на своём языке, в своей крови.

Запрокидывая её голову назад, провести языком по шее, по истерически бьющейся жилке на горле, стискивая пальцами мягкое тело, вжимая его в себя.

***

Себя!

Я боялась себя. А от прикосновения губ к шее начала дрожать и задыхаться. Впилась в спинку скамейки, дрожа от дикого напряжения. О Господииии! Еще… я хочу, чтобы касался еще!

– Что ты наиграешься гораздо быстрее, чем я успею открыть глаза.

Задыхаясь и запрокидывая голову, прогибаясь навстречу и сильнее сжимая пальцы. Немного… совсем немного. Я потом остановлюсь. Я смогу.

***

– Тогда открой глаза прямо сейчас, и скажи мне сама, игра ли это?

Приподнять её и посадить на спинку скамьи, удерживая за талию ладонью. Склониться к её щеке, намеренно громко вдыхая запах её волос, смешанный с запахом ночи.

– Открой глаза, – нырнуть ладонью в вырез платья, пальцами по внутренней стороне бедра, вверх к кружевному белью. Её сердце бьётся так гулко, что его стук отдается у меня в ушах. Бешеная реакция. Как и моя на нее. Неконтролируемая. Необъяснимая.

Скользнул пальцами под резинку трусиков и тут же поцелуем в губы, не позволяя отстраниться, остановить. Потому что остановиться сейчас я точно не смогу. Только не после того, как улыбалась каждому второму мерзавцу в этом доме; не после того, как позволяла лапать себя другим мужикам. Показать должен, кому принадлежит. Наглядно продемонстрировать ей. И себе тоже. Дьявол! Эти её губы, которые сожрать хочется. Такая сладкая. Пальцами по складкам плоти, продолжая яростно терзать её рот.

***

Резко распахнуть глаза и задержать дыхание, встретившись с его взглядом. Расширенные зрачки, и в них безумие и голод. Он настолько осязаем, что я перестаю дышать, но мое сердце бьется с такой силой, что я сама его слышу. Впиваться в резное дерево, удерживая равновесие и понимая, что вот с этой секунды я уже взгляда не отведу. Не отпустит. Жадно набрасывается на мой рот, и я делаю первый глоток воздуха его дыханием, с громким стоном и сильно впиваясь в его затылок. Ногтями, подаваясь всем телом вперед, ощущая, как пальцы алчно скользят между ног к кружеву белья. Меня не просто трясет, а лихорадит с такой силой, что я ударяюсь зубами о его зубы, пожирая его дыхание с тем же голодом. И понимая, что, если позволить дальше, никто из нас уже не остановится. Напряжение во всем теле и ноющая боль в сосках, к которым он лишь прикоснулся, а меня пронизало сумасшедшее желание кончить только от этих прикосновений…иногда я спрашиваю себя, если бы он захотел, то мог бы довести только поцелуями, грязно толкаясь в рот языком или выкручивая соски и нашептывая на ухо своим хриплым голосом? Иногда мне кажется, что я могу кончить, если он будет долго смотреть мне в глаза и приказывать сделать это.

Впрочем, я уверена и в обратном: если этот дьявол захочет, он не даст мне разрядки. Он касается моей плоти, и я чувствую, что вот-вот разорвусь на миллиарды осколков…сползу с этой проклятой скамейки на колени к его ногам, чтобы уже самой умолять не останавливаться. Стиснуть коленями его руку, задерживая, пытаясь увернуться от поцелуя. Сейчас…прекратить сейчас.

***

Чёрта с два я позволю ей отстраниться! Снова накинулся на дрожащие губы, яростно покусывая, втягивая нижнюю, жадно сплетая языки. Ладонь на бурно вздымающуюся грудь, сжав сильно, затем дёрнуть корсаж платья вниз и застонать самому, прикоснувшись к острому соску. Перекатывать его между пальцами, продолжая насиловать рот, не позволяя отстраниться и сделать даже вздох. Она продолжает сжимать колени, но уже расслабляется, выгибаясь, подставляя грудь моей ладони.

Нет, девочка, играешь со мной ты, по подпуская к себе, то отталкивая. Дразнишь, позволяя приблизиться и попробовать, но не давая насытиться. Изнутри похоть разбавляется самой обычной злостью. Потребностью наказать её, заставить поплатиться за эту адскую пытку!

Пальцами между горячими лепестками плоти, прямо в тесную, такую, мать ее, тесную глубину, зарычав в губы. И быстрыми, глубокими толчками в сочное тело, имитируя движения пальцев языком. Схватить её за волосы, оттягивая голову назад, и процедить в лицо, не прекращая толчки пальцами:

– Не смей играть со мной!

***

Не отпускает, сжимает с такой силой, что у меня хрустят кости, кусает губы, ласкает рот, сплетая язык с моим языком. И я понимаю, что проигрываю. Ломаюсь. Крошусь на части. Не могу больше. Я больше не могу его отталкивать. Я слишком хочу его… я не просто истосковалась. Я на грани сумасшествия от адского голода по его ласкам. Со стоном отвечая на поцелуй, дрожа всем телом от возбуждения, когда сдирает корсаж платья вниз, сжимает грудь, и я сильнее впиваюсь в его затылок, в изнеможении распахивая ноги и чувствуя, как от прикосновения пальцев сводит судорогой низ живота и бешено пульсирует все тело до унизительной влаги, до гортанных стонов ему в губы. Не отпускает, он уже взял добычу, и я вдираюсь в его волосы, прижимая к себе, распахивая ноги шире, чувствуя, как скользит языком у меня во рту и, едва почувствовала первый толчок, выгнулась всем телом, дрожа от напряжения…от накатывающего оргазма. Не издалека, а быстро и остро. Ослепительно быстро. Я не отвечаю на поцелуй, я лишь чувствую эти яростные толчки языка и пальцев, чтобы, замерев на секунду, выдохнуть ему в рот вместе с криком, который он тут же сжирает, не прекращая терзать мой задыхающийся рот. От невыносимого удовольствия теряю равновесие, падая ему на грудь, сжимая его волосы и сокращаясь вокруг пальцев, стону в губы, чувствуя, как от облегчения по щекам покатились слезы.

***

Да! Да, мать твою! Ритмичными спазмами вокруг моих пальцев, и мне хочется кричать самому от острого удовольствия, которым лихорадит собственное тело. Удовольствия напополам с болью, потому что не получил разрядки. Потому что увидел, как она кончает, и до одури захотел ещё большего. Прижимаю её к себе, перебирая растрепанные волосы пальцами, глядя в темноту и слушая её сбившееся дыхание. Бл**ь! Мне нужно успокоиться. Нужно утихомирить сердцебиение…И эту дьявольскую боль в паху. Целую одними губами её мокрые виски, думая о том, что сам себя загнал в ловушку – теперь мне катастрофически мало полученного. Теперь я должен получить всё. Взять её и, плевать, что она думает по этому поводу! Когда перестала подрагивать, я вытащил свои пальцы и, скользнув, ими по ее губам, облизал их, выругавшись сквозь зубы.

Прижимается ко мне, а я закрыл газа, пытаясь унять отчаянное желание послать к чертям собачьим и всех гостей, и весь этот гребаный мир, и взять её прямо здесь. И я сделаю это. Позже, но сделаю. Самое главное – я на языке смаковал свою первую победу над тем Максом, которому она так одержимо хранила верность со мной, доводя до исступлённой ярости показной холодностью и отстранённостью. Победу над её неприступностью и твёрдым решением вернуть того, кого она так надеется ещё воскресить. И только одному Дьяволу известно, удастся ли ей это, и что с ней будет, когда она поймёт, что все её попытки тщетны.

Отстранился от Дарины и провел пальцами по сбившимся волосам, подтянул вверх платье, закрывая грудь. Занять себя хоть чем-то, чтобы прийти в себя окончательно.

Склонился к лицу жены, опустив её на пол веранды, усмехнулся, увидев всё еще затуманенный взгляд и опухшие искусанные губы.

– Каждый в этом доме поймёт, чем вы только что занималась, госпожа Воронова. Без помады…в помятом платье и с пьяными глазами.

Подтолкнул её вперед, к двери и, обхватив сзади за плечи, прошептал, шагая вслед за ней:

– И я дьявольски рад этому!

Глава 12

Он любил копаться в своих воспоминаниях. Кто-то смотрел видео, листал книги, а генерал Лис «смотрел» те или иные фрагменты казней, пыток, изощренных экзекуций или умело выстроенных игр. За десятки лет своего командования отрядом у него собрался целый «плейлист» самых любимых записей. Он отсортировал их по жанрам: «эмоции», «насилие», «извращения», «игры» и «лики смерти». Последний «файл» был самым любимым. Каждый раз, когда он просматривал его, по телу прокатывались волны удовольствия, не сравнимые ни с чем, даже с оргазмом. Он уже давно не развлекался с женщинами, мужчины вообще его не интересовали, но ему нравилось смотреть на страдания, когда инквизиторы забавлялись со своими жертвами в камерах пыток. Нет, Лис не кончал от созерцания экзекуций в полном смысле этого слова, он испытывал более возвышенный экстаз. И он превосходил по своей силе физическое удовольствие тысячекратно. Он считал, что это приближает его к Богу. Отказ от плотских утех и умение наслаждаться ментально.

Лис откидывался на спинку кресла и, сунув в рот наконечник трубки от дымящегося сосуда со смесью. Единственное запрещенное удовольствие, которое позволял себе генерал – адский наркотик, чтобы полностью погружаться в собственные воспоминания и проживать их снова с той же яркостью.

В такие моменты казалось, что он впал в летаргический сон или умер. Его глаза закрывались, а все конечности были настолько расслаблены, что походили на свисающие плети. Иногда кончики его пальцев подрагивали, и приподнималась верхняя губа, обнажая зубы. Если «картинка» была особо притягательной, он запрокидывал голову и дрожал всем телом, сильно затягиваясь наркотическим маревом, давая своему разуму взорваться на триллионы брызг утонченного наслаждения.

В кабинете клубился дым от испарений из сосуда, и никто не имел права войти в эту обитель.

Последние пару дней Лис смаковал только одно событие – смерть Мертвого. Подробно записанную подчиненным – наемником, которого подослал к Зверю, чтобы наконец-то уничтожить зарвавшегося ублюдка, нанесшего Главе личное оскорбление вместе со своим венценосным семейством. Их теперь будет легко сбросить с трона, а потом и казнить с особой жестокостью. Несколько лет Лис ждал этого дня, когда сможет убить проклятого ублюдка, выставившего его посмешищем, прежде всего, перед самим собой. Отомстить. Лис всегда раздает долги, а Мертвому он задолжал смерть.

Вот они кадры его гибели. Кровь, рана на голове. Лис ощутил привкус крови на языке и дернулся всем телом от удовольствия.

На этом запись наемника обрывались. Он знал, что идет на верную погибель, но в том его предназначение. Отряд Смертников – особое подразделение. Это те, кто отправляются на задания, из которых заведомо не вернутся живыми. Иногда каждый ждал своей миссии годами. Но наступал день, когда Лис высылал Смертнику послание с именем жертвы и координатами, и тот был обязан выполнить поручение ценой собственной жизни. Если бы Лис мог, он бы сделал свою месть более изощренной, уродливой и вкусной, но он не мог. Для того, чтобы уничтожить Зверя, нужно разрешение сверху, а проклятый Андрей Воронов взял Лиса за яйца и крепко удерживал тем, что слишком много знал. Поэтому красивой мести пока не получится…но Лис было достаточно и тех кадров, которые ему подарил Смертник. Он просмакует позже гибель всего клана, а голову Графа мумифицирует и спрячет в своем подземном музее.

Лис сделал еще одну затяжку дымом и откинулся на спинку кресла – дальше шла сцена похорон, где жена Мертвого устроила дешевый сопливый спектакль, от которого у Лиса по телу прошла волна омерзения. Эту суку он ненавидел не меньше, чем проклятого предателя. Хотя, пожалуй, он может быть им благодарен, ведь они подарили Лису, изнывающему от скуки годами, нечто весьма ценное – эмоции. По крайней мере, одну из них. Ненависть.

От этой дряни Лис избавится чуть позже. Вначале нужно свергнуть Графа и поставить во главе этого преступного синдиката своего верного слугу – Дорофеева. Как только клан Черных Воронов возглавит другой предводитель все пойдет по плану Лиса. Это будет невероятная власть и могущество.

Синдикат перестал представлять для спецслужб интерес. Это мелкое государство в государстве лишь раздражает и имеет слишком много власти. Настолько много, что дважды сумели заставить Лиса играть по их правилам. А такого генерал не прощает. И еще они слишком много знают. Но сверху не давали разрешение на уничтожение. Нужна была веская причина, и, кроме нее, нужен был сильный командир, который возглавит карательное движение против самого могущественного клана. Но с этим Лис разберется позже. Сейчас его волновало совсем другое – кто-то убивал людей, какой-то гребаный маньяк-каратель, который возомнил себя ангелом мщения, и правящая семейка всеми силами пыталась это скрыть, заметая все следы. Наивные идиоты считали, что Лис ничего не узнает. Да ему будет известно о них все, до мельчайшей интимной подробности, если он этого захочет. Когда спецы прислали свой первый доклад о преступлениях, Лис взвился от радости, если такая эмоция вообще применима к нему. Он щелкнул пальцами и усмехнулся уголком тонкого рта, рассматривая высланные снимки жертв, а также список имен и фамилий. Зачистка уже началась, плюс превосходный повод подать прошение на апокалипсис с целью свержения действующей власти синдиката, которая не справляется со своими обязанностями. И… покрывает убийцу-психопата, судя по докладам!

Лис не собирался долго ждать результатов расследования. Он приказал привести к нему информатора, который уже далеко не один год работал под прикрытием в самом синдикате Вороновых и заслужил высшее доверие Графа. Лис не тревожил его несколько лет. Предпочитал обходиться иными силами. Но сейчас ему нужна информация изнутри. Притом как можно быстрее.

Слишком скучно и серо было Главе. Он жаждал крови и зрелищ. Он хотел играть. Играть в интересные игры, пополнять свои «плейлисты». Предыдущие ему опостылели, хотя все еще и могли принести удовольствие, но острота притуплялась с каждым «просмотром». Даже сейчас, когда смотрел на самые любимые кадры смерти Мертвого, понимал, что это ненадолго. Нужна новая доза. Хотя видеть закрывающиеся глаза своего подчиненного и смертельные раны на его теле было верхом наслаждения. Лис смаковал боль на лицах его близких. Будь это пару лет назад, он бы даже помастурбировал на этих моментах…но моральный оргазм был еще ослепительней в данную секунду…

И все же его потревожили. Испортили ему наслаждение…вызов по внутреннему из лаборатории. Лис вышел из состояния экстаза на пятом звонке. Ему всегда это удавалось не сразу. Отшвырнул курительную трубку в сторону и протянул руку к аппарату. Надавил кончиком длинного пальца на кнопку и с раздражением сказал свое сакраментальное «Слушаю».

Лицо Лиса менялось. Кожа становилась пепельно-серой, как и всегда, когда он приходил в ярость, а зрачки увеличивались. Он не сказал ни слова. Пока вдруг не смел движением руки аппарат, не переставая смотреть в одну точку.

Лис резко поднялся с кресла. Его лицо исказилось от злости, и в оскале обнажились ровные белые виниры. Проклятый Мертвый! Как?! Мать его, как?! Смертник не завершил своего задания?! Чего не учел Лис? Как смог бывший палач убить камикадзе и выжить сам? В какой момент все пошло не так?

Закрыл глаза, возвращая в памяти эпизод, где сердце Зверя покатилось по крыше. Снова и снова. Одним и тем же кадром…пока вдруг не понял, что это было не сердце Мертвого. Это Смертник снял свое собственное перед тем, как испустить дух. Вот почему картинка обрывается именно в этот момент. А гребаный ублюдок остался жив.

Лис не поверил информации. У него возникло едкое желание увидеть Мертвого своими глазами. О да, это была личная и странная слабость – ненависть к этому типу. Ненависть с примесью какого-то восхищения. Хотя бы, потому что противник попался достойный и обыграл Главу несколько раз. С таким интересно играть. Такого намного интереснее побеждать и убивать.

***

Давно он здесь не бывал. Ничего не изменилось. Жалкие людишки живут по своим идиотским законам в грязи и убожестве. Погрязли в грехах и разврате. Они раздражали еще больше тем, что слишком хорошо устроились. Зажрались, так сказать.

Ничего, скоро здесь потекут реки крови. Лис устроит им месиво, которое они не забудут еще очень и очень долго. Он прошел на закрытый ипподром мимо охраны по особому пропуску, и заставил проводить себя в ВИП зону, откуда мог рассматривать высокородных гостей скачек так, чтобы самому оставаться в тени, и глядя не вниз, на наездников, а на лоджию напротив, где восседало семейство Вороновых.

Когда заметил Мертвого, внутри что-то дернулось и по венам потекло марево яда. Лис подавил едкое желание уничтожить противника прямо сейчас. Первый порыв, от которого свело скулы и пальцы. Он заставил себя откинуться в кресло и закурить сигару, рассматривая бывшего палача. А точнее, тщательно сканируя его поведение. Через пару минут Лис уже взял себя в руки. Он наблюдал, получая подтверждение тому, что Мертвый действительно воскрес и ни черта не помнит. Простейшая проверка. Глава заказал для Зверя бутылку дорогого виски и подписался именем одного из первых жертв палача – довольно известного политика, казненного лично Мертвым. Такую казнь трудно забыть – слишком известной была жертва… и никто и никогда не забывает своего первого «подопечного».

Лис отправил курьера к Мертвому с запиской и пожеланиями выиграть в ставках, а когда получил ответ, усмехнулся и прищелкнул языком. Ему ответили довольно пространно и пожелали того же самого. Он еще какое-то время не мог понять, почему испаряется его ярость, и внутри возникает сладостное чувство предвкушения. Чем больше наблюдает за ублюдком, тем сильнее печет в груди адреналин. Определенно, этот подонок Мертвый заставлял Лиса испытывать эмоции впервые за много лет. Генерал видел то, чего не замечали другие, и то, что так тщательно скрывало семейство Вороновых – Зверь на самом деле многого не помнит. Они все даже понятия не имеют, какая опасная тварь находится рядом с ними.

