Нокс Микки

Я его убила. Истории женщин-серийных убийц, рассказанные ими самими

Микки Нокс

Я его убила. Истории женщин-серийных убийц, рассказанные ими самими

© Mickey Nox, текст, 2023

© Мигунова Е.О., перевод на русский язык, 2023

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2023

Предисловие

Женщинам не свойственно убивать. Они приходят в этот мир, чтобы дарить жизнь и хранить семейный очаг, поэтому у них крайне редко возникает тяга к кровопролитию. Такие рассуждения встречаются в обывательских разговорах или в устаревших исследованиях. До определенного времени считалось, что женщин-маньяков вообще не существует. Сегодня известно, что это не соответствует действительности. На самом деле роковую черту может переступить как мужчина, так и женщина. Безусловно, между убийцами разных полов есть различия, но они имеют отношение скорее к социальной статистике, чем к биологии. К примеру, для убийств женского типа характерно стремление выяснить биографию жертв. Такие преступления совершаются скрытно, они чаще всего бескровны и направлены преимущественно против родственников, детей и стариков. Убийцы, действующие по мужскому типу, предпочитают лишить человека жизни быстро, доставив максимум страданий в единицу времени, при этом жертва нередко обезличивается. Ряд исследователей объясняют такие особенности тем, что мужчины по своей природе «охотники», а женщины – «собиратели». Женщинам присущи более упорядоченные и последовательные действия, при этом мужчины чаще демонстрируют более яркие эмоции.

Как можно догадаться, доказать это с научной точки зрения практически невозможно, опровергнуть, впрочем, тоже. Следует лишь уточнить, что расхождения в условно мужском и условном женском типе убийств, очевидно, объясняются не только и не столько биологией, сколько социологией.

Наряду с физиологическими различиями мужчины и женщины имеют психологические особенности, однако в науке нет единого мнения относительно того, с чем это связано. Сегодня все чаще можно встретить исследования, которые доказывают, что эти несходства обусловлены давлением общества и стилем воспитания, а не генетикой. Неверно рассуждать о специфически мужском или женском характере преступлений. Всегда стоит делать оговорку о том, что это условность. Можно провести аналогию с извечным спором ученых о том, как разнится тип мышления в зависимости от пола. Согласно статистике, для женщины не характерны радикальные решения, ей более близка приспособленческая позиция. В таком виде спорта, как шахматы, мало представительниц слабого пола, а вот в школу обычно идут работать именно они. Это объясняется и тем, какую роль общество отводит женщине, и тем, что у них чаще встречаются те или иные особенности личности. Однако это вовсе не значит, что история не знает бунтарок или гениальных шахматисток. Если речь идет об убийствах по женскому типу, из этого не следует, что их обязательно совершили женщины, это лишь свидетельствует об определенном паттерне поведения, который им чаще свойственен. То же и с убийствами по мужскому типу. Под этим обычно подразумевается стиль охотника: убийца не интересуется биографией жертвы, обращает внимание лишь на то, насколько она подходит под его требования. Среди женщин-убийц попадаются и те, кто действовал в рамках такого паттерна, но их статистически меньше. Стоит также отметить, что в поведении любого человека можно найти условно мужские и условно женские способы принятия решений. В modus operandi конкретного серийного убийцы представлены черты как мужского, так и женского паттерна поведения, однако всегда есть доминирующий вектор, согласно которому развивается и действует преступник.

Чтобы кто-то оказался способным на убийство, необходим ряд условий: наличие особенностей психики, которые необязательно лежат в области патологии, социально-средовой фактор, а также возможность и физическая способность совершить преступление. Женщина слабее мужчины, и в большинстве социумов ей издревле отводилась роль сподвижницы и помощницы. Ее редко допускают в сферы деятельности, где можно получить специальные знания, своего рода «подготовку» к осуществлению убийства. В том числе поэтому среди серийных убийц меньше женщин. Гендерное неравенство привело к возникновению такого явления, как социально одобряемое убийство. Если мужчина, склонный к насилию, может адаптироваться в социуме, выучившись, например, на военного или полицейского, то представительницам противоположного пола этот путь доступен далеко не всегда.

Во все времена отношение к абортам было неоднозначным, в результате чего количество детоубийц неизменно оставалось высоким – ими часто становились повитухи и медсестры. В данном случае речь идет не о тех, кто умерщвляет собственного новорожденного ребенка, – такие поступки обычно объясняются кратковременным психозом матери, – но о системных детоубийцах, которые помогали роженицам избавиться от нежеланного дитя. Подобные преступления всегда представляли собой сложную этическую дилемму для правосудия.

Еще одной «территорией для убийств» стали супружеские отношения. Социальное порицание разводов, дошедшее до наших дней, породило феномен черных вдов. Статус вдовы позволял женщине получить некоторую долю самостоятельности, приобрести вес в обществе, поэтому вместо сложного, а зачастую и невозможного расторжения брака возникал соблазн физически устранить супруга. Иногда это превращалось в способ преуспеть в жизни, так как у женщины было очень мало возможностей реализовать себя. Сегодня эти системные преступления относительно редкое явление, что в немалой степени объясняется развитием криминалистики, которая за последние десятилетия шагнула далеко вперед; в результате раскрываемость таких дел выросла. Негласная установка полиции на то, что убийцу нужно искать среди родных и выгодополучателей, также сыграла позитивную роль в этом процессе. При этом, безусловно, одним из основных факторов стала демократизация общества, при которой перед женщиной открылись иные пути для достижения финансового благополучия. Многие профайлеры, включая выдающегося Роберта Ресслера, не относят системных мужеубийц к маньякам, так как убийства из корыстных побуждений выходят за рамки серийных. Тем не менее история знает много случаев, когда женщины отправляли мужей на тот свет не из желания обогатиться, или же этот мотив был для них вторичен.

Весьма интересен еще один феномен – убийства, совершаемые в паре. Роль жертвы социально приемлема для представительниц прекрасного пола, поэтому, когда женщина становится равноправной участницей преступления, она также получает большее снисхождение, так как делает это «не по своей воле». Мужчин, вовлеченных в смертельные дуэты, история знает не слишком много, ведь к ним отношение традиционно гораздо менее лояльное.

В книгу вошли рассказы о женщинах – серийных убийцах, написанные от первого лица и составленные на основе их признаний, интервью и свидетельств современников. Истории скомпонованы в соответствии с типом преступлений. Следует пояснить, что эта книга – не документальное расследование, но психологическая реконструкция, которая поможет увидеть мир глазами убийцы, понять мотивы поведения самых известных преступниц.

Часть I. Черные вдовы

К двадцати пяти – тридцати годам человек усваивает условно мужскую или женскую модель поведения. Грубо говоря, к этому возрасту мужчина уже умеет обустраивать домашний очаг, а женщина – оберегать это пространство. Вот почему мужеубийцы обычно начинают свою «карьеру» именно в эти годы. Низкий уровень эмпатии, признаки расстройства личности, средовой фактор, угроза собственной жизни или безопасности детей заставляют этих женщин впервые пойти на убийство супруга, а спустя какое-то время такой способ решения проблем начинает казаться им наиболее эффективным. Как уже говорилось, в классическом понимании этого термина черную вдову сложно назвать серийной убийцей, так как ею руководят корыстные мотивы. Само название вошло в обиход благодаря Белль Ганнес, которая превратила убийства в бизнес, при этом очевидно, что она действовала не только из финансовых соображений. Как выяснилось, в большинстве случаев лишь первое убийство можно объяснить логически, а все последующие – это следствие психических нарушений. В среднем криминальный путь черной вдовы длится десять-пятнадцать лет, однако известны случаи, когда женщина убивала мужей и членов своей семьи на протяжении тридцати и даже сорока лет. По объективным причинам в большинстве случаев такого рода преступления веками оставались нераскрытыми или недоказанными, поэтому изученными считаются истории мужеубийц, чей пик «карьеры» пришелся на ХХ век.

1. Письма счастья. Белль Ганнес

(1859–1908)[1] Сельбу (Норвегия), Иллинойс, Индиана (США)[2]

В наше непростое время женщина может претендовать на то, чтобы ее считали человеком, только в одном случае – если она овдовела. А что вы скажете о той, кто сбилась со счета, хороня мужей? Достойна ли она прослыть кем-то большим, чем простая смертная?

Мое имя Белль. Родители нарекли меня Брунгильдой, но все, чего я добилась, не их заслуга, поэтому теперь я зовусь иначе. Брунгильдой впору величать злую колдунью из средневековой сказки. Представляете себе красивую девушку с таким именем? Вот и родители не могли. Они никогда не считали меня привлекательной или умной. Я была чересчур пухлым младенцем с такими светлыми волосами, что казалась лысой. Конечно, я этого не помню, но сестры, потешаясь, рассказывали, с какой горечью, качая люльку, мать смотрела на меня, ведь она понимала, как сложно будет выдать замуж такую дурнушку.

Брунгильда. Уродливая, одинокая ведьма из замка на горе. О том, что красота – вопрос спорный и не всегда значимый, мои недалекие родители ведать не ведали. Они считали ее товаром, который легко продать родственникам будущего зятя. На моей родине, кстати сказать, такой обычай никогда не был в ходу. Уже поселившись в Америке, я не раз встречала женщин, которые впервые увидели мужа на свадьбе. В Норвегии парень и девушка должны познакомиться, пообщаться и только потом прийти к отцу с матерью за благословением. Впрочем, кого мы обманываем, последнее слово всегда и во все времена оставалось за родителями.

Я появилась на свет в 1859 году в обветшалом домишке в Сельбу. Наша коммуна – это несколько деревень на берегу озера. Все ходят в одну церковь. Школа тоже общая. И все же каждое из поселений предпочитает жить само по себе. В Штатах мне часто доводилось слышать о том, что деревенские люди чище и проще, что они держатся друг за дружку и, если кто-то попадет в беду, тотчас приходят на выручку. Ничего, кроме ухмылки, такие россказни у меня не вызывают. Соседи поспешат на помощь, только если случится пожар и огонь с вашего дома грозит перекинуться на их жилище. Во всех остальных случаях деревенские отличаются от городских только тем, что обязательно позубоскалят, а то и швырнут вслед ком грязи, случись кому-то оказаться в нужде. В городе же до тебя никому нет дела. Поверьте, мне много раз требовалась поддержка, но всякий раз вместо этого меня норовили облить помоями.

Расскажу о своем детстве. Наше семейство ютится в хлипкой хибаре на окраине деревни. У меня семеро братьев и сестер. Обычно все спят вместе в одной комнате, ведь протопить дом непросто, а в Норвегии большую часть года холодно. Почему-то все относятся ко мне как к младшей, хотя у меня есть сестра, которая родилась годом позже, но она смазливая и смышленая, тогда как я никому особо не нравлюсь.

Сельская жизнь безумно скучна и однообразна. Поднимаешься с рассветом, чтобы потом до сумерек вкалывать. Мать обычно хлопочет по хозяйству, братья помогают отцу на стройке или чистят коровник, а потом шагают в школу при церкви. Сестры ухаживают за скотиной. Меня же частенько отправляют пасти коз и коров, а заодно собирать хворост. Вообще-то девочек редко отряжают на такие дела, ведь их, не ровен час, изнасилуют, и тогда сидеть им вечно на родительской шее. Меня отпускать никто не боится: отец пару раз видел, как я дерусь с деревенскими мальчишками, и с тех пор ни о чем таком не тревожится. Соседские дети кричат мне вслед «побирушка», но это никого, кроме меня, не задевает. Жители деревни покупают дрова на растопку и лишь изредка посылают кого-нибудь из сыновей за хворостом. Я же должна каждый вечер возвращаться с целой вязанкой, иначе мы все замерзнем.

И вот бреду я однажды из леса со своей ношей и слышу, как меня кто-то кличет. Вижу – сын местного судьи. Парень мне знаком – он учится в одном классе с моими братьями.

– Побирушка! Иди-ка сюда, я тебе денег дам!

Мальчишка стоит на каменном крыльце дома и машет мне рукой. Этот постамент с колоннами, слишком роскошный для здешних мест, смастерил в прошлом году мой отец. Я помогала ему размешивать раствор для облицовки. Сын судьи, на редкость красивый парень с ямочками на щеках, улыбается мне. Он выглядит хозяином жизни и достойным сыном своего отца, но обращается ко мне, дочери простого каменщика. Я предпочитаю не замечать то, что он назвал меня побирушкой, откладываю вязанку и медленно, словно завороженная, подхожу к нему.

– Смотри, что это там? – Мальчишка показывает куда-то мне под ноги.

Я опускаю голову, стараясь рассмотреть то, о чем он говорит, но в следующую секунду негодяй ловко спрыгивает с крыльца, поддевает ногой коровью лепешку и подкидывает ее так, что она пачкает мне лицо и одежду. Я столбенею, не понимая, как реагировать, и в тот же миг со всех сторон слышится заливистый хохот. Кажется, вся деревенская детвора выскочила из своих домов, чтобы поглазеть на мое испорченное платье. Я в ужасе озираюсь. Везде знакомые лица, среди которых и два моих брата. Вы знаете… Они смеются громче всех.

День ото дня я все больше ненавижу родителей. Ко всему равнодушная мать никогда не обращает внимания на своих детей. Лишь иногда она рассаживает нас, своих дочерей, вокруг стола и учит шить.

Вскоре я соглашаюсь пасти соседских коров и коз, чтобы на вырученные деньги купить немного дров. Не самая остроумная затея. Во-первых, оказывается, у отца на эти гроши совсем другие планы: «Дрова нам не нужны, хворост ты и так принесешь». Во-вторых, люди не жалуют тех, кому нужно платить. Вскоре все в деревне начинают поглядывать на меня с неприязнью, презрением и даже отвращением.

– Ты же девчонка, тебе не пристало такое занятие! Зови хотя бы брата, когда придет время рассчитываться. Ты даже цифр не знаешь, да и не положено тебе, – ворчит местный судья, расплачиваясь со мной.

Позови я брата, придется делиться с ним теми жалкими медяками, которые я умудряюсь выручить за свою работу. Да и цифры я уже знаю, а вот читать не умею, хотя и очень хочу научиться. Образованные девушки всегда выглядят умнее и привлекательнее, но таких у нас в деревне можно по пальцам пересчитать, и все они грезят о свободной стране по ту сторону океана. Одна из них берется обучить меня грамоте за разумную плату, но вскоре наши занятия сводятся к рассказам об Америке, куда она отчаянно хочет попасть. По ее словам, там все имеют равные права, и у каждого есть шанс разбогатеть. Больше всего в тех краях ценятся предприимчивые дельцы, которым ни бог, ни черт не страшен. Во время одной из наших бесед я вдруг понимаю, что там, на другом континенте, никто не будет звать меня побирушкой и кидаться грязью, никто не станет пренебрежительно выгребать из карманов мелочь, чтобы заплатить пастушке за услуги. В Америке можно будет начать новую жизнь, стать кем-то большим, чем дочь деревенского работяги.

Она всегда была очень грубой и неприятной, скорее напоминала парня, чем девушку. Ее интересовали только деньги, если она что-то там сделала, связала или сшила. Она без конца считала деньги, никогда и ни с кем не водила дружбу. Мы, честно сказать, брезговали с ней общаться.

Из воспоминаний жителя Сёр-Трёнделаг, односельчанина Белль Ганнес

Когда мне исполняется тринадцать, умирает мать. С тех пор с каждым годом мы живем все хуже, нуждаемся все больше. Старшая сестра Олина вместе с женихом тайно покидает Сельбу, а потом я получаю от нее письмо уже из Америки. Ей удалось…

Отец потерял интерес ко всему на свете и теперь влачит жалкое существование, кажется, только из чувства долга перед нами. Постепенно братья и сестры находят спутников жизни и уезжают в город, а я все так же вожу коров на выпас, таскаю вязанки хвороста, а по вечерам без устали вяжу варежки и шапки на заказ. Мой план состоит в том, чтобы как можно скорее накопить достаточно денег на билет до Америки. Он безумно дорогой: три недели плавания в каюте третьего класса стоят как небольшой дом в нашей деревне. Смешно надеяться на то, чтобы заработать столько вязанием, но я продолжаю грезить о прекрасной жизни на дальних берегах. И, знаете, ничто не красит человека так, как мечта. Я замечаю это, когда вдруг на меня начинают поглядывать молодые люди. С годами красоты у меня не прибавилось, но я так увлечена идеей купить билет на пароход до Америки, так неистово стучу спицами по вечерам и так часто секретничаю со своей учительницей, что многие проявляют ко мне интерес. Конечно, кого-то я раздражаю, но, думаю, это просто зависть – не всем дано стремиться к чему-то большему. Редко кто решится помыслить о чем-то, кроме двойного жалованья. Спроси у человека, на что он потратит миллион долларов, и убедишься в моей правоте. Только единицы придумают что-то, кроме покупки десятка домов.

– Побирушка, пойдешь сегодня со мной на танцы? – спрашивает однажды сын судьи.

С годами он превратился в восхитительного красавца. Стоит мне взглянуть на него, и мои щеки заливает стыдливый румянец. Лучезарная улыбка, блестящие глаза, потрясающие ямочки на щеках – все выдает в нем человека, который не ведает печали и не знает забот. Такие люди всегда завораживают тем, как легко они живут и как просто им все дается.

Конечно, я соглашаюсь, и весь вечер мы проводим в соседней деревне, где есть небольшая таверна. Там по вечерам царит настоящее веселье: звучит музыка, и устраиваются танцы. Я ловлю на себе завистливые взгляды девушек, и это меня безумно забавляет. Вдруг начинает казаться, что ни сын судьи, ни кто бы то ни было другой уже не помнит, как он вымазал мое платье коровьей лепешкой и смеялся вослед. Только прозвище Побирушка приклеилось ко мне навечно, и я даже начинаю думать, что оно не такое уж обидное.

Между нами вспыхивает страсть, и этот роман в одночасье путает все мои планы. В конце концов, в Америку я стремлюсь только ради того, чтобы такие, как сын судьи, почитали меня за равную. Сейчас же я получила даже больше, никуда не уезжая. Парень смотрит на меня влюбленными глазами, а я с жадностью ловлю каждое его слово, слежу за каждым жестом и всеми силами стремлюсь доказать свою полезность и нужность. Я берусь помогать его семье по хозяйству, ухаживаю за скотиной, а потом вдруг понимаю: главное, что способна подарить женщина мужчине, – это ребенок. Отчаянное желание забеременеть вскоре осуществляется, и я со всех ног несусь к возлюбленному, чтобы сообщить радостную новость. Грезится, что вот теперь начнется совсем другая жизнь и на меня наконец станут смотреть как на настоящего человека.

– Приходи сегодня вечером, есть серьезный разговор, – заявляет он в тот день.

Я еще очень молода, и поэтому меня ничто не настораживает. Одна из сестер и даже отец прекрасно знают, куда я иду, и тоже надеются, что сегодня мне сделают предложение. Я чувствую волны зависти вперемешку с уважением. Никто в моей семье и помыслить не мог, что я, со своей неуклюжей крестьянской фигурой и грубым деревенским лицом, когда-нибудь выбьюсь в люди и удачно выйду замуж. Наверное, тот день можно назвать самым счастливым в моей жизни, а вот следующей ночи суждено стать самым страшным испытанием.

Мне кажется, мой суженый пришел один. Поначалу он ведет себя вполне спокойно и сдержанно, но, как только я завожу речь о свадьбе, вдруг начинает хохотать и заталкивает меня в хлев. В глазах темнеет, поэтому я не успеваю заметить, откуда появляются его дружки. Кажется, это те самые парни, что потешались надо мной в детстве.

– Ты что, и правда думала, я такую в жены возьму, Побирушка? – заливается смехом сын судьи, размазывая по моему лицу грязь, а молодчики набрасываются на меня и принимаются колотить.

Всю ночь меня бьют и насилуют, пока по моим ногам не начинает струиться кровь. Не помню, как я доползла до дома. Несколько последующих недель распадаются в моей памяти на отдельные картинки. В какой-то миг я решаю, что семья должна отомстить за меня, как это заведено в деревне. А может, подать в суд? Но мои робкие просьбы натыкаются на презрительный смех отца и братьев, а младшая сестра отводит глаза, будто стыдясь меня.

Я бы пережила произошедшее со мной, если бы на этом все закончилось. Но иногда случается то, что меняет вашу жизнь навсегда. Когда я прихожу в себя, оказывается, что в этом мире мне теперь нет места. Грамота об окончании школы с отличием вместе с другими достижениями больше ничего не значит. Всякий раз в лавке или на ярмарке люди при виде меня отворачиваются, а в церкви норовят пересесть куда-нибудь подальше. В конце концов я привыкаю оставаться в одиночестве на воскресной службе. Даже моя младшая сестра, неловко извиняясь, усаживается на соседнюю лавку. Мечты о том, чтобы выйти замуж, можно оставить. Детей после той ночи я тоже, конечно, иметь не смогу. В довершение бед я обнаруживаю пустой свою коробку – деньги, которые я копила на билет до Америки, исчезли.

– Я забрал их себе. Девушка не должна иметь своих денег. Мне они нужнее. Вы все на моей шее висите, – вполне дружелюбно и небрежно бросает отец, когда я кидаюсь к нему. Мечту об Америке я хороню в саду, закопав пустую жестяную коробку рядом с хлевом, где закончилась моя прежняя жизнь.

Пастор Агатон Ханстен склоняет меня уйти в монастырь и посвятить себя Богу. Сначала это лишь пространные рассуждения, но постепенно от душеспасительных бесед он переходит к жестким отповедям. Через месяц я перестаю посещать воскресные службы.

Сложно представить стезю более благородную и верную, чем посвятить себя Всевышнему. Уйти в монастырь – значит удостоиться чести, а не обречь себя на муки. Остается лишь пожалеть человека, для которого общение с Богом мучительно.

Пастор Агатон Ханстен

Наблюдать за тем, как люди при виде меня вжимают голову в плечи и начинают пристально изучать землю у себя под ногами, невыносимо. Я бы справилась с этим, будь у меня мечта и хотя бы крошечная надежда на то, что ей суждено когда-нибудь сбыться.

Я вынуждена искать заработок, но никто не может мне ничего предложить. Кому-то требуется помощница по хозяйству или продавец в лавке, но люди тут же умолкают, завидев «ту самую злосчастную Брунгильду». Спустя несколько недель мне удается устроиться кухаркой на одной ферме, но, как только хозяин узнает, кого нанял его управляющий, меня сразу же выгоняют, ничего не заплатив. Я соглашаюсь на любую, даже самую тяжелую и неприятную работу, сношу все унижения и издевки, а главное, раз за разом примиряюсь с тем, что денег мне не видать. Хитрые управляющие прекрасно понимают, что я ничего не смогу сделать, мои жалобы никто даже слушать не станет, поэтому они легко находят повод, почему мне можно не платить даже те гроши, о которых мы договаривались. После нескольких месяцев мытарств я оказываюсь в мясной лавке добряка Бьерна. Старик долго сомневается, стоит ли брать меня в мясники, но отчаяние, написанное на моем лице, смягчает его сердце, и он все же соглашается обучить меня премудростям своего ремесла.

Это тяжелая и грязная работа, но мне она по душе, а главное, сюда, в лавчонку старика Бьерна, я прихожу с тем же чувством, с каким обычно люди возвращаются домой. Здесь я учусь разделывать туши, и работы всегда хватает. По вечерам хозяин поит меня чаем и рассказывает бесконечные истории. Неважно, кем и где ты трудишься, человеку нужно знать, что он на своем месте. Никакие деньги не окрылят вас так, как доброе слово.

Целыми днями я провожу за тем, что свежую туши, а по полу снуют крысы. Эти мерзкие твари, рискуя собственной жизнью, прыгают на мясо, пытаясь урвать хоть кусочек. В углу стоит большая бутыль со стрихнином, которым Бьерн травит этих вредителей, но, сколько бы трупиков ни обнаруживали мы по утрам, вечером всегда прибегают новые грызуны.

– Смотри не переусердствуй, эта отрава может прикончить не только крысу, – предупреждает однажды старик.

Я запоминаю этот совет, но делаю собственные выводы. Признаюсь честно: едва я встала за прилавок и поприветствовала первого покупателя, мысль о крысином яде уже не покидала меня. Сын судьи отсаживается от меня на церковной службе и переходит на другую сторону улицы, едва завидев мою неуклюжую фигуру. Он тот, из-за которого моя жизнь переломилась надвое. Мерзавец не видит меня в упор, даже когда я отвешиваю ему говяжью вырезку. Конечно, он ничего не забыл, но кому есть дело до какой-то помощницы мясника?

Проходит несколько месяцев, прежде чем я разрешаю себе снова задуматься о покупке билета на пароход. К этому времени мне удается скопить разве что на дорогу до Лондона. Оттуда отчаливают гигантские лайнеры, изображения которых часто публикуют в газетах. Я зачитываюсь подробными описаниями комфортабельных кают и феноменального сервиса. Моих сбережений должно хватить на переезд в Тронхейм, единственный крупный город поблизости и главный порт Норвегии. Олина постоянно пишет нам из Америки. Прошло несколько лет после того, как она уехала туда, и, похоже, у нее все складывается хорошо. Сестра вышла замуж, родила детей и обзавелась собственным домом. Есть чем похвастаться родным. Отец ничего не хочет слышать о беглянке, но я решаюсь ответить ей. В письме я рассказываю обо всех ужасах, которые приключились со мной, и признаюсь в том, как мечтаю увидеться с ней и побывать в загадочном Чикаго, где есть настоящая маленькая Норвегия. Олина отвечает очень быстро. Она искренне сочувствует мне и жаждет утешить свою младшую сестренку при встрече. Наша переписка дарит мне призрачную надежду. Это первая ниточка, которая связывает меня со страной грез, и я намерена сделать все возможное, чтобы она не оборвалась. Каждое свое письмо я перечитываю и переписываю сотни раз, ведь оно должно понравиться Олине. Что моя дорогая сестра хочет узнать о нашей жизни в Норвегии, о семье и обо мне? В каком настроении она получит это письмо и каким будет ее ответ? Эти вопросы занимают меня. Я будто разгадываю загадку, распутываю клубок, чтобы нащупать нить Ариадны, которая выведет меня на свободу. С каждым днем у меня получается все лучше.

Отец практически забросил хозяйство, предпочитая зарабатывать трудом каменщика. Так как большинство моих братьев и сестер давно разъехались и обзавелись семьями, все ежевечерние отповеди достаются мне одной.

Сын судьи со временем привыкает притворяться, что не узнает меня. Он настолько преуспел в этом, что поначалу я действительно принимаю все за чистую монету, но потом вижу, как старательно этот негодяй прячет глаза и смотрит куда угодно, только не на меня. Это даже забавляет. Стыд не так просто выносить. Обычно мы начинаем ненавидеть людей, перед которыми нам совестно. Долго такое продолжаться не может. Стыд перерастает в оправдание себя, а затем в ненависть. Спустя несколько месяцев поведение этого человека меняется: теперь, всякий раз заходя в лавку, он издевается надо мной и старается унизить. Порой мне кажется, он специально забегает, чтобы позлорадствовать над тем, как низко я пала.

– Курице не положено пялиться на тех, кто умеет летать. Не ровен час, шею свернет, верно? – зубоскалит проходимец, забирая заказ – вырезку, цыплят и говяжий язык, который в их семье любит только он.

Через пару недель он начинает жаловаться на горьковатый привкус мяса, купленного у нас в лавке. Настает мой черед веселиться. Стрихнин из подсобки с завидной регулярностью попадает на говяжий язык. Мне нравится наблюдать за тем, как он худеет, а его кожа приобретает нездоровый серый оттенок. Под глазами у парня залегают черные тени, а его лоб вечно покрыт испариной. Рассказывают, в один из дней он почувствовал такую резкую боль в животе, что рухнул прямо посреди площади. Когда вместо него за мясом приходит работник с их фермы, я понимаю, что пора уезжать. О смерти моего обидчика я узнаю из газет за день до того, как покинуть Тронхейм и отбыть в Лондон.

* * *

– Брунгильда Полсдоттер Сторшетт.

– Как, вы сказали, вас зовут? – удивляется служащий, когда мы оказываемся на острове Эллис, в Нью-Йоркской бухте. Именно здесь высаживают всех иммигрантов, прибывающих в Америку третьим классом.

– Белль, запишите просто Белль Петерсон, – машу я рукой, мечтая только о том, чтобы найти уголок, где можно хоть немного поспать.

В пункте приема иммигрантов я провожу долгие две недели. По заявлению властей, все эти процедуры требуются для того, чтобы предотвратить распространение болезней, которые мы везем с континента. Будто пассажиры первого и второго класса здоровы по праву рождения. Те же, у кого не нашлось средств на отдельную каюту, вынуждены после многодневного плавания на нижней палубе лайнера целую вечность ютиться по пятьдесят человек в бараках, выстроенных на этом крошечном острове. Воистину, деньги в этой стране решают все.

Путь до Чикаго, где сестра и ее муж обещают дать мне приют, занимает больше месяца. Они живут в коммуне норвежцев, на берегу озера Мичиган. Дела у них обстоят вовсе не так радужно, как писала Олина, но в одном она права: здесь действительно кажется, что ты никуда не уезжал. Ровные ряды простых деревянных жилых построек. На площади мальчишки – разносчики газет. Пара-тройка особняков, принадлежащих зажиточным коммерсантам. Дом пастора, несколько магазинов и крупный рынок, куда приходят торговать почти все мужчины коммуны. Поначалу я решаю, что это и есть весь Чикаго, но потом понимаю, что город намного больше, чем норвежское поселение у озера.

Вскоре я устраиваюсь экономкой в один из богатых домов, а по вечерам снова шью и вяжу, как в юности. Двое детей сестры по вечерам вечно возятся на полу, пока я сижу с рукоделием. Двухлетняя племянница залезает ко мне на колени и играет с бусами. Кажется, она очень привязалась ко мне, тем более что мать не обращает на девочку внимания. Олину и ее мужа Джона занимает только один вопрос: что о них подумают соседи. По приезде я поразилась тому, какой красивый у них дом, а когда поняла, что внутри еще ничего не устроено, свежевыкрашенный фасад стал удивлять меня все больше. Джон поколачивает жену за плохо вымытые тарелки, но исправно посещает воскресную службу. Олина тщательно следит за тем, чтобы одежда ее детей выглядела опрятно, но совершенно не заботится о том, чем они пообедали.

Все это мелочи. Ненадолго мне начинает казаться, что я вернулась в детство и теперь у меня есть настоящая и почти счастливая семья. Иногда по вечерам мы с сестрой разговариваем о будущем. Я мечтаю, что вскоре смогу приобрести дом по соседству с ними. Олина со смехом замечает, что весь свой заработок я отдаю им, а тех жалких центов, что остаются, едва хватает на пряжу.

– Как же, интересно знать, ты собираешься купить дом, если ты не замужем? – спрашивает она однажды, когда я в очередной раз заговариваю об этом.

Оказывается, у незамужней женщины нет такого права. Для этого требуется разрешение мужа или отца. Я не слышала о таком законе. С этого времени я начинаю все чаще задумываться о поиске мужа. Эта перспектива пугает меня, уже взрослую женщину двадцати четырех лет, но желание считаться настоящим человеком оказывается сильнее.

Своего благоверного я не люблю. Пожалуй, я могла бы выйти за того, кто мне по сердцу. Но все мужчины смахивают на молодчиков, разрушивших мою жизнь той страшной ночью в хлеву. Мэдса Соренсена я не боюсь. Похоже, это главная причина, по которой я выбрала его. Он довольно привлекательный, к тому же безобидный и покладистый. Мэдс работает на продуктовом складе, и начальство им довольно. Мы женимся в 1884 году. Ему почти тридцать. В этом возрасте уже видно, какое будущее уготовано человеку. Мэдса не ждут великие свершения, но и побирушкой меня с ним уже не станут называть. Остается только открыть лавочку, завести детей и жить долго и счастливо в нашей маленькой Норвегии на берегу озера Мичиган. Наверное, так и должно было случиться, но я слишком устала считать каждый цент и экономить на хлебе. Я безумно хочу разбогатеть, воплотить американскую мечту, покорить эту страну и заслужить, наконец, уважение.

Она очень любила детей и прекрасно с ними ладила. Ее знали в каждой воскресной школе Чикаго. При любой возможности она старалась помочь сиротам, найти им кров. Некоторые ее чуть ли не святой называли.

Из воспоминаний сестры Белль Ганнес

Наверное, с высоты прожитых лет я могу немного присочинить. Невозможно в столь молодом возрасте опустить руки из-за безденежья. Безысходность и отчаяние копятся в моем сердце еще очень много лет, постепенно вытесняя все добрые чувства.

Когда мы с Мэдсом берем ссуду на собственный дом, я начинаю оставлять у себя Олли, мою племянницу. Сначала она проводит у нас пару дней, а потом гостит по нескольку месяцев. Девочка заменяет нам дочь, но, когда приходит время отдать ее в школу, Олина противится тому, чтобы ребенок и дальше жил с нами. Полагаю, сестре глубоко плевать на такие мелочи, как собственный ребенок, но, видимо, соседи стали судачить, называть ее никудышной матерью, и она спохватилась.

Мы тогда серьезно повздорили и почти перестали общаться, встречаясь только на каких-то праздниках. Но со временем Олина снова начинает заглядывать к нам с мужем.

Семь долгих лет я пытаюсь заставить Мэдса хоть что-то делать и к чему-то стремиться, но ему ничего не хочется. Разве что обзавестись собственными детьми. По крайней мере, именно их отсутствие всегда становится его последним доводом в семейных скандалах. Не бывает настоящей семьи без детей, а значит, и я фальшивая жена. Его слова больно ранят, и я начинаю искать возможность усыновить ребенка. В окрестностях Чикаго, как и вблизи любого крупного города, открыты церковные приюты, где могут найти пристанище нерадивые матери, зачавшие вне брака или в результате изнасилования. Мне никогда не было жалко этих женщин. По большей части они сами виноваты во всех своих бедах. Им, очевидно, повезло больше, чем мне. Ведь они уже живут в Америке, да к тому же могут забеременеть вновь. Я задаюсь целью подыскать светлокожего малыша, похожего на нас с Мэдсом, чтобы соседи не болтали лишнего.

Случайно мне удается познакомиться с мужчиной, который собирается отдать свою новорожденную дочь в приют. Его жена смертельно больна, и он понимает, что не сумеет позаботиться о дочке. Я предлагаю свою помощь и навещаю умирающую. Несчастная женщина видит во мне будущую мать своей девочки, и через пару месяцев мы оформляем все бумаги. После этого Мэдсу больше нечего поставить мне в вину, и он соглашается потратить все наши накопления на открытие бакалейной лавки. Предполагается, что я возьму на себя заботу о Дженни, так зовут нашу приемную дочь, а Мэдс будет заправлять делами. Однако в супружеской жизни редко все идет так, как расписывает пастор. Мэдс увольняется со службы и целыми днями торчит дома, а я разрываюсь между хозяйством и лавкой. Всегда и везде требуется разрешение супруга. Рабочие, поставщики, покупатели – буквально все поголовно требуют от меня бумаги с его подписью. Мэдс чувствует свою власть и наслаждается этим. По мере того как растут наши долги, множится и моя ненависть к мужу, который только и делает, что вставляет мне палки в колеса. Ненависть гораздо чаще, чем любовь, становится взаимной.

Когда Дженни было восемь месяцев, ее мать смертельно заболела. Миссис Соренсен умоляла нас доверить воспитание ребенка ей. Моя жена сама передала малышку на руки Белль и взяла с нее клятву, что та будет заботиться о девочке, оберегать и растить как родную. Белль обещала все исполнить, уверив, что эта клятва для нее священна. Вскоре моя супруга скончалась. После того как мою девочку удочерили, я часто с ней виделся. Когда Белль приводила Дженни ко мне, та всегда была нарядно одета и выглядела счастливой.

Энтони Олсен, родной отец Дженни Ганнес

Однажды, разбирая счета, я замечаю несколько странных конвертов с печатью страховой компании. Согласно этим документам, мы ежемесячно отчисляем без малого десять долларов, хотя едва сводим концы с концами и не всегда можем позволить себе купить товар в собственной лавке.

– А если магазин сгорит? Ты думала, с чем мы останемся тогда?! – негодует Мэдс в тот вечер.

Оказывается, он без моего ведома застраховал на кругленькую сумму не только лавку, но и свою жизнь. Конечно, муженек просто развесил уши, когда агент вещал ему о выгодности этих трат, но чем больше он понимает, что его облапошили, тем ожесточеннее доказывает свою правоту.

– У нас же ребенок! – выкладываю я свой главный довод.

– Всего один ребенок, да и то не мой! Женщины по пятеро детей без мужа воспитывают, а ты жалуешься! – орет Мэдс.

В это мгновение я отчетливо понимаю, что этот размазня свинцовой гирей повис на моей шее. Ближе к четырем утра нужно отправляться в лавку. Я беру с собой Дженни, и мы вдвоем шагаем по пустынной улице, отворяем тяжелую дверь магазина и какое-то время разглядываем товары на полках. Когда предрассветная дымка начинает рассеиваться, я снимаю колбу с закопченной керосиновой лампы и «случайно» роняю ее на кучу тряпья, сваленного на полу. Огонь распространяется в считаные секунды. Мы с Дженни пару мгновений наблюдаем за тем, как пламя беспощадно уничтожает все, что было создано за годы моего труда, и выбегаем прочь, заслышав звон пожарного экипажа.

Раз уж мы так долго платили по страховке, пора бы и компании немного раскошелиться. Впрочем, как я и ожидала, эти деляги не спешат выдавать нам компенсацию и даже учиняют судебное разбирательство, но мы выигрываем дело. Когда вспыхнул пожар, внутри были только мы с Дженни, а какой спрос с женщины и ребенка?

Мэдс ни о чем не догадывается и теряет голову от тех шальных денег, которые внезапно сваливаются на него. Муж начинает тратить их совершенно бездумно, скупая всякий хлам и соглашаясь буквально на любые сомнительные схемы обогащения. Половину вырученных денег Мэдс отдает некоему господину, который предлагает вложиться в золотодобывающую компанию на Аляске. Потом, конечно, выясняется, что этот человек мошенник. Впрочем, на выплату по страховке мы все же успеваем купить приличный дом и на зависть Олине переезжаем в престижный район. Естественно, как только проносится весть о том, что мы выиграли суд у страховщиков, сестра тут же загорается желанием наладить родственные связи. Правда, она в основном действует через Мэдса, при любой ссоре всякий раз вставая на сторону моего муженька. По ее словам, без него мне не стоило бы и мечтать о том, чтобы жить в таком доме. Вдобавок ко всему она твердит о том, что семья с одним ребенком – это не семья. Мэдс соглашается с ней и в этом. Сдавшись, я отправляюсь в приют и беру на попечение сразу четырех сироток. Благо мы только недавно поселились на новом месте, поэтому соседям я просто говорю, что на время переезда мы оставляли детей у родственников.

Уже через пару дней Мэдс начинает лезть на стену из-за неумолчного детского плача, наполнившего наше новое жилище. Каролина и Аксель не унимаются ни на секунду, а вот Миртл и Люси ведут себя куда спокойнее. Богу угодно забрать шумных детей первыми. Я непричастна к этим смертям. Много ли шестимесячным сироткам надо? Не дай им вовремя поесть, оставь случайно на сквозняке – и вот уже Всевышний прибрал их на небеса.

Досаждают не дети, а Мэдс, который отравляет мою жизнь куда сильнее, чем неугомонные малыши. Он для меня словно кость в горле: мешает вести дела, раздражает вечными придирками, а с некоторого времени еще и начинает ревновать. Последнее вовсе не так приятно, как мне всегда представлялось. У нас останавливается парень по имени Питер, который недавно приехал из Норвегии. Этот человек на несколько лет моложе моего мужа и так красив, что меня охватывает смущение. Питер живет в нашем доме несколько месяцев, и каждый вечер Мэдс, недобро ухмыляясь, твердит, что такая никчемная и уродливая старуха, как я, вызывает лишь жалость, когда смотрит на кого-то вроде Питера.

– Что губу-то раскатала? Все равно Питер на тебя даже под дулом пистолета не взглянет. Верно говорю? А, Питер? – зубоскалит муж, а я пытаюсь сдержать подступающие к глазам слезы и прячу лицо под изучающим взглядом молодого человека.

Такие разговоры повторяются из раза в раз, отчего во мне копится ненависть не только к мужу, но и к нашему гостю. Питер уезжает, найдя работу в соседнем штате, и к этому времени я уже твердо убеждена в том, что больше не хочу видеть Мэдса в своей жизни.

Я покупаю несколько пузырьков крысиной отравы, но пока не уверена, смогу ли ее использовать, захочу ли. Конечно, равнодушие постепенно превратилось в лютую ненависть, но тринадцать прожитых лет – это все же немалый срок. В тот день мы сильно ссоримся. Я обнаруживаю, что теперь муж застраховал свою жизнь на две тысячи долларов. Страховка заканчивается через пару дней, а Мэдс все еще жив, так что все потрачено впустую. Вместо того чтобы признаться в собственном промахе, он, хлопнув дверью, уходит из дома с намерением снова купить страховку на сумму вдвое больше предыдущей.

Вечером муж действительно приносит подписанный договор. Выпив чаю, он чувствует недомогание и ложится отдохнуть. Миртл и Люси гостят у сестры, дома только Дженни. С наступлением темноты Мэдсу становится хуже, он мучается животом, а я приношу ему отвар, чтобы «успокоить желудок». Через несколько часов он начинает тяжело дышать. Я наблюдаю за тем, как он хрипит и корчится от боли в попытке сделать вдох. Его глаза широко раскрыты, но он ничего не видит перед собой. Мэдс знает, что я наблюдаю за ним. Уверена, что знает. Вскоре его сердце останавливается навсегда.

Когда все кончено, я поднимаюсь с кушетки и внезапно замечаю, что все это время Дженни не спускала с меня глаз. Этого я не ожидала. Девчонка невесть что может наплести полиции, но делать нечего. Остается надеяться лишь на то, что дочь не выдаст меня. В полиции уже и так с большим подозрением отнеслись к внезапной смерти двух сироток. Если умрет не только Мэдс, но и Дженни, расследования не избежать.

Полицию мало интересует смерть обычного работяги, а вот коронер сначала долго изучает тело, а потом просит пузырек из-под лекарства, которое принял на ночь мой муж.

– Знаете, как бывает? Аптекарь перепутает препарат или дозировку, а потом нет человека, – извиняющимся тоном говорит он, видя перед собой вдову, которая осталась одна с тремя детьми на руках. Ему и в голову не может прийти, что женщина способна навредить супругу, от которого она и ее дети полностью зависят.

Я очень долго «ищу» этот пузырек, но он «куда-то подевался». Коронер сетует на мою рассеянность и прощается. На всякий случай я прошу нашего семейного врача дать заключение о том, что у мужа было больное сердце. Это должно окончательно отвести от меня все подозрения. На сей раз у страховщиков нет ни единого шанса не выплатить положенную сумму. Самое удивительное, что мне удается получить сразу две страховые выплаты: по договору, который истекает на следующий день, и по документу, подписанному днем ранее. Наконец-то я по-настоящему богата. Не знаю никого из норвежцев, живущих в Америке, кроме, пожалуй, мистера Олсена, магната и владельца газеты «Скандинавиен», кто так же преуспел. Наверное, такие счастливчики есть, но я про них не слыхала, да и вряд ли они заработали состояние без посторонней помощи.

На похороны Мэдса собирается уйма народу. Приходит и рыдающая Олина с домочадцами.

– Это ты сделала! Ты во всем виновата, – шепчет она, когда мы стоим у гроба.

– Не понимаю, что за блажь пришла тебе в голову. Коронер дал вполне ясное заключение.

Ее дочь, маленькая Олли, всего на несколько лет старше Дженни, поэтому, вернувшись с кладбища, девчонки тут же убегают на задний двор, а вот сестра весь день не сводит с меня глаз.

– Я знаю, что ты этого хотела. Только ты.

– Убирайся из моего дома, побирушка, – шиплю ей я. Кажется, это наш последний с ней разговор.

Для всех я безутешная вдова, мать троих малолетних детей и владелица внушительного состояния. Ничто так не пробуждает любовь и сострадание к женщине, как ее счет в банке. По городу ползут нехорошие слухи, но едва речь заходит о размере страховки, все домыслы моментально выветриваются из голов охотников до богатых вдовушек. Впрочем, я все же принимаю решение переехать и вскоре нахожу нечто стоящее: роскошный загородный дом в Ла-Порте. Когда-то он принадлежал хозяйке элитного борделя. Наверное, кто-то назовет его безвкусным, но, думаю, это всего лишь зависть. Прекрасная напольная плитка в просторном холле, невероятные кровати с балдахинами в спальнях, а на втором этаже – даже библиотека, которую я начинаю исследовать в первый же день. В основном на полках классические романы и многочисленные томики со стихами английских поэтов. Хозяйка дома умерла за несколько месяцев до того, как мы заселились сюда, но я заочно влюбляюсь в эту образованную и смелую женщину.

Теперь-то уж никто не будет диктовать мне, что делать. Ни представители закона, ни соседи больше не потребуют от меня предъявить разрешение мужа, если я надумаю чем-то заняться. Я уже немолода, но вдруг начинаю замечать искры живого интереса в глазах собеседников мужского пола. Впрочем, я не настолько глупа, чтобы не заподозрить их в жажде наживы.

Я не ношу траура по почившему супругу, но и замуж снова пока не тороплюсь. Через полгода я решаю навестить двоюродную сестру, живущую в соседнем штате, и там встречаю Питера. За те годы, что мы не виделись, его лицо изрезали глубокие морщины – свидетельство непростой жизни. Но в остальном он все так же привлекателен, как и в нашу первую встречу. Мы проводим вместе несколько чудных дней, по истечении которых он вдруг делает мне предложение. Несколько месяцев назад он овдовел. Его прекрасная, белокурая и синеокая жена скончалась при родах их второго ребенка, и сейчас Питер едва сводит концы с концами, пытаясь прокормить младенца и уже подросшую девочку по имени Сванхильд. Работая мясником, сложно обеспечить двум детям достойное существование. Питер не видит ничего предосудительного в том, чтобы обвенчаться. Все вокруг, конечно, решают, что его привлекло мое состояние, а не я сама, но как же соблазнительно поддаться искушению и поверить в то, что такой видный мужчина может искренне полюбить кого-то вроде меня.

Не очень умно идти на поводу таких фантазий, и, наверное, не стоит соединять свою жизнь с человеком, только что похоронившим супруга. Моя судьба тому живое подтверждение. Почти сразу Питер начинает меня поколачивать, а Сванхильд подбрасывает дров в огонь, то и дело рассказывая небылицы и жалуясь отцу на мое дурное отношение. Чтобы люди прекратили судачить о моем новом муже, я подкладываю подушку под платье и притворяюсь беременной. С соседями этот трюк срабатывает, а вот на Питера известие не производит никакого впечатления.

Я покупаю в аптеке успокаивающую настойку в надежде, что без активного вмешательства его детей наша жизнь переменится, но ошибаюсь в дозировке. Старшая девочка теперь действительно ведет себя спокойнее, а вот младшая засыпает навсегда. После смерти дочери Питер становится еще агрессивнее. Теперь он чуть ли не каждый вечер говорит, какая я уродливая и как плохо веду хозяйство. По его словам, это мне стоило умереть, а не малышке.

– Нечего было жениться, – однажды не выдерживаю я.

– А можно и развестись. Думаешь, эти хоромы тебе достанутся? Как бы не так. Я мужчина, и по закону все имущество перейдет мне. Тебе этот дом перепал случайно, так же и потеряешь его по глупости!

Он говорит и говорит, но я уже не слушаю его. Я вижу перед собой столь же уродливого внутри человека, что и сын судьи, растоптавший мои чувства когда-то. Ненависть буквально оглушает меня на мгновение. На плите стоит большая кастрюля с рассолом, и я сдергиваю ее так, что кипящая жидкость выплескивается на Питера. В этот миг со стола с грохотом падает мясорубка. Я хватаю ее и в неистовстве бью мужа по голове. Металлический корпус слишком глубоко входит в череп, чтобы можно было вытащить мясорубку из раны и ударить еще раз. Если бы не это, думаю, я бы продолжила молотить ею того, кто когда-то казался мне прекрасным принцем из скандинавских сказок.

Заслышав шум, на кухню прибегает Дженни. Нет сомнений: она прекрасно понимает, что здесь случилось. Двенадцать лет – уже не тот возраст, когда можно убедить ребенка в любой легенде. Дочь молча стоит и с ненавистью разглядывает отчима, распластавшегося на полу. То омерзение, с которым она смотрела на него в тот день, запоминается мне навсегда, заставляя поверить в то, что это действительно моя девочка и мы всегда будем с ней заодно.

– Что ты стоишь? Зови на помощь соседей! – приказываю я, опомнившись.

* * *

Все разрешается как нельзя лучше. Соседи приводят врача. Коронер, конечно, чует неладное, но на суде свидетели обстоятельно рассказывают о том, как, прибежав на зов, они увидели несчастную и растерянную беременную женщину. Хотя полиции известно, как я получила свое состояние, суд оправдывает меня и верит в то, что муж сам случайно опрокинул на себя кастрюлю, а затем уже на него упала мясорубка. Дженни полностью подтверждает мои показания. Присяжные, среди которых одни мужчины, просто не могут представить, как женщина на сносях сумела бы совершить такое.

Изучив останки и опросив свидетелей, мы пришли к выводу о том, что смерть наступила в результате ранения, полученного вследствие падения мясорубки с кухонной плиты. Удар пришелся на затылочную область и привел к перелому черепа и внутреннему кровоизлиянию, повлекшему за собой смерть.

Из заключения коронера

Спустя какое-то время я беру из приюта еще одного младенца. Теперь у меня пятеро детей. Дженни, Миртл и Люси достались мне от первого брака, а Сванхильд – от второго. Стало быть, маленький Филипп появляется уже после смерти моего последнего супруга. Соседи относятся ко мне с недоверием и пренебрежением, но я и не стремлюсь завязать с ними дружбу, тем более что это весьма неприятные люди. Они вечно норовят запустить свою скотину на мою землю, но негодуют, когда я поступаю так же. Потом уже злые языки утверждали, что мои дети приходили в школу со следами побоев, всего боялись и жались по углам. Интересно, нечего сказать. А сколько раз моих девочек колотили школьные учителя? Конечно, за шалости они получали нагоняй, но я никогда не перегибала с ними палку и честно исполняла свои обязанности.

Огромный дом и хозяйство требуют уйму сил и нервов. Свиньи, коровы, козы и куры нуждаются во внимании и заботе. Домашнее хозяйство необходимо содержать в порядке, поле обрабатывать, урожай сбывать на ярмарке. На вырученные деньги я кормлю и одеваю детей. Помимо всего прочего, на мои плечи ложится покупка техники, без которой поля не засеять и урожай не снять. Согласитесь, немало для одинокой сорокалетней женщины. Прибавьте к этому еще пятерых малолетних детей, и, надеюсь, у вас сложится примерное представление о моей жизни в тот период.

Несколько раз я прошу соседей подсобить мне с посевной и даже предлагаю за это неплохие деньги. Пару раз мне помогают, но потом мы окончательно ссоримся, и я вынуждена озадачиться поиском помощника. Я даю объявление в газету для норвежцев, и очень скоро ко мне на службу нанимается тридцатилетний, ничего не добившийся в жизни недотепа. У меня есть подозрения, что его цель – завоевать расположение богатой вдовы. Намерения парня очевидны, и я стараюсь держать его на расстоянии, но вскоре по Ла-Порту все равно ползут скабрезные слухи, которые происходят из пьяных россказней этого глупца. Однажды он, выпив лишнего, заявляется в мою спальню и пытается изнасиловать меня. Для таких случаев я всегда держу под рукой кочергу, которую тут же пускаю в ход. А ночью приходится закапывать его останки на заднем дворе. Ни жалости, ни грусти этот никчемный человек не заслуживает. Его чемодан я ставлю в чулан, а все сбережения забираю себе в качестве компенсации за перенесенные страдания. Соседям я говорю, что парень решил попытать счастья в другом месте, а затем вновь даю объявление в газете. Вскоре на его место приходит другой работник, но и он ведет себя не лучше.

Я покупаю номер «Скандинавиен», чтобы посмотреть, как выглядит моя заметка о поиске помощника на ферму. Полистав газету, я замечаю на последней странице колонку с брачными объявлениями. Одинокие вдовы и вдовцы ищут супругов не столько для любви, сколько для подмоги по хозяйству. Это буквально сквозит между строк. Чуть поразмыслив, я тоже составляю такое объявление и отправляю его по почте вместе с небольшой платой за публикацию.

Честно сказать, я не упомню всех, кто приезжал ко мне на ферму в те годы. Их было очень много, и все они нашли вечный покой в хлеву, рядом со свиньями. Как жестока судьба, ведь эти мужчины ехали к скандинавской красавице Белль. Очарованные ее внешностью и сладкими речами, восхищенные ее мужеством и бесконечно влюбленные, они устремляются через всю страну, чтобы обрести счастье и умиротворение. Сюжет для рыцарского романа, не меньше. На самом же деле каждый из них думает только о деньгах, планируя облапошить богатую и глупую вдовушку, которой по чистой случайности досталось огромное состояние. Наверное, не все намерены обокрасть меня и скрыться, есть и те, кто искренне надеется начать новую жизнь на ферме, но никто этого не достоин. Они пальцем о палец не ударили, чтобы купить такой дом и обзавестись таким хозяйством. Им кажется, женщина в моем возрасте готова выйти замуж за любого неудачника. Но я уже настоящий человек и не собираюсь менять этот статус на сомнительное счастье называться чьей-то женой.

Миловидная вдова, владеющая большой фермой в одном из лучших районов округа Ла-Порт, штат Индиана, желает завести знакомство с не менее обеспеченным джентльменом, чтобы объединить состояния. Письменные ответы не рассматриваются, если только отправитель не желает назначить время для визита.

Объявление Белль Ганнес

Не подумайте, что все так просто и мною движет лишь жажда наживы или что-то вроде того. Нет, тогда бы все можно было организовать куда проще. Каждый день почтальон приносит мне стопку писем от потенциальных женихов, и каждый вечер я поднимаюсь на второй этаж, запираюсь в библиотеке и строчу ответные послания. В такие мгновения я вспоминаю юность, когда сочиняла трогательные письма сестре, жившей за океаном, и представляю себя принцессой Брунгильдой, за сердце которой сражаются благородные рыцари. Я вольна выдумать какие угодно истории для этих мужчин и, что еще прекраснее, могу писать не от своего лица, а от имени привлекательной и уверенной в себе дамы, которая знает себе цену. Мнится, что именно такой меня видят окружающие, но тогда все эти поденщики не рассказывали бы про меня скабрезные и унизительные истории.

Обычно я живописую, как чудесно мы заживем, если объединим капиталы и устроим на ферме все по собственному вкусу. Далее хитрость заключается в том, чтобы угадать, как именно все захочется видеть этому безликому жениху. Одному представляется кресло-качалка на заднем дворе, другой с детства мечтает о шотландском пони – его, к слову, пришлось купить ради одного такого чудака. Если попадешь в точку, дальше все просто. Я рассказываю «жениху», как ему следует поступить со своими деньгами, советую, как выгоднее продать дом и в какой банк обратиться за ссудой, а затем прошу поскорее приехать со всеми своими пожитками.

Боже, сколько же ненужных вещей хранят мужчины! Один тащит с собой чудовищного вида шкаф на львиных лапах, другой – громоздкую статую какой-то девы. Мои гости полны надежд и мечтаний, но вскоре показывают себя во всей красе. В свое оправдание могу сказать, что никогда не убиваю просто так, всякий раз на то меня вынуждают обстоятельства. Очень быстро мои новые знакомые начинают сыпать оскорблениями и распускать руки. Они не выносят присутствия чужих детей в доме и заглядываются на Дженни, которая постепенно превращается в настоящую красотку и грезит о том, как бы вылететь из родного гнезда и поступить в женский колледж в Калифорнии. Чем привлекательнее и моложе мужчина, тем больше я им очаровываюсь в первые дни знакомства и тем сильнее ненавижу, когда он показывает свое истинное нутро.

Она была очень сильной и выносливой женщиной. Дни напролет проводила под открытым небом, невзирая на дождь или снег. Всегда сама ездила за новой техникой. Однажды я видел, как она привезла на телеге мешок пшеницы, а потом взвалила его на плечи и отнесла в амбар. Не всякому мужчине под силу поднять такую тяжесть.

Из воспоминаний жителя Ла-Порта

Когда чемоданов в чулане набирается больше десятка, приходится нанять человека, чтобы выкопать две большие ямы «для мусора». Поздней ночью я отношу туда останки двоих гостей, а затем засыпаю яму дерном. Новый работник какое-то время остается на ферме, и я замечаю, что он любезничает с Дженни. Вечером я устраиваю ей выволочку: нечего раньше времени засматриваться на мужчин. Но дочь, обычно кроткая и молчаливая, вдруг ощеривается на меня:

– Не тебе указывать, с кем мне общаться, а с кем – нет. Я еще в том году должна была уехать на учебу, а ты до сих пор молчишь. С кем хочу, с тем и говорю, куда хочу, туда и иду. Будешь придираться, всем расскажу, как ты с отцом обошлась, или с Питером, или…

Она перечисляет имена, а я смотрю на нее и не могу признаться себе в том, что решение уже принято. Мать должна защищать своего ребенка, и в первую очередь от совершения глупых поступков.

– В колледже есть вступительные экзамены, а ты все школьные знания уже растеряла, – нахожусь я с ответом.

– А кто в этом виноват?! – причитает Дженни.

– Я напишу одному образованному человеку, он подтянет тебя по всем предметам перед отъездом, – тихо говорю я.

Дженни замолкает, кажется, не веря услышанному, а я с тяжелым сердцем поднимаюсь в библиотеку.

На следующий день я выгоняю этого мерзавца и начинаю подмешивать Дженни успокоительную настойку. Тяжко наблюдать за тем, как угасает моя девочка, но другого выхода я не вижу. В конце концов, она хотела уехать в колледж, а потом остаться жить в Калифорнии. Она бы все равно покинула меня и встретилась с жестоким, слишком жестоким для нее миром. Я успокаиваю себя тем, что оказываю ей услугу и спасаю ее чистую душу.

Поздним вечером 1901 года ее сердце останавливается. Она лежит на кровати, почти невесомая и прекрасная, как принцесса, а я плачу, наверное, впервые за много лет. Мне приходится похоронить дочь там же, где нашли последнее пристанище мои женихи. Позволить себе выкопать полноценную могилу я, конечно, не могу.

На некоторое время я будто проваливаюсь в черную яму и полностью теряю интерес к жизни, но сидеть без дела и горевать – непозволительная роскошь для фермерши. Коровы, овцы, козы и свиньи сами себя не накормят. Я нанимаю нового работника, жителя Ла-Порта. Смазливый тридцатилетний молодой человек с пышной шевелюрой, добрым нравом и лучезарной улыбкой – Рэй Ламфер слишком хорош, чтобы батрачить на ферме. Я сразу же начинаю жалеть о том, что наняла его. А уж когда узнаю, что он из благородной семьи местного судьи, и вовсе намереваюсь выгнать взашей.

– Почему ты нанялся ко мне в работники? – спрашиваю я как-то вечером.

– Мне нравится этот дом, и я вроде бы неплохо справляюсь, да и вы очень добрая женщина, – пожимает он плечами и улыбается.

Он столь красив и добродушен, что во мне тут же вскипает ненависть. Сын судьи. Иногда мне начинает казаться, что именно он избил и изнасиловал меня в юности, лишив права на настоящую жизнь. Впрочем, я ведь говорила, что никогда не убивала без явной на то причины? Рэй все никак не дает мне повода. Иногда парень напивается в местном кабаке и пару раз ломает новую борону, которую я купила на выставке, но он никогда не позволяет себе грубого слова в мой адрес и отлично ладит с детьми. Конечно, я начинаю опасаться, что он прознает про моих женихов. Чулан, в котором хранятся чемоданы и пожитки незадачливых ухажеров, я запираю на тяжелый замок и запрещаю ему общаться с почтальоном. Ко мне заявляется очередной друг по переписке, и вскоре я уже скармливаю его останки свиньям. Рэй, кажется, не замечает ничего странного, и я немного перевожу дух.

Через месяц ко мне должен приехать Эндрю Хельгелайн. Я давно готовилась к этому визиту. Он не самый богатый и уж точно не самый привлекательный из тех, кто мне писал, но я потратила на него слишком много времени.

Ла-Порт – золотой город, о котором мало кто знает. Он находится рядом с Чикаго, земля здесь год от года дорожает, но пока еще ее можно купить за совсем небольшую сумму. Здесь потрясающие люди, плодоносная почва и все овеяно любовью… Когда ты приедешь, я буду готовить тебе кремовый пудинг и другие блюда, которые ты любишь. Ты так много работал, что заслужил провести в покое остаток дней.

Из письма Белль Ганнес Эндрю Хельгелайну

Мы переписываемся вот уже десять месяцев, а он все никак не решается продать свой дом. Впрочем, есть еще кое-что важное. Мне правда нравится с ним переписываться. Сорокадевятилетний, серьезный и уважаемый мужчина, вдовец и отец двух взрослых сыновей, он описывает себя ровно таким человеком, с которым хочется провести остаток жизни. Эндрю пишет о том, что в соседнем штате живет его брат с семьей, и мы могли бы гостить у них по праздникам. Эта перспектива тоже кажется мне весьма привлекательной. На деле Эндрю оказывается даже хуже тех, кто приезжал ко мне раньше. Сойдя с повозки, он бросает на дороге огромный чемодан, который мне приходится тащить до самого дома. На ферме ему не нравится абсолютно все, от мебели до свиней и шотландского пони, а уже через пару дней он отвешивает мне первую затрещину. Вместо извинений Хельгелайн заявляет:

– Ты же понимаешь, что сама виновата. Если бы ты была хорошей хозяйкой, то не осталась бы одна в таком возрасте. Раз уж я решил связать свою жизнь с такой, как ты, то должен научить тебя вести хозяйство.

В ответ я предлагаю ему выпить успокаивающего чая, а когда он засыпает, душу подушкой. Свиньи недавно поели, поэтому придется засыпать останки этого скверного человека негашеной известью и закопать. Поздно ночью я притаскиваю мешок с телом во двор и начинаю рыть яму. Разгорячившись от работы и смертельно устав, я не замечаю, как ко мне подходит Рэй. Он молча наблюдает за моими мучениями: земля твердая как камень, и вдобавок ко всему из мешка вываливается рука убитого. Заметив Рэя, я вскрикиваю от неожиданности и замахиваюсь на него лопатой. Он отбрасывает папиросу, делает шаг в сторону, вырывает лопату у меня из рук и втыкает ее в землю. Какое-то время я молча наблюдаю за тем, как мой работник копает, а потом берусь ему помогать. Так и не проронив ни слова, мы хороним Эндрю Хельгелайна, а затем идем в дом.

– Почему ты помогаешь мне? – тихо спрашиваю я.

– Я бы тоже его с удовольствием прикончил, – пожимает он плечами и улыбается своей широкой обезоруживающей улыбкой.

С тех пор я перестаю его опасаться, а вскоре мы сближаемся. Рэй становится первым человеком после сестры, с которым мне легко. Женихи продолжают приезжать, хотя и реже. Рэй помогает мне в делах. Дети подрастают. Жизнь на ферме идет своим чередом, пока на пороге внезапно не возникает хмурый мужчина средних лет.

– Асле Хельгелайн, – учтиво представляется он. – Понимаю, что вы не ждали моего визита, однако мой брат Эндрю несколько месяцев назад собирался переехать к вам в Ла-Порт, и с тех пор я не получал от него весточки.

– Не понимаю, о ком вы. Ко мне заезжал друг по переписке, но он отбыл буквально на следующий день и адреса не сообщил, – отвечаю я и ухожу в дом, ясно давая понять, что не хочу продолжать разговор.

Асле оказывается настырнее, чем можно было себе представить. Он селится в гостинице Ла-Порта и затевает настоящее расследование. Прознав об этом, Рэй приходит в ужас. Он предлагает мне отправиться в полицию и рассказать, что Эндрю на меня напал, поэтому ему, Рэю, пришлось убить негодяя, чтобы защитить свою хозяйку. При благоприятном исходе можно было бы надеяться на оправдательный приговор, если бы расчлененное тело Хельгелайна не нашло свой последний приют на заднем дворе моего дома.

Моя дочь отвезла его на станцию. Он собирался в Мичиган-Сити. Это городок в двенадцати милях от Ла-Порта. Он пробыл на ферме один день и больше не возвращался.

Из письма Белль Ганнес Асле Хельгелайну

В тот вечер мы с Рэем ссоримся, а наутро я объявляю ему, что больше не нуждаюсь в его услугах. Он отправляется в ближайший бар, а я, дабы показать серьезность своих намерений, сразу нанимаю нового работника. Вечером того же дня я начинаю горько сожалеть о своем поступке, но одергиваю себя, чтобы не броситься за Рэем и не вернуть его.

Асле Хельгелайн каким-то образом узнает, что перед исчезновением его брат снял крупную сумму со своего счета в отделении банка Ла-Порта. Находится свидетель, который вспоминает, что я в тот раз его сопровождала. В другом банке я снимала деньги уже по доверенности Эндрю, но Асле пока этого не знает.

Рэй буквально днюет и ночует возле фермы, требуя объяснений, утешений и признаний. Дети начинают докучать вопросами, а брат Эндрю грозит обратиться в полицию, правда, потом все же уезжает из города по семейным делам. Я отправляю Асле послание, написанное от лица Эндрю, в надежде немного успокоить его, но уже через неделю поиски пропавшего возобновляются. Тучи над фермой сгущаются. Как гласит старая норвежская поговорка: нужно уметь вовремя скидывать карты. Возможно, так говорят в Чикаго, но сути дела это не меняет.

Асле добивается того, чтобы полиция занялась розыском его брата. Каким-то чудом он находит мои письма к Эндрю, а затем заставляет сотрудника банка, видевшего нас вместе, дать свидетельские показания.

– Нет ничего плохого в том, чтобы появиться с мужчиной в отделении банка, господин полицейский. Я вдова, но прошло уже достаточно времени со смерти мужа, и я не должна больше носить траур по нему, – говорю я копу, который объявляется на моей ферме.

– Вы правы, миссис, но, по словам Асле Хельгелайна, вы сказали ему, что никогда не видели его брата…

В тот раз мне удается убедить полицию в том, что Асле слегка повредился рассудком, но становится понятно: рано или поздно правда вылезет наружу. Случается, тучи затягивают небо в считаные секунды, жизнь человека обычно меняется не так быстро. Я подумываю о том, чтобы продать ферму и переехать куда-нибудь в солнечные края, но опасаюсь давать объявление в газету.

Рэй чуть ли не каждый вечер напивается в баре, а затем топчется под дверью и требует, чтобы я его выслушала. Что мне с ним делать? Конечно, он слишком много знает, но убить его я не могу. Он ничего плохого не сделал и просто хочет поговорить, а мне нечего ему сказать. Поскольку соседи начинают жаловаться на шум и невоздержанность парня, мне приходится обратиться в полицию и сообщить о преследовании со стороны Рэя Ламфера. В ответ он вдруг вспоминает о том, что часть его вещей осталась на ферме, и обвиняет меня в краже.

В Ла-Порте начинают сплетничать обо мне, припоминая и о мужчинах, приезжавших на ферму, и о многочисленных работниках. Парень, который подбивал клинья к Дженни, приходит и требует ее новый адрес. Все складывается одно к одному. Нужно уезжать.

В какой-то момент единственным человеком, с кем я могу спокойно поговорить, становится Лиззи Смит. Темнокожая старуха, которой, кажется, тысяча лет, поселилась рядом с фермой не так давно. За плечами у нее скандальная жизнь свободолюбивой красотки. Она прославилась скверным характером и блестящим остроумием. В свое время жители Ла-Порта взбунтовались и потребовали у властей выселить возмутительницу спокойствия за черту города, так как подобное соседство их оскорбляло. Меня ничуть не смущает, что лачуга Лиззи стоит в сотне метров от моего жилища. Оценив это, она с удовольствием делится городскими сплетнями, что хоть как-то помогает подлечить мои душевные раны. В те дни я захожу к ней чуть ли не каждый вечер.

Теплым вечером 28 апреля 1908 года я зову на чай новую продавщицу из мясной лавки. Крупная коренастая норвежка недавно приехала в Ла-Порт и с радостью принимает мое приглашение. Ей не терпится обзавестись друзьями в новом городе, и, подобно многим в ее положении, она не слишком разборчива в выборе знакомых. Я отправляю детей спать и накрываю на стол, когда заявляется Рэй. Наверное, он решает, что у него двоится в глазах, когда он видит мою гостью, – настолько мы с ней похожи лицом и фигурой.

– Ты не могла бы принести из погреба бутылку вина? – прошу я приятельницу в надежде успеть за время ее отсутствия объясниться с Рэем. Девушка с готовностью кивает и поднимается из-за стола.

– Что она здесь делает? Что вообще происходит? – недоуменно бормочет Рэй, когда за ней захлопывается дверь.

– Помоги, если любишь, – отвечаю я.

Идея приходит внезапно. Я вдруг понимаю, что мне действительно не справиться самой. Как же я не подумала об этом раньше? Надеялась, что Рэй спасет меня, как и той ночью, когда руки не слушались, а лопата не хотела врезаться в землю?

– Ты хочешь исчезнуть! – почти кричит Рэй и трясет головой, то ли желая стряхнуть остатки хмеля, то ли не веря в происходящее. Я только киваю.

– Помоги мне, – повторяю я внезапно охрипшим голосом.

Когда девушка возвращается, я оставляю ее наедине с Рэем, а сама иду попрощаться с детьми. Много ли им надо, чтобы отправиться к Богу на небеса? Все проходит тихо и спокойно. Из детской я направляюсь в спальню, зажигаю керосиновую лампу и бросаю ее на пол. Огонь тут же вспыхивает. Всего несколько минут, и дом будет объят пламенем. Я хватаю топор и бегу в гостиную, но, оказывается, Рэй опередил меня. На полу лежит девушка, со спины она как две капли воды похожа на меня. Мы решаем обезглавить тело, чтобы ни у кого не возникло сомнений – при пожаре погибла именно я.

– Беги к Лиззи Смит, она укроет тебя, – кричу я. Огонь уже полыхает вовсю, и нужно приложить усилие, чтобы перекричать треск, с которым пламя поглощает деревянные перекрытия.

Рэй стоит на крыльце и наблюдает за тем, как я бросаюсь в амбар за чемоданом Хельгелайна, где хранятся все скопленные доллары. Он стоит и смотрит, как я бегу в сторону леса. Его фигура, освещенная всполохами огня, становится моим последним воспоминанием о Ла-Порте. Впереди меня ждет долгое путешествие в Новый Орлеан – город хитрецов и мошенников, мечтающих о богатстве и славе.

Этот дом был окутан тайной. И вот перед нами погребальный костер… В чудовищном пожаре сгорели вдова и ее дети. Огонь уничтожил все в считаные минуты, осталось лишь пепелище и три уцелевшие стены – свидетели катастрофы.

