Патти Каллахан

Однажды в платяном шкафу

Patti Callahan

ONCE UPON A WARDROBE

Печатается с разрешения литературных агентств Jane Rotrosen Agency LLC и Andrew Nurnberg

© Patti Callahan, 2021

© Тихомирова М, перевод, 2022

© ООО «Издательство АСТ», 2023

Любое использование материала данной книги, полностью или частично, без разрешения правообладателя запрещается.

* * *

С большой любовью посвящается Бриджитте Кеа Рок

* * *

Надеюсь, ты никогда-никогда не станешь настолько старой, что перестанешь читать сказки

Mhamó[1]

«Иногда лучше рассказать обо всем в сказке».

К. С. Льюис

Глава 1

Джордж встречает Льва

Декабрь, 1950 год

Вустершир, Англия

Джорджу Генри Девонширу было всего восемь, но он уже знал правду. Ему даже не пришлось бы ничего объяснять: у него с рождения слабое сердце, и они ничего не могут сделать. Они – это врачи, медсестры, родители и старшая сестра Мэгс. Они бы обязательно его спасли, будь это возможно, даже ценой собственной жизни. Это ему тоже прекрасно известно. Но увы.

За окном его спальни было видно сугробы. Одна за другой вставали и опускались кипенно-белые волны декабрьского снега. Джордж сидел на кровати, на пухлых подушках, которые его мама никогда не забывала взбивать. К кровати был придвинут коричневый дубовый столик, на нем – расставлены пузырьки с лекарствами, стакан воды и чашка давно остывшего заваренного мамой чая. Посреди этого хаоса лежала книга. На обложке был нарисован лев и стояла надпись: К. С. Льюис «Лев, Колдунья и платяной шкаф». Джордж часто засматривался на льва так, будто хотел выпытать у него ответы на все свои вопросы.

А вопросов у него было очень много.

Раньше Джорджу казалось, что, будь у него достаточно времени, чтобы стать взрослым, он бы наверняка нашел все ответы. Теперь он считал, что взрослые понимают не больше, чем он сам.

Но взрослый, написавший эту книгу, – которая может перенести Джорджа из собственной спальни в Нарнию, – определенно что-то знает. Какую-то тайну.

«Давным-давно жили-были» – с этих слов начинаются все хорошие истории, а эта книга начинается с четырех имен: Питер, Сьюзен, Эдмунд, Люси – и волшебного шкафа.

Джордж ждал, когда наступят выходные, потому что из университета должна была приехать сестра Мэгс. Ему не терпелось рассказать ей об этой удивительной книге: о волшебной стране, где царит вечная зима, но не наступает Рождество, где животные разговаривают, а задняя стенка шкафа открывает проход в другой мир. Всех слов, которые он знает, не хватит, чтобы выразить, как он любит свою сестру.

Напротив кровати стоял платяной шкаф – самый обыкновенный. Джордж откинул одеяло и просунул ноги в пушистые мягкие тапочки из овчины. После этого ему нужно отдышаться: стоит резко потянуться – и слабое сердце тут же напоминает о себе. Он подождал, пока выровняется пульс, и, шаркая тапочками, побрел к шкафу. Дернул за массивные ручки, и тяжелые дверцы со скрипом раскрылись.

Внутри не было зеркал, как в шкафу из книги, – только резные рисунки: деревья и птицы. На вешалках висел его скудный гардероб (если проводишь большую часть жизни в кровати, то можно обойтись и парой рубашек). Рядом висели зимние куртки его семейства и все, что не влезло в шкаф к родителям. Здесь нет секретной дверцы, ведущей в заснеженную чащу, где у фонарного столба ждет фавн, который станет проводником в невероятном путешествии.

Все, что Джорджу остается, – это залезть внутрь, закрыть глаза и перенестись в мир, где его ждут приключения, где можно спрятаться от слишком реального мира, и где тело не будет стареть, а мама – плакать на кухне. Она не знает, что он все слышит.