Лис достаточно изучил одного из своих самых сильных наемников, чтобы заметить изменения в поведении. Это был его лучший воин и это был его самый умный враг. Безэмоциональная, жестокая до безобразия машина смерти. Извращенец, психопат и садист. Мертвый был в чем-то похож на самого Лиса. Оба они получали удовольствие от чужих страданий и смерти. Жрали боль и эмоции. Поглощали страх и крики агонии. Пытки Мертвого не выдерживал никто. Это были самые любимые записи из всех, что проходили в инквизиторских казематах. Палач придумывал свои экзекуции, как фанатичный режиссер-сценарист продумывает каждую сцену своего любимого детища. Это были великие постановки с самыми разными психологическими и физическими издевательствами, на которые только способен мозг серийного маньяка. На лице палача Лис видел адское наслаждение болью жертвы, такое же, как и испытывал сам, когда занимал ту же самую должность. Позже Мертвый научился это скрывать, как и сам Лис…Но Глава уже почуял себе подобного. Это восхищало и пугало одновременно. Ему были не нужны преемники, но он бы не отказался от преданного слуги с подобными способностями и наклонностями. Палач не оправдал надежд Лиса. У Мертвого, как оказалось, имелась слабость. Отвратительная, безобразная в своей банальности слабость – ЖЕНЩИНА! Нечто, непостижимое разуму. Неподдающееся его пониманию и вызывающее презрение. Опускающее Мертвого на несколько ступеней ниже себя самого. Даже сейчас, когда, по сути, бывший палач не помнил свою жену, он вздрогнул, когда она появилась в поле его зрения вместе с помощником Мертвого – Радичем.

Вздрогнул, едва увидел её, подался вперед. Болезненная и презренная Лисом страсть отразилась в глазах Зверя, вперемешку с …ревностью? Еще одна недостойная эмоция. Смотрит на неё и подрагивает от вожделения. Его похоть ощутил даже сам Лис. Он передернул плечами – слабость, недостойная палача. Но у каждого своя страсть, у Лиса она тоже была. Например, просмотр своих воспоминаний или музей с «ликами смерти». И эта слабость бывшего палача на руку самому Главе. Это его личный бесценный приз.

«Она тебя и погубит рано или поздно, Мертвый. А точнее, я на ней отыграю нашу последнюю партию. Спасибо за неверный ход. Теперь моя очередь».

И в эту же секунду Лис испытал острейшее удовольствие от осознания, почему все время, пока смотрел на Мертвого, у него дрожала верхняя губа в предвкушении. Зачем искать командира? Вот же он, самый лучший перед ним.

И вот она самая сладкая месть – убить всех его руками. Разрушить Воронов до основания и иметь в подчинённых сильнейшего из них, который горит жаждой мести и ненавистью. Оооо, Лис подожжет и взорвет эту ядерную бомбу так, что она разнесет все на своем пути и поселит здесь хаос и смерть.

Но Лис никуда не торопится. Вначале он получит разрешение на уничтожение. Причина более чем основательна – преступления, коррупция, массовые смерти, убийство целого отряда спецов, сокрытие преступника.

Кстати, именно в этот момент Лис больше не сомневался, кто был этим психопатом-убийцей. Вот же он перед ним во всей красе. Самый кровожадный и хищный Зверь. Воскрес и, забыв свое прошлое, ринулся утолять самый жуткий первобытный голод.

Доклад информатора лишь подтвердил уверенность Лиса. Что ж, еще один козырь в руках. Все обернулось намного лучше, чем Лис мог себе представить. Эта месть будет самой вкусной за всю его жизнь.

Пусть Мертвый привыкает к своему семейству и знакомится с ним получше, ведь ему нужно будет знать слабости каждого из них, чтобы убивать не только физически, но и морально.

Но палач не будет знать одного – прежде всего, эта месть будет направлена против него самого. Пусть горит в собственном аду ежесекундно. А пока…пока пусть наслаждается своей новой жизнью. Всему свое время.

Глава 13

Я сожалела. Впервые в своей жизни я о чем-то сожалела до слёз. Словно меня заставили сделать нечто постыдное и отвратительное…И в то же время как мне может быть стыдно и противно, если я люблю ЕГО? Но это ведь и не он. Это кто-то дьявольски на него похожий. Настолько похожий, что сводит меня с ума этим сходством, и мне хочется кричать от боли и разочарования. Каждый раз. Каждую секунду, когда смотрит на меня, когда прикасается или говорит, мне хочется кричать. Нееет! Я была не права! Я собиралась не сдаваться? Бороться за него? Но с кем? С кем я воюю? С какими ветряными мельницами? Сама с собой? Ради чего и за что…Какое будущее я могу строить с этим Максимом? Какое может быть будущее без нашего прошлого, которое является нами? Я не хотела бороться, мне хотелось сбежать. Мне хотелось забиться куда-то далеко, где я не буду видеть эту копию снова и снова. Вечный соблазн, лживое восприятие реальности.

Это было странное состояние отчаяния, когда понимаешь, что загнана в угол и нет оттуда выхода. И входа тоже не было. Я просто там очутилась по воле какого-то случая. А еще до боли отвратительное чувство появилось, что со мной что-то не так. Что меня тоже две. Та, что безумно любит прежнего Макса и эта Я, которая готова раздвинуть ноги перед чужим (ДА! ЧУЖИМ!) мужчиной. Для него я вообще первая встречная. Квест, который не сложился в первую же ночь. Уровень, который не удалось пройти с первого раза. И я вижу этот азарт в синих глазах. Вижу этот жгучий интерес – доломать, додавить, получить. Максим опытный и умный противник, он слишком хорошо разбирается в женщинах, чтобы не знать, как получить свой трофей как можно быстрее…а я считала, что отличаюсь от остальных. Черта с два. Такая же легкодоступная, текущая по нему самка. С той лишь разницей, что пока называюсь его женой.

И это вопрос времени, когда прогнусь под него. В полном смысле этого слова. А потом? Что со мной станет потом? Как я смогу пережить угасание интереса, других женщин, равнодушие?

Мне казалось, что день ото дня я начинаю его ненавидеть за это. Ненавидеть за то, что он больше не мой Максим. За то, что он вообще не тот Максим, которого я знала… и за то, что он меня не любит. Это даже не разочарование. Это ежедневная агония. Замкнутый круг из любви, ярости, тоски, желания и отчаяния. И я бегу по этому кругу нескончаемо. То дрожу от нежности, от счастья, от сумасшедшей радости, что он жив и что он рядом, то рыдаю навзрыд, потому что все бессмысленно. Как же все бессмысленно.

***

Грёбаные скачки! Зачем я вообще согласился поехать на них без Дарины. Сейчас бы вместо того, чтобы жариться под палящим солнцем в пальто, сидел бы в своем кабинете и…а что «И», Зверь? Чем тебе скачки не нравятся? Почему торчать в душном кабинете кажется тебе более привлекательной альтернативой? Потому что там, за соседним столом сидела бы твоя жена, и ты мог бы хотя бы издали наблюдать за ней. Хотя ты снова лжёшь сам себе. Тебе мало просто наблюдать, ты хочешь снова играть с ней в свои игры. Особенно в одну, самую любимую.

Изощрённая пытка для нас обоих. Вечное ожидание, кто из нас двоих сорвется первым.

Мне почему -то вдруг стало важным, чтобы пришла ко мне сама. После той памятной ночи, когда я взял её пальцами, когда на следующее утро эта маленькая дрянь просто сбежала, прислав сообщение, что уехала к подруге. А я…я вдруг понял, что не прощу ей снова того разочарования во взгляде. Понял, что должен заставить её забыть о сожалении. А она сожалела – я знал это. Мы не виделись несколько дней после этого, так как вскоре я сам уехал по делам во Францию и вернулся только три дня назад. И все три дня сводил её с ума. Как, впрочем, и себя. Если кто-то посчитает, что я играл нечестно…то спешу огорчить – я никогда не играл честно. Тем более в вопросах, касающихся женщин.

И вот сегодня я жарился под солнцем вместе со здоровяком Изгоем, а моя жена осталась на работе.

С ним мне оказалось проще всех сойтись. Не подружиться. Нет! Черта с два я вообще планировал дружить с кем-то из них. Но вот этот мистер Покерфейс меня не напрягал, и от него не разило ложью и лицемерием за версту, как от остальных. После приема у меня дома (дьявол, а все же начал привыкать называть этот особняк своим домом), Изгой нагрянул ко мне в офис и позвал побеседовать вне стен небоскреба и вообще вне мегаполиса. Мы с ним мило побеседовали. Очень даже мило. После этой беседы у него осталась царапина на щеке, а у меня несколько дней ныло плечо. Но зато я узнал, какой я засранец и как таскал этого здоровяка по болотам, пока мы искали мою дочь. Наверное, он первый, кто мне напомнил о детях. Ненавязчиво. Только рассказами. Но я еще не был готов к принятию своего отцовства, но плюсик в карму Вольскому поставил. Как-никак дочь мою спас. Потом мы встретились еще пару раз, и я понял, что, наверное, мой братец всё же не обманул и мы с этим блондином вполне могли быть в весьма сносных отношениях. По крайней мере, он не вызывал у меня ни малейшего желания выдрать ему сердце или послать к дьяволу. Да, он мне нравился. Я с ним не ощущал того чудовищного напряжения, которое преследовало меня с каждым, с кем я общался после своего гребаного воскрешения.

– Расслабься, Зверь. Я все равно тебя обыграю.

Изгой склонился к моему плечу, снимая с него невидимую пылинку.

– А ты боишься за свою ставку? На кого ты поставил, Вольский? Кажется, вон на того вороного?

Тот закатил глаза и отстранился от меня.

– Зверь, скажи, сколько раз тебя нужно огреть по башке, чтобы вместе с памятью поубавить хотя бы немного твоей спеси?

– Не советую тебе пробовать, здоровяк. Иначе, кто знает, за кого тебя примет новый Макс и какую экзекуцию придумает твоей заднице. На болотца в отпуск не планировал, не?

– Тогда сделай хотя бы отдалённо вид, что тебе интересно на трибунах.

– Сказал мистер Покерфейс. Вольский, вот мне интересно, ты и в постели со своей балериной с таким же безразличным лицом резвишься?

– С каких пор тебя стал интересовать секс со мной, Макс?

– Проклятье! Никогда не думал, что на старости лет уверую…но Боже упаси!

Вольский мягко рассмеялся и обратил всё своё внимание на начавшиеся скачки.

А я начал разглядывать собравшихся здесь богачей. Изгой утянул меня сегодня сюда для встречи с возможным инвестором из Польши в один из намечаемых проектов.

Я сначала почувствовал её аромат и только потом увидел. Резко подался вперёд, ощутив тонкий запах ванили…а потом непроизвольно зарычал, ощутив рядом с ним…слишком близко другой. Мужской. А через несколько секунд увидел Дарину, рядом с которой шагал, мать его, Радич! Радич, который в последнее время постоянно тёрся возле неё. И меня это безумно раздражало. Какого хрена она приехала сюда с ним?!

Дарина поискала меня глазами и, найдя, улыбнулась, но за каким-то чёртом остановилась посреди дороги и повернулась к ищейке с улыбкой.

Расталкивая всех этих пафосных павлинов и их куриц в нелепых шляпах, спуститься вниз и, схватив Дарину за локоть, прошипеть в самое ухо.

– Ну здравствуй, жена! Ты что, мать твою, делаешь тут? Разве ты не сказала мне, что безумно занята со своим фондом, м?

***

Мне захотелось его увидеть. Резко и неожиданно. Словно скрутило всю, как от физической боли. Перебирала бумаги, отвечала на звонки, а сама думала только о нем. Так бывало когда-то, раньше. Это необъяснимое состояние тяжелейшей ломки. Она возникает из ниоткуда щемящей тоской и предвкушением наслаждения только от присутствия, ощущения запаха, звука голоса.

Эти дни со мной творилось что-то необъяснимо-сумасшедшее. Как будто мое тело, мое сердце, мой разум, все внутри меня сошло с ума. Навязчивые мысли. Непрекращающийся поток. Бесконтрольно. Оно настигало меня везде. Неожиданно. Резко. Только что говорила по сотовому с фондом и уже чрез секунду сжимала колени…потому что в голове яркими пятнами вспыхивали образы. Пошло-дикие. Бешеные картинки с ним, на нем, под ним. Его горящие глаза, пальцы на моей груди, под юбкой. Я не просто видела. Я его чувствовала. Озиралась по сторонам, хватая воздух широко открытым ртом, запивая это безумие ледяной водой и вытирая капельки пота, выступившие над верхней губой и на груди. Смотрела на него, занятого переговорами, сбивающего пепел с сигары в пепельницу и, задержав, дыхание старалась успокоиться. Занять себя еще больше, загрузиться работой. Иногда он видел, что я смотрю на него и, приподняв одну бровь, вопросительно окидывал меня этим коронным взглядом, от которого по всему телу бежали мурашки, и я тут же отворачивалась к экрану ноутбука.

А сейчас…это было нечто другое. Я просто захотела увидеть. Сильно. Невозможно и адски сильно. Как когда-то в нашей прошлой жизни. Набрала его номер…но сотовый оказался вне зоны доступа. Попыталась сосредоточиться на новых проектах и не смогла. К черту мысли о разочаровании. Все к дьяволу. Увидеть. Просто убедиться, что он есть и все. И уехать обратно. Что ж это за любовь такая адская. Невыносимая. Зверская. И не слабеет, не становится спокойней… с каждой секундой все острее. Даже ненависть и разочарование не могут ничего изменить.

Сама не поняла, как села в машину и поехала на ипподром. Хочу увидеть. Просто увижу и уеду обратно. Мне надо. Мне это необходимо.

С Радичем столкнулась внизу при въезде, когда отдала свою машину на парковку. Он же и провел меня к лоджии Максима. Увидела издалека и почувствовала бешеный восторг. Даааа! Просто один взгляд. Убедиться, что вот он, здесь. В досягаемости. В доступности увидеть при первом же желании.

Радич что-то спрашивал у меня, а я уже чувствовала эту неловкость… Это идиотское ощущение, что я, как дура приехала сюда…а меня не звали. Это не мой Максим. Не тот, к которому можно было приехать куда угодно и… и не унизиться…Этот Макс. Нужно ли ему все вот это? Поймет ли он вообще, что такое просто хотеть кого-то увидеть настолько сильно, чтоб даже не понять, каким образом оказался рядом?

Почувствовала, как перехватил мою руку и вздрогнула, услышав вопрос, а когда обернулась, увидела в глазах ярость, и сердце гулко забилось под ребрами – нет, он не рад. Не стоило мне приезжать.

– Твой сотовый был выключен…Я не дозвонилась и, – разочарование медленно растекалось по венам ядовитой кислотой, – не следовало, наверное, приезжать. Я уже ухожу.

***

Убил бы сучку! За это долбаное разочарование, снова затмившее в глазах мимолётно вспыхнувшую радость. Видеть его не могу. Комом в горле. Напоминанием, что что бы ни делал, какие бы меры ни предпринимал, между нами всегда будет ОН. И я понятия не имел, на сколько меня ещё хватит. Ясно чувствовал только одно – ненадолго.

Перевёл взгляд на Радича, и тот благоразумно скрылся с моих глаз, поднявшись к Вольскому. С этим ублюдком я поговорю позже. А, может, и разговаривать не буду. Выбью на хрен верхние зубы, наглядно продемонстрировав, чего он может в следующий раз лишиться, если снова возле Дарины ошиваться будет.

Притянул её к себе и процедил сквозь зуб:

– А вот это уже не тебе решать! Какого чёрта ты игнорируешь охранников, которых я к тебе приставил, и приезжаешь с Ищейкой?!

***

– Я приехала одна! Радич проводил меня наверх. Я уже уезжаю.

Пытаясь высвободиться и чувствуя, как предательски кружится голова от его запаха. Это не меняется. Почему в нем ничего не меняется? Почему он говорит тем же голосом… почему он все такой же… и чужой. До боли чужой. Не нужно было приезжать, чтобы еще раз в этом убедиться.

– Прости, что помешала.

Все же выдернула руку и отодвинулась на шаг назад.

***

Шагнул к ней и, притянув к себе, развернулся к папарацци, раздражавших вспышками фотокамер. Быстрая улыбка и снова к Дарине лицом, подталкивая её к выходу.

– Ты права, малыш. Ты уезжаешь отсюда прямо сейчас. Со мной. А пока мы идём к машине, придумываешь ответ на вопрос, почему ты не поехала сюда со мной на самом деле? И без отмазок насчет работы в фонде и прочей ерунды. Правду, Дарина.

***

Улыбнулся репортерам, и меня как хлыстом по спине, даже дух захватило от этой дьявольской улыбки. Когда улыбается, его лицо меняется настолько, что хочется ослепнуть от этой красоты. Каждый раз, как будто весь воздух из легких вышибает. Схватил под локоть и повел к выходу, а мне хочется высвободиться и закричать. Закрыть уши руками и орать. Долго и очень громко. Потому что НЕ ТАК. Не так все должно было быть… Иначе. В моей голове это было иначе.

Я видела, как приезжаю к нему, как он бешено рад меня видеть, как жадно смотрит, как шепчет на ухо непристойные комплименты. А натолкнулась на ярость. Потому что душу своим вниманием. Раздражаю присутствием. Навязанным браком. Этими утопическими псевдо-отношениями.

– Не поехала, потому что у меня и в самом деле было много дел с фондом.

– И еще одна попытка, – сжал мою руку сильнее, – Правду!

– Не поехала, потому что не хотела ехать с тобой.

Ухмыльнулся, но в глазах появился металлический блеск.

– И вдруг передумала?

Продолжает тащить меня к машине, подталкивая вперед и не обращая внимание на попытки выдернуть руку. И захотелось уколоть его побольнее в ответ. Ужалить. Заставить почувствовать то же разочарование, что и я чувствую каждый день с ним. Если только этот Максим вообще знает, что такое чувствовать.

– Тебе не обязательно уезжать со мной. Да и провожать тоже не надо. Можешь до лестницы. Дальше папарацци не пойдут. Спектакль можно окончить прямо там. Охранники прекрасно справятся со своими обязанностями и проследят, чтоб я доехала домой.

***

Вот дрянь! Не говорит – режет каждым словом. В голосе нотки от откровенно злых до снисходительно-презрительных. И я ее за это презрение придушить готов. Прямо здесь. Но сначала оттрахать, чтобы избавиться, наконец, от этой больной зависимости, от мыслей о том, как бы всё могло быть на самом деле с ней. Не в фантазиях. Вырвался вперед, продолжая тянуть её за собой, сжимая запястье каждый раз, когда чувствовал, что хочет вырваться. Она не станет делать это откровенно. Только не прилюдно. Слишком много для неё значит мнение окружающих. Грёбаный статус нашей грёбаной семейки. Что ж, пришло время наглядно продемонстрировать моей строптивой малышке, кто является настоящим главой семьи. Когда вышли за пределы ипподрома, быстрыми шагами направился к парковке, не обращая внимания на её шипение позади.

Отпустил взглядом охранников и, кивнув водителю, швырнул Дарину на заднее сидение, не отпуская ее руки и отметив про себя, что парень всё понял правильно, и перегородку в машине поднял, включив погромче музыку в салоне.

Закрыл дверь и, развернувшись к Дарине лицом, рывком притянул её к себе так, что она упала мне на грудь. В глазах мелькнули непонимание и злость, а я склонился к её лицу и, в очередной раз не сдержавшись и глубоко втянув в себя ее запах, прорычал:

– Ни один охранник не сделает с тобой то, что сделаю сейчас я, малыш. И, поверь, я тоже всегда прекрасно справляюсь со своими обязанностями.