Из заметки о пожаре 1908 года, опубликованной в местной газете

Я еще долго покупаю газеты, которые выходят в Ла-Порте, всякий раз с ужасом ожидая, что там будет написано о чистосердечном признании Рэя Ламфера. Он молчит из любви к той, кого больше не увидит. Поначалу его арестовывают по подозрению в умышленном поджоге, но потом Асле возвращается в город и разводит бурную деятельность. Вместе с работником, увивавшимся за Дженни, они откапывают труп его обожаемого брата, а затем и множество других тел. Газетчики буквально теряют рассудок от такой находки. Нет ни дня, чтобы кто-то не накропал статью об ужасной ферме Черной Вдовы. Это и немудрено, а вот то, что сын законника Рэй Ламфер так ничего и не рассказал, действительно поражает. Пожалуй, только о нем я и жалею. Я прошла мимо его любви, не поверив в то, что можно всерьез увлечься кем-то вроде меня. Наверное, все это к лучшему. По крайней мере, для него. Я оставила ему небольшой подарок в качестве благодарности за помощь, а заодно вознаградила Лиззи Смит, которая согласилась оказать мне услугу. Только через год я перестаю читать новости о Ла-Порте, а еще через пару месяцев публикую в местной газете объявление о поиске достойного жениха.

* * *

Пожар стер все сколько-нибудь достойные изучения свидетельства о жизни Белль Ганнес. На пепелище были найдены трупы детей и останки обезглавленной женщины. По свидетельствам очевидцев, погибшая выглядела более крупной по сравнению с Ганнес, однако точного заключения так никто и не дал. Спустя какое-то время стали появляться новые слухи об исчезновении мужчин. Больше всего таких историй поступало из Нового Орлеана. Деньги и вещи, похищенные у женихов, бесследно исчезли, значит, преступнице удалось сбежать. Однако доподлинно неизвестно, действительно ли Черной Вдовой из Нового Орлеана была та самая Белль.

Ужасная история. Белль Ганнес – настоящее чудовище, верно? Или нет? На самом деле преступления, совершенные этой женщиной, впечатляют своими масштабами, количеством жертв, но не способом осуществления. Вплоть до середины ХХ века развод считался неприемлемым и даже аморальным, а вот вдовство не осуждалось. В строгом смысле слова черных вдов нельзя считать серийными убийцами, так как в их случае на первое место выходит жажда наживы при полном равнодушии к партнеру. Однако, как ярко иллюстрирует случай Ганнес, постепенно стремление вершить правосудие становится ведущим мотивом.

На сегодняшний день считается, что психопатия или расстройство личности являются врожденными. Излечить человека от себя самого нельзя, однако можно адаптировать его к существованию в социуме. В таком случае его жизнь практически не будет отличаться от жизни обычных людей, и никто из его близких не пострадает. Возможен и другой вариант. Если у человека с детства наблюдается ярко выраженная акцентуация характера, присутствуют давление социальных факторов и длящееся травмирующее событие, то расстройство личности может прогрессировать, разрушая не только ее саму, но и все вокруг.

Сложные условия сельской жизни, бедственное положение семьи, ранняя смерть матери и безразличие отца запустили в Белль процесс психопатизации. Изнасилование и предательство любимого человека, а также невозможность наказать его с помощью закона лишь ускорили этот процесс. Белль росла в патриархальном обществе, где смыслом жизни женщины были дети, но именно этой возможности ее лишили. В результате в ней зародилась безотчетная ненависть к мужчинам. Мы ненавидим тех, кого боимся. Белль боялась своих мужей, понимая, что те сильнее физически и имеют больше юридических прав. Это побуждало ее изо всех сил стараться подчинить их. Сознательно или нет, но она надеялась тем самым привязать их к себе, заставить любить на своих условиях. Но в униженном положении человек редко ведет себя достойно. Чем больше мужья зависели от нее, тем больше агрессии проявляли, а Белль только этого и ждала, чтобы оправдать свои действия перед самой собой. Она все сильнее отстранялась от людей. Ей было невыносимо жить по правилам мужчины, который к тому же зависел от нее в финансовом плане. Но того требовало общество, долго противостоять которому она была не в силах.

Белль прекрасно усвоила, как надлежит вести себя женщине, и нещадно эксплуатировала образ крепкой хозяйки, которой несвойственны сентиментальные чувства. Она знала о материнских обязанностях, но никаких чувств к детям, усыновленным под давлением обстоятельств, не испытывала. Если они начинали мешать ее игре, она просто избавлялась от них, как от старых игрушек. Безусловная любовь матери – миф, который давно развенчан. Женщина должна искренне хотеть детей, и только в этом случае со временем в ней рождается то, что принято называть материнской любовью. Белль лишь однажды действительно загорелась желанием завести ребенка, но мужчина, от которого она забеременела, не только отверг, но и предал ее. Другие дети в жизни Ганнес были лишь неизбежным раздражающим фактором, необходимостью, которая делала ее в глазах общества добропорядочной женщиной.

Особое влияние на формирование личности Белль Ганнес оказал ее опыт работы в лавке мясника. Там она выучилась свежевать туши, потеряла страх перед мертвым телом, а также выяснила, что крысиный яд легко раздобыть и им можно отравить не только крысу, но и существо покрупнее. Кто-то возразит, что все это она могла узнать где-нибудь еще, но история не имеет сослагательного наклонения. Опыт работы в месте, где приходилось иметь дело со смертью и где имелся доступ к ядам, сыграл важную роль в становлении ее личности. Не существует никакого гена насилия или врожденной склонности к убийствам, есть лишь определенное сочетание психологических особенностей, сложившихся под влиянием множества социальных факторов. Вы удивитесь, узнав, какое количество людей стали бы убийцами, будь у них такой шанс.

Белль Ганнес сумела использовать возможности, которые давала ей работа в мясной лавке, чтобы отомстить человеку, сломавшему ее жизнь, а опыт эмиграции и постоянных переездов подарил преступнице ощущение безнаказанности. Стоит только поменять место жительства, и никто из соседей тебя не знает. Белль прекрасно осознала это, уехав из Норвегии. Процесс превращения в человека, одержимого убийствами, завершился с приобретением фермы в Ла-Порте и с появлением сообщника в лице Рэя Ламфера. Именно в этот миг Ганнес полностью уверилась в своей безнаказанности и начала совершать ошибки.

Истинную ценность для Белль имели лишь письма, которые она сочиняла для своих «возлюбленных». В такие мгновения она могла представить себя кем угодно, погрузиться в мир фантазий и нарисовать в собственном воображении идеальную историю любви. Женщина пристально следила за речевыми сигналами, исходившими от адресатов, улавливала легчайшие намеки и интонации и тут же менялась в зависимости от умонастроений собеседника. Стремясь очаровать, она очаровывалась сама, но этот морок проходил, лишь только мужчина, ответивший на объявление, появлялся на пороге ее дома. У него не было ни единого шанса соответствовать тому образу, который нарисовала Белль в своих мечтах, да и она мало походила на ту прекрасную особу, которую придумал себе мужчина. Приехав на ферму, человек оказывался в заведомо зависимом положении. Лишившись своих накоплений, он начинал нервничать и проявлять нетерпимость. Ну а Белль действовала по утвердившемуся сценарию, не запоминая лиц и имен.

Она любила своих друзей по переписке, но реальных мужчин воспринимала как соперников в игре, как врагов, которых нужно сокрушить если не силой, то хитростью. Реальные люди никогда не затрагивали ее чувств. Она не допускала и мысли, что кто-то способен полюбить ее настоящую, и поэтому прошла мимо искренних чувств Рэя Ламфера, решив, что это не более чем очередная уловка судьбы. В психиатрии рассматривается симптом «дерево и стекло», свидетельствующий о шизоидных чертах личности. Такие люди столь увлечены миром фантазий, что он приобретает для них большую ценность, чем объективная действительность. Смерть дочери они воспринимают как горестное событие, но не более печальное, чем кончина героини романа. Иллюзорный же мир для них вытесняет реальность, поэтому, например, потерю письма или книги они могут расценить как личную трагедию. У юной Белль Ганнес не наблюдалось черт шизоидной личности, однако с течением времени женщина все больше отдалялась от людей, отгораживалась от мира, запершись на втором этаже дома. Именно здесь протекала истинно важная для нее жизнь, а кладбище, которое она организовала на заднем дворе, было чем-то вроде досадного обстоятельства, малой платы за то, чтобы почувствовать себя настоящим человеком. Для этого самоощущения ей требовалось все больше денег и смертей. Однако с ростом числа жертв, нашедших последний приют на ее ферме, все недостижимее оказывалось то торжество справедливости, которое она испытала, совершив первое убийство.

2. Хохот Алабамы. Нэнни Досс

(1905–1965) Алабама, Северная Каролина, Канзас, Оклахома (США)

В кабинете начальника полиции Оклахомы разворачивается настоящая драма. Полная женщина в очках вертится на стуле, то и дело подносит носовой платок к глазам и всхлипывает. Посетители, проходя мимо, сочувственно кивают. Полиция вплотную занята расследованием смерти Сэмюэля Досса, который, согласно заключению коронера, был убит. Нэнни Досс, жена несчастного, вот уже несколько дней дает показания. С неизменной улыбкой на губах она беседует со стражами порядка, при этом то и дело шутит и травит байки. Женщина выглядит такой милой, так задорно и громко смеется, что ни у кого из полицейских просто не хватает духа надавить на нее. Люди в форме заходят в комнату для допросов или в кабинет начальника полиции с твердым намерением провести беседу по всем правилам, припугнуть и загнать в угол подозреваемую. И вот они закрывают за собой дверь, садятся напротив обаятельной немолодой женщины, а через пять минут уже хохочут над какой-то ее историей. Нэнни ничего не страшится, общается вежливо и так спокойно, что это обескураживает. Виновен человек или нет, но в отделении полиции, да еще и на допросе, он должен чувствовать себя не в своей тарелке. И вот сейчас она вдруг плачет.

– Кто-нибудь вообще понимает, что случилось? – спрашивает один из офицеров у своего коллеги. Вот уже двадцать минут они наблюдают за Нэнни, и с каждым мгновением эта женщина становится все печальнее. Кажется, кто-то невидимый допрашивает ее с пристрастием.

– Да ничего не произошло, я просто забрал у нее журнал, который она читала. А то она его из рук ни на секунду не выпускает, – отвечает второй полицейский.

– Какой журнал? – настораживается первый.

Полицейский указывает на толстый женский журнал с изображением аппетитного яблочного пирога на обложке. Его мать выписывает точно такой же, и офицер знает, что раз в месяц, когда в почтовом ящике появляется очередной номер, к ней лучше не подходить. На пару дней она погружается в мир глянца, а потом еще долго пребывает в приподнятом расположении духа, экспериментирует с рецептами и без конца делится сомнительными околонаучными теориями или скандалами из жизни кинозвезд. Пару раз он листал это чтиво, но не нашел ничего, что могло бы так увлекать и захватывать. Модные рекомендации, «мнения экспертов» о том, как важно, чтобы женщина не только следила за домом, но и была достойным собеседником для мужа, романтические истории и сплетни. Что из всего этого заставляет домохозяек с маниакальным блеском в глазах зачитывать до дыр подобные издания, полицейским было не понять. Наверное, именно поэтому ни у кого и мысли не возникло отобрать у подозреваемой журнал, как только ее доставили в участок.

Офицер берет со стола журнал и решительно направляется в кабинет, где сидит Нэнни. Лицо женщины озаряется лучезарной улыбкой, когда она видит полицейского, в руках у которого заветные красочные страницы.

– Нэнни, я понимаю, что вам неприятно здесь находиться, но нам нужно выяснить все детали. Вы просто должны сообщить о том, как убили мужа, и все закончится. Это непросто, но ведь нам и так уже все известно.

– А журнал? – тут же спрашивает женщина с интонацией ребенка, которому посулили гору сладостей.

– Обещаю, что верну его, как только вы все расскажете. Если хотите, я съезжу к матери и заберу у нее старые подшивки изданий, которые она выписывает. Мне кажется, ваши вкусы совпадают, – кивает полицейский и легонько пододвигает к ней журнал с яркой обложкой. – Ну что, Нэнни? Вы расскажете, за что убили мужа? Вернее, четырех мужей.

– Пятерых. Я убила пятерых своих супругов, но покаюсь во всем, только если вы, молодой человек, поклянетесь здоровьем матери, что вернете мне все. Это чтение так благотворно влияет на состояние духа, что просто неприлично его запрещать, – отвечает она голосом строгой учительницы.

Женщина выпрямляет спину, чуть подгибает сложенные вместе ноги, подобно Жаклин Кеннеди на интервью, и начинает свое повествование. Иногда она умолкает, но стоит офицеру задать наводящий вопрос, и монолог возобновляется. Поначалу ее история напоминает мелодраму, из разряда тех, что смотрит по телевизору мать офицера полиции, но вскоре Нэнни принимается сдабривать свой сентиментальный рассказ задорными шутками, над которыми сама тут же заразительно хохочет. Первое время офицер сдержанно улыбается в ответ, но вскоре и он смеется над очередной репризой этой забавной немолодой дамы.

* * *

Я родилась в начале ХХ века в бедной семье фермеров из Алабамы. Сами понимаете, никаких особых надежд на девочек родители не возлагали. Если брату вменялось в обязанность ходить в школу, то я и две мои сестры остались практически без образования. Отец любил повторять: чем больше женщина знает, тем меньше пользы она приносит. В то время все так считали. Да что уж там, мои мужья придерживались такого же мнения.

Если честно, я плохо помню себя до семи лет. Вот я иду с матерью в церковь, вот на меня надевают голубой чепец и дают в руки книжку с яркими картинками, а потом вдруг отнимают ее. Вот, пожалуй, и все воспоминания. Еще чувство голода. Нет, мы не бегаем по городку с протянутой рукой, никого из девочек не отдают в услужение в богатую семью или, чего доброго, не заставляют искать работу, но еды вечно не хватает, и ты не можешь думать ни о чем другом.

По большому счету моя жизнь начинается в семь лет. Я очень хорошо помню тот день. Это воскресенье, и мы всей семьей едем в гости к родственникам в соседний город. В самом начале 1900-х поезд – вовсе не то же, что сейчас. Это огромный аттракцион, прокатиться на котором может себе позволить далеко не каждый. Проезд третьим классом стоит чуть ли не четверть отцовского жалованья, а билетов нужно купить несколько, поэтому пару месяцев в доме только и разговоров, что об этой поездке. И вот наконец все мы садимся в вагон. Отец, как всегда, недоволен. Он то и дело припоминает маме, что вчера нашел у нее очередной любовный роман, который она купила себе на его деньги, злится и грозит всем нам адским пламенем. Маме неловко из-за того, что все пассажиры становятся свидетелями этой безобразной сцены. Я ерзаю на неудобном деревянном сиденье, глажу рукой металлический поручень и пытаюсь хоть краем глаза рассмотреть происходящее за окном. Пейзаж однообразен, но картинка движется. Аккуратные южные поля сменяются редкими селениями, а потом снова появляются бесконечные, залитые солнцем пашни. Меня так увлекают эти мелькающие виды, что я съезжаю на самый край сиденья, чтобы ничего не упустить. В этот миг картинка замирает, а поезд резко тормозит. Меня буквально вышвыривает с места, и я больно бьюсь головой о перекладину. Свет меркнет, кажется, всего на мгновенье, но, когда я прихожу в себя, уже добрая половина вагона собралась вокруг. Люди наперебой дают советы, как привести меня в чувство, предлагают отыскать врача, успокаивают и просто кричат что-то нечленораздельное.

– Жива! – объявляет кто-то из пассажиров, и по вагону пробегает волна облегченных вздохов.

Они думали, я умерла, но все обошлось. Я их попросту одурачила. Хотя отец всегда говорил, что так поступать нехорошо, сейчас он молчит и курит одну папиросу за другой. Все это кажется таким забавным.

– Я жива, я всех обманула и жива, – говорю я и начинаю хохотать. Пассажиры тоже начинают потихоньку хихикать, а через пару минут уже смеются от души. Даже отец не может сдержать улыбки.

Я начинаю подниматься на ноги, но в этот миг мне кажется, что на голову сбросили мешок с сотней бушелей пшеницы. Мозг пронзает дикая боль. Ощущения, что меня сначала оглушили, а потом засунули под пресс. Но окружающие ничего не замечают и продолжают веселиться.

Всю оставшуюся дорогу меня дико тошнит, а в глазах двоится от боли, но мои жалобы только злят отца. Когда я теряю сознание, он решает, что я просто пытаюсь привлечь к себе внимание.

– Как тебе не стыдно? Девочка должна вести себя тихо и незаметно, а ты весь поезд переполошила. Сейчас еще и в городе меня позоришь, – шипит он, когда я прихожу в себя.

Пару раз тетушка, к которой мы приехали, предлагает отвести меня в больницу, но ни денег, ни времени на это нет. К докторам я попадаю только через месяц, когда мать наконец убеждается в том, что моя головная боль – это не выдумка. Врач внимательно разглядывает мой лоб, на котором теперь виднеется только небольшой шрам от удара, выписывает успокаивающие капли и говорит, что ничего страшного в моем состоянии нет. Проблемы детского возраста.

Сколько я себя помню, меня мучили головные боли. Иногда это было вполне терпимо, но порой я по несколько дней не могла встать с кровати. В глазах двоилось, меня мутило, а любое резкое движение грозило обмороком.

Нэнни Досс

Отец против того, чтобы мы ходили в школу. Он считает, что на это не стоит тратить время и намного полезнее провести его на ферме. Однако мама бунтует и все же добивается того, чтобы нас записали в государственную школу для девочек. Там можно общаться с другими детьми, не ожидая того, что неожиданно подойдет отец и прогонит подруг прочь. Поэтому мы всеми правдами и неправдами стремимся не пропускать уроков. Обычно одна из нас идет в школу, а остальные помогают по дому. На следующий день в класс отправляется кто-то другой, и так все мы постепенно учимся читать и считать. По большей части девочек обучают готовке, тому, как правильно молиться и как вести целомудренную жизнь. Однако грамоту нам тоже преподают.

Мне плохо дается математика, даже действия с простыми числами. А вот буквы в слова я складываю как никто другой. Это так воодушевляет, что вскоре я на спор читаю один из маминых романов, которые она обычно прячет в прикроватной тумбочке. Когда тонкая книжка заканчивается, кажется, я прожила целую жизнь, причем намного более красивую, чем та, что уготована мне Богом. Пока я занята чтением, железные тиски перестают сдавливать голову. Иногда из-за этой боли я перестаю видеть и мне трудно дышать, но стоит раскрыть книгу и сосредоточиться, как боль тут же отступает. Серый, грязный, подернутый дымкой и приправленный криками отца мир мне больше не нужен. Истории, о которых удается узнать из маминых журналов, заменяют реальную жизнь. Пожалуй, я бы предпочла провести отведенный мне срок за чтением сочинений о любви, нежели пережить самый страстный роман или испытать на себе все те превратности судьбы, о которых повествуют писатели. Разве в реальности со мной могла бы произойти хоть одна из тех историй, о которых написано в книгах? Для этого нужно быть красавицей в изысканном платье. На простушку из Алабамы вряд ли посмотрит кто-то из достойных мужчин. Но отец ни за что не позволит купить или даже просто примерить дорогой наряд.

Романы хранятся у мамы под ворохом белья. Достать их бывает непросто, а увидев у меня в руках одну из этих «похабных книг», отец тут же свирепеет. С газетами и журналами все иначе: сам отец их не читает, но относится к ним с уважением, так что я могу поглощать прессу в любом количестве. Конечно, мне не слишком интересны новости Алабамы, но на последних страницах всегда есть что-то увлекательное: это или рассказ о том, как какой-нибудь богач женился на простолюдинке, или брачные объявления, в которых люди ищут вторую половину: одинокий моряк двадцати семи лет мечтает найти простую, но преданную девушку. Фермер, вдовец, ищет хозяйку и мать для своих троих детей. Миловидная вдова, владеющая большой фермой в одном из лучших районов округа Ла-Порт, штат Индиана, желает завести знакомство с не менее обеспеченным джентльменом. Всего одно или два предложения, обведенных черной рамкой, но в каждом из них заключена история, которую можно досочинить. Я могу целыми днями бродить по округе, предаваясь мечтам. Вот мы знакомимся с тем моряком, затем женимся, а потом я терпеливо жду его возвращения. На следующий день я уже юная жена старого фермера. Я понимаю, что это фантазии, но мне они кажутся такими реальными! Стоит только написать в ответ несколько строк, отправить письмо по указанному адресу, и я заживу новой жизнью, прекрасной и наполненной увлекательными событиями. Остается не ошибиться с выбором…

Отец выдает меня замуж, когда мне исполняется шестнадцать. Все не так, как в случаях, когда девушка только на свадьбе впервые видит жениха. Этого парня я знаю уже почти полгода. Однажды он предлагает мне прогуляться, а затем приходит к нам на ужин. Отец интересуется серьезностью его намерений, а потом Чарли Брэггс сообщает мне о том, что вскоре состоится церемония в церкви. Я не могу ему отказать, ведь для этого нужны причины. Нельзя просто так сказать человеку, который столько времени потратил на общение с тобой, что не хочешь за него замуж. Он спросит про соперника, а мне придется показать ему колонку с объявлениями о знакомствах. Наедине с ними мне куда приятнее проводить время.

– Попробуй, может, понравится. В случае чего в аптеке всегда можно купить крысиный яд, – ворчит матушка, когда я делюсь ней своими сомнениями.

Я смеюсь. Мне трудно объяснить, почему так происходит, но я чувствую, что нужно засмеяться, и не сдерживаю себя. От этого всегда становится легче. Легкая улыбка трогает материнские губы, а еще через мгновение она заливается громче меня. Мне это нравится. Когда человек слышит мой смех, он непременно начинает хохотать в ответ. Может, это прозвучит глупо, но в такие мгновения я горжусь тем, что могу управлять людскими эмоциями.

В 1921 году я вышла замуж за мужчину, которого знала всего четыре или пять месяцев. Так хотел мой отец. Мать Чарли стала полностью контролировать мою жизнь. Мы поселились под одной крышей, и она следила за каждым нашим шагом. Она даже не позволяла моей матери оставаться в доме дольше чем на несколько часов.

Нэнни Досс

Церемония проходит совсем не так, как это описывают в романах. Священник все время путает имена, поскольку в один день венчается сразу несколько пар. Мои сестры постоянно о чем-то болтают, а мать Чарли без конца на них шикает. После праздничного ужина я на законных основаниях отправляюсь в дом жениха.

Если с мужем мы поначалу ладим, то его мать изводит нас обоих. Мы живем в ее доме, а значит, должны делать все так, как она хочет. Старуха с ее вечными разговорами о Боге мне крайне неприятна. День ото дня мы с Чарли ненавидим ее все больше, хотя иногда кажется, что сильнее, чем он, ненавидеть эту женщину просто невозможно.

– Крысиный яд продается в каждой аптеке, – произношу я однажды.

В тот день у меня гостит матушка, а старая карга не позволяет ей переночевать. Поздно вечером свекровь находит на кухне любовный роман, в котором мне осталось прочитать всего несколько страниц, и бросает его в печь. Она поступает так каждый раз, когда обнаруживает мои книги или журналы, но именно теперь это окончательно выводит меня из себя.

Чарли хохочет, услышав шутку про яд, а потом говорит:

– Окажись под рукой, сейчас бы отсыпал ей чуток.

Не говоря ни слова, я тянусь к кухонной полке, где обычно хранятся чистящие порошки, выуживаю оттуда небольшую склянку и ставлю ее на стол. Чарли замолкает на секунду.

– Ты всерьез решила, что я могу отравить мать? – спрашивает он, растягивая слова, будто пробуя их на вкус.

– Это могу сделать я. Пойдем спать, дорогой, – отвечаю я как можно тише.

На лице Чарли написано так много всего, но мне остается только догадываться о его истинных чувствах. Знаю одно: хорошо, если человек смеется. Если же он плачет, то случилось нечто дурное. Остальные чувства мне не удается распознать при взгляде на собеседника, ведь даже улыбку можно прочитать по-разному. Я стараюсь говорить осторожно, но Чарли все равно в тот вечер не произносит ни слова и не притрагивается к ужину.

Однако вскоре все налаживается само собой. У нас рождается чудесная девочка, которую Чарли предлагает назвать Мелвиной. Его мать на некоторое время затихает и больше не делает мне замечаний. Она лучше знает, как воспитывать детей, поэтому полностью берет это на себя. Всякий раз, увидев ребенка на руках у бабушки, мой муж устраивает скандал, но мне непонятно, что в этом плохого. Конечно, я кормлю и укачиваю девочку, когда нужно, но не испытываю потребности постоянно видеть ее. Малышка вечно требует внимания: то ей нужно поменять пеленки, то она проголодалась. Все это отнимает уйму времени, а его можно провести с куда большей пользой. Лишь иногда, урывками, закрывшись в комнате и сказавшись больной, я умудряюсь пару часиков почитать, лежа в кровати, и хотя бы ненадолго погрузиться в счастливую и интересную жизнь.

Есть еще кое-что, примиряющее меня с действительностью: бары, сигареты и алкоголь. В этом нет зависимости, ведь я не стремлюсь выпить, чтобы опьянеть. Просто мне нравится то ощущение, когда заходишь в бар, садишься за стойку и делаешь первую затяжку. За вечер я выкурю целую пачку «Лаки Страйк», приговорю несколько порций виски, а потом отправлюсь с первым встречным в дешевый мотель.

– Как тебя зовут, дорогая? – обычно новый знакомый спрашивает об этом лишь на пороге мотеля.

– Нэнни. Мой муж – моряк, а мне не нравится проводить ночи в одиночестве, – хохочу я, и он начинает смеяться в ответ.

Иногда я жена страховщика или трактирщика, дочь богача или бедная сирота. Каждый раз я проживаю новую жизнь, ровно такую, как в последнем прочитанном романе. Я будто становлюсь героиней той истории, которую узнала. Словно это она проводит ночь с незнакомцем. Фантазии мне нравятся куда больше тех убогих ласк, на какие способны мужчины в Алабаме. Чарли развлекается точно так же, поэтому я не чувствую за собой вины. Мы с ним воссоединяемся лишь на пару дней в неделю. В остальное же время он где-то пропадает, а мне предлагается коротать вечера с дочерью и свекровью, которая вечно твердит, что я недостойна такого мужчины, как ее Чарли. Потому-то я и начинаю ходить в бары. Здесь я ровня любому из посетителей.

Через несколько месяцев после рождения Мелвины я опять беременею, а потом снова и снова. Узнав о четвертой беременности, я умоляю Чарли разрешить мне сделать аборт, но тот запрещает даже думать об этом, и вскоре на свет появляется Флорин. Перед родами я прошу врача сделать так, чтобы у меня больше не было детей. Он начинает меня отговаривать, но я напоминаю ему о трех девочках, которые у меня уже есть, и о четвертой, которая должна вот-вот родиться.

Чарли не интересуется детьми. Ему доставляет удовольствие проводить время только с Мелвиной, а к остальным он совершенно равнодушен. Так кому они вообще нужны? Уж точно не мне. Муж заявляется все реже. Иногда он не появляется неделями, а когда возвращается, в доме несколько дней подряд не стихают скандалы. Он должен содержать семью, но вместо этого я с дочками вынуждена жить под одним кровом с его матерью и сидеть у нее на шее.

– Ведь я не хотела этих детей. Это ты заставлял меня рожать, а теперь воспитывать их приходится мне одной. Ты даже не обеспечиваешь нас, – без конца повторяю я.

– Побойся бога, ты же женщина! – кричит он.

Так происходит изо дня в день, а потом он снова исчезает, оставив меня наедине со своей престарелой матерью и детьми. Сначала мне говорили, что я полюблю мужа, стоит только немного потерпеть, потом стали рассказывать, что нужно родить и чувства проснутся, и к мужу, и к детям. Ничего подобного не случилось. Я ненавижу их все то время, что ухаживаю за ними. Малыши без конца плачут, кричат, падают и пачкают одежду. Знали бы вы, сколько уходит на то, чтобы отстирать детское воскресное платье, но проходит всего пара минут, кто-то из них шлепается в грязь, и вот уже мои чада выглядят неопрятно, а подруги свекрови, которые не пропускают ни одной службы в церкви, смотрят с осуждением. Мне обещали, что я полюблю, но с каждым днем я ненавижу собственных детей все сильнее. Флорин – спокойный младенец. Она спит почти все время, когда не ест. Но остальные просто невыносимы.

В одном журнале я читаю, что каждый день в определенный час нужно красиво сервировать стол и поужинать в тишине. Дети и все прочие домочадцы должны принимать пищу отдельно. Пока мужчина ест, все молча наблюдают за трапезой. Такой ритуал позволяет сохранить отношения и приучает главу семейства к мысли о том, что его жена – благородная дама, а не простушка из Алабамы. В такие минуты я чувствую себя графиней, которая мечтает избавиться от нелюбимого супруга. Меня так и тянет достать с полки пузырек с отравой, но я сдерживаю порыв. Хорошие жены так не поступают, это неправильно. Я беру блюдо с жарким и несу его мужу. Чарли поднимает голову и пристально смотрит мне в глаза. От этого взгляда становится неловко, и я начинаю смеяться. Я всегда так делаю, если не знаю, как правильно себя вести.

– Не собираюсь это есть, дорогая. Стрихнином несет за милю. Не считай меня идиотом, – заявляет он и смахивает тарелку на пол, будто это помои.

– Я бы никогда… – начинаю я оправдываться, но Чарли обрывает меня на полуслове.

– А куда подевались подруги моей матери? Они чуть ли не каждый выходной приходили к нам на обед, а потом перестали. На воскресной службе мне каждая вторая рассказывала, как, пообедав у нас, потом месяц мучилась с животом. Ты не знаешь, почему так вышло? – медленно, чеканя каждое слово, произносит он.

Все ее блюда вечно воняли крысиным ядом. Стоило нам поссориться, и от еды начинало разить отравой. Я побаивался ее, хотя не признался бы в этом даже самому себе. По поводу девочек я всегда был спокоен. Ведь Нэнни – женщина и просто обязана проявлять к детям любовь и заботу.

Чарльз Брэггс, первый муж Нэнни Досс

В тот вечер он рано уходит спать, а я полночи оттираю остатки еды с пола. Рано утром Чарли будит меня. Девочки чем-то отравились и очень плохо себя чувствуют. Я бросаюсь за врачом, но разве его допросишься прийти? Только к вечеру я возвращаюсь домой под руку со старым лекарем. Дома слишком тихо, только наверху слышатся какие-то пугающие утробные звуки.

Чарли стоит посреди гостиной и держится руками за подтяжки. На его лице не отражается никаких эмоций. Пустым, немигающим взглядом он смотрит сквозь меня.

– Девочки умерли, Мелвина пока жива, – говорит он.

Мы со стариком кидаемся к лестнице на второй этаж. В детской лежит Мелвина. Дочь ужасно слаба, и видно, с каким трудом ей дается каждый вздох. В эту секунду что-то блокирует дыхание больной, она судорожно хватает воздух ртом, но к ее горлу подкатывает рвота, и она пачкает постель содержимым желудка. Врач пытается помочь ей.

– Ничего, ничего, дорогая, рвотой организм сам себя лечит, – приговаривает он, раскрывая черный кожаный чемоданчик с медицинскими инструментами.

– Где девочки? – спрашиваю я у свекрови.

– Флорин спит, – отвечает старуха.

Неужели у меня больше нет детей, кроме Флорин? Я горько рыдаю, слезы катятся градом, и мне нечем дышать, пока лекарство, которое дает доктор, не начинает действовать.

* * *

В доме воцаряется мертвая тишина. Мелвина постепенно идет на поправку. Чарли с матерью буквально не отходят от ее постели, а я вынуждена заниматься младшей дочерью. Ей всего несколько месяцев, поэтому хлопот слишком много, чтобы предаваться греху уныния.

Через пару недель Мелвина снова выходит во двор. Она все еще бледна, но на ее щеках постепенно проступает румянец. В доме никто не разговаривает со мной, разве что свекровь по утрам раздает указания на день. Единственное, что мне остается, – это рассказы о любви, напечатанные в журналах. Стоит мне прочитать пару строк, и я уношусь в иной мир, где есть место смеху и слезам, любви и ненависти.

– Чарли уехал, – заявляет свекровь однажды утром. Поначалу я не понимаю, что она имеет в виду. – Он забрал с собой Мелвину, – добавляет она, и мне становится ясно, что он не планирует возвращаться.

Первое время я даже не замечаю отсутствия своего благоверного, но проходит пара недель, и свекровь сообщает, что больше не хочет видеть меня в своем доме. Мое замужество длится уже шесть лет, я подарила старой карге четырех внучек, и двух из них она не уберегла. Этот дом по праву принадлежит и мне тоже. Я привыкла так думать, а теперь вдруг должна покинуть его в течение трех месяцев. Остается лишь истово молиться о смерти свекрови. Дом станет моим, а вместе с ним, избавившись от ненавистной старухи, я получу страховку. Деньги небольшие, но они помогут продержаться какое-то время. Нужно только очень усердно молиться…

Всевышний услышал меня. Уже через несколько дней свекровь чувствует недомогание и перестает вставать с постели, а через неделю мирно отходит в иной мир, как и положено старикам. Дом остается в моем полном распоряжении. Теперь никто не отбирает у меня книги или журналы, никто не дает указаний. Мы живем вместе с Флорин вполне спокойно. Иногда, уложив дочь, я отправляюсь в бар и примеряю на себя образ скорбящей вдовы, которой нужно хоть ненадолго забыть о смерти супруга. Наверное, бармены считают меня сумасшедшей, прослушав так много моих историй, но они не подают вида. Бар – сцена для бедняков. Здесь каждый исполняет какую-то роль.

Многие мужчины хотят продолжить общение, но всякий раз наутро я вижу, что этот человек не похож на книжного героя, а он не узнает во мне ту, кто пригрезился ему в ночном баре. Иногда, просматривая колонку с брачными объявлениями, я хочу кому-то написать, но никак не решаюсь.

Все меняется через несколько месяцев после смерти свекрови. Рано утром кто-то стучит в дверь. Я открываю и вижу на пороге Чарли вместе с какой-то девушкой, которая поразительно похожа на меня. Из-за спины Чарли выглядывает Мелвина.

– Это моя новая жена, знакомься, – бросает он, отодвигает меня в сторону и по-хозяйски проходит внутрь.

Те несколько недель, что длится волокита с оформлением развода, становятся самым неприятным периодом в моей жизни. Новая жена Чарли мнит себя хозяйкой, а мне предлагают перебраться в крошечную спальню на первом этаже. Каждое утро я прошу ее сделать что-то по дому, но она, кажется, даже не слушает меня. Мне остается только идти на кухню и приниматься за стряпню, но вечером Чарли узнает, что готовила я, и выкидывает еду. Так повторяется изо дня в день. Супружница Чарли во всем попрекает Мелвину, а потом и вовсе требует, чтобы девочка поселилась в моей комнате.

Когда наш брак наконец официально расторгнут, я вынуждена вернуться в родительский дом вместе с Флорин и Мелвиной. Жена запрещает Чарли даже думать о том, чтобы оставить девочек у них.

– Учти, ты больше никогда их не увидишь, – говорю я ему на прощание.

Мой милый Чарли нервно сглатывает, смотрит на темноволосую Мелвину, которая похожа на него как две капли воды, его глаза наполняются слезами, но он все же сдерживает себя и лишь кивает в ответ.

Мне предстоит провести несколько чудовищных недель. Брат и сестры уже покинули отчий дом, поэтому целыми днями приходится терпеть крики отца и жить по его правилам. Мать осыпает меня упреками и твердит, что я больше никогда не выйду замуж с двумя довесками и неудачным браком за плечами. Это больно слышать. Желая показать себя хорошей хозяйкой, я каждый день аккуратно накрываю на стол: стелю накрахмаленную скатерть, раскладываю столовые приборы и салфетки с монограммой. Но, кажется, все это никого не впечатляет.

Думаю, теперь понятно, почему я соглашаюсь выйти замуж за первого, кто делает мне предложение. Моим супругом становится скромный работяга Роберт Харрельсон. Поначалу мне кажется, что это удачный выбор. Вместе с девочками мы переезжаем в Джексонвилль, в небольшой дом в симпатичном районе для среднего класса. Всеми силами я стараюсь украсить наше жилище, внести частичку женского тепла и любви, о которых так часто пишут в журналах. Вскоре высаженные во дворе розы расцветают, на окнах появляются красивые занавески, а по вечерам на столе дымится ароматный ужин.

Я всегда искала благородного человека, большую любовь, о которой пишут в книгах, но ни разу мне не встречался мужчина, сколько-нибудь достойный стать героем романа. Поначалу они все галантны и обходительны, но проходит месяц, и ты сталкиваешься с бесконечными изменами, а по дому разбросаны бутылки из-под виски.

Нэнни Досс

Несмотря на все, что мне довелось вытерпеть от моего дорогого муженька, нужно признать: он был неплохим человеком. Мы прожили долгие шестнадцать лет. Он ладил с девочками, зарабатывал деньги и настаивал, чтобы я занималась только домашним хозяйством, а это у меня получается лучше всего на свете.

Вскоре после свадьбы я замечаю, что Роберт все чаще возвращается навеселе. Через пару лет это уже превращается в привычку, которую невозможно побороть. Пьяные всегда вызывали во мне отвращение, но со временем в таком состоянии Роберт становится еще и агрессивным. Напившись, он легко может устроить скандал и ударить меня, разметать по кухне все, что я для него приготовила, обозвав ужасной хозяйкой. Последнее ранит сильнее, чем пощечина.

Наутро он обычно извиняется и обещает завязать, но спустя месяц все возвращается на круги своя, и тогда я уезжаю куда глаза глядят. Муж слишком часто торчит дома, а для меня это невыносимо. Я отправляюсь к его родителям, где мне всегда рады. Иногда навещаю сестер. Не имеет значения, где искать приют. Мне просто нравится проводить время в разъездах, беседовать с людьми, сочинять истории. На первый взгляд все, что я рассказываю случайным попутчикам, не похоже на правду, но это лишь кажется. Я говорю, что много лет пробыла в католическом монастыре, и при этом вспоминаю свои чувства, когда муж годами не прикасался ко мне. Сетую на то, что дети бросили меня, одинокую женщину, на произвол судьбы, а думаю о тех днях, когда дочь вышла замуж и покинула отчий дом. Как бы дико ни звучали эти легенды, они всегда обо мне.

Иногда я пропадаю на неделю, а иногда – всего на несколько дней. Рано или поздно я всегда возвращаюсь домой, а муж, несмотря ни на что, рад этому. Время течет сквозь пальцы, месяцы незаметно складываются в годы. Первой выходит замуж и уезжает младшая дочь. Затем и старшая находит супруга, однако новобрачные решают поселиться у нас.

Молодые живут как кошка с собакой. Каждый день приходится слушать их вопли, а со временем к ним примешивается еще и детский плач. Этот звук раздражает, сводит с ума, убивает. Он будит в голове ту боль, что мучила меня с самого детства. В глазах темнеет, накатывает тошнота, и я вынуждена целыми днями лежать в постели, боясь пошевелиться. Впрочем, Мелвина считает это отговорками, которые я якобы выдумываю, лишь бы не сидеть с ребенком.

– Ты никогда со мной не нянчилась, а теперь отказываешься заниматься внуком, – кричит она всякий раз, когда у нее возникает необходимость куда-то уйти, а я не соглашаюсь приглядеть за малышом.

Она не права. Да, я не люблю детей. Младенцы до года не вызывают у меня ничего, кроме сверлящей головной боли. Тем не менее я всегда прилежно выполняла свои обязанности. Я прекрасная мать и замечательная жена. С этим никто не поспорит. Взгляните хотя бы на розы и орхидеи, которые растут в нашем саду. Держу пари, ничего красивее вы не увидите во всем штате.

Вскоре Мелвина беременеет во второй раз. Маленький Роберт только перестал изводить всех своими воплями, а тут второй ребенок. Я объясняю дочери, что так не удержишь мужчину, но она не желает меня слушать. Малыш рождается на исходе Второй мировой войны. Ко мне приезжает погостить сестра, да еще кто-то из родственников зятя вечно маячит в гостиной. Дом кишит людьми, повсюду шум, который сводит с ума. Ни на секунду невозможно уединиться, а через пару дней здесь снова воцарится детский крик. В глазах темнеет все чаще, а мигрень, кажется, решила уже никогда не отпускать меня. Роберт постоянно пьян. Теперь он напивается дома. Я повсюду нахожу бутылки дешевого виски и выкидываю их, но у мужа всегда есть про запас.

Когда Мелвине приходит срок разрешиться от бремени, мы посылаем за врачом, чтобы тот облегчил родовые муки с помощью эфира. Он приходит с большим опозданием и не слишком интересуется процессом. В гостиной собираются все родственники, а я, как хорошая мать, должна сидеть возле дочери, невзирая на собственные страдания. Когда я слышу очередной крик Мелвины, моя рука инстинктивно тянется к шпильке в прическе. Возникает острое желание прекратить чудовищную головную боль, вонзив шпильку в себя или в нее. Я прошу у доктора несколько минут и спускаюсь в гостиную, чтобы немного передохнуть. Шпилька крутится в руках, будто живя собственной жизнью. Острый конец то и дело задевает подушечки пальцев и легко царапает кожу. Это успокаивает. Унять боль можно только одним способом – заглушив ее болью другого рода. Сверху доносятся истошные вопли. Я замечаю вопросительные взгляды собравшихся и поднимаюсь с кушетки. Хорошая мать должна быть рядом с дочерью в такую минуту.

Я захожу в комнату Мелвины. Роды в самом разгаре. Еще несколько мгновений, и стены дома содрогнутся от крика нового существа. Несколько мгновений… Дочь станет еще несчастнее, муж ее бросит, а мне придется заниматься воспитанием двух малышей. Превозмогая боль, от которой черно в глазах, я сажусь в кресло, стоящее в углу, и наблюдаю за работой врача, но перед глазами проносятся лишь картинки печального будущего, а в руках крутится шпилька, сдирая кожу с пальцев.

Наконец врач извлекает младенца и поворачивается ко мне со словами:

– Поздравляю, у вас мальчик!

Он обрезает пуповину, хлопает ребенка по попе, и я слышу пронзительный крик. Врач передает новорожденного мне, чтобы я его обмыла и запеленала. Конечно, я улыбаюсь, но во мне нет и капли радости. Дети – это то, что лишает рассудка и вносит хаос в ваш дом. Конечно, нужно показывать восторг, ведь так принято. Но на самом деле редко кто искренне счастлив появлению детей, тем более чужих.

Когда я укутываю младенца, он наконец замолкает. Мелвина блаженно спит в парах эфира, а врач выходит из комнаты, чтобы оповестить всех о рождении нового человека. Положив мальчика в колыбель, я смотрю на шпильку, которую все еще сжимаю пальцами, и медленно подношу ее к родничку новорожденного. Острие входит как по маслу. Это древний способ, с помощью которого во все времена избавлялись от нежеланных отпрысков. Он не считался убийством. Дети умирают, такое случается. Это происходит так часто, что в языке даже нет слова, которым можно назвать родителей, потерявших свое чадо. Сирота – это человек, лишившийся отца и матери. Вдова – женщина, у которой скончался муж. Но не придумали названия для матери, лишившейся ребенка.

Я вытаскиваю шпильку и спускаюсь в гостиную. Малыш мирно спит на втором этаже, поэтому врач запрещает подниматься к нему. Лишь спустя несколько часов, когда приходит время кормления, обнаруживается, что мальчик тихо умер в своей кроватке.

– Ничего не понимаю, ведь он был совершенно здоров, – бормочет врач, а потом прощается и уходит, не получив вторую часть оплаты за услуги.

Мелвина с мужем очень переживают из-за смерти сына. Дочь целыми днями лежит в постели, а ее благоверный, который неделями где-то пропадает, вернувшись, начинает обвинять жену в никчемности и неспособности родить здорового ребенка.

– Мартышка и то справилась бы с этим! Вы с матерью хуже животных! – кричит он всякий раз, когда заявляется домой. В конце концов, он просто перестает появляться, а дочь подает на развод.

Я была одурманена эфиром, поэтому плохо помню, что происходило. Но я видела, понимаете, видела, как она вертела шпильку пальцами, а потом эта шпилька исчезла, когда мать взяла малыша на руки.

Из воспоминаний Мелвины

Дочь вскоре устраивается машинисткой, а воспитание ее сына ложится на мои плечи. Роберт души не чает во внуке, но такое могут себе позволить только мужчины, лишь они способны поиграть с ребенком пару минут, а потом забыть о нем на неделю.

Уже через пару месяцев после развода Мелвина находит нового жениха. Этот парень не нравится мне с первых же минут. Вернувшись с войны, он живет на пособие. Его показная вежливость – замаскированное хамство, о чем я догадываюсь лишь после того, как он уходит. Впрочем, больше всего меня пугает то, что Мелвина повадилась уезжать к нему на несколько дней, бросая сына на меня. Я много раз просила ее не делать этого, но она ничего не хочет слушать, а потом и вовсе заявляет, что намерена оставить мальчика у нас.

После очередной отлучки Мелвина возвращается и сразу же направляется в комнату сына. Кажется, ребенок спит, поэтому несколько минут она просто наблюдает за ним, но потом что-то начинает тревожить ее. Малыш не просыпается, как его ни тряси.

По заключению коронера, смерть наступила в результате удушения, а меня несколько раз вызывают в полицию. Причиной тому служит страховка, которую я оформила некоторое время назад. Настырный клерк буквально вынудил меня это сделать, а теперь по ней мне полагается пятьсот долларов. Признаться, во всей этой суматохе я даже забываю о выплате и вспоминаю о ней лишь благодаря полиции.

Дочь больше не желает меня видеть, не понимая, что я оказала ей услугу. У нее появился шанс создать семью с чистого листа, не тащить в новый брак детей и не мучиться от людского осуждения, если бы она оставила мальчика на мое попечение.

Роберт начинает пить каждый день. Соседи и подруги сочувственно кивают, когда я упоминаю об этом в разговорах. Я часто уезжаю к друзьям или родственникам, а когда возвращаюсь, застаю пьяного мужа в гостиной, с неизменной бутылкой виски в руках. Скандалы у нас случаются часто, но в тот раз происходит что-то страшное. Роберт весь день почему-то нервничает, а потом уходит в ближайший бар.

Он вваливается домой глубоко за полночь, видит меня и расплывается в улыбке, а потом лезет обниматься. Я стараюсь увернуться, потому что запах перегара невыносим, но Роберт от этого становится еще агрессивнее, принимается грубо срывать с меня платье и лезет в трусики. Он насилует меня достаточно долго, чтобы тысячу раз пожелать ему смерти. Обратись я в полицию, меня бы только подняли на смех. Муж изнасиловал жену? И правда, смешно.

Наутро Роберт выглядит испуганным и подавленным. Он извиняется и лебезит, уверяет, что больше никогда не притронется к спиртному, выливает весь виски. Через пару дней я нахожу початую бутылку дешевого пойла. Несколько минут я просто стою в оцепенении, но, когда рука уже тянется отправить ее в мусор, понимаю, что должна поступить иначе. Я наливаю в горький виски не менее горький крысиный яд и оставляю напиток в гостиной. Если бы только Роберт не солгал мне тогда, то остался бы жив, но он врал, впрочем, как и всегда.

* * *

В городе мало кто верит в естественную смерть Роберта. Подруги и соседи продолжают вежливо улыбаться мне, обсуждают мои розы и новые салфетки в магазине, но я слышу шепоток за спиной. Мелвина повсюду рассказывает, что я убийца. Ее жалеют, считая, что она повредилась умом после смерти детей, но червь сомнения поселяется в умах людей. Меня начинают считать если не убийцей, то ангелом несчастья, а от такой сомнительной славы не так просто отделаться. Я пишу сестре с просьбой приютить меня на какое-то время, чтобы прийти в себя и успокоить сердце в объятиях родных. Моя дорогая Дови, конечно, рада меня принять.

В поезде я всю дорогу листаю журнал. Чтение помогает справиться с раздражающим стуком колес, который каждый пассажир обречен слушать в пути. В разделе объявлений о знакомствах я нахожу кое-что интересное. Просматривая такие заметки, ты живо представляешь себе, какая жизнь уготована избраннице того или иного мужчины. Все они моложе меня, поэтому мне сложно вообразить себя супругой кого-то из них. Но вот мне на глаза попадается объявление от человека моего возраста, да к тому же он из Северной Каролины, куда я направляюсь. Мелкий клерк Арли Лэннинг недавно потерял супругу и надеется снова обрести семейное счастье. Мне рисуется то благоденствие, которое способна подарить ему я. Перед моим внутренним взором предстает дом этого человека и цветы, которые я могла бы посадить в саду. Меня больше не связывают никакие обязательства перед семьей, так что нет ничего дурного в том, чтобы написать этому господину. Самое плохое, что может произойти, – он просто не ответит мне. Полагаю, этот удар я выдержу.

Приехав к сестре, я отправляю письмо мистеру Лэннингу и на время забываю об этом. Дови живет в небольшом доме вместе с мужем и детьми. Она очень постарела за те несколько лет, что мы не виделись. Под глазами у нее залегли глубокие тени.

– Ты здорова? – спрашиваю я, когда мы остаемся наедине.

На минуту она замирает, чтобы собраться с мыслями, но потом печально качает головой. Рак. Проклятье женщин преклонного возраста. Врачи пичкали ее какими-то лекарствами, а потом просто выписали, посоветовав провести последние дни с семьей. Собственно, именно поэтому она была так рада получить от меня письмо с просьбой о визите. Через несколько дней приезжает мама. Домишко, в котором всего одна спальня для гостей, трещит по швам от такого количества народа, но Дови, очевидно, рада тому, что здесь собрались все ее близкие.

– Тебе письмо, – озадаченно произносит она, разбирая однажды утреннюю почту.

Это послание от мистера Лэннинга, на объявление которого я ответила. Он пишет о том, как устал от одиночества и как хочет найти тихую гавань и женщину, с которой можно достойно встретить старость. В его ответе я нахожу все, что мечтала услышать, поэтому с замиранием сердца отправляю ему новое, куда более ласковое письмо. Наша переписка продолжается недели две, а потом мы договариваемся о встрече, и я приезжаю к нему. Через три волшебных дня мы уже идем в церковь, чтобы узаконить наши отношения перед Господом.

Мне понадобится меньше месяца, чтобы разочароваться в Арли Лэннинге, потрепанном прелюбодее и алкоголике. У него есть взбалмошная сестра, заменившая ему мать. Противная старая дева, всякий раз покидая наш дом, говорит что-то вроде:

– Мы с Арли семья. Даже не надейся заполучить хоть что-то после его смерти.

– Я надеюсь, что не доживу до этого, – отвечаю я и вежливо улыбаюсь.

Этот разговор повторяется из раза в раз, превращаясь в своего рода ритуал. Когда Арли слышит от меня жалобы на сестру, он старается перевести все в шутку или сбежать в бар. Мой новый муженек точно такой же, как все: слабый, недалекий любитель выпивки и женщин. Он изменяет мне уже через месяц после свадьбы, а потом долго извиняется и вскоре снова заводит интрижку. Я часто езжу в гости к Дови, а вернувшись, обязательно нахожу следы пребывания других женщин. Это заставляет меня еще чаще покидать дом и искать утешения в объятиях едва знакомых мужчин. Так продолжается до тех пор, пока моей бедной сестре не становится значительно хуже. Дни ее сочтены, но Арли отказывается даже говорить об этом и грозит подать на развод, если я еще хоть раз сбегу к ней.

– Поклянись, что бросишь пить, – требую я взамен на обещание больше никуда не уезжать.

Арли соглашается, а через несколько дней умирает, отравившись дешевым виски. На похоронах ко мне подходит его сестра и требует в трехдневный срок освободить дом, который по завещанию должен достаться ей.

– Завтра же постараюсь съехать, – успокаиваю я ее, а вечером уже загружаю свои чемоданы в такси.

Поселившись в небольшом мотеле, я сутки напролет читаю любимые женские журналы. За картонными стенами слышатся неприличные звуки, днем и ночью кто-то кричит и ругается на стойке регистрации, но мне ничто не может помешать. В любую секунду я могу просто закрыть глаза и вообразить какую угодно жизнь. Для этого достаточно пролистнуть несколько страниц романа или короткой сентиментальной повести в журнале. Спустя неделю, за день до того, как сестра Арли получит право приступить к оформлению документов на дом, я возвращаюсь, пробираюсь внутрь нашего семейного гнездышка, воспользовавшись запасным ключом, спрятанным в клумбе, разливаю повсюду горючую жидкость, буквально пропитывая каждый сантиметр жилища, а затем бросаю горящую спичку.

Несколько минут я наблюдаю за тем, как полыхает этот небольшой особняк. Все напоминания о земной жизни Арли, обо всех его любовницах, припрятанных бутылках виски, старых книгах по архитектуре исчезают – все сгорает в считаные секунды. Мне требуется сделать усилие над собой, чтобы отвести взгляд от пожарища. Нужно спешить на поезд, который отвезет меня к сестре.

Остается лишь дождаться звонка из страховой компании и получить деньги за сгоревший дом. Страховка оформлена на мое имя, поэтому именно я имею право на компенсацию. Не бог весть какие деньги, но они не достанутся сестре Арли, а это приятно. Ко всему прочему, у меня ведь нет никаких сбережений, а начинать жизнь с нуля в сорок с лишним лет не так-то просто, скажу я вам.

Некоторое время я намереваюсь провести у сестры, которая угасает с каждым днем. Она уже давно не встает с постели, а в ее спальне поселился едкий запах лекарств и немытого тела. Эту вонь я чувствую каждый раз, заходя в дом родителей. Однажды вечером, когда все домашние разбредаются по комнатам, я захожу к Дови, чтобы принести ужин. Она сидит на кровати, склонившись над тазом. Ее тошнит. Я уже собираюсь уйти, но сестра делает останавливающий жест рукой. Отдышавшись, она начинает торопливо говорить о том, как любит своих детей и внуков, как не хочет быть для них обузой и как устала от такой жизни. Она просит помочь ей уйти, но я, конечно, отказываюсь. На следующий день я приношу ей чуть подгоревший пудинг с горьковатым вкусом. Попробовав его, она смотрит на меня с благодарностью, а я выхожу из комнаты с тяжелым сердцем.

Той ночью Дови умирает, а мне нужно придумать, что делать со своей жизнью, ведь теперь у меня нет повода находиться в доме сестры. В одной из газет я вижу рекламу брачного агентства для состоятельных людей. Они обещают найти достойного супруга каждой обратившейся женщине. Их услуги стоят дорого, почти половину той суммы, что мне выплатили за сгоревший дом, но взамен я получаю много больше, становясь членом элитного клуба. Никогда прежде я не могла и мечтать о том, чтобы быть частью какого-нибудь привилегированного сообщества.

Мне показалось, элитный клуб знакомств – это именно то, что нужно приличной женщине моего возраста. Они ведь не просто так называют себя лучшим брачным агентством штата и берут такие деньги. К ним обращаются только достойнейшие люди.

Нэнни Досс

Приятная девушка встречает меня в офисе компании и окружает теплом и заботой. Целыми днями мы разглядываем анкеты и фотографии женихов, пока я наконец не останавливаюсь на одном из них. Ричард Мортон, весьма успешный клерк, живущий в маленьком городке Эмпория, вскоре становится моим новым мужем. Как и обещали в агентстве, он обеспечен, однако «высокие моральные ориентиры», о которых он упоминает в анкете, на деле оказываются ложью. Он принимается изменять мне чуть ли не на следующий день после свадьбы, а если в доме обнаруживаются губная помада или дамские подвязки, заявляет, что я окончательно выжила из ума и мне пора обратиться к врачу.

Когда я только начинаю обживаться на новом месте, а Ричард еще не изменяет мне в открытую, приходит письмо от моей матери. Она сообщает о том, что умер отец и поэтому она собирается продать дом и переехать ко мне. Перед глазами тут же встает комната умирающей сестры, пропитанное горестями и старостью помещение, которое в течение долгих месяцев отравляет весь дом. Меньше всего на свете мне хочется служить сиделкой для старой матери с ее вечными упреками в том, что я недостаточно хорошая хозяйка. И все же я соглашаюсь, ведь было бы верхом неблагодарности отказать ей в подобной просьбе.

Мать приезжает спустя пару месяцев, но ей не суждено провести у нас много времени. Буквально через несколько дней она мирно отдает богу душу в своей постели. Все складывается как нельзя более удачно. Похороны проходят в Канзасе. Мои новые подруги соболезнуют мне и пытаются успокоить. Ричард же, напротив, ведет себя неподобающе. Он не только насмехается надо мной, но и начинает распускать руки, когда я говорю ему что-то лишнее. Весь ужас даже не в том, что муж может меня ударить, – но он делает это в трезвом состоянии и с непроницаемым лицом, как будто дрессирует собаку. Я стараюсь исправиться: готовлю лишь то, что ему нравится, целыми днями убираюсь в доме и стираю, но никогда не слышу ни одного доброго слова. Он потешается над моей новой страстью: теперь в любую свободную минуту я включаю громоздкий телевизор, который стоит в гостиной, чтобы погрузиться в одну из тех мелодрам, которые так отличаются от серой реальности.

Через три месяца после смерти моей матери умирает и Ричард, отравившись своим любимым пирогом с черносливом, который на этот раз кажется ему чересчур горьким. Спустя три дня после похорон я покидаю Канзас. Соседи думают, что это ненадолго, но я не намерена возвращаться. В Оклахоме, за несколько сотен миль отсюда, меня ждет Сэмюэль Досс, несчастный священник, потерявший всю семью во время торнадо, а теперь жаждущий спокойной жизни рядом с верной благочестивой женой. А я ведь как раз такая. Мы просто созданы друг для друга.

Проходит всего несколько дней после первого свидания, и мы уже обвенчаны. Я искренне верю в то, что этот подтянутый пожилой мужчина станет моей пристанью, ведь именно так обычно заканчиваются все сентиментальные романы. Сэмюэль служит священником в Церкви Назарянина. Как и полагается хорошей жене, я тут же принимаюсь изучать особенности этой ветви христианства, но правила слишком строги. У Сэмюэля нет телевизора, а за последние несколько лет я так привыкла к тому, что на маленьком экране воплощаются все мои мысли и мечты. Если любовный роман рассказывает о мире грез, то мелодрама, снятая на пленку, дает тебе что-то сверх того, а ее просмотр требует значительно меньше усилий. Когда я предлагаю купить хотя бы самый простой телевизор, Сэмюэль очень долго объясняет, почему эта штука – порождение дьявола. Вскоре он замечает у меня в руках журнал и просит его посмотреть. Минут через пятнадцать он презрительно морщится, а потом провозглашает:

– Это недостойное чтение. Я не позволю читать и тем более держать подобное в доме. Женщине не пристало брать в руки иные книги, кроме Библии. Только мужчина может различить, где текст от Бога, а где – от дьявола.

Мне остается только кивнуть и подчиниться. Я легко нахожу новых друзей в провинциальной Талсе, постепенно изучаю город и покупаю разные мелочи, необходимые для создания уюта. Муж все это не одобряет и отбирает у меня чековую книжку, не позволяет носить брюки и встречаться с подругами в кафе. А затем он запрещает мне уезжать из дома. Несколько месяцев я чувствую себя так, словно оказалась в тюрьме или даже хуже. В репортажах из таких мест обычно показывают, как заключенные смотрят телевизор, слушают радио и читают книги. Мне же возбраняется даже это. В довершение всего муж не разрешает мне смеяться, так как смех, по его словам, тоже от лукавого.

Она была похожа на мою мать. Милая пожилая женщина с заразительным смехом. Даже когда она рассказывала об ужасных вещах, трудно было сдержать улыбку из-за ее манеры говорить.

Из воспоминаний полицейского, проводившего допрос Нэнни Досс

Я продолжаю украдкой читать журналы и колонки с брачными объявлениями. И вот как-то раз мне попадается объявление, на которое я решаюсь откликнуться. Я представляюсь вдовой, скорбящей по недавно усопшему супругу и истосковавшейся по любви и заботе. Завязывается переписка. С каждым новым письмом во мне все сильнее закипает ненависть к Сэму, и очень скоро я начинаю подсыпать мышьяк в его кофе. Мне он запрещает пить этот напиток, потому что я женщина. Я подмешиваю маленькие дозы, поэтому Сэмюэль почти не замечает недомогания, но нужно спешить. Я оформила страховку на мужа, и срок ее действия вскоре истекает, а мой благоверный, кажется, не торопится отдать концы. Однажды я добавляю в чашку слишком много порошка, и вечером его забирают в больницу. Пищевое отравление. Несколько дней он лежит под капельницей, а потом возвращается домой – кажется, более здоровым, чем был до нашего знакомства. Медлить нельзя. У меня остается всего несколько дней на то, чтобы обеспечить себе безбедное существование до конца жизни.

Сэмюэль умирает 12 октября 1954 года, а через какое-то время в мою дверь стучится полиция. Я стараюсь быть милой и вежливой с этими господами. Они все спрашивают и спрашивают одно и то же, а я продолжаю шутить и улыбаться. Ночь в полицейском участке – не самое подходящее для пожилой женщины времяпрепровождение. Наутро я просыпаюсь с мигренью, которая усиливается с каждой минутой. Офицер забирает у меня журнал, поэтому нет ни малейшей возможности укротить эту боль, попытаться с ней договориться или хотя бы немного отвлечься. Боль распирает голову изнутри, словно череп сдавлен медным обручем. В эту секунду один из офицеров заходит ко мне, и я замечаю в его руках журнал. Это единственное спасение, которое может прекратить мои муки.

– Я подумал, вы обрадуетесь своему журналу. Расскажите честно о том, как убили мужа, и сможете весь день читать в камере.

На мгновение я замираю, решая, как лучше поступить, а потом мое лицо помимо воли расплывается в улыбке, и меня начинает распирать от смеха.

* * *

Нэнни Досс была осуждена за убийство Сэмюэля Досса и приговорена к пожизненному заключению. Другие убийства доказать не удалось. Она скончалась в своей камере спустя десять лет. Годы жизни за решеткой Нэнни провела за чтением женских романов, которые брала в тюремной библиотеке. К ней часто обращались с просьбой об интервью. Также была проведена подробная психиатрическая экспертиза убийцы, в результате которой не обнаружилось никаких сколько-нибудь значимых отклонений от нормы. Многие исследователи сходятся во мнении о том, что одной из причин криминального поведения стала травма головы, которую Нэнни перенесла в семилетнем возрасте. Вследствие удара были повреждены лобные доли, отвечающие за торможение и контроль действий. Всякий раз, когда обычного человека может лишь мимолетно посетить мысль об убийстве, она их совершала, не видя в этом особой проблемы. В пользу этого заключения свидетельствуют и заразительный смех вне зависимости от ситуации, и периодически проявлявшийся нервный тик, и головные боли, преследовавшие ее всю жизнь. Уплощенный аффект по диспозиции «дерево и стекло» сделали женские романы и глянцевые журналы единственно важной частью ее жизни. По факту они заменили ей реальность и развили патологическую лживость. Нэнни врала всегда и всем, не преследуя никаких меркантильных целей, ей просто нравилось придумывать истории о себе на основе прочитанного и увиденного. Поскольку она всегда понимала, когда говорила правду, а когда выдумывала, это нельзя считать свидетельством расстройства личности. Она отлично справлялась с ролью жены и матери, была весьма нарциссической и демонстративной личностью, склонной выстраивать поверхностные отношения. Для нее были важны не успеваемость детей в школе или мнение мужа, но то, что подумают о ней соседи или как выглядят ее родные в глазах посторонних. Именно страх перед тем, что скажет общество, заставлял ее раз за разом убивать мужей. Нэнни Досс считала развод аморальным, компрометирующим женщину, а убийство не казалось ей чем-то ужасным, ведь велик шанс, что его никто не раскроет. Впрочем, нет сомнений в том, что она полностью осознавала противозаконность своих действий, а также могла отказаться от совершения преступлений, но не стала этого делать и поэтому заслуженно понесла наказание.

3. В тишине. Бетти Лу Битс

(1937–2000) Северная Каролина, Вирджиния, Техас (США)

Роберт, двадцатилетний сын Бетти Лу, весь день слонялся по городу в поисках подработки, но так и не сумел упросить ни владельца бара, ни хозяина лодочной станции на озере подыскать для него хоть какое-нибудь занятие долларов за десять.

– Никому не нужны такие люди, Роб. Либо устраивайся куда-то на постоянной основе, либо оформляй пособие. Нельзя так слоняться без дела по городу каждый раз, когда нужны деньги, – говорит ему на прощание владелец лодочной станции.

Он уже не раз предлагал парню должность администратора, но тот всякий раз отказывался. Роберт словно опасается брать на себя обязательства, связанные с работой в одном месте. В его сознании это равносильно навечно застрять здесь, на озере Форт-Крик. Все жители городка лет до тридцати испытывают те же страхи, ну а после этого возраста они, напротив, уже боятся уезжать.

Поморщившись, владелец станции достает из кармана десятку. Роберт тут же направляется в единственный на всю округу бар, чтобы выпить дешевой текилы, – для местных это главное средство примириться с реальностью.

Молодой человек возвращается домой глубоко за полночь. Старый, насквозь прогнивший «Додж» со скрипом останавливается возле некогда белого трейлера с проеденными ржавчиной стенами. Под навесом сидит его мать Бетти Лу и курит. Возле ее ног валяется с полсотни окурков. Рядом с ней пластиковый столик со следами затушенных сигарет. Худая женщина с лицом старухи, не смирившейся с возрастом, одета в короткие шорты и серую растянутую футболку. Выжженные краской белые волосы придают ей сходство с ведьмой, а листья, запутавшиеся в колтунах, довершают образ. Роберта всегда поражало умение матери перевоплощаться. Стоило ей собраться на работу, и она превращалась в красотку, но уже наутро снова становилась старухой. И дело было вовсе не в тонне косметики. Все определял взгляд. В местном баре, где Бетти Лу служила официанткой, в ее глазах всякий раз загорался огонь надежды на перемены, который тут же угасал, когда женщина оказывалась в своем проржавевшем трейлере с тысячью щелей и дыр.

Бетти Лу поднимает на сына обесцветившиеся от возраста и алкоголя глаза, а затем молча берет прислоненную к трейлеру автомобильную лопату и протягивает ее сыну. Тот набирает воздуха в легкие и с шумом выдыхает. Все кончено. Наконец-то.

* * *

Если женщина убивает насильника, заслуживает ли она наказания? А если это месть за то, что он надругался над ее детьми? Может, тогда все же уместно говорить о снисхождении? Но порой подобные вещи повторяются, и уже закрадываются сомнения в оправданности убийства. А теперь представьте, что вы никогда не видели от мужчин ничего, кроме насилия. В этом случае вряд ли ваш выбор падет на другого партнера. Раз за разом в вашей жизни будут возникать субъекты, которые привыкли измываться над слабыми, а вам останется только терпеть или мстить. Что вы выберете?

Я расту в городке Роксборо в Северной Каролине. Отец перебивается временными заработками, большая часть которых уходит на выпивку и азартные игры. Мать пытается выжить на оставшиеся жалкие гроши. Главное воспоминание о детстве – голод. Это чувство пронизывает все мое существо, заставляет думать только о том, где и как достать еды. Наверное, вы подумаете: а как же соседи, которые могли бы помочь? Но и у них дела идут ничуть не лучше. На дворе конец 1930-х, а затем и начало 1940-х. На какую работу можно рассчитывать в Роксборо? По крайней мере, именно это говорит отец всякий раз, когда мать ругается с ним. Обычно он со спокойным равнодушием выслушивает ее крики, пару минут сидит молча, а потом взрывается. Припадок гнева длится не дольше часа, но за это время дом превращается в настоящее поле битвы, а мать потом еще неделю скрывает синяки под платьями с закрытым воротом и длинными рукавами. Затем она начинает уходить куда-то по вечерам, накрасив губы ядовито-красной помадой. Возвращается мать под утро очень уставшей, кладет на стол несколько смятых, пропахших дымом и алкоголем купюр, а потом часами сидит на стуле, и по ее лицу катятся слезы. Похоже, она занималась проституцией, чтобы хоть как-то прокормить нас, но я не хочу об этом думать. Мама осталась в моих воспоминаниях прекрасным ангелом, которого у меня слишком рано отобрали.

Голод не мог не сказаться на моем здоровье. Недоедание убивает медленно, человек начинает хиреть, сам того не замечая. В детстве я все время болею. У меня астма и бесконечный кашель. Потом начинается лихорадка, которая не проходит несколько недель. Я задыхаюсь по ночам. Мои глаза гноятся, и пелена застилает все вокруг. Потом начинают угасать звуки. Кажется, истощенный организм просто решил, что не стоит тратить силы и слух мне не пригодится. Никто никогда не говорил мне ничего интересного и важного. Как бы я ни кричала, никто не подходит к моей постели, и я замолкаю. Где-то спустя месяц после начала болезни мама отвозит меня в больницу, где ставят диагноз – корь и осложнение в виде глухоты.

Иногда мне кажется, я помню мир звуков, но потом понимаю, что это только призрачные фантазии. Мне лишь мерещится какофония, которую я не ценила раньше. Глухота не стопроцентная, до меня долетают едва различимые отголоски, разобрать которые невозможно. Попробуйте подслушать людей, которые находятся в сотне метров от вас. Вряд ли вам удастся что-то уловить. Такой становится моя реальность, и родители быстро осознают, что у меня мало шансов добиться чего-то в жизни. Глухота и бедность не лучшие условия для старта.

Бетти Лу Битс

Мир погружается в безмолвие. На меня перестают обращать внимание, и я расту, как сорная трава. Никто даже не пытается записать меня в школу, а когда вдруг вспоминают, что пора бы научить меня грамоте и счету, оказывается, что образовательное учреждение не готово принять умственно отсталого ребенка. За год тишины я разучилась говорить, а если у человека отсутствуют речь и слух, его обычно записывают в слабоумные.

Поход в школу на собеседование оставляет сильное впечатление. Вокруг кипит жизнь, все носятся как угорелые и о чем-то без конца говорят, но я не могу разобрать слов. После этого я начинаю охоту за человеческими голосами. Ведущие новостей, соседи или дети, живущие неподалеку, – не имеет значения, кому они принадлежат. Каждый день я отправляюсь на поиски человеческих голосов, чтобы слушать и пытаться понять.

Уже через год никто не замечает моей глухоты, так хорошо я научилась читать по губам. Разве что я никогда не оборачиваюсь, если меня окликают, но это не так уж сильно мешает учебе. А вот друзей у меня нет. Никто не бьет меня в столовой и не запирает в туалете, как это порой происходит в школах, но никто и не зовет играть, не приглашает на ночевку или на пикник у озера. Я живу почти в абсолютной тишине, а чтобы быть услышанной, мне всякий раз приходится изо всех сил напрягать голос. Чаще всего этот крик принимают за истерику.