Растолкав пальто, рубашки и платья, маленький мальчик забрался в шкаф. Он ниже и слабее, чем обычный восьмилетний ребенок, но ему все равно приходится подтянуть колени к самому подбородку и прижаться к задней стенке. Дверцу он никогда не захлопывает. Дверцу всегда оставляют открытой: как говорит Люси, самая большая глупость на свете – захлопнуть себя в каком-нибудь шкафу.

Джорджа окутала тьма. Она пахла розовой водой, которой душится мама, нафталиновыми шариками (прямо как в книге) и совсем чуть-чуть – древесиной дремучего леса. Расправив плечи, он прислонился к стенке и сделал глубокий выдох. Закрыв глаза, он представил себе говорящего бобра, который приглашает его в гости на чашку чая.

Джордж улыбнулся.

Зря они думают, что он боится. У него ничего не болит. И даже когда остановится сердце, больно не будет. А сейчас он просто устал и ему хочется спать.

Он прочел достаточно книг (а чем еще заниматься в кровати?), чтобы понять, что Нарния – не настоящая страна, по крайней мере, в мире взрослых (хотя, честно говоря, что они вообще знают?). Зато профессор, который написал про это волшебное место, – самый настоящий и живет всего в паре станций отсюда, там же, где учится Мэгс, – в Оксфорде. Вот он-то должен знать ответы на вопросы Джорджа.

Откуда взялась эта страна, в которой есть лев, белая колдунья, фавны, бобры и замки?

Как Аслан, такой же всамделишный, как и все, что окружает мальчика, попал на страницы книги?

К Джорджу неслышно, словно лев на мягких лапах, подкрался сон, и мальчик провалился в его объятия, обнимая руками за гриву (которая, на самом деле, была маминой кроличьей шубкой). Оказавшись посреди занесенных снегом деревьев, вдыхая морозный воздух, он снова погрузился в историю, которая запомнилась ему настолько, что не покидала даже во сне.

Глава 2

Мэгс присоединяется к истории

Когда-то, давным-давно, по оба берега реки Чаруэлл – где он стоит и поныне – раскинулся город. В том городе, как и в любом другом, родилось множество бессмертных легенд. Река Чаруэлл начинает свой неспешный бег в Хеллидоне, а заканчивает, впадая в Темзу, недалеко от Оксфорда, города каменных башен и сверкающих шпилей, – отсюда и берет начало наша история, как и многие до нее. Этот древний город битком набит удивительными историями. Они таятся повсюду: на шпилях колоколен и верхушках башен, в тишине библиотек и одноместных номеров, в музеях и на каменных мостовых. Некоторым из этих историй было уготовано стать легендами.

Или даже мифами.

Мы впитали эти истории, и они стали неотъемлемой частью нас.

Но мне, Маргарет Луиз Девоншир, или попросту Мэгс, до всего этого, откровенно говоря, нет никакого дела.

Мое сердце отдано цифрам и уравнениям, мой разум – поиску разгадок величайших тайн физики.

Наступила первая пятница декабря. Я сидела в поезде из Оксфорда в Вустер, который прибывал на станцию Форгейт, всего в миле от моего дома на Лондон-роуд. Я ездила домой чаще, чем мои сокурсники из Сомервилля – одного из немногих колледжей, куда принимали женщин. Конечно, ведь у них нет такого брата, как Джордж, поэтому их и не тянет домой, в родные пенаты. Я называю их сокурсниками, потому что пока мы не очень-то подружились. Возможно, оттого что я уезжаю из Оксфорда, как только выдастся возможность, а они – расходятся по пабам, чтобы за пинтой пива спорить о политике, играть в шашки и запросто кокетничать со всеми подряд.

Я бы никогда не смогла рассказать им о том, как ужасно тосковала по Вустеру: по тому, как вольготно он раскинулся по берегам реки Северн, по шуму Вустерского фарфорового завода, по старинному мосту и каменным аркам, сверкающим на солнце, по вересковым пустошам и шпилям Вустерского собора, величественно устремленным в небо.

Не подумайте, что я не рада учиться в Оксфорде. Еще как рада! Я стремилась к этому всю жизнь. Всегда хотела попасть именно сюда, сколько себя помню. Мне семнадцать, и в нашей семье я – первая женщина, которая учится в колледже, и горжусь тем, что получаю стипендию за свои успехи. Иногда мне даже немного стыдно, что у меня есть стипендия, собственная спальня и маленькая гостиная, полностью меблированная, и что все это мне далось так легко. Я просто занималась любимым делом.