Впился в её губы поцелуем, сжимая затылок и преодолевая сопротивление. Свободной рукой дёрнул вниз лямку платья и прошипел, сатанея от аромата ванили, забивающегося в ноздри:

– Доигралась, девочка!

И снова поцелуем в губы, затыкая рот и не давая ответить. Поднял её одной рукой за талию, усаживая себе на колени так, чтоб обхватила мои бедра своими ногами, и впиваясь поцелуем в оголённую шею. Дьявол! Этот охренительный вкус её кожи, от которого по телу судороги проходят одна за другой.

Глава 14

Мгновение. Мне хватило одного мгновения, чтобы сойти с ума. Жалкая попытка оттолкнуть и…проигрыш. Острый. Безжалостный проигрыш. Жадно впился в мой рот, и я сорвалась. Как будто внутри вдребезги разлетелось нечто, что сдерживало меня. Вцепилась в его волосы и потянула к себе с голодным стоном, с диким исступлением. Кусая за губы, яростно обхватывая голову обеими руками и прижимаясь всем телом. Содрал с меня лямку платья вниз, а я выгнулась навстречу. Резко усадил сверху на себя, и я не понимаю, вырываюсь или извиваюсь на нем, чувствуя через тонкое кружево жесткую ткань джинсов и его возбуждение под ними, упирающееся прямо мне между ног.

– Доигралась, девочка!

Срывает еще ниже. Прямо в пропасть. На острые осколки моего безумия. Туда, где я уже не могу себя контролировать. В те самые яркие пятна фантазий, изводившие все эти дни. Сжала его бедра коленями, сплетая язык с его языком. Возбуждение на грани агонии. Это уже не я. Я себя такой не знаю. Оголенный комок нервов. Пьяная от этих быстрых ласк, от его нетерпения и хриплого, срывающегося голоса.

Ослепительной вспышкой, что я проиграла… сама себе. Последними отголосками разума, оторваться от его губ и впиться в плечи на выдохе, задыхаясь и хватая воздух припухшими от укусов губами.

– Не хочу! Отпусти.

***

– Меня, – притягивая к себе и снова кусая нижнюю губу и тут же проводя по ней языком, – бесит, – еще один раз прикусить, – слово, – и еще раз, чтобы запомнила навсегда, – отпусти!

Запустив руки в её волосы и сдирая к чертям собачьим заколку, наклонить к себе ее лицо и жадно наброситься на неё, насилуя рот. Рвано выдыхая в приоткрытые губы, опустить ладонь на упругую попку и сжать ягодицу, зарычав от нетерпения. Сучка упрямая извивается на мне, заставляя дергаться член в ответ на каждое движение бедрами. Дернуть молнию сзади платья, ругаясь сквозь зубы. Если бы не гребаный водитель, порвал бы всю одежду на хрен, оставив абсолютно голой. От мысли об этом застонать, спуская лямки платья и оголяя роскошную грудь в чёрном кружеве.

– Моё, Дарина! – долгий взгляд на неё, отмечая, как затуманились глаза, когда ущипнул за острый сосок через ткань, – И я решаю, что с этим делать!

Сдёрнуть вниз чашку лифчика и накрыть губами острую вершину, алчно вдыхая в себя усилившийся запах её возбуждения. Присоединяйся, девочка! Черта с два я сегодня буду сходить с ума один!

Опустить руку между нашими телами, накрывая ладонью влажную, и я чувствую это даже сквозь ткань её трусиков, плоть.

Оторваться на секунду, чтобы снова прикусить сосок и удовлетворенно поймать губами её выдох.

Пальцами поглаживаю складки кожи, не отрывая взгляда от её лица. Дьявол! Я забыл за эти дни, как моя жена красива в такие моменты. Совершенна настолько, что до боли в пальцах хочется испортить эту идеальность. Приподнял ее, чтобы ворваться двумя пальцами в мокрую дырочку, сдернув в сторону полоску трусиков.

– Готовая моя девочка…, – рычанием из груди. С этой дьяволицей я забывал, что такое просто говорить, превращаясь в неуправляемого зверя.

– Почему сопротивляешься мне…нет, себе?

Поглаживая большим пальцем складки плоти и начиная быстро толкаться пальцами.

***

Почувствовать его пальцы на горящей плоти и жалобно застонать, дергаясь навстречу, понимая, что не отпустит…и эти слова. ЕГО слова. От них рвутся железные тросы и цепи, которыми я сдерживала себя так долго. Так невыносимо долго, что сейчас мне казалось, я превращаюсь в неконтролируемое животное, которое реагирует на звук его голоса, как на манок. Нет! Контролируемое! ИМ! Вскрикнуть от проникновения и протянуть стоном его имя. Безотчетно. Потому что это так естественно стонать его именем, когда накрывает.

Он что-то спрашивает, а я не слышу. Пальцы впиваются в его запястье, и я приподнимаюсь, чтобы насадиться на них сама, извиваясь всем телом. Ища его рот, чтобы стонать в его губы. Я не сопротивляюсь. Чувствуешь? Я больше не могу…

Вслух или про себя. Плевать. Я хочу его всего. В себе. Сейчас. Дрожу от голода и от лихорадочной жажды. Глотками его дыхание, двигаясь все быстрее, запрокидывая голову назад в исступлённом бесстыдстве. Но и на это плевать. Чувствовать стенками каждую фалангу, кольца и яростные толчки. Кусать до крови его губы, чтобы почувствовать ее вкус… Настоящий. Вот он сейчас настоящий. У меня во рту. Не хочу ни о чем думать…его хочу.

Наслаждение накатывает волнами. Накрывает одна за одной. Извиваться быстрее и быстрее, изгибаясь назад, подставляя грудь его жадным губам, чувствовать трение нежной кожи о щетину и вздрагивать так, словно я обнажена до мяса.

От приближения оргазма темнеет перед глазами, и я не понимаю, как сжимаю его запястье еще сильнее, притягивая Максима себе за шею, потираясь пульсирующим клитором о грубую материю штанов под яростные толчки, дразня себя еще сильнее, пока не разорвало на части от наслаждения. Закричала, содрогаясь в оргазме, кончая ему на пальцы, продолжая извиваться на них, откинувшись назад, запрокинув голову и закатив глаза.

***

Твою мать! Я мог бы вечно смотреть на неё, на то, как закатывает глаза, как откидывает голову назад и теряет контроль. Дааа… самое главное – теряет контроль настолько, что обнажается полностью. Снимает с себя маску ледяного безразличия, прекращая эту грёбаную игру, которой придерживалась всё время. Стиснул зубы, позволяя насладиться до конца, почувствовать все грани оргазма, пока ритмично сокращается вокруг моих пальцев. А я вспоминаю, какие они на вкус после того, как побывали в ней, и у меня сводит скулы от желания попробовать снова. Вытащил их и жадно облизал, застонав.

– В следующий раз ты кончишь мне на язык, малыш, и будешь долго кричать, пока я буду вылизывать тебя, – приподнял ее одной рукой, второй лихорадочно расстёгивая молнию на брюках, – досуха.

Последний взгляд в её глаза… и мне плевать, что там в нём может быть…да хоть все демоны Ада, но я возьму своё. Сейчас. Усадить её на себя, на вздыбленный член, рывком до упора, и зарычать от бешеного, нереального удовольствия, взорвавшегося в венах.

Да! Наконец, мать вашу! Тесная. Тугая и горячая настолько, что хочется взвыть от наслаждения. Смотреть в её расширенные глаза и приоткрытые губы, и чувствовать, как немеют собственные от потребности впиться в её рот поцелуем. Затяжным, жадным, сплетая языки, пока осторожно раскачивается на моём члене. Слишком осторожно. А у меня срывает контроль, сносит начисто. Приподнимаю её за талию и резко опускаю, откидывая назад голову и скалясь от наслаждения. Зверь вырывается наружу. Грубыми движениями пальцев, впивающихся в нежный бархат бедер, насаживает её на себя сначала медленно, затем всё быстрее, срываясь на стоны. Осатанело двигая бёдрами, то выходя полностью, то врываясь по самые яйца. Намотав её волосы на руку, оттянул назад ее голову и утробно зарычал, увидев нежно изогнутую в наслаждении шею. Языком вдоль вены, собирая капли пота, и всё яростнее опуская Дарину на себя.

***

Тяжело дыша смотрела, как облизывает пальцы, глядя мне в глаза. Жадно облизывает, а я продолжаю дрожать…нет никакого удовлетворения. Потому что хочу видеть, как он меня возьмет, хочу видеть его лицо в тот момент, как войдет в меня. Хочу слышать его стоны. Ужасно хочу. До безумия.

И эти слова…эти утонченно пошлые обещания, от которых снова сладко тянет низ живота и пульсирует плоть. Потому что знаю, ЧТО он может творить там своим языком. В изнеможении облизывать губы, тяжело дыша, чувствуя, как расстегивает ширинку. В предвкушении застонать и зайтись в крике, когда вошел резким толчком. Такой непривычно огромный для меня. Потому что слишком долго не был во мне. Принять и всхлипывать от этой наполненности. От того, как растягивает изнутри. И смотреть. Голодным взглядом смотреть на его лицо в этот момент. Громко дыша. В голос. Каждый вздох – стон. Если бы знал, какой он красивый в этот момент…Дьявол. Самый настоящий. Порочный. Извращенный. Животное. Сексуальное до такой степени, что, лишь глядя на то, как исказились его черты от наслаждения, хочется снова кончить. Подался вперед, сминая губами мои губы, врываясь в рот языком. И мне кажется, мы оба замерли на какие-то мгновения. Короткое, безумное затишье перед апокалипсисом. Потому что он нарастает внутри, как ядерный взрыв. Второй виток исступления. Звериной похоти, которую я чувствую впервые. Первый толчок внутри моего тела, и в изнеможении закатываются глаза. Алчно целует мою шею, и я опускаюсь на него сама. Навстречу каждому движению. Быстрее и быстрее, впиваясь ногтями в затылок, разрывая на нем рубашку, чтобы оставить кровавые полосы на груди. Смотреть ему в глаза, на то как стекают капли пота по бледному лицу, пролегла складка между бровей. Маска страдания от наслаждения. Когда слишком невыносимо и хочется больше. Словно отражение меня самой. Одичавшей от похоти. Провела ладонью по груди, по следам от своих ногтей и взяла пальцы в рот с громким стоном, закатывая глаза, чувствуя этот вкус. И наклониться к его губам, чтобы погрузить их в его рот вместе с поцелуем, чувствуя, как сильнее и жестче насаживает на себя. Слишком быстро, настолько быстро, что я беспрерывно кричу. С каждым движением…Оргазм взрывается где-то внизу. Бьюсь как в агонии, сокращаясь и извиваясь на нем, крича его имя. Громко. Оглушительно громко, так, что сама онемела и оглохла в этот момент, ослепленная, дрожащая. С широко открытым ртом, не отпуская его бешеный, дикий взгляд. Кончая под него…долго и жадно. Слишком остро…так остро, что по щекам катятся слезы, а ногти впиваются в его грудь так сильно, что я чувствую взрывающийся в воздухе запах крови и своего оргазма.

***

– Да, малыш…Вот так.

Я не знаю, как сдержался, как позволил ей кончить, остановившись на бесконечные секунды ее оргазма. Просто застыл, ошалело глядя на неё в этот момент. И чувствуя, как помимо адской потребности излиться в неё, впервые такую настоящую, внутри разрастается чертово осознание – я понимаю…я, мать его, понимаю, почему тот ублюдок Зверь был так подсажен на эту женщину. Почему истекал на неё слюной, и не просто слюной, а самым реальным ядом. Смотрел на её лицо, искаженное оргазмом, на округлую грудь с торчащими сосками и понимал, что подсел на неё так же, как и он. Вот прямо сейчас. Подсел глубоко и я понятия не имел, на какой срок.

Стиснул челюсти, глухо рыча, позволяя ей содрогаться в последних спазмах, чтобы наконец сорваться самому. К самому дну. И пусть накрывает волнами с головой. Яростно насаживать её на себя, чувствуя, как они накатывают одна за другой.

– Сладкая, – на выдохе. За секунду то того, как мы оба застонали. Остановившись всего на мгновение, чтобы продлить свою агонию…сделать её ещё ярче и больнее. Хочу её. Взять её всю. Её плоть, её кровь. И Её душу. Душу я тоже получу! Ощущая, как скручивает яйца от потребности кончить. Проклятье!

И снова начать долбиться в неё, жадно впитывая в себя черты лица с широко распахнутым голубым взглядом. А там на дне зрачков – моё собственное лицо. Не отрываясь от ее глаз. Все быстрее и глубже, пока наконец, не обрушивается не волна, а самый настоящий цунами, захлестнувший с головой, заставивший жадно хватать остатки воздуха открытым ртом, пока всё тело скручивало от дикого звериного удовольствия. Удерживать её на себе, изливаясь с животным рыком, впившись зубами в обнажённое плечо.

Когда сумасшествие схлынуло, отстранил её от себя и долго смотрел в её лицо, думая о том, что ни хрена я не избавлюсь от этой зависимости. В ближайшее время точно. Не смогу. Да, и, чёрт бы её побрал, не захочу уже.

Притянул её за шею к себе, втягивая с каким-то чисто мужским удовольствием запах своей победы, исходящий от её тела.

– И только попробуй пожалеть, малыш, и об этом…Убью тебя…Слышишь?

***

Смотреть, как исказилось его лицо в момент оргазма. Пожирать этот оскал взглядом…и ощущать, как скручивает изнутри, словно получила порцию обжигающего яда. Его яда, заражающего меня унизительной потребностью видеть и чувствовать эту жажду. Это было нечто иное…нечто, чего между нами раньше не было. Я думала, что мы испробовали все. Но он в очередной раз доказал, что это лишь какая-то ничтожная часть. Не помню его таки озверевшим, не помню себя такой. Чтоб буквально рвал меня… а я корчилась от удовольствия, плыла, пьянея еще больше. До осознания, что могу позволить все. Новая грань безумия. Новый ОН. Смотрит мне в глаза, тяжело дыша, взмокший от пота настолько, что он градом течет по его вискам.

Он не должен был этого говорить…Не должен. Потому что мне вдруг показалось, что я… я сожалею. Потому что тот уже никогда не вернется, а этот…Этому я могу наскучить так быстро, как уносит ветром пепел.

– Если бы убил, наверное, это было бы правильно…

И стало невыносимо. Как-то муторно тошно от себя самой. Слезла с колен и забралась на сидение рядом, обхватив себя руками и закрыв глаза.

– Отвези меня домой, пожалуйста.

***

Дьявол! Если ты когда-нибудь решишься покинуть своё уютное теплое гнездышко, захвати с собой для меня немного терпения…иначе я действительно придушу эту женщину.

Молча притянуть её к себе обратно, усаживая снова на колени и удерживая руками, не давая даже дёрнуться. Кончиками пальцев очерчивать линию бюстгальтера на ее спине, спускаясь ниже, лаская костяшками пальцев острые позвонки.

– Я отвезу тебя домой, Дарина…Но только для того, чтобы брать. Брать столько, сколько я захочу, малыш. До тех пор, пока не выбью всю дурь из твоей хорошенькой головы. И если ты так сильно хочешь умереть, – сильнее сжал ладонями её плечи и наклонился к уху, – то я подарю тебе маленькую смерть, малыш. И не раз. Обещаю

***

Наверное, я слишком хотела счастья. Я так устала за эти месяцы, я просто была истощена сравнениями, сомнениями. Забыться. Вышвырнуть из головы все. Потом. В другой день. Позже. Я хочу лжи. Я хочу обмана, хочу иллюзий. Много проклятых иллюзий.

Рывком обнять его за шею и зарыться лицом во влажные волосы, прижимаясь всем телом.

– Увези, – жадными поцелуями по его шее, наслаждаясь запахом безумия, – и убивай. Много раз. Как пообещал. Очень много раз. Пожалуйста.

И пусть потом я разобьюсь еще раз. Нечему разбиваться. Я и так сплошные сшитые обрывки меня прежней.

Глава 15

И он убивал меня…по нескольку раз в сутки. Беспрерывно и с голодной жадностью, от которой у меня дымилась кожа и темнело перед глазами. Лихорадило только от того, как менялся от желания его взгляд. Мне казалось, я сорвалась с цепи, с какой-то удерживающей меня от полного сумасшествия грани. Никогда я не была настолько одержимой им, как в эти дни. Никогда не была настолько порочной. Я думала о нем беспрерывно. О нем и сексе с ним. О себе под ним, на нем…о нем во мне. Пальцах, губах, языке…о невыносимо-синем пекле его диких глаз. Нескончаемое безумие, бесконтрольная похоть, и я понятия не имела, что способна хотеть его настолько сильно. Воспламеняться от одного намека, цинично-пошло-бешеного взгляда, который обещал мне все муки сладкого Ада. Максим беспощадно разрывал все преграды между нами, взламывал их, крошил и сносил к дьяволу. Любые попытки отдалиться или замкнуться в себе безжалостно отшвыривал в сторону, как и мою одежду. Я не помню нас такими. Да, мой муж всегда был сумасшедшим любовником, но что-то изменилось, что-то неуловимо стало иным. И сейчас он смотрел на меня по-другому. Нет, мне нравилось. Мне до дикости нравилось ощущать себя настолько желанной им. Запредельная страсть. От нее наэлектризовывался даже воздух вокруг нас. От нее сердце заходилось в агонии и болезненно ныло все тело. Властная грубость, требовательная настойчивость, с которой он вламывался в мое личное пространство, сносила все тормоза, и я превращалась в голодное животное, изнывающее от нескончаемой жажды снова и снова чувствовать все грани его похоти на себе, все грани самого грязного разврата, в который он погружал меня без прелюдий и подготовки. Окунал с головой и топил, крепко удерживая жестокими руками, не давая даже шанса на сопротивление. Меня шатало после каждой нашей схватки, у меня дрожали колени и не сходили следы укусов и поцелуев с кожи. Я гладила их кончиками пальцев, закатывая глаза от наслаждения и вспоминая, что он делал со мной еще вчера.

Сегодня я не видела его несколько часов, Максим улаживал очередную сделку с немцами. Я несколько раз порывалась ему позвонить, а потом откладывала сотовый в сторону и снова погружалась в работу. Нельзя. Нельзя, чтоб меня было так много. Нельзя показывать, что я задыхаюсь без него, даже если не вижу хотя бы час. Пришло несколько смсок от детей. Я им ответила, тщательно подбирая слова и избегая говорить об их отце. Это было самым болезненным обстоятельством, самым тяжелым из всего, что я могла бы выдержать и на что пыталась закрыть глаза – Максим еще ни разу не спросил о них. Ни разу с того разговора, когда узнал об их существовании. И именно это отрезвляло меня и швыряло в реальность, где мой муж был совсем другим. Тряхнула головой, стараясь не думать…не сейчас. Нам нужно еще время. Немного времени. Но я понимала, что то же самое говорила себе и вчера, и позавчера.