Мама отчаянно пытается спасти разрушающийся брак. В таких случаях женщины обычно беременеют. У меня появляются брат и сестра, которые теперь отнимают у нее все свободное время и силы. Она больше не может уходить по вечерам, поэтому голод снова протягивает к нам свои липкие лапы. Отец пьет все больше, пока наконец не попадает в больницу. Это так сильно его пугает, что он решает радикально переменить свою жизнь и даже устраивается в исследовательский центр в штате Вирджиния.

Мы перебираемся в небольшой дом в Хэмптоне. По задумке отца, все должно тут же перемениться к лучшему, но на деле переезд еще больше осложняет наше существование. Здесь мы чужие, а в маленьких городках это проклятье. Мама целыми днями сидит и безучастно смотрит в стену, пока жизнь течет мимо. Впрочем, кажется, это всех более или менее устраивает. Но однажды, проснувшись поутру, она буквально кипит энергией. Ей хочется все вокруг сокрушить и переделать. Она начинает с перестановки мебели и покупки новых штор, но потом вдруг заговаривает о планах открыть собственный салон красоты и уехать к морю вместе с детьми. Теперь по вечерам она снова уходит, нарядившись в свои лучшие платья, но утром уже не оставляет на столе смятые купюры. Отец буквально источает злобу, а когда вдруг находит коробку из-под печенья, куда мама складывает деньги на переезд, свирепеет и устраивает ужасный скандал. Через несколько дней он запирает ее в психиатрической лечебнице в соседнем штате. Случается, так поступают отчаявшиеся мужья, когда жена вдруг решает уйти от них. Это лучший способ борьбы с помешательством, которое заключается в том, что в женщине вдруг просыпается желание жить.

Отец запрещает даже упоминать маму в разговорах, и вскоре она как будто перестает существовать для нас. Он работает водителем в исследовательском центре, но большую часть зарплаты тратит на проституток и алкоголь. Я занимаю мамино место и постепенно беру на себя все домашние заботы. Уборка, стирка, готовка, забота о брате и сестре – все это теперь делаю я, глухая девочка, которая очень хочет всем доказать, что она ничем не хуже остальных. Из-за всего этого в школе начинаются проблемы, но учителя стараются делать вид, что не замечают моего отсутствия на уроках. Я не пью, не гуляю с мальчиками и никак не порочу облик заведения. Прямо скажем, таких учеников в государственной школе не так уж много.

Откуда мне знать, что, исполняя роль жены в бытовых делах, рискуешь занять ее место в постели? Кто подумает такое о собственном отце, тем более когда тебе всего-навсего тринадцать? Но однажды он вваливается в дом и с порога начинает кричать на меня, как это обычно происходило у них с мамой, а потом вдруг прижимает к стенке и задирает юбку.

Самое страшное – это не само изнасилование, а то, что утром приходится вести себя так, будто ничего не произошло. И так ежедневно. Ночь укрывает мерзость, а день стирает накопившуюся грязь. Однажды я рассказываю обо всем соседке, но кто поверит глухой девчонке, мать которой отправили в психушку?

Если очень громко кричать, рано или поздно кто-нибудь услышит. Я знакомлюсь с Робертом на вечеринке у озера. Одноклассники приглашают меня то ли из жалости, то ли случайно. Роберт Брэнсон приехал в наш город на пару дней погостить у родственников. Он не знает ни о моей глухоте, ни того, из какой я семьи. Для него я просто хорошенькая блондинка, с которой приятно провести вечер. Мне нравится, что в глазах Роберта я ничем не отличаюсь от остальных и даже кажусь ему чуть красивее некоторых девчонок. Поэтому я готова, не раздумывая, пасть в его объятия и сбежать на другой конец страны. На следующий день мы уже сидим в автобусе, который мчит нас в Техас.

Не самый надежный вариант, верно? Все знакомые намекают на то, что такой брак долго не продлится, но они ошибаются. Роберт любит меня, а я боготворю его. Иногда он напивается и устраивает заваруху, но это никогда не выливается во что-то серьезное. Если ты страдаешь глухотой, то нужно очень громко кричать, чтобы тебя услышали. Когда Роберт нарывается на скандал, я ему не уступаю. Я могу не только наорать на него, но и швырнуть чем-нибудь тяжелым, если он напился или спустил получку на проституток. Он часто тратит деньги на девушек из бара. Это больно ранит, но в юности всегда кажется, что другого такого больше не встретишь. В итоге я прибегаю к испытанному способу удержать мужчину. На дворе 1950-е, замужняя женщина без детей выглядит странно. Окружающие начинают подозревать, что она больна и неспособна родить, а я не хочу, чтобы обо мне такое подумали.

К двадцати пяти годам у меня уже четверо детей. Они сводят меня с ума и лишают желания просыпаться по утрам. На короткий период, пока длится беременность, все вроде бы приходит в норму, но потом мир снова становится черным и беспросветным. Спросите меня, люблю ли я своих детей, и ответ будет утвердительным. Предложите мне от них избавиться, и я сию минуту соглашусь. Разве что Роберта, своего первенца, я бы оставила. К пяти годам он превращается в настоящего мужчину, который бесстрашно выступает в мою защиту. Он готов сразиться не только с соседскими мальчишками, но и с отцом. Ли, Рейчел и Кристи только и делают, что вопят и чего-то требуют. Девочки. Как ни крути, но девочки обречены на то, чтобы всю жизнь доказывать право считаться человеком, пусть даже второго сорта. Они вырастут, выйдут замуж и станут чьей-нибудь собственностью. Дочерей не рожают для себя. Их выращивают, чтобы со временем постараться сбыть в хорошие руки.

Вдруг я осознаю, что целыми днями торчу дома и смотрю в пустоту, пытаясь заставить себя хоть что-нибудь сделать. Но стоит мне встать и приняться за работу, как по моему лицу начинают катиться слезы. Точно так же в свое время вела себя мать, но тогда мне казалось, что виной всему лень и глупость. Я не просто чувствую безысходность – она становится моим вторым именем. Роберт вдруг берет обыкновение исчезать на несколько дней, а потом даже не удосуживается объяснить, где он был. Муж чувствует мое бессилие. А в таком случае мужчина начинает истязать свою жертву. Это что-то вроде инстинкта, который приказывает добить слабого. О подобных вещах не принято распространяться, но так зачастую происходит. Это как с домашним насилием. Не знаю ни одной женщины, которая не испытала бы его на себе, но ведь никто в нем никогда не признается. Вряд ли побои – тема оживленных бесед у клиенток дешевых салонов красоты, сидящих за стеклянными витринами на виду у прохожих. О таком, скорее, многозначительно молчат.

Мы часто ссорились с Робертом, но у кого в семье заведено по-другому? Иногда он поколачивал меня, но и я ему не давала спуску. Все жили примерно так же, не нужно думать, что я чем-то выделялась в этом плане.

Бетти Лу Битс

Однажды, распалившись во время очередной ссоры, я разбиваю об его голову стеклянный кофейник. Подобное происходило не раз, но теперь Роберт реагирует иначе. Муж уходит из дома, хлопнув дверью, а я только через неделю начинаю понимать, что он не вернется. Если мужчина почувствовал твою слабость, то он уже не признает в тебе достойного соперника. Отныне ты жертва. Перестань ею быть, и он просто исчезнет с горизонта. Нельзя показывать слабость, и нельзя ни от кого зависеть. Я осознаю это в тридцать с небольшим, когда у меня на руках четверо детей, которых нечем кормить, и дом, за который нечем платить.

С другой стороны, только сейчас, когда мне перевалило за третий десяток, я начинаю дышать полной грудью. Все свободное время я провожу в дешевых барах для байкеров или в придорожных стриптиз-клубах. Мне нравится, что здесь мужчины воспринимают меня как равную, угощают выпивкой, называют красивой и даже сочувствуют, узнав, что я многодетная мать, страдающая глухотой. Один ухажер сменяется другим. Кто-то помогает оплатить жилье, а кто-то просто покупает немного продуктов. Этого, конечно, хватает ненадолго, но через пару месяцев хозяин местного стриптиз-клуба замечает, что я неплохо танцую, и предлагает работу. Мне уже не стать звездой даже такой маленькой площадки, но мое тело по-прежнему нравится мужчинам, а с помощью косметики можно нарисовать себе то лицо, которое тебе нравится. Да и на сцене всегда выглядишь чуть красивее, чем есть на самом деле.

Всю жизнь я пыталась стать нормальной, но это происходит только сейчас, среди ущербных лишних людей, которые по воле судьбы очутились в захудалом стриптиз-клубе, на обочине дороги, где-то на задворках Техаса.

Какое-то время я наслаждаюсь свободой и тем, какое впечатление произвожу на мужчин, но потом появляется Билл Лейн. Он один из постоянных клиентов бара. Все начинается с того, что мы перебрасываемся парой ничего не значащих фраз, но в один из вечеров я приглашаю его к себе, и с тех пор нам уже не хочется расставаться. Каждый день он отвозит меня в бар, а после смены забирает домой. Поначалу мне даже приятно танцевать так, будто в зале сидит он один. Но потом это приедается и клиентам, и хозяину заведения, а Билли требует, чтобы я бросила стриптиз и при этом зарабатывала столько же. Мы яростно ссоримся, но и примирение у нас такое, что стены ходуном ходят.

Недели через две Билли предлагает мне выйти за него замуж, и я, конечно, соглашаюсь. Детям нужен отец, а женщине муж. Наверное, где-нибудь в Нью-Йорке это необязательно, но в Техасе время застыло где-то в 1911 году. Женщину, которая раздевается перед мужчинами за деньги, здесь никто не станет уважать. Да и Роберт периодически маячит на горизонте, угрожая отобрать детей и спалить дом.

На этом фоне вспыльчивый, но надежный Билли кажется принцем. Он обещает спасти меня из долговой кабалы, в которую я скатываюсь с растущим ускорением. Но уже через месяц он впервые отвешивает мне оплеуху, а еще через два избивает и насилует, называя глухим уродливым ничтожеством. Я слышала эти слова от отца, а потом и от Роберта, но они все так же больно ранят.

Обычно Билли устраивает сцены, когда я собираюсь на работу, хотя теперь я всего лишь официантка. Сначала этому типу не нравится, как прибрано в доме, потом он плюет в приготовленный мною ужин и разглагольствует о том, что я должна быть ему благодарна по гроб жизни, ведь ему пришлось взять в жены глухую стриптизершу с четырьмя детьми. Билли замечает, что я наношу макияж. Разгорается ссора. Я стараюсь не уступать, но передо мной двухметровый верзила с ручищами дальнобойщика. Вряд ли его что-то может сломить или вывести из строя, кроме разве что пули.

Примерно через год я вышвыриваю вещи мужа из дома и подаю на развод. Кажется, это только сильнее заводит Билли. Теперь он повсюду преследует меня. Стоит мне заговорить с каким-нибудь мужчиной, и он, выскочив буквально из-под земли, пытается завязать с несчастным парнем драку. Доходит до того, что шериф идет мне навстречу и подписывает нужный документ, благодаря которому Билли получает ограничительный ордер. Пару дней он действительно больше не маячит у меня перед глазами, но потом, проникнув в дом, видит, что я собираюсь в бар, и устраивает очередной скандал. Дети за всем этим наблюдают. Старший сын пытается как-то его урезонить, но этот негодяй отшвыривает мальчика к стене и принимается бить меня об пол, пока я не лишаюсь сознания. Заметив, что из моей головы течет кровь, Билли вдруг пугается. Немного придя в себя, сквозь завесу боли я различаю, как он кричит моему сыну:

– Что уставился? Не видишь, матери плохо! Помоги ей, позвони в больницу, скажи им, что у тебя мать проститутка!

Я постепенно начинаю осознавать, что со мной произошло, хотя в глазах все еще двоится. Старший сын скулит возле стены, потирая руку, а Билли уже идет к своей машине, припаркованной возле дома.

Помню, как рычу от беспомощности, а потом бросаюсь к прикроватной тумбочке, достаю из ящика пистолет, снимаю его с предохранителя и выбегаю на порог, чтобы рассчитаться с человеком, так долго унижавшим меня. Слышу звук выстрела и глухой стук, с которым оружие, выпав из моих рук, ударяется о ступени. Я слышу.

Билли падает на колени, а на его рубашке проступает огромное пятно крови. В ужасе я начинаю звонить в службу спасения, а потом везу раненого в больницу. Выясняется, что пуля прошла навылет, не задев жизненно важных органов. Билли злорадно смеется надо мной.

– Раз уж берешь в руки пистолет, научись стрелять и не оставляй свидетелей, – с деланым добродушием произносит он, рассказывая полицейским о том, как я на него напала. Я сижу в том же кабинете и пытаюсь вставить хоть слово, но они меня не слышат.

Мы миримся с Билли через пару дней, и он отказывается от всех обвинений в мой адрес. Во время заседания бывший муж невнятно бормочет о том, что «тоже вроде бы некоторым образом виноват в конфликте», а потом прямо в зале суда предлагает мне вновь выйти за него.

Все обвинения с меня тут же снимают, но уже через пару месяцев после нашего воссоединения я снова указываю ему на дверь. На этот раз, побросав все свои пожитки в машину, я сообщаю домовладельцу о том, что съезжаю.

– Сообщите ваш новый адрес хотя бы, чтобы я знал, куда пересылать почту, – говорит хозяин жилища, но я обрываю разговор.

Нет никакого адреса, есть старый трейлер, который я приобретаю у одного посетителя бара. Вот туда мы и переезжаем. Трейлер – не лучшее место для жизни с детьми, но он стоит на берегу озера, и при должном старании из него может получиться неплохой дом с просторной террасой, которую я надеюсь соорудить с помощью навеса.

Я осознаю, что женщина, работающая в стриптиз-баре и живущая в трейлере, – не образец для подражания. Но не все, кто так живет, находятся на дне. Для некоторых – это тихая гавань, понимаете?

Бетти Лу Битс

Мне помогает обустроиться Ронни Трелколд, молодой парень, с которым я знакомлюсь в баре. Он кажется спокойным и надежным, поэтому я быстро принимаю его предложение, надеясь, что с этим человеком сумею поставить детей на ноги. Он нигде не работает, живет на пособие, и поэтому ничто не мешает ему заниматься воспитанием. Поначалу он действительно изображает хорошего отца и примерного мужа, но потом догадывается, что я зарабатываю в баре не только трудом официантки. Однажды он врывается туда и видит, как я танцую с обнаженной грудью. Стащив меня со сцены, Ронни пускает в ход кулаки. В результате побоев я еще неделю не могу встать с кровати.

– Что ты так стараешься, думаешь, клиентам не все равно? В таком случае они не стали бы спать с глухой старухой, – говорит он всякий раз, когда видит, как я крашусь.

Ронни не намерен разводиться и не требует, чтобы я уволилась. Он просто унижает меня каждую секунду. В его словах нет ничего, кроме зависти и ненависти.

Мужчины так просто не уходят. Они предпочитают изводить тебя, пока ты не попытаешься покончить с собой или разделаться с ними. Однажды, вернувшись из бара, я в изнеможении сажусь на кровать, а Ронни начинает по привычке допекать меня. Он распаляется все сильнее, но у меня нет сил ответить. Он бьет меня о стену, а затем задирает юбку и насилует на глазах у детей. Мне остается только тихо скулить на полу. Утром он ведет себя так, будто ничего не произошло. Все повторяется. С восходом солнца все стараются делать вид, что все случившееся накануне – всего лишь морок, ночной кошмар. Вот только я все помню и не намерена ничего прощать.

Ронни собирается куда-то, а я пью кофе и наблюдаю за тем, как он натужно пытается шутить. Проходит десять или пятнадцать минут, на экране телевизора сменяется пара музыкальных видео. Я ставлю чашку на стол, беру пачку сигарет и ключи от машины. Ронни требует, чтобы никто, кроме него, не курил в доме, поэтому я обычно делаю это, сидя в машине. Я выкуриваю одну сигарету, вторую… Муж выходит на проезжую дорогу, ведущую к озеру. Отсюда до озера не больше мили, поэтому он ходит туда пешком. Через лобовое стекло я слежу, как его массивная фигура уменьшается, а вместе с тем он становится менее страшным и опасным. Это больше не огромный бородатый здоровяк, который будет уместно смотреться на ринге для реслинга, это всего лишь маленькая фигурка, которую в моих силах уничтожить. Достаточно просто сбить его с ног, и я выиграю бой. В следующую секунду я уже жму на педаль газа и выезжаю на дорогу. Ронни всего в паре сотен футов от меня. Разогнаться не удается, но он все же падает, разбивает лицо и ломает ногу.

Конечно, Ронни грозит мне судебным иском, но я припоминаю ему, как он насиловал меня на глазах у детей. Это пугает его, и он соглашается разойтись мирно, а я даю себе слово больше никогда не допустить того, чтобы мужчина меня унижал. Я живу в своем трейлере, воспитываю детей на собственные средства. Так с какой стати мужчины продолжают считать меня своей собственностью? Почему смеют мне диктовать, что делать и как жить?

Наверное, с этой минуты во мне поселяется острая ненависть к противоположному полу. Я жду от них удара под дых. Как бы добр мужчина ни был при знакомстве, рано или поздно его истинная сущность вылезет наружу. Настанет час, когда он изнасилует тебя, а утром ты будешь делать вид, что ничего не произошло. Но мне и в страшном сне не могло привидеться, что они переключатся на моих детей.

Дойл Баркер появляется в моей жизни почти сразу после развода с Ронни. С виду это тихий и спокойный мужчина сорока с лишним лет. Жена выгнала его из дома, по всей видимости, из-за пристрастия к проституткам и стриптиз-клубам, и ему негде жить. Когда мы начинаем встречаться, он обитает в дешевом придорожном отеле неподалеку от Амарилло. Через пару недель после нашего знакомства он переезжает в мой трейлер. Поначалу Дойл кажется идеальным мужем. Впрочем, все как всегда. Он отдает мне всю получку, а по выходным возит детей в пиццерию. Я не задумываюсь над тем, почему лица дочерей мрачнеют, когда я упоминаю его в разговоре. Они молчат. Все делают вид, что ничего не случилось, а я не замечаю той звенящей тишины, какая царит в доме по утрам. Я привыкла к ней, она не кажется мне чем-то особенным.

Мы с Дойлом довольно часто ссоримся, но потом быстро миримся. Несколько месяцев все идет более или менее нормально, пока однажды, проснувшись ночью, я не иду выпить воды. Дойл стоит рядом с кроватью спящей дочери и гладит ее между ног. От неожиданности я шумно втягиваю воздух, и он в ужасе поворачивается. Встретившись со мной взглядом, Дойл одергивает руку, но с этого мгновения все идет наперекосяк. Мы не говорим об этом случае, но я все время помню о нем, начинаю присматриваться к этому человеку и намекаю на ночное происшествие в каждой перебранке. Он всякий раз трясется и выбегает на улицу, чтобы продышаться, а возвращается глубоко за полночь.

Проходит время, и я стараюсь стереть из памяти пережитый кошмар. У меня почти получается, но однажды я застаю его за тем, как он, зажав дочери рот рукой, стягивает с нее трусики и пытается изнасиловать. Я устраиваю скандал и намереваюсь вышвырнуть его на улицу, но в ответ он грозит мне психушкой и заявляет, что не собирается никуда уходить.

– Кому поверят, как думаешь? Глухой проститутке, стрелявшей в одного мужа и переехавшей на машине второго? Смеешься? Да я завтра же обращусь в отдел опеки, и у тебя заберут детей, а еще скажу на суде, что ты невменяемая истеричка, и потребую отправить тебя на принудительное лечение. Отгадай, с кем останутся дети и кто будет жить в твоем гнилом трейлере? – Дойл произносит это с гадкой улыбкой на губах.

Мое замешательство явно доставляет ему удовольствие, и нет никаких сомнений в том, что он сделает все в точности так, как говорит.

Мы с дочерью хороним Дойла на заднем дворе. Не имеет значения, кто занес лопату над его головой. Ни секунды не жалею о том, что он умер. Через пару недель я продаю его грузовик. На эти деньги мы живем, наверное, пару месяцев, покупаем кое-что из бытовой техники и чиним моторную лодку, на которой сын рыбачит. Иногда мы сдаем ее в аренду кому-нибудь из туристов.

Шериф несколько раз интересуется, куда подевался Дойл, но в городе его практически никто не знал, он был чужаком, исчезновение которого никого особо не беспокоит. Взрослый одинокий мужчина, судьба которого может волновать лишь его родственников. Но Дойл ненавидел бывшую жену, а с родителями за все время нашего знакомства не общался ни разу, так что переживать о его смерти некому.

На какое-то время я отказываюсь от идеи замужества. Я зарабатываю неплохие деньги в баре, разношу напитки топлес, заклеив соски задорными кисточками, развлекаю мужчин смачными шутками и иногда провожу с кем-нибудь из посетителей ночь, но чаще – только пару часов. Мне уже за сорок. Я больше не выступаю на сцене, а по утрам мне все сложнее приводить в порядок лицо. По телевизору любят показывать звезд, которые в сорок или пятьдесят выглядят так, будто только что окончили колледж, но у обычных людей нет таких возможностей. Кожа на лице грубеет от косметики, на ней появляются пигментные пятна и шрамы. Расширенные поры превращаются в настоящие кратеры. Под глазами виднеются мешки, которые невозможно скрыть, а шею перерезают кольца морщин. В баре мне удается изображать ту же субтильную девчонку, но не подумайте, что я никогда не смотрюсь в зеркало и не замечаю, как постепенно превращаюсь в старуху.

Дети повзрослели, но до сих пор живут со мной. Они неплохо учились в школе. У них все в порядке с внешностью и мозгами. Но ничем выдающимся ребята похвастаться не могут, а значит, практически не имеют шансов вырваться из богом забытого городка. Дочери выйдут замуж за кого-нибудь из завсегдатаев бара, а сын проработает всю жизнь на лодочной станции, по выходным рыбача на том же озере.

Я всегда старалась защитить своих детей от всякого такого, ну вы понимаете. Конечно, я бы не смогла оплатить учебу в колледже, но никому не позволяла издеваться над ними, как издевались надо мной.

Бетти Лу Битс

Однажды я встречаю Джимми Битса – толстяка в неопрятной куртке и с сальными шутками на все случаи жизни. Моему новому знакомому уже к пятидесяти, так что на юных стриптизерш ему остается только глазеть. В дешевом придорожном баре девочки сами решают, для кого танцевать. Джимми редко попадает в зону их интересов, так как по нему видно, что деньжат у него не водится. Парень занимается грузоперевозками. У него есть бывшая жена и, похоже, не менее бывшие дети. Если честно, то поначалу он кажется идеальным вариантом для того, чтобы вместе встретить старость, так что мы быстро съезжаемся.

Джимми находит общий язык с моим старшим сыном Робертом, так как оба любят рыбачить. Спустя пару месяцев они даже покупают новую моторную лодку. Это подарок, который муж делает самому себе на нашу свадьбу. Неделю или две мы проводим на озере, а потом Джимми возвращается на работу и снова принимается развозить газировку по магазинам. Ему не нравится это занятие, но никакого другого заработка здесь не найти.

Дальше все происходит по тому же сценарию, что и с Дойлом. Через пару месяцев мы начинаем ругаться. Я стараюсь не давать слабины, но однажды оказываюсь не готова к ссоре и сдаюсь без боя. Он кричит из-за какой-то ерунды, а я сижу перед зеркалом, и слезы градом катятся из моих глаз, размывая очертания предметов и оставляя черные подтеки от туши на щеках. Я не слышу криков, но вижу, как краснеет лицо мужа, как на его виске появляется пульсирующая вена, а рот произносит все более страшные оскорбления. Джимми вопит о том, что я уродливая, глупая, глухая старуха, которая выглядит смехотворно в своих шортах, и что он делает мне одолжение, ложась со мной в постель. С тех пор муж так часто повторяет слово «ничтожество», что я почти начинаю смиряться с ним.

А в одну из ночей я вижу, как Джимми подкрадывается к моей дочери и начинает щупать ее, гладить и раздевать. Она спит или притворяется. Так проще. Утром все равно придется делать вид, что ничего не произошло, так не лучше ли не просыпаться. Ужасно это говорить, но в тот миг я ей завидую. Ее молодость и красота еще десятилетия будут кружить мужчинам голову, а я – ничтожество без единого шанса на счастье.

Наверное, наши ссоры закончились бы тем, что я просто выбросила бы его вещи на свалку в паре кварталов от дома, но однажды он напивается и набрасывается на мою дочь в присутствии Роберта. Я не могу спустить это с рук, не имею права. Я читаю по губам сына о том, что случилось. Рассказанное им невозможно стереть из памяти. Если вы стали свидетелем взрыва или ограбления, то можете притвориться, что ничего не видели. Даже если вы были в компании пятерых человек. Это работает до тех пор, пока кто-то из этих пятерых не захочет обсудить увиденное, пока полицейский не спросит о том, что вы знаете.

Дочери на время уезжают. В трейлере только я с сыном и муж. Я прошу Роберта уйти на несколько часов, и он все понимает. Мой мальчик возвращается поздно ночью, я протягиваю ему лопату, и он, не произнеся ни слова, копает могилу на заднем дворе. Я застрелила своего мужа, потому что не видела другого выхода.

Сын помогает мне устроить все так, будто Джимми пропал без вести, отправившись рыбачить на лодке. Всю неделю полиция исследует озеро в поисках трупа, а потом мне приходит письмо из страховой компании. Оказывается, фирма, в которой работал муж, застраховала его жизнь на сто тысяч долларов. Это большая сумма, а значит, потребуется дополнительная проверка, и будет проведено тщательное расследование.

Сын помогал мне во всем. Как бы он сейчас ни пытался вывернуться. Он помогал во всем, если не сказать больше… Я не жалею ни о чем, каждый закопанный на моем дворе мужчина заслужил свою участь.

Бетти Лу Битс

Сто тысяч долларов. Эти деньги способны изменить мою жизнь. Их хватит на покупку дома и безбедную старость. Я тотчас превращаюсь в городскую знаменитость. Одни завидуют, другие притворно сочувствуют, третьи сыплют проклятьями. Хозяин бара даже просит меня какое-то время не выходить на работу, чтобы не будоражить публику.

– Посетители должны чувствовать себя лучше тех, кто их обслуживает, а если им приносит напитки без пяти минут миллионерша, это сложно сделать, – поясняет он.

Рано или поздно дети предают своих родителей. Это называют взрослением. Так происходит со всеми, но в моем случае это означает смертельную инъекцию. Кто-то подкидывает шерифу письмо с обвинениями в мой адрес. Живи я в настоящем доме, никто бы не обратил внимания на анонимку. Но у меня трейлер. Полиция приходит с обыском и вскоре находит достаточно улик, чтобы арестовать меня. Я рассказываю обо всем, что в действительности произошло, но дети дают показания против меня, а присяжные не слышат моих объяснений. Никто не слышит.

* * *

Бетти Лу Битс была арестована в 1985 году. Суд приговорил ее к смертной казни. Приговор привели в исполнение 24 февраля 2000 года. До последнего она не признавала своей вины, утверждая, что убийства совершали ее дети, а она всего лишь помогала им прятать тела. Однако соответствующих доказательств представлено не было.

Ужасное детство, насилие в семье и вынужденная отчужденность от мира сделали из Бетти инфантильную зависимую личность, которой была свойственна позиция жертвы. Брак и рождение детей не заставили женщину повзрослеть, а вот уход мужа серьезно повредил ей психику. Впервые в жизни Бетти оказалась предоставлена сама себе, и это ввергло ее в переходный возраст длиною в жизнь. Ей нравилось заигрывать с общественным мнением и идти наперекор социуму, при этом у нее развился демонстративный тип копинг-стратегии. Сталкиваясь с проблемой, Бетти предпочитала кричать о ней так громко, как только сможет, привлекать к себе максимальное внимание окружающих в надежде на поддержку общества. Будучи нарциссической натурой, но не имея склонности к манипуляции, Бетти своим поведением лишь отдаляла от себя людей. В свое время сцена стриптиз-клуба спасла ее от нищеты. С тех пор при малейшей опасности она начинала вести себя демонстративно, устраивать скандалы и истерики, которые усиливались из-за наследственного маниакально-депрессивного психоза.

Деструктивное детство и юность влияли на выбор партнеров, от которых она всегда ждала лишь предательства, подлости и унижений. Мужья с лихвой оправдывали эти ожидания. В итоге у женщины сформировалась четкая стратегия: если кто-то покушается на твою жизнь, нападай в ответ, усиливай запугивания и проклятья. Она грозила мужьям огнестрельным оружием, и это работало какое-то время. Ранила их из пистолета, и это тоже оказывалось действенным. Но лишь до определенного момента. И вот тогда она начала убивать. Этот способ тоже какое-то время был эффективным, но каждый следующий спутник жизни был способен на все более страшные поступки и все быстрее заслуживал от Бетти «наказания». Она прекрасно осознавала свои действия, но до последнего дня была уверена в собственной правоте, считая убийства лишь самообороной и защитой детей.

Часть II. Мотыльки

Этот тип убийц является своего рода разновидностью черных вдов. Они предпочитают уничтожать своих многочисленных половых партнеров, однако меркантильный интерес здесь отходит на второй план, первичен мотив мести. Зачастую мотыльками становятся женщины, пережившие сексуальное насилие в юном возрасте. Обычно у них хорошо развиты фантазия и способность к деперсонализации, они стараются отгородиться от жертв, обезличить их. Практически всегда в этом случае наблюдаются признаки сексуальной девиации.

4. Femme fatale. Мария Тарновская

(1877–1949) Российская империя, Европа, Аргентина

Анна Виванти, невзрачная женщина сорока с лишним лет, мечется по дому в поисках нужных вещей в дорогу. Она только что получила разрешение посетить итальянскую тюрьму в Трани. Нужно проехать всю страну, чтобы увидеться с русской преступницей, любимое развлечение которой – подстрекать к убийству или в крайнем случае доводить до самоубийства своих многочисленных любовников.

– Ты с ума сошла? Это же дьявол в юбке! Зачем вообще говорить с людьми вроде нее? – возмущается муж, узнав о планах супруги.

Конечно, Анна и слушать его не хочет. С юных лет она мечтала писать, и у нее довольно рано стало кое-что получаться. Ее статьи печатали в крупных изданиях, а критики даже хвалили начинающего автора за дерзкие и хлесткие формулировки. Но ей было уже двадцать с небольшим, и в перспективе маячила незавидная жизнь старой девы. На Анну обратил внимание мужчина, ставший впоследствии ее мужем, а заодно и проклятьем. Он настоял на том, чтобы жена прекратила заниматься ерундой, посвятив себя домашнему хозяйству и воспитанию детей. Он любил повторять: «Вот дети подрастут, и будешь писать свои книжонки на старости лет».

Кто бы мог подумать, что годы пробегут так быстро. Дети уже достаточно взрослые, чтобы не нуждаться в материнской заботе ежечасно. Все последние месяцы Анна целыми днями, как завороженная, следит за хроникой судебного процесса по делу Марии Тарновской. После того как этой ужасной женщине вынесли приговор и отправили за решетку, Анна отважилась написать в администрацию тюрьмы с просьбой разрешить ей поговорить с преступницей. И вот сейчас пришло судьбоносное письмо. Разве в такой ситуации будешь слушать гневные доводы?

– Она с помощью гипноза заставляла людей убивать и грабить. Таких нужно вешать, а не книги про них писать, – не унимается муж, наблюдая за тем, как Анна носится по квартире.

– Тарновская никого не убивала, а ей дали восемь с лишним лет тюрьмы, – холодно напоминает Анна, зная, что ее слова только разозлят супруга.

Тарновскую считают порождением дьявола, ведьмой, которая чужими руками сживала со свету людей. Лишь немногие робко напоминают о том, что судебный психиатр назвал ее умалишенной. Имя преступницы становится нарицательным. Буквально все газеты каждый день публикуют все новые и новые чудовищные подробности ее злодеяний, но никому и в голову не приходит дать слово этой холодной, бесстрастной, красивой, но отталкивающей женщине.

Анна выслушивает увещевания докучливого мужа, пока раскладывает вещи по чемоданам. Трани, небольшой городок на юге Италии, известен тем, что там находится крупнейшая тюрьма страны. Перед самым отъездом Анны взывать к ее здравому смыслу начинают дети, а затем и подруги, которые считают, что у женщины помутился рассудок на старости лет, раз она вдруг возомнила себя писательницей. В Трани Анна приезжает, уже изрядно наслушавшись подобных разговоров, и поэтому очень сдержанно реагирует на предостережения сотрудников исправительного учреждения, оформляющих последние бумаги, благодаря которым ей будет позволено поговорить с опасной русской.

Лишь спустя несколько дней безумных скачек через бюрократические барьеры Анне все же удается попасть в комнату для привилегированных посетителей тюрьмы. Спустя пару часов ожиданий к ней приводят красивую моложавую женщину с живыми глазами и скромной улыбкой. Мария одета в простое платье, какое выдают всем немногочисленным заключенным женского пола. Ее волосы убраны в аккуратный пучок, но пара прядей все же выбились из него и будто случайно, но от того не менее бесстыдно обрамили лицо. Мария кажется девушкой, которая еще не знает тягот супружества. Однако эта дама в разводе, у нее двое детей, и она променяла вполне счастливое существование на сомнительную долю содержанки. Впрочем, Анна как никто понимает, что семейная жизнь для женщины часто оборачивается проклятьем.

– Рада наконец с вами познакомиться. Знаете, в газетах столько писали о процессе, но вы так никому ничего и не рассказали. Я подумала, было бы неплохо послушать историю с вашей точки зрения.

В комнате на секунду воцаряется неловкое молчание. Мария пристально и немного иронично разглядывает посетительницу. Анне становится неуютно от этого взгляда темных глаз, обрамленных пушистыми ресницами. Даже в тюремном платье и безо всякой возможности прихорошиться ее собеседница выглядит слишком красивой. Анне всегда делалось неудобно в присутствии таких женщин. Казалось, будто она оскорбляет их своим присутствием.

– Ну что ж… Меня зовут Мария Тарновская, и единственное, в чем я виновата, так это в том, что всегда хотела быть равной мужчинам, но оказалась лучше их, – надменно произносит женщина и изображает подобие улыбки, при этом ее глаза остаются темными и холодными.

В суде, когда я спокойна, меня называют циничной; если бы я плакала и теряла самообладание, мои слезы назвали бы крокодиловыми. Никто не подозревает, что я переживаю. Разве я в самом деле авантюристка, преступница, убийца, какой меня изображают? Если я не являюсь конкуренткой на приз за добродетель, то все, по крайней мере, убедятся, что я больная слабая женщина, а не мегера и не демоническая натура.

* * *

Мария Тарновская

Я появляюсь на свет в 1877 году в Полтаве, в семье графа Николая О’Рурка. Это знатный и древний род. Конечно, все гордятся этим фактом, особенно мама, которая куда более простого происхождения. Меня воспитывают в соответствии с тем, какая судьба уготована женщине в нашей среде. Отец же всегда с удовольствием берет меня на охоту и учит математике. Мне кажется, он всегда хотел видеть во мне сына, потому что радовался всякий раз, когда видел, как меня увлекают мужские занятия.

Когда меня отправляют в институт благородных девиц, я впервые осознаю, как бедно на самом деле мы жили все это время. С детства мне прочили лучшего мужа, который будет по меньшей мере голубых кровей, но на деле я бесприданница, а значит, вряд ли могу рассчитывать на сколько-нибудь достойную партию.

Скромность, покорность и смирение – вот те добродетели, которым нас обучают. Да только не они привлекают мужчин, вовсе не это пробуждает в них страсть. Любовь – привилегия куртизанок, а благочестивые жены обречены на вечные страдания, от которых на их лицах появляется скорбная складка возле губ. Они не умеют улыбаться, не должны даже помышлять о веселье. Их удел – страдания при родах и воспитание детей. У женщины два пути: быть женой или проституткой. Так учат в институте благородных девиц, очевидно, полагая, что всякая выберет первое. А что, если отказаться от выбора вовсе? Я быстро понимаю, что можно оставлять мужчине надежду на согласие, балансируя на грани, но не выходя за нее.

Возвращаясь домой на пару летних месяцев, я всякий раз отмечаю, как постарел за это время отец, а вместе с тем вижу, какое беспокойство он испытывает, наблюдая изменения в моем облике. Я становлюсь девушкой, притягиваю взгляды мужчин. Подобное ранит сердце каждого любящего отца.

– Запомни, малышка: мужчина должен не колеблясь убить или умереть за тебя, если потребуется. Когда придет время выбирать супруга, ищи того, кто готов отдать за тебя все, – говорит он мне однажды, и этот совет навсегда остается в моей памяти в отличие от других, наверное, намного более благоразумных.

Киев конца XIX века богат на события светской жизни. Повсюду шумят балы, расцветают литературные салоны и, конечно, бурлят театры. Именно в театральных фойе, с их тяжелыми портьерами и богатой лепниной, принято знакомиться с лучшими молодыми людьми города. Но у меня нет такой возможности. Для выхода в свет нужно иметь красивые наряды, дорогие духи и тому подобное. Если ты не выглядишь соответственно, на тебя будут шипеть все эти мегеры – добропорядочные жены состоятельных господ. Еще несколько лет назад они были в том же положении, что и я, а сейчас считают своим долгом сделать мой путь наверх еще более трудным.

Тарновская не имеет никакого сходства с теми портретами, которые в иллюстрированных изданиях находят нужным печатать. Ее лицо из тех, которые неуловимы для фотографии. На мой взгляд, Тарновская – настоящая барыня, в полном смысле слова «гранд-дама». В ней чувствуется аристократизм происхождения. Я понимаю ее чары, понимаю то обаяние, которое она производит на мужчин, с нею сталкивающихся. К тому же не стоит забывать, что это – русские, а они как-то иначе думают, иначе чувствуют, нежели мы. Не будем их судить; во-первых, потому что судить всегда рискованно. А во-вторых, потому что мы наверняка ошибемся.

Габриэль Режан, актриса

Я никогда не встречала понимания у женщин, а в институте благородных девиц это становится особенно заметным. На старших курсах большинство девушек находятся в схожем со мной положении и поэтому вынуждены постоянно искать средства к существованию.

Жизнь в институте скучна и однообразна. Большая часть дня посвящена учебным занятиям, а в свободное время воспитанницы читают романы и мечтают о великой любви. Желание любить так сильно, что девушки порой очаровываются друг другом, за неимением достойных лиц противоположного пола. Когда о таких вопиющих случаях становится известно администрации, случаются скандалы, за которыми обязательно следуют слезы, истерики и позорное отчисление. Впрочем, все эти увлечения обычно завершаются сами собой по окончании института.

Я стараюсь всем понравиться, но другие институтки сторонятся меня, а классная дама недолюбливает. Лишь только мужчины всегда проявляют ко мне интерес, и я всегда соглашаюсь на свидания и прогулки в точном соответствии с тем, как нас учат. Нельзя отвергать потенциальных женихов, всегда лучше оставлять луч надежды. Никогда нельзя произносить что-то однозначное, ведь это слишком по-мужски. Нужно говорить уклончиво, чтобы мужчина сам мог додумать ответ, который его устроит. Подбирая достойного мужа, чьей собственностью ты готова стать, не стоит затягивать, так как есть опасность превратиться в «демивиерж», или даму полусвета. В таком случае вместо того, чтобы стать чьим-то имуществом и сосудом для будущих наследников, ты вынуждена будешь сдавать свою красоту в аренду по сходной цене или окажешься на содержании у какого-нибудь второсортного чиновника. Нужно хранить невинность, ведь только взаимная клятва в церкви является поистине достойной за нее ценой, но следует демонстрировать легкую пресыщенность удовольствиями и страстями, казаться искушенной в вопросах любви до той степени, чтобы это не начало выглядеть порочным.

Я поступаю в соответствии со всеми этими правилами, но вслед мне шепчут: «демивиерж». Никто не объясняет, что это слово значит вовсе не порочную деву, которая познала все виды похоти, сохранив при этом девственность. Неужели вы думаете, что обязательно забираться в дебри чужих отношений, чтобы людская молва могла поставить на человеке ярлык? Демивиержками зовут тех, кто оставляет мужчинам надежду, манит, но никогда не приближает. Любую яркую девушку, которая приковывает взоры, начинают называть полудевой лишь за то, что она оказалась лучше других, ведь если так, то красавице место на Ямской улице, а не в приличном обществе. Девушке не подобает выделяться, ей надлежит быть ровно такой же, как все. В те времена меня ужасно ранит это прозвище. Я просыпаюсь среди ночи от кошмаров, в которых это слово слышит мой отец или муж, лица которого во сне никогда не удается разглядеть.

Я вижу это лицо на одном из вечеров, куда нам с подругой удалось украдкой пробраться. Потом меня будут обвинять в распущенности и корысти, говорить, что в мужчинах меня всегда интересовали только деньги, но это не так. Конечно, Василий неотделим от своего положения и состояния, но меня привлекает даже не его богатство, а манера поведения. Он привык швырять деньгами направо и налево, устраивать званые вечера и тратиться на женщин с Ямской. Он родился в семье, где деньги никто никогда не считал. Его отец, унаследовавший успешный сахарный бизнес, однажды установил у себя в имении фонтан, из которого вместо воды лилась водка, а потом хохотал, наблюдая за тем, как гости напиваются и падают замертво. Эту сумасбродную выходку он позволил себе, когда ему было двадцать, но и спустя несколько десятилетий слава о том фонтане была жива.

Василий сразу обращает на меня внимание, а я влюбляюсь в него до беспамятства. Мы гуляем в парках, посещаем театры, он приглашает меня в закрытые увеселительные заведения Киева, попасть куда девушке вроде меня не стоит и мечтать. На одном из вечеров официанты разносят на подносе клубнику. Слишком простое угощение для такой роскошной пирушки. Мой избранник подносит к моим губам ароматную ягоду. Вкус у нее крайне странный. У меня холодеет внутри, а потом начинает кружиться голова. Клубника вымочена в эфире. Это потрясающее вещество, способное превратить вашу жизнь в ярчайший волшебный сон.

Проходит неделя или две, прежде чем родители узнают о наших встречах. Конечно, было заранее понятно, что отец не одобрит моего выбора. Но я даже представить себе не могла, как яростно он воспротивится моей связи с сыном безродного дельца. Препятствия лишь подогревают наши чувства. Полагаю, мы бы не провели вместе и пары месяцев, благослови семья этот союз. Самолюбие Василия уязвлено, и он предлагает мне руку и сердце, а я без промедления соглашаюсь. Все выглядит так романтично. Я чувствую, что приношу себя в жертву ради любви. Самое интересное, что он думает ровно так же.

– Готов ли ты убить и умереть за меня? – спрашиваю я у него шепотом. Вместо ответа он лишь целует меня и протягивает коробочку с ядовито-красными ягодами.

Несколько дней мы планируем свадьбу, а потом Василий тайком везет меня в церковь, где уже собрались его друзья и несколько моих подруг. Так начинается семейная жизнь, которая поначалу кажется настоящей сказкой. В светских салонах наша яркая пара всегда в центре внимания. Нас притягивают не только шумные балы, где чопорные замужние дамы презрительно кривят губы при виде каждого красивого юного лица, но и куда более интересные увеселения, которые привлекают молодых людей, готовых исследовать грани дозволенного.

Удивительно, но эти грани легко преодолеваются. Мы пробуем кокаин и морфий – проверенные средства от меланхолии, главной болезни века. Они способны преобразить мир, прогнать тоску и скуку, подарить тебе то, о чем ты даже не мечтала. Правда, расплачиваться за эту яркую вспышку радости нередко приходится собственной жизнью. Постепенно чудодейственные снадобья, которые придают лицу особую красоту, а взгляду – порочную томность, подчиняют себе человека, полностью парализуют его волю.

Я замечаю, что Василий стал поглядывать на других женщин. То одна, то другая девица пишет мне гневные или печальные письма, требуя «отпустить его ради их совместного счастья». Спустя некоторое время выясняется, что муж подцепил позорную болезнь. И это происходит, когда я жду нашего первенца! Я устраиваю истерики, грожу лишить себя жизни, бью посуду, но ничего не помогает. Супруг теряет ко мне интерес, очарование запретной любви испаряется в день нашей свадьбы, а ничто другое не может его надолго удержать. Я стараюсь везде сопровождать Василия, но в моем положении это довольно сложно, да и опасно для здоровья. Схватки начинаются, когда мы веселимся в ресторане. Кто-то уводит меня из зала, и я разрешаюсь от бремени в одном из отдельных кабинетов. Василий так и не навещает меня в тот вечер, а узнав, что у него родился сын, просто заказывает всем шампанского за свой счет.

В конце концов я так надоедаю мужу, что, узнав о моей второй беременности, он отправляет меня в имение своих родителей. Его отец, отвратительный деляга, ненавидит меня, считая кем-то вроде дворовой девки. Он и слышать не хочет о том, что я из знатного рода, а мои утонченные манеры и образованность его лишь раздражают. Я пишу мужу по десять писем в день, но в ответ получаю только скупые отписки и просьбы быть поласковее со свекром. Так во мне зарождается и нарастает ненависть к супругу, и я начинаю вынашивать идею, которая в итоге изменит всю мою жизнь.

Мне нужно как-то защититься от свекра, и моим спасением становится Петр, младший брат мужа, который приезжает на несколько дней, но остается навсегда. Юноша мгновенно увлекается мной, а через пару недель уже готов отдать за меня жизнь. Это слишком щедрый подарок, но я принимаю его без особых колебаний. Стоит лишь заверить пылкого влюбленного в том, что я обречена навеки принадлежать другому, и он сводит счеты с жизнью, повесившись в одном из флигелей усадьбы, а я благополучно покидаю это постылое место.

Вскоре после этого умирает и свекор, оставив после себя огромное состояние. Нашему с Василием счастью нет предела. Если раньше мы вечно зависели от благосклонности семьи, то теперь больше не нужно ублажать престарелого сквалыгу, выпрашивая у него деньги и отчитываясь за каждую потраченную копейку. Я с наслаждением снова окунаюсь в светскую жизнь, но и теперь никто из благочестивых жен не воспринимает меня как равную, а муж все так же спускает все деньги на девиц. Это больше не ранит меня, но вызывает отвращение.

И вот в один из вечеров Василий собирается на Ямскую, в дом, где обитают дамы полусвета.

– Я поеду с тобой, – заявляю я, наблюдая за его приготовлениями.

– Боюсь, тебе там не понравится, дорогая, – ехидно хихикает он, но соглашается.

…За фортепиано сидел тапер, слепой старик с исступленным лицом, и мертвыми костяшками пальцев, скрюченных подагрой, играл какой-то «макабр». А на диване вокруг него сидели девицы. У них были неподвижные лица-маски, точно все на свете уже перестало их интересовать. Они распространяли вокруг едкий запах земляничного мыла и дешевой пудры «Лебяжий пух».

Александр Вертинский. «Дорогой длинною»

И вот мы прибываем в один из особняков с извилистыми коридорами и небольшими комнатами, где окна занавешены плотными шторами. Василий тут же куда-то исчезает. Спустя какое-то время я замечаю его в обществе знакомой девицы. Эта неприятная особа с самодовольной ухмылкой поглядывает на меня, видимо, решив, что я имею какое-то отношение к этому заведению, куда не принято приезжать с законными половинами.

– Говорил же, что тебе не понравится, – сконфуженно бормочет Василий, пока я надменно взираю на соперницу.

– Я и правда разочарована. Во-первых, мне шепнули, что кое-кто здесь недавно перенес нехорошую болезнь, а во-вторых, красота твоих знакомых, прямо скажем, сомнительна.

Хотя я произношу эти слова вполголоса, девица, без сомнения, все слышит, но не решается ответить на мой выпад. Муж смотрит на меня с явным интересом, и кажется, в нем снова пробуждается прежняя страсть.

– Пойдем подыщем кого-нибудь посвежее, возможно, тебе кто и приглянется, – говорит он, и мы отправляемся блуждать по полутемным коридорам этого сумрачного особняка, где царит соблазн. Немногие женщины признаются даже самим себе в том, что хотели бы очутиться на моем месте.

* * *

– Полагаешь, я подам на развод и дети достанутся тебе, дорогая? Серьезно так думаешь? Я никогда не допущу этого. Скорее отправлю тебя в лечебницу – там неплохо справляются с женским безумием. Если вдруг решишь затеять процесс, я, пожалуй, именно так и поступлю, – злорадствует мой дорогой муженек во время нашей очередной ссоры.

Отныне моя ненависть к нему неистребима. Она сжигает изнутри, застилает глаза и заставляет вынашивать самые изощренные планы мести. Я убеждаю себя в том, что, лишь будучи замужем или в статусе вдовы, женщина может жить так, как ей заблагорассудится. Однако это не помогает.

Какое-то время я пытаюсь возбудить в муже ревность своими случайными связями, но это только распаляет его страсть. Секс не так интересен, если за ним не стоит интрига. Мои адюльтеры только забавляют Василия, но, когда я знакомлюсь с одной семейной парой, он начинает нервничать. Мужчине я поначалу не слишком приглянулась, но его жена очаровывается мной, и вскоре между нами вспыхивает странный роман, которому наши благоверные даже потворствуют.

Я так сильно ненавижу мужа, что мысли о его смерти посещают меня все чаще. Это решило бы все мои проблемы. Внушительное наследство и страховка после кончины супруга обеспечат мне безбедную жизнь. Развод же неминуемо отберет у меня и детей, и средства к существованию. Я буквально вижу, как спустя месяц или два после расставания Василий приходит в свой любимый бордель на Ямской и замечает там меня, но уже не в качестве клиентки. Он усмехается и покупает час-другой моей жизни, а я день за днем топлю свое отчаяние в дурмане морфия и кокаина. Так все и будет. Василий не раз с насаждением разглагольствовал о том, как печальна была бы моя судьба, не встреть я его на своем пути. Порой спасенные начинают ненавидеть тех, кому они обязаны.

В конце концов, я решаю, что выходом из тупика может стать поединок. Вот бы только заставить моего ненаглядного кого-то на него вызвать. Он никогда не отличался особой отвагой, а к дуэлянтам всегда относился иронично, однако, если кто-то бросит ему вызов при свидетелях, у него не будет шансов отвертеться. Мой муж не имеет никакого отношения к армии и питает неприязнь ко всем видам оружия, а значит, исход сражения предопределен. К тому же власти беспощадны к дуэлянтам. Победитель может рассчитывать на несколько лет каторги. Этого недостаточно, чтобы сгинуть в Сибири, но закон разрешает развестись с осужденным без его согласия. Именно этого мне хочется больше всего на свете. Увидеть, как Василий, больной и сломленный, тщится вернуться в свет, куда ему навсегда закрыта дверь.

Василий меняет любовниц как перчатки и содержит пару борделей. Наследство тает на глазах, но он не собирается отказываться от своих привычек. Даже если нашему сыну будет нечего есть, муж вряд ли заживет иначе.

Я не сижу по ночам, строя дьявольские планы, но смутные мечты начинают приобретать все более отчетливые очертания, когда сам Василий вдруг заявляет мне за завтраком:

– Сегодня утром я видел, как от тебя выходил тот адвокат. Если ты надеешься своим поведением опорочить мое имя, то советую не утруждать себя. Подобными выходками ты ничего не добьешься.

И я понимаю, что это и есть тот единственный шанс вырваться на свободу, который у меня остался. Только так, очернив его, можно добиться развода на более или мене сносных условиях. Нужно выставить его в неприглядном свете. Василий демонстрирует абсолютное безразличие к моим случайным знакомым, но будет ли он так же холоден, если я начну появляться с другим в обществе?

За мной ухаживает один весьма достойный человек, который вполне мог бы стать моим новым супругом, если бы не его нерешительность и слепое следование правилам. Этот человек – граф Павел Голенищев-Кутузов-Толстой. Мужчина теряет голову после нескольких коротких встреч. Я намекаю ему на большее, если только он поможет мне освободиться от деспота-супруга.

День за днем я рассказываю своему ухажеру о том, сколь прекрасной могла бы быть наша совместная жизнь, если бы не козни треклятого мужа. Наконец Павел обещает вызвать Василия на дуэль, но из этого ничего не выходит. Граф так и не решается бросить перчатку, хотя у них и происходит серьезный разговор. Василий только потешается над Павлом и урезает мне в отместку содержание, а потом в очередной раз клянется в любви и предлагает отправиться вместе на европейский курорт. Однако там мы вновь встречаемся с графом, и наш медовый месяц прерывается поединком. Оба дуэлянта остаются целы и невредимы. В итоге пострадавшей стороной оказываюсь только я. Мой дорогой супруг грозится отправить меня на лечение в одну из самых жутких психиатрических больниц Европы. Мужья не забирают оттуда жен. Это место служит своего рода ссылкой для неугодных, где ни у кого нет права голоса, нет имени и будущего.

– Дай мне хоть один шанс, и мы еще сможем все исправить. Снова будем самой яркой парой Киева, будем вместе смущать и восхищать! – кричу я в истерике, но в ответ получаю лишь холодный и насмешливый взгляд.

Мне не остается ничего, кроме как покончить со всем этим разом, и я велю служанке принести пузырек с чудодейственным средством, которое рекомендуется употреблять для лучшего сна. Я знакома с этим веществом. Стоит немного переборщить с дозировкой, и сон продлится вечность. Я выпиваю разом весь флакон и ложусь на кушетку в надежде на легкую и быструю смерть вместо бесконечных мук в лечебнице, но служанка успевает вызвать врача. Сквозь туман я слышу, как муж спрашивает, сколько я еще протяну.

Эскулап вырывает меня из липких лап смерти, а потом уговаривает мужа отложить вопрос о лечебнице до лучших времен, так как мое состояние еще не слишком стабильно. Василий недоволен, но возражать не решается и покупает билет до Киева.

И вот, когда жизнь кажется мне совершенно невыносимой и безнадежной, я встречаю Стефана Боржевского. Этот некрасивый, но смелый офицер уже в день нашего знакомства убеждает меня в том, что готов на все ради любви.

– Мой отец однажды сказал мне, что мужчина должен быть готов убить и умереть ради любимой, так как женщина при замужестве вверяет ему свою жизнь, – шепчу я, когда мы прогуливаемся по опустевшему театральному фойе после третьего звонка.

– Я готов, – кивает он.

Его ответ не заслуживает от меня ничего, кроме снисходительной улыбки. Но в следующую секунду он достает пистолет, приставляет дуло к ладони и нажимает на курок. Раздается оглушительный выстрел, в воздухе пахнет порохом, его рука окрашивается кровью, и мой воздыхатель, взглянув на меня, лишается чувств от боли и шока.

Между нами вспыхивает страстный роман. Я не люблю его, но этот человек излечивает меня от чувства безысходности и черной меланхолии, в которую повергает женщину семейная жизнь с опостылевшим супругом. Поначалу я не замечаю какой-либо реакции со стороны Василия, но потом он начинает насмехаться над безденежьем и наивностью моего избранника. Потом он предлагает мне отправиться в Бад-Киссинген, небольшой курортный городок в Баварии, куда стало модно ездить тем летом. Я понимаю, что все это уловки, благодаря которым муж намерен отвлечь мое внимание от другого мужчины. Я соглашаюсь, но в тот же день отправляю Боржевскому письмо, в котором сообщаю, где проведу целый месяц. Конечно, шанс на то, что он очертя голову бросится за мной, не так уж велик, но я все равно надеюсь на чудо. Разве это так уж несбыточно, что скучающие на курорте мужчины надумают немного пострелять? Кто выйдет победителем в поединке с офицером? Уж точно не кутила, который держал в руках оружие всего пару раз в жизни.

Мне уже начинает казаться, что я больше никогда не увижу пылкого поклонника, когда вдруг замечаю его на набережной.

– А я думал, нам уже не суждено встретиться с вами. Была у меня такая надежда, – произносит Василий, когда мы сталкиваемся нос к носу.

– Доктора рекомендовали мне поехать именно сюда, тут великолепный климат, – парирует Стефан, кивая на свою руку, которая все еще висит на перевязи.

Василий подчеркнуто вежлив, и это выводит меня из себя. Я провожу с Боржевским все свободное время и замечаю, как это ранит мужа, который, однако, умудряется сохранять лицо даже в такой щекотливой ситуации.

Мы возвращаемся в Киев втроем, и Василий запутывается в паутине борделей и морфинистских салонов. Стефан знакомит меня со своим другом Владимиром Шталем и его женой. Мы начинаем повсюду появляться вчетвером, но вскоре скучная супруга Владимира теряет интерес к этим встречам, и я наслаждаюсь обществом двух влюбленных в меня мужчин. Вот бы еще Василий исчез из моей жизни…

– Я тебя прошу, давай начнем с чистого листа, – говорит муж однажды утром.

Но я помню все и знаю, что последует дальше. Мольбы сменятся угрозами, а потом он попросту отправит меня в лечебницу, лишит содержания и запретит видеться с детьми. Есть только один выход – дуэль. Но на это мой муж никогда не согласится по доброй воле. Его нужно вынудить, прилюдно оскорбить и отрезать возможные пути к отступлению. Стефан и Владимир обещают мне в этом помочь, но задуманное не удается.

– Я готов развестись, но только на своих условиях. Дети остаются со мной, а жена больше не получит от меня ни копейки. Если она согласна, то пусть сообщит – лично или через вас, – заявляет Василий Стефану.

– Вас не смущает, что весь город судачит о ваших ветвистых рогах? – с презрительной усмешкой спрашивает Боржевский, но муж лишь хохочет в ответ.

Василию плевать на то, что говорят за его спиной. Его всегда забавляло преувеличенное внимание, с которым к нему относились в свете. Женщина всегда рискует быть изгнанной из приличного общества, стоит ей ненароком стать объектом всеобщего внимания. Мужчина же может позволить себе все, что заблагорассудится, не особо переживая за свою репутацию.

Стефан и Владимир неотступно следуют за мной повсюду, и если поблизости оказывается Василий, то ему нет пощады. Насмешки, которыми его одаривают мои верные вассалы, даже мне кажутся излишне прямолинейными и грубыми. Впрочем, Василий награждает их не менее резкими эпитетами. Мужчины наслаждаются борьбой, но страдаю от этого я. Косые взгляды и слухи перерастают в пренебрежительное отношение, а вскоре меня уже отказываются обслуживать в главном ресторане Киева, точно так же, как в юности, когда я не имела средств заплатить за ужин.

– Хватит сражений. Предлагаю всем помириться, – говорю я наконец мужу. – Вечером поужинаем вместе со Стефаном и покажем всем, что вы добрые приятели, а все прочее – лишь досужие домыслы.

– Если он при мне хотя бы дотронется до тебя, я его убью. Мне все это надоело, – заявляет Василий, и я в точности передаю его слова Боржевскому.

Вечер проходит безупречно. Стефан и Василий соревнуются в галантности, а в конце Боржевский даже запрещает мужу заплатить за трапезу, которая обходится ему в месячное жалованье.

– Давайте завтра пообедаем втроем, и я отплачу вам за щедрость, – говорит Василий на прощанье, а Стефан берет мою руку и чуть дольше приличного целует ее. Весь остаток вечера Василий мрачен и зол на весь мир из-за перенесенного унижения.

– Обещаю, что ничего подобного больше не повторится, – уверяю я мужа на следующий день.

Во время обеда в воздухе поначалу витает напряжение, но после пары бокалов вина все вновь веселы и благодушны. Когда мы уже собираемся покинуть ресторан, Василий задерживается переговорить о чем-то с официантом. Мы со Стефаном выходим на улицу, и тут он страстно целует меня. Я не успеваю что-то предпринять, и в следующую секунду раздается выстрел. Стефан падает на землю, держась за шею, а Василий в ужасе опускается рядом на колени и в отчаянии хватается за голову.

* * *

Личная трагедия человека – повод для ликования толпы. Город буквально сходит с ума. Василий даже застрелить человека с двух шагов не сумел. Совсем обезумев, он сам приходит в полицию и дает показания. Стефан идет на поправку в больнице. Обо мне злословят в гостиных, и все газеты пишут о случившемся. Причем если закон целиком на моей стороне, то общество, как водится, проклинает красивых женщин. Одни их боятся, другие ненавидят. Все сочувствуют несчастному Василию, который тяжело ранил любовника жены из-за ее дешевого интриганства.

Это природный злой гений. Очевидно: только нравственная дряблость окружающих ее людей сослужила ей эту службу, возведя на пьедестал таинственной леди Макбет. Тарновскую я бы защищал с истинным наслаждением; подумайте только, какая гигантская психологическая задача: «Как дошла до жизни такой?»

Николай Карабчевский, адвокат Василия

Только Владимир Шталь остается верен мне, а когда его жена требует, чтобы он прекратил наше общение, выбирает меня, а не свою унылую супругу. Мы едем в Крым, чтобы спастись от сплетен и злословия, но вслед за нами устремляется Стефан. Его выписали из госпиталя, и он тут же бросается за мной. Уродливый и жалкий, он появляется у нас на пороге и требует объяснений, но от перенапряжения лишается чувств, и его увозят в больницу.

– Я не смогу предложить тебе слишком много, но я готов положить к твоим ногам свою жизнь. Как только ты разведешься, мы поженимся и уедем, – говорит мне Владимир в один из тихих вечеров, когда мы ждем вестей из больницы.

Стефан чувствует себя все хуже. Я не люблю этого убогого безумца и не хочу провести с ним остаток дней. Именно этого он будет добиваться, если только очнется от горячки. Если же он умрет, то Василий неминуемо отправится на каторгу, и передо мной будут открыты все двери. Лишь вдова имеет право любить тех, кого хочет, и тратить деньги, на что ей вздумается. Мне остается только ждать вестей в гнетущей тишине. Мое одиночество скрашивает Владимир Шталь, тихий и верный друг, к которому я не испытываю ничего, кроме благодарности.

– Такая женщина, как я, обходится слишком дорого. Какое будущее ты можешь мне предложить? Что случится со мной, если тебя вдруг не станет? Разве что ты застрахуешь свою жизнь, и мне в случае несчастья достанется пара тысяч на то, чтобы хоть как-то свести концы с концами. Я благодарна тебе за верность, но не более, – говорю я Владимиру.

Наверное, кому-то это покажется жестокостью, но разве женщина не вправе просто не любить? Общество оставляет эту привилегию мужчинам, а мы обязаны лишь принимать любовь тех, кто снизошел до нас. Если же честно признаешься в нелюбви, то будешь обвинена в коварстве и жестокости.

Стефан Боржевский умирает спустя несколько дней. Когда мы с Владимиром приходим проведать больного, нам сообщают, что он в агонии. Ему остаются считаные часы. Изменить что-то вряд ли возможно. Началось воспаление мозга, теперь он уже не вполне человек и не понимает, что происходит вокруг. Нас провожают в палату, чтобы мы могли проститься с ним. Передо мной лишь зловонное тело, в котором уже ничто не напоминает моего пылкого воздыхателя.

– Скорей бы он уже упокоился с миром, такой ужасный запах, – говорю я Владимиру, и тот снисходительно улыбается.

Медсестра лишь презрительно поджимает губы и просит нас поскорее выйти. Стефан умирает той же ночью, а мы с Владимиром уезжаем. Бедный Шталь еще надеется на то, что у него есть шанс добиться моей благосклонности, а мне жаль тратить время на столь ничтожного и скучного человека. Я так и заявляю ему. Нас с младых ногтей учат быть честными, так неужели я не права?

Шталь пускает себе пулю в лоб на городской площади. Согласно оставленному им свидетельству, после его кончины мне причитается пятьдесят тысяч рублей. Эти деньги могут помочь в бракоразводном процессе, но окончательно закрывают для меня двери всех приличных домов. Остается только покинуть город, чтобы отправиться в Москву и не участвовать в позорном судебном заседании. Бедный Владимир Шталь! Он застрелился не во имя любви, но от невозможности вернуться к прежней жизни. Его богатая, но жалкая жена больше не хотела его видеть. Карьера чиновника оказалась загублена, а остаться со мной он не мог.

Я уезжаю в Москву вместе с сыном. Благодаря усилиям нанятого адвоката удается убедить Василия отдать мне мальчика. Дочь приходится оставить на попечении мужа, так как он считает, что мое влияние может оказаться тлетворным для нее. Общество полностью на стороне супруга, а мне приходится уступить, чтобы придумать новый план.

Следует признать, что ненависть к мужу занимает и увлекает меня сильнее, чем любовь к кому бы то ни было. Пожалуй, ненависть – самое яркое из доступных человеку чувств. Она сильнее любого наркотика. Именно она направляет меня к московскому адвокату Донату Прилукову и заставляет признаться в том, что я хочу развестись с постылым и порочным супругом.

– Мне стоит поздравить вас с этим или наоборот? – интересуется этот невзрачный человек, рассматривая меня насмешливо из-за очков с круглыми стеклами.

Его цинизм и едкий искрометный юмор сразу располагают к себе и настраивают на деловой лад. Что бы я ни говорила, сколько бы слез ни пролила в его кабинете, в ответ всегда следуют лишь трезвые и продуманные рекомендации.

– Убийство не советую. Даже яды сегодня легко распознают, – заявляет он после моего признания о планах отомстить супругу.

Донат счастливо женат и имеет процветающий бизнес, но тем не менее ежедневно выслушивает меня в своем кабинете. Он бесстрастно наблюдает за моим отчаянием, а потом идет к своей жене, которую, кажется, действительно любит. Увидев, с какой нежностью и заботой он глядит на супругу, я более всего на свете желаю, чтобы и на меня хоть кто-то смотрел с той же теплотой. Спустя неделю я отправляю ему письмо с признанием в любви.

– Я получил от вас письмо, но, наверное, оно адресовано не мне, – заявляет он, когда я в следующий раз являюсь в его контору.

– Ужин вдвоем – это все, о чем я прошу, – тихо отвечаю я, пытаясь не показать, как уязвлено мое самолюбие. Впервые кто-то посмел меня отвергнуть. Оказывается, это ужасно больно.

– Вы желаете развестись с супругом и отобрать все его средства, а ваш предыдущий поклонник покончил с собой, так как не мог вас обеспечить. Боюсь, что и мне это не под силу, – отвечает этот циник.

– Я угощу вас ужином. Как вы знаете, у меня есть деньги, – говорю я, и на это ему нечего возразить.

Первое время я всюду стараюсь платить не только за себя, но и за него. Это так злит Прилукова, что он начинает дарить мне украшения, которые ему явно не по карману. Конечно, это веселит, но мне невдомек, что расплачивается Донат деньгами клиентов, и в итоге вскоре у него возникают проблемы с законом, а потом и с женой.

– Мы можем просто уехать и начать все заново, – предлагаю я однажды. – Если ты заберешь всю кассу, то этого хватит, по крайней мере, на первое время.

– Но это будет означать конец моей карьеры, – ошеломленно шепчет он.

– У тебя есть выбор: оставь меня и возвращайся к супруге, клиентам и их проблемам, живи так же тихо и незаметно, – парирую я. И вот мы уже отправляемся в Алжир, а затем и в Европу.

Мы живем в лучших отелях, ужинаем в дорогих ресторанах и наслаждаемся яркой, экзотической жизнью, которая, как известно, стоит дорого. Адвокат Донат Прилуков, как и все другие мужчины в моей жизни, полностью вверяет мне свою судьбу, а я не привыкла считать копейки и задумываться о бытовых вопросах. Все решения должен принимать мужчина, а предназначение женщины – быть дорогим украшением. Так, по крайней мере, нам внушали в институте благородных девиц. Правда, нам напоминали, что скромность – одна из главных добродетелей. Вот только скромницы обычно нравятся ничтожествам, которым не под силу достойно обеспечить возлюбленную. Такие люди твердят о том, что женщины корыстны, но на деле они не способны даже заплатить за ужин.

Деньги Доната заканчиваются, а вместе с ними он теряет и присущее ему спокойствие. То и дело любовник устраивает скандалы из-за моих якобы неразумных трат, и мне остается только плакать от осознания того, что я оказалась в ловушке.

– Обладай ты хоть каплей благородства, оформил бы страховку и покончил с собой, раз не способен нас обеспечить, – в сердцах бросаю я после очередной ссоры и, хлопнув дверью, отправляюсь слоняться по улицам Венеции.

Здесь на набережной, неподалеку от лучшего венецианского отеля «Эксельсиор», я встречаю Павла и Эмилию Комаровских, пару, с которой была знакома еще в те годы, когда мы с Василием не проклинали друг друга при встрече. Эмилия была в меня влюблена, а ее мужу доставляло удовольствие наблюдать за нашим романом. Сейчас же она с безучастным видом смотрит на прохожих, сидя в инвалидном кресле. Павел, который выглядит подтянутым бравым воякой, завидев меня, радостно машет руками, а затем неловко заключает в объятия. Выясняется, что он добровольцем ушел на войну с японцами, а жена последовала за ним, став медсестрой. Спустя некоторое время Эмилия почувствовала недомогание, но не придала этому значения. День за днем ей становилось хуже, и вскоре она превратилась в тень той яркой девушки, с которой мы были когда-то знакомы. Павлу пришлось оставить службу и посвятить себя уходу за умирающей супругой, благо на то были средства.

– Проблема в том, что умирать она может еще долго. При этом Комаровский достаточно богат, чтобы содержать такую женщину, как я, – бросаю я в разговоре с Донатом и с вызовом смотрю на него.

Я жду, что Прилуков оскорбится и уйдет, поняв, что больше мне не нужен, но вместо этого он пристально глядит на меня и холодно заявляет:

– Раз она больна, то никто не заподозрит в ее смерти ничего особенного. Можно легко приблизить кончину с помощью пары инъекций. Мы ведь в Европе, здесь всегда это было в моде. Это… венецианская традиция, если хочешь.

Необычайно высокого роста, худощавая, элегантно одетая, с благородными чертами лица и сверкавшими жизнью, невероятно живыми глазами, всегда смеющаяся, кокетливая, находчивая и разговорчивая даже в тяжелые минуты. Она раба своей страсти к роскоши, удовольствиям, а следовательно, и деньгам.

Из газетной заметки тех лет о Марии Тарновской

* * *

Эмилия, дни которой сочтены, рада встретить любовь своей юности. Она с улыбкой приветствует меня, когда я прихожу к ним в гостиницу, и с готовностью протягивает руку для укола – я делаю его таким же позолоченным шприцем, каким мы пользовались в те безумные годы на заре наших отношений. От уколов она чувствует себя хуже, но это принимают за естественное течение болезни, поэтому никто не удивлен ее кончине.

– Это ужасно! Она была такой красавицей! Только молю тебя, не давай тревожить тело, пусть его просто подготовят к похоронам! – говорю я Павлу, узнав о смерти дорогой подруги.

Это совет Доната, который всерьез увлечен изучением ядов и за последние несколько недель превратился в моего тайного поверенного. Я не знаю человека умнее, смелее и решительнее, чем он. Во мне растет если не любовь, то благодарность к нему. Мы с каким-то спортивным азартом разрабатываем планы по завоеванию сердца и кошелька Павла. Теперь Донат целиком и полностью руководит процессом, а я становлюсь лишь пешкой в его игре. Прилуков помогает мне влюбить в себя Комаровского, изучает его вкусы и привычки, подсказывает, как предугадывать те желания, которых тот никогда не озвучит. Через неделю после смерти жены Павел делает мне предложение, но я не могу его принять, ведь я все еще замужем, а для того, чтобы развестись, нужно вновь встретиться с Василием. Я смертельно боюсь этого, но Донат убеждает меня в том, что иного пути нет, и вскоре мы с Комаровским выезжаем в Киев.