Хотя, конечно, важнее всего для меня всегда будет Джордж.

Наша семья живет в Девоншире, в сельском каменном доме с низкой ольховой изгородью. Вдоль дорожки, идущей от деревянной калитки ко входной двери, растут дымянка и лунная трава, которые сейчас греются под снежным покровом. Пустые ящики для цветов, которые папа смастерил маме на день рождения, печально висят под окнами в своей зимней наготе.

Прошлой осенью, когда полевые работы уже подходили к концу, мама работала в саду с невиданным рвением, и я, кажется, понимаю, почему: она ничем не могла помочь Джорджу и спасалась от отчаяния, окружая заботой каждую выращенную ей былинку.

Я стояла перед своим родным домом, где провела всю жизнь до поступления в Оксфорд, и смотрела, как из трубы на крыше струится дымок. Потом осторожно прошла по каменной дорожке, припорошенной снегом и искрящейся на солнце, поднялась по ступеням и на мгновение замерла перед синей входной дверью.

Какая бы грусть ни лежала у меня на сердце, Джордж не должен ее видеть.

Я открыла дверь, и меня обволокло теплом от камина; его запах навеял детские воспоминания, от которых щемило в груди.

Нужно быть сильной.

Закрыв дверь, я стянула пальто и варежки, положила их на скамейку и скинула сапоги. Медленно пошла по дому, который знала наизусть и запросто могла обойти с закрытыми глазами, ни разу не наткнувшись на угол кухонного шкафчика, ножку стола или большое кожаное кресло папы. Даже с завязанными глазами я бы за минуту нашла свою спальню, забралась бы с грелкой в кровать под старое, тонкое покрывало и снова стала бы десятилетней девочкой.

На кухне никого не было. У плиты на голубой столешнице стоял чайник, рядом – пустые чашки. На деревянном столике – обложкой вниз, с заломанным корешком, – лежал детектив Дороти Ли Сэйерс. Мама уже прочитала половину очередной истории про лорда Питера Уимзи. Любопытно, что писательница тоже училась в Сомервилле, и мама была ниточкой, связывающей меня с ее книгами.

Дважды повернув направо, я оказалась перед спальней Джорджа. Мы отдали ему комнату с самыми большими окнами, чтобы он мог смотреть на улицу даже в те дни, когда прикован к постели. Временами он задыхается так сильно, что у него синеют губы. Окно для него – не просто окно, это окно в жизнь.

Войдя в комнату, я увидела гору смятых подушек и скомканное покрывало.

У меня застучало в висках. Неужели Джорджу резко стало плохо и пришлось везти его в больницу? Такое уже случалось.

Голос мамы вернул меня к реальности. Она вошла в комнату и крепко меня обняла.

– Ты дома!

– Где Джордж?

Я указала на пустую постель. Мама посмотрела туда, затем обвела взглядом комнату и, побледнев, стала испуганно звать Джорджа. Я присоединилась к ней. Брат не отзывался. Мы бросились обыскивать каждый угол нашего маленького дома, но все наши усилия были тщетны.

Распахнув входную дверь, мама высунулась на улицу.

– Здесь только твои следы, – с облегчением выдохнула она.

Я побежала обратно в комнату Джорджа, заглянула под кровать – но и там было пусто. А потом я вдруг заметила приоткрытую дверцу шкафа.

– Мам! Он здесь! – крикнула я и дернула за ручку. Внутри, поджав колени к груди, сидел и как ни в чем не бывало хлопал своими большими голубыми глазами Джордж.

– Мэгс! – бросился он ко мне. Я изо всех сил стиснула его в объятиях, забыв, что могу ему что-нибудь сломать.

– Джорджи-Порджи.

Я подняла его на руки, и он обнял меня за шею. От него пахло розовыми саше, развешанными в шкафу, и я глубоко вдохнула его запах. Он вжался в меня, худой и хрупкий, и мы крепко обнялись. Я осторожно положила его на кровать. Он не отпускал меня, продолжая обвивать руками мою шею, пока я не засмеялась и не поцеловала его в щеку. Укутывая брата в одеяло, я заметила, что мама наблюдает за нами с явным облегчением.