***

Он позвонил мне сам. Ближе к вечеру. Позвонил и тут же швырнул в самое жестокое пекло первыми же словами. Без приветствия и предисловий. Стащил прямиком в адское возбуждение. Заставляя забыть обо всем в ту же секунду, как услышала его голос:

– Я еду в офис, малыш. Скучала по мне? Хочешь, чтобы я вылизал тебя прямо на столе переговоров? Давай, скажи мне об этом. Скажи, что думала о том, как я распластаю тебя на стекле, разведу ноги в стороны и оттрахаю языком, пока там за стеной нас будут ждать эти гребаные немцы со своими контрактами. Говори, Дарина.

С губ сорвался хриплый стон, и в горле мгновенно пересохло.

– Хочу. – едва слышно, сжимая руками сотовый и медленно пытаясь выдохнуть.

– Нееет. Не так, малыш. Говори, чего ты хочешь.

– О, Божеее…

– О, Дьявол, ты хотела сказать. Твой персональный дьявол. Говори. Я жду.

Да, он заставлял меня говорить то, что я раньше сказать осмеливалась, лишь когда мы были вдвоем и наедине, то, что мог прочесть в моем взгляде. Но теперь Максим вытаскивал наружу все, что я умудрялась стыдливо скрывать даже спустя столько лет брака. То, о чем и сама не подозревала. Потому что всегда раньше покорялась его бешеной фантазии, его желанию. А сейчас он выдирал из меня мои собственные, исследовал их, изучал, заставляя покрываться румянцем и кусать губы, когда спрашивал прямо этим низким невыносимо сексуальным голосом, от которого по всему телу расходились волны электричества и, казалось, если он продолжит говорить, я кончу, только слушая его и закатывая глаза от острого едкого возбуждения.

Да, я говорила, сгорая от стыда и от предвкушения, потому что понимала – он исполнит все мои желания, но по-своему. Именно по-своему, потому что намеренно вначале принял немцев. Пока они усаживались за стол переговоров, он шепнул мне хрипло на ухо:

– Мучайся, малыш, вместе со мной. Предвкушай, что я с тобой сделаю, когда они уйдут.

Я не просто мучилась, я еле дождалась, пока закончатся эти проклятые переговоры. Меня бросало то в жар, то в холод. От того, как Максим постукивал нервно пальцами по столешнице и делал глоток виски из бокала, умасливая помощника Курта и в то же время бросая взгляды в вырез моей блузки, быстро проводил языком по верхней губе, напоминая о нашем разговоре, и у меня останавливалось дыхание. Этот порочный рот…чувственный, настолько чувственный и красивый. Я представляла, как он сомкнется на моем соске, и еле сдерживалась, чтобы не застонать.

Когда немцы приторно вежливо прощались со мной, я уже была на грани, и щелчок замка, когда Максим повернул в нем ключ, прозвучал как выстрел, от которого по всему телу прошла неконтролируемая дрожь.

***

Это было своего рода испытание для неё…и для себя. Доводить Даринудо точки кипения и тут же добавлять кусочки льда. Немного. Достаточно для того, чтобы продлить агонию ожидания, и катастрофически мало для того, чтобы остудить её. И, чёрт бы её побрал, себя! Я никогда не сходил с ума ни по одной женщине. Скорее, наоборот. Всегда наоборот. И я понятия не имею, кто из них, но если Дьявол или Бог, видимо, всё же решили наказать меня за прошлое, то они выбрали просто идеальный способ. Я не мог думать больше ни о чём, находясь рядом с ней. Меня заводил её запах, изгиб шеи или темный водопад волос, ниспадающий на тонкие плечи. Меня вело от одного взгляда на пухлые губы, и я стискивал ладони в кулаки, чтобы, мать её, не вспоминать, что эта девочка умеет вытворять своими губами! Иногда она начинала мстить мне, принимая правила игры и то прикусывая губы, то вдруг меняя положение на стуле и обнажая чертовски соблазнительные ножки в чулках, и тогда я откидывался на спинку стула и, удерживая её взгляд, и слушая монотонный голос контрагентов.

Когда несколько дней не видел, меня начинало ломать. В прямом смысле. Мне было с чем сравнить, и грёбаный кокаин не шёл ни в какое сравнение с моей девочкой. Да, я называл её именно так. Моей. В мыслях и вслух. Рычал в эти порочные губы, остервенело вдалбливаясь в неё или, наоборот, нарочито медленно лаская пальцами. Я не просто хотел её, словно долбаный психопат. Я хотел отметить её собой настолько, будто мог заразить этим безумием и её тоже. Хотел выбить из неё все мысли о другом мужчине, о других мужчинах, которые могли у неё быть. И я всё чаще думал о том, что убью Дарину, если узнаю, что были. Только представлял её под другим самцом, с запахом другого мужчины и сатанел от бешеной ревности, взрывавшейся в мозгу адской яростью.

Да, теперь я знал, почему ТОТ Максим сходил с ума от этой женщины. Я и сам сошел. Это не произошло вдруг. Со мной никогда и ничего вдруг не происходит. Меня затянуло в нее, как железным тросом с шипованной петлей. Необратимо и жестко, раздирая горловину до крови от попыток высвободиться, сбросить ярмо. И с каждым днем я все больше понимал, что ни хрена я его не сброшу. Я только сильнее, бл**ь, запутываюсь, и из меня кровь хлещет от этих гребаных и бесполезных усилий. Она меня сделала. С такой легкостью, что я сам мог бы ей позавидовать в искусстве сносить мозги своей жертве напрочь.

Скучал по ней дико. Не знаю, как описать…Это даже не наркомания. Это нечто другое. Это страшнее, если только есть худшая зависимость. И стоять перед ней и просто смотреть теперь ничтожно мало для того, чтобы утолить эту жадную тварь. Насытить ее. Ни хрена. Она требует прикосновений, требует поцелуев и боли.

И я шагаю навстречу своей женщине, чтобы тварь захлебнулась бешеным, одержимым восторгом, когда я провел по волосам Дарины рукой. Когда зарылся в них пальцами и притянул к себе, чтобы впиться в её рот. Я мечтал о нем с той самой секунды, как припал к нему сегодня ночью в последний раз. Несколько часов голода. Несколько часов. Всего лишь… или целая вечность. Мне казалось, что вечность. Попробовать его на вкус. Нет. Не попробовать. А жадно, оголтело пить дыхание, сплетая язык с ее языком, дразня его и прикусывая нижнюю губу. Обнажая клыки. Они раздирают дёсны, выскальзывая наружу, чтобы вспарывать её нежную кожу. Вот такое на вкус мое сумасшествие.

Прижал её к себе, распаляясь от трения острых сосков об рубашку, просунул руку под блузку и сжал грудь, ловя тихий стон. Соскучился. Да, бл**ь, за полдня я уже соскучился. По коже бархатной, по мурашкам, которые слизать хочется, по тому, как сжимается её живот, когда моя ладонь скользит вниз, задирая юбку и касаясь пальцами ткани трусиков.

Спускаюсь поцелуями по шее, слегка прикусывая кожу, сатанея от пульсации её крови в венах. Я чувствую её запах, и мне сносит крышу. Сильнейшая, мать ее, концентрация адреналина.

– Раздевайся для меня, Дарина. Я сегодня разорву тебя на части.

Резко выпустил из объятий и сделал шаг назад, доставая портсигар.

***

Ощущать его голод мгновенно. Без возможности насладиться – сразу в адское пекло. Без лишних слов и прелюдий. Впился в мой рот, как одержимый, и меня уносит мгновенно. Перехватываю дыхание, чтобы ответить с таким же сумасшествием, ощущая жадные толчки языка, от которых сжимаются бедра, потому что он отдает мне картинки. Даааа. Я уже знала, что именно он делает это со мной – заставляет видеть, то что он хочет. Секс в чистом виде, грязное безумие, когда не его язык, а член толкается внутри моего тела, и от предвкушения срывается дыхание. Он не дает дышать, он его пожирает, выпуская клыки, царапая губы, и меня начинает трясти от нетерпения. Я хотела его так дико, что теперь мне хочется отдать все. Даже больше, чем захочет взять. Если такое вообще возможно. Ведь он отберет с мясом даже то, чего у меня, казалось бы, и нет. Вгрызаться в эти порочные губы, ударяясь о клыки деснами, вспарывая собственные и ощущая привкус крови во рту. Как голодное животное, доведенное до отчаяния тоской по его ласкам, поцелуям, по безумию. И он отбирает дыхание властно, дико и безжалостно. Сжимает грудь ладонями, а я в изнеможении трусь о них возбужденными сосками, которые печет от нетерпения почувствовать их голой кожей, почувствовать его рот на них, его пальцы. Божееее! Это дикое сумасшествие – так хотеть его.

Скользит вниз по животу, и я ощущаю, как возбуждение накатывает волнами и между ног становится нестерпимо горячо и мокро. Так бессовестно мокро. Всегда смущает собственная реакция на него, состояние на грани. Когда кажется, я могу кончить только представляя, что он берет меня…Как тогда, когда ласкала себя сама, извиваясь на влажных простынях и кусая губы, представляя его руки, язык и его член во мне, на мне, везде…

И от голодного обещания содрогнуться как от мини оргазма, пьянея и закатывая глаза под его бешеным и горящим взглядом.

– Разорви, – облизать пересохшие губы и обреченно добавить, – пожалуйста…

От наглого "раздевайся" потемнело перед глазами и мгновенно стало нечем дышать.

Медленно выдохнула. Расстегнула блузку, отбросила в сторону. Так же медленно стянула юбку и переступила через нее. Не разрывая зрительного контакта. Кожи тут же коснулась прохлада, побежала электрическими мурашками, заставляя слегка вздрогнуть.

Выпрямила спину, оставаясь в черных трусиках и лифчике. Сделала шаг к нему и потянула к себе за ворот рубашки.

– А ты? Ты разденешься для меня полностью, Максим Воронов? Хочу видеть тебя. Всего.

Нагло провела языком по его губам, погружаясь в потемневший взгляд и втягивая в себя запах его кожи.

***

Пока она раздевалась, достал сигару и прикурил, наблюдая за тем, как сбрасывает блузку, стягивает вниз узкую юбку, открывая взгляду черное кружевное белье. Дикий контраст с её молочной кожей. Адский контраст, от которого простреливает в паху и становится жизненно необходимым сделать затяжку. Тем более, когда провела острым язычком по губам…захотелось прикусить его так, чтобы закричала от боли. Очередная затяжка и выдохнуть прямо в лицо, чтобы потом рывком притянуть её к себе за затылок и накинуться на губы еще одним грубым поцелуем. Не целуя – втягивая в себя по очереди нижнюю и верхнюю, раздвигая их языком и набрасываясь на её язык. Насиловать рот, не позволяя пока себе притронуться к ней. Только вести сигарой по окружности груди, касаясь кружевного края лифчика.

– Ты не до конца разделась, малыш, – поддевая ножкой сигары лямку бюстгальтера и спуская её вниз на плечо, не отрывая взгляда от потемневших голубых глаз, затянутых маревом страсти. Приложить сигару к её губам, глядя, как обхватывает её ими и чувствуя, как начинает печь десна от бешеного возбуждения и в штанах дернулся член от моментального возбуждения.

– Раздевайся, малыш. Мои правила, – пальцами с сигарой провести по трусикам, между складками вверх и вниз, – ты можешь затянуться. Сегодня я разрешаю.

Глава 16

Зажигалка чиркнула и раздробила тишину на тысячу осколков. Я посмотрела на его пальцы с сигарой и судорожно сглотнула, перевела взгляд на губы, на то, как сильно затянулся, втягивая дым, как четко обрисовались широкие скулы. И выпустил тонкие колечки в мою сторону, чтобы тут же впиться губами в мой рот. От неожиданности вырвался стон и подогнулись колени. Целует с такой бешеной страстью, что у меня немеют губы. Обводит лифчик сигарой, и от прикосновения по коже бегут мурашки…еще и от осознания, как больно может обжечь пепел, упав на нежную кожу. Опустила взгляд, наблюдая за его действиями, видя, как сильно напряглись соски, упираясь в кружево лифчика.

Сбросил лямку с плеча, и я напряглась еще сильнее. Приложил сигару к моим губам, давая затянуться, а я, глядя в его глаза, крепко обхватила, в голове пронеслись картинки о том, как так же обхвачу его член.

Заскользил вниз, касаясь между ног, проводя пальцами по пульсирующей плоти. А я все еще держу в легких терпкий дым его сигары.

Медленно выпуская, завела руки назад, расстегивая лифчик, повела им вниз по коже, цепляя соски колючим кружевом, чуть прикрыв глаза и давая дыму выходить из приоткрытого рта. Отбросила в сторону и провела по груди ладонями, вниз по ребрам к трусикам, поддевая большими пальцами и медленно спуская вниз, наблюдая за тем, как он курит и смотрит на меня. Следит, как материя скользит по бедрам, как открывается низ живота и гладкий лобок, извиваясь, дала кружеву скользнуть к лодыжкам. Переступила через трусики и посмотрела на него полупьяным взглядом. Возбужденная до безумия выражением его лица и сильно сжатыми скулами.

– Всегда только твои правила…

Сказала очень тихо, и снова подошла ближе. Перехватила руку с сигарой и снова затянулась, медленно выпустила дым ему в губы.

***

Изводит неторопливыми движениями. Соблазняет и заставляет сдерживать в кулаке всю свою гребаную силу воли, которая по швам трещит от вида её возбужденных сосков. Сколько можно сходить с ума только от вида ее обнаженного тела? От ее близости, когда сносит на хрен весь контроль только от одного запаха. С ней – бесконечно.

Открыть рот, вдыхая ее дым в себя. Сжать сильно грудь, облокотившись о стол позади, приблизив её к себе уже вплотную. Касаясь возбужденным членом её голого живота. Ты хочешь, чтобы я разделся, а мне нравится чувствовать твою покорность, малыш. Она в трении твоего обнаженной кожи о ткань моей рубашки, понимаешь?

Сунул сигару в рот, и скользнул свободной рукой вниз по животу. Ущипнуть сосок и начать перекатывать твердую вершину между пальцами, в то же время пальцами другой руки раздвигая складки ее плоти.

– Моей девочке жаааарко, – погружая в нее один палец, – вот теперь я вижу, как жарко моей девочке.

В ней так узко, что хочется рычать от похоти.

– Горячая…Моя горячая малышка

Растирая клитор большим пальцем, быстро двигаться в ней, чувствуя, как поджимаются яйца от дикого желания взять своё. Она мой персональный воин апокалипсиса.

Выйти из нее, чтобы рывком усадить на стол и, упав на колени и достав сигару изо рта, провести языком по складкам… и по середине, задевая клитор. Погрузить в нее язык, собирая им влагу.

– Сладкая…Моя сладкая девочка

Заменить язык пальцами, набросившись губами на клитор, посасывая его, втягивая в себя и меняясь обратно: языком погружаться в тесную глубину, а пальцами растирать плоть. Под звуки её сбившегося дыхания. А потом только с силой вылизывать её, сосать и терзать, прикусывая нежную кожу и удерживая обеими руками ее ноги, не давая отстраниться. Стонет, вцепившись пальцами в мои волосы, а мне кажется, колокола набатом бьют. Дикое возбуждение в висках отдается оглушительной пульсацией.

Резко встал и склонился над ней, снова приложил к полуоткрытому в стоне рту сигару, глядя, как судорожно затягивается дрожащими губами.

– Маааать твою, Дарина…

Самое, мать вашу, эротичное, что я видел в своей жизни!

Вынул сигару и, стряхнув пепел на пол, погрузил её ножкой в сладкую дырочку между ее распахнутых ног. Склонился к её губам, жадно выжирая из них дым, кусая и сплетая свой язык с её языком, глотая первый стон. Одной рукой поддразнивая сосок, а второй очень медленно, чтобы не обжечь, растирать её плоть сигарой, ощущая, как у самого отказывают тормоза и член рвется наружу.

***

Чувствую его эрекцию низом живота, и сводит скулы. Вести начинает, как от алкоголя. Все нервные окончания обнажены до такой степени, что мне хочется закричать. Сжимает сосок, и я, запрокинув голову, жадно хватаю губами воздух. Возбуждение волнами, одна яростней другой…и вместе с проникновением пальца громко вскрикнуть и намеренно сжать изнутри, удерживая в себе, стараясь успокоиться, прочувствовать каждую фалангу. Хочется взорваться и хочется удержать это состояние на грани полного кайфа…Он знает об этом. По глазам вижу, что знает. И ему нравится держать этот контроль своими пальцами, глубиной проникновения и силой нажатия. Опустился на колени, и от предвкушения свело судорогой низ живота, а когда коснулся губами, взвилась, выгибаясь на столе, распахивая ноги шире, подставляя плоть под удары языка.

Божееееее… Это невыносимо. Его порочные губы там, внизу, творят немыслимое, обхватывая клитор, сильно посасывая, ударяя по нему языком, пронзая меня пальцами, заставляя изгибаться и хныкать от надвигающегося торнадо. Корчиться от наслаждения, как от боли, впиваться пальцами в его волосы, извиваясь, подставляясь под жадный и умелый рот, а он не останавливается, вылизывает сильнее, яростней, и меня начинает лихорадить, трясти сильно крупной дрожью. Мне кажется, что соски и клитор настолько болезненно пульсируют, что меня подбрасывает. Наверное, я плачу, потому что по щекам катятся слезы, и сильно сжимается низ живота. Оставил на самой грани, с широко раскрытым ртом и закатившимися глазами, поднес сигару, давая затянуться, и тут же набросился на мой рот, пожирая дым, выкручивая сосок.

А потом коснулся сигарой набухшей плоти, растирая пульсирующий клитор и проникая внутрь. От остроты и осознания того, что боль от ожога настолько близко, тело начало покалывать от первых спазмов наслаждения, пока он не провел слишком резко и не сорвал меня в самый дикий и бешеный оргазм, от которого подбросило все тело, и я вонзилась зубами в его губы с громким надсадным криком, впиваясь в край стола и сжимаясь в спазмах под все такое же пошло-грязное трение сигары о мокрые складки плоти о пульсирующий, набухший клитор.

От наслаждения выгнуло все тело, и я уже кричу ему в рот его имя, вздрагивая и покрываясь капельками пота. Перед глазами разноцветные круги, и, мне кажется, у меня больше нет кожного покрова, меня пронизывает еще и еще, а плоть сокращается беспрерывно, заставляя хрипло стонать, закатив глаза.

***

Смотреть, как она кончает, как извивается под моими пальцами, и чувствовать, как самого начинает трясти от желания ощутить этот оргазм членом. По-настоящему. Чтобы сжимала меня, пока я там, внутри. Глубоко в ней.

Языком по губам, и, прикусив мочку уха, приказать:

– Смотри, малыш

Вытащить сигару и затянуться с бешеным желанием сожрать её всю. Бл**ь, этот вкус ее оргазма! От него все планки сносит и крышу рвет так, что больно самому.