– Я дам тебе развод только в том случае, если ты отдашь мне опеку над детьми и больше никогда не появишься в их жизни. Посмотри на себя: ты мотаешься из страны в страну, не задерживаясь нигде дольше, чем на пару месяцев. Сын тебе только мешает, – говорит мне Василий, и впервые вместо злости я слышу в его словах здравомыслие.

Я соглашаюсь, хотя и виню себя за это до сих пор. Но тогда это решение мне кажется верным. Комаровский не рад тому, что у меня есть сын, хотя и не показывает этого, а я надеюсь, что вернусь за детьми через год или два и увезу их в Европу.

Павел везет меня в свое родное имение в Орле. Это огромное поместье, где проходят лучшие приемы в округе. Я и не подозревала, что в этом городке может существовать какое-то подобие светской жизни. Здесь, в тихом провинциальном раю, есть только два человека, которых с уверенностью можно назвать хозяевами жизни: Павел Комаровский и его друг Николай Наумов, который тут же без памяти влюбляется в меня. Павел занимается делами, а мне доставляет удовольствие то, с каким подобострастием на меня смотрит его друг детства. Осмелившись же на более решительный шаг и получив мое благоволение, мужчина полностью вверяет мне свою жизнь и обещает рабски повиноваться во всем. Я покидаю поместье, взяв с Наумова обещание о том, что он не сдвинется с места без моего указания. Он остается с мыслью, что это произойдет очень скоро. А я покидаю город, зная, что этому не бывать. Хоть общество и не дозволяет женщине постельные утехи без любви и надежды на замужество, большинство из нас знакомы с этим видом отношений. Обычно мужчины относятся к таким интрижкам с легкостью и безразличием, ну а моя холодность распаляет их страсть.

Вскоре мы снова возвращаемся в Венецию. Павлу приходится уехать на какое-то время, чтобы уладить пару деловых вопросов, а я остаюсь в городе каналов и дворцов вместе с Донатом и своей верной помощницей Эльзой. Они живут в разных номерах одного отеля. Прилуков увлечен составлением планов по устранению Комаровского. Но все это не кажется чем-то ужасным или отвратительным. Это всего лишь игра. Нужно заманить мышку в ловушку, вот и все. В нашем случае необходимо заставить Павла написать завещание в мою пользу и оформить страховку, которую в случае смерти мне должны будут выплатить. Это распространенная практика, в особенности если по каким-то причинам нельзя заключить официальный брак, а мужчина обеспокоен тем, в каком положении окажется возлюбленная после его смерти. Эти вопросы, конечно, курирует Донат, ведь он лучше, чем кто-либо, разбирается в юридических документах. Он намерен подкараулить Павла в одном из темных переулков Венеции и попросту убить. Никто не будет проводить тщательное расследование смерти иностранца. На это весь расчет. Однако если выяснится, что после кончины Комаровского я получу огромное состояние, то любой следователь обоснованно заподозрит меня в причастности к убийству, а затем очень скоро выйдет на Доната, которому в России грозит тюрьма. В Венеции Прилуков живет по поддельному паспорту. Есть еще одна проблема: можно застраховать жизнь от серьезной болезни и даже суицида, но не от убийства, то есть у страховщиков будет вполне законное основание для того, чтобы не платить.

– Мне кажется разумным включить в страховку пункт о насильственной смерти, – говорю я агенту на встрече, где присутствует и Комаровский. – В Венеции столько случаев, когда людей убивают ради часов или бумажника. Эти узкие улицы как будто созданы для подобных преступлений.

– Я могу обсудить с начальством этот пункт в договоре, но мне он кажется странным и не вполне разумным. Даже подозрительным, если хотите. Смейтесь сколько угодно, но, по моему опыту, клиенты обычно просят включить те положения, которыми собираются воспользоваться.

– Что вы себе позволяете?! – Я почти перехожу на крик, а страховщик вдруг переводит все в несмешную шутку о коварстве любящих женщин.

Комаровский почти не слушает агента. Он чувствует себя неуютно, сидя на слишком низкой и мягкой кушетке, в окружении цветов, косметики и прочей ерунды, которая обычно заполоняет любое жилище при появлении в нем женщины. Это не мой дом, здесь я не чувствую себя свободно. Напротив, каждую секунду мне приходится быть настороже, каждое мгновение, проведенное здесь, – это каторга. Павел не чувствует моего напряжения, не вспоминает о жене, которая посвятила ему всю себя. Он полностью во власти тех чар, которые мягко окутывают человека в первые дни влюбленности, а потом начинают постепенно убивать.

– Всем сердцем жду, когда мы наконец покончим со всеми этими юридическими тонкостями, душа моя. Тогда начнется другая жизнь. У тебя больше не будет тайн от меня, ты станешь моей по праву, – мечтательно говорит мой потенциальный супруг, когда страховщик наконец покидает апартаменты.

Мне приходится на некоторое время закрыть глаза, сосчитать до десяти и вспомнить о том, что в паре кварталов отсюда находится гостиница, где живут Донат и Эльза. Их дальнейшие действия полностью зависят от того, что я сейчас скажу и сделаю. Каждый вечер мы обсуждаем наши отчаянные и отнюдь не законные планы. Мне неприятны все эти разговоры. Полагаю, и Эльзе тоже. Но Донат, кажется, совсем обезумел. Как будто, сидя в своей московской юридической конторе, он только и ждал, когда ему встретится человек, который оценит его таланты по достоинству и назовет гением.

Не нужно считать меня ведьмой или гипнотизером, скажите кому-либо о том, что он гениален, и этот человек будет полностью в вашей власти. Сила этой ворожбы зависит от того, сколько раз ему говорили такие слова. Если вы будете первой, то в вашем распоряжении окажется раб, готовый на все ради мимолетной улыбки. Если же он привык к лести и комплиментам, то морок быстро рассеется. Так случилось с Василием, который видел во мне вовсе не ту женщину, какой я представала перед другими. Удивительно, но его судьба волнует меня по сей день. Я искренне любила этого человека и так же страстно, по-юношески возненавидела.

Лишь оказавшись в своем скромном номере, я могу успокоиться и поразмышлять. Иногда, впрочем, я вместе с Донатом и Эльзой езжу в Вену вопреки желанию Павла, который пока еще не стал моим полноправным хозяином. Для меня этот город – тихая гавань, куда я возвращаюсь всякий раз, когда жизнь загоняет в тупик.

Моя дорогая Мария!

Вчера, когда я расстался с тобой, я все обдумывал. Как бы лучше устроить дела согласно твоему желанию, которое для меня священно. Не думай, что только один Трубецкой тебе предан и готов пожертвовать для тебя своей жизнью. Комаровский все для тебя готов забыть. Верь ему, как он тебе верит. Что касается страховки – будет все сделано, как ты требуешь. Если сегодня не приедет инспектор страхового общества «Мутуал Лиекс», тогда мы обратимся в общество «Нью-Йорк». Единственная причина, почему я прошу тебя подождать, – это для твоей же пользы, так как ты получишь больше денег. Дорогая моя, верь, что я все сделаю для тебя. Люби меня хоть немножко, тогда ты получишь все, о чем ты мечтаешь.

Твой Комаруля.

P. S. Прежде, чем ты уедешь в Россию, все будет исполнено, а именно: первое – завещание будет утверждено. Второе – страховка сделана. Третье – все препятствия удалю, для того, чтобы мы могли с тобой обвенчаться.

Если тебе еще что-нибудь надо – приказывай, моя радость! Тебе отказа быть не может. Ты – вся моя жизнь, мое существование.

Твой навсегда П. Комаровский.

Малютка, как я тебя люблю!

Из письма Комаровского Марии Тарновской

– Мне надоело ждать, когда все разрешится, – заявляет Донат, едва мы оказываемся наедине.

Прилуков жаждет смерти Комаровского сильнее, чем кто-либо. Он говорит, что виной всему необходимость делить меня с другим мужчиной, но это не так. Ему просто хочется закончить начатое, выиграть в рулетку, не более того. Чувства ко мне для него лишь стимул, но никак не причина. Да и чувствами эту связь сложно оправдать. Он не может вернуться в Москву, потому что там его ждет тюрьма, не может начать свое дело в Венеции, потому как у него нет соответствующих связей и документов. Благодаря мне у него появляется цель и занятие, которому можно посвящать все время. Но это не любовь и даже не страсть. Это болезненная зависимость вперемешку с уважением.

– Через пару дней документы будут готовы. Но не убивать же его! Если тебя поймают, это может бросить тень на меня, – произношу я, устало прикрыв глаза.

– Ради тебя, дорогая, я не готов умереть, но вполне могу убить, – отвечает Донат, маскируя галантностью издевку. – Или у тебя есть надежный человек для того, чтобы воплотить задуманное?

Донат не более надежен, чем любой другой. Но кто из желавших во имя любви покончить с собой был способен на убийство?

– Ты говорила, в тебя влюблен друг Комаровского? Лучшего претендента не найти, – заявляет неожиданно Донат, и я понимаю, что его душа куда чернее, чем можно было предположить.

Наумов. Этот смешной молодой человек готов на все ради меня. Стоит написать ему хотя бы слово, и он примчится тотчас же. Я так и поступаю. Всего лишь одна телеграмма, и через пару недель он уже ждет меня в венецианском кафе. Я без утайки рассказываю ему о Комаровском, о его планах поработить меня и заставить жить по своей указке. Живописую в подробностях о том, как этот человек был готов поднять руку в минуты ссоры, и о том, как однажды, напившись до беспамятства, взял меня силой. В моих словах нет ни слова лжи. Нет сомнений – Комаровский ослеплен страстью, но для меня он лишь человек, который может быть полезен. Так бывает. Наверное, это прозвучит высокомерно и аморально, однако женщина вовсе не обязана любить мужчину, даже если он потерял из-за нее голову. Я стала для Наумова той, в кого он хотел влюбиться, и он поддался соблазну всецело подчиниться мне и не думать о последствиях.

– Если твоя любовь действительно сильна, ты уничтожишь этого человека, какая бы тесная дружба вас ни связывала, – резюмирую я, и глаза несчастного темнеют от ужаса.

Донат ни минуты не верит в то, что Наумов решится на убийство. Признаться, и у меня есть сомнения в этом, но наблюдать за драмой, которая разворачивается на моих глазах, весьма увлекательно. Всякий раз, когда Комаровский бросает в мой адрес что-то нелицеприятное, помыкает мной или издевается, я вспоминаю о том, какая судьба его ожидает.

Все получается ровно так, как я задумала. Наумов приходит к своему приятелю, они приветствуют друг друга и общаются без свидетелей. Спустя какое-то время слуги слышат выстрелы. Горничная вбегает в комнату и видит, как гость причитает над телом хозяина квартиры, распластавшегося посреди гостиной. Никто даже не думает задержать нападавшего. Донат и двое нанятых им детективов неустанно следят за Наумовым, но муки совести в молодом человеке слишком сильны.

Мы с Донатом уславливаемся встретиться в Вене, в небольшом кафе рядом со зданием оперного театра. Здесь готовят прекрасную выпечку и ужасный кофе. Полиция задерживает меня в купе поезда. Наумов вот уже несколько дней рыдает в отделении полиции, рассказывая о том, что я его очаровала и лишила рассудка. Донат тоже выгораживает себя. Только Эльза, верная служанка, всегда с восхищением и завистью наблюдавшая за моей жизнью, молчит на протяжении всего процесса. С такими же чувствами смотрите на меня вы, моя дорогая Анни.

Я не образец добродетели, но никогда и не стремилась выдать себя за кого-то подобного. Так поступали все эти благообразные великосветские жены, которых я в свое время встречала в салонах, где они предавались страстям. Мне ничуть не жаль мужчин, поддавшихся соблазну и вверивших свою жизнь в чужие руки. Ведь так просто делать то, что тебе велят. Не нужно отвечать за последствия, не нужно думать. Просто следовать чьим-то инструкциям бывает приятно, но это подходит далеко не всем.

Что мне оставалось? Моей единственной целью всегда было жить собственной жизнью, делать то, что считаю нужным, не оглядываясь на требования общества и не будучи чьей-либо очаровательной игрушкой. Мужчины всегда стремились завладеть мною. Они позволяли мне управлять ими, но одновременно мечтали запереть на все замки и скрыть от чужих глаз. Их восхищение объясняется тем, что они не могли меня заполучить. Демивиержка… Мне знакомо это прозвище и то смешанное чувство ненависти и брезгливости, каким сменяется страсть, когда объект переходит в их полное распоряжение. Никто из этих мужчин не испытывал ко мне истинных чувств. Буквально через час после ареста они уже говорили господам полицейским, что это я заставила их грабить и убивать.

* * *

Выйдя на свободу, Мария Тарновская вскоре знакомится с русским офицером и под вымышленным именем уезжает в Буэнос-Айрес. История не сохранила сведений о судьбе ее очередного избранника, но уже через пару месяцев после приезда в Аргентину Мария выходит замуж за Альфреда де Вильмера, с которым открывает совместный бизнес по продаже тканей, бижутерии и одежды. Вместе с этим человеком она проживет более двадцати лет.

Жизнь этой женщины пришлась на переломную историческую эпоху. В начале ХХ века в России начинает зарождаться некое подобие свободы отношений. Браки все реже заключались по договоренности и все чаще – под влиянием чувств и страстей. Очарование порока и декаданса на закате империи побуждало людей скользить по краю. Алкоголь, наркотики, эксперименты в сексуальной сфере – подобное во все времена интересовало молодых людей по всему миру. Создавались многочисленные произведения литературы, живописи и кинематографа, посвященные очарованию порока. В моде оказались цинизм и сарказм в сочетании с острыми, яркими чувствами, которые доселе не были дозволены. Не стоит думать, что раньше никто не влюблялся и не принимал вызовов на дуэль, но об этом предпочитали застенчиво молчать. В начале ХХ века все изменилось. Этот период вполне можно назвать первой волной сексуальной революции, за которой, правда, последовал период массовой эмиграции.

Мария Тарновская с детства имела сниженную способность к эмпатии в сочетании с явно выраженными чертами психопатической личности. Она стремилась понравиться, впитывала как губка все уроки, которые преподало ей общество. Обладая острым умом и наблюдательностью, Тарновская ловко считывала каждый сигнал и жест, быстро научилась вести себя так, чтобы нравиться мужчинам. Общество не давало женщине возможность реализовать себя где-то, помимо семьи, однако уже приготовилось разрешить ей свободные отношения вне брака.

Мария слышала, как молодые люди и девушки хвастаются друг перед другом числом обожателей, которые пытались покончить с собой ради них. Фатализм был в моде. Людям свойственно приукрашать действительность. Тарновская усвоила это и начала воплощать в жизнь. Не нужно обладать каким-то сверхъестественным талантом, чтобы довести до самоубийства человека влюбленного и очарованного. Достаточно нехитрых манипуляций, на которые никогда не пойдут люди с развитой эмпатией. Другое дело, если ближний не вызывает в вас хоть сколько-нибудь значимых чувств. Как вы отнесетесь к известию о том, что какой-то неизвестный покончил с собой на станции подземки и теперь движение поездов приостановлено? Подавляющее большинство не испытает ничего, кроме досады и раздражения. Именно так Мария относилась ко всем самоубийствам и дуэлям, ко всем страстям, которые бурлили вокруг ее персоны.

Казалось бы, нельзя вменять в вину отсутствие любви, но именно за это по большому счету Марии пришлось отсидеть в тюрьме восемь лет. Здесь важно уточнить, что, обладая сильным и властным характером, она притягивала мужчин, которым хотелось, чтобы ими повелевали. Социальные стереотипы требовали от них мужественных поступков ради любимой женщины, но таким людям нужно говорить, какие именно действия надлежит совершить. На судебном процессе по делу мужа, а затем оказавшись на скамье подсудимых, Мария находилась в уязвимом положении. Она действительно нуждалась в помощи и защите, но именно в этот миг морок развеивался. Влюбленные в роковую femme fatale мужчины вдруг видели перед собой слабую и растерянную женщину, а этот образ рождал в них лишь брезгливость и неприязнь.

Не стоит думать, что Мария была напрочь лишена эмпатии. Она от души ненавидела мужа, пытавшегося ею манипулировать, искренне симпатизировала Донату Прилукову, а впоследствии прожила больше двадцати лет в счастливом браке. Сильная, деятельная натура Тарновской реализовывалась в аферах и полукриминальных интригах, потому как другого применения своим талантам ей было не найти. Мужчины видели в ней лишь ту, кого себе нафантазировали. Мария прекрасно научилась создавать о себе нужное впечатление, а ее избранникам не хотелось иметь дело пусть не с самой идеальной, но настоящей женщиной. Им требовался роковой идеал.

Ее привязанность возникала вместе с появлением совместной деятельности, какой-то общей цели. С Прилуковым они были увлечены аферой, а с господином Альфредом Вильмером – заботами о магазине. Человек с психопатией часто склонен к манипуляциям, а искренние отношения ему проще строить на формальной основе. Если такой индивид может объяснить себе цель общения с кем-то, ему значительно проще сблизиться с человеком вплоть до возникновения симбиотического союза. Такие люди легко понимают значение слова «субординация», чаще других находят себе друзей среди сослуживцев и коллег. Мария искренне влюбилась в первого мужа, но быстро разочаровалась в нем из-за его поверхностного характера. Долгое время она как будто соревновалась с ним в цинизме, и маска постепенно прирастала к ее лицу. Тарновская начала видеть в мужчинах врагов, противников, желающих затащить ее в капкан брака. Личности же, подобные Прилукову, не казались ей опасными, и с ними она могла быть самой собой, не замечая постепенного сближения.

Остается лишь подивиться судьбе этой обольстительницы. Благодаря тому, что времена менялись и общество позволяло женщине все больше, Мария наконец нашла применение своим криминальным талантам в легальном поле. Тарновская – это классический пример черной вдовы по социально желательному принципу. Ее асоциальное расстройство личности из дезадаптивной формы перешло в адаптивную. Вероятно, тому способствовало длительное пребывание в тюрьме. Долгие годы Тарновская металась из города в город, из страны в страну, везде оставаясь чужой и отверженной, что лишь усиливало расстройство личности. Заключение заставило ее вновь вспомнить навыки создания длительных отношений с не всегда приятными ей людьми. Однако об излечении здесь говорить не приходится. Расстройство личности – это целый набор характеристик, который неизменен и не является болезнью. В данном случае мы имеем дело с парадоксально плодотворной когнитивно-поведенческой терапией, растянувшейся на восемь лет. За это время она вновь научилась строить взаимоотношения не на основе сексуального интереса, выучила новые манипулятивные техники, позволившие ей впоследствии обрести свое место в социуме.

5. Я вернусь. Эйлин Уорнос

(1956–2002) Мичиган, Колорадо, Флорида (США)

В комнату для допросов вводят блондинку неопределенного возраста. Светлые спутанные волосы выжжены дешевой краской. Лицо и тело покрыты ожогами, шрамами и пигментными пятнами. Так выглядят женщины, живущие в трейлерных парках. Они устали воевать с нищетой и предпочли алкогольную анестезию, с помощью которой легче дожидаться смерти. Женщина не знает, как держать себя на людях, но если кто-то прячет свой страх за улыбкой, то она явно привыкла маскировать его агрессией. Заключенная тут же принимается отчитывать конвоира, так как он слишком грубо пристегнул ее наручниками к столу для допросов. Тот начинает огрызаться, но его останавливает офицер, который пришел провести допрос.

– Будь повежливее, – говорит он.

Конвоир замолкает и непонимающе смотрит на полицейского. Офицер бросает взгляд на сидящую за столом женщину и вопреки всем протоколам выходит из помещения.

– Эй, что ты делаешь? – спрашивает его напарник, который должен записывать беседу на видеокамеру, чтобы потом на суде ни у кого не возникло желания забраковать показания. – У тебя вообще есть план допроса?

– Я просто выслушаю ее. Каждому нужно, чтобы его хоть однажды кто-то выслушал, а у нее вряд ли когда-нибудь была возможность выговориться.

– Ну да, конечно, – с сомнением в голосе отвечает напарник и дружески хлопает коллегу по плечу. Тот, кто работал в мужском коллективе, прекрасно знает, что этот жест означает жалость и предвкушение провала.

Детектив открывает дверь комнаты для допросов и, прежде чем сесть на свой стул, подходит к арестантке и набрасывает ей на плечи куртку.

– Зачем это вы? – тушуется она.

– Тут прохладно, вы можете замерзнуть, – поясняет полицейский и обезоруживающе улыбается. Ему жаль эту женщину. Сколько бы людей она ни убила, жизнь явно ее не щадила.

– Что именно вы хотите узнать? – спрашивает заключенная, которая сейчас вдруг действительно растерялась. Она привыкла всегда быть готовой к бою, но, похоже, никогда не была окружена заботой.

– Вашу историю. Просто расскажите о себе, а потом мы уточним детали.

* * *

Людей вроде меня в Чикаго или Нью-Йорке называют белым мусором. Афроамериканцы могут оправдывать свои неудачи цветом кожи, а мне не досталось даже этого. Я не монстр, не чудовище, какой меня привыкли описывать в газетах и на телевидении. Слава и деньги нашли меня в камере смертников. Неплохой финал, вот только меня так никто и не услышал. Получив популярность, вы понимаете, что вам никто не собирается внимать. Слышат не тех, кто говорит, а тех, в чьих руках микрофон. Никогда не задумывались об этом?

Я появляюсь на свет 29 февраля 1956 года в Рочестере, это пригород Детройта. Проклятый пригород проклятой столицы штата – Детройт начал неважно себя чувствовать примерно к моменту моего рождения. Так что, возможно, журналисты и правы. Я действительно исчадие ада.

Моя мать, Диана Кэтлин Уорнос, уже к четырнадцати годам так жаждала сбежать из дома, что вцепилась буквально в первого попавшегося парня. Лео Дейл Питтман почти на пять лет старше, но такое редко смущает влюбленных. Они сбегают в другой город, женятся, подделав разрешение от родителей, а через несколько месяцев рождается мой старший брат Кит. Еще через два года Диана беременеет мною. Не нужно думать, что такие ранние браки обречены. Эти двое становятся братом и сестрой. Просто дети, которые растут вместе и занимаются сексом. Так бывает.

Спустя несколько лет после начала супружеской жизни мать замечает, что ее благоверный слишком пристально наблюдает за детьми, в основном – чужими. Это кажется странным, но вообще-то ее больше волнует то, что он ни черта не зарабатывает и пропивает все пособия. За месяц до моего рождения отца арестовывают за попытку изнасилования семилетнего ребенка. Конечно, это ужасно, но ведь все случилось до моего появления на свет. Поняв, что Лео грозит большой срок, Диана заочно разводится с ним и уезжает к родителям в Трой. Спустя пару дней, проведенных в обветшалом, пропахшем сигаретами, алкоголем и рвотными массами доме, она решает, что нам с Китом здесь будет лучше, и отчаливает на все четыре стороны. Утверждается, что женщина всегда ищет себе мужа, похожего на отца, верно? Так говорят по телевизору. Может, это и не всегда работает, но с моей мамой все было ровно так. Она умудрилась найти парня с психозом и педофилией, развившимися на фоне алкоголизма. Это потом судебный психиатр даст такое заключение, когда папочка повесится в своей камере.

Короче говоря, рада представить вам моего дедушку. Ларри Джейкоб, сорокапятилетний алкоголик, всю свою жизнь проживший на пособие по безработице. Бабушка Айлин, которой на ту пору исполняется сорок, предпочитает ни на что не обращать внимания, за исключением вечерних ток-шоу, конечно. Она всегда одета в заляпанное мешковатое розовое платье в цветочек, без конца курит и вещает нам с братом о том, как нас ненавидит и как мы вместе с нашей матерью испортили ей жизнь. Ларри обычно проводит большую часть дня перед телевизором, а потом в дом вваливается кто-нибудь из его друзей и усаживается рядом с ним на тот же диван. Они начинают беседовать так, будто не расходились вчера, а просто Ларри долго не отвечал на последнюю фразу. С каждым днем и с каждой репликой их разговор становится все более злым и жестким. К вечеру дед со своим приятелем приходят к мысли о том, что стоило бы избавить землю от женщин, гомосексуалов и темнокожих. Вот тогда они двое стали бы миллионерами, а Америка вновь обрела бы былое величие. По их мнению, все проблемы начались с того, что женщины получили право голоса, а темнокожих освободили от рабства. Если честно, мне не приходит в голову сомневаться в истинности этих слов лет до тридцати. В школе я обычно слышу что-то подобное, да и клиенты всегда говорили так же.

На самом деле мы с Китом растем как сорняки. Впрочем, родные сыновья Ларри и Айлин растут примерно в тех же условиях, разве что их никто не окликает всякий раз, когда они открывают дверь холодильника. Они старше нас на десять лет и мало интересуются нашими проблемами, а мы предпочитаем не обращать на них внимания. Трава всегда пробивается сквозь бетон, если только ее не топтать ногами. Мы тоже раз за разом оказываемся там, где детям быть не следует, выживаем там, где жить невозможно. Большую часть времени я провожу перед телевизором. Как и любому ребенку, мне нравится смотреть разные передачи. По всем каналам крутят фильмы с Мэрилин Монро, транслируют интервью и репортажи о ней. Каждый раз, глядя на эту женщину, я улыбаюсь. Она так хороша, так восхитительна, что иногда в своих мечтах я представляю ее своей мамой. Ведь на самом деле эта звезда тоже не Мэрилин Монро, а Норма Джин, официантка из глубинки. Став старше, я даже мечтаю стать актрисой или хотя бы официанткой, как Мэрилин.

Наверное, лучше бы на нас попросту никто не обращал внимания, но Ларри все-таки частенько вспоминает о том, что мы с братом живем в его доме. Помню, мне лет пять. Я иду к холодильнику за соком, когда дед и его друг вдруг подзывают меня к себе.

– Эйлин, ты хорошая девочка? – спрашивает Ларри. Я, конечно, киваю, надеясь на сладкое со стола. – А чем докажешь, что ты хорошая девочка?

Я пожимаю плечами, а приятель Ларри, водитель грузовика, довольно гогочет, обнажая желто-черные пеньки зубов.

– Вот давай попрыгай, чтобы доказать. – Ларри откидывается на стуле и отхлебывает пива из бутылки.

Я начинаю скакать как заведенная, а они заливаются диким улюлюканьем, и мне хочется прыгать все быстрее и выше, чтобы их смех становился громче.

– А теперь снимай футболку и прыгай, – говорит приятель Ларри.

По телевизору идет одно из тех вечерних шоу с записанным смехом зрителей, и как раз в эту секунду раздается громогласный хохот зала. Кит выходит из комнаты, и мне почему-то делается неловко от происходящего.

– Чего застыла? Делай, что сказали. Или ты нехорошая девочка? – спрашивает Ларри, глаза которого наливаются кровью.

Так всегда происходит, прежде чем он вдруг разозлится по-настоящему. Я медленно и нерешительно мотаю головой. Я просто не знаю правильного ответа. Как нужно поступить?

– Хорошие девочки всегда делают то, что им говорят, а плохие получают за свои выходки по первое число, – довольно поддакивает гость.

Я медленно стягиваю с себя футболку и начинаю подпрыгивать. Они удовлетворенно смеются, а я стараюсь все больше, как будто это чрезвычайно важно сейчас.

Теперь такое случается довольно часто. Иногда Ларри, а иногда и кто-то из его друзей просит меня сделать что-нибудь этакое. Я не вижу в этом ничего предосудительного… Лет до тридцати. Откуда ребенку знать, как поступать правильно, а как – нет? Из фильмов и сериалов? Но там не показывают настоящую жизнь. Ее можно увидеть только в передачах, которые идут после десяти вечера, правда, в них людей изображают кем-то вроде животных из зоопарка. Наверное, жители Чикаго или Нью-Йорка не в курсе, как существуют обычные люди. Кстати, многие обитатели мегаполисов выросли в таких же одноэтажных домах из контейнеров, в хибарах, где вечно не хватает воды, чтобы вся семья могла принять душ. Но чем дальше они от своего родного дома, в котором отсутствует водопровод, а иногда и электричество, тем быстрее тускнеют их воспоминания о детстве. Как бы там ни было, по ящику тоже вечно твердят о том, что девочки должны быть послушными. Да, наверное, проще всего обвинить во всем телевидение.

Мне всегда нравилась Мэрилин Монро, я хотела быть на нее похожей, хотя бы в чем-то. Когда она появлялась на экране, все как будто становилось легче, воздушнее и красивее. Из-за нее я впервые перекрасила волосы в светлый цвет. От этого мало что изменилось, но мне казалось, я стала немного красивее.

Эйлин Уорнос

Так продолжается на протяжении всех лет жизни с Ларри и Айлин. Мы с Китом учимся быть незаметными и послушными, не пытаться что-то изменить, понимаете? В маленьких городках учат только одному – покорности. Так должна пройти вся наша жизнь, равно как и жизнь наших одноклассников, друзей и всех обитателей богом забытого Троя. Маленький дом на две комнаты, сколоченный из какого-то строительного мусора. Купленный за три доллара на гаражной распродаже стол, который постепенно умирает во дворе. Гора немытой, загаженной мухами посуды. Айлин в своем вечном балахоне с цветочками. Продавленный диван и дряхлый телевизор. Из всего этого и состоит наша жизнь.

Сколько себя помню, я все время хочу есть. Порой это желание на время затихает, а временами я готова продать душу дьяволу ради бургера. Заметив, что я голодна, Ларри в такие минуты никогда не дает мне еды. Айлин иногда подкармливает нас с братом, но если это видит дед, то начинается дикий скандал.

Однажды мы с Китом натыкаемся на заброшенный дом в лесу. До него можно добежать за пять минут. Эта сторожка служит нам сначала шалашом, а потом и убежищем. Сюда я удираю каждый раз, когда Ларри напивается. По нескольку дней я остаюсь совершенно одна, и, пожалуй, это лучшие моменты моей жизни.

Чтобы заработать, я мою машины на заправке, пока меня не замечает банда местных ребят. Они давно «закрепили» это место за собой и обещают убить каждого, кого увидят хотя бы в миле отсюда. На самом деле ничего смертельного не происходит: они просто поколачивают смельчаков вроде меня. Пару раз все даже сходит мне с рук, но потом меня все же хватают. Приходится поклясться им, что я больше никогда даже не приближусь к заправке. Но у меня нет других возможностей заработать.

Несколько раз нас навещает служба опеки, чтобы проверить условия, в которых мы с Китом живем. Им никогда нет дела до того, как мы себя чувствуем и всего ли нам хватает. Они прекрасно понимают, что ни черта не хватает. Если даже родителям мы не нужны, что уж говорить о бабушке с дедом? Социальный работник хочет убедиться только в одном – живы ли мы, чтобы поставить крестик или галочку на своем бланке. Один раз он не застает нас дома, а Ларри понятия не имеет, где его внуки. По правде говоря, дед в таком состоянии, что не смог бы сказать и кто мы с Китом такие. Нас все же находят и отправляют в приемную семью.

Возможно, есть те, кто берет на воспитание трудных подростков для того, чтобы помочь им или чтобы сделать мир лучше. Наверное. Я таких не знаю. Приемные родители, к которым меня отправляют, неплохие люди, но их не волнуют мои проблемы, они просто хотят получать пособие. В этом нет ничего зазорного, это просто плата за их услуги. Обычно люди тихо ненавидят свою работу и мечтают уйти с нее пораньше, а прийти попозже. В моем случае приемные отец и мать ненавидели меня не сильнее, чем иные свою работу. Это не та ярость, в которую иногда впадал Ларри. Это обычная неприязнь к назойливым и скучным обязанностям. Мы с Китом тоже не испытываем теплых чувств к нашим благодетелям. Не из злобы, не из желания вернуться в убогий одноэтажный дом на окраине Троя, а просто потому, что так принято. Трудные подростки, которых взяли под опеку, обычно стремятся сбежать из дома. Хотя бы ради того, чтобы их кто-нибудь пошел искать. Никто никогда этого не делал, но детскому сердцу свойственно надеяться. Мы сбегаем и возвращаемся в Трой несколько раз подряд, а потом служба опеки сдается и разрешает нам остаться с бабушкой и дедом.

Мне одиннадцать лет, когда я начинаю зарабатывать на жизнь. Мы с компанией проводим время у озера. Несколько человек отправляются прыгать с заброшенной вышки, а я остаюсь у костра вместе с тремя парнями.

– Том, одолжишь мне пять баксов? – спрашиваю я одного из них. Мне известно, что ему вчера выдали карманные деньги. Он знает, что я вечно хочу есть и на еду мне приходиться добывать деньги самой.

– А чем отдавать собираешься? – хохочет он. – Покажешь сиськи, тогда дам. Можешь даже не возвращать долг.

Второй парень хихикает и искоса на меня поглядывает. Сейчас уже не помню его имени. Зачем вообще запоминать чьи-то имена?

– Серьезно, чего тебе стоит? Я видел, как ты перед Ларри раздеваешься, чем я хуже?..

Я встаю и стягиваю с себя футболку. Они оба немеют, то ли от страха, то ли от неожиданности, но уж точно не от возбуждения. В тот миг мне кажется, что я сделала что-то дурное, хотя и повела себя как послушная девочка. Ведь верно?

– Где мои пять баксов? – спрашиваю я, когда мне надоедает смотреть на их застывшие физиономии.

Уже на следующий день один мальчишка зовет меня покурить на задний двор школы и предлагает пару сигарет, если я задеру футболку. Хорошая сделка.

Когда я опускаю топ, парень все еще продолжает пялиться, а джинсы на его ширинке топорщатся.

– Поможешь? – спрашивает он, протягивая целую пачку.

Мне двенадцать. Наверное, в Чикаго, Нью-Йорке или другом подобном месте подобные рассказы кажутся чем-то вроде репортажа из джунглей, но это не так. Мы все, несколько сотен учеников государственной школы города Трой, живем одинаково. Все окна однотипных одноэтажных хибар, сколоченных из фанеры и гнилых досок, зашторены, и за каждым из них мужчины пьют дешевый алкоголь, колотят своих жен и насилуют детей. Не стоит обманываться. За каждым.

С того самого дня, как я заработала свою первую пачку сигарет, все меняется. Я этого не замечаю. Это сейчас, когда каждый день проходит в ожидании того, как тебя проведут по белому коридору, начинаешь вспоминать и понимать. Поначалу все это забавляет. Я провожу время в компании с парнями из школы, а иногда кто-то из них предлагает мне заработать пару баксов или пачку сигарет. В один из удачных дней мой заработок составляет десятку, и моему счастью нет предела. Однажды Том, тот самый парень, первым предложивший мне задрать футболку, отводит меня в сторону и просит сделать ему минет.

– Том, я устала, давай завтра поговорим, – отвечаю я, закуривая сигарету. Он начинает уговаривать меня, но чем больше канючит, тем сильнее это раздражает. – Хватит, Том, сказала же, – морщусь я.

Парень вроде бы продолжает что-то говорить, но, когда я делаю шаг в сторону, он вдруг хватает меня за руку и грубо прислоняет к забору.

– Ты кем вообще себя возомнила, принцесса? Что сказали, то и делай, – шипит он, расстегивая штаны.

Я пытаюсь сопротивляться, но за это он с силой бьет меня головой о забор. Когда я все же принимаюсь за дело, мой обидчик закуривает и сбрасывает пепел мне на волосы. После того как все кончено, он тушит бычок о мою ключицу. Это не больно, но шрам остается навсегда. Наверное, в эту минуту я осознаю, что Мэрилин Монро уже никогда не стану.

На самом деле все совсем не так ужасно, как звучит. Психологи в тюрьме говорили что-то про травму, из-за которой жизнь может пойти по наклонной, но все это чушь. Обычная ссора, в которой я спасовала. Я понимаю, что лучше больше не проигрывать, вот и все. Если не чувствуешь в себе сил драться, избегай ситуаций, где тебя могут ударить. Помню, так говорил один учитель в школе, но если ты родилась девочкой, тебя могут поколотить каждый чертов день.

Намного страшнее то, что меня вычеркивают из круга общения. Почему-то мальчишки больше не хотят со мной водиться. Стоит приблизиться к их компании, как они либо убегают, либо начинают издеваться, но потом, раздобыв пачку сигарет, тут же бросаются ко мне. Рядом остаются только Сэм и Донна. Мы живем по соседству и дружим с рождения. Донна учится со мной в одном классе. Тихая девочка, страдающая от полубезумной и очень религиозной матери, которая запрещает ей общаться с другими детьми, краситься, носить джинсы и слушать музыку. Знаете, мне кажется, если бы этой женщине предложили запихнуть дочь под прозрачный купол и погрузить в кому, она бы тут же согласилась. Сэм – сын приятеля Ларри. Он с детства ошивается у нас дома.

Думаю, я никого не удивлю, если скажу, что наша троица не пользуется популярностью, а следовательно, и не блистает успехами в учебе. Не замечали такого? Если кого-то в школе травят, обычно и учителя тут же начинают относиться к нему с презрением и брезгливостью. По крайней мере, с нами дело обстоит именно так. Учителя вечно грозятся отчислить меня из-за несделанных уроков. Донна никогда не может подготовить домашнее задание, так как, по мнению ее мамаши, все это от дьявола. А Сэм имеет уникальную способность нарываться на конфликт и обострять ситуацию. Помню, как учитель естествознания задался целью отчислить нас троих. Он ставит нам самые низкие баллы и каждый урок начинает с того, что пытается как-нибудь задеть меня:

– Уорнос, опять за гаражами на сигареты зарабатывала? Не перетрудилась? Что такое? Говорить не можешь, язык не слушается?

Сэму и Донне тоже достается, так что нет ничего удивительного в том, что мы решаем взорвать лабораторию. Это оказывается не слишком сложным делом. Мы крадем реактивы, поливаем все бензином. Остается только чиркнуть спичкой. Я не успеваю бросить ее на пол. Пламя мгновенно перебрасывается на меня. Тонкая огненная струйка превращается в настоящий пожар, но когда Сэм это замечает, лаборатория уже полыхает, а вместе с ней горим и мы. На наше счастье, в школе в тот час находится еще несколько человек. Охранник вызывает полицию, а уборщица звонит в службу спасения и вовремя сбивает огонь мокрой тряпкой. Медики тут же вкалывают нам успокоительное, поэтому кажется, что все происходит на киноэкране. Знаете, когда в самый страшный момент герой отключается и приходит в себя уже в больничной палате, с капельницами, цветами и в смешной сорочке на завязках. Цветов мне, конечно, никто не принес, но я действительно просыпаюсь в больнице.

На самом деле я чувствую себя вполне сносно, только из левого глаза без конца текут слезы, а вся левая половина лица буквально горит под наложенной повязкой. Два раза в день мне обрабатывают ожоги, но почему-то нигде нет зеркал, и даже у докторов их поначалу не допроситься. Лишь через пару дней кто-то протягивает мне маленькое складное зеркало. То, что в нем отражается, больше не напоминает ни Мэрилин Монро, ни даже обычного человека. Монстр. Эту кличку мне дают сразу, как только я выписываюсь из больницы. Пожалуй, сейчас я понимаю, что это звучало как пророчество. Ожоги со временем почти исчезают. Остаются белые ветвистые шрамы, напоминающие червей, но их легко замаскировать косметикой.

Сэм, отделавшись ожогом руки, уже через пару дней снова появляется на занятиях. Я же возвращаюсь в школу только спустя месяц, и теперь меня называют не Сигаретной Хрюшкой, а Монстром. В первые недели все обходят меня за километр. Это касается не только школы. Ларри брезгливо сплевывает при виде меня и тщательно моет стаканы, из которых я пью. Кит и Сэм стараются просто не разговаривать со мной, старательно делая вид, что я прозрачная. Если не верить в монстров, они перестают существовать. Это касается только тех тварей, что живут под кроватью. Я никуда не исчезаю.

Недели через две все понимают, что я могу сгодиться и без симпатичной мордашки. В конце концов, на меня необязательно смотреть, удовольствие можно получить и без этого. Наверное, в какой-то мере меня все устраивает. Конечно, было бы неплохо сочинять музыку или писать книги, но у меня нет никакого таланта, а так я оказываюсь полезной. Дело не только в сигаретах и деньгах, на которые можно купить еду или травку, но и в том, что таким образом я чувствую себя нужной. Конечно, все эти парни кричат мне вслед «монстр» и норовят затушить о мое тело сигарету, но потом непременно улучают момент и ведут меня куда-нибудь на реку или в школьную подсобку, чтобы я сделала им приятно. Прямо скажем, никому из них не светит переспать с кем-то другим.

Дома все, кроме Кита, быстро примиряются с моим внешним видом. Сыновья Ларри и Айлин вскоре вообще перестают замечать шрамы, а Кит напоминает о них каждый раз, когда видит меня. За несколько месяцев он сильно изменился и завел новую компанию. Эти ребята иначе как уродом меня не называют, без конца подначивая его тем, что он мой брат. Неудивительно, что вскоре Кит издевается надо мной громче всех. Так обычно и бывает.

Вы удивитесь, но по-настоящему я осознаю, какое место мне уготовано занять в этой жизни, только после того, как один тип на вечеринке отказывается поцеловаться со мной. Он мне нравится. Приятный парень, который любит пошутить, легко выпутывается из любых передряг и умеет обо всем договориться. Однажды вечером мы оказываемся одни на заднем дворе. Он без конца острит, а потом начинает стягивать с меня футболку. Это один из тех вечеров, когда звезды светят особенно ярко. В такие теплые летние ночи кажется, что все обязательно наладится. Возможно, не сразу, но когда-нибудь мы выберемся из этого тихого гниющего ада, в котором нам довелось родиться.

– Что ты делаешь, черт возьми? – возмущается он и отталкивает меня. – Ты… С такими, как ты, не целуются, черт…

Он и правда раздосадован, будто я предложила ему съесть червя или что-то наподобие того. Если бы он хотел меня оскорбить или обидеть, то я бы знала, как поступить, но парень явно ничего такого не имел в виду. Меня стали считать грязной и порочной задолго до того, как я лишилась девственности. Каждое воскресенье я хожу в церковь и искренне верю в то, что нужно хранить себя для мужа. Сейчас это звучит нелепо, но так оно и было. Мы с Донной частенько треплемся о том, как могла бы выглядеть наша жизнь. В этих мечтах обязательно присутствуют большой дом, муж и двое детей. Впрочем, детей я никогда по-настоящему не хотела, но тогда казалось, что их обязательно нужно родить, чтобы муж никуда не ушел. Представляете, как глупо звучала эта болтовня на заднем дворе дома Донны, на фоне свалки из ржавой рухляди, или возле батареи початых бутылок, которую собирал Ларри на протяжении десятка лет? Там попадались бутылки, произведенные еще в 1960-х. Полагаю, сейчас их можно было бы продать какому-нибудь безумному коллекционеру.

Зимним вечером 1980 года я возвращаюсь домой очень поздно, а потом еще долго курю, прежде чем войти. Питер, старый приятель Ларри, который живет у нас последнюю пару недель, выходит на улицу. Увидев меня, он машет рукой, приглашая сесть на стул рядом. Я поднимаюсь на крыльцо, устраиваюсь возле него и начинаю пускать кольца дыма в морозный воздух. Все уже спят, так что Ларри можно не бояться. Питер настроен миролюбиво, рассказывает что-то про красоту штата. Его язык заплетается из-за выпитого алкоголя, так что я просто киваю и жду, пока моя сигарета истлеет. Наконец я встаю, чтобы идти в дом. Питер тоже поднимается со стула и вдруг преграждает мне дорогу.

– Куда ты спешишь-то, давай выпьем, – улыбается он, обнажая желтые гнилые зубы.

Я отнекиваюсь, но он силой сажает меня на стул и разливает по стаканам дешевый джин. Обычно я всегда готова к бою, но в тот вечер чувствую себя уставшей и не ожидаю подвоха с его стороны. Чтобы не злить приятеля Ларри, я выпиваю свою порцию одуряющего крепкого джина и снова встаю. На этот раз Питер ничего не говорит. Он вскакивает и наваливается на меня всем своим стокилограммовым телом.

– Отпусти! Что ты, черт возьми, делаешь?! – шиплю я.

Наверное, нужно закричать. А может быть, и нет. По крайней мере, сколько раз в своей жизни я ни кричала, никто никогда не приходил на помощь. Питер начинает снимать штаны еще перед входной дверью, но тут внутри дома раздаются какие-то шорохи, и он тащит меня в сарай, где хранится всякий хлам. Я пытаюсь вырваться, но разве четырнадцатилетней девчонке под силу противостоять пятидесятилетнему мужику, который весит больше центнера? Тот самый человек, который покупал мне в детстве шоколад и даже пару раз спасал от гнева Ларри, сейчас прижимает меня к полу и пытается разорвать мои трусы. Когда я силюсь его ударить, он выворачивает мне руку и грозит убить, если я хотя бы пикну. В следующую секунду этот мерзавец уже сжимает мне шею, так что остается только хрипеть и терпеть. Когда все заканчивается, Питер тяжело поднимается, бросает мне какую-то тряпку и брезгливо говорит:

– Убери тут за собой.

Теперь уже невозможно представить, что этот старый и больной человек еще несколько минут назад вел себя как животное. Он снова превращается в доходягу с гнилыми зубами и тяжелой шаркающей походкой.

Я размазываю кровь по деревянному полу и рыдаю. Мечты о муже, детях и большом доме, все эти долгие разговоры с Донной рассыпались в прах. Слезы текут по лицу ручьями, а я продолжаю возить грязной тряпкой по полу, пока в сарай не входит Айлин. Она замечает, что я плачу, и почему-то вместо выволочки за позднее возвращение вдруг спрашивает, что случилось. Выслушав мой рассказ, она отбирает у меня из рук тряпку, поднимает с пола и ведет домой.

– Ну и почему она ревет? – спрашивает Ларри, проснувшись. Я сижу за столом перед Айлин и пью молоко, как будто я маленькая.

– Твой приятель ее изнасиловал! Хоть теперь ты с ним что-то сделаешь? – резко отвечает Айлин, не поднимая глаз на мужа.

Ларри некоторое время сверлит меня немигающим взглядом, а потом вдруг взрывается от бешенства, хватает за локоть, тащит на улицу и сталкивает с крыльца на промерзшую землю.

– Чтобы духу твоего здесь не было, – бросает он на прощание.

Они еще долго орут друг на друга, а я слушаю их, сидя на земле перед домом. Ларри кричит о том, что готов был терпеть меня до тех пор, пока я не стала клеветать на его лучшего друга. Айлин пытается что-то возражать, но с каждым мигом решимость в ее голосе ослабевает. Я буквально кожей ощущаю, как в ней рождаются сомнения, страх, а затем и злость. Дома меня больше никто не ждет. Я бреду к заброшенной сторожке, которая в детстве нам с Китом служила шалашом. В этой лачуге из почерневших от старости досок я провожу пару недель.

Вечером меня навещает Кит. Он приносит из дома вещи и пару упаковок пива. Поскольку ни телевизора, ни радио в домике нет, нам остается только разговаривать, и мы несколько часов болтаем о чем-то, а потом засыпаем в обнимку, как в детстве. В один из дней мы напиваемся почти до беспамятства. Не помню, как все происходило, но это не было насилием в прямом смысле слова. Я не кричу и не сопротивляюсь. В какой-то момент Кит начинает меня раздевать, а я просто жду финала. По большому счету это и есть моя основная обязанность: терпеть и ждать, когда все закончится. Наверное, нужно поблагодарить правительство за то, что оно решило сократить срок этого ожидания.

Неправдоподобно как-то получается. Складывается впечатление, что все ранние годы жизни я только и делала, что терпела насилие. Каждый день ты поднимаешься с постели, приводишь себя в порядок, бредешь на дорогу, ждешь школьный автобус, сидишь на уроках, вечером воюешь с братом за последнюю порцию арахисового масла, ругаешься с Ларри… Обычная жизнь. Ты остаешься наедине с дедом, братом или другом семьи, что-то происходит с кем-то из них, и тебя насилуют, а потом все снова входит в свою колею. Ты отказываешься верить в произошедшее, стараешься убедить себя в том, что ничего этого не было, но потом все повторяется. Все всегда повторяется.

* * *

В сторожке я провожу несколько дней, а потом знакомлюсь с парнями, которые едут автостопом в соседний штат, и присоединяюсь к ним. Недели через две мне приходится вернуться. Ларри не хочет меня видеть. Кит молчит. Айлин устраивает дикий скандал мужу, и мне все же разрешают остаться. Впрочем, я готова на все, лишь бы не задерживаться надолго в этом доме. Я зависаю у Донны, в брошенных машинах на стоянке или под автомобильным мостом, который построили еще в лучшие для Мичигана времена. За ночь по этому мосту редко проезжает больше десятка машин, и место вполне пригодно для того, чтобы выспаться. Разве что иногда сюда приходят компании школьников. Их я избегаю. Не столько из-за того, что они могут мне навредить, сколько из-за их самодовольных улыбок. Так же обычно ухмыляются мои знакомые, узнав, где я ночую. Когда в маленьком городе вдруг исчезает человек, ему начинают дико завидовать, ведь велик шанс, что он где-то добился успеха. Если вдруг видишь пропавшего под мостом, скрыть радость бывает сложно.

Как видите, я не живу размеренной жизнью богобоязненной девушки из маленького городка, поэтому замечаю, что беременна, лишь когда все возможные варианты уже упущены. Да я бы и не избавилась от ребенка, это и против Бога, и против людей. К тому же перед медицинским центром, где делают аборты, день и ночь дежурят люди с плакатами – они проклинают и забрасывают грязью каждую девушку, которая туда приходит. Становиться матерью я тоже не собираюсь. Знаете, в пятнадцать лет еще веришь, что твоя жизнь когда-нибудь переменится к лучшему.

Я возвращаюсь домой, когда меня начинает тошнить по утрам. Поначалу все идет сносно. Я просыпаюсь, завтракаю и отправляюсь слоняться по городу, а вечером возвращаюсь и часами сижу на деревянном крыльце, пытаясь заставить себя войти. Айлин быстро понимает, что я беременна, но не задает никаких вопросов, предпочитая не обращать внимания на изменения в моем теле. Кит целыми днями пропадает где-то в городе, а потом вваливается домой, едва держась на ногах. От него всегда пахнет травкой, но со временем я начинаю замечать следы уколов на его руках и понимаю, что все плохо.

– Не твое дело, Сигаретная Хрюшка! Нечего на меня пялиться, – ворчит он и одергивает рукава свитера.

По правде говоря, мне и правда нет до этого никакого дела. Кит старше меня на два года, и я привыкла думать, что он взрослый и, значит, всегда принимает верные решения. Вскоре он начинает худеть, иногда вдруг невпопад улыбается или, наоборот, орет что-то непонятное. Воровать деньги у Ларри он принимается примерно через пару месяцев после моего возвращения. Конечно, дед решает, что это моих рук дело, и устраивает жуткий скандал. Пока он бьет меня по лицу, я молчу, ведь сильнее всего мужчин раздражает мысль, что они не могут причинить достаточно боли. Я понимаю это лет в пять и учусь молча сносить удары. Обидчик не заслуживает того, чтобы наблюдать за твоими страданиями. Не стоит доставлять ему такое удовольствие.

– Не трогай меня, я беременна! – кричу я, когда он пытается пнуть меня в живот.

Мой окрик действует на него отрезвляюще. Ларри брезгливо сплевывает, говорит мне что-то грязное и отправляется смотреть телевизор – как раз начинается вечернее ток-шоу.

Питер не показывается у нас, наверное, неделю после моего избиения. Через месяц он снова меня насилует, но в этот раз я уже никому ничего не говорю.

Мальчик появляется на свет здоровым и красивым. Монахини в приюте одиноких матерей хвалят меня за то, какого хорошего ребенка я родила, и обещают найти ему достойных родителей. Прозвучит ужасно, но я ухожу оттуда с легким сердцем. Меньше всего на свете мне хочется, чтобы мой сын познакомился с Ларри или Китом. И уж тем более я гоню от себя мысли о том, кто настоящий отец ребенка. Оставив его в приюте, я смею надеяться на то, что ему не придется пережить тот кошмар, в который довелось погрузиться мне.

Мы с Донной ночуем у одного нашего приятеля, однако спустя несколько дней появляется Кит и бесцветным голосом сообщает, что умерла мама. Айлин. Я называла ее по имени с тех пор, как узнала, что она приходится нам бабушкой, но в глубине души всегда считала своей настоящей матерью. Никто ничего не объясняет. Говорят, что виной всему печеночная недостаточность, но до этого никаких проблем со здоровьем у Айлин не наблюдалось. Ларри ничего не хочет обсуждать. Вплоть до похорон я ночую дома, но, когда мы выходим из церкви, он заявляет, что не желает меня видеть. Без Айлин в том доме меня больше ничего не держит, но я надеялась пробыть там какое-то время, пока не найду способ уехать из города. Вечером после похорон Ларри напивается и просто вышвыривает меня на улицу в одних шортах и футболке. Остается только плестись в убежище – наш ветхий шалаш в лесу, который никогда меня не подводил.

Кит находит меня на следующий день. Он привозит кое-какие вещи и обещает, что стащит у Ларри немного денег. Я понимаю, что, даже если он сделает это, вряд ли я их увижу. Но в такой миг почему-то хочется надеяться на то, что кто-то придет и спасет тебя. Так всегда бывает в кино. Нужно дойти до самого дна, чтобы появился ангел и выручил тебя. Кит мой старший брат. Иногда он издевался надо мной, иногда насиловал. Но я помню и того Кита, который защищал меня от соседских мальчишек, когда мы обустраивали наше убежище. Я не жду от него удара в спину, хотя стоило бы поостеречься. Брат уже основательно подсел на наркотики и все чаще впадает в полубезумное состояние. Если у него не хватает денег на дозу, он звереет. В ту ночь Кит превращается в хищника и пытается украсть у меня все скопленные деньги. Я замечаю пропажу, когда он уже собирается уходить, и набрасываюсь на него с кулаками. Поняв, что сейчас лишится шанса купить наркоту, он опрокидывает меня на пол. Еще через пару мгновений брат наваливается сверху и насилует меня. Я думаю только о том, как не произнести ни звука и не показать ни боли, ни обиды.

Он поднимается с пола, и это прежний Кит со взъерошенными волосами и тяжелым взглядом исподлобья. На улице еще светло. Раньше ночь путала все карты. Темное время суток многое списывает со счетов, дает возможность думать, что все произошедшее было сном. Но сейчас светло. Ни алкоголь, ни наркотики не обвинишь в том, что случилось. Чудовищен даже не сам акт насилия, а то, что теперь мы оба обязаны признать его реальностью.

– Чертова потаскуха, – бросает он на прощание и уходит, а я наконец даю волю слезам.

На следующий день я натягиваю шорты и футболку, беру с собой рюкзак с кое-какими вещами. Там же лежит фотография Мэрилин Монро, на которой она беззаботно улыбается. Многое бы отдала за то, чтобы научиться такой улыбке, но жизнь никогда не давала мне повода. Я умею смеяться, но это всегда злой смех, который скорее пугает, чем завораживает. Наверное, нужно было сразу выйти на шоссе и поднять большой палец, но мне хочется попрощаться с этим проклятым городом, и я отправляюсь к дому, в котором прошло мое детство. Там только Кит. Брат сидит на диване перед телевизором. При виде меня он испуганно вскидывает голову и роняет пульт.

– Я просто хочу сказать, что проклинаю тебя. Каждый день я буду молиться, чтобы ты подох от рака. Каждый день. И знаешь что? Я выйду замуж за миллионера и пришлю тебе вырезку из газеты. В ней будет говориться о моей свадьбе на миллион долларов. Ты будешь корчиться от боли, глядя на мое счастье. А потом я вернусь сюда, чтобы плюнуть вам с Ларри в лицо, пока вы будете разлагаться в своих гробах.

Я говорю и говорю гадости, но Кит их не слушает и только самодовольно скалит зубы. В бешенстве я хватаю стеклянный кофейник и швыряю его об стену. Черная жижа растекается по обоям. Я с силой хлопаю дверью и ухожу прочь. Остается только попрощаться с Донной, которая всегда была добра ко мне. Услышав о том, что я уезжаю, она пугается и как-то по-детски прижимает руку ко рту, но потом вроде бы все понимает. Теперь меня больше ничто здесь не держит, и я направляюсь к шоссе. Донна окликает меня, когда я уже разговариваю с водителем попутки.

– Я с тобой, – говорит она, запыхавшись. В руках у подруги рюкзак немногим больше моего.

Светит слишком яркое для Мичигана солнце, и хочется верить в то, что все когда-нибудь наладится. Возможно, не скоро и не с нами, но все обязательно будет хорошо. В те минуты я думаю о том, что сказала Киту, и о его циничной физиономии, с которой он меня слушал. Брат еще не знает, что именно так все и произойдет. Он будет умирать от рака, когда прочтет в газете о том, что я вышла замуж за богача.

* * *

У нас быстро кончаются деньги, а нормальную работу сложно найти, путешествуя автостопом. Я злюсь на Донну за то, что она не хочет хоть как-то мне помочь. Она без конца говорит о боге и о том, какой прекрасной будет наша жизнь, когда мы прославимся и заработаем достаточно денег. Вот только она ни черта не делает для этого, а мне приходится каждый раз рисковать своей шкурой, воруя что-то в супермаркете или у парней-дальнобойщиков, которые нас подвозят. Они хотят секса за свои услуги, и в целом для меня это не проблема. Но Донна все еще хранит себя для будущего мужа.

Однажды вечером какой-то парень приглашает нас в бар, а потом начинает требовать от Донны оплаты. Она пугается и кричит. Что мне остается? Я отвечаю за подругу. В какой бы ссоре мы ни были, я должна ее защищать, поэтому тут же кидаюсь на молодчика, и завязывается драка. Донна стоит в стороне и по-детски закрывает глаза руками. Когда нас с этим парнем выпускают из полицейского участка, Донна ждет меня возле забора.

– Я так не могу. Мы должны что-то придумать и остановиться, или… Или мне придется уехать, – говорит она срывающимся от слез голосом.

– Если у тебя нет плана, то тебе лучше уехать, – зло отвечаю я.

Эйлин была очень добрым человеком, готовым умереть за тех, кого считала друзьями, но они всегда предавали ее. Мы предавали ее и уходили. Мне жаль, что ее жизнь сложилась так, я не считаю ее монстром или дьяволом, для меня она навсегда останется лучшей и единственной подругой.

Из воспоминаний Дон Боткинс

Донна уезжает, а я иду по шоссе в тех же шортах, с тем же рюкзаком, выставив руку с оттопыренным большим пальцем. Иногда меня подвозят просто так, но чаще требуют взамен ласк. Поначалу я каждый раз разочаровываюсь. Симпатичный парень останавливается, соглашается бесплатно подвезти и приглашает в бар. А в конце обязательно предлагает снять номер в отеле. Они говорят, что лишь хотят помочь, но все всегда заканчивается постелью.

– Если хочешь, зайдем в этот бар, пропустим по стаканчику, – предлагает очередной случайный знакомый.

– Тридцать долларов за минет, пятьдесят за секс, сотня в час, – отчеканиваю я, вспомнив расценки моей знакомой из Цинциннати.

На той девушке было красивое, блестящее малиновое платье, которое едва прикрывало трусики, яркий макияж и потрясающая прическа. Ее платиновые волосы были уложены так, будто десяток стилистов сутки трудились над ее головой. Она выглядела не как женщина, но как произведение искусства и при этом сидела в гордом одиночестве. Никто из тех уродливых мужланов, что обычно заходят в захолустные бары, не решался к ней подойти. Всего тридцатка. Она стала для меня примером и иконой, реинкарнацией Мэрилин Монро, которой просто не повезло в жизни. Мне никогда не везло, но мне бы хотелось хотя бы раз выглядеть, как эта женщина.

Канзас, Айдахо, Колорадо, Цинциннати… Я переезжаю из города в город и из штата в штат в надежде на то, что однажды моя жизнь переменится. Если нет денег, нужно просто выйти на дорогу и ждать, когда кто-нибудь захочет заплатить мне тридцать или пятьдесят долларов. Я не из тех, кто работает с сутенером или в паре. Мне всегда нравилось, что мой заработок зависит только от меня, поэтому я всегда срываюсь и уезжаю, если кто-то из местных сутенеров пытается сманить меня к себе. Знаете, ведь как бывает: сначала они обещают пятьдесят или даже семьдесят процентов, говорят комплименты и рассказывают сказки, а потом избивают тебя до полусмерти, если ты сегодня не хочешь выходить на работу. Все думают, что сутенер защитит тебя, но я сотню раз видела, как они бросают своих подопечных при малейшей опасности, а если клиент не заплатил, могут попросту отметелить за нерадивость. Впрочем, один из таких парней дает мне пару дельных советов. Он говорит, что нельзя браться за дело, не получив плату вперед, и никогда не следует снижать ценник – один раз согласишься на скидку, а потом будешь в придорожном туалете за десятку работать. Пожалуй, это чуть ли не единственные советы в жизни, которыми я воспользовалась. Еще одно ценное напутствие мне дает девушка, с которой я знакомлюсь на трассе: всегда проверять бардачок машины клиента. Если там пистолет или нож, значит, парень собирается им воспользоваться.

– …И если не каждый может преднамеренно убить человека, то застрелить проститутку способен любой, у кого есть пистолет, – говорит она мне, прежде чем выкинуть сигарету и сесть в машину к очередному мужчине.

В первый раз меня кидают где-то через полгода. Удивительно, что мне удалось продержаться так долго: после этого случая примерно каждый третий норовит не заплатить. Они хотят бесплатного секса, а я на это не подписывалась. В тот первый раз я соглашаюсь взять деньги позже, но, когда клиент получает свое и я требую оплаты, он вдруг впадает в ярость и начинает орать о том, что всем женщинам нужны только бабки и мы не способны на настоящие чувства.

– Мы ведь договорились, парень, – кричу я, но в ответ он бьет меня об автомобильную стойку. Удар настолько сильный, что в стойке остается вмятина.

Все эти мужчины ищут чего-то большего, чем просто секс, но теперь я уже не разрешаю себя целовать. Каким бы смазливым парень ни был, я не позволяю ему касаться моих губ, не говорю каких-то романтичных фраз и всего такого, что бывает при настоящих отношениях. Впрочем, обыкновенно им нужно просто выместить на ком-то свою злость. Если ты обижен на жену или подругу, проще отыграться на проститутке.

К восемнадцати годам меня насиловали, наверное, больше десятка раз, но чтобы купить алкоголь, все еще требуется удостоверение личности, а без упаковки пива мне сложно заснуть с такой работой. Однажды в баре ко мне подходит симпатичный парень лет двадцати. В ответ на мои сомнения в том, что у него есть деньги, он показывает тридцатку, и я соглашаюсь пойти с ним. Обычно я работаю в машине клиента. Он предлагает отъехать куда-нибудь подальше, чтобы уединиться. Вроде бы ничего подозрительного. Парень ведет себя как человек, который хорошо знает местность, поэтому я откидываюсь на спинку кресла и пью пиво. Вскоре мы сворачиваем в лес и едем по узкой дороге, ведущей к озеру. Только когда клиент паркует автомобиль, я вспоминаю, что нужно проверить бардачок. Он куда-то уходит, и я, обнаружив пистолет 22-го калибра и немного наличности, быстро запихиваю все это к себе в сумку. В следующую секунду я вижу еще пятерых. Они вытаскивают меня из машины и насилуют до тех пор, пока я не теряю сознание. Поскольку я вся перемазана кровью и грязью, они, видимо, решают, что их жертва умерла, и дают деру, выбросив из машины мою сумку. Меня находит кто-то из местных и предлагает вызвать полицию, но я отказываюсь и просто скулю, как побитая собака.

Я возвращаюсь в свой трейлер рядом с Лейквудом, где обитаю уже почти год, и ни у кого не получаю поддержки. Ни одна живая душа даже не подумала спросить, что со мной случилось. Все брезгливо отворачиваются, когда я выхожу покурить и сажусь на ступеньки трейлера, а через пару дней ко мне подходит хозяин жилья и говорит, что повышает арендную плату, так как я кажусь ему подозрительной особой. Его сложно винить, я сама себе не очень-то доверяю, но он требует съехать в течение пары дней или платить вдвое больше, а я даже ходить могу с трудом, не то что работать.

Потратив две сотни, украденные вместе с пистолетом, на старый ржавый «Понтиак», я отправляюсь в долгий путь на юг, в солнечную Флориду. По дороге я пару раз пытаюсь подзаработать, но мужчины не желают любоваться на синяки и ссадины на теле проститутки. Кое-кто из жалости платит за час и уезжает, а кто-то понимает, что я его не возбуждаю, и начинает оскорблять и унижать. Так обычно поступают, если чувствуют собственное бессилие. Я знаю это лучше многих.

Во Флориде я арендую на неделю дешевую комнату в мотеле и начинаю осваиваться. Солнечный Штат по праву называют американским домом престарелых. Сюда переезжают пожилые богачи, чтобы с достоинством и комфортом провести остаток жизни. Поначалу мне страшно и противно спать с семидесятилетним мужиком, от которого пахнет старостью, но потом я понимаю, какой была дурой, когда искала себе клиентов среди тридцатилетних. Старики не требуют многого, не хотят имитировать отношения, не говорят нежных слов и всегда честно платят по счетам.

– Оставь мне свой номер телефона, – просит пожилой толстяк.

Он заплатил мне за два часа и привел в настоящую дорогую гостиницу со свежими простынями и чистыми полотенцами. Я лежу в постели и мечтаю только о том, чтобы оплаченное время никогда не заканчивалось.

– У меня нет номера, – отвечаю я.

– Почему? Как мне тебя найти, если я захочу встретиться еще раз?

– В этом вся прелесть. Со мной не нужно встречаться еще раз, я же проститутка. Но если хочешь, оставь мне свою визитку, – говорю я и закрываю глаза.

– Что ты скажешь, если я оплачу тебе квартиру с телефоном на месяц? – спрашивает старик.

Я соглашаюсь, не раздумывая ни секунды. Льюис Фелл, владелец яхт-клуба во Флориде, миллионер, которому что-то около семидесяти, влюбляется в меня и хочет стать моим единственным клиентом.

О чем еще мечтать? Он снимает роскошную квартиру в Майами и приезжает ко мне несколько раз в неделю, а потом и вовсе предлагает перебраться в его дом с огромными окнами и охраной на въезде. В моем распоряжении чековая книжка, с помощью которой можно купить все, о чем я только мечтала. Если бы не презрение и брезгливость со стороны его знакомых, наверное, все могло бы быть иначе, но через несколько дней я начинаю чувствовать себя как в тюрьме. Льюис интересуется только яхтами и инвестициями, требует, чтобы я правильно одевалась и вела себя достойно, а я только и делаю, что обманываю его ожидания.

Спустя пару недель Льюис делает мне предложение, а через месяц в Майами, в одной из самых великолепных церквей, проходит наша свадебная церемония. Среди гостей только друзья, родственники и члены яхт-клуба. Пожалуй, на празднике нет никого, кто был бы моложе моих бабушки с дедом, поэтому неудивительно, что на меня смотрят как на забавную зверушку. Наверное, я выгляжу кем-то вроде пони или аллигатора, которых миллионеры покупают от скуки. Тем не менее местные газеты действительно публикуют сообщение о нашей свадьбе. Я аккуратно делаю вырезки и кладу их в почтовый конверт, чтобы Ларри и Кит узнали, кем я стала. Можно было отправить газету целиком, но тогда все заметят, что заметка не с первой полосы. А так Кит и Ларри, которые прессу отродясь в руках не держали, ни о чем не догадаются. Они просто увидят мое счастливое лицо рядом с Льюисом, который похож на карикатурного миллионера из мультфильма. Если Кит еще не забыл буквы, он сможет прочитать, что меня называют Золушкой, которая нашла своего принца, а это именно то, о чем я мечтала.

Что делает такая восемнадцатилетняя девушка, как я, получив все деньги мира? Конечно же, мне захотелось отправиться в тот самый бар, где я работала последние две недели и из которого меня то и дело вышвыривали. Я возвращаюсь домой, когда уже светает. Льюис спит, развалившись на своем кресле в гостиной. Он явно собирался дождаться меня, но уснул за чтением какой-то книги.

– Где ты была и почему не позвонила? – грозно спрашивает он, проснувшись.

– С друзьями. Не указывай мне, что делать, я тебе не собственность! – кричу я в ответ и гневно хлопаю дверью.

Мы ругаемся до хрипоты, а на следующий день я узнаю, что у меня больше нет чековой книжки. Теперь я должна «доказать своим поведением, что достойна хотя бы доллара». Мы орем друг на друга так, что срываем голос, а потом я сбегаю из этого проклятого особняка с охраной. Я закладываю в ломбард дорогие часы, которые мне подарил Льюис, и отправляюсь в рейд по барам. Один из клиентов узнает меня и хочет воспользоваться моими услугами, а я пытаюсь ему втолковать, что больше ничем таким не занимаюсь.

– Таких, как ты, не исправить, – смеется он и тащит меня на улицу.

Бармен делает вид, что ничего не замечает, а мне ничего не остается, кроме как кричать и сыпать проклятьями. Нужно привлекать к себе внимание людей в случае опасности. Этот способ прежде часто срабатывал. Не раз в результате я оказывалась в полиции, но и свою жизнь спасала не единожды. Из полиции меня забирает Льюис. Он подписывает все бумаги и даже договаривается с тем парнем, чтобы тот не предъявлял обвинений.

– С этого дня ты делаешь только то, что я скажу, – заявляет он, когда мы выходим из участка.

Только теперь я понимаю, во что вляпалась. Из Троя приходит письмо от Кита с жалкими поздравлениями и просьбой одолжить тысячу долларов. В ответ летит мое письмо с проклятьями. Я частенько представляю всех, кто издевался надо мной в детстве, и это помогает мне продержаться в этом браке еще несколько недель. Однако через пару месяцев мы все-таки разводимся, и Льюис обвиняет меня в жестоком обращении и побоях. Я действительно стукнула его тростью во время одной из ссор, но и предположить не могла, что мужчина может опуститься до того, чтобы предъявить такое девушке.

Буквально за день до отъезда из Майами-Бич, еще до известия о том, что мне предъявлено обвинение, я получаю письмо из Троя. Я засовываю его в рюкзак не читая. Какой в этом смысл? И так легко себе представить тонны проклятий, которыми Кит замарал бумагу. Лишь в номере дешевого мотеля я нехотя достаю смятый конверт из дорожной сумки. Послание не от Кита. На конверте значится адрес какого-то учреждения. Обычно так выглядят счета на оплату, а не письма от родственников.