Присев на край кровати, я почувствовала, как постель проминается под моим весом.

– Я получила твое письмо. Здорово у тебя получилось описать, как отец носился по саду, пытаясь поймать сбежавшую овцу! Когда это ты научился так хорошо писать?

Джордж широко улыбнулся. Волосы у него светлые, белые, почти как хлопок. Сумерки незаметно просачивались в комнату через окно, будто им было интересно, о чем это мы разговариваем, и я включила ночник.

– Джордж, зачем ты спрятался в шкафу? – шепотом спросила я.

– Я не прятался, я мечтал, – ответил он, глядя в окно. – Фантазировал.

Мама посмотрела на меня и кивнула в сторону кухни.

– Скоро вернусь, – я поцеловала Джорджа в щеку, и он закрыл глаза.

Мама поставила чайник на огонь, пару секунд посмотрела на него, а потом повернулась ко мне. В глазах у нее стояли слезы.

– Это все эта книга. Это из-за нее он прячется в шкафу. Перечитывает ее снова и снова. И наотрез отказывается от других книжек. Даже от своих любимых сказок про кролика Питера и бельчонка Тресси. Теперь все разговоры только о Нарнии, льве и четырех детях, которых война разлучила с родителями. О волшебстве, колдуньях и говорящих животных. И больше ни о чем он говорить не хочет.

– Ты прочитала книгу?

– Пока нет. Тетя Дотти занесла всего пару дней назад. Сказала, это новая детская книжка. Ее написал преподаватель из вашего университета.

– Клайв Стейплз Льюис, – вставила я. – До нее вышли «Письма Баламута» и наделали много шума. Слышала, что он собирается писать продолжение книги про Нарнию.

– Тогда лучше бы ему поторопиться. Сомневаюсь, что твой брат… – тут к ее глазам подступили слезы, которые она поспешила вытереть тыльной стороной ладони.

– Мам, не говори так. Прошу тебя.

– Но ведь так оно и есть.

– Ты не знаешь наверняка.

Засвистел чайник, и мама, взяв чашку с серебряным ситечком, залила чайные листья кипятком.

– Вот, держи. Отнеси брату чай и посиди с ним.

Поежившись, она плотней закуталась в свою серую кофту и застегнула ее под самым горлом, как будто надеялась, что теплая шерсть шетландских овец, которых когда-то разводил наш дедушка, поможет ей взять себя в руки. Я поцеловала ее в раскрасневшуюся щеку; она достала льняной платок, вытерла слезы, потом громко высморкалась – и мы дружно рассмеялись.

– Все, беги.

В спальне Джорджа тепло. Окна комнаты выходят на солнечную сторону, отчего летом в ней иногда может быть жарковато, зато зимой здесь теплее всего. На мгновение я застыла, любуясь небольшой кроватью, которую смастерил еще дед Девоншир, с четырьмя резными остроконечными навершиями по углам, напоминающими шпиль башни Магдалины. На паркетном полу – ковер из овчины, ворсистый по краю и вытоптанный у кровати. На ней лежит покрывало в сине-зеленую полоску, наброшенное поверх белоснежной отутюженной простыни. Напротив кровати, между двух окон, стоит шкаф, который когда-то принадлежал маминой сестре Дотти. Его дверцы украшены резным орнаментом с птицам и деревьями. Удивительно, что каждая вещь в доме – это часть истории нашей семьи, и любая безделушка так или иначе связана с Девонширами или МакАлистерами и переходила из поколения в поколение, – пока не дошла до нас.

Джордж безмятежно спал. Мягкая перьевая подушка под ним совсем не проминается, и поэтому кажется, будто он совсем ничего не весит. Его грудь мерно поднималась и опускалась.

– Джордж, – шепнула я.

Он открыл глаза и широко улыбнулся.

– Я знал, что ты приедешь, если я попрошу. Я так маме и сказал.

– С чего бы мне не приехать? – спросила я, взяв его за руку.