Поднести сигару и смотреть пьяным взглядом, как она облизывает с неё собственный вкус.

–Вкусная…слишком вкусная, чтобы делиться честно, малыш.

Расстегнул ширинку и подтянул ее за ноги к краю стола. Резко вошел в нее на всю длину и зарычал, когда сжала изнутри. Впился в бедра пальцами, качнулся вперед и сразу на всю длину. Быстро. Так, что шлепки наших тел в голове выстрелами отдаются. Бесперебойно. Глядя, как колышется ее грудь. Переместил ладонь на шею и сжал пальцы, любуясь тем, как разметались темные волны волос по стеклянному столу.

– Такая красивая моя девочка....

Капли пота на ее теле, которые до боли в яйцах слизать хочется. И я слизываю их, вытащив сигару изо рта. Подтягивая ее еще ближе к краю стола и продолжая вдалбливаться в тугую дырочку, застонав, когда обвила меня ногами.

Затяжка сигарой и дать ей затянуться тоже. Зверея всё больше от ее стонов, от того, как цепляется за мои плечи, царапает спину. Отстраниться от нее и убедиться, что в ее зрачках уже отражается Зверь. Тот, что под кожей рвался наружу. И сейчас алчно, одержимо сминает ее тело лапами с когтями, оставляя отметины. Жадно наблюдает, как она выгибается, и рычит, всё быстрее толкаясь внутри.

***

Смотреть, как он затягивается все той же сигарой с выражением запредельного кайфа в синих глазах, дает ее мне, и я чувствую запах своего безумия вместе с табаком. Это самый сумасшедший запах из всех, что я ощущала. Даааа, он превращает в фетиш все, что захочет, все, чем ласкает или ранит, лаская. Нескончаемая пытка наслаждением с утонченной жестокостью. Я касаюсь его огня и кричу от удовольствия, потому что боль от голода по нему становится слишком материальной, давая ощутить реальность.

Я ждала его в себе. Содрогаясь после оргазма в дикой жажде наполненности. Вошел так резко, что я закричала от экстаза и от первых толчков, от которых волны оргазма внизу живота начали подниматься вверх по всему телу. Под каждый резкий толчок.

Это извращенное желание принимать от него все. Синяками по коже и пальцами на горле, когда не дает дышать, когда забирает контроль полностью, выбивая дикие крики и вопли. Беспрерывные стоны. Вперемешку с прерывистым дыханием, а мне хочется, чтоб сдавил сильно, до хруста, под кожу ему впитаться, стать одним целым. Он курит меня, как свою сигару, давая кусок порочного удовольствия и отнимая меня всю себе.

Алчно смотрю, как двигается, как напрягаются мышцы на его теле, как запрокидывает голову, с каждым толчком удерживая сигару большим и указательным пальцем, выпуская дым вместе со стонами, заставляя выгнуться под ним, впуская глубже, раздирая его спину под рубашкой и сатанея от его бешеных толчков. Пальцы впиваются в его волосы, притягивая к себе, и я кусаю его за губы, за шею, за скулы, превращаясь в животное под стать ему –безудержное, обезумевшее, его животное.

Он двигается беспрерывно и быстро, с каким-то дьявольским остервенением, и меня начинает уносить, глядя в его глаза, в которых вижу свое отражение, знаю, что он видит в моих себя… оскалившийся рот, бледная кожа и эти окровавленные клыки, по которым он проводит языком, собирая мою кровь. Глядя мне в глаза, слегка скривив идеально очерченный чувственный рот, сбивает пепел и рычит, когда я делаю движение бедрами навстречу. Впиваюсь ногтями в его запястье и выгибаюсь, замирая на секунду, чтобы взорваться снова, сильно сжимая его член, сокращаясь вокруг него в адских спазмах оргазма с хриплыми криками, гортанно надорванными, продолжая смотреть ему в глаза, то закатывая свои, то открывая, чтобы видеть это демоническое наслаждение моей агонией. Резко подняться, обвивая его шею руками, впиваясь в его рот, отдавая стоны и последние судороги ему в губы.

– Люблюююю, – выдыхая, – ооооооо, мой дьявол…люблю, – вздрагивая от последних судорог наслаждения, – тебяяяя....

Потому что люблю…даже такого чужого до дикости люблю. И иногда ненавижу себя за это, потому что предательство имеет вкус его новых поцелуев, которые стирают те, из прошлого…стирают и заменяют на более острый яд…предательство того, другого Максима, которого начала забывать, принимая этого.

***

Взвыть от дикого удовольствия, когда сжала меня изнутри. Лихорадочно. Бешено. Кончает, содрогаясь подо мной, с криками, с дрожью, которая меня же и колотит. И это ее "люблюююю", от которого внутри всё ходуном заходило и оборвалось. Потому что это мой триггер. Потому что впервые сказала это мне! МНЕ! Я ведь даже имя своё рядом с ней возненавидел, потому что для неё оно ЕМУ принадлежало! А сейчас это признание…и стонами моё имя – самое охренительное сочетание на свете, потому что в её зрачках Я! Я, мать вашу! Не кто-то другой, не прошлое её, а я! И это вкусно! Это, бл**ь, слишком вкусно…Поцелуем выдрать последнее слово, чтобы тут же оторвать ее от себя за волосы. Несколько секунд всматриваться в запотевшее зеркало на дне ее глаз, смотреть на то, как блестит от пота ее тело и всё еще не сошли с кожи следы моих пальцев. Как всё еще бесстыже торчат истерзанные соски. Смотреть, теряя полностью контроль, отпуская поводок выпущенного на волю зверя.

Вколачиваться в неё, нависая над ней и кусая подбородок, шею, грудь. Чувствуя, как прилипла к спине мокрая рубашка, как пот катится по вискам, по лбу на ее тело. Всё сильнее. Выдыхая через рот, ощущая, как покалывает пальцы от желания вонзиться в нее когтями…Ворваться клыками в шею и взреветь от животного удовольствия, подкатываемого к горлу. Оно несется по венам в кровь со скоростью звука. Оглушительный звук наших бьющихся друг о друга тел подводит к самой грани…

Чувствуя, как начинает пульсировать член, готовясь к разрядке, удерживать ее за бёдра, ощущая, как их сводит судорогами, но продолжая вбиваться всё быстрее, пока, наконец, яйца не поджимаются от адского наслаждения. Оно взрывается прямо в крови.

Дьявольским кайфом, простреливающим по позвоночнику, ударяет в голову наркотическим экстазом. Стискивать ее ладонями, снова склонившись над ней, глядя прямо в глаза, пока изливаюсь. До последней капли отдавая свое сумасшествие, а потом рухнуть рядом с ней на стол и прижать к себе, целуя в висок, поглаживая в волосы.

– Кажется, я определился с любимым вкусом никотина.

***

В этот день я впервые заговорила с ним о наших детях. Осмелилась спустя почти два месяца после его возвращения ко мне. Обессиленная, все еще подрагивающая после этого дикого сумасшествия, ощущая слабость во всем теле и спрятав лицо на его мокрой от пота груди, вдыхая наш общий запах, я тихо сказала:

– Дети…они соскучились по тебе, Максим. Они слишком долго ждут, и они уже в отчаянии. Может быть, ты…может быть, ты мог бы…, – приподняла голову и посмотрела на его лицо с закрытыми глазами с каплями пота на лбу и над верхней губой, – может быть, ты смог бы ради меня увидеться с ними. Пожалуйста.

И замерла…именно в эту секунду вспоминая, что он другой. Как хлыстом по нервам и едкой болью под ребрами с такой силой, что сердце перестало биться.

***

Нет…Только не это. Только не гребаное возвращение в прошлое, когда она вдруг начинает отдаляться, вспоминая того своего мужа…Сжимаю ладонью ей спину, а хочется впиться в мягкое тело, чтобы навсегда разучилась вспоминать о нём.

На самом деле я боялся. Да, вашу мать, я до жути боялся встречи с теми, кого она называла моими детьми. МОИМИ. ДЕТЬМИ. Моя кровь и плоть. В каждом из них. Думал ли я о том, чтобы увидеть их воочию? Услышать голоса? Узнать их запах? Постоянно. В те минуты, когда не думал, где и в какой позе разложить их мать.

В её словах осторожность и, возможно, затаённый упрёк, я его кожей чувствую. Но меня не мучают угрызения совести. Чтобы заставить их принять меня, мне нужно было, чтобы меня приняла она. Сначала она. Потому что…я не знаю. Мне казалось, если они отторгнут меня, я сам сойду с ума от отчаяния. Если увижу в их глазах то же самое разочарование.

– Знаешь, малыш, мне всё чаще кажется, что ради тебя могу всё.

Повернул её лицо к себе за подбородок и провел пальцами по опухшим донельзя губам.

– Но это мои дети, так ведь? – дождался её молчаливого кивка и улыбнулся, – И им, действительно, пора познакомиться с обновленной версией своего папочки. Надо только предупредить их, что функция возврата к заводским настройкам удалена.

Глава 17

Я волновался. Я, мать вашу, волновался так, как не волновался никогда за всю свою жизнь. При мысли о том, что через какой-нибудь час я сойду с самолёта и увижу своих детей, у меня начинали трястись руки. И тогда я улыбался Дарине и прятал их в карман, чтобы скрыть эту слабость. Она смеялась и говорила, что у меня такой вид, будто меня на аудиенцию пригласил Папа Римский…Да, ради Папы я бы даже рубашку свою менять не стал, а сегодня утром я долго стоял перед открытой дверью гардероба и думал о том, что мне надеть. Пока не психанул и не решил, что любая одежда, висящая тут, всё равно одежда того отца, которого они знают и любят. Да, Дарина рассказывала, что любят и скучают. И, дьявол! Если ей я чертовски не хотел напоминать Макса из прошлого и меня приводила в бешенство одна только одна мысль о том, что она, как бы это ни скрывала, подсознательно всё равно сравнивает нас, то им…своим детям я хотел казаться, как минимум, не хуже его.

Я изучал детей с того момента, как узнал об их существовании. Хотя, если быть честным, с того момента, как смог уложить этот факт в своей голове, окончательно свыкнуться с ним, что оказалось не так уж и легко. Только не в том случае, когда только пару недель назад ты думал лишь о том, как сожрать очередную крысу или бродячего пса и суметь оторвать свою задницу от мерзлой земли, на которой валялся живым трупом…а уже сейчас тебе всунули в руки фотографии троих детей и стали утверждать, что они ТВОИ!

Это состояние…я не знаю, как объяснить. Во мне не вспыхнуло какой-то безоговорочной любви к ним. Ни сразу, ни когда я уже привык к звучанию их имён в своих мыслях и своим голосом. Да, оставаясь один, я иногда произносил вслух их имена, стараясь сделать это наиболее естественно. Что я чувствовал, глядя на их фотографии? Страх и, мать её, ответственность. Неподъёмную, грёбаную ответственность, которая вдруг опустилась на плечи с четким осознанием того, что эти дети – моя кровь и плоть. И теперь, чего бы мне это ни стоило, я должен защищать и заботиться о них.

Даже если до последнего меня колотило от суеверного страха не понравиться или разочаровать.

Всё оказалось совершенно не так, как я себе представлял. Всё оказалось…гораздо хуже. Я не знаю, чего я ожидал конкретно. Возможно, той же отчужденности, которую проявила Дарина…Возможно, некой холодности с учётом того, что они все втроем, знали, что я их не помнил…Но точно не того, что на меня накинутся с криками «Папа» и начнут целовать в щёки.

Спустившись с трапа, мы поехали в свой особняк на машине. И, когда вышли из неё и направились по ухоженной дорожке к крыльцу шикарного здания, Дарина обхватила мою руку своей теплой ладонью и, повернувшись ко мне, ободряюще улыбнулась. Я думаю, она уже знала, что произойдет в следующее мгновение, потому что моя жена вдруг резко остановилась и стиснула мои пальцы. А уже через секунду дверь дома открылась, и оттуда выбежал темноволосый мальчик на вид лет пяти…Большего я рассмотреть не успел. Он бесцеремонно кинулся мне на шею, что-то приговаривая и крепко стискивая тонкими ручками мои плечи. А я стоял, ошарашенный, раскинув в стороны руки и растерянно смотрел на Дарину, которая даже не думала помогать мне. Просто стояла и улыбалась, сложив руки на груди и с невероятной теплотой глядя на сына.

Не знаю, почему, но я решил, что самое правильное – сомкнуть руки вокруг тела ребенка и прижать его к себе. И когда я сделал это, он заметно расслабился в моих объятиях, как расслабилась и его мать, стоя напротив меня. Мне казалось, я её напряжение кожей чувствовал.

– Марк, позволь папе отдышаться, ты же задушишь его.

Она всё же решила вмешаться.

Мальчик засмеялся, отстранившись от меня, и повернул к ней голову:

– Он такой большой, мне его не задушить. Привет, мам!

– Ну вот, наконец, вспомнил, что и мама у тебя есть? – она улыбнулась ему, и Марк так же неожиданно слетел с меня вниз и бросился к ней за поцелуем.

– Спасибо, малыш – шепотом, успев поймать её тихую улыбку.

– Будешь должен.

Покрывает поцелуями щёки ребенка, прижимая его ладони к своим щекам, а меня начинает пошатывать от той нежности, что сейчас искрится между ними. Я никогда не думал, что так бывает.

Казалось, если протянуть руку, то можно коснуться светящегося этой самой нежностью и такой невероятной любовью воздуха. Абсолютной. Я впервые видел абсолютную любовь настолько близко. У моей матери не было особо много времени показывать её мне. Чтобы не дать мне сдохнуть голодной смертью, она вынуждена была изображать любовь перед другими мужиками. Не могу сказать, что винил её за это. Она делала то единственное, что могла делать одинокая женщина в маленькой деревушке, чтобы прокормить своего ребенка. В какой-то мере я должен быть благодарен ей за это.

Сейчас же мне до зуда в пальцах хотелось ощутить их эмоции на своей коже, но я не рискнул нарушить эту идиллию и сделать хотя бы шаг вперед.

– Папа…Папа, – я резко вскинул голову, глядя на…сына. Дьявол! Вот к этому я точно не скоро привыкну. К тому, как они будут звать меня. Если можно свыкнуться к статусу мужа…если можно потихоньку привыкать отвечать на звонки Андрея, иногда мысленно переставая называть его подонком, то быть отцом…То, о чем я не мог даже мечтать…то, к чему я не стремился…

Чёёёрт! Я дёрнулся в сторону что-то говорившего мне мальчика:

– Тая сказала, что ты нас совсем не помнишь. И еще, что если мы втроем постараемся, то обязательно сможем вернуть тебе память.

Растянул губы в нервной улыбке, не зная, что ему ответить.

Мальчик молчал, прищурив глаза, до боли похожие на глаза его матери, и ожидая от меня какой-либо ещё реакции, и я снова беспомощно посмотрел на Дарину. Если бы сейчас передо мной стояли все демоны Ада, я бы чувствовал себя гораздо увереннее, потому что знал бы, что мне, бл**ь, с ними делать!

Но передо мной стоял всего лишь ребенок…Мой ребенок, и я понятия не имел, что ему ответить. Улыбнуться еще раз? Он меня за придурка примет. Хотя с учетом того, что мне нехило по голове прилетело…

В голове зазвучал тихий смех Дарины, и я быстро посмотрел на нее:

– Если бы у него сейчас был нож или ствол, тебе бы было гораздо легче, да, Максим?

В точку! Именно так. Если бы он представлял опасность для меня, для неё. Но смотреть вот так? С этой откровенной радостью на лице и восторгом во взгляде?

И поэтому я сел на корточки перед ним и спросил, отмечая, насколько ребенок похож на свою мать: разлет бровей, разрез глаз, такой же нос и изгиб губ.

– А ты сильно расстроишься, если не получится?

Он нахмурился, и я с удивлением понял, что затаил дыхание в ожидании его ответа.

– Нет, – ответил так просто, быстро пожав плечами, – мы просто будем любить тебя как раньше.

Я опустил голову, чтобы сделать глубокий вдох, чтобы переждать боль, зародившуюся в районе груди. А когда он положил маленькую ладонь на моё плечо, сердце, подобно отбойному молотку, забилось о грудь, разрывая ее на части. Резко вскинул голову и встретился с его внимательным взглядом. На какое-то мгновение показалось, что этот мальчик считывает мои эмоции, словно с открытой книги.

И я не знал, какую страницу для него открыть, чтобы не увидеть вдруг разочарования от текста. Поэтому я просто встал в полный рост и, взяв его за руку, направился к дому, улыбнувшись напоследок:

– Мне кажется, пора познакомиться с твоими братом и сестрой.

Пока преодолевал эти несколько метров до входа, думал о том, что те двое, они старше него. С ними должно быть наверняка гораздо легче. Мне так казалось, по крайней мере. До тех пор, пока мы не вошли, и я не увидел, как вскочила с дивана девочка лет тринадцати на вид. Она просто смотрела на меня, прижав руки к груди, в её больших голубых глазах застыли, словно кусочки хрусталя, прозрачные слёзы, а невероятно светлые волосы спускались волнами на тонкие плечи. Моя дочь? Это моя дочь?

Я отчетливо услышал, как она затаила дыхание, и уже через секунду её сердце колотилось настолько оглушительно, что даже я его слышал.

– Папа…, – быстрым шагом ко мне, пересекая огромную залу, и на последних шагах перешла на бег, обвивая руками торс и утыкаясь лицом в мою грудь, – папа…живой. Ты вернулся.

Поднялась на цыпочки, и я сам не понял, как невольно склонился к ней, чтобы замереть, когда она начала покрывать быстрыми поцелуями мое лицо. А я остолбенел, не смея отстраниться ни на сантиметр. Меня начало трясти от ощущения нереальности. Конечно, я видел её фотографии, я знал, насколько она похожа на неё. Но вживую…Фотографии были так далеки от её настоящего образа. Перехватил взгляд Дарины, обошедшей меня и теперь внимательно разглядывавшей нас. Медленно обнял девочку, просто потому что почувствовал, что именно этого она от меня ждёт. Они все именно этого ждут. Проявления хотя бы толики чувств. А я не мог показать им тех, настоящих, от которых сейчас сжимался желудок и появилось ощущение, будто кто-то невидимой рукой сжимает внутренности, сердце, легкие. И вот я не могу сделать даже вздоха. Просто ждать, пока этот ребенок…моя дочь, наконец, отойдет от меня на шаг, позволит втянуть в себя, наконец, кислород и попробовать избавиться от ощущения грёбаной боли в груди.

И она всё же отходит от меня на несколько шагов и, прищурившись, начинает разглядывать, будто ищет во мне перемены. А мне бы сказать ей, что эти перемены не снаружи, что они сжирают изнутри, и совсем скоро она сама поймёт, насколько острые клыки эти твари отрастили себе за прошедшие месяцы и как сильно и безжалостно могут теперь вгрызаться даже в самых родных и близких, разрывая на ошмётки любые их надежды.