Это сообщение от страховой компании. Оказывается, у Кита была выявлена смертельная форма рака, и в итоге он отдал богу душу. Страховка, конечно, не покрывает лечения, но своей смертью братец заработал что-то около десяти тысяч долларов, которые должны были выплатить бабушке с дедом. Айлин уже давно нет в живых, а Ларри на днях покончил с собой. Не буду врать, я рада этим новостям. Теперь у меня появляется возможность сделать то, о чем я мечтала с одиннадцати лет. Я отправляюсь в Трой, чтобы плюнуть на их могилы и забрать полагающиеся мне бабки.

Десять тысяч долларов – большие деньги, но их можно спустить за один вечер, если они достались тебе просто так. Я справляюсь за пару недель. Хорошая машина, стереосистема, телевизор, отпариватель… Мне кажется, я опустошила полки магазина техники. Пара ящиков пива, хорошая музыка и классный автомобиль. Можно ли представить что-то лучше этого набора?

Поначалу кажется, что моя жизнь резко переменилась к лучшему. Когда достигаешь дна, дальше можно двигаться только вверх. Так и происходит, но через месяц деньги заканчиваются, а через полтора я разбиваю тачку и снова иду на трассу в надежде на то, что заработаю хотя бы сотню долларов за ночь. И все же это мой выбор, а не Льюиса, Ларри или Кита. Мало кто из девочек соглашается стать содержанкой. Никогда не задумывались, по какой причине? Проститутка продает свои услуги. Заканчивается оплаченное время, и я вольна делать все что угодно. Это маленький и скверный бизнес, но жизнь содержанки во многом напоминает работу в крупной корпорации. Вам обещают много денег, однако вы продаете уже не услуги, а саму себя с потрохами. Вас покупают и диктуют, что делать, говорить и думать. Но самое главное, приходится изображать радость от того, что тебя кто-то имеет. Можно продавать свое время, свое тело, но не жизнь. К этому я оказалась не готова.

Мне девятнадцать лет… двадцать… двадцать один… двадцать два… тридцать. Куда делись пропущенные в этом счете цифры? Если честно, я не знаю. Десять лет подряд я занимаюсь проституцией. Кажется, я узнала о мужчинах все, и мало что из этого не вызывает у меня рвотного рефлекса. Это была бы неплохая работа, если бы не одно но. Мужчины никогда не покупают твое время для секса, им нужно почувствовать свою власть, унизить, обвинить в корысти. Они твердят о том, что на самом деле всю свою жизнь искали большую любовь, но встречались им только такие, как я. Мой вам совет, если девушка берет деньги за секс, не стоит ждать от нее безвозмездной и беззаветной любви. Ее вообще лучше не искать, по моему мнению.

Одни клиенты хотят меня придушить, другие обзывают грязными словами, третьи швыряют деньги в лицо и оскорбляют, когда я поднимаю тридцатку с земли. Меня насилуют столько раз, что я сбилась со счета. Я живу в дешевых мотелях и трейлерных парках, а когда деньги заканчиваются, провожу ночи в брошенных машинах или в ночлежках. Все как в детстве. Из накопленного за жизнь у меня только большая спортивная сумка со сломанной молнией. Обычно там достаточно свободного места, чтобы бросить к вещам пару банок дешевого пива, без которого жизнь кажется невыносимой. Я не раз воровала оружие и кошельки у своих клиентов, но покажите мне проститутку, которая бы так не делала.

Однажды я выстрелила себе в живот. Не думаю, что я всерьез хотела умереть. Обычно самоубийца не собирается лишать себя жизни. Все надеются, что их спасут. Меня действительно привозят в окружную больницу, наспех вытаскивают пулю и криво зашивают рану. Через три дня меня выписывают с огромным шрамом, уродующим мое и без того не идеальное тело. Если бы я только умела просить о помощи и знала, к кому обратиться, то… Я была бы другим человеком, полагаю. Сколько себя помню, всякий раз, когда я падала, окружающие только смеялись. Никто никогда не протянул мне руку, чтобы помочь встать, и я научилась справляться со своими проблемами самостоятельно. Чаще всего у меня это плохо получалось, но зато не нужно было ни перед кем унижаться.

В какой-то момент клиентов становится меньше, а оставшиеся стремятся все сильнее унизить меня. Мало кто теперь ограничивается сексом, большинству нравится видеть мою боль, а я уже не могу ее выносить. И вот тогда я встречаю Кэрри. Мы знакомимся в баре и вскоре начинаем вместе снимать комнату. Сначала это просто дружба, но потом она перерастает в нечто большее. Я привязываюсь к ней, даже влюбляюсь, если хотите. По вечерам мы пьем дешевое вино и мечтаем открыть свой бизнес, а потом ей кто-то предлагает приобрести по дешевке оборудование для обработки вещей паром. Это кажется неплохой затеей, шансом начать нормальную жизнь, но у нее нет денег, а у меня есть возможность их быстро заработать. Неделю я почти не появляюсь дома, кочуя из одной машины в другую. Тридцать долларов, пятьдесят, сотня. Через какое-то время я достаю нужную сумму, и мы покупаем оборудование. Полгода мы кое-как сводим концы с концами, даже обзаводимся клиентами и печатаем визитки, но потом начинаем ссориться.

Я бы могла во многом себя упрекнуть, если бы однажды не вернулась домой и не обнаружила, что Кэрри сбежала вместе со всеми нашими деньгами, мебелью, оборудованием и телевизором. Наверное, в тот миг я впервые чувствую, что не справляюсь со своей жизнью. Я больше не могу работать проституткой, но ничего другого не умею, и никто не хочет дать мне шанс. На этот раз я и вправду прошу о помощи, даже обращаюсь в службу занятости. Но мне предлагают жарить бургеры за семь долларов в час, и я посылаю их к чертовой матери. Через месяц меня задерживают за ограбление магазина. Пару раз мне удается, помахав пистолетом перед продавцом, забрать деньги из кассы. Обычно это тридцать или пятьдесят баксов, не больше. Маловато по меркам настоящего грабежа, но меня все же арестовывают и отправляют в тюрьму. Через тринадцать месяцев я выхожу оттуда уже другим человеком. В двадцать пять я выгляжу на сорок, и в моих глазах уже нет ничего, кроме ненависти к этому миру. Единственное мне известно наверняка: я больше не хочу продавать свое тело. Ну, или то, что от него осталось. Меня ловят на подделке чеков и предъявляют обвинение, арестовывают за кражу оружия и денег у клиента. Всегда виновата я. Несколько раз я пытаюсь обратиться в полицию с заявлением об избиении и насилии, но кто станет слушать проститутку? Разве изнасиловать продажную девку – это преступление? Все равно что выбить бесплатные чипсы из автомата, верно?

Никто так и не попытался меня спасти, как бы стремительно я ни падала и как бы плохо мне ни было. К тридцати годам я уже просто жду смерти и ищу ее повсюду. Необязательно кончать с собой. Можно сделать все возможное, чтобы с тобой покончили другие. К этому возрасту меня били уже достаточно больно, чтобы я перестала бояться ударов. Я захожу в гей-бар в Дейтон-Бич, чтобы выпить пива на свои последние два доллара, а потом застрелиться в угнанной на днях машине.

– Привет, я тебя здесь раньше не видела, – говорит мне рыжеволосая девушка с короткой стрижкой и аккуратным макияжем.

Она выглядит как человек из другого мира, как дочь богатых родителей, которая сбежала из-под надзора предков, чтобы выпить свой первый бокал пива. Через час мы уже смеемся над посетителями бара, а потом начинаем делиться планами и мечтами. Я говорю что-то про мировую славу, написание книг и собственный бизнес. Конечно, никто из нас не воспринимает всерьез эту болтовню, но моя новая приятельница вдруг произносит:

– У тебя все получится. Я верю в тебя.

* * *

Тайра всего на шесть лет моложе меня, но вряд ли кто-то догадается об этом, увидев нас вместе. Я выгляжу взрослее на целую жизнь. Никогда не замечали, что некоторые звезды, несмотря на все их деньги, иногда кажутся старше своих лет, а самая обычная женщина до самой старости как девочка? Возраст исчисляется не годами, а количеством пережитого. Каждое событие откладывает отпечаток на лице. Тайра выросла в глубоко религиозной семье, а после школы уехала из родного города во Флориду и устроилась горничной. До встречи со мной она вела тихую, незаметную жизнь и никогда даже скорость не превышала. Она кажется мне ангелом, который сошел с небес, чтобы дать мне шанс все изменить. Я где-то слышала, что рано или поздно он дается каждому, но чаще всего люди устают верить в чудо быстрее, чем оно с ними происходит.

В первую же ночь я остаюсь у Тайры. Она живет в мотеле, где убирает номера. Владельцы гостевого дома – семейная пара, приехавшая откуда-то из Юты, – относятся к ней как к дочери и стараются поддерживать. Стоит ли говорить, что я им сразу не нравлюсь. Чтобы не злить их, мне приходится каждую ночь пролезать в ее номер через окно или пробегать в мотель, когда на стойке администрации никого нет. В итоге нас все-таки застигают врасплох, и приходится в срочном порядке искать новое жилье. Флорида – не самое лучшее место для лесбиянок. Мы вынуждены все время скрываться и что-то придумывать, потому что ни владельцы квартир, ни отельеры не хотят сдавать жилье двум женщинам, которым нужна только одна кровать. Мы скитаемся из одного дома в другой, редко где задерживаясь надолго.

Она – лучшее, что случалось со мной. С ее появлением жизнь наполнилась смыслом, понимаете? Она учила меня доброте и вере, старалась сделать лучше, хотя это у нее и не очень-то получилось. Но ее вины здесь нет.

Эйлин Уорнос

Мне долго удается скрывать от Тайры, чем я зарабатываю на жизнь. Но однажды я понимаю – она знает обо всем с первой минуты, однако предпочитает делать вид, что ничего не происходит. Глупо винить ее в том, что я вынуждена заниматься проституцией, но так уж устроен человек. Тайра первая, кто говорит мне, что у меня все получится. Говорит так, что я в это верю. Приходя домой, я рассказываю самые разные истории о том, что произошло за день, и как будто сама верю во все эти сказки. Это придает сил и смелости. Я готова умереть, защищая Тайру от любого, кто посмеет сказать в ее адрес плохое. А все потому, что она единственная, кто видит лучшее во мне.

Все это звучит слишком поэтично. На деле же мы без конца ругаемся с водителями автобусов. Они хамят нам или стараются как-то поддеть Тайру, но в ответ всегда получают от меня отборную порцию проклятий. В барах я постоянно ввязываюсь в драку, когда кто-то из подвыпивших посетителей начинает к ней лезть, а она неизменно встречает меня из полицейского участка и потом долго беседует со мной о боге и спасении. Все это мало отличается от жизни обычных пар из Мичигана или Колорадо. Но однажды я приезжаю домой на «Кадиллаке» клиента, которого убила.

Тайре хочется красивой жизни. Конечно, она ее заслуживает, но я не всегда могу заработать на ее прихоти. Обычно я отправляюсь на трассу и с утра до ночи пересаживаюсь из машины в машину, перехожу из одной комнаты мотеля в другую. Заработав хотя бы двести-триста долларов, я возвращаюсь, и мы какое-то время живем на эти деньги. Бабки всегда заканчиваются слишком быстро. Я стараюсь садиться только к пожилым мужчинам, которые производят впечатление порядочных семьянинов. Кажется, они безопаснее других. На деле каждый такой «семьянин» норовит избить, придушить и унизить, а потом еще и не заплатить. Почти у всех в бардачке оружие и история о том, как однажды им воспользовались.

Мужчины вызывают у меня отвращение. Их запах, манера себя вести, да и сам факт того, что они обратились к проститутке, хотя дома их ждет жена, порождают ненависть, которую я не очень-то хорошо контролирую. Страх вперемешку со злостью – плохое сочетание. Твой страх будит агрессию в другом человеке, а злость ее распаляет. Если ты любишь кого-то, совсем не обязательно, что он полюбит тебя. Но стоит кого-то возненавидеть, и взаимность гарантирована.

* * *

Я зарабатывала на жизнь сдачей тела в аренду столько, сколько себя помню. Во Флориде, кажется, нет мужчины, который бы не знал, кто я такая. Наверное, вы хотите сказать, что не все пользуются услугами девушек по вызову. Возможно, это и так. Но я с такими, по понятным причинам, незнакома.

Ричард Мэллори – так, кажется, его зовут. Неприятный одиночка с грязными привычками. Вроде бы он содержит точку по ремонту электроники где-то в Клируотере, но уйму денег тратит на свой «Кадиллак», который ему явно не по карману. Он живет в слишком дорогих для него апартаментах в Палм-Харборе и спускает все на стриптиз-бары и услуги девушек по вызову. В последнее время от него много проблем. Когда клиент переживает не лучшие времена, это всегда видно. Он начинает торговаться с порога, а потом, когда доходит до дела, норовит избить и унизить тебя. Человек, которого по жизни унижают и оскорбляют, готов платить просто за то, чтобы еще сильнее поколотить и втоптать в грязь другого. Чем хуже у него дела, тем больше он тратит на проституток, но рано или поздно деньги заканчиваются. И что же? Теперь отдать последние сорок баксов девке, которая и человеком-то называться не имеет права? Примерно так они рассуждают. Я видела сотни таких мужчин. Все знакомые говорят про них, что они классные парни, отличные друзья и заботливые отцы. Как бы не так: эти «заботливые отцы» снимают проститутку на дороге, заставляют ее раздеться, а потом измываются, избивают и насилуют, пока она не потеряет сознание. Потом они выбрасывают ее посреди дороги без денег и документов, успокаивая себя тем, что это вроде бы и не человек, а так, богомерзкая пародия на живое существо. На следующий день они идут на школьный утренник своих детей. Такие типы не вызывают симпатии. На самом деле со многими мужчинами у меня поначалу складываются нормальные, добрые отношения. Но стоит нам лечь в постель, и они превращаются в клиентов, которые норовят поразвлечься даром.

Первого декабря в моем кармане что-то около двухсот пятидесяти долларов. Я собираюсь потратить их на аренду новой квартиры. У меня двоится в глазах из-за усталости и выпитого пива, которое помогает мне ни о чем не думать и ничего не чувствовать. Нужно как-то пробраться домой – после недавнего скандала владелец нашего жилища потребовал от Тайры, чтобы она больше меня не пускала. Нужно где-то провести еще несколько часов, чтобы проникнуть в комнату незамеченной. Начинается жуткий ливень. Эти дожди – настоящее проклятье Флориды. Морось может за считаные минуты превратиться в тропический ливень, способный затопить все на своем пути.

Я верю в то, что говорит Эйлин Уорнос. Жизнь этой женщины сложилась так, что каждый встречный мужчина, да и каждая женщина стремились использовать, унизить и обидеть ее. Не имеет значения, пытались ли все те мужчины ее изнасиловать. Этого я не знаю. Но, вне всякого сомнения, Эйлин воспринимала их действия именно так. Она защищалась.

Ник Брумфилд, режиссер документального фильма «Продажа серийного убийцы»

Черный «Кадиллак» Мэллори притормаживает на дороге, и мне не остается ничего иного, кроме как залезть в его машину. В прошлый раз он чуть не задушил меня во время секса, а потом недоплатил десять долларов, поэтому я решаю больше не иметь с ним дела, но кто спрашивает проституток, верно?

– Предлагаю помириться и выпить пива в честь возобновления нашей дружбы, – говорит он, когда я сажусь на переднее сиденье.

– Хорошая идея, – соглашаюсь я и беру у него банку.

Мы неплохо общаемся в тот вечер, поэтому я соглашаюсь переспать с ним в честь примирения, но, как только мы въезжаем в лес, он меняется в лице.

– Останови здесь, заплати и полезай на заднее сиденье, – говорю я, когда мы уже минут десять тащимся по лесу с выключенными фарами.

– Остановимся там, где я скажу, – рявкает он. – Получишь деньги потом. Пока не заслужила.

Я понимаю, что дело плохо, но машина уже притормаживает на опушке.

– Раздевайся и выходи, – командует Мэллори.

Как только он растворяется в черноте ночи, я открываю бардачок и вижу ствол. Все повторяется в который раз. «Если пистолет в бардачке, то он запросто им воспользуется. И если не в человека, то в проститутку он точно готов выстрелить», – вспоминаю я слова моей знакомой. Я бросаю пистолет в сумку, стягиваю с себя футболку и юбку, заталкиваю их следом и выхожу из машины. Сумку я держу перед собой как щит. Кроме оружия, в ней нет ничего ценного, но по большому счету здесь все, что я заработала.

– Оставь сумку, – приказывает он.

– Я что, похожа на дуру, оставлять сумку в машине кого-то вроде тебя? – спрашиваю я, пытаясь выглядеть уверенно. Голос предательски срывается. Скорее от усталости, чем от страха.

Мэллори приказывает мне лечь на какую-то тряпку, которую бросает на землю, и наваливается сверху. Все длится бесконечно долго, и я практически в полуобморочном состоянии слышу, как он встает и направляется к машине. Этот мерзавец не собирается платить. В лучшем случае оставит меня здесь, посреди леса, в надежде на то, что я не выживу.

– Давай мои деньги, – кричу я.

– Не заслужила! Всем вам только бабки нужны. Улыбаетесь, пока надеетесь их получить. Все вы продажные…

Я тысячу раз слышала подобные речи. Нет никакого смысла их пересказывать. Так говорят те, кто не собирается платить. Они хотят наказать «продажных девок», поиздеваться и унизить их только за то, что те согласились сесть в машину. Впрочем, по большому счету это значит только одно: им просто нечем с тобой рассчитаться.

Мэллори распахивает дверь автомобиля, и я слышу щелчок, с каким открывается створка бардачка. Он ищет пистолет, и у меня остается всего несколько секунд, прежде чем этот человек набросится на меня и задушит. Я хватаю сумку и чудом успеваю достать оружие прежде, чем он захлопывает дверь. Мэллори выкрикивает проклятья в мой адрес, кидается ко мне и, придавив всем телом, начинает душить. На его лице та же ярость, с какой несколько минут назад он измывался надо мной.

Изнасиловав меня, он засунул мне какую-то штуку во влагалище. Как потом оказалось – бутылку из-под медицинского спирта. Потом он вставил мне что-то в анальное отверстие. Мое тело разрывалось от боли, а кричать я не могла из-за удушья. Я понимала, что он будет пытать меня, а потом убьет. По его словам, он уже не раз так расправлялся с проститутками. Я… я решила бороться, мне хотелось жить.

Эйлин Уорнос

Оружие в метре от меня. Нужно только изловчиться и скинуть с себя это животное. Ведь я достойна большего. Никто не обязан терпеть, когда его насилуют, верно?

– Погоди, погоди, послушай! Забирай деньги из бумажника и проваливай, – начинает лепетать он, но я уже стою над ним с пистолетом и жму на курок.

Я стреляю до тех пор, пока не кончаются патроны, а потом просто кричу от ярости и ужаса. Несмотря на непроглядную ночь, все вдруг выглядит ярким и четким, и от этого становится только страшнее.

Я прихожу в себя, одеваюсь, оттаскиваю тело подальше от дороги, завожу машину и еду к Тайре. Уже достаточно поздно, и можно проскользнуть в комнату незамеченной. Поначалу мои мысли крутятся вокруг Тайры, Мэллори и всего произошедшего. Но потом я вдавливаю педаль газа и чувствую невероятную эйфорию. Я впервые сумела постоять за себя и дала отпор парню, который поимел меня. Впервые за рулем крутой тачки. У меня есть деньги. Не слишком много, но больше, чем я могла надеяться. Никому нельзя спускать с рук насилие, верно ведь? Никому.

Тайра удивляется, увидев на стоянке мотеля старый, но все же престижный «Кадиллак». Я говорю, что машину мне одолжил приятель «из прошлой жизни». Она верит. Моя девушка считает, что у меня была когда-то другая жизнь, но потом я просто запуталась. Она не в силах осознать, что у меня с рождения не было ни единого шанса стать счастливой.

Мы бросаем в машину сумки с вещами, телевизор, торшер и видеомагнитофон. Вся наша жизнь умещается в не самом просторном багажнике подержанного «Кадиллака». В тот же день мы переезжаем в новую квартиру на Берли-стрит, и теперь кажется, что все случившееся накануне было просто ночным кошмаром. Напоминанием о том, что Мэллори действительно существовал, служат только кое-какие вещи из его машины. Тайра удивляется, когда тем же вечером я возвращаюсь домой уже без тачки, но с целым мешком чужих шмоток. Она задает пару вопросов, но не вдается в подробности, зная, что, стоит мне выпить немного, и я тут же выложу ей все секреты. Так и происходит. Где-то через неделю мне удается сдать в ломбард кое-какие пожитки Мэллори. На вырученные деньги я покупаю несколько упаковок пива, а вечером уже рассказываю ей о том, что случилось, размазывая слезы по лицу.

– Ты не виновата! Ты же просто защищалась. Он хотел тебя изнасиловать и убить! Что же оставалось делать? – успокаивает она меня, и эти слова еще долго звучат в голове.

Некоторое время у нас все идет хорошо, разве что владелец квартиры не слишком доволен своими новыми жильцами. Периодически мы скандалим с ним или с водителями автобусов, которым не по душе возить таких, как я. С Тайрой мы часто ругаемся из-за разных мелочей, но я не придаю этому большого значения. У всех так. По вечерам люди напиваются и скандалят. Наверное, это не то, чем стоило бы гордиться, но так живут обычные люди. Разбейте к черту свой хрустальный замок и признайте: так действительно устроен мир вокруг. Несколько раз я пытаюсь найти нормальную работу, но кто возьмет кого-то вроде меня, например, в секретари или в помощники юриста? Это же смешно.

В мае 1990 года мы с Тайрой ссоримся вдрызг, и я ухожу из дома. На жизнь нужны деньги, а я не хочу выходить на дорогу и садиться в машины к незнакомцам.

– Значит, я ошибалась, и ты недостойна большего. Ты заслуживаешь ровно то, что имеешь, – кричит мне на прощание Тайра.

Ни одно оскорбление в мире не ранит тебя так, как правда, сказанная любимым человеком. Я любила Тайру за то, что в ее глазах казалась лучше, чем есть на самом деле. Мне казалось, она верит в это или, по крайней мере, хочет верить.

Вечером я иду на шоссе I-75 и поднимаю палец вверх. Я не собираюсь работать, мне просто нужно куда-нибудь уехать. Когда следишь через лобовое стекло за сменяющимися картинками, начинает казаться, что и твоя жизнь способна преобразиться.

Как только я сажусь в машину к Дэвиду Спирсу, он начинает рассказывать о своей жизни. Ему около сорока, он недавно развелся и ненавидит всех женщин мира, а особенно – свою жену. Я предлагаю ему снять напряжение за тридцатку. Он сбавляет скорость, а потом бросает мне банку пива в знак закрепления сделки. Когда он сворачивает с дороги в лес, я напрягаюсь и незаметно проверяю его бардачок. Там пистолет.

С тех пор как мы съехали с дороги, он молчит, а потом просит и меня заткнуться. Его пикап явно не предназначен для такой глуши, в какую мы заехали, но он не обращает внимания на ветки деревьев, которые царапают двери автомобиля.

Спирс останавливается минут через пять и вышвыривает меня на улицу. Пока я пытаюсь встать с земли, он успевает выйти из машины и обойти ее спереди. Этот человек, обозленный на жену, решает выместить на мне свой гнев. Все понятно. Ему не нужен секс, поэтому платить проститутке необязательно. Он жаждет почувствовать свою власть, изнасиловать и унизить. Спирс хватает меня за волосы и тащит к багажнику, чтобы поглумиться над моим телом. Такое случалось в моей жизни столько раз, что я сбилась со счета. Тайра говорит, что ошибалась во мне и я не заслуживаю большего, чем имею… Ярость и алкоголь ослепляют меня. В следующее мгновение я жму на курок и даже не слышу звука выстрела. Все происходит точно так же, как и в первый раз. Я забираю его вещи, кое-какие деньги, бросаю машину и растворяюсь во тьме, чтобы осесть в одном из придорожных баров. Теперь мы ссоримся с Тайрой постоянно, и это очень плохой знак.

Через пару дней я сажусь в тачку очередного клиента. Чак Карскадон, кажется. Ему за сорок. Он всю жизнь проработал на ферме, а недавно нашел невесту и устроился на работу получше. В тот вечер Карскадон едет к своей девушке и по дороге решает развлечься со мной. Мы оба выпиваем лишнего. Я лезу на заднее сиденье и начинаю раздеваться, пока он ищет деньги. Он долго хлопает себя по карманам, а потом бросает в меня мятой десяткой.

– Сорок баксов, я же сказала.

– Ты не стоишь и десятки, – хохочет он и достает из-под сиденья револьвер.

Карскадон не собирается применять его по назначению. Просто хочет продемонстрировать силу и власть, чтобы я лучше выполняла свою работу, но я начинаю стрелять в ту самую секунду, когда он наваливается на меня.

Еще через неделю я встречаю Питера Симса. Пожилой мужчина, который любит порассуждать о боге. Он подвез меня однажды, а на этот раз, заметив, как я маячу на дороге, предлагает подбросить. Узнав, чем я зарабатываю на жизнь, Симс уговаривает меня отъехать в укромное место, и это удар под дых. Он казался таким милым человеком. Подобные ему не должны обращаться к проституткам. Я протестую, но он ничего не хочет слышать. В тот миг я уже чувствую какой-то азарт. Мне начинает нравиться тот ужас, который в последнюю секунду рождается в их глазах. Никто из них не ожидал ничего подобного от проститутки. Они ведь даже человеком меня не считали.

Я очень сожалею обо всем. Как бы я хотела никогда не брать в руки оружие, никогда не становиться проституткой. Но все они пытались причинить мне боль и изнасиловать меня. Я пыталась убежать. А если не получалось, хватала пистолет и начинала стрелять. Они выходили из машины. Большинство из них были голыми, потому что раздевались для секса. И я стреляла в них прямо из тачки.

Эйлин Уорнос

«Понтиак Санберд» Симса нравится нам с Тайрой, поэтому мы пару дней разъезжаем на этой машине, пока не попадаем в аварию. В пылу ссоры она въезжает в дорожное заграждение, и разлетевшееся на тысячу осколков лобовое стекло ранит мне руку, буквально вспарывает кожу. Какая-то сердобольная женщина из числа случайных свидетелей начинает причитать:

– Господи, вы живы? Сейчас вызову службу спасения.

– Немедленно беги отсюда, – велю я Тайре, и она пулей вылетает из машины, а я начинаю успокаивать прохожую и прошу ее никуда не звонить. Едва она уходит, я тут же сбегаю, бросив «Понтиак» на дороге.

В тот момент я думаю, что все кончено и со дня на день меня арестуют, но ничего не происходит. Правительство не считает за людей не только проституток, но и их клиентов. Однако дело все же заведено, а из-за этой аварии полицейские теперь знают, как мы с Тайрой выглядим.

Страх умеет как объединять, так и разделять людей. Тайре страшно, и она начинает во всем винить меня. Нас постоянно выгоняют то из одной, то из другой квартиры, а потом она не выдерживает и уходит. Жизнь окончательно теряет смысл, и я решаю убивать всякого, кто надумает причинить мне боль. Не помню, сколько их было. Обвинение утверждает, что я прикончила семерых, но я не могу всех вспомнить. Один из тех, кто пытался меня изнасиловать, оказывается полицейским. Остается только ждать, когда меня поджарят на электрическом стуле, но я почему-то все еще пытаюсь собрать по частям рассыпающуюся жизнь и каждый день звоню Тайре, умоляя ее вернуться. В конце концов она соглашается дать мне еще один шанс и прилетает от родителей во Флориду, чтобы в последний раз поговорить.

Мы проводим несколько прекрасных дней в одном из придорожных мотелей, возле которых всегда ошиваются дешевые проститутки, а напоследок я дарю ей кольцо и обещаю, что с этого дня наша жизнь действительно изменится.

– Ты не изменишься, Ли. Рано или поздно тебя арестуют, а я не хочу видеть, как на тебя надевают наручники, и уж точно не готова оказаться с тобой в одной камере, – говорит она и с сожалением возвращает маленькую бархатную коробочку с простеньким золотым кольцом, которое кажется мне настоящим сокровищем. Через пару дней я сдаю его в ломбард и узнаю, что «сокровище» стоит тридцать пять долларов.

После того как обнаруживают тело полицейского Джина Антонио, на меня начинается настоящая охота. Находится несколько человек, заметивших нас с Тайрой рядом с местом, где в последний раз видели убитого. Фотороботы совпадают с описаниями, которые дали свидетели аварии на шоссе I-75. Я живу все в том же дешевом номере мотеля «Фарвью» и не вылезаю из бара по соседству. Мне просто страшно протрезветь, по правде говоря.

Однажды мы напиваемся с одним приятным парнем по имени Дон. Он переживает развод и тоже боится протрезветь, а еще больше – остаться в одиночестве. Я некоторое время живу у него. Интересно, как люди, обвинявшие меня в дикой ненависти к мужчинам, объясняют тот факт, что я какое-то время провела с Доном. Кажется, мы даже привязываемся друг к другу в какой-то миг. Он целыми днями рассказывает о том, как любит бывшую жену, и от этого мне становится так больно, что не хватает сил дышать. Уже никто и никогда меня так не полюбит, но я могу представлять себя на месте его жены. Этого права у меня не отберешь.

Я не могу сказать о Ли ничего плохого. Мы познакомились в баре и стали жить вместе. Никто из нас не испытывал чувств, просто она была не против пойти со мной, а мне было, в общем-то, все равно с кем, ну вы понимаете. Ей вроде бы тоже было все равно. Знаете, так ведь часто бывает.

Из показаний Дона

– Если ты будешь платить мне пятьсот долларов в месяц, я стану твоей женой. Я буду даже лучше нее, – говорю я Дону.

– Не будешь, Ли, не обижайся, – отвечает он.

Через неделю жена его все-таки простит. Он оставит мне немного денег, которых не хватит на комнату в мотеле, но будет вполне достаточно, чтобы напиться в придорожном баре.

И вот заходит проститутка в бар… Кажется, именно так все происходит в кино. Бармен крутится за стойкой, словно жонглер. У кого-то в самом разгаре вечеринка. Я покупаю себе пару пива и выхожу на террасу. Звезды горят слишком ярко, а в баре продолжается веселье. Забавно, что место, где меня арестовывают, называется «Последний приют», а еще смешнее то, что за всю мою жизнь ко мне никто не был так добр, как полицейские, которые отправили меня за решетку.

* * *

Ли Уорнос заканчивает свой рассказ, докурив последнюю сигарету. Полицейский, сидящий напротив, молча достает из кармана вторую пачку и выкладывает ее на стол.

– Почему вы решили все рассказать? – вдруг спрашивает он.

Женщина со спутанными светлыми волосами и плохой, испещренной шрамами и пигментными пятнами кожей затягивается новой сигаретой.

– Ради Тайры. Она сказала, что, если я не признаюсь во всем, ее тоже арестуют. Я знаю, что она сотрудничает с полицией, но все равно продолжаю звонить, лишь бы слышать ее голос. Она виновата только в том, что верила в меня. Простите, можно забрать пачку в камеру? У меня ведь ничего нет…

– Можете забрать и куртку. Там холодно, – неловко улыбается полицейский и кивает кому-то, кто стоит по другую сторону зеркала Гезелла.

В комнату для допросов тут же заходят двое конвоиров. Ли тяжело поднимается со стула и молча дает надеть на себя наручники.

– Мне жаль, – произносит полицейский, когда конвоир уже открывает дверь, чтобы вывести Ли. Женщина оборачивается и недоуменно смотрит на него. – Мне жаль, что так вышло, и жаль, что вам пришлось прожить такую жизнь, – поясняет он.

* * *

Эйлин Уорнос арестовали 9 января 1991 года. Суд признал ее вменяемой и приговорил к смертной казни на электрическом стуле. Впоследствии приговор заменили казнью посредством смертельной инъекции. Последними словами Эйлин была короткая фраза:

– Я вернусь.

Прах передали Донне Боткинс, школьной подруге, с которой Эйлин когда-то отправилась на поиски лучшей жизни. В последние несколько лет перед арестом они с Эйлин не общались, но после вынесения приговора между женщинами завязалась переписка. Донна пару раз выходила замуж, похоронила мать и успела стать весьма успешной певицей. Женщине пришлось много всего испытать, но, по ее признанию, за всю жизнь лишь Эйлин пыталась защитить ее, рискуя собой. Донна развеяла прах подруги в их родном городе. На похоронах звучала песня Натали Мерчант «Карнавал», как просила Ли…

Тайра постаралась забыть о своих отношениях с Уорнос, как только решился вопрос с ее арестом. Эйлин начала давать признательные показания, а Тайра предпочла на время исчезнуть. Впоследствии бывшая подруга всегда с готовностью раздавала комментарии и интервью, после чего частенько судилась с изданиями, поэтому журналисты вскоре перестали ей звонить.

Попав за решетку, Эйлин превратилась в американскую знаменитость. Ей слали проклятия и признания в любви. Пара фермеров и вовсе оформила над ней опеку и занялась вопросами по организации защиты. На деле эти люди просто искали славы и легких денег, а со статусом опекунов такое сделать проще.

Психиатрическая экспертиза диагностировала у Эйлин диссоциальное расстройство личности и склонность к психопатии. Эти диагнозы не влияют на качество жизни человека и не нуждаются в особом лечении. Деструктивное детство, отверженность в семье, тяжелая психиатрическая наследственность и неприятие обществом надломили эту женщину, а череда надругательств, пережитых в юном возрасте, связала в ее сознании секс с принуждением. Любой половой акт для Эйлин значил насилие, вопрос был в том, давала она на него разрешение или нет. Причем больший вред психическому здоровью наносили половые акты с ее согласия. Она привыкла считать мужчин источником боли и унижений, поэтому могла строить доверительные отношения лишь с женщинами.

Ее жизнь с шестнадцати до тридцати лет была сопряжена с бесконечными страданиями и травмами. Чтобы помочь себе в деперсонализации, отстраниться от собственных эмоций, Эйлин использовала алкоголь. По ее мнению, любой человек был способен отвергнуть и подавить ее, и по большей части эти ожидания оправдывались. Ее поведение становилось все более грубым. Она всегда была готова к драке, ведь в ее жизни их было слишком много.

В отношениях с Тайрой Эйлин избрала условно мужской тип поведения: она приносила деньги, а ее девушка занималась домом и поддерживала в трудную минуту. В какой-то момент Эйлин уже не могла переступать через себя и продолжать выходить на трассу, и тогда Тайра взялась за решение финансовых вопросов. Как и в любой паре, при необходимости они менялись социальными ролями. Сексуальная сфера не интересовала Эйлин, поэтому через несколько месяцев их отношения из любовных трансформировались в семейные. Эмоциональная поддержка со стороны подруги возродила в Уорнос веру в себя, что привело ее к желанию покончить с проституцией. Однако никакого другого применения она себе не находила, а клиенты продолжали морально уничтожать ее. Вскоре Эйлин начала мстить мужчинам за насилие. Встав на этот путь, она уже не могла остановиться.

Случай Эйлин Уорнос интересен тем, что в ее modus operandi входило убийство тех, кто был сильнее. Это нехарактерно как для женщин, так и для мужчин, совершающих насильственные преступления. Обычно убийца выбирает физически более слабых, социально незащищенных людей. Часто жертвами маньяков становятся дети и старики, бродяги и проститутки. Эйлин же предпочла месть противоположному полу. Ей доставляло удовольствие не само убийство, но торжество справедливости, тот факт, что она может вершить правосудие. После ареста Уорнос знакомые, друзья, родственники, любовники и клиенты продолжили использовать эту женщину, рассказывая журналистам о ее ничтожности. Вскоре к этому стройному хору голосов присоединилась и Тайра, которая, по ее собственным словам, никогда не любила подругу.

Часть III. Ангелы смерти

Ангелы смерти – так поэтически окрестили медицинских работников и представителей других помогающих профессий, которые убивают своих подопечных. Подавляющее большинство здесь составляют женщины. Согласно исследованию 2011 года, из семидесяти женщин-убийц тридцать работали в сфере здравоохранения.

Обычно они в той или иной мере страдают комплексом бога. Ангелам нравится ощущение власти над чужой жизнью. Если поначалу такой человек действует в соответствии с гуманистическими идеями – желанием избавить от страданий, облегчить кончину и приблизить неизбежное, – то впоследствии он руководствуется уже другими мотивами. Часто в ангелах просыпаются садистические наклонности, им нравится наблюдать за болью и мучениями жертвы, абсолютный контроль над кем-то вызывает у них сексуальное возбуждение. Еще один специфический мотив – желание «спасти» жертву. Ради похвалы или благодарности ангелы смерти могут сначала подтолкнуть человека к бездне, а потом «благородно» вызволить из беды. Если же мотив освобождения от мучений остается ведущим и в последующих убийствах, то он приобретает навязчивый характер сверхценной идеи. Нередко такие убийцы «совмещают приятное с полезным», разрабатывая схемы обогащения за счет смерти своих клиентов или пациентов.

Серийные убийцы из медицинской и социальной сферы относятся к преступникам, действующим по условно женскому типу поведения. Они предпочитают убивать на своей территории, моделировать ситуацию, манипулировать жертвами вплоть до того, что убеждают их в необходимости умереть. Ангелы смерти входят в контакт с будущей жертвой, выведывают детали ее биографии, предпочитают использовать тихие и трудно выявляемые способы убийства: отравление, удушение и тому подобные. Для этих преступников характерно применять свои профессиональные навыки для совершения убийств.

Распространенность этого типа убийц в медицинской сфере объясняется рядом факторов: низким социальным статусом младшего медперсонала, уязвленным самолюбием и отсутствием возможности самореализоваться или повысить доход. Они попадают в своего рода ловушку безысходности. Все это накладывается на равнодушие к виду крови и мучениям ближнего, а также на профессиональную подготовку, благодаря которой можно не только спасать, но и убивать.

6. Сестры милосердия Из Лайнца

Мария Грубер, род. в 1964 г. Ирен Лайдольф, род. в 1962 г. Стефания Мейер, род. в 1940 г. Вальтрауд Вагнер, род. в 1960 г. Бельгия

– Мария Грубер, обвиняемая в соучастии в сорока девяти убийствах, приглашается к даче показаний. Мисс Грубер, прошу вас.

После этих слов женщина встает со скамьи и направляется к судье. Она выглядит значительно старше своих двадцати восьми лет. Так обычно бывает с бедняками, которые прежде времени примиряются со своей судьбой. Кончики ее волос еще хранят следы окрашивания, но видно, что прическа уже очень давно не занимает подсудимую. Светло-серые глаза Марии Грубер кажутся безжизненными. Такой взгляд можно увидеть у очень пожилых людей, которые утратили всякий интерес к происходящему вокруг. Иногда он встречается у молодых, отчаянно уставших бороться с нищетой. На удивление невзрачная женщина неопределенного возраста и внешности. Ей легко можно дать и двадцать, и пятьдесят. Уродливая блузка, пиджак не по росту и стоптанные старушечьи туфли на пятисантиметровом каблуке дополняют образ. Женщина занимает место для дачи показаний, а затем не глядя ставит подпись в каком-то документе. Подсудимой явно неловко, но вовсе не от того, в чем ее обвиняют. В эту минуту в переполненном зале судебных заседаний на нее устремлены десятки пар глаз. На таких, как она, обычно никто не смотрит, и Мария попросту не готова к повышенному вниманию.

– Да, ваша честь, – говорит она в маленький микрофон, прикрепленный к столу.

Динамик многократно усиливает звук ее молодого и неожиданно красивого голоса. В ту же секунду всем собравшимся становится неимоверно жалко перепуганную девушку с тихим, мягким голосом. Так не может звучать голос убийцы.

По залу прокатывается едва заметная волна перешептываний, а кое-кто из просочившихся сюда журналистов переменяет кассету в диктофоне. Прокурор, строгого вида мужчина средних лет с таким же стертым и невзрачным, как у Марии, лицом поднимается со скамьи. Он подходит вплотную к обвиняемой и опирается кулаками на стол – так, что кажется, лишь эта преграда защищает сейчас подсудимую от его справедливого негодования.

– Мисс Грубер, мы услышали рассказ о том, как вас вместе с Ирен Лайдольф, Стефанией Мейер и Вальтрауд Вагнер видели в баре неподалеку от больницы «Лайнц». Вы шутили и смеялись, обсуждая одну несговорчивую пациентку, которую намеревались в ближайшее время убить. Это так? – спрашивает он.

Мария не в силах ответить. Дело вовсе не в чувстве вины, но в диком страхе перед таким скоплением лиц, которые с любопытством наблюдают за разворачивающейся сценой.

– Мисс Грубер? Это правда? – повторяет вопрос судья.

– Да, ваша честь. Это правда, но…

– Что? – угрожающим тоном спрашивает прокурор, из-за чего судья удостаивает его осуждающим взглядом.

– Я смеялась, но мне было не смешно, – тщательно выговаривая каждое слово, произносит женщина.

* * *

Помню, как они шествовали по коридорам вчетвером. Они производили сильное впечатление, я бы даже сказал, завораживали. Их можно было бы назвать красивыми, но в моем понимании красота – это положительная характеристика, нечто притягательное. Это слово здесь не подходит. Они отталкивали и пугали, но в то же время зачаровывали. Их сила, их уверенность в том, что любую проблему можно решить, их самовлюбленность, как мне казалось… Мы все, даже врачи, сторонились их, инстинктивно старались не переходить им дорогу.

Из воспоминаний сотрудника больницы «Лайнц»

В восемнадцать лет я устраиваюсь санитаркой в больницу «Лайнц». Никто не мечтает о такой работе, но выхода у меня нет. После школы я поступаю в медицинское училище и готовлюсь стать медсестрой, но потом все меняется. Я беременею, а сделать аборт мне не позволяет религия, вернее, религиозные убеждения мамы. Однако ее взгляды никак не помогают мне с ребенком, которого нужно кормить. Наверное, все это звучит слишком логично для восемнадцатилетней девушки. На самом деле я просто отражаю удары судьбы по мере их появления, стараюсь держаться на плаву. Почти весь второй учебный год мне удается скрывать беременность, но училище мне все равно окончить не удается. Отчисляют за неуспеваемость. Поначалу я хочу недолго поработать санитаркой, а потом восстановиться, но ничего не выходит. Такие планы редко сбываются. Как только привыкаешь к определенному ритму жизни, вернуться к бесконечной гонке с экзаменами, практическими занятиями, слезами и пересдачами очень сложно.

У меня ведь есть время, ваша честь? Я понимаю, что первые восемнадцать лет моей жизни мало кому интересны, но, если я не расскажу о них сейчас, об этом ведь никто не узнает. Дело в том, что на меня никогда не делали ставку. Не самая умная, не очень красивая и совершенно не талантливая. Мама наряжает меня как куклу, пытаясь скрыть дефекты внешности красивыми бантами и туфельками, но я вечно пачкаю одежду. Если честно, не помню, чтобы меня хвалили в детстве, а ведь каждый ребенок заслуживает хотя бы какого-то поощрения. Почему-то всегда оказывается, что написать можно было аккуратнее, а кофточку надеть покрасивее. Это не оправдание, не подумайте, мне просто хочется объяснить, почему у меня появился ребенок в восемнадцать лет.

Иногда я и рада бы сходить на какой-нибудь концерт или одеться иначе, не так, как велит мама, но всякий раз это разбивается о железный аргумент: «Вот когда станешь взрослой и у тебя будут свои дети, сможешь делать глупости и иметь всякие там мнения». И тут появляется он, парень, который говорит мне, что я красива. Уже работая в больнице, я тысячу раз от разных людей слышу, как мужчины убиваются о том, что их никто никогда не любил «по-настоящему». Они никогда не уточняют, что значит «по-настоящему», но, если вы хотите стать для девушки богом, вам достаточно выбрать ту, что не поднимает глаз от земли. Выберите самую некрасивую в компании, напоите ее и всеми правдами и неправдами разговорите. Всего один раз изобразите, что вам действительно интересно то, что она рассказывает, а потом, когда дуреха будет готова из благодарности вам отдаться, разденьте ее, подведите к большому зеркалу и скажите:

– Посмотри, какая ты красивая!

Запомните эту формулу раз и навсегда. Девушка полюбит вас на всю жизнь. Полюбит сильнее, чем себя, ведь только в ваших глазах она действительно прекрасна. Конечно, это работает только с теми, кому никто не говорил об их привлекательности. Но не стоит отчаиваться, ведь таких на самом деле большинство.

С тем парнем мы встречаемся всего несколько месяцев, а потом я узнаю, что беременна. Он тут же уезжает на фестиваль в Лондон, а может быть, просто не хочет принимать трудное решение, и это делает моя мать. Я не держу на него зла, ведь он был первым, кто назвал меня красивой, и последним, кому я поверила.

Если честно, я думаю, что все обернулось к лучшему, ведь теперь у мамы больше не будет доводов, чтобы затыкать мне рот. Я тогда не понимала, что для родителей мы никогда не становимся взрослыми. Слышали об этом, верно? Не думали, что это значит? Это про то, что для них вы никогда не станете настоящим человеком. Они не виноваты в этом, наверное…

Должность санитарки дает массу преимуществ, в которых обычно нуждаются женщины. Можно отдать ребенка в сад, получать льготы и бесплатную медицинскую помощь. Работа в пятом корпусе к тому же предполагает существенную прибавку к зарплате. Когда я интересуюсь у старшей медсестры, отчего так происходит, она только мрачно усмехается и предлагает прогуляться на экскурсию. В пятом корпусе лечатся старики и безнадежные больные. Гериатрическое отделение. Я иду по коридорам и ничего необычного не замечаю. Разве что тут слишком тихо для больницы. Никто не стонет и не кричит, никаких посетителей, и даже телевизоры всегда выключены. Пациенты по большей части сидят возле окон в своих палатах и наблюдают за тем, что происходит на улице. Они уже не вполне живы, но пока еще не мертвы. Короче говоря, я решаю, что это лучший для меня вариант, если вообще не работа мечты.

Пятый корпус больницы «Лайнц» поэтически настроенные врачи именуют юдолью скорби. Звучит, наверное, красиво, но, когда слышишь такое название, не думаешь, что за ним стоит стойкий запах пропахших мочой простыней и старого немытого тела. Эту вонь удается перебить хлоркой лишь в коридорах.

По большому счету гериатрический центр при больнице – это дом призрения для никому не нужных стариков. Пожалуй, нужно пояснить, что гериатрия – это раздел медицины, в котором изучают болезни старческого возраста. Врачи-гериатры учатся десять лет подряд. Конечно, они относятся свысока к тем, кто безо всяких дипломов выносит из-под пациентов переполненные судна.

Меня всегда интересовало, кто идет учиться на такие специальности. Кому придет в голову лечить то, что невозможно вылечить? Или все эти врачи-гериатры сидят по ночам и пытаются придумать таблетку от старости? Я не нахожу ответа на этот вопрос.

Обычно врачи приходят в отделение, подписывают бумажки, идут на обход, а затем норовят скрыться в кабинете и больше никак не контактировать с пациентами. Всем заправляют медсестры, которые считают своим долгом помыкать санитарками. Медсестры все-таки много учились, чтобы выносить переполненные судна, а мы, недоучки из медицинских колледжей, делаем это просто так, безо всякого образования.

Когда я устраиваюсь в отделение, Вальтрауд уже работает здесь. Эта женщина со стильной прической в духе хиппи на несколько лет старше меня. Она носит большие очки с затемненными стеклами и модные джинсы. Вальтрауд производит впечатление умного и уверенного в себе человека, причем настолько преуспевает в этом, что ее слушают даже врачи.

Я очень удивлена, когда Вальтрауд вдруг начинает много времени проводить в палате одной пациентки. В больнице не принято говорить по душам с больными, а уж тем более в пятом корпусе. Большинство людей здесь плохо понимают, где находятся, что, наверное, к лучшему. Те, кто все осознает, обычно часами молчат и смотрят в окно. Этот крохотный кусочек свободы – все, что им доступно. Та пожилая женщина, с которой дружна Вальтрауд, страдает от болезни Альцгеймера. Эта хворь у всех проявляется по-разному. Однако чаще всего люди лишь на время впадают в беспамятство, а в остальном ведут себя более или менее нормально. Беда в том, что периоды беспамятства с каждым днем длятся все дольше. Бывает нелегко понять, что имеет в виду пациент: смутные картинки из детства или реальность, ложные или настоящие воспоминания. Мне это сделать не так уж и сложно. Я просто выведываю все у сына старушки – сорокалетний мужчина приходит сюда, чтобы оплатить очередной месяц пребывания матери в больнице.

Эта женщина воспитывала сына одна. Строгая и властная, она с годами начала терять силу и уверенность, постепенно угасая. Наверное, она успела изрядно испортить жизнь своему ребенку, потому что тот, почувствовав ее слабость, начинает поднимать на мать руку, запрещает выходить из дома и разговаривать с кем бы то ни было и в итоге привозит ее сюда. Он откровенничает со мной просто потому, что не считает меня за человека. Вряд ли ему пришло бы в голову рассказать все это кому-то значимому, врачу, например. Пожилой женщине диагностируют тяжелую форму Альцгеймера и оставляют на длительное лечение, за которое сын платит с материнской пенсии. Поначалу он время от времени приезжает в больницу и однажды, заметив, что его мать общается с каким-то стариком, устраивает ужасный скандал, требуя ограничить круг ее общения. Так и поступают. Старик тихо умирает, а сын попросту перестает навещать мать. Это случается как раз через пару недель после нашей с ним беседы.

Вскоре сын прекращает отвечать на телефонные звонки, а потом пожилой пациентке отвечает незнакомый голос и сообщает, что ее дом продан. Наверное, это окончательно подкосило женщину, потому что «плохие» периоды теперь длятся все дольше. Она то просит отвезти ее на вечеринку, то требует срочно увидеться с сыном, которому всего три года, в общем, демонстрирует чудачества преклонного возраста. В конце концов у нее случается инфаркт. С тех пор женщина прикована к постели. Что в ней привлекает Вальтрауд, я не понимаю до тех пор, пока не подслушиваю разговор в сестринской. Вальтрауд там вместе с еще одной санитаркой – Ирен Лайдольф. Я бы не стала слушать, но Вальтрауд плачет, и это интригует меня. Оказывается, та женщина предложила отдать все сбережения, какие только у нее есть, в обмен на одну услугу: помочь ей уйти достойно. Женщина просит лишить ее жизни с помощью укола морфина. Собственно, именно способ убийства они и обсуждают много дней подряд, и вот сейчас, как говорит Вальтрауд, «пришло время».

Меня не удивляет эта ситуация. Поражает, скорее, что пациенты так редко просят о подобном одолжении, понимая, что их конец близок. Странно, что эта умная строгая девушка сейчас льет слезы, боясь сделать то, о чем ее просят. Мне бы не пришло в голову раздумывать на этот счет. Деньги дали бы мне свободу, о которой я мечтаю. Но таких предложений мне никто не делает.

В их смены часто умирали люди. Мы иногда над этим посмеивались, называли их ангелами смерти, но никто не мог предположить, что это действительно так. Они хорошо справлялись со своими обязанностями, всегда держались вместе, и… знаете, к ним не хотелось подходить, не хотелось сталкиваться с ними. Складывалось впечатление, что, если поссоришься с одной, остальные тебя попросту убьют. По крайней мере, доставят массу неприятностей.

Из воспоминаний сотрудника больницы «Лайнц»

Утром, придя на смену, я узнаю, что пожилой пациентки не стало. Вальтрауд и Ирен говорят о чем-то, стоя возле окна. С того дня они держатся вместе. Все удивляются тому, что девушки вдруг так сдружились. Когда я убираю опустевшую палату, то в мусорном ведре обнаруживаю упаковку от одноразового шприца и крышку от бутылочки, какими обычно закрывают подотчетные препараты, в том числе морфин. Никаких упаковок я, конечно, там не вижу, но мне все понятно.

Ирен и Вальтрауд начинают часто ставить в ночные смены, а я не могу себе этого позволить. Признаюсь честно, все эти месяцы я мечтаю, чтобы в больницу поступил пациент, готовый отдать все свои сбережения. Но мне попадаются только сварливые и неприятные старики, которые вечно чего-то требуют и на что-то жалуются. Иногда я воображаю, как спасаю кого-нибудь от неминуемой смерти, а потом все аплодируют мне. Глупо, конечно, но в больнице работают те, кто хоть раз представлял себе нечто подобное.

– Грубер, на тебя написали жалобу! Ты недостаточно вежливо ведешь себя с пациентом из шестой палаты, – окликает меня медсестра Мейер.

Стефания Мейер – полная женщина с выраженным югославским акцентом. Она вообще постоянно делает мне замечания и грозит добиться моего увольнения, хотя я знаю, что она не пойдет на такое. Если меня уволят, я найду, куда устроиться, а пожилая югославка вряд ли сможет на что-то рассчитывать в случае скандала.

В шестой палате лежит парализованный старик, который вечно говорит мне скабрезности, когда я меняю ему простыни. Пару раз я его осадила, но не больше.

– Я ничего такого не делала, – пожимаю я плечами, не замечая подвоха.

Стефания усмехается и берет со стола лист бумаги. Приглядевшись, я вижу, что это жалоба пациента на имя главного врача. Видимо, она замечает, как я перепугалась, потому что, не дожидаясь моего ответа, говорит:

– На первый раз я ее «потеряю», но чтобы ничего подобного больше у меня на столе не появлялось.

Если честно, я не верю своим ушам. От Стефании я жду чего угодно, но только не сочувствия. Я бы скорее поверила в то, что эта женщина сама написала на меня жалобу, чем в то, что она намерена меня прикрыть.

Жизнь идет своим чередом. Постепенно я понимаю, почему в пятом корпусе платят чуть больше. Пациенты отсюда выписываются крайне редко. В основном их увозят в морг, который расположен так близко, что его можно видеть из некоторых окон корпуса. Наверное, при строительстве больниц существует какая-то особая логика. Первый корпус – приемное отделение, дальше – терапия и хирургия, а потом уже онкологический и гериатрический корпуса. В самом конце, возле забора – морг. Шансы на выживание зависят от порядкового номера корпуса. Не вполне уверена, что так во всех лечебницах, но «Лайнц» построена именно по этому принципу. Впрочем, такое расположение зданий пытаются объяснить еще и тем, что старики должны иметь возможность гулять, поэтому пятый корпус примыкает к Венскому лесу. Но, откровенно говоря, никто туда никогда не выводил пожилых пациентов. Разве что посетители могли бы там побродить, но в этом отделении практически не увидишь гостей.

Тот факт, что здесь мало кто выздоравливает, постепенно меняет отношение ко всему происходящему. Не только мы, санитарки, но и медсестры с врачами обращаются с пациентами пренебрежительно и даже брезгливо. Поначалу многие установленные правила кажутся мне возмутительными. Например, пациенты не имеют права звонить родным, когда им вздумается, им запрещено покидать территорию центра и даже пользоваться вилками и ножами, кроме того, их запирают в палатах на ночь. Перечислять можно долго. Звучит ужасно, но все эти правила принимались из заботы о больных, из необходимости обезопасить «Лайнц» от судебных исков. Старики могут уйти в лес и потеряться, могут пораниться вилкой или наплести небылиц родным по телефону.

Я замечаю, что в смены Вальтрауд и Ирен люди умирают чаще, но списываю это на случайность. Если не в каждую смену, то уж раз или два в неделю здесь кто-нибудь отправляется на тот свет вследствие разных диагнозов, которыми обычно маскируют слово «старость».

Наверное, так и прошли бы двадцать лет моей жизни, а потом настал бы и мой черед стать пациенткой отделения, но однажды все меняется. К нам поступает больной в тяжелом состоянии. Врач осматривает его и назначает стандартные процедуры. Я складываю в угол вещи, которые передали родственники, и замечаю, что вместе со всем прочим они оставили аптечку с лекарствами. Обычно такое не допускается, но в этот раз никто не обращает внимания на черную сумочку. Ночью старику становится хуже. Сигнал поступает врачам и медсестрам, но я оказываюсь рядом быстрее. Увидев, что он еле дышит, я бросаюсь к аптечке и нахожу там ампулы. Решение сделать укол я принимаю молниеносно. Зачем бы родственникам передавать ампулу с препаратом в больницу? И все же перед тем, как отломить головку, я проверяю название и только потом забираю препарат в шприц. Врач появляется ровно в тот миг, когда я делаю укол.

– Что ты делаешь, черт возьми?! – кричит он, бросаясь к кровати.

– Так нужно. Вы не понимаете, так нужно, – лепечу я, и тут случается чудо: показатели выравниваются, пациент стабилизируется. В эту минуту в палату заходят две медсестры и ординатор.

– Похлопайте нашей героине, она только что спасла жизнь этому бедолаге, – хмуро говорит врач и выходит из палаты.

Первым начинает хлопать ординатор, а потом его поддерживают медсестры. Впервые люди аплодируют мне. Еще месяц я ловлю на себе восхищенные взгляды, а тот врач даже просит выписать мне премию. Наконец-то я делаю что-то абсолютно правильно. Это настолько ценные для меня эмоции, что я не делюсь ими с мамой, так как знаю: она поступит с ними так же, как со всеми моими школьными победами, – обратит в прах. В результате я буду чувствовать вину за то, что все можно было сделать лучше и правильнее.

Парализованный старик, написавший на меня жалобу, все еще лежит в больнице и продолжает донимать медперсонал. Ему нужно регулярно делать уколы, без которых он умрет, но однажды медсестра забывает об инъекции и дает таблетки. Я замечаю оплошность, но почему-то не говорю об этом никому и просто прячу ампулу в карман. Через несколько часов ему становится плохо. Я успеваю в палату первой, как с тем первым пациентом, и ввожу лекарство. Снова в палату прибегают врачи и медсестры, видят, что я оказала своевременную помощь, и уже начинают произносить хвалебные речи, но приборы вдруг принимаются пищать, старику становится хуже, и он умирает. Меня успокаивают, а Ирен, подруга Вальтрауд, молча наблюдает за происходящим. Когда все расходятся, она спрашивает меня:

– Ну и откуда у тебя эта ампула?

Меня буквально парализует от ужаса. Мысленно я уже вижу, что меня раскрыли и вот-вот арестуют, поэтому мозг судорожно пытается найти хоть какой-нибудь выход.

– Он попросил, – выдаю я первое, что приходит в голову. – Он попросил о том же, о чем та женщина умоляла Вальтрауд…

Ирен хватает меня за локоть и буквально силой заталкивает в подсобку, где хранятся принадлежности для уборки.

* * *

Меня принимают в команду. Теперь мы ходим втроем и практически все свободное время стараемся проводить вместе. Вальтрауд продолжает казаться мне очень умной и благородной. Она долго отказывается брать деньги с пациентов и родственников за своевременную «помощь» и считает, что решение умереть должно быть гарантированным базовым правом человека, наряду с правом на жизнь.

– И что, должны существовать клубы самоубийц? Если кому-то надоело бороться с долгами и кредитами, нужно только обратиться в клуб, и кто-нибудь тебе да поможет? – ехидно спрашивает Ирен.

– Хотя бы и так. Я была бы не против. Но самоубийца может сам себе помочь, а если человек уже не способен покончить с жизнью, или его откачали помимо воли и теперь он парализован? Эвтаназия должна быть гарантирована государством! – негодует Вальтрауд.

Разговоры про эвтаназию случаются часто, особенно если вечером мы идем куда-нибудь выпить. Вальтрауд очень прогрессивных взглядов. Все, что она говорит, кажется интересным и правильным, но совершенно неприменимым к реальной жизни.

Ирен попроще, с ней можно пошутить и посмеяться над пациентами. Ей двадцать один, но она уже замужем и от этого кажется более зрелой. Они живут вместе с родителями мужа, и Ирен никак не может найти общий язык со свекровью. Муж Ирен старше ее – ему двадцать семь или двадцать восемь на тот момент, – и мне он кажется если не старым, то очень взрослым и повидавшим жизнь человеком. Он ужасно злится, если застает Ирен со мной или Вальтрауд. Больше всего его раздражает, если Ирен смеется над чем-либо. Она, видимо, это понимает и поэтому всякий раз, обнаружив его в приемной, прячет улыбку. Несколько раз я замечаю у нее синяки, и даже в жаркую погоду она почти всегда в одежде с длинными рукавами. Ирен ничего никому не рассказывает, тем более мне, «зеленой и глупой». Только иногда, после очередного телефонного звонка из дома, она может бросить что-то нелицеприятное про свекровь. Кажется, она винит старуху во всех своих проблемах. Примерно через полгода они с мужем переезжают в собственную квартиру, но свекровь для нее все равно остается источником всех бед.

Вряд ли со стороны заметно, как сильно Ирен ненавидит пациентов. Она всегда ведет себя подчеркнуто вежливо, неукоснительно следует всем правилам. Пожалуй, второй пункт мог бы заставить задуматься. Санитарка, которая ни на шаг не отступает от больничных предписаний, явно не испытывает сострадания к своим подопечным. Но какое дело до всего этого врачам, которые никогда не задумываются над тем, что уборщицы и санитарки тоже принадлежат к роду человеческому? Ирен ни за что не разрешает звонить в неурочное время, отбирает у стариков любые вещи, которые им не положено иметь (то есть практически все), никогда не исполняет никакие, даже самые маленькие, просьбы. Помню, как однажды она заступила на смену после очередной ссоры со свекровью и буквально метала молнии. В обед она должна была кормить пациентов, в том числе и милую старушку из восьмой палаты, которая поступила с переломом шейки бедра. Женщина вела себя более или менее адекватно, хотя и немного инфантильно. Больничную еду она, конечно, восприняла с трудом, но вот фруктовое желе, которое дают на десерт, ей понравилось, и она согласилась съесть обед только ради него. Ирен проследила за тем, чтобы женщина съела весь обед без остатка, а потом демонстративно выбросила десерт в мусор. Старушка заплакала от отчаяния и бессилия, так как до мусорной корзины ей, конечно, было не дотянуться. Вроде бы ничего ужасного не произошло, но эта женщина ничего плохого никому не сделала. Обычно пациенты осыпают санитаров проклятиями и без конца требуют от них чего-то, а она просто хотела фруктового желе.

Примерно через год после того, как мы стали проводить время вместе, в больницу поступает свекровь Ирен. Престарелая леди, как это часто водится, неудачно упала в душе.

– У тебя есть шанс решить все проблемы, – шучу я, узнав эту новость.

– Не говори глупости, она в другом отделении, – шипит Ирен и уходит куда-то, но уже на следующий день я вижу фамилию Лайдольф в списке новых пациентов.

Не знаю, как она это провернула, но женщину переводят именно в наше отделение. К ней тут же приезжает сын. Казалось бы, этот человек сейчас устроит разнос из-за того, что за его матерью недостаточно хорошо ухаживают, но вместо этого он скандалит с женой. Каждый день он появляется в больнице, но не навещает мать, а зажимает Ирен в коридоре и что-то ей втолковывает. Настоящий сериал в режиме реального времени. Однажды он на глазах у всех со всей силы сдавливает жене руку, но, заметив устремленные на себя взгляды, тут же отпускает ее и покидает больницу со словами:

– Я больше не приеду.

Через пару дней я вижу, как Ирен приносит родственнице какие-то бумаги на подпись, а потом женщину неожиданно выписывают. Если честно, я ожидала, что она отправится в маленькое здание по соседству с пятым корпусом, но ее отправляют домой. Умирает старуха только через месяц от каких-то осложнений. Поначалу кажется, что «проклятие пало» и все несчастья Ирен позади. Теперь муж снова встречает ее после работы, а она больше не боится улыбаться в его присутствии. Однако вскоре Ирен снова начинает носить не по погоде теплые кофты с длинными рукавами.

Наш тайный бизнес процветает. Теперь для всех мы «неразлучная троица». Пожалуй, мне нравится такое название. Вальтрауд и Ирен – те люди, с кем я могу поделиться чем угодно. С ними можно пошутить на вроде бы несмешные темы, можно пожаловаться на ребенка или на мать, можно прямо посреди ночи позвонить любой из них или даже нагрянуть к ним домой. Такое иногда случается. А у вас есть такие подруги? Есть те, к кому можно заявиться среди ночи и с кем можно закопать труп, как в каком-нибудь кино? Если нет, то вам не понять, какая это была дружба и что она значила для нас. Ваш супруг поможет вам спрятать тело? Серьезно? И даже не сообщит об этом в полицию? Не стоит проверять, не то придется разводиться, уже будучи в тюрьме.

Поначалу мы помогаем только безнадежным пациентам, которые умоляют о смерти, но потом отправляем на тот свет и тех, за кого просили родственники, или тех, кто уже не может ни о чем попросить. Наверное, в какой-то миг мы начинаем вести себя не очень осторожно. Одна из пациенток замечает, как Вальтрауд прячет в карман халата использованную ампулу.

Эту пожилую женщину привезли совсем недавно, и она без конца третирует санитарок и медсестер. Когда дама в очередной раз требует что-то вроде новой подушки, Вальтрауд с плохо скрываемым раздражением интересуется, не нужно ли ей чего-то еще.

– Придумаю, позову. Тебе никто слова не давал, – резко отвечает женщина. – Будешь нерасторопной, расскажу всем, как ты лекарства воруешь, наркоманка чертова.

– Что? – Вальтрауд так поражена, что не может скрыть эмоций.

– В кармане у тебя что? Вот то-то и оно! Я видела, как ты ампулы прячешь, а потом соседку мою увезли куда-то. Плохо ей стало из-за того, что ты ее лекарства воровала. Молись теперь, чтобы она жива осталась…

– Успокойтесь и не говорите ерунды! Подушку сейчас принесу, – обрывает ее Вальтрауд.

Соседку той женщины утром увезли в морг, так что еще хуже ей бы уже не стало. А вот следы морфина в теле умершей вполне могли найтись. Вечером Вальтрауд, Ирен и я собираемся вместе и пытаемся придумать, что делать. Вальтрауд предлагает затаиться на время, уволиться, а потом встретиться в другой больнице. Но Ирен говорит, что нужно сначала «решить проблему», а потом уже думать о том, как действовать дальше.

– Ей же никто не поверит. Кто слушает стариков? – говорю я, не особо веря собственным словам.

– Конечно, никто не будет их слушать, но проверку учинить будут обязаны, – зло усмехается Ирен и закуривает сигарету.

Мы сидим в баре неподалеку от больницы, и компания за соседним столиком неодобрительно на нас поглядывает, а один даже карикатурно изображает удушье. Учитывая, что парень за тем столиком тоже курит, все это выглядит особенно неприятно.

Наблюдательная старуха умирает ближе к утру. Наверное, это поворотный момент: до сих пор казалось, мы помогаем пациентам или родственникам сварливых стариков, делаем что-то хорошее, но после этой смерти становится понятно – мы просто убиваем всех, кто нам не нравится.

В один из дней я захожу на склад, чтобы взять для Ирен ампулу с морфином, но едва я открываю шкаф с подотчетными препаратами, как на мое плечо ложится чья-то тяжелая рука. Я вскрикиваю от ужаса.

– Руководство затеяло проверку, так что дальше без морфина, девочки, – с жутким акцентом произносит Стефания Мейер, которая давно пытается подкараулить одну из нас на складе.

* * *

– И не забудь принести мне бумагу, грязная толстуха. Я напишу жалобу на тебя и на твоих подруг, – заявляет пациентка, которую только утром привезли после обширного инфаркта.

Не знаю, в чем суть дела. Я захожу в ту самую минуту, когда женщина произносит эти слова. Лицо Стефании каменеет. Она берется за ручку двери и, уже уходя, поворачивается и говорит мне:

– Проверь, не прописано ли пациентке водолечение.

Я бросаю испуганный взгляд на больную и киваю. Сегодня ночью Вальтрауд и Ирен не работают, поэтому «процедуру» должны будем провести мы со Стефанией.

Прошло уже почти шесть лет с тех пор, как я познакомилась с Вальтрауд, и около четырех, как к нашей компании присоединилась Стефания. Звучит так, будто у нас настоящая фабрика смерти, но все обстоит иначе. Мы осторожны. Не более одного-двух «клиентов» в месяц. Возможно, лишь иногда больше. Старики умирают, в этом никто не видит ничего странного. Пару раз «клиент» отправляется на тот свет даже раньше намеченного нами срока, и тогда это событие можно отметить в баре. Конечно, мы пируем не из-за смерти пациента. Мы рады тому, что она пришла вовремя. Представьте, что в число ваших обязанностей входит смена кулера. Однажды вы приходите на работу, а это уже кто-то сделал за вас…

Мы изменились за это время. Может показаться, все происходящее делает нас лучше и сильнее, но потом я почему-то начинаю смотреть на это другими глазами. Ирен пытается уйти от мужа, но тот не дает ей развода. После смерти матери он буквально помешался на жене. Всякий раз, когда она отлучается куда-то, он подкарауливает ее, устраивает сцены и доводит до нервных срывов. Во время одной из ссор ее благоверный вызывает «Скорую» и заявляет, что жена пыталась покончить с собой. Ирен госпитализируют, а мы ее навещаем. Вообще-то я просто боюсь, что ей дадут какое-нибудь средство и она выболтает лишнее, но мы ведь все приходим к ней. Кто навестит вас в больнице? Не думали об этом? Про себя могу сказать точно: никто, кроме Вальтрауд, Ирен и чертовой Стефании, не сподобится меня проведать. Из больницы Ирен возвращается другой. Она всегда казалась строгой и даже жесткой, но с ней можно было и посмеяться, и поплакать. После выписки в ней остается только злость.

Вальтрауд со временем все реже заводит беседы об эвтаназии, но все чаще говорит о том, что стариков нужно избавлять от необходимости доживать свой век. Так милосерднее не только для них, но и для нас – тех, у кого еще есть шанс что-то сделать. Она все так же умна, упорна и несговорчива, из-за чего ее ненавидят почти все врачи, а один влюбляется без памяти. Если честно, я всегда считала, что Вальтрауд не интересны мужчины. В ней чувствуется холодность и отчужденность, которые обычно появляются в женщинах после насилия. Впрочем, она никогда ни о чем таком не рассказывает.

Стефания с первого дня меня терпеть не может. Сорокалетняя медсестра из Югославии. Бог ее знает, каким пыткам там подвергались люди, но если меня спросят, кто из нас всех был по-настоящему жесток, то я назову Стефанию. Знаете, как случается? Человека избили, и теперь он тоже стремится кого-нибудь поколотить. Изнасиловали, и он считает, что изнасилование – не такая уж беда. Если один пережил, то и второй справится. Стефания как раз из таких людей. Узнав, что на кого-то подняли руку, она обычно удовлетворенно и немного снисходительно улыбается, а потом пускается в объяснения: нужно просто себя правильно вести, и тогда никто ничего плохого тебе не сделает, а вот если доводить человека, то он может сорваться. Если она смотрит по телевизору сюжет о жестоком изнасиловании, то начинает обсуждать, как выглядит жертва на фотографии, которую демонстрируют в программе. Единственное, что ее выводит из себя, так это вид счастливых людей. Стефания не выносит влюбленных парочек или веселящихся детей. Увидев подобную сцену, она всегда старается поскорее разрушить идиллию, которая разворачивается у нее на глазах.