– Мама говорит, тебе учиться надо. Говорит, экзамены по математике очень сложные.

– Так все и есть, но я все равно приехала.

– Мне нужно тебя кое о чем попросить. – Голос у него хриплый, почти как у старика.

– Конечно, – я плюхнулась рядом на жесткий деревянный стул.

– Ты когда-нибудь его видела?

– Кого?

– Человека, который придумал Нарнию. И книжку написал.

– Клайва Стейплза Льюиса? Да, я частенько его вижу. Он вечно куда-то торопится, как будто опаздывает, и везде ходит с тростью и трубкой.

Джордж впился в меня взглядом.

– Мне нужно, чтобы ты у него кое-что спросила.

– Мы с ним даже не знакомы. Я просто видела его издалека. Он преподает в Магдален-колледж, а женщинам туда нельзя. Я учусь в Сомервилле. Их разделяет всего пара миль, но на деле между ними – целая пропасть.

– Но ведь это там же – в Оксфорде.

С этим было сложно поспорить, и я не нашлась, что ответить.

– А что ты хочешь у него узнать?

– Откуда появилась Нарния.

– В смысле?

– Ты же читала? – спросил он так, будто отрицательный ответ был просто невозможен.

Я покачала головой.

– Эта книга для детей. А мне больше по душе физика и математика, которыми управляется вселенная. Я читаю про теории Эйнштейна… у меня нет времени на детские книжки.

– Ты почти всегда права, но вот тут ты ошибаешься. Эта книжка совсем не детская. Если на обложку смотреть, то детская, конечно, но на самом деле она для всех. Пожалуйста, Мэгс. Мне очень нужно знать, существует ли Нарния.

– Конечно, нет. Это сказка. Как твои истории про бельчонка Тресси или про ту девочку, которая провалилась в яму.

– Алиса ее зовут, и не в яму. Тут дело в другом. Вот ты считаешь, что мир был создан при помощи какой-то математической формулы, – в его голосе слышалась несвойственное ему раздражение, – но я тщательно все обдумал и решил, что наш мир существует благодаря историям, и все эти уравнения, от которых тебя не оторвать, тут ни при чем. – Он редко говорил так возбужденно, но, вероятно, причиной такой горячности был вовсе не гнев, хотя на мгновение в его глазах как будто вспыхнул огонь.

– Ничего себе, – протянула я, приподняв бровь. – Вижу, ты основательно над всем поразмыслил.

– Пожалуйста, Мэгс, поговори с профессором Льюисом. Эта книга особенная. В ней все такое же настоящее, как папина яблоня или мамины цветы, такое же реальное, как все в нашем доме. Мне очень нужно знать, как он все придумал.

Вдруг я поняла, что для Джорджа это был вопрос жизни и смерти. Что ж, если ему так важно узнать, откуда появилась Нарния, то я непременно узнаю.

– Я спрошу. Обещаю.

Остаток выходных растаял, как ускользающий сквозь пальцы утренний туман. Я все время была с Джорджем и читала, пока не заболят глаза. Разгуливала по дому в старом шерстяном свитере и мягких тапочках. Иногда думала об однокурсниках, оставшихся в колледже, и чувствовала, что у меня с ними нет ничего общего. И дело даже не в том, что мне не интересна последняя мода, что я не знаю, как носить плиссированную юбку и симпатичные кардиганы, и не умею кокетливо переглядываться с красивыми мальчиками в жилетках, – просто это все не для меня. От всего этого мне неуютно. Не понимаю, зачем девочкам собирать волосы в гладкий хвост или мучиться с укладкой – мои темные кудри всегда свободно развеваются на ветру. Кожа у этих девочек словно фарфоровая, а мои веснушки на щеках и на носу не скроешь даже под слоем пудры. Пару раз они называли меня симпатичной. Я сама это слышала. Симпатичной, но красивой – никогда.

А вот числам не важно, что я ношу и как выгляжу, поэтому в их компании я и провела все выходные. В воскресенье, прямо перед отъездом, я наконец добралась до книжки, которая настолько увлекла моего брата, что он теперь постоянно прячется в шкафу и без конца тараторит про фавнов, говорящих бобров и зиму без Рождества.