Протягивает ко мне руку и сжимает мои ладони, а меня от этого простого жеста в пот бросило.

– Я соскучилась, пап. Очень соскучилась по тебе.

А я на пальцы её смотрю, длинные, тонкие, кожа такая белая, контрастом с моей смуглой. Сам не понимаю, как стискиваю их, думая о том, какая всё же у меня взрослая дочь. Девушка. Да, девушка. И во взгляде её что-то такое кроется, от чего ещё больнее сделать следующий вздох. Кажется, только попробуй, Зверь, и легкие кровоточить начнут. Не могу объяснить, что это…но это больно. Потому что вдруг захотелось, чтобы и дальше так продолжала смотреть. Потому что захотелось самому, чтобы действительно моей дочкой стала. А не просто восторженным подростком с океаном любви в больших глазах.

– Папа?

Так же, как и её брат, ждет моей реакции, а я пытаюсь ком в горле застрявший проглотить, чтобы суметь из себя хотя бы пару слов выдавить.

– Я…я многого не помню, малышка, – собственный голос чужим кажется, каким-то неправильным, сломанным, если такое вообще возможно, – но мне кажется, нельзя не любить и не скучать по такой дочери, как ты.

Она улыбается, и я чувствую, как мои губы растягиваются в такую же улыбку.

Таисия развернулась к матери и поцеловала её, прошептав что-то настолько тихо, что я не услышал, как ни напрягал слух. Всё это продолжая удерживать мои руки.

Я на некоторое время выпал из реальности. Я перестал слышать и воспринимать происходящее другими органами чувств, кроме зрения. Смотрел на них и ощущал, как в груди дыра расползается, будто настой вербы кто-то плеснул прямо в центр груди. И теперь она разъедает тот холод, который в ней столетиями царил, покрыв инеем каждую клетку. Со временем я к нему привык настолько, что сейчас его отсутствие отдавалось самой настоящей болью. Такой, что хотелось согнуться и широко открытым ртом хватать воздух в надежде хотя бы на мгновение утихомирить её. Особенно когда откуда-то сбоку снова налетел на меня младший и бесцеремонно устроился на моих руках, прижавшись к моему уху губами:

– Мама такая красивая, пап, правда?

В его голосе восхищение. То самое, с которым сын может смотреть на свою мать и только на неё. В голове кольнуло воспоминанием, как я любил перебирать волосы своей матери, расчёсывая их простым деревянным гребнем с тремя сломанными зубьями, подаренным одним из её клиентов, которых я молча провожал поздними ночами до крыльца нашего дома, чтобы самому закрыть за ними засов. А потом возвращался в её маленькую комнатку, похожую на келью и, забравшись с ногами в кровать, начинал расчёсывать её волосы. Я ненавидел каждого из этих ублюдков и мечтал стереть навсегда с неё их прикосновения, потому что дико ревновал, потому что она принадлежала мне, и никто не смел обидеть мою мать. И слёзы на её глазах были лучшим мотивом для моей ненависти к ним.

И сейчас я видел в глазах своего сына тот же самый восторг и любовь, которые ощущал когда-то сам при взгляде на Лию.

– Самая красивая, Марк. Самая.

Я не знаю, как это произошло, но следующую фразу мы произнесли с ним одновременно, и я оторопел, изумлённо повернув к нему голову:

– На неё можно смотреть вечно и всё равно не насмотреться.

Ребенок громко засмеялся, чем обратил внимание на себя наших женщин, но продолжил всё так же на ухо шептать мне:

– Вот! А они говорят, ты ничего не помнишь. Ты же всегда так говоришь!

Я расхохотался, спуская его на пол:

– Некоторые вещи необязательно помнить, Марк. Их достаточно видеть. Они бесспорны.

Глава 18

Пока Дарина распоряжалась насчёт того, чтобы нам принесли ужин, я попросил детей показать мне наш дом. И поражался, переходя из комнаты в комнату, насколько в этом доме ощущалось моё собственное присутствие. Даже не так. Насколько этот огромный особняк ощущался моим. Каждый штрих: от тёмных обоев и плотных тяжёлых штор до роскошных предметов мебели в классическом стиле.

Слуги, склонявшиеся в три погибели, с широкими улыбками на лицах и нездоровым желанием прикоснуться к моим рукам своими трясущимися от радости пальцами.

Мы были в комнате Таи, обустроенной в нежно-персиковых тонах, она вместе с постоянно комментировавшим что-то Мариком показывала мне фотографии и видео нашей семьи на своем планшете, когда меня пронзило мыслью:

– А где ваш брат, дети? Почему он не пришел…

– Попривествовать блудного отца?

Я вскинул голову, услышав этот голос, и замер, увидев в дверях молодого парня лет семнадцати. Он стоял, опершись спиной о косяк и сложив руки на груди. На его губах блуждала холодная улыбка, с которой он рассматривал моё лицо. Я перестал удивляться такому пристальному вниманию к себе после встречи с Дариной. Все, кто знал о потере мной памяти, смотрели на меня именно так – выискивая изменения в облике. Но он…Его взгляд был лишён любопытства или настороженности, как у всех остальных. Но был наполнен интересом сродни тому, с которым учёные исследуют в лаборатории очередной объект.

И, наверное, точно так же сейчас смотрел на него я. Вот только не думаю, что мне удавалось скрыть очередной шок. Да, я знал, что Яков был похож на меня словно моя копия. Самая точная копия, какую только можно представить себе. В таких случаях принято говорить «как две капли воды». И это самое странное ощущение, которое я когда-либо испытывал. Смотреться в живое зеркало и видеть в нём отражение самого себя, но оно, как в фильмах ужасов, вместо улыбки отвечает тебе оскалом. Я медленно встал со своего места, продолжая разглядывать, отмечая про себя его спрятанные в карманах тёмно-синих джинс руки, чёрную футболку с короткими рукавами и кулон на шее в виде черного черепа с серебряными глазницами. Значит, всё это время засранец был дома и не удосужился спуститься вниз и встретить нас.

Парень продолжал молчать, склонив набок голову, а потом его интерес и вовсе иссяк, будто он сделал нужные для себя выводы, и он произнёс, по сути, не обращаясь ни к кому.

– Мама сказала, что всё готово, и вам следует спуститься вниз.

От меня не укрылся укоризненный взгляд, которым одарила его сестра, когда проходила мимо него, утягивая за собой младшего брата.

Я дождался, когда они скроются и рявкнул собравшемуся последовать за ними Яше:

– Стой!

И он остановился. Вот только не соизволил повернуться ко мне лицом, предоставив смотреть на его напряжённую, будто каменную, спину.

– Ну здравствуй…сын!

Не знаю, почему назвал его так. Почему-то Таисию и Марка не смог, а его захотелось. Хотя знаю. Мне до боли захотелось задеть его чем-нибудь. И откуда-то в сознании всплыло, что это возможно именно таким вот способом. Наверное, подсказал взгляд этот его равнодушный без малейшей толики тепла, с которым меня встречала каждая живая душа в этом доме. А возможно, я наконец впервые за всё время со своего воскрешения встретил реакцию, которую ожидал.

Ожидал каждый день, каждую минуту и не встречал ни разу. Ни у своей жены, ни у брата, ни у подчиненных, ни у детей. Реакцию, к которой привык с самого детства. А, соответственно, и знал, как вести себя при ней. В крови странный коктейль разочарования, потому что меньше всего хотелось получить её от него. Но и в то же время какого-то удовлетворения. Это Зверь внутри предвкушает противостояние, к которому привык, и которого его упорно лишали эти месяцы.

Наверное, это первый признак моего безумия, но я даже обрадовался такой встрече с его стороны. Вот этого я и ожидал. Вот это была моя стихия. Презрение, равнодушие, злость. То, к чему я привык, то, с чем умел справляться. В отличие от обезоруживающего восхищения и любви.

Поворачивается ко мне и с широкой улыбкой, напоминающей, скорее, оскал, цедит сквозь зубы.

– Добро пожаловать домой…папа!

Сказал и, не дождавшись ответа, развернулся на пятках и последовал в противоположную от лестницы сторону. Что ж…хорошо. Это действительно отлично, Зверь. Ты боялся не справиться с той волной любви, которую на тебя обрушила твоя семья? Теперь у тебя есть, как минимум, одна причина в полной мере ощутить себя в своей стезе. Кажется, твой старшенький не только унаследовал твою внешность, но, что больше всего удручало, твой долбаный невыносимый характер.

***

Я держал на руках спящего Марика, вдыхая запах его волос и улыбаясь размеренному дыханию. За эти две недели, что провел рядом с ним, стало настолько естественным укладывать его самому и лежать с ним по нескольку часов, целуя одними губами нежные темные волосы на макушке и боясь даже пошевелиться. Он чувствовал, когда я отходил от него, и, проснувшись, в панике искал меня по всему дому.

Дарина предположила, что это из-за страха снова потерять меня, и я действительно видел этот страх на дне его глаз каждый раз, когда ложился на его кровать, задирая не помещающиеся на его постели ноги на стену. И еще с полчаса пытался успокоить его, объясняя, что нельзя смеяться над отцом, которого боится весь синдикат, так громко. Ведь наши враги могут быть где угодно и услышать этот совершенно непочтительный в адрес ужасного Зверя смех.

И только после того, как я убеждался в том, что ребенок уснул, я, наконец, мог позволить себе добраться до блюда, которого ждал эти несколько часов. До блюда, при виде которого начинало печь дёсны и выделялись слюни, а в голове одна за другой вспыхивали такие картины, что приходилось едва ли не подушкой прикрываться, чтобы скрыть эрекцию. А она этим пользовалась. Дарина. Эта женщина носила самые скромные наряды так, будто на ней не было ничего, кроме нижнего белья. Неважно, в чём она была – шерстяное платье до колен или костюм для верховой езды, я сатанел от одного взгляда на её обтянутые тканью бёдра или выглядывавшую из декольте полоску груди.

И…Дьявол, как же всё-таки сложно надолго скрыться от двоих детей даже в особняке! Дарина говорила, что всё дело в том, что они ужасно соскучились по мне. И это было самое лучшее, что я мог ожидать от своих детей. Но…

– Чёрт, малыш, я сейчас душу готов продать за час наедине с тобой.

– Всего лишь час, Максим? Так мало?

Отвечает на мой крик души, невинно улыбаясь нашей дочери, что-то активно рассказывающей ей и щелкающей указательным пальцем по смартфону. Ее телефон на беззвучном режиме и Тая нас не слышит.

– А тебе мало, значит?

– Мне всегда тебя мало.

– В таком случае…сама виновата, малыш. Пощады не жди.

И я откидываюсь на спинку дивана, с наслаждением глядя на её расширяющиеся от возбуждения зрачки и сбившееся дыхание, на хаотично подымающуюся грудь и крепко стиснутые пальцы, которыми она вцепилась в подлокотник кресла.

И я позволяю ей выдохнуть. Чтобы уже через несколько минут переместиться с ней в какую-нибудь из крытых веранд и взять по-настоящему, затыкая её рот то ладонью, то своими губами, отдавая в её губы своё рычание.

Моё сумасшествие. По прилёту домой ни черта не изменилось. Я хотел её так же одержимо и каждую секунду, когда она находилась рядом. И каждую секунду, когда думал о ней, если она была далеко. Постоянно. Я всё ждал, когда же наступит пресыщение ею…Ни хрена! К нам приезжали какие-то гости, знакомые, родственники. Я сам себе давал установку приглядеться к женщинам, испепелявшим меня откровенными взглядами, и…Ни хрена, мать её! Мне не было противно смотреть на них. Как не было бы противно смотреть на тумбочку в нашей спальне. И возбуждали они меня абсолютно так же, как та самая тумбочка.

В отличие от этой ведьмы, сводившей с ума одной только улыбкой.

– Папа, – я вздрогнул, поворачивая голову к двери. Настолько ушёл в свои мысли, что не услышал, как Тая вошла в комнату.

– Что, принцесса? – шёпотом, укладывая Марика на кровать и осторожно вставая с постели.

– Пап, я поговорить хотела.

– А тебе разве не пора самой ложиться?

Она закатывает глаза и берет меня за руку, вытягивая из комнаты. Да, принцесса. Моя принцесса. Я не мог называть её иначе. Она могла приручить любого дракона одним взглядом так, что тот бы приносил ей её розовые тапочки с мехом, подобно комнатной собачке. Чёёёёрт, я не думал, что в ком-то, в ком текла моя кровь, моя проклятая кровь, может быть столько нежности и любви. Правда, её мать как-то заметила, что любовь Таи распространяется не на всех, а только на ограниченный круг близких ей людей…На что я ей отвечал, что хоть в чём-то моя дочь должна была походить на меня, а не на неё.

Правда, как выяснилось, я бы с радостью предпочёл, чтобы и её старший брат был похож на свою пусть и не родную мать…да, бл**ь, на кого угодно, только не на меня!

Упёртый парень избегал любого общения со мной и пресекал на корню все мои попытки поговорить с ним на эту тему. Нет, когда к нам приезжали гости, и нам приходилось разыгрывать маскарад перед ними, малолетний ублюдок спускался вниз с приторно-вежливой улыбкой на губах, с готовностью кивая на все замечания о том, насколько же он похож на своего отца, и даже садился рядом со мной за столом. Вот только мне иногда казалось, если бы хоть кто-нибудь удосужился присмотреться, заметили бы искры, которые летали между нашими плечами. Не искры, а смертельные разряды электричества в тысячи вольт, и каждый направлен против меня. Ни одного прикосновения за весь вечер. Максимальная собранность и аккуратность, чтобы ненароком даже не коснуться моей ладони.

Однажды подловил Якова выходящим из комнаты и встал прямо перед ним, загораживая выход.

– Нам нужно поговорить, Яша.

Пожимает плечами с максимально скучающим выражением на лице.

– Лично мне не о чем разговаривать с тобой.

– Ты хотел сказать, с блудным отцом, да?

Широкая улыбка, и ублюдок взмахнул ладонью:

– Ну вот, ты же всё сам отлично знаешь. Зачем тратить время на пустые разговоры.

Я прищурился, впервые за эти дни испытывая желание задать хорошую такую трёпку зарвавшемуся юнцу:

– К твоему сведению я не по своей воле исчезал…

Он шагнул ко мне, внимательно рассматривая моё лицо, почти одного роста со мной:

– А кто говорит о сейчас…папа?

– Тогда какого чёрта…

– Послушай, Макс, – склоняет голову набок, так же прищурившись и намеренно растягивая слова, – у тебя до последних событий была куча возможностей заслужить это звание, – холодная улыбка, от которой по коже раздражение кислотой разливается, – и ты использовал каждую из них, – шагнул вперед, упираясь своим плечом в моё плечо и глядя прямо перед собой, – на сто процентов…папа!

Толкнул меня плечом, и я отступил назад, пропуская его. Не будь этот мерзавец моим сыном…Но он был им. Был моим вторым «я», и я как никто другой знал, что его нельзя останавливать насильно. Мне нужно было, как минимум, разобраться в его обвинениях и только после этого идти на разговор с ним. Имея на руках хотя бы какие-нибудь гребаные карты!

Тая привела меня в свою комнату и, выглянув за дверь, осторожно прикрыла её.

– Так о чём моя девочка хотела поговорить со мной?

Она садится рядом, устраиваясь в моих объятиях так, что я чувствую, как начинает заходиться в восторге сердце от этой её любви и доверия.

– О Яше…, – я напрягаюсь, неосознанно сжимая её в объятиях, и она, ощущая перемену в моём настроении, начинает тараторить, – пап, он хороший. Он, правда, очень хороший. Самый лучший парень из тех, кого я знаю. И он любит тебя. Слышишь? – отстраняется от меня, заглядывая в глаза с какой-то странной мольбой, – не обижайся на него. Не злись, пап. Просто ему сложно.

Я улыбнулся, притягивая её к себе обратно.

– Мужчины не обижаются, девочка моя. Они могут испытывать недовольство, ярость, злость, раздражение…но никогда – обиду. Иначе это уже и не мужчины. И нет, я не злюсь на твоего брата. Он всё же мой сын.

Поглаживаю её волосы, расслабляясь, так же, как и она расслабляется в моих руках.

– Но если бы я мог понять его…Его причины. Если бы мог вспомнить, – стиснул хрупкое плечо в руках, – или хотя бы услышать от кого-нибудь.

– Я не могу, – шёпотом сквозь слёзы, – я не могу, пап. Не потому что не хочу. Я просто не понимаю его. Я…я разрываюсь…он и прав, и неправ одновременно. И он больше не рассказывает мне ничего. Я не могу понять его, веришь?

– Я верю, маленькая, – ещё бы он рассказал. Скорее, откусит себе локоть. По себе знаю.

– Не вини себя ни в чём.

Потом вдруг голову посетила неожиданная догадка, и я отстранил её от себя и намеренно спокойно спросил:

–Тая…а что значит твоя фраза «из всех парней, которых я знаю»? Как много парней ты знаешь?

Снова закатывает глаза, и я буквально слышу, как в ушах протестующий рёв нарастает.

– Пап, я вообще-то в лицее учусь, и там полно парней. И у меня полно парней-друзей…

– Парней? – рёв всё оглушительнее, раскатами грома, сотрясая черепную коробку.

– Мальчиков, парней. Называй, как хочешь, пап, но я с ними дружу.

Потом смеётся, обхватывая ладонью мою руку.

– Не забывай, твой сын учится со мной в одном лицее, – тяжело вздыхает, словно её этот факт нисколько не радует, – и, зная его упрямый характер, скажи сам, разве осмелится хоть один парень приблизиться ко мне хотя бы на метр?

Не знаю, наверное, в этот момент я почувствовал самое настоящее уважение к этому засранцу с моим лицом и моим же ослиным упрямством.

Глава 19

Я положил трубку телефона после разговора с одним из польских партнеров, обдумывая предложение Изгоя начать сотрудничество именно с этой компанией, в случае если очередная сделка с немцами всё же не состоится. Судя по словам их генерального директора, разработкой создания синтетической крови занимались не только фрицы. И, как намекнул в утреннем разговоре Вольский, поляки неплохо продвинулись в этом направлении.

Улыбнулся, услышав звук сообщения, и провёл пальцами по экрану, открывая смску:

«Я соскучилась!»

Всего два слова, от которых по позвоночнику вниз жар заструился и дёсны печь начало, потому что для нас в этих двух словах было больше смысла, чем у многих в десяти страницах текста. Её «я соскучилась» – это сатанинская смесь «я хочу тебя», «я люблю тебя», «ты мне нужен» и «трахни меня прямо сейчас!».