По правде говоря, именно Стефания рассказывает нам про пытку водой. Начинаются проверки подконтрольных лекарств, поэтому нужно быть осторожнее, а тут как раз появляется пациент, который всем своим поведением буквально требует отправить его на тот свет. Нет никакой возможности достать морфин, и тогда кому-то приходит в голову идея с водой. Вполне вероятно, что мне. Когда старики умирают, у них в легких часто скапливается жидкость. В этом никто не увидит ничего странного. Что может быть проще, чем подать больному стакан воды? На словах все кажется несложным, но на деле выглядит страшно. Пациенты молят о пощаде, хрипят и задыхаются, пока кто-то из нас продолжает заливать им в глотку воду. Это ужасно. Чтобы разрядить обстановку, всегда кто-нибудь пытается шутить. Пока смеешься, не замечаешь, как кто-то умирает. После «водолечения» мы обычно идем в бар и отмечаем удачную «операцию».

Утром я прохожу по коридорам больницы и чувствую себя сверхчеловеком. Каждый раз, когда кто-то из пациентов оскорбляет меня или хамит, я знаю: стоит мне захотеть, и он замолчит навсегда. Необязательно избавляться от каждого сварливого старика, но понимание того, что я решаю, кому жить, а кому – нет, дает мне абсолютную власть и наделяет великодушием, если хотите. Я никого не казню, только милую, но мне доставляет удовольствие процесс принятия этих решений. Иногда хочется защитить кого-то из наших «клиентов», но я опасаюсь, что меня могут исключить из круга избранных. Не такая уж я незаменимая.

В тот вечер «водолечением» должны заняться мы со Стефанией. Как и всегда в таких случаях, я привязываю руки и ноги пациентки к кровати, а затем затыкаю ей рот кляпом, но она все равно продолжает стонать, мычать и сопротивляться. Стефания заходит минут через пятнадцать. В руках у нее графин. Она направляется к раковине и наполняет его водой, а потом подходит к кровати. При виде Стефании глаза пожилой женщины расширяются от ужаса. Стефания расплывается в улыбке и протягивает мне графин. Я знаю, как нужно действовать, но еще ни разу не делала этого сама. Старуха тут же начинает кашлять и хрипеть. Мои руки дрожат, но я не смею прекратить экзекуцию, пока Стефания смотрит. Я все лью и лью воду, а хрипы становятся все тише и все отчаяннее. Хочется, чтобы все поскорее закончилось, и я заливаю все больше воды в глотку мерзкой старухи.

– Молодец, девочка, – великодушно произносит наконец Стефания.

Почему-то от этой похвалы на душе лучше не делается, но все равно… Положа руку на сердце, человек живет для того, чтобы кто-нибудь говорил ему, что он молодец.

Когда смена заканчивается, я отправляюсь побродить по Вене. Если вы когда-нибудь работали сутками, то поймете мое состояние. Ноги трясутся, в глазах двоится, и отдашь любые деньги только за то, чтобы где-нибудь прикорнуть. Но я не хочу домой. Почему-то мне важно запомнить не только мрачный кусок вечно шумящего Венского леса, который я вижу каждый день на протяжении последних шести лет, но и ту часть города, которую обычно не замечаешь, если живешь здесь с рождения: все эти дворцы, старинные замки и готические церкви, созданные то ли из кружева, то ли из костей.

Впереди два выходных. Никакого предчувствия конца у меня нет, но в ушах шумит, и кажется, что я слышу хрипы пожилой женщины, которая не хотела умирать. В глазах появляется резь то ли от усталости, то ли от слишком яркого солнца. Вечером мы, как и договаривались, встречаемся в баре рядом с больницей, чтобы отметить мое первое «водолечение». Когда я прихожу, все уже в сборе. Стефания при виде меня откалывает пару привычных и несмешных шуток из разряда тех, что я родилась с серебряной ложкой во рту. Ей так кажется из-за того, что я выросла в Вене, а не в Югославии. Типичная ошибка иммигранта. Впрочем, когда становится совсем плохо на душе, я действительно вспоминаю одну из тех ужасных историй Стефании о жизни в Югославии. Ее рассказы кажутся такими чудовищными, что просто не могут быть правдой, но от этого в них почему-то еще больше веришь.

– Сегодня привезли старуху с инсультом. Она вроде бы поначалу была такой тихой и вежливой, а потом меня вызывает, чтобы я шторы раздвинула, и знаете, что говорит? – начинает рассказывать Вальтрауд.

– Что? – предчувствуя забавное, интересуется Ирен.

– Что нельзя, работая санитаркой, так одеваться. Мол, слишком пестрая блузка. Я ей отвечаю, что это не ее ума дело, а она меня шлюшкой назвала, представляешь? Назвала грязной шлюшкой.

– Собираешься прописать ей водолечение? – хохочет Стефания. – Или, может, доверишь это нашей младшенькой?

– Конечно, водолечение, а то ж выпишут, не дай бог, – подхватывает Вальтрауд и пододвигает к себе газету, лежащую на столе. – «Нужно экономить воду», – читает она заголовок, и все за столом, кроме меня, взрываются от смеха.

Стефания бросает на меня подозрительный взгляд, и я тоже вынужденно улыбаюсь.

– Воздух тоже нужно экономить, на всех его не хватит. Старики тратят наш кислород, не думали об этом?..

Я не помню, кто это говорит. Не исключено, что и я. В тот раз мы так громко хохочем, что заражаем весельем всех посетителей бара. Даже мрачный мужик, который весь вечер сидит со стаканом виски в углу, обращает на нас внимание. Вроде бы он тоже работает в «Лайнц». Позже выясняется, что это врач из второго корпуса. Оказывается, тогда его мать попала в нашу больницу с инсультом. Забавно, правда? Этот парень оказался по другую сторону: в тот момент он был не врачом, а глупым посетителем, который вечно донимает медперсонал своими требованиями и просьбами. Пей он свой виски как врач, а не как человек с больной матерью, ничего бы не случилось.

Я смеялась в тот вечер вместе со всеми, но мне, честное слово, было не до веселья, ваша честь. Просто не хотелось, чтобы кто-то из девочек обратил на меня внимание, не хотелось быть против всех, вот и все. Так ведь все люди обычно поступают. Если будешь молчать, когда за столом смеются, то друзей не найдешь.

– Суд верит, мисс Вагнер, что вы следовали благородному мотиву, желая помочь пациентам уйти из жизни. Однако грань, которая отделяет эвтаназию от убийства докучливых пациентов, слишком нервных или не вполне воспитанных, чрезвычайно тонка. В ХХ веке Европа уже заглядывала по ту сторону, и наша задача не допустить, чтобы медицинский работник мог так опасно приблизиться к тому, чего нельзя допускать никогда.

Из речи на суде по делу сестер из «Лайнц»

* * *

Тот парень рассказывает кому-то об услышанном, и вскоре полиция поднимает документы. Начинается проверка. Рост смертности за последние несколько лет кажется им подозрительным. Вроде бы медицинское оборудование обновляется, врачи становятся более грамотными, появляются новые протоколы лечения – а их принимают только в том случае, если они лучше старых, – но число смертей все равно растет. Это странно. В тот раз руководству удается отстоять больницу. Главный врач не допускает никого из сотрудников полиции, если у них нет необходимых бумаг со всеми подписями и печатями, а вы понимаете, как это усложняет дело. Однако полиция все равно чует жареное.

Мы решаем затаиться на время, но глупо полагать, что нам удастся обойтись без «водолечения». Вскоре эта «процедура» снова упоминается в наших разговорах. Старики начинают нас донимать с новой силой, а некоторые из них просят облегчить им уход. Вальтрауд стоило быть сдержаннее в своих поступках, но отказать человеку в праве на смерть кажется ей высшей степенью жестокости. Ирен могла устоять перед такой просьбой, но ей повсюду мерещится, что кто-то слышал или видел лишнее. В конченом счете полиция все-таки нас арестовывает. Меня убеждают в том, что остальные во всем признались, и, конечно, я тут же начинаю говорить. Уже потом я узнаю, что это всего лишь трюк и лучше в такой ситуации помалкивать. Умнее и благороднее всех оказалась Вальтрауд, которая на всех заседаниях молчит или произносит речи о важности эвтаназии. «Каким бы страшным ни казалось водолечение, это все же ужасный конец, а не ужас без конца», – эту ее фразу я запомню надолго.

Журналисты ходят за нами по пятам. Они дежурят под стенами следственного изолятора и возле здания суда, их машины снуют повсюду. Кто-то из них то и дело пытается добиться от нас хоть пары фраз, но нас предупреждают: если мы будем общаться с прессой, на снисхождение в суде можно не рассчитывать.

Все бульварные газеты печатают душещипательные статьи о ценности и святости человеческой жизни. Обвинение сумело найти доказательства только по сорока девяти эпизодам, но журналисты подсчитали, что таких случаев должно быть не меньше двухсот. Кто-то и вовсе пишет, что суммарно число умерших во время наших смен составило триста пятьдесят восемь человек и, следовательно, именно столько пациентов мы убили. Полагаю, обвинение оказалось ближе к истине, но сама я никогда не занималась подсчетами. Все это кажется странным, но знаете что? Обиднее всего было слушать заявление медсестры, ставшей свидетелем того, как я сделала укол умирающему. Она уверяла суд в том, что это было сделано мною специально, в надежде на всеобщее восхищение. Это неправда. Я спасла человека, а все эти разглагольствования о ценности жизни… Не скажу, что это глупость, но люди просто не понимают, о чем говорят. Порой после инсульта больной остается полностью парализованным. Болезнь Паркинсона сначала медленно ослабляет контроль над конечностями, а потом начинает пожирать мозг. Вы только представьте, что заперты в теле, которое больше вам не принадлежит. Ни сказать, ни сделать что-то вы уже не в силах, но при этом все понимаете. Мозг еще не умер, вы прекрасно осознаете свое состояние. Болезнь Альцгеймера постепенно разрушает не ваше тело, но вашу личность. Она, словно паразит, пожирает воспоминания. На последних стадиях рака человек перестает осознавать себя от боли и мучений. Каждый медработник рано или поздно оказывается перед выбором: спасать жизнь или избавить от страданий. Мы были чуть милосерднее других, вот и все. Не верите? Считаете все это жалкими оправданиями никчемных людишек? Ну хорошо, тогда чем еще объяснить, что за сорок с лишним убийств Вальтрауд и Ирен получили пожизненное заключение, Стефанию осудили на двадцать лет, а мне предстояло отсидеть всего пятнадцать лет в тюрьме?

Если честно, жизнь за решеткой мало чем отличалась от той, что я вела на свободе. Разве что мама больше не донимала меня. Нас со Стефанией выпускают в начале нулевых, а Ирен и Вальтрауд – только в 2008 году. За сорок с лишним убийств Вальтрауд отсидела семнадцать лет. Немногим больше четырех месяцев за одно «убийство по предварительному сговору». Причем по выходе на свободу нам предоставляют шанс на новую жизнь с новыми именами, документами и биографиями. Не слишком ли мягко поступили с «монстрами»? А может быть, не такие уж мы и страшные? Может, мы такие же, как все?

* * *

Ужасная история, правда? Хуже всего, что эти женщины работали в больнице, помогали немощным людям. Как такое смогли допустить? Или все не так однозначно? Джейн Топпан, Кимберли Саенс, Кристен Гилберт, Беверли Алитт, Элизабет Веттлауфер, Гвендолин Грэм и Кэти Вуд… Это имена самых известных медсестер и санитарок, убивавших пациентов. Число врачей-убийц тоже поражает: Гарольд Шипман, Джек Кеворкян, Марсель Петье, Максим Петров… Этот список можно продолжать и продолжать, и мы даже не приблизимся к его концу.

По статистике, число серийных убийц среди медицинских работников в десятки раз выше, чем среди представителей других профессий. Так в чем же дело? Здесь наблюдается две тенденции. Во-первых, люди, склонные к насилию, скорее пойдут работать в сферу, где им может представиться возможность убивать. Во-вторых, работая в области медицины, определенные личности через какое-то время осознают, что могут безнаказанно лишать жизни пациентов. Случай сестер из больницы «Лайнц» – яркая тому иллюстрация. Подобные истории могут лишить всякого желания обращаться за медицинской помощью, но нужно понимать, что шанс встретить серийного убийцу ничтожно мал.

Каковы же предпосылки превращения человека, посвятившего свою жизнь уходу и заботе о ближнем, в безжалостного убийцу? Что способствует этой чудовищной трансформации?

Профессиональное выгорание.

В 1974 году на этот феномен обратил внимание Герберт Фрейденберг. Впоследствии психолог Кристина Маслах уточнила специфический набор симптомов выгорания: уплощение аффекта, деперсонализация клиентов и себя. Очень долго считалось, что этот синдром распространен только среди представителей помогающих профессий. Лишь в 1990-х психологи согласились с тем, что выгореть может любой, кто работает с людьми. В 2010-х исследователям пришлось признать, что выгорание – неизменный спутник любой профессиональной сферы. Поэтому так важно менять вид деятельности и места работы, организовывать условия труда и отдыха.

В первый год работы вы учитесь следовать правилам и обходить их, а затем начинаете делать это машинально. Постепенно человек перестает видеть в своих клиентах людей, сопереживать им и входить в положение, смиряясь с судьбой по любому вопросу. «Все идет, как должно. Я ничего не могу сделать. Мне все равно. От меня ничего не зависит» – эти фразы очень точно характеризуют синдром. Его опасность состоит в том, что тот, кто ему подвержен, не способен отследить собственное эмоциональное истощение. Точно так же происходит с депрессией – больной не замечает, как его мир чернеет. В случае с профессиональным выгоранием человек начинает портить жизнь уже не себе, а окружающим. Если подобное происходит с медиком, это проявляется сильнее и ярче, а при работе в таких местах, как гериатрическое отделение больницы, нейрохирургия или хоспис, это особенно опасно. Такая работа требует постоянного общения с безнадежно больными, она сопряжена с высокой эмоциональной и физической нагрузкой, но люди все равно умирают. Видя бесплодность попыток что-то изменить, человек опускает руки. Именно поэтому врачи обязаны постоянно обучаться новым техникам, совершенствоваться в своей области и расширять кругозор. Это необходимо не столько для повышения квалификации, сколько для профилактики выгорания, ведь при выраженном синдроме такой врач уже профнепригоден. Младшему медперсоналу, конечно, никто повышенного внимания не уделяет, так как увольнение такого сотрудника обходится не столь дорого. Их попросту никто не замечает и не ценит, что, естественно, ускоряет процесс профессиональной деформации.

Клиент всегда идиот.

Подобное отношение можно наблюдать в любой сфере, но в медицине оно наиболее заметно. Все наслышаны о черном юморе медиков. Он является защитной реакцией организма, пилюлей от депрессии. Люди приходят с похожими диагнозами, задают одни и те же вопросы и совершают одинаковые глупые ошибки. Молодой врач или медсестра поначалу растолковывают все каждому, помогают и сопереживают, но не получают ничего взамен. Постепенно медик деперсонализирует пациента. Перед ним уже не человек, но набор симптомов, своего рода станок для работы. Бесспорно, такой подход помогает сохранить психологическое здоровье, а в определенной ситуации – воспитать в себе убийцу.

Закрытая область.

Медицина всегда была клубом для избранных, долгие века выстраивая вокруг себя толстые, непроницаемые для простых смертных стены. Критиковать действия врача имеет право лишь другой врач, но это уже противоречит профессиональной этике. Подобная логика наблюдается в любой корпорации. Чем более закрытым является институт, с которым мы имеем дело, чем сложнее туда попасть обычному человеку, тем сильнее влияние профессиональной этики, которую нередко трактуют как заговор всеобщего молчания, запрет на критику действий коллег. Находясь в больнице, пациент по умолчанию ограничен в свободе действий, так как не знает всех правил, но он все же остается человеком. Намного хуже обстоит дело с учреждениями закрытого типа, резиденты которых поражены в правах. Это дома престарелых, психиатрические больницы, интернаты, больницы закрытого типа и другие учреждения с высоким забором, выйти из которых намного сложнее, чем войти. Люди, содержащиеся в таких заведениях, превращаются в заключенных из знаменитого эксперимента Зимбардо. Они полностью деперсонализируются в глазах персонала.

Пренебрежение.

Вас презирают абсолютно все. У вас нет прав ни на что. Если вы уволитесь, никто не заметит. Вы на самом дне социальной лестницы, которую выбрали сами, но вряд ли у вас получится подняться на пару ступенек, так как для этого нужно получить образование. В то же время у вас есть возможность убивать. Казнить и миловать. Воспользуетесь этой привилегией? Надеюсь, вы ответите отрицательно. Но рано или поздно любого посещает мысль о том, что он вправе вынести приговор, и вот тут все оказывается предрешено. Вы всегда будете миловать, но рано или поздно вам придется кого-то «казнить».

Влияние среды.

Всеобщий корпоративный заговор молчания и профессиональная этика дополняются появлением своей компании, узкого круга лиц, которые тебя принимают. Так происходит с сестрами из «Лайнц». Вырабатывается общий язык, свои шутки и особая мораль. Человек не решается выступить против мнения группы, ведь тогда он будет исторгнут коллективом, и за этим последует социальная смерть. Сестры из «Лайнц» стали друг для друга семьей, их система ценностей подразумевала цинизм и небрежение к пациентам, а также пестование комплекса бога. Этих женщин не замечали и презирали коллеги и пациенты, но они знали, что в их власти лишать человека жизни или нет. Запротестуй кто-то из них, попроси помиловать пациента, и ее тут же изгнали бы из группы, а то и отправили бы под суд. Оказавшись в таком положении, человек волей-неволей стремится не выделяться, не высказывать собственного мнения.

Привычка к смерти.

Медицинские работники каждый день сталкиваются со смертью. Если обычный человек привык мыслить вне этой категории, то медперсонал не может себе такого позволить. Люди умирают – это естественный ход вещей. Осмыслить такое в принципе очень трудно, признавать это каждый день – почти невозможно. Смерть постепенно становится рутиной, одним из рабочих моментов, но не трагедией.

Привычка к насилию.

Если насилие практиковалось в семье, то, вероятнее всего, человек считает это чем-то нехорошим, но допустимым. В противном случае нужно согласиться с тем, что твои родители, муж или жена – монстры, а к этому готовы не все. Так насилие становится естественной частью жизни, как снег или дождь.

Признание.

Любая работа предполагает поощрение и признание, притом речь в данном случае вовсе не о жалованье. Человек ждет благодарности. В случае с публичными профессиями подразумевается отклик аудитории, а в медицине – факт спасения чьей-то жизни. Нередки случаи, когда ради признания заслуг медик ставил пациента на грань между жизнью и смертью, чтобы потом эффектно избавить его от гибели. Если же спасти больного не получалось, приходилось искать нового кандидата на чудесное исцеление. Это весьма специфичный мотив убийц демонстративного типа.

Сверхидея.

Вальтрауд Вагнер руководствовалась благородной целью – позволить людям распоряжаться их жизнью. Она мечтала подарить им возможность выбрать смерть, считая это право неотъемлемым для каждого человека. Вне всякого сомнения, это благой порыв, идея, достойная долгого обсуждения. Очевидно тут и другое. Медицинский работник обязан во что бы то ни стало продлевать жизнь пациента. Если же допустить, что в ряде случаев больной добровольно выбирает смерть, то рано или поздно врач задумается над тем, кому жить, а кому – нет. Эвтаназия запрещена в большинстве стран мира вовсе не для того, чтобы отсрочивать смерть умирающего. Таким образом сохраняется шанс спасти тех, кого еще можно вылечить.

Случай ангелов смерти из больницы «Лайнц» поражает не столько чудовищностью, сколько своей пугающей заурядностью. Никто из этих женщин не страдал психическим расстройством, не был жертвой ужасных манипуляций и не обладал изощренным умом убийцы. Так сложились обстоятельства, такой они сделали выбор. Вызывает тревогу то, что подобным образом могли сложиться обстоятельства в любой больнице мира.

7. Отель смерти. Доротея Пуэнте

(1929–2011) Калифорния (США)

– Итак, повторим. Вы познакомились в баре с женщиной, которую обвиняют в семи умышленных убийствах, – уставшим голосом переспрашивает журналист Джон Шарп.

В редакции принято смеяться и подтрунивать над такими чересчур бдительными гражданами. Приблизительно в девяноста девяти процентах случаев это городские сумасшедшие, а еще один процент составляют шутники и хулиганы. Две девушки сидят на звонках и проводят первичный опрос. Если звонящий не демонстрирует явных признаков помешательства, оператор перенаправляет его на журналистов. Сколько Джон себя помнит, никто ни разу не сообщил ничего важного и интересного. Но разговаривать с этими людьми все равно нужно. Эта часть работы считается бессмысленной, но неизбежной. На этот раз своими новостями спешил поделиться очередной пожилой мужчина, которого слишком взволновала история с частным домом престарелых в Сакраменто. По его словам, он узнал в своей новой знакомой ту самую хозяйку «фабрики смерти», как ее окрестила местная пресса.

Джон еще раз бросает взгляд на фотографию, лежащую на столе. На ней изображена милая, интеллигентная старушка, как две капли воды похожая на его бабушку, а еще на соседку, двоюродную тетю, да и вообще на всех пожилых леди с аккуратно уложенными седыми волосами, большими очками и ядовито-красной помадой. Покажи Джону десяток таких снимков, и он среди них собственную бабушку не сразу отыщет. Старость зачастую придает человеку карикатурный вид, а шаржи обычно слишком похожи друг на друга, поэтому-то и стоят так дешево.

– Да, молодой человек, я абсолютно уверен в том, что это она, – с расстановкой произносит мужчина. Он уже явно закипает от необходимости раз за разом повторять одно и то же.

– Давайте вы сейчас попробуете описать свою знакомую, – предлагает Джон, но в ответ на это в трубке раздается тягостный вздох. – Я понимаю, что вам неприятны все эти уточняющие вопросы, но вы тоже должны меня понять: каждый раз, когда в новостях показывают фото разыскиваемого преступника, в редакцию поступают сотни звонков. Люди похожи друг на друга, а человек с фотографической памятью – большая редкость.

– Понимаю, но не могу же я все так оставить. Если увижу в новостях, что она кого-то убила, то не прощу себе, а если прекращу общение с милой женщиной, из которой мое воображение сделало монстра, то это будет мучить меня до конца дней, – уже чуть мягче говорит мужчина. – Она ведь и правда очень милая.

– Давайте поступим так. Через час будет очередной выпуск с этим сюжетом, и вы еще раз посмотрите на фотографию Доротеи Пуэнте, а потом, если все еще будете уверены, что именно с ней познакомились в баре, приезжайте к нам в редакцию и позвоните мне с первого этажа, вас пропустят.

– Хорошо, – выдыхает мужчина. Похоже, с ним впервые за последние несколько часов поговорили по-человечески.

Джон испытывает облегчение, услышав в трубке гудки, а через пять минут выкидывает разговор из головы. Спустя пару часов журналисту звонит охранник и сообщает, что его спрашивает человек по поводу Доротеи Пуэнте. Услышав эту новость, журналист издает стон, как будто его внезапно поразил приступ зубной боли, но все же просит пропустить посетителя.

– Как скажете, – с легким сомнением в голосе отвечает охранник.

Через пять минут из лифта выходит пожилой мужчина. Посетитель не кажется бродягой или нищим, но с первого взгляда видно, что он живет один и в крайней бедности. От него плохо пахнет, бейсболка скрывает немытые, но аккуратно зачесанные назад волосы, а на рукавах рубашки виднеются следы недавнего обеда. Мужчина явно чувствует себя не в своей тарелке и поэтому то и дело одергивает рубашку, закатывает рукава и проверяет, все ли пуговицы застегнуты.

– Итак, вы все же познакомились с Доротеей Пуэнте? – преувеличенно весело спрашивает Джон и пожимает руку растерянному старику.

– Вообще-то не вполне, – бормочет тот. – В новостях не показали фотографию, и я не смог себя проверить, как вы просили. Но мы договорились с ней завтра встретиться, и я решил, что тянуть с этим не следует. Могу я еще раз взглянуть на снимок?

Джон пододвигает мужчине фотографию старушки и направляется к столу, чтобы налить себе новую порцию слишком дешевого для столь солидной редакции кофе. Старик так растерян, что дело становится любопытным. Посетитель не походит на тех пожилых чудаков, которые в отчаянной попытке получить хоть толику внимания названивают в редакции газет и в полицейские участки. Скорее уж он выглядит как человек, который будет всеми силами избегать контактов с прессой и служителями закона.

– Мне кажется, это она, – говорит мужчина, отодвигая от себя фотографию. – Я уверен. Да-да, я уверен, что это она, – поправляет себя он, заметив скептический взгляд Джона.

Шарп скорбно вздыхает, но потом решает, что ничего страшного не произойдет, если он сейчас позвонит в полицию. Если это не она, то несколько человек потратят пару часов рабочего времени. В противном же случае его репортаж станет сенсацией года и заслужит пару телевизионных премий. Шанс маленький, но есть.

Именно это Джон говорит начальнику отделения полиции, который выслушивает его с таким же сомнением, какое поначалу испытал и сам журналист. Съездить и проверить документы у женщины не так уж сложно. Но вот делать это под прицелом камер никто не хочет.

– Да ладно вам, я тоже уверен, что из этого ничего не выйдет, но ведь из большей части нашей с вами работы ничего путного не получается, что вы теряете? – в качестве последнего аргумента произносит Шарп.

Полицейский колеблется пару секунд, но потом все же подписывает разрешение на съемку. На следующий день новость о возможной поимке серийной убийцы разлетается по всем редакциям города, так что по указанному адресу прибывает по меньшей мере десять корреспондентов, которые едва умещаются в маленьком дворе двухэтажного дома. Полиция приезжает с некоторым опозданием. Несмотря на все договоренности, блюстители порядка запрещают журналистам заходить в апартаменты, приказав ожидать во дворе. Двое мужчин в форме скрываются в доме, а спустя пятнадцать минут они уже аккуратно выводят под руки пожилую женщину с лицом доброй, но бдительной соседки. Репортеры к этому моменту окончательно разуверились в успехе, и в результате им нужно около минуты, чтобы опомниться и начать работать. Женщина непонимающе разглядывает собравшихся, когда вдруг начинают раздаваться первые щелчки затворов фотоаппаратов. Один, второй, третий… И вот уже с десяток корреспондентов фотографируют убийцу, перекрикивают друг друга, заваливая ее вопросами и пытаясь всучить ей свои визитки в надежде получить эксклюзивное интервью.

* * *

Я никогда не лгала. Сомневаюсь, что мне это под силу, разве что собеседнику уж очень сильно захочется поверить в эту ложь. Чтобы преуспеть во вранье, нужно верить в то, что говоришь, быть тем, кем хочешь казаться. Я ведь из Калифорнии, а это кладбище чужих талантов. Зайдите в любую дешевую закусочную рядом с Венис-Бич, и вы встретите парня, который учился вместе с Копполой или снимался у Хичкока. Вы думаете, он вам врет? Да кто вы такие, чтобы ради вас придумывать легенды? Он обманывает самого себя и делает это только для того, чтобы как-то жить дальше. Он уже смирился с будущим, которое его ждет, но мало кто способен примириться со своим никчемным прошлым. Иногда происходит что-то такое, после чего просто невозможно двигаться дальше. Ты сидишь, уставившись в стену, день или год, но рано или поздно перед тобой встает выбор: пустить себе пулю в лоб или просто придумать другую жизнь, новую биографию, какую не стыдно рассказать. Эти выдуманные истории обычно говорят о человеке куда больше, чем любые факты. Ведь не так важно, кто ты есть. Это и так видно. Намного интереснее узнать, кем бы ты хотел быть.

Добро пожаловать в Редлендс, штат Калифорния. Здесь проходят печальные дни моего детства. Обычно так говорят, когда рассказывают о людях с жизненной историей вроде моей. Отец потерял работу задолго до моего рождения, а найти ее снова так и не смог, хотя и всерьез пытался. На дворе Великая депрессия, миллионы мужчин по всей стране потеряли работу и топят свое горе в бутылке. Отец как раз из таких бедолаг. Не нужно думать, что это ужасный тиран и деспот, который набрасывается на окружающих, стоит ему опрокинуть стаканчик. Вовсе нет. Я помню, как он гуляет с нами в парке, устраивает пикники и без конца всех смешит, пока мама скорбно смотрит куда-то вдаль. Кажется, она решает какие-то очень важные жизненные вопросы. Это потом, уже во взрослом возрасте, я пойму, что окружающие просто додумывают, о чем там человек размышляет. На самом деле в такие минуты у него нет никаких мыслей.

Мама торгует телом, чтобы прокормить нас. Я догадываюсь об этом значительно позже. Вернее, мне об этом сообщают приемные родители. Разбросанная косметика. Блестки и неприлично короткие платья, в которых я никогда не видела маму прежде, но которыми теперь забит ее гардероб, доказывают, что, скорее всего, так оно и было. Она уходит куда-то каждую ночь, а возвращается только под утро. Иногда в ее жизни появляются приятели, с которыми она нас знакомит. Но каждый раз, когда это происходит, папа начинает сходить с ума, кричит на нее и грозит самоубийством. Случается, он хватает заряженный пистолет и засовывает дуло себе в рот, иногда мастерит удавку и крепит ее в центре комнаты. Остановить его может только мама, которая неизменно бросается перед ним на колени и со слезами признается в вечной любви, подтверждением которой являются четверо детей, наблюдающих за этой сценой.

Со временем папа начинает кашлять. Иногда приступы длятся часами, ему не хватает воздуха, и он задыхается, пытаясь освободиться от чего-то в легких. Не выходит. От туберкулеза так просто не избавишься. Конечно, денег на лечение у нас нет, поэтому, когда он отправляется к врачам, они лишь могут сказать, сколько примерно ему осталось. Его тут же забирают в госпиталь, и нам запрещают с ним видеться. Мама утверждает, что навещает его, но я до сих пор не знаю, действительно ли она ходила в больницу или отец умер без единой родной души поблизости, вместе с бродягами, оказавшимися в том же госпитале.

Мама плачет почти каждый день, но к вечеру всегда приводит себя в порядок и становится прекрасной феей, самой красивой женщиной, которую я когда-либо видела. Она больше не стесняется наряжаться в блестящие платья и яркие блузки, а иногда даже позволяет мне воспользоваться ее косметикой. Мне очень хочется быть такой же привлекательной, как она.

– Не смей даже думать об этом! Девочка должна быть скромной, а не красивой, – часто повторяет мама, хотя это так не похоже на то, что я вижу своими глазами.

После того как папа оказался в госпитале для больных туберкулезом, к нам начинает приходить женщина из службы опеки. Мама всегда инструктирует, как мы должны себя вести и о чем говорить, чтобы нас не забрали. Кажется, это самое страшное, что только может произойти.

– Вас отправят на ферму к другим детям, будут пытать и мучить, чтобы вы хорошо работали, а потом закопают на заднем дворе, – говорит мама, когда сестра спрашивает, что случается с теми, кого все же забрала служба опеки.

Мы дико вопим, плачем и вырываемся из рук соцработников, когда нас все-таки увозят. Мама узнает о том, что мы в приюте, лишь утром следующего дня. Никто не собирается возвращать ей детей. Я помню, как она приходит к нам, пока мы находимся в распределительном центре, как рыдает, прислонившись к железным прутьям забора, как громко кричит на охранника при входе, а потом просто исчезает. Как и папа. Лишь спустя несколько лет после ее смерти мне сообщат, что она разбилась на мотоцикле и покоится в безымянной могиле, похороненная за государственный счет. Так же закончу свою жизнь и я, если не стану слушаться взрослых. Такие слова говорит мне женщина, которая требует, чтобы я называла ее мамой.

Отчего-то правительство считает, что детям лучше жить в семьях, а пожилым людям – в специальных учреждениях. Кто так постановил, мне неизвестно, но я ни разу не слышала о хороших приемных родителях. Это в 1940-е годы в Штатах не так-то просто найти работу, поэтому многие семьи ради пособия берут детей на воспитание. Иногда случаются настоящие скандалы и драки из-за того, кому достанется приютский ребенок. Забирают не только маленьких, подростки даже популярнее. Они могут помогать на ферме и расти как сорная трава, пока «приемные родители» тратят заработанные деньги на собственных отпрысков.

Сначала меня отправляют в детский дом, где я провожу несколько месяцев. Это своего рода тюрьма для беспризорников. Сюда привозят детей, которых нашли под мостом или на пляже, с которыми не справились их родные или приемные родители. Все те, кто ради развлечения поджигает по ночам машины, ворует в магазинах и насилует девушек, оказываются в одном месте, где явно не хватает персонала. Дети предоставлены сами себе, но им запрещено покидать территорию приюта. Можете себе вообразить, что творится внутри и как потешаются над мамой, когда она приходит к забору, чтобы хотя бы увидеть своих детей? Сначала они просто смеются, а потом кто-то из мальчишек начинает бить меня и всячески издеваться. Я полагаю, виной всему зависть. Никакое другое чувство не способно породить столь дикую ярость к десятилетней девочке.

Так продолжается неделю, а потом тот парень приходит ночью, предлагает помириться и сыграть в бридж. Конечно, я соглашаюсь. Мама научила меня этой игре, когда я была совсем маленькой. Поначалу кажется странным, что он пришел ночью и говорит со мной, как со взрослой.

– Мне сделали втык, и я понял, что нельзя так поступать с малышами, – весело говорит он, когда мы идем по темному извилистому коридору.

Я успокаиваюсь и смело шагаю вслед за высоким и красивым мальчиком. Сейчас он кажется заботливым старшим братом, а не тем монстром, который издевался надо мной всю неделю.

Он открывает передо мной дверь в комнату и заходит следом. Я слышу топот и оборачиваюсь. В комнату влетают еще трое парней. Они давятся смехом, стараясь не шуметь.

– Можешь сколько угодно жаловаться мамочке, здесь мы решаем, что делать, – ухмыляется мой обидчик.

Они измываются надо мной до тех пор, пока на улице не начинает светать. Утром меня находят и отправляют к врачу, но спустя несколько дней я снова оказываюсь в том же приюте. Мама плачет за забором, а те же самые мальчишки довольно смеются. Проблемы с несовершеннолетними никому не нужны, поэтому дела об изнасиловании и побоях не заводят, а меня быстро сбывают с рук, отправив в семью фермеров. Мужчина, требовавший, чтобы я звала его папочкой, узнает, что я не девственница, и начинает приходить по ночам, а «мамочка» отвешивает мне пощечины, если я не называю ее так. Думаю, не стоит объяснять, почему я сбегаю при первой же возможности, а в следующей приемной семье стараюсь помалкивать в ожидании подвоха. Властям, полиции и даже маме на меня плевать. По крайней мере, мне так кажется, ведь я не знаю, что мамы больше нет. Так продолжается пару лет, пока вдруг не появляется женщина, которая называет себя моей тетей. Это старшая сестра мамы, решившая забрать меня к себе.

Мне предстоит жить в простом доме, но зато в фешенебельном пригороде Лос-Анджелеса. Здесь все хотят казаться богаче и успешнее, чем есть на самом деле. Детей с ранних лет учат выбирать круг общения и держаться подальше от бедных и некрасивых, ведь иначе и тебя вскоре начнут таким считать.

Все эти правила мне неизвестны, поэтому через пару недель, когда начинает казаться, что самое страшное уже позади, я предпринимаю робкие попытки с кем-то заговорить и подружиться. Естественно, я рассказываю о приюте и при этом сгущаю краски, желая удивить и напугать. Выслушав меня, дети обычно стараются держаться от меня подальше. Однако мне это даже нравится. Сверстники опасаются со мной общаться, не подходят близко и не задирают, но вскоре я понимаю, что они считают меня кем-то вроде дрессированной мартышки.

Двадцатипятилетний Фред Макфол, который недавно вернулся с фронта, провоевал три года по контракту, побывал на Филиппинах и Борнео, кажется мне невероятно зрелым и мудрым. Поразительно, что такой человек заинтересовался кем-то вроде меня, шестнадцатилетней, никому не нужной сиротой ростом в полтора метра и весом около сорока килограммов. Рядом с ним хочется казаться лучше и опытнее, чем я могу быть в свои шестнадцать.

– Почему ты ничего не рассказываешь о себе? Я тебе столько наговорил о Филиппинах, а ты все молчишь. – Мы беседуем в придорожном мексиканском кафе. По выходным и днем оно переполнено семьями с детьми, а по вечерам здесь ужинают влюбленные пары и компании подростков.

– Я родилась в Мексике. У меня шестнадцать братьев и сестер. Здесь это звучит странно, но там, откуда я родом, это в порядке вещей. Представляешь? Целых шестнадцать. Даже все имена не смогу сейчас вспомнить. – Произнеся эти слова, я вдруг замечаю одноклассников за соседним столиком. Мимо проходит один из членов школьной бейсбольной команды и панибратски треплет меня по плечу. Я недовольно морщусь, а потом продолжаю: – Два года назад меня отправили сюда к родственникам, чтобы я окончила школу в Штатах.

– А почему только тебя послали учиться в Америку? – спрашивает мой спутник, и в его интонации сквозит уважение.

– Наверное, потому, что у себя в школе я была круглой отличницей, а здесь еле-еле сдаю все на средний балл. Воображаю, как бы здесь учились мои непутевые родственники, – отвечаю я.

Фред только усмехается полуулыбкой взрослого человека, а потом прижимает мою ладонь к губам. Это настолько интимный жест, что на нас начинают недовольно посматривать посетители кафе, а компания одноклассников взрывается хохотом. От этого хочется провалиться под землю. Ненавижу, когда кто-то смеется, всегда создается впечатление, что потешаются над тобой.

* * *

Фред – порядочный парень. По крайней мере, ему хочется о себе так думать. Он понимает, что мне нужно закрепиться в городе, а мои родственники в этом не смогут помочь, поэтому предлагает выйти за него. Конечно, я соглашаюсь, и вскоре мы начинаем жить вместе, переехав в небольшой соседний городок Риверсайд, где Фред находит работу. Он занимается перевозками, поэтому его часто нет дома. Всякий раз, когда муж возвращается, мы устраиваем праздник, а когда он уезжает, я снова предоставлена самой себе. Иногда я заезжаю в придорожный бар для моряков и дальнобойщиков и знакомлюсь с кем-нибудь из случайных людей, какими полна Калифорния. Вскоре я беременею, но Фред не верит, что это его ребенок, и устраивает один скандал за другим. Я действительно не знаю, кто отец малыша. Но какая разница? Какое дело Фреду до этого? Мы ведь семья, а значит, нужно заводить детей.

Знакомые убеждают меня в том, что Фред полюбит ребенка, как только увидит, но этого не происходит. Новорожденный орет круглые сутки и требует к себе слишком много внимания, а я пока не готова его дать.

– Либо этот чертов ребенок, либо я. Выбирай, – заявляет мне однажды Фред.

Скрепя сердце я договариваюсь с тетей о том, что она усыновит мальчика. Это даст ей дополнительный доход, а младенец будет в хороших руках. Ее дом не похож на те места, где мне пришлось побывать, пока я в течение нескольких лет переходила от одних приемных родителей к другим.

Когда тетя забирает сына, мы с Фредом можем зажить как прежде, но этого не происходит. Есть вещи, которые не могут сберечь отношения. Всякий раз, когда Фред начинает злиться, он называет меня бесчувственной кукушкой и припоминает брошенного малыша. Каждый раз я плачу и говорю, что он не дал мне стать матерью, а значит, полноценной женщиной.

Через полгода после того, как мы отдали сына на воспитание, Фред все же соглашается завести ребенка. Только теперь это будет его плоть и кровь. Наверное, будь мне побольше лет, я бы выгнала мужа после первого же скандала, но в тот миг это кажется прекрасной затеей. Я снова беременею, а Фред бросает меня за месяц до рождения дочери.

Мне не оставляют выбора. Девочка появляется на свет в окружной больнице, и я просто ухожу оттуда, ни разу не взглянув на нее. Так будет лучше. Восемнадцатилетняя мать, которой нечем платить по счетам, – это не то, что нужно ребенку. Какое-то время я просто гуляю с подругами. Мы пьем чай, веселимся и ходим по кафе. Они платят за приятное общение со мной, выкладывая пару долларов на столик, а я добавляю несколько монет в качестве чаевых.

Фред несколько раз пытается помириться. Нам даже удается это ненадолго, но он постоянно в разъездах, а я дни напролет жду его возвращения. У меня совсем нет денег, не на что купить новое платье, чтобы прилично выглядеть. На дворе конец 1940-х, когда женщины еще остаются женщинами, а мужчины – мужчинами. На работу устраиваются только те, кому не повезло с мужем, а мне не хочется, чтобы люди в городе плохо думали о Фреде. Ведь он этого не заслужил. Я говорю всем, что ребенок умер при родах, а Фред впал из-за этого в депрессию. Ну а я…

– …держусь пока. Главное, улыбку по утрам надевать, – грустно сообщаю я подругам, когда заходит речь обо мне.

– Тебе нужно как-нибудь развлечься. Завтра же пойдем и купим тебе пару нарядов, – заявляет подруга.

Эта толстушка недавно вышла замуж и наивно полагает, что может скрыть полноту трикотажными кофточками с забавными пуговицами. По-моему, она считает, что новая одежда способна решить любые проблемы.

Конечно, я соглашаюсь, и на следующий день мы буквально опустошаем близлежащий магазин. На кассе продавец долго возится с моим чеком. Я начинаю нервничать и злиться, а подруга уже предлагает мне выписать новый чек, но тут перед зданием останавливается полицейская машина.

– Простите, мисс, но эти чеки поддельные. Я вынужден был сообщить об этом в полицию. Уверен, там во всем разберутся, но если бы я принял их, то лишился бы работы, – говорит продавец.

Все это выглядит возмутительно. Подруга тут же испаряется, а потом, едва заприметив меня на улице, переходит на другую сторону, делая вид, что мы незнакомы. В полиции настроены серьезно, поэтому за такую ерунду, как поддельные чеки, мне дают несколько месяцев тюрьмы и огромный условный срок.

Риверсайд подобного не прощает. Теперь каждый в этом городе знает, что я мошенница, отсидевшая за решеткой. Масла в огонь подливает офицер полиции, который приезжает ко мне чуть ли не каждый вечер, чтобы проверить, «все ли в порядке». Это лишний раз убеждает соседей в том, что я ужасный и опасный человек. Миниатюрную и хрупкую двадцатилетнюю девушку начинают считать кем-то вроде Аль-Капоне. Мне отказывают в обслуживании в лавках, не хотят сдавать в аренду апартаменты, а в кафе просят заранее оплатить заказ. Остается только одно: уехать и начать все с чистого листа в большом городе.

Лос-Анджелес кажется слишком опасным местом для молодой женщины, а вот Сан-Франциско нравится мне с первого взгляда. Город ветров, переменчивой погоды и красивых особняков в викторианском стиле похож на пирожное с кремом. Кажется, что жизнь здесь легкая и беспечная. Тут не встретишь роскошных автомобилей и разодетых в пух и прах блондинок, которыми славится Лос-Анджелес, но здесь нет и такого количества грязных и бедных районов, куда лучше не заходить приличным девушкам.

Здесь принято гулять вдоль побережья, ездить в Сил-Рок, чтобы понаблюдать за морскими львами, которые с диким визгом выпрыгивают на скалы и нежатся на солнце. Здесь я и встречаю Акселя Йоханссона, своего будущего мужа. Он принимает меня за подростка, а потом долго смеется, узнав, что я всего на год моложе его.

Я представляюсь Тейей Неярда, рассказываю о том, что родилась в бедной еврейской семье в Египте, а потом скопила на билет до Америки и оказалась здесь, в солнечном Сан-Франциско. Мы гуляем несколько часов, а я все рассказываю и рассказываю о своей непростой жизни, о том, как родители запирали меня в подвале, как надо мной издевались сестры, как я выучилась в школе, несмотря на то что отец был против. Аксель по большей части молчит и только изредка улыбается чему-то. Он моряк и поэтому часто путешествует, но своим родным домом считает именно Сан-Франциско, портовый город, в который переехала его семья, когда он был еще ребенком.

Мама Акселя мгновенно очаровывается мною, наверное, даже больше, чем он сам. Некоторое время спустя мы с ним женимся и делаем первый взнос за дом. У меня нет друзей в этом городе, поэтому я очень рада случайному знакомству с двумя красивыми девушками, одетыми в неприлично короткие платья. Время от времени мы встречаемся попить кофе в кафе, смеемся и обсуждаем мужчин. Я хочу казаться опытнее, чем есть на самом деле, и вроде бы мне это удается. Вскоре одна из моих новых подруг обзаводится таинственным богатым поклонником и переезжает в Сакраменто, а через пару месяцев и вторая приятельница отправляется вслед за ней.

Аксель уходит в очередное плавание, и я решаю проведать подруг в Сакраменто, а заодно и потренироваться управлять автомобилем. Муж научил меня водить, но я всегда боялась ездить без него. Оказывается, это не очень сложно. Спустя несколько часов я уже пью кофе с подругами. Они выглядят сногсшибательно, а нам с мужем не хватает даже на то, чтобы вовремя заплатить за дом, и он заставляет меня искать работу. До очередного взноса остается всего пара дней, а у меня нет на это средств. Поэтому я отваживаюсь попросить у подруг в долг, но вместо денег они предлагают мне подзаработать, поужинав с одним джентльменом.

Я легко соглашаюсь, а наутро в моем распоряжении сумма, которая даже больше ежемесячного платежа за дом. Это кажется отличным доходом, поэтому вскоре я заявляю мужу, что нашла работу в Сакраменто. Это ведь и правда так. По крайней мере, теперь я получаю больше Акселя и неплохо провожу время с состоятельными господами. Обычно мы ужинаем, а потом идем в какой-нибудь мотель, где не спрашивают документов. С каждым из этих мужчин я становлюсь той, кого он хочет видеть. Иногда мне пятнадцать, а иногда – двадцать пять. Порой я играю студентку колледжа, но чаще им нужна милая простушка. Каждый раз я проживаю новую, наполненную событиями жизнь. Я никогда не вру, просто оборачиваю свои истории в более яркую упаковку. Приют превращается в католический монастырь или школу для девочек, а Риверсайд – в Каир. Человеческие истории звучат одинаково по всему миру, но если события происходят где-то на другом краю земли, они кажутся весомее и ярче.

Через какое-то время мы вместе с девочками арендуем дом и обустраиваем его как место для интимных встреч. В Сакраменто полно чиновников, а им не стоит показываться рядом с дешевыми мотелями. Каждая девушка, готовая у нас работать, слышит от меня ровно то, что хочет услышать. Одной я обещаю успешную кинокарьеру, другой – богатого мужа. Им достаточно представить, что их мечта исполнится, и у них светлеют лица, а затем они с готовностью идут к очередному клиенту.

Аксель не подозревает, чем я занимаюсь. Он узнает об этом, только когда полиция арестовывает меня за организацию борделя.

– Где ты видел, чтобы секретарша получала такие деньги? Ведь ты был рад, что я зарабатываю на дом и на занавески из крепа. Ты был счастлив, что можешь себе позволить отказываться от рейсов, когда тебе захочется, так что не нужно устраивать сцен. Тебе было удобно верить в мою легенду. – Я выкладываю ему все это, когда он приходит ко мне на свидание в тюрьму Сакраменто.

– Ты сумасшедшая истеричка, – шипит он в ответ.

Я была готова к тому, что Аксель меня бросит, но он не делает этого. Каждую неделю в течение трех месяцев он навещает меня. Кажется, ему нравится спасать заблудшую душу. Ему льстит, что я радуюсь, как собачонка, его приходу, а потом плачу, когда он собирается уходить. Наверное, муж ждет, что я продолжу вести себя так же и после освобождения, но этого не происходит. Аксель очень мало зарабатывает, денег ни на что не хватает. Он начинает контролировать каждый мой шаг, но я всегда нахожу предлог, чтобы ускользнуть из дома. Иногда ему удается поймать меня на этом ничтожном вранье. После этого на меня сыплются обвинения в измене и в сумасшествии. Однажды я предлагаю ему уйти, но в ответ он начинает хохотать.

– Это мой дом, дорогая, и это я предлагаю тебе проваливать, – говорит он, отсмеявшись.

Один из таких скандалов кончается тем, что Аксель насильно отвозит меня в окружную психиатрическую больницу. Он утверждает, что я пыталась его отравить, требую развода и вообще веду себя нездорово. В течение двух недель за мной наблюдают специалисты. Они беседуют со мной и пичкают пилюлями, которые я выплевываю в унитаз. Муж приезжает только спустя четырнадцать дней и прямиком направляется к врачу, но тот отказывается признать меня невменяемой. «Неустойчивая, склонная к психопатии личность с патологической лживостью». Аксель счастлив услышать такой диагноз, но все это ровным счетом ничего не значит.

– Плохой человек – это еще не диагноз, мистер Йоханссон, – говорит ему напоследок психиатр, а мне остается только хохотать по дороге домой.

Наша любовь давно обернулась ненавистью. Отношения превратились в противостояние, а от врагов нужно избавляться. Пару раз я действительно пытаюсь подсыпать ему транквилизаторы, но он быстро распознает странный вкус кофе, а потом просто собирает вещи и исчезает. Мы прожили вместе почти пятнадцать лет. Я привыкла чувствовать себя замужней, а быть одинокой просто не умею. Мне тридцать восемь, но благодаря детскому лицу и маленькому росту я кажусь юной и часто этим пользуюсь. Обычно я представляюсь Шерон Йоханссон, двадцатипятилетней вдовой. Но однажды я говорю, что мне двадцать три.

Его зовут Роберто Хосе Пуэнте, и ему всего лишь девятнадцать. Он только что приехал в Штаты из Мексики и хочет закрепиться в стране. С ним я иногда чувствую себя девочкой, а иногда – дряхлой старухой. Вскоре мы женимся, но спустя совсем немного времени Роберто начинает закатывать сцены, диктовать, что я должна делать и, в конце концов, отвешивает мне пощечину.

– Кому ты врешь? Ты старая и глупая, и все равно никого, кроме меня, больше не найдешь. Кто на такое польстится? Сколько тебе на самом деле? Сорок или, может, пятьдесят? – Он говорит еще что-то, но я уже не слышу.

Конечно, я понимаю, что не выгляжу на двадцать, но его слова как будто разламывают меня. Наверное, лучше бы он меня ударил.

На следующий же день я подаю на развод. Для Роберто это означает депортацию, и, естественно, он начинает умолять меня о прощении. Муженек выглядит жалко и уродливо в этой роли. Какое-то время я наслаждаюсь своей властью: то дарю ему надежду на то, что он получит гражданство, то отнимаю ее.

Содержать дом в Сан-Франциско мне больше не по карману, и я решаю переехать в Сакраменто. В здании, где когда-то располагался бордель, конкурировавший с нашим, открылся дом престарелых – пансионат, находящийся на социальном обеспечении. Это большое старинное здание с резными арками построено в начале ХХ века. В нем есть просторная гостиная и восемь спален. Я устраиваюсь туда медсестрой, решив начать все сначала.

Однажды я захожу в кафе неподалеку. Это обычная закусочная с красными кожаными диванами, где традиционно подают дешевые бургеры. Удивительно, что подобное заведение продолжает существовать буквально в паре кварталов от Капитолия, в котором сидит губернатор штата со своей командой. Это прибежище бедных пенсионеров и бродяг, у которых не всегда есть где переночевать, но имеется пара долларов на горячий кофе и яблочный пирог. Я завожу знакомство с владельцем кафе, приятного вида мужчиной лет тридцати, а потом он даже предлагает мне ставку официантки.

– Вам ведь нужны деньги, это видно. Вы так похожи на мою маму, что мне хочется вам чем-нибудь помочь, – говорит мне этот мужчина.

Я невольно бросаю взгляд в зеркало, установленное над барной стойкой. В нем отражается худощавая женщина неопределенного возраста с проступившей сединой. Хозяин кафе всего на несколько лет младше меня, но он решил, что я гожусь ему в матери.

Мужчины мне давно не интересны, да и вряд ли мне суждено еще раз выйти замуж. Отчего-то мне даже нравится, что я стала выглядеть старше своих лет. Люди относятся к моим словам серьезнее, проявляют больше почтения. Никто теперь не обвинит меня в том, что я падшая женщина или проститутка. Я крашу волосы в ровный седой цвет, покупаю старомодные очки в роговой оправе, кофты на пуговицах, классические брюки и юбки средней длины. Меня увлекают кошки, шитье и сад, в котором я начинаю выращивать помидоры. Поразительно, что даже мои ровесники видят во мне пожилую леди. Я захожу в гости к соседям с неизменной улыбкой на лице и приношу им свое коронное блюдо – баночку лимонного джема. Горьковатый джем – лучшая начинка для пирога. Однажды на вопрос о моем возрасте я отвечаю, что мне шестьдесят пять, и ни у кого не возникает сомнений в том, что я говорю правду. Все галантно заявляют, что я прекрасно сохранилась, а мне остается только принимать комплименты.

В кафе я знакомлюсь с пожилой женщиной по имени Рут, с которой мы время от времени встречаемся и с удовольствием обсуждаем, как было бы прекрасно открыть ресторан неподалеку. Однажды к нам за столик подсаживается неприятно пахнущий мужчина – то ли бродяга, то ли просто старик, давно не имевший дела с мылом и шампунем. Оказывается, он просит милостыню на углу F-стрит, что недалеко от моего дома.

– Если хотите, могу предложить вам комнату в пансионате, а взамен вы будете помогать мне по хозяйству, – говорю я ему.

Моя приятельница в ужасе смотрит на меня, но ее отношение меняется, когда буквально через несколько дней она видит на пороге моего дома свежевыбритого мужчину, в котором с трудом угадывается тот бродяга.

Уже спустя пару месяцев после моего появления пансионат как будто обретает вторую жизнь. Здесь находят приют бездомные, алкоголики и городские сумасшедшие. Эти люди никому не нужны. Один мужчина сбежал из дома престарелых, куда его отправили родственники, чтобы освободить комнату в доме. Другой оказался наркоманом, пристрастившимся к запрещенным препаратам после смерти матери, единственного близкого человека. Кто-то потерял работу, кто-то не справился с долгами. Пансионат – настоящий приют для потерянных душ. Резиденты отдают в счет оплаты проживания чеки социального обеспечения, а взамен получают кров и еду. Пансионат принимает всех желающих бесплатно, но только я решаю, кто здесь останется надолго, а кому нужно уехать на следующий же день.

Для того чтобы обналичивать чеки, постояльцы соглашаются сделать меня своим опекуном, поэтому вскоре обо мне узнают сотрудники социальной службы, а пансионат теперь считают приютом для бездомных, хотя соответствующих документов никто не оформлял. В свое время здание выкупил кто-то из бывших сотрудников Капитолия. Поначалу предполагалось организовать здесь частный пансионат для пожилых, но, когда я сюда устраиваюсь, это никому не нужное заведение, за которым просто нужно присматривать. Если я к тому же обеспечу владельцу хотя бы минимальную прибыль, то…

– …можете хоть трупы в саду закапывать, мне совершенно все равно, – говорит на прощание домовладелец, который через пару месяцев делает меня управляющей.

Когда мы пришли туда, первое, что бросилось в глаза, была коробка с котятами и еще одна – с бутылочками молока для них. Мы подумали, что это очень мило, а потом к нам вышла эта женщина. Она извинилась за животных и рассмеялась. У нее не было зубов, но она объяснила это тем, что недавно посетила стоматолога и теперь ждет новую челюсть. Она говорила об этом так весело, так искрометно шутила, что сразу же расположила нас к себе.

Джуди Паркер, социальный работник

Не стоит думать, что приют для бездомных похож на дешевый мотель, на углу которого торгуют наркотиками. Мой дом – это, пожалуй, главное украшение улицы. Возможно, кто-то сочтет внутреннее убранство старомодным, но оно выглядит уж точно лучше любых модных интерьеров со всеми этими ядовитыми цветами и дикими формами. Меня часто приглашают на благотворительные вечера, я выступаю на городских мероприятиях, а вскоре и Рут просит у меня разрешения поселиться в одной из пустующих комнат.

К сожалению, приходится держать в доме много алкоголя и лекарств, потому что резиденты не могут без этого обходиться. Но я все же стараюсь сделать так, чтобы они выглядели достойно. Один из гостей как-то решает обвинить меня в том, что я подмешиваю в еду наркотики и хочу всех отравить. Он ведет себя так безумно и опасно, что мне не остается ничего, кроме как выдать ему немного денег, чтобы он спустил их в близлежащем кабаке. Уже поздно вечером мне приходит в голову, что было бы хорошо, если бы полиция обратила внимание на этого человека. Весьма вероятно, у него есть проблемы с законом. Я звоню по телефону службы спасения и прошу проверить подозрительного мужчину, который выпивает в баре на углу. Он очень напоминает мне преступника, фотографию которого показывали сегодня по телевизору. Милая девушка-оператор успокаивает меня и обещает выслать наряд, чтобы опросить неприятного типа. Той же ночью его забирают в участок, а выпускают только через пару недель. Оказывается, он к тому же сопротивлялся задержанию и грубил полицейским, а в Сакраменто так себя вести не стоит.

– Я тебе это припомню, – шипит он, когда снова объявляется в пансионате.

– Наверное, не стоило так поступать. Я слышала, как ты звонила в полицию, – говорит мне моя дорогая Рут, которая в последнее время слишком скорбит из-за смерти мужа и продажи дома.

– Не говори глупости, я никуда не звонила, – отвечаю я, но понимаю, что с подругой нужно что-то делать.

Мы с Рут попытались открыть ресторан, но бизнес не пошел. После смерти супруга она продала дом, чтобы вложиться в бизнес, а сама переехала ко мне. Поначалу ей все нравилось, но в последнее время она слишком часто лезет не в свое дело, начинает диктовать условия и требует отчета о расходах. К тому же сюда чуть ли не каждый день наведывается ее сын, который отчего-то меня недолюбливает.

Я подмешиваю немного успокоительных капель в свой любимый мятный ликер и приношу лекарство в комнату подруги. Она засыпает как младенец, а через неделю и представить себе не может, чтобы улечься без этого чудного средства.

– Завтра вызову врача. Нельзя так много спать, это нездорово, – говорит ей сын.

Его можно понять, вот уже третий раз за неделю он приходит, а его мама дремлет, поддавшись чарам мятного ликера.

– От старости еще не придумали лекарства, – смеюсь я, чтобы как-то его ободрить.

Настанет день, и Рут уже не проснется. Врач действительно приезжает, но только ради того, чтобы зафиксировать смерть. Мне наносит визит социальный работник, чтобы проверить, в каких условиях живут мои постояльцы. Все проходит гладко, я нравлюсь девушке из социальной службы. Она снисходительно улыбается, когда я заявляю, что не знаю, куда подевала какие-то документы. Однако в этот миг в гостиную входит Малкольм, пожилой мужчина, затаивший на меня злобу за несколько дней, проведенных в участке.

– Проверьте ее бухгалтерию. Эта старуха обирает нас и улыбается своим беззубым ртом, – рычит старик, который давно бы уже кормил червей на кладбище, если бы не я.

Она мне показалась очень милой и дружелюбной, предлагала называть ее бабушкой. Они с мамой были очень дружны, а потом открыли свой ресторан. Какое-то время дело шло в гору, но со временем Доротея начала требовать все больше и больше денег. А потом мама переехала к ней. Я заходил туда каждый день. Поначалу казалось, все обстоит неплохо, но потом отношение Доротеи стало меняться, и она начала препятствовать нашему с мамой общению.

Билл Монро, сын Рут Монро

Проверка показывает определенные нарушения и растраты, а Малкольм к тому же рассказывает на суде о том, что я подмешивала лекарства в еду, чтобы прикарманить его деньги. Конечно, в историю с отравлением никто не верит, но я действительно обналичивала чеки бездомных, а это обвинитель называет мошенничеством.

– Вам действительно только пятьдесят три года? – спрашивает меня судья на первом заседании. Я тихо смеюсь и скромно киваю. – Вы выглядите значительно старше. Это вполне законно, но зачем вы убеждали всех, что вам за семьдесят? – судья смотрит на меня с некоторым сочувствием, но от этого делается только хуже.

– К сожалению, природа не наградила меня хорошей наследственностью. Я настолько привыкла к своей внешности, что вскоре стала считать себя старухой. В конце концов, мне действительно интереснее с семидесятилетними, чем с людьми моего возраста, – отвечаю я.

Отчего-то мои слова не производят на судью никакого впечатления. Именно то, что я выгляжу старше своих лет, играет для обвинения решающую роль. Меня осуждают на пять лет просто за то, что я в свои пятьдесят кажусь сухой старушонкой.

– Всегда считала, что пожилой леди быть благороднее, чем престарелой нимфеткой, – говорю я вместо своего последнего слова.

Я выхожу на свободу через три года. У ворот тюрьмы меня встречает седовласый мужчина, который стоит перед пассажирской дверью своего старого красного пикапа. На голове у него кепка, а лицо скрыто темными очками. Наверное, он мнит себя Харрисоном Фордом, но это семидесятисемилетний старик на древней колымаге. Неужели он всерьез думает, что может понравиться такой женщине, как я, – пусть даже и отмотавшей срок, но в итоге весьма благополучной и состоятельной?

С Эверсоном Гилмутом мы переписывались, пока я была за решеткой. В письмах я живописала свои мучения в тюрьме, сетовала на незаконность обвинений и признавалась в любви. Полагаю, я действительно любила своего друга по переписке, хотя бы в тот момент, когда писала ему. Гилмут давно занимался тем, что рассылал письма женщинам-заключенным, но я была первой, с кем у него завязалась дружба и осуществилась встреча. Он приезжает ко мне из Орегона в надежде на то, что я стану его последней любовью.

По решению суда мне нельзя работать с пожилыми, но куда мне возвращаться? Не ехать же в Орегон с этим полузнакомым типом. Я звоню владельцу пансионата и выспрашиваю, что случилось с нашим заведением за годы моего отсутствия. Оказывается, все это время здание стояло без дела, и хозяин мечтает сбыть его по сходной цене.

– Если хотите, я могу продать его вам, – говорит он напоследок.

Дом в Сакраменто – слишком роскошное приобретение для пожилой леди вроде меня, но домовладелец предлагает для начала выкупить первый этаж, а второй и третий оставить на потом. Это мне подходит как нельзя лучше. Эверсон помогает с получением кредита, и уже через пару дней мы въезжаем в наш новый старый дом.

Сердце Эверсона не выдерживает, и через месяц он умирает. Что мне остается делать? Позвони я в полицию, меня бы тут же арестовали, поэтому я просто прошу Исмаэля Флореза, мужчину, который помогает мне с мелким ремонтом, сколотить большой ящик для разного скарба. Затем я укладываю в ящик труп Эверсона и прошу работника оставить его где-нибудь на побережье.

– Зачем же вы тратили деньги на изготовление ящика, если сейчас набили его хламом и хотите выкинуть? – спрашивает Исмаэль, с досадой разглядывая результат своего труда, ведь он так старался, так долго уточнял размеры.

– Женщины слишком ветрены, молодой человек, чтобы пытаться понять их логику. В вашем возрасте пора бы уже с этим смириться. Кстати, мой друг оставил мне свой пикап. У меня сейчас сложности с финансами, и, если хотите, можете забрать эту развалюху в счет оплаты.

Сакраменто хоть и маленький город, но тут редко кто живет долго. На место одних чиновников заступают другие. В одни и те же дома чуть ли не каждый год въезжают новые жильцы. В среднем на один ипотечный кредит приходится, наверное, пятнадцать заемщиков. Здесь не успевают поставить клеймо на человеке, поэтому, когда я вновь въезжаю в свой дом на F-стрит, никто никаких слухов не распускает. Я стучусь к новым соседям с баночкой фирменного лимонного джема, делаю аккуратную прическу и вешаю на окна свои любимые занавески из крепа.

Через пару месяцев я привожу в дом очередного бедолагу, которому нужны лишь кров, еда и покой. Одни постояльцы сменяются другими. Все в духе Сакраменто. Городские сумасшедшие, бродяги и изгои снова обосновываются в восьми комнатах пансионата. Социальные работники рекомендуют его как отличный вариант частного дома престарелых. Ко мне привозят стариков, которые осточертели родным своими причудами, страдают от слабоумия, излишней подозрительности или одиночества. Семьям не терпится избавиться от докучливого старичья, и они спешат покинуть мой дом, буквально на пороге оставляя отца или мать, как каких-нибудь подкидышей перед монастырским приютом.

Кое-кто из пожилых постояльцев начинает возмущаться, когда не может обналичить чек на пособие, но разве станут слушать выжившую из ума старуху, от которой отказались родственники? Никто не поверит маразматичке, если та начнет рассказывать, что я отбираю у нее чеки или подсыпаю транквилизаторы. Я действительно даю постояльцам лекарства, чтобы они вели себя спокойно, но не травлю их. Кое-кто умирает. Если бы в их крови нашли наркотики, то мне пришлось бы снова предстать перед законом, поэтому я прошу одного из городских попрошаек помочь мне и закопать в саду пару мешков.

Бродяга по кличке Шеф сидит со стаканом для мелочи возле Капитолия столько, сколько я живу в этом городе. Полагаю, он видел всех губернаторов штата и легко мог бы написать скандальную биографию любого из них. Я добрый ангел для тех, от кого все отвернулись, но больше я не завязываю с ними дружбы. Раньше я надеялась на то, что эти люди будут боготворить благодетельницу, которая спасла им жизнь, но, как выяснилось, необходимость быть благодарным только озлобляет.

Я поинтересовалась у своего подопечного: «Скажи, тебе нравится место, где ты живешь?» Он покачал головой, и я спросила: «Там все в порядке?» Он ответил: «Нет, там не все хорошо. Происходит что-то странное. Она все время роет ямы».

Джуди Паркер, социальный работник

Полиция стучит в мою дверь в 1987 году. Двое копов приходят по доносу соседей. Кто-то сообщил, что я закапываю трупы на заднем дворе, поэтому они приносят с собой лопату. Возмутительно. Непрошеные гости ведут себя предельно вежливо, я вынуждена разрешить им войти и уничтожить помидоры, которые так красиво разрослись в патио. Через полчаса они выкапывают пластиковый пакет с трупом.

– Вы можете объяснить, как он здесь оказался? – спрашивает полицейский помоложе.

– Нет, конечно! Боже! Риелторы – самые ужасные существа на земле. Когда я покупала дом, мне клялись, что тут никого не хоронили, – вздыхаю я и опускаюсь на одно из своих кресел с цветочной обивкой.

– Моя мать тоже недавно кости выкопала. Здесь часто так поступают, когда не хотят тратиться на похороны и место на кладбище, – говорит полицейский постарше.

Она выглядела приятной пожилой дамой и напоминала мне мать. Мы выкопали пару трупов, но такое не редкость в Сакраменто. Оплатить место на кладбище может не каждый, поэтому многие хоронят родственников во дворе собственного дома. Невероятно, что эта милая старушка причастна к убийствам.

Джон Кобрера, полицейский, работавший с Пуэнте

– Простите, мне нужно немного успокоиться. Мой племянник живет в соседнем доме, там небольшая домашняя гостиница и всегда есть хороший кофе. Вы не будете против, если я подожду вас там? Не могу себе представить, что еще хоть минуту проведу рядом с трупом.

Полицейские провожают меня до ближайшей семейной гостиницы и просят подождать, пока они не закончат разорять мой сад. Им потребуется еще час, чтобы сопоставить два факта: я купила дом несколько лет назад, а труп, который они обнаружили, еще не разложился. В этот миг я уже на полпути в город грез, где планирую затеряться в бесконечных лабиринтах одноэтажного мегаполиса. Мне удалось скрыться от полиции. Никакой погони или чего-то подобного, не подумайте. Я просто спросила у милых джентльменов, можно ли мне отойти ненадолго, а потом вышла с черного хода соседнего дома. Лос-Анджелес – лучшее место, чтобы раствориться в толпе. Если бы только не моя глупая доверчивость, меня бы никто никогда не нашел.

* * *

Доротея Пуэнте была признана виновной в трех убийствах и осуждена на пожизненное заключение. Она умерла в 2011 году в возрасте восьмидесяти двух лет. На закате жизни Доротея написала и издала книгу «Готовим с серийным убийцей», которая стала мировым бестселлером. Дом, когда-то принадлежавший этой женщине, энтузиасты превратили в музей, и он стал точкой притяжения для туристов.

Сложное детство и пережитое насилие запустили в Доротее Пуэнте процесс психопатизации, который с годами усиливался. Склонность к фантазированию постепенно переросла в патологическую лживость и шизоидное расстройство личности. Будучи крайне инфантильным человеком и одновременно обладая задатками лидера, Доротея нашла весьма изобретательный способ никогда не взрослеть. Поняв, что ее уже не воспринимают юной нимфеткой, она надела старомодные очки, выкрасила волосы под седину и превратилась в милую старушку. Таким нестандартным путем она решила перепрыгнуть тот этап жизни, на котором человеку не дают поблажек по возрасту.

Ее расстройство личности с годами прогрессировало, заставляя искать поддержки и понимания у людей, которым приходится хуже, чем ей: у шизофреников, алкоголиков, никому не нужных стариков и городских сумасшедших. Вместе с прогрессирующим расстройством Доротея становилась все более инфантильной, но при этом продолжала «оставаться лидером в своей компании». Она выдумывала строгие правила жизни в пансионате, рассказывала странные, непохожие на правду истории и закапывала трупы на заднем дворе. Постепенно она превращалась в пятилетнюю девочку-старушку, которая повелевает своими игрушками, казнит и милует по собственному усмотрению, рассказывает сказки и выращивает помидоры.

Часть IV. Создавшие монстра

Роль жертвы наиболее проста в исполнении и потрясающе комфортна. Каждый человек иногда хочет переложить на кого-то ответственность за собственную жизнь. Именно склонность к жертвенной позиции в сочетании с определенным воспитанием и типом личности способствуют образованию криминальных пар с патологической травматической связью. Так называемый стокгольмский синдром может послужить хорошим стартом для такой связи, но этому могут способствовать и обычные типы зависимых отношений, в которых один партнер постепенно начинает подавлять и подчинять себе другого. В этом случае жертва идентифицирует себя с агрессором, проявляя тем самым свойства мазохистической личности.

Мазохизм ничем не отличается от садизма: в обоих случаях речь идет о присовокуплении, единении с чужой болью, которая в сознании индивида неотличима от удовольствия. На этом этапе большинство таких союзов разрушается под давлением внешних обстоятельств, но если жертва обладает хорошо развитой способностью к манипулированию, а также достаточно сильным характером, происходит негласная смена ролей, и отношения становятся симбиотическими. Это уже не пара, а единый организм, каждая часть которого мотивирует другую на совершение все более страшных поступков. История знает немало подобных примеров.

8. Покидая Индию. Мари-Андре Леклер

(1945–1984) Канада, Юго-Восточная Азия

Меня зовут Мари-Андре Леклер, и я жертва человека по имени Чарльз Собрадж. У меня была ничем не примечательная биография до тех пор, пока я не встретила его. Этот мужчина дарил все краски мира каждому, кто встречался на его пути. Но он требовал кое-что взамен – наши маленькие заурядные жизни с тихими радостями и ничтожными победами. Собрадж соблазнял россыпями прекраснейших драгоценностей, не уточняя, правда, что они фальшивые.