Дьявольский коктейль, от которого лёгкие воспламеняются синим пламенем, и я стискиваю челюсти до боли, выдыхая сквозь зубы обжигающий нёбо воздух. Молниеносная реакция на всё, что связано с её именем, с только нашими с ней словами. С учетом того, что мы столько времени проторчали здесь, послав к чертям все дела, чтобы растворяться друг в друге перед прилетом сюда, Дарине приходилось ездить в свой фонд последние дни и оставаться там едва ли не до самого утра, и только тогда я понял, как много могут значить слова. То, к чему я всегда относился с неким презрением. Потому что для мужчины слова – это, скорее, фон, антураж, который он придаёт своим поступкам. Некоторые женщины зацикливаются именно на них, жадно впитывая в себя все оттенки этого фона, добиваясь того, что глаза перестают воспринимать основную мысль всей композиции. Другие научились закрывать глаза, приглушая яркие тона слов, и концентрируясь на самом главном – на действиях.

Но всё это имеет значение, когда между вами нет грёбаного расстояния. Когда не остается ничего другого, кроме как ждать слов. Неважно каких, неважно о чём. Иногда вы даже не вчитываетесь в их смысл. Просто, потому что слышите в своей голове интонацию, с которой она писала их вам. Видите, прикрыв глаза, как прикусывала губу, краснея, пока набирала ответ на ваши провокационные приказы прислать посреди совещания с инвесторами фонда фотографию своих трусиков. Вы слышите, как сбивается в этот момент её дыхание, как она тихо извиняется, оставляя за столом недоумённо глядящих ей вслед престарелых богачей, решивших от скуки или же во имя своей деловой репутации участвовать в благотворительности, а, может, с целью отмыть пару-другую сотен тысяч долларов. Если хорошо сосредоточиться, то можно даже услышать звук цокающих по мрамору шпилек, когда она скрывается за дверями туалета, чтобы исполнить ваш приказ, довести себя до крайней точки…и остановиться, не смея ослушаться.

– Терпи, малыш. Всего несколько часов.

– Хочешь, чтобы я извелась за это время?

– Да! Хочу, чтобы извивалась, сидя в своих мокрых трусиках на своем кресле и глядя на эти лощёные морды перед собой, представляя вместо них, как я беру тебя у окна. Чтобы слушала их монотонные вопросы и вспоминала, как я впечатываю тебя в стекло, вдираясь сзади. Ты замечала, какой красивый вид открывается из твоего офиса, малыш?

– Изверг! Боже, Максим, какой же ты изверг.

– Ненасытный, маленькая. Твой ненасытный изверг.

И откидываться на спинку стула, стараясь успокоиться и выдыхая тот самый раскалённый газ из легких, чтобы дождаться её прихода…или сорваться самому и поехать в офис, чтобы, утащив её в смежный кабинет, остервенело и молча трахать во время очередного совещания.

– Пап, – Тая просунула голову в мой кабинет и ослепительно улыбнулась, а я снова неосознанно затаил дыхание, увидев отражение этой улыбки на дне её глаз, – ты Яшу не видел? Он оставил телефон дома и исчез куда-то.

Отрицательно киваю головой, думая о том, что ребенок подросток – это самый страшный кошмар любого родителя. Особенно если решил взбунтоваться и молча исчезнуть.

Я понятия не имею, каким был отцом, но предполагаю, что всё же отношение дочери и младшего сына ко мне были построены на чём-то большем, чем просто уважение. Марик по-прежнему не отрывался от меня ни на минуту, заставив научиться играть во все игры, которые знал сам. Более того, иногда я ловил себя на мысли, что пытаюсь придумать нечто новое, нечто, во что мы с ним ещё не играли, предвкушая, как расширятся от изумления и восторга его глаза и как вцепится в мою шею своими тонкими ручонками. Безоговорочная любовь, настолько обезоруживающая, что иногда я ощущал, как хитрый мальчик превращал меня в свою большую живую игрушку. Ощущал и ни черта не мог сделать. Да и не хотел.

Тая же в силу своего возраста, конечно, была куда спокойнее. Хотя, как рассказывала мне Дарина, и сама дочь, ещё будучи совсем малышкой, вертела Максом, как угодно. Да-да, я мысленно в таких случаях разграничивал себя и того Макса, стараясь самому себе и их матери показать, что в наших с девочкой отношениях главным оставался я. Ага…а потом холодел от ужаса, глядя, как лихо она мчится на Люцифере, перепрыгивая через высокие заборы и заливисто смеясь. Чувствовал, как холодный пот градом по спине катится, и пытался понять, какого хрена вообще разрешил ей сесть на этого зверя! Как выяснилось, маленькая манипуляторша еще совсем крошкой часто посещала со мной конюшни. И если поначалу я удивлялся собственной беспечности, тому, что так необдуманно подвергал своего же ребенка такому риску, то со временем начал понимать себя прошлого. Просто этой девочке нельзя было отказать. Она получала всё, что хотела, вне зависимости ни от чего. И если ты сумел отказать ей в чём-то трижды, от чего грудь едва ли не колесом раздувалась и сознание гордость самим собой заполняла, то совсем скоро ты наблюдал картину, как эта наглая особа просто брала или делала всё, что хотела, отлично понимая свою безнаказанность. Дьявол, я впервые себя ощутил настолько слабым с этим бесенком с обманчиво кротким взглядом и светлыми локонами.

– Твоя дочь, Максим, смирись с этим. Ты сам сделал из неё принцессу, которая не знает слова «нет».

– Значит, пришла пора узнать.

– Ну-ну, – тихий смех Дарины, заставляющий недовольно прищуриться, – вот сам и скажешь ей об этом.

– Скажу. И вообще переведу на хрен её из этого колледжа. Ты видела её соцсети?

– О, боже, я даже не сомневаюсь, что ты их подробно изучил.

– Изучил! Да! На половине фотографий в обнимку с каким-то молокососами!

– Максим, они же дети. Ты не доверяешь собственной дочери? Ты же так хорошо узнал её за это время.

– Я не доверяю всем этим ублюдкам вокруг неё. Мне каждого из них придушить хочется за то, что дышать смеют рядом с ней одним воздухом.

Снова смеется и кладёт голову на мою грудь, а я обвожу пальцами хрупкие позвонки на тонкой спине, успокаиваясь от прикосновений к бархату её кожи.

– Ну хорошо. А куда ты отправишь её? В каком колледже не будет парней?

– Я тут видел в интернете рекламу одного очень даже интересного института благородных девиц, малыш…

Её плечи начинают трястись от смеха, и эта чертовка вскидывает голову кверху и впивается смеющимися губами в мой рот, заставляя забыть обо всём в этот момент».

Да, я ревновал свою дочь. Осознание этого оказалось настолько ошеломительным, что я поначалу отказывался верить в подобное. Потому что казалось бредом испытывать подобные чувства к собственному ребенку…да ещё которого знаешь всего пару недель. Не знаю настоящих причин…Не скажу, что не задумывался об этом. Возможно, что-то внутри меня, то, что не подчинялось разуму, который можно стереть. То, что осталось где-то на дне души, в сердце. Оно оживало при взгляде на детей, при звуках их голоса. Возможно, это и есть инстинкт отца. А, возможно, инстинкт отца как раз в желании убить очередного урода, голос которого я отчётливо слышал, проходя мимо её комнаты. Врывался туда и заставал дочь перед скайпом, хохочущую над шуткой какого-то парня по ту сторону монитора, и тут же остывал, стараясь избавиться от навязчивой мысли, что совсем скоро каникулы закончатся, и она вернется на учёбу в Европу.

Правда тут же напоминал себе, что вместе с ней туда отправится и Яша. То, что он с особым трепетом относился и к сестре, и к брату, видно было невооружённым взглядом. Смятение на лице Марка было настолько читабельным, когда он отчаянно смотрел то на меня, то на Самуила, выбирая, кого утянуть в свою комнату для игры в приставку. И внутренний голос мерзко подсказывал – пока младший выбирает меня, только потому что всё ещё боится снова потерять, пройдёт немного времени, и приоритет будет отдан Яше.

Именно благодаря Якову, я иногда чувствовал себя лишним в своей же семье. В семье, в которую меня без вопросов и с распростёртыми объятиями приняли остальные три члена, Яша упорно продолжал всем своим видом показывать, что я в ней пятое колесо, да ещё и, по ходу, сдувшееся.

Дьявол, мне иногда даже становилось неуютно, когда я вдруг понял, что Яша не просто играет роль старшего брата, он будто старается заменить им меня. Им и Дарине. Я не видел более трепетного отношения сына к матери за всю свою жизнь. То, как он угадывал каждое её желание за секунду до того, как она его озвучит. То, как ловил каждое её слово. Где бы мы ни были, кто бы ни был рядом с нами, внимание Якова было приковано к его матери и ко мне. Я не сразу пойму, что так выражалась его любовь к ней. И именно так, бл**ь, выражалось недоверие этого юного ублюдка ко мне, оказывается! Он словно постоянно был настороже. Постоянно держал палец на курке, напряжённый и готовый выстрелить в любую секунду.

И я, мать его, не имел ни малейшего представления, что с этим делать! Как на хрен выбить этот долбаный пистолет из его рук! Вы слышали излюбленный совет психологов «разговаривать»? Разговаривать всегда и со всеми, и только так вы сможете решить все свои проблемы. Так вот…пусть они засунут свои грёбаные советы в свои задницы! И поглубже! Потому что есть случаи, когда с детьми нужно не разговаривать, а наподдать ремня. Хорошего такого, отцовского ремня, чтобы скулил, прося прощение за дерзость. Дерзость, которую он периодически сменял на полное игнорирование. Что меня останавливало? То, что с ним не прокатила бы агрессия. Ни за что. Змеёныш был не просто моим сыном. Он был другой версией меня. Возможно, немного более хладнокровной, но источающей почти такую же ненависть к отцу, которую когда-то источал я. Я её вонь за километры чуял. Видел на дне его глаз. Там же, где у двоих младших плескалась настолько абсолютная любовь ко мне, что становилось трудно дышать.

Но тех детей я всё же не знал, а этого…мне казалось, Якова я могу прочитать с закрытыми глазами. Стоит только окунуться в себя самого пять сотен лет назад, когда ещё ребенком скитался по лесам с одной только целью – найти и похоронить отца. Нет, он не мечтал о моей смерти, мне, по крайней мере, так казалось. Впрочем, об этом поведала и Тая. Как и о том, что их мать до последнего не верила в неё. Запрещала даже думать об этом нашим детям, срываясь на крики, если видела в их глазах отчаяние и боль. И меня вело от этих её слов, от того, как дрожали её губы, пока она тихим шепотом рассказывала, как они с братом пытались убедить мать не срывать мои похороны, принять произошедшее и жить дальше.

«– Знаешь, папа, я не знаю, как это объяснить. Но я только тогда поняла, что можно любить мужчину, а можно им жить. Мама тебя не просто любит, она живёт тобой. И мне так стыдно, что мы с Яшей и с Андреем, и Фаиной просили её смириться…И я до сих пор не знаю, поняли ли они тоже, что мы просили её смириться не с твоей, а со своей смертью…Вы так много пережили. Мы все. Столько боли на наших глазах…Но, пап, если бы ты видел тогда маму…я не хочу себе такой любви, пап. Не хочу никогда».

И я не хотел бы, маленькая. Не хотел бы продолжать вот так тонуть в твоей матери, увязать в ней всё больше и больше, без возможности сделать очередной глоток кислорода. Понимать, что она и есть тот самый кислород. Но и поделать с этим ничего не мог. Отказываясь барахтаться на одном месте, я упрямо плыл навстречу тому водопаду безумия, который обещали её глаза.

Ошеломляющее откровение Таи ещё долго звучало тихим шёпотом в голове каждый раз, когда я смотрел на Дарину, вызывая стойкую потребность большего. До сих пор мало просто смотреть. Хочется прикасаться к ней бесконечно, слышать её крики наслаждения, чувствовать его кожей, продолжая вдыхать отравленный ею же воздух.

«– И Яша…он тоже тебя любит, пап. Он плакал, когда…когда нам сообщили тогда…когда ищейки привезли тот прах. Он тогда так стиснул перила, что они с хрустом сломались, а потом…потом я поднялась к нему и увидела, как он рыдает, сидя на кровати и прикрыв голову руками. Просто он разучился показывать это. Свою любовь тебе.

– А почему он разучился, принцесса?

Она поднимает голову ко мне и улыбается так грустно, что эта улыбка в сердце болью отдаётся.

– А почему ты не спросишь его сам?».

Да я, чёрт меня подери, спрашивал! Я задолбался ловить его в коридорах дома или где-то на улице и пытаться поговорить с ним. Привет профессорам психологии!

Я ненавидел своё бессилие рядом с этим упёртым парнем, слишком рано возомнившим, что он достаточно взрослый, чтобы ненавидеть своего отца. И я ведь спрашивал его об этом. Я, мать его, спрашивал!

«– Откуда в тебе эта ненависть ко мне, Яков?

Пожимает плечами, пряча руки в карманы брюк и глядя своим неизменно скучающими и осточертевшим до зубовного скрежета взглядом куда-то в сторону.

– Ты ошибаешься. Нет никакой ненависти.

– Я чувствую её. Я вижу её в твоих глазах. Просто скажи, что я, на хрен, такого криминального по-твоему сделал?

Ухмыляется, переводя взгляд на меня, и я напрягаюсь, видя в его глазах всё то же неискоренимое упрямство.

– Ненависть – слишком сильное чувство, чтобы испытывать его к кому-то вроде тебя, папа. Так что расслабься и наслаждайся своей жизнью дальше.

– Не дерзи, Яков. Может, я многое забыл, но как подрезать длинные языки, я всё ещё помню.

– Ну вот и хорошо, – снова пожимает плечами, но всё же не сдерживается…всего мгновение, но я успеваю поймать яркий отблеск злости в светло-синих глаза, – тебе дали второй шанс, воспользуйся им по-полной. Только не требуй от меня того же. Я не настолько щедрый – разбрасываться подобными подарками.

Бросил сквозь зубы и, развернувшись, захотел уйти.

И я, бл**ь, не знаю, какие силы меня удержали от того, чтобы не сбить кулаками это наглое выражение с его лица!

– Мне плевать, нравится тебе это или нет, но я вернулся. И вернулся в свой дом к своей семье. И мне так же плевать…но тебе придётся не просто принять этот факт, но, по крайней мере, выказывать должное, мать твою, уважение собственному отцу! И если ты действительно так хорошо знаешь и помнишь меня, то должен понимать, что я добьюсь этого. Любыми способами.

Молчание, которое оглушает громче любого крика. И, не поворачиваясь и не отвечая, он с абсолютно прямой спиной выходит в ворота поместья».

Скотина! Чтоб ему…жить вечно!

Глава 20

Я продержалась дольше, чем думала, что смогу продержаться. Да и не я это держалась, а жена Максима Воронова. Та самая, которая смогла пять лет прожить без НЕГО и взять в свои руки правление. Она не позволила мне разбиться на осколки прямо сейчас. Она просто не имела права сломаться. И именно она вышла к гостям с ровной спиной и с улыбкой на искусанных губах, покрытых ярко-алой помадой. Вышла с переломанными костями, изрезанным сердцем и с невысохшими кровавыми слезами, которые текли по щекам с изнанки. Никто не должен знать, с какой болью мне дается каждый шаг по зеркальному мраморному полу навстречу той, кто стоит рядом и скоро встретится с моим мужем, не сумевшим её забыть и разлюбить. Соперница, даже не подозревающая, что только что проехалась по мне танком, только благодаря своему существованию, и одержала безоговорочную победу, совершенно ненужную ей самой. Победу, за которую я дралась пятнадцать лет и проиграла. И я не имею никакого права ненавидеть эту женщину. Его бывшую, которая как он думал погибла… и все равно ненавижу. С отчаянной тоской. С надорванной гордостью и невыносимым самообладанием. Мне захотелось, чтобы она и в самом деле умерла. Трижды умерла. Исчезла. Истлела в своем прошлом и сгинула прямо сейчас из этой залы. Потому что мне с ней никогда не сравниться. Никогда не дотянуться до того пьедестала, куда поднимаются мертвые в глазах тех, кто их потерял. Максим любил её. Любил до того, как встретил меня. Он хоронил её тело с еще нерожденным ребенком и носил эту боль с собой. Только об этом мой муж забыл, а её…её он помнил каждый день своей жизни. …Да и что было в этой нашей встрече? Смешно до истерики…Я словно попала в сказку Андерсена и, как та несчастная немая Русалочка, смотрю на своего Зверя, влюбленного в другую женщину, и даже не могу закричать, что это же я… Я, а не она, ЕГО женщина. Я родила ему троих детей. Я умирала ради него, и я вытаскивала его с того света. Я любила его все эти годы, несмотря ни на что, любила так, как любить невозможно. Прощала то, что не прощают. Да и что можно сказать, когда видишь глаза любимого мужчины, наполненные такой острой болью и страданием лишь от взгляда на другую, только от того, как произнес имя на и невольно погладил дрожащими пальцами нежное лицо еще на мониторе ноутбука, как начал дрожать всем своим сильным телом от раздирающих его эмоций. Он дрожит, и я вместе с ним. Потому что в этот момент начала осознавать всю утопичность собственных надежд на то, что смогу опять быть счастлива с ним. На то, что он вернулся ко мне. И только потом узнавать…что это его бывшая о которой он никому и ничего не говорил. Даже мне. Узнавать, что любил ее и она ждала от него ребенка. Он думал, что она погибла…А потом появилась я. Тогда сама еще ребенок.

О, Боже! Как же хочется орать и бить всё вокруг, крошить, ломать, рвать на себе волосы и захлебываться таким воем, от которого у каждого из гостей потекла бы кровь из ушей.

Пусть даже он не смог меня за это время полюбить, не полюбить, нет, я на это не могла даже надеяться именно сейчас…но с каждым днем я отвоевывала частичку его души себе. Я бережно и нежно вымаливала их или жадно отбирала, обрушивая на него всю свою безумную страсть, всю свою одержимость, чтобы получить взамен по капле, по крошке и жадно собирать из этих крох наше новое счастье. Я даже вымостила фундамент и воздвигла стены…только они оказались замком на песке и рассыпались на моих глазах в пепел, раскрошились сквозь пальцы, обжигая невыносимой болью разочарования.

Его реакция на то, что эта женщина жива, была для меня смертельным ударом прямо в сердце, которое зажало в раскаленные клещи и начало рвать на ошметки. Никогда этот Максим не смотрел на меня так, как смотрел на нее. Да, в его взгляде была и страсть, и бешеная похоть, и голод, и даже нежность, но это призраки того, как ТОТ Максим умел на меня смотреть…смотреть, как этот сейчас смотрел на свою Анну. Это сорвалось с его губ, когда синие глаза застыли на мониторе, и он рывком подался вперед.

– Девочка…Аня. Живая? Откуда это у тебя? Где ты это взяла?

– Это жена партнера Андрея. Она когда-то пережила аварию и страдает амнезией.

– Живая…Моя Анна. Живая.

И я пошатнулась от этих слов, раскаленным лезвием, полоснувшим по нервам. Его Анна. А я? Кто я для тебя, Максим? Кем ты считал меня все это время? Что делал рядом со мной? Играл в семью и в эту самую любовь, которой на самом деле и не было…а моей, увы, на двоих не хватило.