Я родилась в Квебеке. Этот городок в Канаде называют Маленькой Францией. Как показало время, он совсем не похож на Ниццу или Париж, но именно в нем вы можете мысленно перенестись в маленький французский городок, в котором никогда не бывали. Здесь вы увидите множество трех- и четырехэтажных домиков с крохотными балконами и причудливо извивающимся плющом на кованых заграждениях. На первых этажах обязательно есть булочная и аптека, а на углу – лавка с мелочами, в которой местные кумушки обсуждают последние новости. Хотя я не знаю, что там обсуждать. В Квебеке никогда не происходит ничего более значительного, чем кража велосипеда.

У меня прекрасная семья. Мама всячески старается оградить меня от опасностей мира, а папа… Он всегда и во всем соглашается с мамой. В восемь вечера обязательно нужно быть дома. Необходимо обсудить, стоит ли идти на новый фильм в кино. Никогда нельзя закрывать дверь комнаты, особенно по ночам. Мама обязательно заходит ко мне часа через два после того, как я ложусь. Она садится рядом и слушает мое дыхание. Если маме не нравится моя новая подруга, очень скоро та магическим образом исчезает из моей жизни. Только однажды знакомая девочка рассказала мне о том, как мама подошла к ней и попросила больше не общаться со мной. Подруга отлично училась и никогда не слонялась по подворотням. Она провинилась лишь в том, что ее родители недавно развелись. Для Квебека 1950-х это серьезно. У меня две сестры, но никого мама не контролирует так, как меня.

Я поступаю в медицинское училище и становлюсь медсестрой – просто потому, что это достойная для девушки профессия. Примерно на третьем месяце занятий я понимаю, что это не мое призвание. Конечно, всех тошнит, когда они впервые приходят в морг и смотрят на выпотрошенный труп, но не все падают в обморок при виде иглы, которая вонзается в тело, или крови, хлещущей из открытой раны. Не нужно думать, что это истеричная реакция барышни, жаждущей внимания. Так происходит каждый раз: сколько бы крови я ни видела, сколько бы уколов ни сделала. Мама всегда учила меня не бросать начатое. Когда все сделано, можно подвести итоги, а если остановиться на полпути, то и подводить будет нечего. Я оканчиваю училище и поступаю на работу в соответствии с этим советом. Видимо, мама имела в виду, что нужно прожить жизнь так, как она сказала, а потом на ее могиле подвести итоги.

И вот мне уже двадцать. Я устраиваюсь медсестрой в больницу города Леви, в провинции Квебека. Леви находится через реку от Маленькой Франции, и попасть отсюда домой не так-то просто. Паром начинает ходить в девять утра и заканчивает свою работу в девять вечера. Если опоздаешь, придется ночевать на улице. Леви только кажется отдаленным районом Квебека. На деле это совершенно другой мир. Но это невозможно понять, живя в Квебеке. Осознание приходит только с переездом.

Больница – неплохое место для приличной девушки из хорошей семьи, которая готовится в свое время стать женой и матерью. На дворе 1960-е, и маленький Квебек охватывает лихорадка хиппи. Все поголовно отправляются в путешествия «длиною в жизнь». Большинство моих знакомых возвращается уже через пару месяцев, но абсолютно другими людьми. Они выглядят более раскованными и свободными, а когда речь заходит о странствиях, их лица окрашиваются дурманом воспоминаний. Конечно, я и подумать не могу, чтобы куда-то поехать. Мама никогда не позволит мне этого.

Меня быстро переводят на бумажную работу, так как медсестра, которая боится крови, мало чем поможет на операции. Я работаю администратором, когда за мной начинает ухаживать один хороший парень. Жюль – автомеханик, как и мой отец. Все прочат нам прекрасное будущее, но никому не приходит в голову спросить моего мнения. Самое главное – мне не о чем с ним разговаривать. Однако, кажется, это никого не смущает.

– В конце концов, необязательно иметь общие интересы с мужем. Было бы странно, если бы ты увлекалась рыбалкой или автомобилями. – Мама повторяет это изо дня в день, и мне нечего ей возразить.

Конечно, Жюль и в страшном сне не может себе представить, чтобы поехать в неведомую Азию или в прекрасную Европу. Он не читает книг, не интересуется фильмами и до одури боится психологов вроде Тимоти Лири, про которого я ему пытаюсь рассказать.

Когда Жюль предлагает мне выйти за него замуж, я впервые в жизни принимаю самостоятельное решение и отвечаю отказом. Если честно, я вообще больше не собираюсь ни с кем встречаться, потому что парни, которые нравятся маме, вызывают у меня примерно такую же реакцию, как и вид крови. Пару раз я отправляюсь с подругами в бар и ухожу оттуда со случайными знакомыми, но Квебек слишком провинциален для такого образа жизни, а я слишком труслива, чтобы уехать. В конце концов я начинаю встречаться с женатым доктором из нашей больницы. Поначалу эта связь со свиданиями дважды в неделю меня полностью устраивает. Я могу врать себе, что у меня есть отношения, но при этом жить по-прежнему. Этот доктор… Конечно, я не люблю его, но спустя несколько месяцев во мне все же возникают привязанность и симпатия к этому человеку, которые, впрочем, быстро сменяются раздражением.

В Леви невозможно скрыть даже плановый поход к врачу, так что все прекрасно осведомлены о нашем романе. Первое время окружающие смотрят на это сквозь пальцы, но потом жена моего любовника все же решает сразиться со мной за мужа и отправляется к моей матери. Это явно запрещенный прием, тем более что я и не собиралась вступать в бой. Начинаются ссоры, истерики и бесконечные выяснения отношений, от которых хочется укатить на край света. Поль, тот врач, уходит ко мне от жены, а потом возвращается обратно, принимает то одно решение, то другое. Мама пытается спасти мою душу проникновенными речами, а меня от всего этого только тошнит. Через несколько месяцев мне исполнится тридцать. Несложно представить, какой будет моя дальнейшая жизнь. От этих мыслей хочется выть и бежать, но куда?

Во всем мире нет ни единого человека, способного помочь. Мне нужен не муж, а компаньон и союзник. Тот, кто будет слушать мои рассказы про Тимоти Лири. Но я недостаточно свободна, чтобы общаться с хиппи, и слишком своенравна, чтобы смириться с тем, как подобает жить тридцатилетней женщине в Квебеке.

Однажды к нам на воскресный ужин приходит Жюль. Весь вечер они мило общаются с моим отцом, а потом мы выходим покурить, и он вдруг говорит:

– Послушай, просто дай мне еще один шанс, ладно? Давай поедем в путешествие вместе и попробуем все начать заново?

Эти слова заставляют меня по-другому взглянуть на давнего знакомого, и уже через месяц мы мчимся в аэропорт Квебека, чтобы вылететь в Индию, мекку всех искателей свободы.

Горячий воздух Дели буквально сбивает с ног. Невозможно дышать и думать, когда в легкие врывается липкая смесь запахов дубленой кожи, благовоний и гниющего мусора, которым устланы улицы. Вокруг все орут, мальчишки хватают за руки и пытаются завести за угол, чтобы показать свой товар – ткани, масла или косметику, – а может, попросту надеясь обчистить незадачливых туристов. Люди, машины и мотороллеры с тележками, которые здесь называют моторикшами, – все перемешано. Я ненавижу этот город…

– Кофе, чай, проходите, проходите, – слышим мы откуда-то сбоку, и вот уже чья-то рука увлекает нас внутрь помещения.

В нос ударяет резкий запах сандала – им все местные торговцы пытаются перебить «ароматы» гниения, которые витают в раскаленном воздухе. Разогретый кислород мигом превращает в тлен любую органику. Впрочем, здесь тихо и на удивление прохладно. Этого достаточно, чтобы считать неведомого человека, затащившего нас внутрь кафе, спасителем. В зале практически нет посетителей. Десять богато инкрустированных столов из красного дерева пустуют, только за барной стойкой сидит мужчина, который задумчиво разглядывает стоящую перед ним чашечку с кофе.

– Садитесь. Добро пожаловать. Для меня большая честь, что вы почтили вниманием это место… – Пожилой индус без конца лопочет на том ломаном английском, который здесь в ходу.

Жюль с облегчением плюхается в одно из кресел с витиеватыми узорами на ручках и просит принести нам «что-то безопасное», а потом вновь переходит на французский. Мне стыдно из-за того, что я притащила его сюда, а от того, что он не винит меня ни в чем, становится только хуже. Строго говоря, именно Жюль предложил попутешествовать, чтобы попытаться возродить то, чего никогда не было, но он полагал, что мы отправимся в какой-нибудь тихий тропический рай, а не в экспедицию по маршрутам хиппи. Я машинально киваю на все, что говорит мой спутник, и с преувеличенным интересом разглядываю помещение. В какое-то мгновение взгляд цепляется за мужчину, сидящего за стойкой. Посетитель поднимает на меня глаза, и я испуганно отвожу взгляд. Он улыбается мимолетной и самодовольной улыбкой, а в следующую секунду уже направляется к нашему столику.

– Простите, я услышал, что вы говорите по-французски, и решил подсесть, если вы не против. Дели оглушил вас, не так ли? – говорит он, ставя на стол чашечку с кофе, который, кажется, даже не пригубил.

– Не то слово. Я подозревал, что Индия – ад на земле, но не думал, что это буквально так, – недовольно бормочет Жюль, с опаской поглядывая в направлении входной двери.

Стоит только открыть эту дверь, и ты снова окажешься в зловонном, кишащем нищими и мошенниками месиве, из которого нет исхода. Вдобавок ко всему мы решили остановиться в гостинице, расположенной рядом с вокзалом и рынком, полагая, что это будет удобнее и дешевле. В итоге оказалось, что наш отель построен в центре преисподней. В душной комнате температура воздуха достигает пятидесяти градусов, а если открыть окно, становится еще хуже – вместе с горячим воздухом врываются звуки и запахи города.

– Дайте Азии второй шанс. Если вы позволите показать вам мои любимые места, то влюбитесь в эту часть света, как в свое время влюбился я, – усмехается мужчина и впервые отпивает из чашки.

Поначалу он показался мне индусом из-за смуглого цвета лица, но сейчас я слышу чистую французскую речь без тени акцента и понимаю, что он европеец если не по рождению, то по духу. Его зовут Чарльз, он родился в Париже, а сейчас занимается развитием бизнеса и налаживанием торговых связей между Индией и Францией. Он собирается на неделю в горы, чтобы отдохнуть, а потом вынужден будет уехать по делам.

– Если вы располагаете временем, буду счастлив показать вам поистине красивые места. В противном случае вы так и останетесь при мнении о том, что Индия – это помойка для всех этих хиппи, – говорит он на прощание, кладет на стол свою визитку и поднимается, чтобы уйти, но Жюль его останавливает.

Мой спутник буквально цепляется за руку нового знакомого, словно утопающий за спасательный круг. Я замечаю на лице Чарльза усмешку, но она тут же превращается в радушную улыбку хозяина жизни.

Уже на следующий день мы едем в Шринагар, где я впервые вижу вершины Гималайских гор, красота которых завораживает и пугает одновременно. Чарльз кажется волшебником, который умеет все организовать, везде оказывается своим парнем и с каждым говорит на его языке. Мы уславливаемся встретиться рано утром и видим Чарльза за рулем арендованного микроавтобуса. Возле машины маячит еще одна пара искателей приключений. Они немногим младше нас, но выглядят как хиппи и оттого кажутся нашими с Жюлем детьми. Девушка в драных джинсах и свободной блузке, парень в мятой футболке и светлых штанах, какие носят индусы. Оказывается, они говорят по-французски, поэтому всю дорогу мы весело болтаем обо всем на свете. Они тоже познакомились с Чарльзом буквально на днях и вдохновились его красочными рассказами о Гималаях. Наши попутчики хотели было ехать в Шринагар на автобусе, но Чарльз их отговорил.

– Поверьте, вам не стоит знакомиться с местными автобусами и поездами, это непостижимо для европейцев, – ухмыляется Чарльз и лихо выкручивает руль. Только в эту секунду я осознаю, что мы едем по серпантину, а сбоку от нас пропасть.

Когда мы приезжаем в Шринагар, Чарльз умудряется арендовать на неделю плавучий дом за совершенно смешную цену, и я удостоверяюсь в том, что он маг и волшебник. С индусами он говорит на хинди, но иногда переходит на тот вариант английского, который принят у местных и совершенно недоступен европейцам. С нами он общается на французском, а письма пишет на голландском и греческом.

Чарльз ведет себя чрезвычайно загадочно: иногда исчезает на пару дней, а иногда проводит в нашей компании сутки напролет. Если он тратит на нас свое драгоценное время, то день превращается в водоворот невероятных приключений. Мы ездим в горы, посещаем невероятные храмы и обедаем в уникальных ресторанах. Когда его нет, нам остается только бесцельно бродить по веранде плавучего дома, болтать о мелочах и строить планы на будущее. После Шринагара мы отправляемся в Гималаи, едем в Тадж-Махал и видим сказочный город Джайпур, в котором, пожалуй, самые красивые закаты, которые заливают город малиновой краской, превращая его в нечто сказочное. Французский бизнесмен действительно показывает нам иную Индию. Однако всякий раз, когда он пропадает на день или два, дурман рассеивается, и мы с ужасом видим перед собой город, который кишит нищими и утопает в смраде. Нам уже кажется, что и Дели мог бы оказаться другим, если бы Чарльз был нашим проводником. Ведь и Джайпур без него – всего лишь маленький городок с горами мусора на дорогах, в которых купаются ужасно тощие коровы.

Ближе к концу поездки мы вдруг понимаем, что ничего не знаем про нашего гида, хотя это вроде бы очень открытый и дружелюбный парень. Когда Жюль неожиданно заболевает, Чарльз показывает мне окрестности и часами рассказывает что-то увлекательное, пока мы петляем по лабиринтам древнего города. Чем он занимается? Кто он такой? В конце поездки я все еще не могу ответить на эти вопросы, но от этого его личность кажется только более притягательной. Его хочется разгадать и изучить.

Наш с Жюлем вояж завершается в Таиланде. Изначально мы не собирались ехать в эту страну, но туда направляется Чарльз, а мы к тому времени просто не представляем, как сможем без него обойтись. Мы с Жюлем и молодая пара французов следуем за нашим гидом в Бангкок, и город сразу же покоряет мое сердце. Здесь нет такого количества нищих, а местные торговцы не так яростно желают тебе что-то всучить. Это вполне современный город с очень доброжелательными людьми, которые, впрочем, не имеют ни малейшего понятия о времени. Здесь все либо опаздывают, либо просто не приходят на встречу, забывая о данных обещаниях. Поначалу это обескураживает, но постепенно ты учишься такому мироощущению, и оно, надо сказать, снимает с тебя огромную часть той ответственности, которая обычно придавливает к земле и лишает возможности заглянуть за горизонт.

В Бангкоке можно купить все что угодно – от дешевых сапфиров до всех видов лекарств и наркотиков. Мне приходится объяснить Чарльзу свое удивление, когда в аптеке он замечает мои округлившиеся глаза. Все те лекарства, которые в Канаде хранятся под замком и подлежат строгому учету, здесь продаются так, словно это витамины.

– Здесь очень дорого стоят услуги врача, и люди стараются сами себе помочь, – поясняет Чарльз.

Он с интересом слушает мои маленькие лекции по медицине и оказанию первой помощи, а иногда даже просит показать, что и как нужно делать. Когда он предлагает продемонстрировать на себе непрямой массаж сердца, я смущаюсь, но в остальном наше общение проходит весело и непринужденно.

В Бангкоке Чарльз очень много времени уделяет мне, из-за чего француженка начинает подсмеиваться надо мной, а Жюль только скорбно наблюдает из окна своего номера за тем, как я хохочу вместе с Чарльзом, когда мы отправляемся гулять в город. Наконец приходит пора прощаться, и я едва сдерживаю слезы – не от страха разлуки с Чарльзом и даже не от того, что покидаю Бангкок. Просто я отчетливо понимаю: все закончилось, ничего подобного в моей жизни больше никогда не повторится. Дальше будет скучная работа в Леви, возможно, замужество и воспитание детей. Все то, чего ждут от дочерей родители, и то, чему многие из нас противятся. Именно поэтому мое сердце замирает от радости, когда я получаю первое письмо из Бангкока.

Слова на скромных тетрадных листах исполнены такими чувствами и красками, о существовании которых в насквозь провинциальном городке никто даже не помышляет. Поначалу я прячу эти письма, словно старшеклассница, но потом все же рассказываю обо всем сестре. Она не верит ни единому моему слову, и мне приходится показать ей заветные листки. И даже тогда Дениз придирчиво сличает почерк с моим, чтобы убедиться в том, что все эти послания не написаны мною же. Я никогда не слыла красавицей и не отличалась темпераментом. Никто особо не верил в то, что я собралась в Индию, что уж говорить о существовании человека, который ради меня терзает бумагу на другом краю света. Я всегда относилась к числу среднестатистических персонажей, а со временем перешла в категорию неудачниц, которые не успели вовремя выйти замуж и завести детей. Дениз, правда, считает, что виной всему моя романтичность, а остальные, полагаю, сошлются на мою заурядность.

– Так ты собираешься в Бангкок? – спрашивает Дениз, перечитав последнее письмо в третий раз и распробовав на вкус каждое слово.

«Если ты решишься, я оплачу все расходы, но будь готова к путешествию длиною в жизнь» – такими словами оно заканчивается, что, по правде говоря, скорее интригует, чем пугает.

– Пока не думала об этом, – лукавлю я.

– Там сказано, что он оплатит все счета и пришлет деньги на билет, – напоминает сестра, хотя я прекрасно помню каждое слово. – Здравый смысл говорит мне, чтобы ты выкинула это в мусорную корзину, но все же подумай, что тебя ждет здесь.

Через пару месяцев я уже сажусь на самолет в Бангкок. На самом деле решение было принято сразу после получения этого письма, но мне требуется время, чтобы все уладить, продать машину и заработать достаточно денег, чтобы иметь возможность в случае чего вернуться в Канаду. Сестра называет меня «благоразумно сумасбродной», а я только улыбаюсь в ответ. Зависть очень сложно скрыть, особенно от человека, который прекрасно знаком с этим чувством.

Чарльз встречает меня в аэропорту и знакомит со своим помощником – хмурым индусом по имени Аджай. Мы садимся в арендованную машину и долго петляем по извилистым улицам города-лабиринта, прежде чем остановиться возле дешевой гостиницы. Здесь мы проводим лишь одну ночь, а потом отправляемся на несколько дней в Паттайю, курортное местечко рядом с Бангкоком.

– Кем ты всегда хотела быть? – спрашивает однажды Чарльз, когда мы нежимся на пляже.

– Не знаю, фотомоделью или актрисой, – пожимаю я плечами.

– Тогда в следующий раз представься моделью, а я назовусь твоим личным фотографом, – предлагает он.

Поначалу я смеюсь, но вечером, когда мы знакомимся с парой туристов, он действительно говорит, что я модель.

– Это знакомство на один вечер, ты можешь сочинить для них любую легенду, стать кем угодно, хоть президентом компании. Если тебе не по душе прошлое, придумай себе новое. Только подумай, тебе предоставляется шанс прожить другую жизнь.

В тот миг меня не посещает мысль о том, что эта жизнь будет фальшивой, я заинтригована и восхищена. Вечером мы ужинаем с милой четой из Швеции. Мужчина увлечен фотосъемкой и начинает расспрашивать Чарльза о том, насколько хороша его новая камера. Однако Чарльз разочаровывает его: камера – не более чем игрушка для любителя. В конце вечера наши знакомые принимаются отчаянно зевать, извиняются и уходят к себе в номер. В середине ночи Чарльз отправляется купить бутылку воды. Его нет так долго, что я начинаю нервничать, но в эту минуту дверь открывается, и в номер вваливается уставший, но довольный Чарльз. Он не принес воды, зато держит в руках какую-то сумку.

– Собирайся, сегодня утром мы уезжаем в Бангкок, у меня появилось срочное дело, – говорит он, отдышавшись.

Уже в Бангкоке я замечаю в его вещах ту самую камеру, которой хвастались шведские туристы, но не придаю этому особого значения. Наверное, Чарльз просто позавидовал и купил точно такую же. Потом я и вовсе забываю обо всем этом. Какая, собственно, разница, ведь мы больше не встретимся с этими людьми, так зачем же о них думать?

Вскоре Чарльз находит в Бангкоке неплохие апартаменты за приемлемую цену. Это кондоминиум «Канит-Хаус» в одном из жилых комплексов, недавно построенных специально для европейцев. Здания представляют собой нечто среднее между элитным жильем и дорогим отелем. Четыре небольших особняка с просторными апартаментами и шикарными холлами стоят друг напротив друга, образуя квадрат, в центре которого находится огромный бассейн. Внутри каждого дома оборудована стойка администрации, помещение для хранения вещей и комната для персонала. От отелей это жилье отличается разве что отсутствием ресторана на первом этаже. Впрочем, Чарльз это вскоре исправит.

Чарльз представляется французским ювелиром Аленом Готье, а меня называет своей женой, фотомоделью Моник. Все это кажется увлекательной игрой. Каждый вечер вокруг бассейна собирается множество людей, большую часть которых я не знаю. Это европейские туристы со спутанными волосами и в грязных футболках, разодетые в пух и прах тайки, торговцы с рынка и просто сомнительные личности, которых на улицах Бангкока несчетное множество.

Аджай помогает нам с переездом и обустройством, а вскоре Чарльз приводит какого-то француза и просит последить за ним, пока тот не придет в себя после долгой дороги. Парень выглядит нездоровым и засыпает, едва его голова касается подушки.

– Давай ему воды, когда нужно будет, да и все, – бросает Чарльз, прежде чем уехать на несколько дней.

Аджай следует за ним, а я остаюсь в компании с больным французом в огромных апартаментах «Канит-Хауса». Доминик, так зовут молодого человека, лишь на несколько минут в день приходит в себя, чтобы выпить лекарство и доползти до туалета, а потом вновь впадает в беспамятство.

Поначалу наши апартаменты действительно кажутся мне роскошными. В Таиланде очень ценят первое впечатление, поэтому, зайдя в номер, ты сразу видишь просторный балкон с видом на большой бассейн. В гостиной стоит дорогой журнальный столик с резными ножками и огромный диван, а в двух спальнях нет никакой мебели, кроме кроватей. У меня на руках только тысяча долларов из тех денег, что я взяла с собой из Канады. Чарльз бывает очень щедрым, но часто случается так, что у него не находится нескольких батов, чтобы оплатить услуги уборщицы.

Все свои силы и время я теперь трачу на то, чтобы не просто понравиться Чарльзу, но стать ему по-настоящему необходимой. В противном случае он быстро найдет мне замену. Я вижу, как он учтив с тайкой, которая ему в чем-то помогает, или с двумя туристками, что приходят на чашку чая, а потом остаются у нас на несколько дней. Он умеет общаться с женщинами. Уже через несколько минут после знакомства они начинают жадно ловить каждое его слово.

Наши с ним отношения меняются: Чарльз часто зло подшучивает надо мной и цинично отзывается о других. Наверное, мне нужно радоваться, ведь постепенно он становится самим собой, начинает доверять. Вот только этот настоящий Чарльз мне вовсе не нравится, он меня пугает. Мой любовник никогда не говорит о своих планах, никогда не объясняет, в чем смысл его действий. Этот человек просто начинает игру и кидает тебе мяч, если ты не ловишь его, он находит другого партнера. Ты всегда должна быть готова принять подачу, чтобы оставаться с ним. Я понимаю это спустя несколько дней жизни в «Канит-Хаусе».

Однажды Чарльз приводит двух насмерть перепуганных французов, которые, перебивая друг друга, рассказывают о своих злоключениях в Таиланде. Оказывается, Чарльз возвращался с рудников по добыче драгоценных камней, перепродажей которых он занимался, и заехал в Паттайю. Там ему и встретились Янник и Жак, как раз обнаружившие пропажу паспортов.

– Я уже позвонил в посольство. В ближайшее время вас должны принять. Многие туристы в Азии теряют документы. В этом нет ничего экстраординарного, – успокаивает их Чарльз и уходит на кухню.

Я иду следом за ним и сажусь за стол. Он начинает что-то готовить и вдруг заводит разговор о лекарствах, которые продаются в аптеках Таиланда. Это как раз то, что мне досконально известно, поэтому я с радостью подхватываю беседу и начинаю взахлеб рассказывать о том, какое средство и как можно использовать.

– Тебя послушать, так одной таблеткой можно убить человека, – веселится Чарльз, разливая чай по чашкам.

– Ну, одна таблетка с этим не справится, а вот если их будет много, то все возможно. Любое лекарство может убить, если постараться, – смеюсь я.

Французы выпивают чай, и их глаза начинают слипаться. Чарльз ведет молодых людей в комнату для гостей, и они засыпают на той же кровати, где отдыхает Доминик, незадачливый француз, который почти месяц мучается от дизентерии. Я принимаюсь собирать вещи туристов и прибираться в комнате, но Чарльз меня останавливает.

– Мне не нужна домработница, мне нужна хозяйка дома, – говорит он и обнимает меня.

Пожалуй, о подобном мечтает каждая девушка, а Чарльз обладает уникальным даром: он всегда знает, что хочет услышать человек. Но его слова подразумевают нечто иное.

Среди ночи я просыпаюсь и подхожу к рабочему столу, на котором Чарльз всегда держит кувшин с водой. Там я вижу две красные книжицы – потерянные паспорта Янника и Жака, которые сейчас спят в другой комнате.

– Ты можешь это объяснить? – спрашиваю я Чарльза, когда тот просыпается.

– Лучший способ стать нужным, – это выручить человека из сложной ситуации, – говорит он.

– В которую ты сам же их и поставил? Тебе не кажется это мошенничеством?

Конечно, это незаконно, мне не нужно это растолковывать, но я хочу слышать, что скажет Чарльз. Вот оно. Теперь я знаю, что мой возлюбленный замешан в чем-то неблаговидном, а значит, теперь он побоится меня потерять.

– Они правда потеряли документы, а я их подобрал. Нет ничего плохого в том, что они проведут здесь несколько дней, а потом окажут мне пару услуг, – говорит он. – Мне кажется, нам нужно купить что-нибудь для твоего нового гардероба. Не для Мари-Андре, а для Моник.

Он любил тратить время и деньги на меня, появляться вместе на людях, даже если я этого не хотела. Складывалось впечатление, что я дорогой аксессуар, а не человек. Дорогой белый аксессуар.

Мари-Андре Леклер

В тот день Чарльз тратит целое состояние на одежду, покупает мне уйму вечерних платьев с открытой спиной, яркие блузки и юбки из тайского шелка. Прежде я бы никогда не решилась надеть что-то из этого, но теперь не могу представить себе жизни без подобных вещей. Невзрачная канадка-неудачница из Квебека исчезла навсегда. Теперь в зеркале отражается Моник – красивая, эффектная молодая женщина, которую любой предпочтет сотне юных таек. Такой Чарльз хочет меня видеть, а нам свойственно смотреть на себя чужими глазами. Через пару дней я покупаю маленького белого шпица, и теперь образ полностью завершен. Собачку обожают не меньше, чем Чарльза, а любовь к милому животному мгновенно распространяется и на меня. Одна из тысячи уловок, которым меня учит этот человек.

Жизнь в Бангкоке – вечный калейдоскоп из звуков, запахов и красок. Пока Чарльза нет рядом, я общаюсь с соседкой, квартира которой находится напротив, загораю возле бассейна и играю с собакой. Когда он возвращается, я оказываюсь в центре тысячи событий, которые буквально затягивают в свой круговорот. Чарльз никогда не бывает один. На шаг позади него всегда стоит Аджай, а рядом – кто-нибудь из туристов-хиппи, заблудившихся в древнем городе. Эти люди вечно одеты в мятые джинсы и футболки с маленькими дырочками у ворота, которые появляются от стирки в местной воде. Они тысячу лет не видели горячего душа, но у них всегда при себе дорожные чеки на пару тысяч долларов. Иногда Чарльз приводит двух человек днем и пятерых вечером. Все они, конечно, остаются на ночь. Поначалу гости ночевали в нашей гостиной и во второй спальне, но потом Чарльз арендовал еще одну квартиру в «Канит-Хаусе».

Они приходят и рассаживаются за большим столом в гостиной, а он рассыпает перед ними драгоценные камни с рудников и предлагает сделать выгодное приобретение. Кое-кто соглашается купить парочку, и тогда им повезло. Те, кто отказывается или же начинает показывать свои побрякушки, купленные где-нибудь в Индии и Непале, обычно остаются на ночь и отправляются спать в квартиру, пропахшую рвотой и испражнениями. Я предпочитаю не заходить туда, но иногда вынуждена проведать больных и размешать им новое лекарство от дизентерии, от которой мучается почти каждый турист в Бангкоке. По крайней мере, поначалу мне хочется думать, что я занимаюсь именно этим. Иногда я захожу поболтать с Домиником. Если тот чувствует себя сносно, мы выходим посидеть у бассейна, а если ему совсем плохо, я, стараясь не тревожить больного, тихо выхожу из квартиры. В сейфе, который Чарльз недавно купил, растут стопки паспортов всех цветов, водительских прав и дорожных чеков. Сюда же он складывает ювелирные изделия.

По вечерам мы устраиваем вечеринки у бассейна. Всем распоряжается Чарльз, вернее известный ювелир Ален Готье. Я же приветствую гостей и помогаю им освоиться на новом месте, как и полагается жене влиятельного человека.

На одну из вечеринок он приводит американку по имени Тереза. Она мало чем отличается от остальных наших знакомых: джинсы, футболка, длинные волосы, бусы и сладковатый запах легких наркотиков. Впрочем, в ней есть что-то притягательное и зачаровывающее. Весь вечер девушка пьет и веселится в компании с другими туристами и Чарльзом. Она рассказывает о своем намерении навсегда отрешиться от мирской жизни. Ашрам, куда собирается Тереза, запросил десять тысяч долларов, которые пойдут на развитие храма. Такое вот обретение просветления по сходной цене. Ей осталось только несколько дней, как она говорит. Девушка излучает спокойствие и смирение, благодаря чему выглядит старше и мудрее. Когда она уходит в квартиру, чтобы посетить туалет, я следую за ней. Не знаю, что подталкивает меня. Наверное, я просто хочу оказаться нужной этому человеку, услышать слова благодарности.

– Кажется, ты заблудилась, – говорю я, когда вижу Терезу в нашей с Чарльзом спальне.

Девушка резко оборачивается, и я понимаю, что привлекло ее внимание. На столе лежат водительские права парня, который сейчас веселится внизу. Он пять минут назад рассказывал о том, как потерял их, а Чарльз пообещал все уладить.

– Мне пора! Мне правда пора идти, – говорит она слишком быстро, чтобы позволить ей скрыться прямо сейчас.

Я бегу к Чарльзу, хватаю его за руку и отвожу в сторону.

– Твоя новая знакомая увидела слишком много. Я застала ее, когда она копалась в бумагах на столе, – шепчу я ему на ухо.

Его лицо мгновенно меняется. Из радушного хозяина Чарльз превращается в хищника, готового к нападению. Он резко срывается с места, приближается к Аджаю, говорит ему что-то и тут же выхватывает из толпы Терезу, которая явно хочет поскорее покинуть вечеринку.

Больше я никогда не видела эту девушку и ничего о ней не слышала, но в тот день поняла, что Чарльз способен на все, чтобы защитить нас – всех, кто сейчас живет в «Канит-Хаусе».

Доминик и Жак с Янником постепенно идут на поправку в основном потому, что я меняю крысиную отраву на безвредное лекарство. Я замечаю неладное, когда вижу, как мой шпиц Френки подбегает к стоящей на полу банке с каопектатом, безобидным порошком, которым туристы здесь лечат несварение желудка, а Чарльз молниеносно подскакивает к псу и отпихивает его так, что тот отлетает на пару метров. Ничего бы не произошло, если бы Френки съел немного порошка, а Чарльз никогда не отличался особой любовью к животным.

В тот день я открываю банку с каопектатом, и в нос ударяет резкий, горьковатый запах. Ничего общего с тем, что продают в аптеках. Понаблюдав за Чарльзом, я вижу, как он подмешивает к лекарству крысиный яд. Я иду в квартиру по соседству и вижу, что Доминик мучается в горячке и рвотных спазмах. Организм пытается исторгнуть из себя яд, но у парня нет сил добраться до кухни и выпить воды, из-за чего он просто лежит на кровати и раз в пару минут замирает, пытаясь справиться с рвотным позывом. В тот день я подменяю банку с лекарством от желудка, и Доминику вскоре становится легче.

Я люблю поболтать с Домиником обо всем, что происходит. Чарльз иногда просит приятеля отвезти куда-нибудь пакет или переговорить с кем-нибудь, но большую часть времени он в положении пленника в «Канит-Хаусе». Доминик часто играет с Френки, всегда вежлив и общителен. Он подружился с соседкой, которая стала для меня еще одним проводником в Бангкок, стал ухаживать за тайкой, нанятой Аджаем, чтобы присматривать за больными и убираться в обеих квартирах. Он все чаще заговаривает об отъезде, и от этого мне делается страшно. Что скажет на это Чарльз? Что будет без него со мной?

Постепенно я привыкаю к этим походам в квартиру, где пахнет тухлой водой, хлоркой и рвотными массами. Янник, Жак и Доминик всегда радуются моему появлению. Я иду на кухню и развожу им лекарство, проверяю самочувствие других гостей и при необходимости даю им успокоительное или противорвотное. За пару месяцев аптечка превращается в настоящий медицинский склад, с помощью которого можно вылечить или убить кого угодно.

В день, когда Чарльз приводит голландца Хэнка и его невесту Корнелию, я наконец понимаю, зачем нужна ему. Вечером мы, как и всегда, устраиваем вечеринку, которая начинается с чаепития. С нами Доминик, Жак и две девушки из Берлина, которые сейчас тоже слишком больны, чтобы спуститься к бассейну. Чуть позже приходят наши соседи и молодая пара из Голландии, а потом уже подтягиваются Чарльз и Аджай, которых сопровождает тайка.

– Это он? Не могу поверить? Смахивает на обычного мошенника с плавучего рынка, – шепчет одна из девушек.

Услышав это, я недоуменно смотрю на нее, а потом на Чарльза. Именно так он и выглядит. На пару с вечно всех подозревающим Аджаем мой любовник кажется то ли тайцем, то ли индонезийцем, который пусть и хорошо говорит на всех языках мира, но имеет только одну цель – тебя облапошить. Чарльз замечает меня, и его лицо озаряется улыбкой, а в следующую секунду он ловко подскакивает ко мне и встает на одно колено, чтобы эффектно поздороваться со своей возлюбленной. Он произносит слишком высокопарные слова, чтобы им могла поверить тридцатилетняя женщина из цивилизованной страны, но у меня все равно перехватывает дыхание от того, как на меня смотрят собравшиеся. Рядом с этим мужчиной я уже не заурядная жительница Канады или искательница приключений, а он больше не мошенник с плавучего рынка. Мы выглядим парой миллионеров на благотворительном вечере, устроенном для всех этих хиппи, становимся гостеприимными хозяевами, с которых окружающие не спускают глаз.

Я предпочитала не знать о делах Чарльза, иногда даже специально старалась не слушать его рассказы, не участвовала в разговорах о том, как удачно сбыть партию камней. Мне это было неинтересно, казалось слишком опасным.

Мари-Андре Леклер

Хэнк и Корнелия выглядят как обычная влюбленная пара. Они приехали из Гонконга по приглашению Чарльза и сейчас, придя в самый разгар вечеринки у бассейна, явно чувствуют себя не в своей тарелке. Аджай забирает у них вещи, а Чарльз тут же заводит разговор о драгоценных камнях, которые здесь можно купить за гроши. Все обстоит именно таким образом, но только не для туристов. Неподалеку от Бангкока и правда есть рудники. Там же можно найти рубины и сапфиры по цене раз в двадцать ниже той, что просят в магазинах столицы Таиланда, не говоря уже о ювелирных салонах Европы. Одно но: ты действительно должен разбираться в украшениях. Все остальные получают за свои деньги либо откровенные подделки, либо очень «грязные» и некачественные камни, которые непригодны для использования в ювелирном деле. Настоящие камни идут прямиком в Европу, минуя Бангкок, Дели и другие места, где хиппи надеются купить дешевые украшения, чтобы потом продать их дороже и продолжить свои скитания.

– Моник, принеси гостям лекарство от дизентерии, чтобы они не заболели, как наши страдальцы, – говорит Чарльз в самый разгар вечера.

Я молча киваю и ухожу в комнату за банкой с ядом. Хэнк и Корнелия вскоре чувствуют дурноту, и Чарльз провожает их в квартиру, где спят Янник и Жак. Доминик все же нашел в себе силы спуститься к бассейну и сейчас беседует с нашей соседкой.

– У вас там какое-то проклятое место! Почему все поголовно заболевают дизентерией? – ежится она.

– Как будто ты выглядела лучше, когда приехала сюда. Я сама, наверное, неделю с кровати не могла сползти, – невозмутимо отвечаю я, отпивая из большого бокала с «Май тай».

Поздно вечером на пороге появляется парень по имени Витали Хаким. Этот еврей из Стамбула, побыв хиппи, избрал путь криминала. Никто не может позволить себе роскошь остановить время и странствовать вечно. Жизнь каждого хиппи постепенно менялась. Одни становились бродягами, другие отдавали тело в аренду, а третьи были похожи на Хакима – жажда приключений неизменно приводила их в криминальный мир, где они, надо сказать, тоже редко задерживались надолго.

Это был первый вояж Витали с партией наркотиков через границу. Ему срочно требовались деньги на свадьбу. Его невеста собиралась прилететь через неделю. Чарльз познакомился с этим парнем возле небольшого молодежного отеля, который стал прибежищем для многих хиппи в Бангкоке. Это место давно превратилось в жуткую помойку и заслужило дурную репутацию у старожилов. Тем не менее слава о нем успела разнестись далеко за пределы Таиланда. Его рекомендовали как недорогое прибежище для непритязательных туристов, и здесь останавливались как более или менее обеспеченные студенты, так и те, у кого в кармане водилось не больше пяти долларов.

После первого визита в «Канит-Хаус» Хаким все же уходит на своих двоих, но уже тогда он явно чувствует себя не слишком хорошо. Они с Чарльзом договариваются о какой-то сделке, и вскоре парень снова объявляется в «Канит-Хаусе». На этот раз лекарство ему дает Чарльз, и Хаким остается на ночь в квартире напротив.

– Нет лучшего способа привязать к себе человека, чем снискать его благодарность, – любит повторять Чарльз, а я не решаюсь с ним спорить.

По мнению моего возлюбленного, туристы, которым он помог оформить новый паспорт, кого он вылечил и кому продал несколько «сапфиров», должны быть вечно благодарны ему, и в какой-то мере он прав. Вечные узники Бангкока – Доминик, Жак, Янник и я – боготворим Чарльза, потому что только с его появлением мы начинаем жить. Стоит ему отлучиться, и наша жизнь затухает, как трепетное пламя спички. Однако Чарльз не учел, что никому не нравится оставаться перед кем-то в долгу. Рано или поздно человек возненавидит благодетеля.

Доминик жаждет наконец вырваться из страны, где он застрял на несколько месяцев, но у него нет ни паспорта, ни денег. Чарльз много раз убеждал его остаться еще ненадолго, но от этого желание нашего знакомого уехать только крепнет. Осознав, что документы ему возвращать никто не собирается, он готов отправиться в посольство, но слишком слаб для этого. А вот Хаким, оказывается, способен держаться на ногах. Он врывается в наши апартаменты и заплетающимся языком требует вернуть вещи, деньги и документы. В доме полно народу, и все это слышат. Чарльз начинает его увещевать, говоря, что через пару дней все ему отдаст, а пока Хакиму лучше побыть какое-то время под присмотром профессиональной медсестры.

– Ты травишь людей ради паспортов и денег и думаешь, никто ничего не знает? Если ты сейчас же мне все не вернешь, я звоню в полицию…

Чарльз успевает заткнуть ему рот и передать на руки Аджаю, а сам возвращается в спальню, чтобы забрать что-то из сейфа.

– Ты правда думал, что Доминик, который провел здесь столько времени, ни о чем не догадывается? – шиплю я на Чарльза. Мне нужно услышать от него какие-то успокаивающие слова, но вместо этого он смотрит на меня стеклянным взглядом, а потом произносит:

– Доминик работает на меня, ему можно доверять. Как думаешь, Хэнк и Корнелия проснулись?

Я только пожимаю плечами, а Чарльз идет в соседние апартаменты и возвращается через пару минут.

– Вколи им что-нибудь, чтобы они отключились. Сделай это сейчас, если не хочешь отправить меня в тюрьму, – с нажимом произносит он, и мне приходится переложить в сторону Френки, мирно посапывающего на подушке рядом со мной.

Потом они просто начинают исчезать. Один за другим. Витали Хаким больше не нарушает нашего спокойствия, врываясь в апартаменты. Хэнк и Корнелия слишком слабы, чтобы протестовать, но я все же застаю их ползущими к входной двери, и это зрелище меня ужасает. Они выглядят как пленники, как обезумевшие и загнанные животные. Я успеваю захлопнуть за собой дверь и вижу перед собой Чарльза.

– Они хотят уехать, – говорю я, пытаясь как-то восстановить дыхание, но вместо этого у меня получается только жадно хватать ртом воздух, который едва попадает в легкие. – Они уйдут, и все будет кончено! Что теперь делать?

Чарльз обнимает меня крепче, чем это бывало в самые страстные ночи, а потом говорит, что со всем разберется. Мне слишком хочется в это верить, чтобы обдумать его слова. Он заходит в апартаменты и выносит Корнелию, как будто та совсем ничего не весит. Аджай поднимается следом и под руки спускает Хэнка, который находится в полубреду. Они грузят пару в машину, и я стараюсь больше не вспоминать о той ужасной сцене, которую видела в зловонных апартаментах напротив.

– Собирай вещи. Завтра мы летим в Непал, – заявляет Чарльз на следующий день после того, как они с Аджаем возвращаются. Уже без голландской пары.

Он спит буквально пару часов, а потом уезжает, бросив в квартире несколько туристов, которые без конца твердят об отъезде. Впрочем, главное, он оставляет меня один на один со страхом.

Ближе к вечеру в «Канит-Хаусе» появляется незнакомка. Она натыкается на нашу соседку, которая указывает ей квартиру, где проживает состоятельный ювелир Ален Готье со своей женой Моник. Мне ничего не остается, кроме как поприветствовать девушку и предложить ей чаю. Это невеста Витали Хакима, приехавшая в Бангкок, чтобы официально оформить свои отношения с женихом.

Шармейн потрясающе красива. Глядя на нее, невозможно представить, что она могла влюбиться в кого-то вроде Хакима, хиппи из Стамбула, который решил подзаработать на перевозке наркотиков. Вскоре ей удается немного перевести дух и чуть освоиться. Сидя в громоздком кресле с резными ножками, Шармейн начинает говорить о Витали с таким отрешенным и блаженным видом, что это несоответствие нарастает. Темноволосая, стройная, с кукольным лицом и точеной фигурой, девушка ведет себя так, словно она неуклюжий подросток, не избавившийся от юношеских прыщей.

– Я узнала, что Витали собирался погостить у вас какое-то время, поэтому решилась прийти сюда, – в тысячный раз оправдывается она.

Возле бассейна я вижу Чарльза и киваю ему. Мне так хочется броситься ему на шею, но со стороны это может показаться странным.

– Мы поехали с Хакимом в Паттайю, и он решил остаться там со своими друзьями, вернее с подругами, – говорит Чарльз, умудрившийся за считаные секунды подскочить к нам.

Мягкая улыбка мгновенно слетает с лица девушки, а ее медовые глаза темнеют и становятся почти черными.

– Витали все же был у вас? – уточняет она.

– Он приезжал на вечеринку у бассейна и пробыл здесь пару часов, не больше, – присоединяюсь я к разговору.

– Хорошо. Не могли бы вы отвезти меня в Паттайю? Может, мне удастся найти Витали, прежде чем его родители обратятся в посольство.

Чарльз молчит какое-то время, а девушка начинает ерзать на стуле.

– Наверное, ты можешь сегодня отвезти Шармейн в Паттайю. Наш самолет только утром, – говорю я и беру в руки чашку с обжигающим ядовитым чаем.

Проходит еще несколько минут, во время которых Шармейн расспрашивает нас о Витали. Ни намеки на неведомых подруг, ни употребление ее женихом наркотиков, кажется, не влияют на решимость гостьи. Она прилетела в Таиланд ради встречи с любимым и не собирается так просто отступать. Чем дольше она говорит, тем чаще в ее речи мелькает слово «посольство», и это заставляет меня нервничать, хотя Чарльз выглядит невозмутимо.

– Окей, Шармейн, предлагаю переждать жару здесь, а вечером, когда дороги будут свободны, я отвезу вас к вашему жениху, – произносит наконец Чарльз, и только сейчас я замечаю, что его руки все это время сжаты в кулаки. Он нервничает не меньше меня, но умудряется выглядеть невозмутимым.

Вечером Шармейн садится в машину вместе с Аджаем и Чарльзом, а через пятнадцать минут я даже забываю, как она выглядела. Туристка. Мимолетное знакомство в путешествии длиною в жизнь. Лица этих людей не запоминаешь, в памяти остаются только разговоры с ними, да и то вскоре они стираются, остаются обрывки фраз и историй.

Наверное, со стороны наша жизнь кажется загадочной. Одни люди приходят, другие уходят, третьи остаются в странной квартире напротив, куда почему-то страшно заходить. Какой-то безумный спектакль. На самом деле так живут все торговцы на азиатских рынках, и никому, кроме меня и моей соседки-француженки, это не кажется чем-то противоестественным. Любой торговец знает, что покупателю не нужны его безделушки. Но что, если вам предложат приятную беседу и хороший чай? Сколько вы будете готовы заплатить за браслет или часы? Как минимум вдвое больше их реальной цены. Зайдите на базар рядом с плавучим рынком, и уже через несколько минут какой-нибудь мальчишка потащит вас в закоулок, чтобы показать особенно интересную лавку с товарами, а там уже хозяин проведет вас наверх, угостит чаем и продаст все, на что только упадет ваш взор. Если вам нужен ночлег, торговец предложит гостевую спальню по сходной цене или отправит к кому-то из друзей, кто заплатит щедрую комиссию за новых постояльцев. Если вы ищете хорошее кафе или, может, алкоголь, наркотики и оружие, торговец все организует. Не нужно расстраиваться, если вдруг он попросит денег за свои услуги. Бесплатное радушие в итоге дорого обходится посетителям. Чарльз утверждает, что вырос во Франции, но он живет так, как заведено в Таиланде, Индии и Непале. В глазах местных жителей он просто делец, то есть человек, способный решить любую проблему за разумные деньги в обход законов и правил. В Азии все яркие, амбициозные и рисковые люди рано или поздно занимают эту вечно пустующую нишу.

Зачем кому-то бесплатно помогать всем этим хиппи? Сколько стоят рубины и сапфиры с рудников и кому их продают? Куда делись те голландцы и строптивый Витали Хаким? Наверное, можно задать еще сотню подобных вопросов, но Чарльз не любит все растолковывать. Он всегда знает, что делает, а тебе остается только слушать его указания. Мы повязаны молчанием. Кажется неправильным проявлять излишнее любопытство. Он сам всегда знает, что нужно говорить, а что – нет. Со временем я начинаю понимать больше, а Чарльз становится честнее и откровеннее, убедившись в том, что мне можно доверять. И вот тогда я осознаю: спрашивать не стоит вовсе не потому, что это вызовет недовольство, тебе просто-напросто страшно услышать правду в ответ.

Лишь перед входом в аэропорт Бангкока я понимаю, что все зашло слишком далеко и пути назад уже не будет. Чарльз протягивает мне паспорт со словами:

– Придумай себе новую жизнь.

На первой странице моя фотография, но чужое имя. Корнелия Хемкер.

– Что с ними случилось? – спрашиваю я, хотя не хочу знать ответ.

– Эти ребята хотели уехать, и я оставил их на пляже. За паспортами они так и не вернулись, значит, документы им не очень-то нужны. Нам пора, – говорит он, и через несколько минут я уже протягиваю дрожащей рукой свой паспорт сотруднику контроля.

Непал оглушает и парализует не хуже, чем Индия. Тут совсем другие краски, другие храмы и лица. Нищая, зажатая между гор страна живет так, будто на дворе XV век. Извилистые торговые улицы, запах гари и благовоний, мужчины и женщины в ярких кофтах и шапках на улицах Катманду – подобное можно встретить и в Индии, но там на столе у продавца рядом с фигуркой Ганеши всегда будут стоять телефон и вентилятор. В Непале жизнь течет так же, как и пятьсот лет назад. На центральной площади люди, словно зачарованные, ходят вокруг огромной белой ступы Боднатх и раскручивают маленькие металлические барабаны на счастье. Отовсюду на тебя смотрят огромные глаза Будды с ярко-черной подводкой – символ Непала. На каждом шагу встречаешь разноцветные флажки с молитвами, с помощью которых непальцы надеются приблизиться к богу.

По вечерам, когда последние лучи солнца окрашивают Катманду во все оттенки розового и коричневого, народ стекается к площади, где возвышается дворец богини Кумари. Люди рассаживаются на ступенях древних каменных зданий и наблюдают за тем, как тучи голубей кружат на фоне ядовито-розового неба. Площадь всегда переполнена туристами. Они прибыли сюда ради одной цели: увидеть вершину Джомолунгмы, побывать на крыше мира. В Непале не встретишь обычных путешественников. Это один из последних пунктов на тропе хиппи, которые стекаются сюда из других стран. Они одеты в ветхую истрепанную одежду и увешаны тысячей фенечек и амулетов, их взгляд вечно блуждает, что свидетельствует о длительном употреблении легких наркотиков, а за душой у большинства не осталось ни гроша.

Вместе с Чарльзом и Аджаем мы приходим на площадь и рассредоточиваемся по ней, кружа в поисках добычи. Наша цель – разговорить кого-нибудь. В этом есть нечто веселое и интригующее, но Чарльз успел отучить меня от случайных знакомств. Он тысячу раз повторял, как опасны они в Азии, где любой торговец на рынке хочет облапошить тебя, а любой турист ищет способа повеселиться за чужой счет. Сейчас, растворившись в толпе, мы наблюдаем и оцениваем друг друга, будто находимся на сцене, а в зале всего двое зрителей.

Вскоре я знакомлюсь с парнем и девушкой из Канады, которые буквально через час или два после нашей первой встречи рассказывают по секрету, что купили в Индии несколько сапфиров и рубинов превосходного качества. Они надеются продать их за вполне приличную сумму и продолжить свое путешествие.

– Мой друг Чарльз – ювелир и прекрасно разбирается в драгоценных камнях. Если хотите, он может назвать их примерную стоимость, – говорю я, отпивая чай из маленькой непальской чашки с изображением глаз.

Канадцы рады познакомиться с Чарльзом, и уже на следующий день он везет их на арендованной машине в горы. Я остаюсь в отеле, сославшись на головную боль, а потом весь день провожу на площади возле дворца богини Кумари. Назад приезжает только Аджай. Чарльзу нужно отлучиться на несколько дней. Мы с Аджаем всегда недолюбливали друг друга, но в последнее время едва можем сдерживать неприязнь. Чарльз – единственный, кто нас объединяет. Мы боготворим его. Только Чарльз знает, куда мы отправимся и каким будет наш следующий шаг.

Калькутта, Варанаси, Сингапур, Карачи, Куала-Лумпур… Каждый следующий пункт назначения хуже и страшнее предыдущего. На улицах Калькутты столько нищих, что по городу невозможно ходить пешком. Они мгновенно облепляют тебя, готовые сию секунду разорвать на части с криком: «Бакшиш!» В Варанаси, городе погребальных костров, запросто можно увидеть на земле недогоревшие части человеческих тел, а если зазеваешься, тебя обязательно собьет с ног процессия, которая несет на деревянных носилках труп, завернутый в белые простыни. В Карачи лучше вовсе не выходить на улицу.

Чарльз все чаще говорит о своем намерении открыть легальное дело и начать все с чистого листа. Однако тучи над нами сгущаются быстрее, чем можно себе представить, а нас связывает слишком много тайн, в которых страшно признаться даже самим себе. Когда мы возвращаемся в Бангкок, оказывается, что Доминик, Жак и Янник улизнули, прихватив из сейфа свои паспорта с чужими фотографиями. Никто не знает, что и кому они успели рассказать. Я напугана и замечаю, что даже Аджай – всегда невозмутимый, всегда на шаг позади босса – не находит себе места. Чарльз в бешенстве. Он мечется по квартире с безумными глазами и жаждет мести. Его предали. Только теперь я понимаю, что беглецы были для него кем-то большим, нежели просто приятели для мелких поручений. Чарльз считал их своей семьей, а они бросили его. Он вырвал их из лап смерти, кормил и лечил столько месяцев, а они просто сбежали, словно были пленниками. По сути именно так все и было, но не для Чарльза. В его представлении человек, которому ты спас жизнь, будет вечно чувствовать себя твоим должником и никогда не подведет. Единственный способ навсегда привязать к себе кого-то – выручить его из беды. А проще всего это сделать, если сам же и столкнешь его с опасностью.

В газетах появляются статьи о том, что на берегу реки найдены трупы туристов, которые бывали в «Канит-Хаусе», но я предпочитаю не задумываться об этом. Хиппи. Длинноволосые мечтатели, беспечные дети богатых родителей. За ними невозможно уследить, они постоянно подвергают себя опасности, так что нет ничего удивительного в том, что кто-то из них так и не смог вернуться домой. Тайская полиция интересуется нами и даже вызывает на допрос, но Чарльз умудряется улизнуть, и вскоре мы уже летим в очередную страну чарующей и опасной Азии. Это последнее путешествие перед тем, как уехать в Европу и наладить настоящий бизнес. Так он обещает, но мы понимаем, что это неправда. Пожалуй, все, кроме самого Чарльза.

Мне всегда не нравился Аджай. Кажется, именно он толкал Чарльза на путь криминала, а я пыталась сделать нашу жизнь более нормальной, обыденной, если хотите.

Мари-Андре Леклер

Аджай едет вслед за нами, но теперь мы уже на дух не переносим друг друга и стараемся не оставаться наедине. Мне кажется, что именно этот человек тянет Чарльза в Азию, а я больше не могу выносить слишком яркие краски этой части света. В один из дней Чарльз возвращается в отель Куала-Лумпура и просто заявляет, что Аджай нас больше не потревожит. Пришло время начать все заново. В тот миг я рада этой новости. Этот индус был для Чарльза кем-то вроде младшего брата, их связывали слишком крепкие отношения, чтобы я могла с ним конкурировать. В конце концов, Аджай приносил куда больше пользы, чем я. Теперь же мы остались вдвоем.

Тайская полиция объявляет нас в международный розыск по подозрению в убийстве туристов. Пары заметок в местной газете хватает, чтобы ни один европейский бизнесмен не захотел иметь дела с ювелиром по имени Ален Готье. Мать Чарльза не желает с ним разговаривать, и он, кажется, впервые не знает, что предпринять. В Париже не работают законы, по которым он привык жить. Там ни один турист не заговорит с ним, и ни один полицейский не возьмет у него денег.

В Карачи мне впервые становится очевидно, что нужно уносить ноги, если я хочу сохранить жизнь. Крупнейший город Пакистана – это безумный лабиринт темных и мрачных улиц с выкрашенными ярко-синей краской железными прилавками, на которых выставлены всевозможные товары. Здесь не найдешь цветов или украшений. Торговцы предлагают лишь то, что нужно местным жителям. Бараньи головы и потроха соседствуют с гниющими фруктами, а в любом проулке мрачные типы продадут вам все наркотики мира. Я бы не удивилась, если бы Чарльз приехал сюда за этим товаром, чтобы затем сбывать его хиппи, но на этот раз его интересует иное. Глаза моего друга сейчас так черны, что он напоминает Аджая, а на его лице отражается то, что я всегда опасалась увидеть в зеркале, – безумие и беспомощность. Остаться с ним – значит сгинуть в тюрьме, уйти – значит погибнуть на заваленных мусором улицах Карачи.

Мы возвращаемся в Индию, страну, которая пугает и ошеломляет каждого, кто не знает здешних правил жизни. Эта страна похожа на головоломку. Стоит тебе повернуть не туда, и ты увязнешь в грязи и вони, но если ты знаешь дорогу, то легко можешь сколотить состояние. В Бомбее мы проводим несколько недель. Чарльз дни напролет проводит в кафе рядом с Болливудом. Здесь, за столиками, засиженными мухами, можно увидеть сотни молодых людей и девушек, которые надеются сняться хотя бы в эпизоде какого-нибудь фильма. Девушки разодеты в самые яркие сари, а мужчины – в чистые и свежие рубашки с вышивкой. Впрочем, туристы в своих свободных платьях и мятых футболках тут тоже не редкость. Они приходят поглазеть на без пяти минут актеров, а возможно, и получить небольшую роль, за которую им заплатят в десять раз больше, чем индусам. Здесь Чарльз знакомится с двумя туристками из Европы – одинокими, заблудившимися и мечтающими о приключениях. Сначала он приводит в отель Барбару, привлекательную англичанку, которая сбежала в Индию от родителей-тиранов. Спустя несколько дней к нам присоединяется Мари-Элен, юная и невероятно красивая девушка, начитавшаяся о том, как легко европейке стать актрисой в Болливуде. Они молоды, очаровательны и бесконечно преданы Чарльзу, но я больше не боюсь его потерять. Только мне он признается в том, что не знает, как действовать дальше, только со мной позволяет себе не играть выдуманную роль. Вот только именно за это я начинаю его ненавидеть. Теперь мое лицо во всех азиатских газетах. Меня ищет полиция по всему миру, и единственное, чего я по-настоящему хочу, – это вернуться в насквозь провинциальный Квебек и обсуждать с кем-нибудь новость о краже велосипеда.

Мы прилетаем в Дели – город, который шокирует каждого европейца, ступившего на его раскаленную землю. Если у тебя светлая кожа, жди обмана на каждом шагу. Любая улица рано или поздно приведет тебя в район дубильщиков, и ты просто потеряешь сознание от дикого запаха гниющей невыделанной кожи и от оглушительного жужжания сонма навозных мух. Я ненавижу этот город всей душой. Если есть на свете ад, то это Дели.

Мы с Чарльзом сидим в холле дорогого отеля, когда вдруг слышим французскую речь. Человек пятнадцать молодых людей и девушек наперебой суют метрдотелю паспорта и обсуждают между собой все те ужасы, с которыми им пришлось столкнуться по дороге из аэропорта. Им нужно время, чтобы Дели напугал их сильнее, поэтому мы уходим из отеля и возвращаемся только вечером уже вместе с Барбарой и Мари-Элен. Молодые люди толпой вваливаются в ресторан при отеле. Они с наслаждением плюхаются на мягкие диваны и погружаются в долгожданную тишину и прохладу. Наконец можно спокойно поболтать обо всем шокирующем, что встретилось за день, составить планы на завтра и посмеяться над тем, как по возвращении будешь рекомендовать своим врагам срочно посетить сказочный Дели.

– Позвольте присесть? Я краем уха слышал ваш разговор, и вы окажете мне честь, если позволите показать вам другой Дели. Этот город не терпит дилетантов, – говорит Чарльз на чистом французском, а Мари-Элен и Барбара уже приближаются к молодым людям и начинают о чем-то с ними ворковать. На протяжении вечера я молча сижу рядом с Чарльзом и улыбаюсь.

Весь следующий день мы колесим с ними по Дели. Красный форт, храм Лотоса, рынок, гурдвара Бангла Сахиб и, конечно, один из самых престижных ресторанов города, в котором французы тут же заказывают все блюда местной кухни, которые только видят в меню.

– Не могли бы вы принести пару кувшинов воды и двенадцать чистых стаканов, туристам лучше заранее принять таблетки от желудка перед тем, как они попробуют местный карри, – говорит Чарльз.

Официант поджимает губы и кивает. За день он видел уже не одного такого «гида». Хозяин заведения отсчитывает каждому индусу десять процентов с заказа, сделанного туристом.

– Если бы не ты, мы бы уже сбежали из этого города куда-нибудь на север Индии, – замечает один из молодых людей, наблюдая за тем, как Чарльз, Мари-Элен и Барбара растворяют в воде крупные шипучие таблетки от желудка.

Официант очень долго не несет еду. Проходит двадцать, затем тридцать минут, но на столах все еще нет ничего, кроме пары кувшинов с водой. Все о чем-то болтают, но с каждой минутой беседа становится все натужнее и принужденнее. Один из парней вдруг морщится от боли и пулей вылетает из зала. Через минуту к нему присоединяется второй. Официанты нервно переглядываются, но тут из-за стола встает третий молодой человек и тут же падает на пол, схватившись за живот. Начинается суматоха. С кухни прибегают повар и владелец ресторана.

– Что ты нам дал? Решил отравить нас, черт бы тебя подрал?! – кричит кто-то из молодых людей Чарльзу. – Я говорил, что нельзя доверять индусам, даже если они с белыми девушками ходят!

Чарльз кивает мне на дверь, но сотрудники ресторана берут нас в плотное кольцо, из которого невозможно вырваться. Пока едет полиция и медики, еще несколько парней начинают корчиться от диких болей в желудке. Глядя на мучения туристов и на Чарльза, который хранит спокойствие и невозмутимость, персонал заведения свирепеет. Полицейские успевают спасти нас, так как мы буквально на волосок от смерти.

Самая большая в Индии тюрьма Тихар – не лучшее место для канадки из Квебека. Это настоящий город в городе, где в каждой камере содержится по тридцать-пятьдесят человек, а температура внутри редко опускается ниже сорока градусов. Грязная вода и червивый рис – то, с чем знакомится каждый, оказавшись в индийской тюрьме. Впрочем, это вовсе не самое страшное. Тихар – место, где останавливается время. Каждый день похож на предыдущий, и тебя затягивает в адское болото, которое будет существовать вечность. Заключенные здесь ждут не окончания срока, а суда, который обозначит его наличие. Иногда те, у кого нет возможности ускорить судебное разбирательство, могут провести за решеткой пять или шесть лет, пока их дело не рассмотрят. Впрочем, здесь же содержится Чарльз, а он умеет выкручиваться из любой ситуации. За это я ненавижу его настолько же сильно, насколько нуждаюсь в нем.

Я просто хотела уехать, вернуться домой в Квебек, к семье, сестре и своей скучной, обычной жизни. Мне хотелось забыть этот кошмар и чудовище по имени Чарльз Собрадж.

Мари-Андре Леклер

– У вас еще есть возможность выйти на свободу, мисс Леклер, и вы знаете, что должны для этого сделать, – раз за разом говорит полицейский, когда меня приглашают в комнату для допросов. Меня отпустят, если я соглашусь дать показания против Чарльза.

– Спасибо, ваша честь. Я буду счастлива вернуться в Канаду и навсегда забыть о последних двух годах моей жизни, – говорю я на судебном заседании.

На секунду гул в зале стихает, а потом пожилой индус в форме судьи смеряет меня тяжелым взглядом исподлобья и произносит:

– В Канаду? Боюсь, это невозможно, мисс Леклер. До окончания всех разбирательств вы не должны покидать страну.

– А… сколько еще продлятся разбирательства? – упавшим голосом спрашиваю я.

– Это Индия, мисс. Никто не знает.

Гигантские ворота главной тюрьмы Индии открываются, и я остаюсь один на один с Дели.

* * *

Чарльз Собрадж, которого журналисты окрестили Бикини-Киллером, убил по меньшей мере двенадцать туристов. Жизнь этого человека – потрясающая история, в подлинность которой верится с трудом. Ограбления банков, убийства, побеги из тюрьмы, тысячи авантюрных схем, поражающих хитроумностью. С детства он не был нужен ни матери, ни отцу, и это заставило его повсюду искать той безусловной любви, какую родители дарят даже самым непослушным сыновьям. Криминальный гений этого человека был столь масштабен, что, сложись его жизнь иначе, он легко мог бы посоревноваться в богатстве и авантюрности с Илоном Маском. Он потрясающе умел манипулировать, ловко втираться в доверие и мгновенно покорять сердца, но все это не помогло ему найти истинную любовь, обрести союзников и единомышленников. В его распоряжении были только подельники. Собрадж стремился привязать к себе человека, поставить его в зависимое положение. Волей-неволей будешь благоговеть перед тем, кто на чужбине помог тебе с документами и вылечил от дизентерии, верно? На самом деле нередко люди начинают ненавидеть своего благодетеля, но, сколь бы очевидно это ни звучало, раз за разом те, кто считает себя недостойным любви, пытаются купить друзей и возлюбленных путем одолжений и покровительства.

Получив достойное воспитание и обладая хорошими манерами, Чарльз Собрадж непрестанно совершенствовал свою способность нравиться окружающим. Ежедневные занятия карате, изучение языков и одержимость новыми знаниями выковали из него почти совершенство. Только любили люди вовсе не его настоящего. Сам Собрадж не мог и мысли допустить, что кто-то способен испытывать чувства к тому, кого он сам ненавидел более всего на свете. Безусловно, у него наблюдается достаточно большое количество черт психопатической личности. Он адреналиновый наркоман, которому все время требуется рисковать жизнью. Однако его нельзя назвать асоциальным психопатом в полной мере, и в первую очередь из-за его способности сформировать патологическую привязанность к женщине. Он ставил свою возлюбленную на пьедестал, превращая в ангела и ограждая от невзгод. По крайней мере, ему хотелось так думать. Влюбившись в свою первую жену, Собрадж пронес это чувство через всю жизнь. Точно так же он поступил и с Мари-Андре. Но что, если женщина не готова быть ангелом? Что, если она захочет посоревноваться в жестокости с самим дьяволом? Так и случилось. Чарльз и Мари-Андре оказались слишком похожи. Они оба ненавидели себя и не могли даже вообразить, что кто-то способен полюбить их самих по себе. Психопатичные, жаждущие риска и приключений, эти двое подстегивали друг друга, сливаясь в чудовищный криминальный дуэт.

Двигателем отношений этой пары стал стокгольмский синдром, то есть нездоровая ситуация, при которой жертва постепенно влюбляется в своего мучителя. Нередко этот синдром называют патологической реакцией, но это ошибка. Здесь мы имеем дело лишь с набором внешних обстоятельств, которые ее формируют. В специфических условиях любовь к мучителю – естественный ответ организма, обусловленный желанием выжить. Не стоит думать, что лишь определенный процент людей подвержен такой реакции. За незначительным исключением ее можно вызвать почти у каждого (если не учитывать в статистике нестандартные случаи тяжелой физической или психической болезни).

Механизм возникновения стокгольмского синдрома довольно прост. Он состоит из нескольких этапов. Прежде всего нужны шок и депривация. В классическом варианте: преступники врываются в банк и объявляют, что сейчас произойдет ограбление. Все присутствующие в смертельной опасности. Жизнь жертвы синдрома должна оказаться под угрозой, при этом ей неизвестно, как следует поступить в этой ситуации. Затем следует этап депривации, причем тут важна как психическая, так и физическая дезориентация, то есть человек на время лишается зрения, слуха, способности чувствовать. Лучше всего, конечно, сработает тотальная депривация, но в естественных условиях этого добиться сложно. Классическим примером служит случай Патти Херст, которую, по ее словам, больше месяца держали в шкафу.

Шок и депривация повергают организм в сильнейший стресс. Столкнувшись с непосильными испытаниями, человек временно откатывается в психическом развитии. В состоянии острого стресса он чувствует беспомощность и может вести себя как пятилетний ребенок. Думаю, многим доводилось слышать или даже пережить что-то подобное. Чем сильнее стресс, тем более значительным оказывается регресс. «Целью» становится обнуление. Шок и депривация как бы заставляют жертву заново пережить рождение.

А затем открывается дверь шкафа, и перед страдалицей стоит ее мучитель с тарелкой супа в руках и с улыбкой на лице. Это следующий этап развития синдрома – импринтинг. Новорожденный мгновенно влюбляется в первое же лицо, которое видит, ведь именно от этого существа зависит его жизнь. В мире нет ничего вечного, но действие импринтинга вполне может длиться бесконечно долго, если только подворачивается соответствующая ситуация. Преступнику достаточно проявить минимальное сострадание к жертве, чтобы создать у нее привязанность.

После этого наступает третий этап – поиск общего врага, более страшного, чем любые мучения, на которые жертву обрекает преступник. В классическом варианте захвата заложников таким врагом становится полиция, некий безликий противник, способный уничтожить всех и настроенный пойти на это, если только преступники и жертвы не объединят усилия.

Готово. Привязанность сформирована. Наступает этап возникновения ответной привязанности преступника к жертве. Психологически здоровые люди, имеющие крепкие семейные отношения, редко чувствуют себя комфортно в роли мучителя. Обычно это одиночки, которые всегда страшились чувств и вероятности быть отвергнутыми. Они не пройдут мимо искренней эмоциональной вовлеченности.

Стокгольмский синдром имеет удивительную силу и длительность действия. Такая связь способна продолжаться десятилетиями и вполне может стать началом полноценных отношений, но подобное случается редко.

Чарльз Собрадж помог Мари-Андре, буквально спас ее от эмоционального истощения. Это состояние во многом подстегивала длительная замаскированная депрессия, в которой молодая женщина пребывала несколько последних лет своей жизни. Применив все свои навыки обольщения, Чарльз в ее глазах превратился во всесильного мага, покровителя, способного разрешить любые проблемы в этом ужасающем месте, каким в сознании молодой женщины был Дели. Кто-то скажет, что это не такая уж критическая ситуация. Растерянность туриста перед иной культурой, что в этом особенно страшного? Ничего. Однако каждый имеет свой запас прочности. Мари-Андре увидела в Чарльзе спасение не только от Азии, но и от той невыносимой жизни, какая была у нее в Леви. Внешне это существование выглядело вполне благополучным, но депрессия, которая подтачивала Мари-Андре изнутри, окрашивала для нее мир в самые мрачные тона.

Мари-Андре отправилась в Таиланд под влиянием той привязанности, которая сформировалась у нее во время первого путешествия по Азии. Вне всякого сомнения, эти чувства были взаимными, так как Чарльз приложил все силы, чтобы визит молодой женщины состоялся, в итоге даже выслав ей деньги на билет. Нет никаких подтверждений тому, что им двигали корыстные мотивы. Мари-Андре представлялась ему прекрасным ангелом, снизошедшим до него. Ей же этот человек казался спасителем. Вот только… Чарльз ненавидел себя за цвет кожи. Его мать, вьетнамка, вышла замуж и уехала во Францию. До самой смерти женщина стыдилась сына от первого брака, так что у Чарльза было много поводов укрепиться в ненависти к самому себе. Мать – вьетнамка, отец – индус. Он нигде не был своим, ни одна из двух культур не стала для него родной, а европейская – брезгливо отвернулась. И вот теперь канадка мчится к нему на край света. Что с ней не так? Получается, она такой же отторгнутый обществом обломок, а значит… Значит, она хуже даже такого ничтожества, как он?

Так парадоксально выглядит классическая ментальная ловушка, в которую попадает нарциссическая личность. До тех пор, пока партнер не обращает на него внимания, подавляет и обесценивает, нарцисс считает отношения значимыми. Однако стоит произойти сближению, и он тут же начнет третировать избранника. Причем чем сильнее такой индивид привязывается, тем больше пытается возвыситься за счет другого, так как боится его потерять, а удержать считает возможным лишь с помощью унижений. Раз близкому человеку будет рядом с ним даже хуже, чем ему самому, то он никуда не уйдет. Выбраться из такого капкана крайне сложно, но, если в него угодили два нарцисса, отношения превращаются в смертельный аттракцион.

Мари-Андре чувствовала примерно то же, поэтому поначалу во всем соглашалась с возлюбленным. Время шло. Любовь Чарльза к Мари-Андре росла, а вместе с тем он раскрывался перед ней, становился все более уязвимым. Боясь разрыва отношений, Чарльз формировал в женщине беспомощность, ограждал от мира стенами «Канит-Хауса», чему Мари-Андре была даже рада. Однако спаситель и волшебник, каким виделся ей Чарльз, не должен быть слабым и ранимым, поэтому ее привязанность начала ослабевать. Любовь превращалась в зависимость. И вот здесь наступает последний этап развития стокгольмского синдрома – смена ролей.

Далеко не всегда дело заходит так далеко, но если тому благоприятствуют обстоятельства, то это происходит. Мари-Андре превратилась в манипулятора. Этому способствовали ее медицинские познания и потворство партнеру в криминальных аферах. Она не собиралась убивать хиппи, но для нее они были только персонажами, пешками в сражении за Чарльза. Желая занять важное место в его жизни, она решила посоревноваться с дьяволом в битве против морали. Она захотела стать злее и жестче всех, кто был знаком Чарльзу. А ему женщина всегда представлялась прекрасным идеалом, которому место в замке, а не на мрачных улицах Карачи. И начали умирать люди, потому что «так было нужно». Мари-Андре и Чарльз по отдельности не преследовали такой цели, но вместе они принялись совершенствоваться в абсурдной жестокости, которая покрывалась общим заговором молчания. Мари-Андре скармливала туристам яд, успокаивая себя тем, что уменьшает дозу. Чарльз убивал их и выбрасывал тела в реки, предпочитая не вспоминать об этом. Оба при этом деперсонализировали себя, создав образы ювелира Алена Готье и его прекрасной жены, фотомодели Моник.

До встречи с Мари-Андре Чарльз Собрадж обманул сотни людей, но никого не лишил жизни. Существует мнение, что ранее он убил некоего греческого бизнесмена, но доказательств этому нет. Склад личности этого человека такое вполне допускает. В случае риска он мог пойти на убийство, но оно не было целью и не входило в его криминальные схемы. Оказавшись в тюрьме, Собрадж не раз имел возможность обвинить во всем Мари-Андре. Маловероятно, что это позволило бы ему избежать наказания, но могло «потопить» возлюбленную, которая готова была сказать что угодно, лишь бы сократить свой срок пребывания в тюрьме. Он не пошел на это, решив, что молчание будет самой верной стратегией в сложившейся ситуации. Все это доказывает наличие у Чарльза чувств к Мари-Андре, а также определенных понятий о морали, добре и зле.

Мари-Андре никогда бы не решилась на все то, что совершила с Собраджем, просто потому, что до встречи с ним ей не представилось такой возможности. Увидев Чарльза слабым, беспомощным и настоящим, она не смогла ему этого простить и отреклась от привязанности, которую ее родные считали патологической. Всю оставшуюся жизнь женщина пыталась попасть домой, в провинциальный Квебек. Правительство Индии пошло на это, лишь когда до смерти ей оставались считаные месяцы. Мари-Андре вернулась на родину смертельно больной, но зато в своей излюбленной роли жертвы обстоятельств.

9. Самая красивая. Карла Хомолка

Род. в 1970 г. Канада

Полицейская машина останавливается возле скромного частного дома в Брэмптоне, сразу же привлекая к себе внимание соседей. Десятки пар любопытных глаз тут же начинают следить за происходящим в надежде увидеть хоть что-то интересное. Мужчина и женщина в штатском выходят из автомобиля и направляются к аккуратно подстриженной живой изгороди, в которой запрятан звонок.

– Что она может знать? – обреченно спрашивает мужчина.

– Хоть что-то, – пожимает плечами его напарница. – Не зря же она ушла от него.

Вот уже несколько лет статьи о Насильнике из Скарборо не сходят с первых полос канадских газет. Неизвестный подкарауливает на улице одиноких девушек, нападает на них и насилует. В последнее время эти случаи участились, а у полиции из всех зацепок есть только описание преступника, причем весьма сомнительное. Одни говорят, что он блондин, другие твердят о темных волосах и ямочках на щеках. Однако все жертвы сходятся в одном: у него идеальная внешность. На вопрос же о его привлекательности пострадавшие отвечают отрицательно. Этого мужчину не назовешь красавцем. «У него лицо как у манекена. Их ведь нельзя назвать красивыми», – заявляет на допросе одна из девушек.

И вот удача! Пару недель назад в полицию поступило сообщение о том, что двадцативосьмилетний Пол Бернардо избил фонариком свою жену, двадцатидвухлетнюю Карлу Хомолку. Судя по отчету полиции, девушка билась в истерике, но, несмотря ни на что, не горела желанием обращаться к представителям правопорядка. На этом настояли родители Карлы и медики. Нагрянула полиция, и Пол тут же был арестован. Однако вскоре его выпустили на свободу до решения суда, взяв предварительно не только отпечатки пальцев, но и анализ ДНК. Этот анализ решили брать у всех молодых людей подходящего возраста, чтобы выйти на след Насильника из Скарборо. И наконец-то длительные поиски увенчались успехом. Результаты теста не только совпали с образцами, изъятыми на месте преступления, но и были получены в рекордные две недели. Обычно на такую работу уходило по несколько месяцев, а иногда и по году. Сразу же к Полу бросаться рискованно, а вот допросить его жену, вроде бы почти бывшую, вполне возможно. Лучшего свидетеля обвинения, чем обиженная женщина, не найти. Об этом каждый полицейский знает.

Мужчина нажимает на кнопку звонка, и в глубине сада раздается мелодия из трех нот. Слышен звук шагов. Через минуту дверь распахивается, и перед посетителями предстает настороженная женщина средних лет.

– Мы бы хотели поговорить с Карлой Хомолкой о ее муже Поле. Нам сказали, что она сейчас живет здесь, – начинает объяснять полицейский.

В эту минуту из-за спины женщины появляется девушка, которую вполне можно принять за участницу школьной команды чирлидинга: высветленные волосы аккуратно заплетены в косу, огромная челка уложена идеальным полукругом, короткая юбка в клетку открывает длинные стройные ноги, а скромный пуловер подчеркивает остальные достоинства фигуры. Девушка выглядит воплощением красоты и невинности, но на ее лице застыла маска испуга.

– Это моя племянница, можете пообщаться на втором этаже, – бормочет женщина и отступает на пару шагов.

Девушка кивает и ведет посетителей к себе в комнату, которая больше напоминает детскую: повсюду разбросаны плюшевые игрушки, подростковые журналы и слишком яркая косметика. Такие тени и помады не используют, чтобы украсить себя, они нужны для того, чтобы выделиться из толпы.

– Карла, понимаю, что это может быть тяжело, но мы бы хотели поговорить с тобой о Поле, – осторожно начинает женщина, но тут же замолкает, так как губы Карлы начинают по-детски дрожать, а из глаз, будто непроизвольно, катятся крупные слезы.

– Вы не понимаете, он… Он заставлял меня делать ужасные вещи! Я не хочу, не хочу…

* * *

Меня зовут Карла Хомолка, и мое единственное преступление – это любовь. Я безумно любила своего мужа и готова была отдать все, лишь бы он испытывал ко мне такие же чувства. Хотелось привязать его к себе, сделать так, чтобы он нуждался во мне каждую секунду, ведь я не могла без него жить.

У меня самые обычные родители, две младшие сестры и собака, которую мы все обожаем. Я так люблю нашего питомца, что даже решаю стать ветеринаром и летом подрабатываю в зоомагазине. Владелец магазина хорошо ко мне относится и после начала учебного года сохраняет за мной место. Он знает о моих планах выучиться на ветеринара и надеется на то, что я буду работать у него всю жизнь. Не такая уж плохая перспектива. Я отлично управляюсь с четвероногими, умею так улыбаться покупателям, что они тут же раскрывают кошельки, выбирая самые дорогие игрушки и корма для своих питомцев. Две мои коллеги смотрят на меня, раскрыв рты. Работать с животными обычно идут те, кто не нравится людям, я – исключение. У меня нет прыщей, я имею привычку регулярно мыть волосы и, как вы, наверное, догадываетесь, люблю проводить время с моими не слишком привлекательными приятельницами.

Пусть все это звучит самонадеянно и не слишком симпатично, но так оно и есть. Милые девушки не могут быть умными и злыми, верно? Они ведь должны поскорее выйти замуж за парня из параллельного класса и завести детей. По крайней мере, родители всегда мечтали именно об этом и с радостью знакомились с каждым моим поклонником. Впрочем, они ведь все одинаковые, эти парни с соседней улицы: приглашают тебя в кино, а потом угощают мороженым в надежде на поцелуй возле входной двери. Когда говоришь с ними о чем-то необычном, они только смеются, подразумевая тем самым что-то вроде: «Какие только глупые мыслишки не появляются в этой миленькой головке». Мне неинтересно встречаться с ними, но это все же лучше, чем развешивать в своей комнате постеры с рок-группами, как моя сестра Лори. Она младше меня на год, но всегда считалась умной и талантливой, наверное, потому, что на ее внешности природа отдохнула. Лори всегда имела самые высокие баллы по всем предметам просто потому, что производила впечатление светлой головы, а мне учителя ставили четверки. Если я ничего не учила, мои знания оценивали в четыре балла, потому что я хорошая девочка. Если я была прекрасно подготовлена, мне выводили ту же отметку, так как я «не продемонстрировала глубокого знания предмета». Мне нужно было тратить втрое больше времени, чем остальным, чтобы добиться отличных оценок, и чем больше мне приходилось корпеть над учебниками, тем сильнее нравилось подчеркивать несовершенства других.

Карла всегда умела нравиться людям, с ранних лет. Лет в двенадцать она очень переменилась. Патологическая любовь к Барби переродилась в помешательство на черном цвете, фильмах ужасов и сатанинских штучках. Иногда она могла выглядеть милой девушкой из команды чирлидинга, а иногда – циничным чудовищем или тираном. Впрочем, даже тогда ее находили милой.

Лори Хомолка, сестра Карлы

Так вышло, что я обожаю проводить время с девочками чуть младше себя. Мне нравится гулять с сестренкой Тэмми, которая на четыре года моложе, в магазине я дружу с напарницей – с ней у нас разница год. В компании все парни постарше обращают внимание только на меня, а подруг не замечают в упор. Если молодой человек подходит ко мне, когда я болтаю с одноклассницей, она легко может перетянуть внимание на себя, а если девочка младше, такой проблемы не возникает. Очень скоро я понимаю, что подружкам нужно почаще напоминать о том, что они не очень красивы и умны, тогда они вовремя замолкают.

Все начинается в 1987 году. Хозяин зоомагазина в качестве премии за хорошую работу отправляет нас с подругой в Торонто, на конференцию по ветеринарии. На несколько дней мы предоставлены сами себе в незнакомом городе. О чем еще можно мечтать в шестнадцать лет? Мы приходим к назначенному времени на конференцию, но уже через пару часов понимаем, что можем с большей пользой провести несколько дней свободы. Моя подруга, полненькая и не слишком привлекательная девушка, жаждет приключений еще больше, чем я. Весь день мы развлекаемся и даже заглядываем в один из баров, но вскоре нас оттуда выпроваживают. Поздно вечером мы с подругой идем в ресторан при отеле, куда нас просто не могут не пустить. Официант принимает заказ, и мы замечаем сногсшибательного парня, которому бы рекламировать зубную пасту или средство для волос. Представьте наше удивление, когда он подсаживается к нам и предлагает провести остаток вечера вместе?

Когда наплыв посетителей в баре спадает, наш новый знакомый предлагает подняться в номер, и мы соглашаемся. Ничего такого. Выпьем пару бокалов вина, а потом, возможно, случится чудо и приятельница все же догадается оставить нас наедине. Чуда не происходит, но Пол вдруг предлагает развлечься в постели втроем. Я видела такое в кино, и это звучит так интригующе. Невозможно передать то чувство, когда делаешь что-то запрещенное. Выкурить первую сигарету или попробовать алкоголь, заняться сексом с парнем на заднем сиденье автомобиля – это все равно что нырнуть с головой в незнакомую реку. Ты перестаешь дышать за секунду до прыжка, но ожидания всегда больше того, что в итоге получаешь. Все парни, с которыми я ходила на свидания, даже помыслить не могли ни о чем таком. А если бы они заговорили об этом вслух, я бы подняла их на смех. Другое дело, когда это предлагает Пол. Он красивее, увереннее и взрослее всех, кого я когда-либо знала. Пол старше меня на целых шесть лет, и от этого кажется, что он все в жизни узнал и попробовал. Чтобы соответствовать его запросам, нужно быть готовой ко всему и соглашаться на все.

Мы проводим ту ночь втроем, но все его внимание приковано только ко мне. Когда Пол смотрит на меня, трогая при этом подругу, я чувствую свою исключительность. Никто не понимает, что подобное только крепче связывает нас. Под конец напарница засыпает в кресле, а мы с Полом еще долго потешаемся над тем, как глупо она выглядит с закрытыми глазами и струйкой слюны, свисающей из уголка рта.

Я просыпаюсь от стука в дверь. Оказывается, Пол заказал завтрак в номер, а подруга ушла час назад. Я стараюсь запомнить каждую секунду этого дня, ведь подобное в моей жизни может никогда не повториться. Я вернусь к родителям и буду ходить на унылые свидания с парнями из Сент-Катаринс. Самое безумное, что эти недотепы могут себе представить, – выпить пару банок пива на вечеринке. И комната в мотеле, и парень, сошедший с рекламного плаката, кажутся мне чем-то ненастоящим и запретным. В тот миг я понимаю, что, возможно, вижу его в последний раз. Ему уже двадцать три года, и для него я просто очередная девушка, которую он вряд ли запомнит. И все-таки он помнит меня и даже приезжает в Сент-Катаринс через несколько дней.

Начиная с этого момента моя жизнь походит на диснеевскую сказку. Родителям нравится Пол. Он немногословен, умеет работать руками и улыбается так, что ни у кого не остается сомнений – перед ними хороший парень. После семейного ужина все домочадцы в полном восторге от моего нового приятеля, разве что Лори предпочитает держаться от него подальше, назвав «слишком красивым». Тэмми, которой только тринадцать, весь вечер не отлипает от Пола и требует, чтобы он играл с ней во все известные игры. Родные умиляются идиллии, но мне все это не очень нравится. Пол – моя тайна, он не должен становиться частью «настоящей» жизни.

Казалось, они созданы друг для друга. Звучит банально, но это именно тот случай. Находясь рядом, эти двое выглядели единым целым. Они заканчивали шутки друг друга, смеялись над одними и теми же вещами, которые никому больше не казались забавными.

Лори Хомолка

Пол живет вместе со своими предками, но все больше времени проводит в Сент-Катаринс. Он снимает комнату неподалеку, но потом теряет работу, и мои родители разрешают ему на время поселиться у нас с условием, что он будет спать в гостиной. Очень скоро Пол знакомится со всеми моими друзьями и заводит новых приятелей. Не знаю, как ему это удается, но на любой вечеринке он просто молчит и улыбается, сидя в углу, а к концу гулянки его уже считают неотъемлемой частью компании. На любой фотографии мы все время оказываемся в центре. Ни одну вечеринку в Сент-Катаринс нельзя представить без нас с Полом. Правда, он все чаще говорит, что мне лучше остаться дома, но это не вызывает особого беспокойства.

– Ты теперь совсем взрослая. Нужно слушаться своего парня и идти на компромисс. Только так можно удержать мужчину. Если ты уверена, что он «тот самый», стоит иногда промолчать, – любит повторять мама.

Я уверена, что он «тот самый», но я даже не подозреваю, что через год мне будет попросту не с кем поговорить, разве что с Тэмми, она ведь все равно ничего не понимает.

Летом, после окончания школы, мы едем в Диснейленд, и это просто невероятно. Пол недавно купил видеокамеру, и все эти дни не выпускает ее из рук. В нашу последнюю ночь мы долго разговариваем в постели и делимся своими сексуальными пристрастиями. Вернее, Пол рассказывает о темных, мрачных и жестоких фантазиях, надеясь увидеть ужас в моих глазах, но я сохраняю невозмутимое выражение лица, понимая, что это гораздо сильнее его впечатлит, чем страх. Мне всегда это нравилось. Обманывать ожидания других, нестандартно реагировать на все – это очень весело.

– А ты бы хотела попробовать с кем-то еще? Узнать, что такое скучный секс с провинциалом? – спрашивает он, отпивая вино из бокала.

– Думаешь, я не знаю? – смеюсь я и вдруг понимаю, какую глупость только что сморозила.

– У тебя был кто-то еще? Хочешь сказать, я у тебя не первый? – спрашивает он с нарастающей яростью в голосе.

В тот вечер он впервые бьет меня, но я это заслужила. Пол – не тот человек, которому можно подсунуть порченый товар. Самое главное, что может предложить женщина своему мужчине, – это ее невинность. Тем более что Пол на семь лет старше и видел в своей жизни девушек получше. Он мог позволить себе любую, но выбрал меня, а я оказалась подделкой.

– Мы можем остаться вместе, если ты искупишь вину, – говорит он, немного успокоившись, и я, конечно, соглашаюсь.

Когда мы возвращаемся в Сент-Катаринс, меня ждет письмо из колледжа, в котором сообщается, что я зачислена на курс криминалистики. Я тут же хвастаюсь этим Полу, но он приходит в бешенство.

– Ты намерена стать копом? Кому может понравиться девушка в этой уродливой форме? Ты думала об этом? Не только я побрезгую прикасаться к такой. Никто из твоих деревенских парней с тобой не ляжет. Колледж не предназначен для женщин, это мужской клуб, – говорит он, и при этом у него такое лицо, будто он увидел раздавленное насекомое.

Зачем поступать в колледж, если из-за этого я не выйду замуж и стану неудачницей? Я рассказываю все маме, и она соглашается с доводами Пола. Колледж – это еще куда ни шло, но криминалистика явно не предназначена для слабого пола. Да и к чему вообще учиться, если Пол настроен серьезно? В колледж поступают только те девушки, кто не успел найти себе пару в школе. Конечно, можно долго говорить о новой эре феминизма, но на этот счет обычно разглагольствуют те, кто не смог выйти замуж и в колледже. Не задумывались над этим?

Владелец зоомагазина, в котором я работаю, помогает мне устроиться в ветеринарную клинику помощником врача, а Пол окончательно переезжает к нам. Теперь уже никто не требует, чтобы он спал в гостиной.

Мы часто проводим время с моими подругами. Родители не боятся их отпускать со мной и Полом, поэтому мы можем развлекаться всю ночь. Я рассказываю ему о том, что узнаю в клинике, и неожиданно он начинает расспрашивать, как можно вырубить человека.

– Если подмешать кетамин в алкоголь, то человек потом проспит сутки, – смеюсь я.

– Никогда не думала что-нибудь подмешать подруге? Например, той, с прыщами по всему лицу? – спрашивает он.

– И что с ней делать?

– Заняться сексом, о котором никто никогда не узнает, – пожимает он плечами.

Эта мысль завораживает и интригует, и вскоре мы уже начинаем экспериментировать с препаратами.

– Пол, почему любой коктейль, который ты нам приносишь, всегда с белым налетом? Признайся, ты хочешь нас отравить, – шутливо произносит одна из моих приятельниц, когда мы сидим в придорожном баре.

Впрочем, намного веселее выглядит другой аттракцион. Однажды вечером мы колесим по городу и видим одинокую девушку, бредущую в сторону проулка между домами.

– Включай камеру, сейчас мы снимем фильм, – говорит Пол и паркует машину.

Я еще не понимаю, что сейчас произойдет, но послушно выхожу с камерой в руках и нажимаю кнопку записи. В эту секунду Пол в два прыжка преодолевает расстояние между нами и незнакомкой, зажимает ей рот рукой, задирает юбку и начинает насиловать. Камера дрожит в моих руках, когда я подхожу к ним и встаю чуть сбоку от тихо скулящей жертвы. Пол поднимает на меня глаза и улыбается. В этот миг я чувствую превосходство над этой ничтожной дурнушкой, у которой нет ни имени, ни лица. Насилуя ее, он смотрит только на меня. Вернее, в объектив камеры.

К тому времени у нас уже с десяток видеокассет с самым разным материалом. Пол мечтает прославиться. Иногда он говорит о музыкальной карьере, иногда загорается желанием снять настоящий хоррор. Впрочем, в основном мы снимаем порно с одним из нас в главной роли. Не знаю, что нас возбуждает сильнее: съемки или просмотр этих видео. Пол смотрит их чуть ли не каждый день, и каждый раз это рождает в нем все новые фантазии.

Вскоре после того, как я устраиваюсь на работу в клинику, становится очевидным, что Пол все свободное время проводит с Тэмми. Милая и пухлощекая сестренка постепенно превращается в хорошенькую девушку, которая к тому же имеет привычку носить мои вещи и во всем меня копировать.

– Какого черта ты с ней делаешь? Она что, лучше меня? – спрашиваю я в конце концов.

– Ну, кое в чем она точно лучше, – отвечает Пол. – Она невинна, а тобой уже попользовались до меня. Сколько у тебя парней было? Весь городок? Тэмми – почти как ты, только свежее. Помнишь, что ты мне обещала?

Он обзывает меня, и я понимаю, что заслуживаю каждого грязного слова. Теперь всякий раз, собираясь заняться любовью, мы начинаем обсуждать Тэмми. Как она выглядит без одежды? Как напоить ее снотворным, чтобы Пол мог ее потрогать? Как я могу подарить ему ее невинность?

Однажды мы решаемся на трюк, который проворачивали с моими подругами, и подмешиваем сестренке лошадиную порцию снотворного. Родители в тот вечер уезжают в гости и должны вернуться глубоко за полночь. Тэмми вскоре засыпает перед телевизором, а Пол включает камеру. Я медленно раздеваю ее, а потом беру в руки камеру и предоставляю ему возможность делать с ней все, что он захочет. Это кажется не более чем сексуальной игрой. Никто из нас не считает происходящее чем-то ужасным, скорее волнующим.

Тэмми начинает стонать, когда Пол пытается в нее проникнуть. На часах уже полночь. Мы пугаемся, что она может проснуться или мать с отцом вернутся, так что начинаем метаться по комнате в поисках ее одежды. Успеваем как раз вовремя, через полчаса приходят родители, но не замечают ничего особенного: мы сидим перед телевизором, а Тэмми спит, свернувшись калачиком.

Пол заставлял меня делать все эти ужасные вещи. Я так сильно боялась, что не видела другого выхода. Нужно было слушаться его, иначе он бы ушел от меня.

Карла Хомолка

Мужчина не может выкинуть из головы женщину, которую не смог заполучить. Тэмми даже не подозревает, что стала нашим с Полом проклятьем. На какое-то время эта тема больше не поднимается, но потом мой парень снова лишается работы, а его «бизнес» дает сбой. На пару с другом они начинают возить в страну контрафакт. В основном это сигареты и кое-что из алкоголя. В Канаде все это стоит значительно дешевле, чем в Штатах, так что Полу удается неплохо заработать. Иногда я присоединяюсь к нему, и тогда поездка превращается в сексуальное приключение и в поиски новой героини для наших фильмов. Однажды Пола останавливают на границе и устраивают дополнительный досмотр. Это выливается в штраф и конфискацию нескольких коробок с сигаретами. Они были куплены в кредит с расчетом на то, что в Штатах с них можно будет выручить намного больше. В итоге Пол остается с кучей долгов, штрафом и без денег. Он становится раздражительным и теперь уже не просит, а требует от меня невинность Тэмми, которую я ему обещала. Она должна стать подарком на Рождество, моим доказательством любви и того, что «порченый товар» вроде меня все же достоин оставаться рядом с ним.

К тому времени я уже неплохо разбираюсь в медикаментах для животных. Выясняется, что большинство лекарств, используемых в ветеринарии, оказывают примерно тот же эффект и на людей. В канун Рождества родители устраивают праздничный ужин, на котором разрешают Тэмми выпить пару бокалов вина. Когда они уходят к себе, оставив нас в гостиной втроем, мы проворачиваем тот же трюк, что и летом, но на этот раз уносим Тэмми в подвал сразу, как только она засыпает. Там уже приготовлена камера с новой кассетой, марлевые салфетки из супермаркета и галотан, препарат, с помощью которого животным дается наркоз перед операцией. Я на несколько секунд подношу салфетку с раствором к лицу Тэмми, а потом иду к камере. Пол раздевает ее и начинает развлекаться, но в момент проникновения она вновь начинает стонать, и я бросаюсь к ней с галотаном.

Все это продолжается очень долго. Иногда Пол берет камеру в руки и начинает командовать процессом, а потом возвращает ее мне, и я наблюдаю за тем, как он забавляется с Тэмми, но смотрит на меня.

Каждый раз, когда Тэмми начинает стонать или хрипеть, я немею от ужаса и кидаюсь к ней с новой порцией наркоза, держа салфетку до тех пор, пока сестра не проваливается в еще более глубокий сон. И так несколько часов подряд. Когда она в очередной раз вскрикивает, я уже выдохлась, а эмоции утратили остроту. Я просто хочу, чтобы она замолчала, поэтому прижимаю салфетку сильнее и дольше. Она кашляет от подкатившей к горлу рвоты.

– Ее сейчас вырвет? Черт! Не смей, не позволяй ей! – с отвращением шипит Пол, и я продолжаю затыкать ей рот. Тэмми хрипит еще какое-то время, а потом мне кажется, что сестра проглотила рвотные массы. Она умолкает. К ней подходит Пол, а я беру в руки камеру.

– Карла! Она вроде бы не дышит. Что теперь делать? Она не дышит! – кричит Пол. Я подхожу к Тэмми и понимаю, что он прав.

– Что ты наделала? Ты убила ее? Убила…

Он повторяет это снова и снова вплоть до приезда службы спасения. Я не хотела ее убивать, она просто очень громко стонала.

* * *

Машина сворачивает по указателю налево, к Ниагарскому водопаду. Мы останавливаемся в маленьком отеле, из окна которого можно увидеть лишь табличку с надписью «Ниагара», но на следующий день мы уже бежим туда, откуда раздается громогласный звук. На мосту, под дикий грохот тонн воды, гул туристов и щелчки фотоаппаратов он обращается ко мне:

– Ты выйдешь за меня, Карла?

Он кричит, пытаясь переорать оглушительный рокот. Его слова слышу не только я, но и окружающие. Один за другим на нас оборачиваются люди, и мне остается только улыбнуться и кивнуть, чтобы все разразились аплодисментами.

Мы с трудом переживаем гибель Тэмми. Ни у кого не возникает сомнений в том, что смерть сестренки была естественной. Никто не застрахован от непереносимости к алкоголю, а следовательно, любой может умереть, подавившись рвотными массами. Папа винит во всем себя, ведь именно он тем вечером разрешил Полу налить Тэмми пару бокалов. Ей недавно исполнилось пятнадцать, мы с Лори в этом возрасте перепробовали уже все доступные в Канаде виды алкоголя и наркотиков, а родители, похоже, устали строить из себя блюстителей морали. После смерти Тэмми все меняется. Теперь в доме невыносимо тихо, а Пол, кажется, сходит с ума. Он развешивает в нашей комнате фотографии Тэмми, часами сидит, сжимая в руках ее платье или юбку, и каждый день напоминает мне о том, что я убила сестру, потому что она была лучше и чище. Невозможно соревноваться с юной мертвой девушкой, которая навсегда останется чистой и непорочной. Она недостижима, теперь уже навсегда.

– Ты убила ее, убила… – Он тихо шепчет это, когда мы остаемся в комнате одни.

Я поворачиваюсь и вижу на прикроватном столике нашу с сестрой фотографию возле прошлогодней рождественской елки. Я в футболке и джинсах, а Тэмми в клетчатой юбке и вязаном пуловере. Эта же юбка была на ней в день смерти, а потом, когда родители отвезли в похоронное агентство платье для церемонии прощания, им отдали ее вместе с другими ее вещами. Все упаковали в пластиковый мешок, на который приклеили бирку с фамилией. Этот пакет я видела на кровати в комнате сестры.

Не знаю, почему эта идея приходит мне в голову, но я пробираюсь наверх, в комнату Тэмми, и надеваю те вещи, которые были на ней в последний день, а потом делаю прическу и макияж в ее стиле. Это несложно, так как Тэмми старалась во всем на меня походить. Я спускаюсь по лестнице в нашу комнату, разворачиваю стоящую на столе камеру и нажимаю кнопку записи.

– Она меня убила, и мы больше не сможем быть вместе. Грязная, грязная Карла, она не дала тебе развлечься и должна все исправить. Чего ты хочешь, мой король? – говорю я тихим голосом, подражая тону сестры.

В эту секунду я понимаю, что никогда не смогу выиграть в этом соревновании с Тэмми, и это невыносимо. Но сейчас, когда я в ее одежде и полностью в его власти, боль ощущается иначе. Он приказывает мне встать на колени и целовать его ноги. Но это не я, это ведь Тэмми, верно? Я не представляю, каким будет его следующий шаг, никогда не знаю, и это действительно возбуждает. Все, кого я знала, были заурядны и предсказуемы. Я всегда понимала, кого они хотят видеть во мне. Но Полу в постели нужно только одно – страх. Однако именно этого он от меня никогда не получает.

Вскоре после смерти Тэмми мы переезжаем в небольшой дом в Портал-Хаузе. Из этого городка можно за полчаса добраться до моих родителей и до жилища Пола. Он часто навещает отца с матерью, но никогда не берет меня с собой. Это случается только однажды. Он оставляет меня в машине, когда мы подъезжаем к небольшому белому особняку в Скарборо, но я все же пробираюсь в сад и заглядываю в окна, надеясь увидеть комнату, где прошло его детство. То, что открывается моим глазам, сложно описать словами. Внутри творится настоящий хаос. Повсюду грязные бутылки, тряпки и коробки с хламом, которые выполняют функцию стеллажей. Все это кажется логовом алкоголика, пока не приглядишься и не заметишь, что весь этот скарб стоит баснословных денег. Бутылки из-под дорогого вина, треснутые бокалы за триста долларов, роскошный диван. Как только за тонкими стенами слышатся голоса, я проскальзываю назад в машину и больше никогда не упоминаю его родителей. Это явно не то, о чем хочет говорить мой повелитель.

Я начинаю обустраивать наше новое гнездышко. Здесь все должно быть идеально, а на это требуется очень много денег. По каталогу я заказываю хрустальные фужеры с гравировкой, вышитые салфетки и скатерти, новые занавески и пару мягких игрушек в компанию к огромному плюшевому медведю, которого я забрала из комнаты Тэмми.

У нас вечно не хватает денег, а когда Полу чего-то недостает, он жаждет боли и насилия. Мы занимаемся сексом круглые сутки, а потом начинаем обсуждать, кого из моих подруг можно пригласить на ужин. Пару раз я привожу к нам знакомых девушек и однажды даже вызываю проститутку, которая очень похожа на Тэмми, но все это не устраивает Пола. Гостьи отключаются от подсыпанного в напитки кетамина, но потом просто просыпаются в гостиной и уходят, очень извиняясь за то, что так невежливо повели себя. Полу нужна Тэмми, ее чистота и невинность, но ни у кого из моих подруг нет ничего, что могло бы его заинтересовать. Впрочем, с проституткой мы все же занимаемся сексом, но это не приносит удовлетворения ни мне, ни ему.

Все меняется, когда Пол знакомится с девочкой из зоомагазина при ветеринарной клинике, в которой я работаю. Джейн пятнадцать, она невинна, но готова к приключениям и внешне напоминает Тэмми. Девушка слишком наивна, чтобы скрыть, как ей хочется общаться со мной, поэтому я просто приглашаю ее пройтись по барам и подсыпаю немного снотворного в коктейль. Когда она начинает зевать, я приглашаю ее к себе, чтобы ее родители не устроили скандала из-за выпитого на вечеринке.

– Стой перед дверью, а я пока сбегаю позвоню, – говорю я, когда такси останавливается перед нашим домом.

Я звоню с телефона-автомата на углу, прошу Пола открыть дверь и получить мой подарок. Он недоволен ровно до того момента, пока не видит перед собой Джейн, о которой еще вчера мечтал. Мой возлюбленный восхищен «подарком», и это именно то, чего я хочу. Ему требуются новые девочки, а мне нужен он, так что у меня просто нет другого выхода. Чтобы быть с таким, как Пол, а не со скучным деревенским парнем из Сент-Катаринс, приходится идти на жертвы, поэтому я направляюсь в гараж и беру ветеринарные препараты для наркоза. Джейн засыпает в гостиной, а Пол устанавливает камеру, чтобы снять очередной фильм.

Мы развлекаемся с Джейн несколько часов, а потом просто одеваем ее и укладываем спать на диване. Очнувшись, она жалуется на плохое самочувствие.

– Неудивительно, ты вчера переборщила с выпивкой, – говорит появившийся в дверях Пол.

– Здравствуйте, я вас знаю? – спрашивает смущенная Джейн. Я вижу, как она заливается краской при виде Пола, и это не может не веселить.

– Давай еще раз познакомимся. Меня зовут Пол. Карла – моя невеста, – усмехается Пол и ставит на журнальный столик пластиковый поднос с тремя чашками кофе.

Джейн смотрит на меня с восхищением, а потом еще минут десять извиняется за вчерашнее. Пол отвозит девушку к родителям и даже пьет чай с ее мамой, а потом возвращается, и весь остаток дня мы хохочем над произошедшим. Через пару недель я предлагаю Джейн повторить рейд по барам, и она соглашается, а вечером мы снимаем вторую серию.

В этот раз Джейн пьет меньше и сама напрашивается ко мне домой в надежде снова увидеть Пола, который выглядит в точности как принц из волшебной сказки. Мы насилуем ее по очереди, но всегда смотрим только друг на друга. Вернее, в камеру. В какой-то миг Джейн начинает задыхаться, и это пугает нас с Полом.

– Что ты натворила, чертова дура? Хочешь как с Тэмми, да? Как с Тэмми?! – кричит он, когда она начинает захлебываться рвотой. Пол хватает меня за волосы и требует, чтобы я немедленно привела Джейн в чувства.

– Я не могу! Не знаю как, не могу… – причитаю я, видя перед собой его безумные глаза.

Он швыряет меня к Джейн, и я начинаю судорожно мерить ей пульс. Он не прощупывается, и от этого становится еще страшнее. В наши планы не входило ее убивать, только развлечься, не более того.

– Алло, служба спасения? Моя подруга перебрала с алкоголем, и сейчас, кажется, у нее остановилось сердце, – говорю я в телефонную трубку, которую держит передо мной Пол.

Он нажимает на кнопку отбоя, но в эту секунду я чувствую стук ее сердца и с яростью отбираю телефон, чтобы отменить вызов.

– Нас могли арестовать и посадить из-за тебя, – шиплю я, когда мы оба выходим из кадра работающей видеокамеры.

Утром Джейн уходит, снова так и не поняв, что с ней произошло, а Пол чувствует себя виноватым за истерику и приглашает меня провести уик-энд на Ниагаре, чтобы присмотреть красивое место для проведения свадьбы.

Я тут же принимаюсь за организацию торжества, которое должно стать главным событием года в нашем городке, и продолжаю обустраивать наше семейное гнездышко. Также я завожу пса, которого, правда, Пол ненавидит. Щенок постоянно метит в доме, и мой жених бьет его ногой в живот каждый раз, когда наступает в очередную лужицу. Это невыносимо видеть, и я принимаюсь визжать, замечая жестокость будущего мужа.

– Животное нужно воспитывать, золотце, иначе оно будет мочиться тебе на лицо, – говорит он в один из дней, и тогда я разрешаю ему в качестве наказания отводить щенка в подвал.

У нас вечно собираются друзья Пола, а перед свадьбой пара его приятелей, с которыми он возит сигареты через границу, буквально не вылезают из нашего дома. Пол тоже мечтает о пышной свадьбе, но на нее нужно много денег, которые просто неоткуда взять, и ему приходится чуть ли не каждый день мотаться через границу с новыми партиями сигарет. Чтобы не привлекать внимания таможенников, он берет машины у друзей, скупает или угоняет подержанные или брошенные автомобили, в которых можно перевозить товар. Никакого учета канадцев, пересекающих границу, не ведется, а вот все номера машин заносятся в общую базу данных. Если один и тот же автомобиль будет слишком часто мелькать перед пограничниками, это вызовет подозрения.

Меня все это мало волнует, так как предстоит свадьба, а времени на ее подготовку почти нет. Я целыми днями разрываюсь между магазинами, ателье и устроителем свадеб, который постоянно придумывает интересные, но очень дорогие варианты. Нужно продумать все мелочи, включая тканевые салфетки, фужеры с гравировкой и банты на стульях. Все должно быть так же, как на церемонии принцессы Дианы и принца Чарльза, или даже лучше.

Пол заявляется домой поздно ночью. Я просыпаюсь от хлопка двери и слышу, как он осторожно поднимается в спальню. Дверь тихонько открывается, и я чувствую, как он опускается на колени, чтобы убрать прядь волос с моего лица.

– Милая? Не пугайся, когда пойдешь в подвал, ладно? Я раздобыл новую игрушку, – шепчет он.

После этого не хочется просыпаться вовсе, и я просто киваю и переворачиваюсь на другой бок, но через несколько минут все же спускаюсь в подвал, чтобы увидеть «игрушку». Там уже все приготовлено для съемок. Камера установлена на маленьком штативе, который мы купили специально для наших развлечений. С помощью этой штуки в кадр теперь попадает все пространство кровати. На моем новом шелковом покрывале сидит девушка, очень похожая на Тэмми. Ей не больше четырнадцати. Она тихо скулит и теребит шарф, которым Пол завязал ей глаза.

– Не смей снимать повязку, если ты его увидишь, он убьет тебя, – бросаю я.

Услышав мой голос, девушка начинает молить о помощи. Чтобы унять эти стенания, я бросаю ей большого плюшевого медвежонка Тэмми.

– Это тебя успокоит. Если будешь вести себя правильно, все быстро закончится, – говорю я и ухожу в спальню, понимая, что для пленницы, скорее всего, все уже закончилось.

Пол рассказывает, что обнаружил девушку плачущей возле ее дома. Лесли натворила дел, и отец с матерью пытались призвать ее к порядку. Особенно их пугала дружба дочки с бандой мотоциклистов, но на днях один из них разбился, и ее все же отпустили на похороны с условием, что она вернется в одиннадцать вечера. Однако, приехав к дому, девушка очутилась перед закрытыми дверями. На часах было уже двенадцать, и родители решили проучить дочь, оставив ее на улице.

Лесли согласилась сесть в машину и заглянуть к нам на часок, но Пол не смог удержаться, отвел ее в подвал, связал и изнасиловал. Сейчас девушка сидела с повязкой на глазах, но лицо Пола она запомнила, так что оставалось только два варианта: либо Лесли умрет, либо Пол отправиться в тюрьму накануне свадьбы. А вы бы что выбрали?

На втором этаже звуков из подвала практически не слышно, поэтому я быстро засыпаю, а когда утром спускаюсь на кухню, то все произошедшее кажется чем-то вроде ночного кошмара. К нам заходит приятель Пола, с которым мы весело болтаем, когда мой жених появляется в дверях. Он выглядит изможденным. В эту секунду из подвала раздается какой-то грохот. Я вздрагиваю.

– Что там у вас? – спрашивает гость, с которым Пол накануне вернулся из сигаретного рейда.

– Ферма девственниц, что же еще? Поженимся с Карлой и будем заниматься разведением чистых девочек, а то сейчас таких не сыщешь, – смеется Пол.

Парень одобрительно хмыкает, а потом смотрит на меня и произносит:

– Щенок?

Я до сих пор не могу поверить в то, что все это правда. Когда я пришел к ним домой, в подвале находилась девушка, которую они потом убили. Она была еще жива и молила о помощи, но я решил, что это скулит щенок.

Из воспоминаний Дейва Смита, друга Пола Бернардо

Мне остается только молча кивнуть и отхлебнуть кофе из большой чашки. Сегодня нужно съездить на Ниагару, отвезти бокалы с гравировкой и украшения для свадебной вечеринки, так что я предпочитаю не думать о пленнице с завязанными глазами. Когда приятель уходит, я все-таки спускаюсь в подвал. Лесли лежит на кровати. Все простыни заляпаны кровью и чем-то коричневым, а на столе стоят те самые свадебные бокалы. Она пила из них!

– Какого черта ты взял эти бокалы? – кричу я, и девушка начинает скулить и елозить по кровати. В этот миг повязка сползает с ее глаз, и она щурится от тусклого света ламп.

Я молча смотрю на Пола, но на его лице не отражается ничего, кроме похоти. Когда не знаешь, что делать, просто возьми в руки камеру, и ты станешь участником процесса, а не наблюдателем. Я меняю кассету и включаю кнопку записи, когда Пол берется за Лесли. Она покорно принимает насилие и больше не кричит. Конечно, Пол в бешенстве. Ему нужно видеть страх, а на лице четырнадцатилетней девчонки сейчас ничего, кроме покорности.

В тот вечер я не еду ни на какую Ниагару. Мы проводим сутки втроем. В середине дня я даю Лесли изрядную порцию триазолама, чтобы она уснула.

– Ты же понимаешь, что сейчас должен сделать? Она видела нас и может все рассказать, – тихо говорю я Полу.

Он сидит на краю кровати рядом с распластавшейся Лесли и безмолвно кивает. Я выключаю камеру и выхожу из комнаты. Он душит девушку электрическим кабелем, а потом мы долго обсуждаем, как избавиться от тела. Нужно придумать способ, благодаря которому ее не найдут, но это чересчур грязное дело, чтобы Пол согласился.

В итоге он все же отправляется в ближайший строительный магазин и покупает несколько мешков пескобетона с формами для создания блоков, а потом заезжает к родителям и берет у них бензопилу. Расчленить тело – не самая простая задача. Суставы плотно скреплены друг с другом сухожилиями и кожей. Человеческий скелет прочнее, чем может показаться, когда вы ломаете руку или ногу. Чтобы разделить тело на куски, нужно попадать ровно по сухожилиям, а не по кости. Ни одна цепь на пиле не выдержит распиливания костей, это же не ветки деревьев, в конце концов. Я долго объясняю, что нужно сделать, а потом ухожу. Это слишком уродливо и неприятно, чтобы наблюдать и тем более чтобы взять в руки камеру.

Вечером следующего дня Пол отвозит на озеро десять бетонных блоков, в которые замурованы части тела, а потом возвращается домой, и мы пересматриваем несколько кассет. Пол готов заниматься этим сутки напролет, мечтая о славе режиссера или музыканта. В доме по меньшей мере сотня видеокассет с его записями. Там не только девочки, но и разные мероприятия, музыкальные видео и розыгрыши друзей, которые Пол устраивает с завидной регулярностью. Есть видео, где я катаюсь на тележке из супермаркета между витринами с плюшевыми игрушками, есть ролики, на которых я изображаю Тэмми, собаку или Санта-Клауса. Многое из этого может показаться грязным и порочным, но каждое видео невероятно возбуждает, и больше ничто не обладает таким эффектом.

– Нужно спрятать кассеты, чтобы никто их случайно не посмотрел, – говорю я, и весь остаток вечера мы ищем место в подвале, куда бы засунуть десяток отснятых здесь пленок.

Эти маленькие коробочки по размеру не больше аудиокассеты, так что они не слишком бросаются в глаза, вот только где их точно не найдут? Поначалу мы просто складываем их в ящик под кроватью. Если кто-то на них наткнется, то решит, что это наш личный архив, и не решится брать. Когда мы уже собираемся уходить, лампа над кроватью перегорает, и Пол лезет ее менять. Он открывает крышку и вытаскивает светильник.

– Там дыра в потолке? – спрашиваю я, указывая на зияющий черный квадрат на месте, где висела лампа.

– Что-то вроде того, – кивает Пол.

– Там кассеты будут в надежном месте, – говорю я и вижу, как он доволен услышанным.

Свадьба проходит в точности по плану. Сотня восхищенных гостей наблюдает за тем, как я иду к алтарю в длинном белом платье с фатой, а священник благосклонно улыбается, когда мы зачитываем друг другу клятвы. Церемония проходит на склоне холма недалеко от Ниагары. Здесь разбит огромный шатер, в котором установлены столики для гостей. Повсюду цветы, ленты, салфетки с вышивкой и бокалы с гравировкой. Все идет в точности так, как я представляла, но в самый разгар вечера рядом с шатром останавливается полицейская машина. Два офицера подходят к моей сестре Лори и начинают о чем-то ее расспрашивать. Я тут же подскакиваю к ним, чтобы поинтересоваться, в чем дело.

– В озере, неподалеку отсюда, выловили бетонную плиту с трупом, вернее, с фрагментами тела. Простите, что приходится говорить об этом в такой день, но мне нужно знать, не видели ли вы здесь кого-то подозрительного на машине, ведь вы должны были часто сюда ездить, чтобы все организовать, – говорит офицер помоложе.

– Ничего особенного я не видела. Все понимаю, но моя свадьба – не лучшее место для разговоров о трупах в бетоне, – говорю я и расплываюсь в улыбке.

Полицейские тушуются и просят прощения за причиненное беспокойство. Они, должно быть, подумали, что это дело рук мафии, а люди вроде нас вряд ли могут иметь отношение к коза ностра.

– Мы так рады за тебя, дорогая, – обнимает меня папа в конце вечера. – Теперь ты совсем взрослая, скоро у тебя появятся дети, вы купите дом и будете по-настоящему счастливы. Ты должна быть счастлива ради Тэмми.

– А помнишь, как ты мечтала стать криминалистом? Какие только глупости не творят подростки, – смеется Лори, которую обнимает за плечи ее жених.

Они собираются сыграть свадьбу здесь же, на нашем месте. Я только улыбаюсь и смотрю на Пола, который смеется над чем-то в окружении друзей. Наверное, опять рассказывает о планах открыть ферму по выращиванию чистых девочек. Приятели радостно хохочут. Конечно, его слова звучат неприемлемо, но ведь именно о таком мечтает каждый мужчина, верно? Много юных девственниц, готовых исполнить любой приказ. Разве не этого хотят все мужчины?

Мы отправляемся в свадебное путешествие на Гавайи, а потом возвращаемся в наш маленький дом с аккуратной живой изгородью, новыми фарфоровыми тарелками, шелковым постельным бельем и мини-киностудией в подвале. Иногда мы снимаем видео друг с другом. Не только порно. Я люблю устраивать показы мод и дефиле в странных вещах, по-всякому веселиться. Мы отлично смотримся на экране. Впрочем, иногда я становлюсь оператором, и мы едем по ночным улицам в поисках девушки, которая понравится Полу. Он не всегда насилует их, обычно это просто петтинг, ничего такого. Моя задача – снять лицо жертвы и сделать так, чтобы она не увидела меня. Это сложно. Обычно я убираю волосы под капюшон, а лицо закрываю объективом камеры.

Полу нужно больше. Всегда. Больше денег на дорогую одежду, больше девочек и больше секса. Без острых ощущений он становится агрессивным и вспыльчивым, а иногда напивается до беспамятства, садится на диван и начинает раскачиваться взад и вперед, повторяя одно и то же:

– Ты убила Тэмми, ты во всем виновата, из-за тебя умерла Лесли, из-за тебя она теперь замурована в бетоне, я никого не убивал до встречи с тобой.

Пару раз в месяц я прихожу на ужин к родителям. Они немного оправились от смерти Тэмми, и по вечерам мы часто болтаем с мамой. Как и прежде.

– Мужчину нужно удовлетворять и удивлять, иначе он быстро заскучает, – говорит мне она. – Если он любит что-то особенное, то иногда ему можно это позволять. Мужчине порой нужно выпустить пар, дорогая…

В один из теплых весенних дней мне приходит в голову мысль о том, что пора сделать Полу подарок. Ему нужно выпустить пар, просто необходимо.

– Сегодня особенный вечер, – говорю я. Пол скептически поднимает брови, а я продолжаю: – Нам нужна новая игрушка.

На этот раз мы арендуем номер в Далхаузи. Впереди Пасха, и я беру несколько выходных за свой счет в честь праздника. У нас есть деньги после удачной сделки Пола и очень много пустых видеокассет в дорожной сумке. Целый день мы развлекаемся в кровати, а потом Пол предлагает отправиться на охоту. В баре мы знакомимся с симпатичной девушкой, но такие не в его вкусе, ему нужна сама невинность.

– Тогда поехали к католической школе, я не знаю, где еще можно найти девственницу, – фыркаю я.

Полу нравится эта идея, и вскоре мы уже паркуем машину возле церкви в Сент-Катаринс. Через некоторое время муж замечает миловидную девушку с русыми волосами, заплетенными в косу, и указывает на нее. Он отпивает пару глотков пива, берет в руку нож и поворачивается ко мне:

– Как договаривались. Ты помнишь, что должна делать?

Я киваю и открываю дверь машины. Краем глаза вижу, что Пол уже поставил камеру на приборную панель, а значит, шоу началось.

– Девушка, простите, не подскажете, как отсюда вырулить на шоссе? Мы с моим парнем потерялись, – тараторю я и подсовываю ей под нос карту.

– Так, сейчас объясню, – говорит ничего не подозревающая жертва и начинает сосредоточенно водить пальцем по карте.

– Мне лучше не объясняйте, я не водитель и в картах не разбираюсь. Расскажите моему парню, он вон там, в машине, – говорю я и улыбаюсь.

Девушка улыбается в ответ и доверчиво направляется к автомобилю, а в следующую секунду Пол уже заталкивает ее в салон, угрожая ножом. Перед тем как сесть за руль, он кивает мне, и я плюхаюсь на заднее сиденье. Девушка пытается кричать, но Пол засовывает ей в рот какую-то тряпку, а я с силой дергаю ее за косу так, что наша пленница буквально прирастает к месту. Мы возвращаемся в мотель втроем. Наш номер на первом этаже, поэтому необязательно проходить мимо стойки администрации, чтобы в него попасть. Я завязываю девушке глаза шарфом, и мы заталкиваем ее внутрь. Даже если администратор что-то увидел, какое ему дело до того, как развлекаются молодожены на отдыхе?

Эта девушка, Кристен, быстро подчиняется и старается делать все, что ей приказывает Пол. Думает, ее пощадят за покорность. Религиозная дурочка. Пол даже мочится на нее, а она только жмурится в надежде на то, что ее все же отпустят. Но мы без масок, и она видит наши лица, поэтому ее судьба предрешена. Мы забавляемся с ней три дня, но потом Пол все же перебарщивает с удушением. Я ухожу в душ, а когда возвращаюсь, вижу, что он опять насилует ее. Когда я не знаю, что делать, то беру в руки камеру. Кристен хрипит и цепляется за край кровати, но постепенно ее пальцы разжимаются, а хрипы становятся тише. Полу это не нравится, и он сжимает горло девушки сильнее и сильнее, пока она не замолкает навсегда. Пол тоже затихает. Через пару минут мне надоедает наблюдать, и я иду в ванную, чтобы досушить волосы.

– Я не хотел, я не хотел… – Пол шепчет это весь день, а ближе к вечеру я протягиваю ему ключи от машины и прошу отвезти к родителям.

– Не хочу никуда ехать, – говорит муж и закрывает лицо руками, видимо, думая, что сейчас он откроет глаза и труп исчезнет.

– Это будет подозрительно, к тому же нам нужно алиби. Если мы проведем вечер с моими родителями, то ни у кого не возникнет подозрений. Не нам. Тебе. Тебе нужно алиби, ведь ты на примете у полиции, верно?

Его красивое лицо искажается гримасой гнева, но он все же берет с кровати ключи и едет к моим родителям, а потом весь вечер улыбается и шутит, заставляя краснеть маму и Лори.

Мы возвращаемся в отель, избавляемся от тела и едем к себе. На следующий день я выхожу на работу, а Пол садится перед телевизором с ящиком пива и погружается в депрессию. С каждым днем он пьет все больше, а опьянев, начинает кричать, что я виновата во всем и это из-за меня ему пришлось убить Кристен. Передо мной уже не тот идеальный парень с потрясающей улыбкой, повстречавшийся мне в баре в Торонто. Это жалкий неудачник, который, кажется, ненавидит меня. Все грязные слова, что Пол произносит, больше не кажутся игрой, ему просто нравится меня унижать и обличать во всех грехах. Он всегда обвинял меня в смерти Тэмми и Лесли, а я только соглашалась с этим. Но с Кристен все произошло так, как хотел он, я специально не предлагала и не делала ничего без его приказа, а иногда и вовсе выходила из комнаты. Однако это ничего не изменило.

Когда Пол куда-то уезжает на всю ночь, мне становится невыносимо находиться в доме. В подвале то и дело что-то грохочет, и это сводит с ума. Мне всюду мерещатся части человеческих тел. То кажется, что мы забыли выкинуть руку, то из-под кровати торчит кусок платья. Я не понимаю, что происходит, и не знаю, как все исправить. Тем не менее мне и в голову не приходит уйти от Пола, ведь такого мужчину я никогда больше не встречу. Вдобавок ко всему полиция приглашает мужа на допрос по делу об изнасилованиях. Вернувшись, он говорит, что у них на него нет улик, но с этого дня становится подозрительным и еще более нервным. С каждым днем его паранойя усиливается.

Приближается Рождество, которое мы собираемся провести дома. Я наряжаю елку, покупаю смешной колпачок для нашей собаки, а потом переодеваюсь в одежду Тэмми и сажусь на колени к Полу.

– Это ты во всем виновата… – Пол рычит все сильнее, а я только улыбаюсь в ответ. Я прекрасно знаю, что подобное раздражает людей, но именно это мне всегда нравилось: разрушать ожидания.

В следующую секунду он хватает с полки уличный переносной фонарь и со всего размаху бьет меня по лицу так, что я теряю сознание. Прихожу в себя я уже в больнице. Пол с виноватым видом сидит возле больничной койки, сжимая в руках цветы.

– Я подам заявление в полицию и посажу тебя за это, – шиплю я, и он тут же меняется в лице: маска вины слетает, остается только невозмутимая ухмылка.

– Тогда и я сообщу в полицию о том, что ты сделала вместе со мной. Помнишь, да? Если забыла, то у меня есть видео.

И я замолкаю, но с этой минуты во мне не остается ничего, кроме ярости и злости к этому человеку. Через пару дней я прихожу на работу в закрытом свитере под горло, но синяки и ссадины на лице ворот прикрыть не может.

– Попала в аварию, – бросаю я в ответ на немой вопрос ветеринара.

– Опять? – спрашивает он.

Как потом окажется, после этого разговора он звонит моим родителям и рассказывает о том, что Пол, кажется, поколачивает меня. Я же весь день провожу, ухаживая за больным далматинцем нашего клиента. От собаки все отказались, но мне удалось уговорить ветеринара попробовать сделать операцию, и это сработало. Пес выжил и сейчас потихоньку стал поправляться.

Вечером к нам приезжают родители. Отец пытается ударить Пола, но мама его останавливает и грозит моему мужу судом.

– Ты будешь сидеть годы за каждую царапину на теле моей девочки, – кричит она, а я бросаю последний взгляд на это ничтожество. Он плачет. Во мне не осталось ничего, кроме злости и желания отомстить.

Родители отвозят меня в больницу и требуют, чтобы я написала заявление о жестоком обращении. Я протестую, но, оказывается, они уже вызвали полицию, и мне не остается ничего, кроме как рассказать о насилии со стороны мужа.

Конечно, Пол начинает донимать меня звонками, а потом караулит возле дома родителей, из-за чего мне приходится тайно перебраться к Лори и ее мужу в Брэмптон. Несколько дней я провожу, сидя на краю кровати и уставившись в пустоту. Все думают о том, что я переживаю расставание с мужем, но на самом деле я думаю о видеокассетах. В последнем разговоре Пол сказал:

– Я не смогу жить без тебя. Если ты уйдешь, я покончу с собой, но прежде отдам полиции пленки, чтобы без меня ты никого другого не подцепила.

Полицейские приходят неожиданно. Рано или поздно они должны были нагрянуть, но к этому невозможно подготовиться. Я слышу, как свекровь Лори открывает им дверь и представляется моей тетей, сжимаю в кармане аметист, который мне на удачу дала одна женщина-экстрасенс, и спускаюсь к полицейским. Им достаточно задать всего пару вопросов, и я уже начинаю рыдать.

– Он… заставлял меня делать ужасные вещи, ужасные.

* * *

Я узнаю о том, что Пол пытался покончить с собой и попал в больницу, а на следующий день начинаю давать показания. Нет никаких сомнений в том, что перед этой жалкой попыткой суицида он сделал все возможное, чтобы упечь меня в тюрьму на всю оставшуюся жизнь. Я рассказываю о том, как он насиловал и избивал меня на камеру, как заставлял снимать надругательства над другими девушками, как убил Лесли и Кристен, как принуждал меня участвовать в своих грязных извращенных фантазиях.

Оказывается, у полиции ничего нет на Пола, только подозрения в его причастности к изнасилованиям в Скарборо несколько лет назад. Громкие убийства Лесли и Кристен никто не связывал с его именем. Полицейские тут же отправляются к нам домой, чтобы провести обыск и изъять пленки с доказательствами всех этих преступлений, но главные видеокассеты так никто и не находит.

– Карла, ты же понимаешь, что тоже причастна и тебе придется ответить за все перед законом, – спрашивает один из полицейских в Торонто, но я могу только плакать.

Я плачу и так долго безучастно смотрю в стену, что меня отправляют в психиатрическую больницу для проведения экспертизы по поводу моей вменяемости. Меня навещает владелец того больного далматинца. Оказывается, он адвокат и хочет отплатить мне за спасение пса.

– Я перед тобой в долгу, Карла, поэтому приехал предложить помощь и защищать тебя в суде, – говорит он после пары дежурных вопросов о самочувствии.

Конечно, я соглашаюсь. Психиатры сходятся во мнении о том, что я зависимая и слабая женщина, ставшая пешкой в руках садиста. Тем не менее я должна отвечать перед законом за все, что совершила.

Из больницы Пол прямиком попадает в тюремную камеру, а вскоре уже начинает давать показания. Естественно, он считает меня во всем виноватой, а потом и вовсе говорит, что это я убила Лесли, Кристен и… Тэмми.

Так продолжается какое-то время. Мы попеременно даем показания, стремясь потопить и уничтожить друг друга, пока адвокат не добивается для меня предложения о сделке со следствием: двенадцать лет заключения и запрет на публичный процесс в обмен на показания в суде.

– Это же… целая жизнь, – плачу я, когда адвокат озвучивает условия сделки.

– Я понимаю, это кажется большим сроком, но ты выйдешь на свободу еще молодой женщиной и сможешь начать все с чистого листа. В тридцать пять лет жизнь еще не заканчивается, Карла, – успокаивает меня хозяин далматинца.

Какое-то время адвокат крутит ручку в пальцах, а потом протягивает ее мне. По моим щекам текут слезы, я оплакиваю непрожитые годы своей жизни, но все же подписываю бумаги.

Мы видимся с Полом на очередном заседании суда. Нам запрещено общаться, но когда его выводят из зала, он наклоняется ко мне и шипит:

– Если мне назначат пожизненное, все увидят наши фильмы, поверь мне.

Пленки пропали без вести, и я понятия не имею, куда они делись из тайника над светильником. Очевидно, Пол успел их перепрятать, так что теперь он хозяин положения.

Обвинение, конечно, просит для него пожизненное заключение, и вскоре у полиции оказываются те самые записи. Судья, присяжные и даже адвокаты с трудом сдерживаются, когда их показывают в зале суда, а мы с Полом только буравим друг друга глазами. После заседания меня отводят не в камеру, а в комнату для допросов. Следователь долго задает уточняющие вопросы о пленках, продемонстрированных в суде, а потом говорит:

– То, что предстало перед судом, Карла, это… Это непостижимо, и мне просто нечего сказать. Ты понимаешь, что весь остаток жизни должна будешь провести в тюрьме?

Я чувствую, как в глазах скапливаются слезы. Хочется выть в голос. Я просто любила Пола и мечтала, что он будет нуждаться во мне так же, как и я в нем. Ради этого я готова была на все, но ведь это и называется любовью, разве не так? В мозгу вспыхивает последний луч надежды, гениальная мысль, которая удерживает меня от того, чтобы вскрыть себе вены прямо здесь, в комнате для допросов. И я говорю:

– Но ведь мы же уже подписали соглашение, верно?

* * *

Карла Хомолка вышла из тюрьмы в 2005 году, в возрасте тридцати пяти лет. Вскоре она нашла мужа и родила троих детей. Не единожды женщина пыталась сменить имя и исчезнуть, но всякий раз ее находили активисты и журналисты. Спустя несколько лет после освобождения она выучилась на психолога и стала работать с детьми.

С раннего возраста у Карлы наблюдались признаки дезадаптивного и весьма выраженного асоциального расстройства личности. Обладая незаурядным интеллектом, ярко выраженным нарциссизмом и склонностью к манипулированию, девушка становилась лидером в любой компании.

В норме ребенок с ранних лет наблюдает за другими людьми и таким образом учится сопереживать. Благодаря моторным нейронам в мозге человек сначала тренируется повторять действия за окружающими, а затем ставить себя на место ближнего. Так появляется эмпатия. Видя на экране, как человек режет листом бумаги палец, мы автоматически подгибаем свой. Мозг реагирует практически так же, как если бы поранились мы сами. При сниженной эмпатии и высокой социальной активности индивид учится мимикрировать, изображать сочувствие и сопереживание. Наблюдение за другими дает достаточно фактического материала, чтобы понять на интеллектуальном уровне, каких реакций ждут от тебя люди и как следует себя вести, чтобы нравиться.

У Карлы Хомолки так и не начала развиваться способность к эмпатии. Вместо этого у нее прогрессировала обсессия. Навязчивое желание сделать все идеально и быть лучшей постепенно трансформировалось в выраженные лидерские черты. Карла рано осознала, какого поведения от нее ждут, а в подростковом возрасте в ней стало расти нарциссическое желание удивлять, провоцировать, быть в центре внимания. Непреодолимое стремление лидировать переросло в желание создавать впечатление идеальной девушки с идеальной жизнью, как у Барби. Одновременно в Карле крепла потребность поражать и даже шокировать. Видя страх и потрясение на лицах, девушка могла ощутить нечто вроде восторга и возбуждения. Переступая черту и нарушая правила, она чувствовала хоть что-то. Страх по внешнему проявлению легко спутать с восторгом, а боль – с наслаждением. В подростковом возрасте ее нарциссизм превратился в адреналиновую зависимость определенного толка: она получала сексуальное удовольствие лишь от того впечатления, которое производила на других. Ей нужно было пугать, изумлять, восхищать окружающих, все время балансируя на краю пропасти в попытке нащупать собственные границы. Вполне обычное для подростка состояние, если только твоим партнером не становится серийный насильник.

Пол Бернардо внешне полностью подходил под описание идеального парня, каким его представляет себе девочка-подросток. Красивый, спортивный, образованный, тщеславный и всегда готовый на безумные поступки. Карла сразу же решила, что перед ней тот самый «принц», и сделала это своей навязчивой идеей. Психопатичная и нарциссичная девушка, которой требовалось все время ходить по краю, чтобы чувствовать себя живой, встретилась со своей копией.

Человек без развитой эмпатии не слишком хорошо поддается психоанализу. Он не ищет в партнере родителей или значимых фигур, так как единственный человек, который ему знаком, – это он сам. Мы замечаем лишь то, что знаем, ищем людей, которые соответствуют нашему опыту. Карла Хомолка встретила мужскую версию себя.

Пол Бернардо страдал от прогрессирующего садистического расстройства, вот почему ему нужно было видеть у сексуального партнера боль и страх, только эти гримасы его возбуждали. К моменту встречи с Карлой он изнасиловал уже по меньшей мере пятерых девушек, а его постоянные партнерши жаловались на все более дикие сексуальные фантазии, которые рождались в голове их партнера. Карла не могла по-настоящему испугаться, но готова была следовать за возлюбленным так далеко, как только возможно. Внешне девушка демонстрировала утрированно женскую модель поведения, старалась казаться идеальной хозяйкой, с готовностью исполняла любые прихоти Пола. На деле же это было внешнее, техническое копирование модели, навязанной рекламой и общественным мнением. Она карикатурно следовала всем социально желательным стереотипам, но это походило на то, как ребенок лепит «торт» из песка и червяков.

До встречи с Карлой Пол не демонстрировал тяги к убийствам, тогда как она проявляла склонность к агрессии и садизму по отношению не только к другим, но и к самой себе. Желание провоцировать и эпатировать боролось в ней со стремлением следовать социально приемлемым паттернам поведения. Пол в этом смысле стал для нее идеальным партнером. Они оба были бесконечно влюблены, буквально растворились друг в друге, а если точнее, в видеокамере. Неспособность к эмпатии заставляла эту пару не жить, а сниматься в посвященном им документальном фильме. Прогрессирующая сексуальная патология Пола в сочетании с желанием Карлы ходить по лезвию бритвы превратили их в дуэт серийных убийц, но это никогда не случилось бы, не повстречай они друг друга.

Заключение

Женщины не склонны убивать? Вы до сих пор так считаете? Бывают, конечно, исключения, но ведь, по статистике, среди серийных убийц представительниц прекрасного пола значительно меньше. С этим сложно спорить. В чем причина, сказать сложно. Раньше исследователи склонялись к биологическому объяснению и находили ответ на этот вопрос в строении женского мозга. Сегодня все чаще говорят о социальных истоках феномена. Женщины физически слабее мужчин (в абсолютном большинстве случаев), а следовательно, они вынуждены искать более изощренные, требующие специальных знаний способы убийства. Так естественным образом сужается круг лиц, которые потенциально могут стать преступницами, готовыми совершить столь тяжкий поступок. Общество и соображения личной безопасности диктуют прекрасному полу определенные нормы поведения, согласно которым случайные знакомства крайне нежелательны. Мужчина-убийца, который знакомится в баре с потенциальной жертвой, не вызывает ни у кого подозрений и выглядит вполне естественно, а женщина, ведущая себя подобным образом, в глазах окружающих будет казаться представительницей древнейшей профессии. По статистике, круг общения женщины в среднем значительно уже, чем у мужчины. Существует миф, согласно которому женщины обожают общаться и сплетничать, а вот сдержанные мужчины никогда так не делают. Это не так. Человек не остров, он соединен с другими людьми тысячей невидимых связей. Однако в жизни женщины неизбежны периоды, когда она теряет основную часть своих социальных контактов, а случайные связи в ее случае в обществе осуждаются. Все это ведет к тому, что среди представительниц прекрасного пола увеличивается число тех, кто склонен к преступлениям против личности, но, к счастью, не реализовывает этот потенциал.

Еще одну интересную особенность, которая влияет на более высокий процент убийц среди мужчин, выделяет криминалист Майкл Арнтфилд, говоря о том, что миссионерство более характерно и социально предпочтительно для сильного пола. Каждый хочет оставить после себя какое-то наследство, запомниться максимальному количеству людей, а еще лучше «плюнуть в вечность». В норме человек обычно находит способ быть нужным, но и тех, кто не смог преодолеть экзистенциальный кризис, всегда предостаточно. На мужчину, не нашедшего места в жизни, так сильно давит общество, что он чаще женщины решается на подвиг Герострата, ступает на путь убийств и разрушений, желая вписать свое имя в историю, пусть и криминальную.

Как можно было увидеть из историй, рассказанных в этой книге, далеко не все героини действовали по условно женскому паттерну совершения преступлений. В любом человеке есть мужское и женское, соответственно, и поведение может различаться в зависимости от типа личности и от условий, в которых оказался человек, а принадлежность к определенному гендеру здесь второстепенна. Эйлин Уорнос осознала, что для выживания ей больше поможет мужской тип поведения, а Доротея Пуэнте выработала преимущественно женский тип.

Взглянув на мир глазами преступника, мы рискуем оправдать монстра. По большому счету в этом нет ничего страшного, ведь понять можно каждого, но от этого вина убийцы не становится меньше. Зная причину, по которой человек лишил жизни другого, мы начинаем сострадать преступнику, обезличивая жертву, оправдывать тех, кому нет прощения. Каждый заслуживает понимания, но никто не должен избежать наказания за совершенные преступления. Люди принимают решения и должны нести ответственность за последствия. Стоит почаще вспоминать об этом, изучая истории жизни преступников. Однако самое страшное, что может сделать криминология, – это наклеить на серийных убийц ярлык монстра. Можно начать искать ответы в ДНК, пытаясь объяснить поступки какой-то генетической предрасположенностью или особенностями воспитания. Конечно, все это действительно влияет на становление личности, определяет и формирует человека, но не оправдывает. Клеймя убийцу или насильника, мы лишаем его субъектности, отгораживаемся, низводя такого индивида на более низкую ступень развития. И в этом случае изучение биографий преступников превращается в посещение цирка уродов.

Но ведь мы совершенно другие, верно? К сожалению, это не так. Подавляющее большинство убийц признано психически здоровыми и осознающими свои поступки. Они ничем не отличаются от окружающих. Это просто люди. Мужчины и женщины, сделавшие в своей жизни неправильный выбор, поддавшиеся пагубной страсти и позволившие ей властвовать над собой. Эти люди должны отвечать за содеянное, но вместе с тем они заслуживают понимания и сочувствия не больше и не меньше остальных. Нужно понимать, что каждый может совершить преступление против человечества. Считая, что на это способны лишь личности особого склада, мы снимаем с них часть ответственности, а себя возвышаем. Это опасное лукавство. Человек в любой момент находится в шаге от того, чтобы убить ближнего, при этом лишь один шаг отделяет его от того, чтобы спасти кого-то. Только мы решаем, какой сделать выбор.

Примечания

1

Здесь и далее – даты жизни и смерти героинь.

2

Здесь и далее – места совершения преступлений.

Content

Нокс Микки Я его убила. Истории женщин-серийных убийц, рассказанные ими самими

Микки Нокс Я его убила. Истории женщин-серийных убийц, рассказанные ими самими

Предисловие

Часть I. Черные вдовы

1. Письма счастья. Белль Ганнес

2. Хохот Алабамы. Нэнни Досс

3. В тишине. Бетти Лу Битс

Часть II. Мотыльки

4. Femme fatale. Мария Тарновская

5. Я вернусь. Эйлин Уорнос

Часть III. Ангелы смерти

6. Сестры милосердия Из Лайнца

7. Отель смерти. Доротея Пуэнте

Часть IV. Создавшие монстра

8. Покидая Индию. Мари-Андре Леклер

9. Самая красивая. Карла Хомолка

Заключение

Примечания