Боже, неужели на моем сердце еще есть место для новых шрамов? Или это расходятся все швы, расползаются в стороны, обнажая гниющую плоть, исполосованную им столько раз, что я потеряла счет. Исполосованную и все еще кровоточащую. Я могла простить ему все. Я могла закрыть глаза на похотливые взгляды на других женщин…Да, через пятнадцать лет брака такое перестает иметь значение. Мужчина остается мужчиной. Слишком мелко, чтобы ревновать к каждой смазливой юбке. Слишком мелко, чтобы не доверять. Я даже смогла забыть всех его шлюх, всех тех, кого он трахал, даже когда был уже женат на мне. Ирину…Софию …Смогла, потому что они ничего не значили для него, потому что верила – больше не предаст. Потому что находила оправдания. А сейчас…сейчас не могла найти ни одного ни ему, ни себе. Потому что Максим слишком честен и не скрывает ни одной из своих эмоций… и я понимаю, что не могу его даже осудить за это.

Будь все проклято! За что мне это? За какие грехи я снова и снова подыхаю у его ног от очередного жестокого удара прямо в сердце? Лучше бы он трахал кого-то у меня на глазах, чем вот так…чем увидеть эту дикую боль на его лице, эти слезы, застывшие в глазах, эту бледность, отдающую синевой и …любовь. Бешеную, безграничную любовь к другой женщине. Такую чистую и безусловную. Для него все исчезло. И я в том числе. Меня не стало. Я рассыпалась на какие-то молекулы, не значащие для нового Ника ровным счетом ничего. Пустое место. Нет! Это не мой Максим. Не мой. Он похож. Он невыносимо похож, как две капли воды, как отражение в зеркале, как самая соблазнительная и объемная иллюзия, но это уже не он и никогда им не станет. Этот Максим не любит меня и не полюбит, как тот, никогда.

Разочарование оказалось настолько оглушительным, что, выйдя из нашей комнаты, я согнулась пополам и не могла отдышаться. Всхлипывала, силясь сделать хотя бы глоток кислорода, а вместо этого дышала гарью тлеющих углей собственной надежды на счастье. Шатаясь ушла к себе. Я не плакала. Видит Бог, мне хотелось. Мне безумно хотелось зарыдать. Мне хотелось орать, и я не могла. Словно не осталось во мне ничего. Высохло. Слишком много слёз было пролито за все эти годы. И сейчас бессмысленно рыдать над собственной глупостью. Я должна была его отпустить еще в самом начале. Я должна была понять, что все кончено, что мертвое не умеет возрождаться, а если и возрождается, то это уже оживший труп с разложившейся плотью…и кроме смрада и дальнейшего распада, от этих чувств больше нечего ждать. Но я не закричала и не проронила ни одной слезы. Я взяла себя в руки.

И уже через несколько часов шла с гордо поднятой головой, улыбаясь гостям …а потом меня раздробило на части, и от боли закатились глаза, потому что мой муж вышел к нам и увидел ее вживую. Я умирала там вместе с ним. Он – потому что увидел свою воскресшую любовь, а я – потому что моя любовь горела на костре и корчилась от дикой боли. Вот он стоит перед ней, бледный, дрожащий с лихорадочно блестящими глазами, с каплями пота на лбу и сходит с ума, потому что она жива… и ему плевать, что в этот момент умираю я. Для него меня никогда и не было. Брат увел Максима оттуда, а я старалась устоять на ногах и вытерпеть. Перенести эти мгновения, растянувшиеся на вечность. Когда старший сын тронул меня за руку, я чуть не закричала. Потому что болело все тело. Потому что сейчас на меня нельзя даже вздохнуть, не то что тронуть. Я ослеплена болью, ревностью и ненавистью к самой себе.

Глава 21

Я посмотрела Яше в глаза и вдруг поняла, что хватит. Достаточно. Это конец. Я больше не могу. И права не имею заставлять и их страдать вместе со мной. Особенно его. Он ведь каждую мою эмоцию через себя пропускает и смертельно боится меня потерять. Я улыбнулась через силу, и сын обнял меня рывком, сильно прижал к себе. Мой мальчик, как же много ты знаешь. Я бы хотела уберечь тебя. Хотела бы, чтоб ты ничего не видел и не понимал, чтобы не страдал вместе со мной. Но это та самая цена, которую я плачу за счастье материнства, а ты за свои уникальные способности. Прости меня за это… и отца своего прости. Он не виноват. Так случилось, что жизнь внесла свои коррективы. В этот раз окончательно и бесповоротно. Потому что я уже никогда не забуду этой реакции на неё. Никогда не смогу ему её простить. Понять – да. Я все понимала. Я даже чувствовала его боль, как свою собственную, и видела все его глазами, но от этого не только не легче, а еще страшнее. И теперь каждый раз, когда я буду смотреть ему в глаза, я буду вспоминать эту реакцию. Она воздвигла между мной и им стену из толстого льда. И я больше не хочу её разбивать своими голыми руками, резаться об осколки, продираясь к нему навстречу. Оно больше того не стоит… я могла драться до смерти, пока была уверена, что он меня любит или может полюбить, но быть третьей, быть заменой и суррогатом? Никогда. С этим Ником и я другая. Да, у той Дарины не было гордости. Она считала, что гордецы – это эгоисты, не умеющие любить и прощать. Но не сейчас, когда поняла, что больше нет этой большой и всепоглощающей любви между нами. Она умерла вместе с ним…он воскрес, а она, увы, не смогла. Но родилась гордость. Гордость женщины, которая никогда не станет на колени перед тем, кто будет смотреть поверх её головы на другую.

Я приказала слугам собрать все мои вещи и вещи Таи с Мариком. Очень быстро. Так быстро, насколько вообще возможно, потому что я не хотела больше ни видеть его глаза, ни слышать его голос. А особенно я не хотела видеть ЕЁ и ее мужа с которым пришлось говорить и объяснять. Сейчас для меня это было невыносимо. Может быть, потом я смогу с ней общаться. Смогу смотреть на неё без того, чтобы каждый раз истекать кровью и люто ненавидеть нас обеих. Её – за то, что она существует, а себя – за то, что могу ненавидеть ни в чем неповинную Анну, которая никогда его не вспомнит и не любит, она счастлива с другим и родила ему детей, а я… я только недавно узнала, что мой муж уже любил другую женщину. А я ненавидела… с такой силой, что от этой ненависти темнело перед глазами и подгибались колени. И это неправильно. Да, в этот раз никто и ни в чём не виноват, кроме меня. Я должна была не строить замок на песке, чтобы не отчаиваться потом, когда его смыли первые же волны суровой реальности.

Марик постоянно спрашивал, куда мы едем, почему мы не попрощались с отцом. Я, как могла, объясняла, что мы уехали проведать тетю Фаину и что папа непременно навестит его в ближайшее время. И лгала. Теперь я лгала ему так же бессовестно, как и тогда, когда вернулся Максим. Ведь вполне возможно, что он не приедет к нему. И если в том Максиме-отце я могла не сомневаться, то этот был для меня закрытой книгой, обмотанной колючей проволокой. И, попытавшись прочесть его, я ободрала пальцы и сердце до мяса. Но я не имею никакого морального права раздирать так же сердца наших детей.

А Тая предпочла молчать. Она смотрела в окно, нахмурив тонкие брови, и отстукивала нервно пальцами по стеклу. И нам с ней придется объясниться. Пока что я не готова отвечать на ее вопросы.

Да, я бежала от него снова. Проклятое дежавю. Бежала, как и несколько лет назад. Только тогда я все еще его любила… Но мой Максим погиб, а этот Максим … я не могу его любить. Это была лишь страсть. Помутнение рассудка из-за того, что они настолько похожи, но не любовь. И я больше не хочу рассыпаться на куски из-за иллюзий, которые не сбылись. Я попробовала. И получила то, что и ожидала получить – боль. Тонну боли, которая меня раздавила окончательно. Сама не поняла, как надела на себя все черное. Лишь потом осознала, когда поставила чемодан в прихожей Фаины и увидела себя в зеркале. Какая жуткая ирония – я до последнего не верила в смерть своего мужа, я не позволила надеть черную одежду своим детям, а сейчас, когда все сняли траур по нему, я надела. Потому что сегодня точно осознала – Максим Воронов мертв. Мой Максим Воронов. На его месте появился другой…но он никогда не заменит мне моего настоящего мужа. В тот момент, когда опустила на лицо сетку траурной вуали, боль внутри стала иной…она мутировала из боли разочарования в боль от утраты. Фаина не задавала вопросов. Она обняла детей, целуя в щеки, потом прижала меня к себе, удивленно глядя на мой наряд.

– Я созрела надеть по нему траур, Фая. Ты была права, Макс умер.

Она судорожно вздохнула, а я так же рвано выдохнула.

***

– Ты торопишься, моя девочка. В тебе говорит ревность и обида. Но ты должна понять…

– В том-то и дело, Фая, что я все понимаю. Это не ревность и не обида. Это осознание, что он и в самом деле умер. Я должна похоронить его в своей душе и оплакать. Я буду носить цветы к его могиле и вспоминать, какими мы были счастливыми, и я буду любить его до самой смерти.

Фаина сжала мои ледяные руки.

– Но ведь Макс жив. Он вернулся. Ты просто должна…

– Я больше никому и ничего не должна. Я была должна и отдала свой долг сполна. Это не тот Макс. Это не мой муж. Это кто-то другой очень на него похожий…но я не люблю этого, понимаешь? Я не люблю его. Я старалась. Я даже начала верить, что у нас все получится. Что мы справимся…и ошиблась.

– Из-за Анны? Все из-за того, что он испытал шок от встречи с ней? Мы даже никто о ней не знали. Он нам не рассказывал, да и сам практически не вспоминал. Только сейчас узнали…

Я нервно усмехнулась и высвободила руки, откинулась на спинку кресла, глядя на то, как потрескивает огонь в камине.

– Не шок. Он испытал боль…Ты бы видела его глаза, Фая. Какой же это знакомый взгляд…только адресован не мне. Именно в эту секунду я осознала, что всё мертвое. Мое счастье, мое прошлое и моя любовь к нему. Их нет. Они принадлежат моему Максиму, а не этому чужому мужчине, так на него похожему.

Я встала с кресла и подошла к окну, глядя на зигзаги молнии на небе.

– Я больше к нему не вернусь. Пусть для видимости этот брак продолжает существовать. Он выгоден синдикату…но я больше не переступлю порог его дома и не впущу его в свою душу и в свою постель.

– Ты обманываешь саму себя сейчас. Не мне лжешь, а себе. Разве ты сможешь без него?

– Не смогу. Я буду оплакивать его смерть вечно. Это та боль, которая останется только со мной. Но и с ним больше не смогу. Самообман жестоко раскрылся.

– Дай ему возможность объясниться.

Я резко повернулась к ней, вглядываясь в такие же синие глаза, как и у моего мужа.

– Зачем? Что я услышу от него? Извинения за его любовь к Анне? Извинения за то, что не сдержал эмоции? Ему не за что извиняться. Он в этот момент был настоящим, Фаина. Это чувства. За них не просят прощения. Он ни в чем не виноват. И я не виню его. Я даже его понимаю.

– Тогда почему бросаешь именно в этот момент?

Сложный вопрос. Я сама получила на него ответ только сейчас, когда она спросила.

– Бросаю, потому что и себя поняла – я больше не хочу страдать. Я не вижу в этом смысла. Точнее, я страдаю не по этому Максиму, не по этой утрате. Именно она далась мне очень легко. Меня убило совсем другое – я осознала, что его больше нет. Меня в нем нет. Нигде. Ни в мыслях, ни в глазах, ни в сердце…а на меньшее я уже не согласна.

Фаина подошла ко мне сзади и крепко обняла за плечи.

– Я тоже не хочу, чтобы ты больше страдала. Мы все не хотим. Если это твое решение, то я приму его. Все мы его примем…Но Максим…я не уверена, что всё так просто. Он тебя не отпустит.

– Отпустит. Зачем ему я? Особенно сейчас, когда все его мысли заняты ею…

– Он приедет за тобой и заберет тебя обратно, как только разберется в себе, – тихо сказал Фая, а я отрицательно покачала головой.

– А я? Что я должна делать? Ждать, когда он сделает свой выбор, а потом покорно принять его?

Я посмотрела Фаине в глаза и вдруг сорвалась. Неожиданно. Резко и так быстро, что сама не поняла, как из глаз полились слезы.

– Ты бы видела…ты бы видела, как он смотрел на нее…Боже, Фая мне казалось, меня давит к полу, мои кости хрустят, вены лопаются, сердце разрывает на части, и я умираю от удушья. Я не вынесу этого. Я не переживу, понимаешь? Меня не хватит. Это унизительно… Боже, как это унизительно… и это видели и другие. Но мне плевать на других. Это видела я. Видели дети. Брат. Я не могу так больше. Как же я устала. Смертельно устала терпеть, ждать, выносить, смиряться, прощать. Я оплакать его хочу и похоронить. Ждать взаимности от мертвецов невозможно…это я… я не отпускала и держалась за призрак нашей любви. И я больше не могу… сломанными пальцами…не могу, Фая. Мне тааак больно.

– Девочка моя, иди ко мне.

Прижала к себе, а меня трясёт всю от рыданий, я оседаю в её руках на пол, и она вместе со мной, по волосам гладит, по лицу.

– Я Анну убить хотела, Фая. Я мечтала, чтоб она умерла. Мне хотелось взять кинжал и вогнать ей в сердце…Это ужасно. Это так невыносимо. Как я смотреть на неё буду. Это партнеры Андрея… а на него? Как с этим жить дальше?

Она молча гладила меня по голове и укачивала, как ребенка.

– Я сделала всё, что могла. Я впустила его обратно в нашу жизнь, я давала нам шанс за шансом… а всё это оказалось пинанием трупа. Нет ничего. В прошлом осталось. В том самом склепе и могиле, куда упала его последняя фотография в черной рамке.

– Но Анна…она замужем, она любит своего мужа, у них дети и…

– И что? А Макс любит её. Я не хочу в этот проклятый треугольник. Я этого не перенесу. У меня есть гордость…и она подняла голову.

***

И все же я ждала. Ждала, что он позвонит. Спросит, где я. Ворвется в мои мысли на расстоянии. Заставит себя выслушать. И ничего. Глухая тишина вокруг, только раскаты грома и стук дождя по стеклу. И от одной мысли, что ему сейчас не до меня, он утопает в своей боли по ней, меня накрывало по новой, до онемения всего тела и тихого поскуливания раненого животного.

Когда ближе к ночи позвонил Яша, я сидела у камина, завернувшись в плед и глядя на беснующуюся за окном непогоду. Я успокоилась. Тем самым отрешенным спокойствием, которое наступает лишь от полного бессилия. Все еще вздрагивала после истерики и не могла раскрыть опухшие глаза, но я успокоилась. Потому что приняла его смерть…и собиралась научиться с этим жить дальше. Возможно, я смогу. Стоит лишь перетерпеть первое время. Мне ужасно хотелось в это верить. Может, стоит уехать отсюда…бежать от него еще дальше, чтобы не видеть, не слышать.

– Ты ушла от него, да? – первый вопрос сына, едва я ответила на звонок.

Сердце невыносимо сжалось, так сильно, что я тихо всхлипнула.

– Значит, ушла…,– воцарилась тишина на несколько секунд, – и я рад, что ты это сделала. Он недостоин и твоего мизинца.

– Не смей так говорить об отце! Слышишь? Не смей. Он не виноват.

Нервный смешок. Так похожий на саркастический смех моего мужа.

– Конечно. Он, как всегда, ни в чем не виноват.

– Сэм…давай, ты приедешь к нам, и мы поговорим. Давай, не сейчас…не по телефону.

– Я не приеду. Мы с Вовкой уезжаем на неделю в горы. Рыбачить. Как вернусь, тогда поговорим. Я надеюсь, ты всё ещё будешь у Фаины.

Он тоже не справлялся. Не хотел снова видеть, как я рассыпаюсь на части. И я не хотела, чтоб видел. Пусть едет.

– Поезжай. Только будь на связи.

– Мам…я буду тебе надоедать, не переживай.

Я улыбнулась, а на глаза опять навернулись слезы.

– Я люблю тебя, мама. Очень сильно люблю. Не плачь из-за него больше. У тебя есть мы.

– Знаю, родной. Конечно, у меня есть вы.

***

Утром я позвонила Радичу и попросила сопровождать меня на переговоры с инвесторами, а также подготовить все бумаги о разводе на тот случай, если мой муж примет такое решение. Да, я допускала и этот вариант. Я хотела быть готовой к удару, чтобы не получить смертельную травму по развороченным ранам. Попросила Стефана учесть все пункты и связать меня с адвокатом, когда всё будет готово. Мою просьбу никому не разглашать даже самому Зверю. Да, я почему-то была уверена, что именно сейчас Стефан выполнит мою просьбу. После стольких лет совместной работы я могла положиться на него как на саму себя. Тогда как раньше я не доверяла Ищейке, потому что он был предан только одному хозяину – моему мужу.

– А что насчет имущества? – бесстрастно спросил Стефан, – Хотите заранее составить договор?

– Не знаю… я об этом не думала. Пока что меня это не волнует. Мне важны лишь дела синдиката и права на детей.

И кислотой по нервам: «Когда-то он их у тебя уже отбирал…что может помешать ему сделать это снова? Особенно сейчас, когда вас ничего не связывает?».

– Я могу сказать свое мнение?

– НЕТ! Не можешь. Это тебя не касается.

Промолчал. Выдержал паузу и сказал:

– Нам кажется, что и за вами, и за Максимом установлена слежка. Сейчас не лучшее время для разлада в семье и…

– Я, кажется, сказала – тебя это не касается. Обеспечь безопасность мне и моим детям, Стефан.

– Объявлена повышенная готовность. Охрана усилена.

– Вот и отлично.

Я понимала, что грублю ему, что даже в какой-то мере обижаю самого преданного нам друга, который не раз доказывал свою верность мне и Максу… и всё же мне не хотелось, чтоб кто-то трогал мои раны сейчас. Это слишком больно. Слишком невыносимо давать объяснения кому бы то ни было.

– А что насчет совместной встречи с немцами во вторник? Это нужно обсудить лично. Я подготовил все документы для сделки.

– Привези их в дом Фаины – я сейчас живу здесь.

– Это нужно решить сегодня, максимум завтра.

– Значит, вези сегодня.

Я медленно выдохнула.

– Я рядом с домом Фаи. Могу заехать в течение часа.

– Приезжай.

Закрыла сотовый и откинула голову назад. Максим уже должен был обнаружить что все мы уехали…давно должен был обнаружить. Но он так и не звонил. Ни мне, ни детям. Хотя…конечно, не звонил, ведь он умер три месяца тому назад.

Content

Ульяна Соболева
Черные вороны 12. Тьма в его глазах

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21