– Хочешь, почитаю перед отъездом?

– Да, – улыбнулся он.

– «Жили-были на свете четверо ребят, их звали Питер, Сьюзен, Эдмунд и Люси…»

На чтение я собиралась потратить всего несколько минут, просто чтобы доказать, что я не заучка и могу читать что-то кроме учебников.

– Давай почитаем минут пять, – сказала я.

Всего пять.

Очнувшись через несколько часов, я поняла, что давно пропустила свой поезд. И лишь тогда, дочитывая последние страницы книги, с трудом разбирая слова, которые расплывались от слез, я поняла, что мой брат имел в виду.

Мы должны, мы просто обязаны узнать, откуда взялась Нарния.

Глава 3

Добро пожаловать в Килнс

С тех пор, как я пообещала Джорджу поговорить с мистером Льюисом, прошло три дня. И уже в третий раз я без спросу пробиралась в его поместье, которое называлось Килнс. Снег искрился под декабрьским солнцем. Свет и тень складывались в причудливые серебристо-серые узоры на глади замерзшего озера. Я сидела на огромном валуне, издалека похожем на голову великана, погребенного под курганом и укрытого снежным одеялом. Штаны плохо спасали от холода, но мне было все равно. Здесь, посреди Оксфордшира, мне явилось что-то сродни волшебству, в которое я никогда не верила, и я сидела, очарованная тишиной и таинственностью леса.

Я сделала все так (ну, почти все), как просил Джордж, – проследила за профессором Льюисом, который преподавал английскую литературу в Магдален-колледж. Я бы и сама с радостью поступила в этот колледж, но женщинам не разрешено там учиться. Из-за моей субтильности и небольшого роста меня часто принимали за девочку, а не девушку. Называли «юной мисс», «дорогушей» или «милочкой». Вот бы посмотреть, как они справятся с уравнением длиной с собственную руку. Сомневаюсь, что им это по плечу.

Поэтому, чтобы не брать ворота Магдален-колледж штурмом, я пошла на лекцию профессора вольным слушателем. В это время у меня по расписанию были занятия, но я пришла в Экзаменационный корпус на Хай-стрит, чтобы послушать лекцию Льюиса о сказках Эдмунда Спенсера. Тема не слишком интересная, но мне хотелось послушать профессора и попытаться задать ему один-единственный по-настоящему важный вопрос – вопрос Джорджа.

Мистер Льюис, в черном зимнем пальто и шляпе, быстрым шагом вошел в запыленную аудиторию, запустив за собой морозный воздух с улицы. Студентов пришло так много, что некоторым пришлось рассесться по подоконникам, а кому-то – стоя примоститься в самом конце аудитории, у дальней стены. Размотав шарф и скинув пальто, оставшись в черной преподавательской мантии, профессор поднялся на кафедру и, без долгих предисловий приступив к теме лекции, гулким басом принялся рассказывать про Спенсера и его книгу «Королева фей».

«Подчас вы можете услышать пение ангелов – или даже наткнуться на резвые игры сатиров…»

Благодаря его безупречной дикции я не упустила ни слова. Заканчивая лекцию, он потянулся за пальто со шляпой и стал наматывать на шею шарф, не прекращая говорить, пока не вышел из аудитории.

В конце я даже немного прониклась Эдмундом Спенсером, его творчеством, возрождением средневековых мотивов и словами о том, что поэт обязан учить добродетели. В этом был весь мистер Льюис: он приковывал внимание с первого слова.

После лекции я последовала за мистером Льюисом, издалека наблюдая, как он едва ли не вприпрыжку шел по улицам города, отбивая тростью одному ему известный такт. За колледжем он поспешно свернул на параллельную улицу под названием Кукушкина аллея, ведущую к Лондон-роуд. С трудом поспевая за его быстрым шагом, я продолжила семенить по узким, пустынным аллеям, поднимаясь по дороге в сторону Хедингтона. Я держалась на отдалении, чтобы не привлекать внимание, и уже начинала выбиваться из сил под тяжестью учебников за спиной. Но очаровательная прогулка по тайному маршруту того стоила. Пока мы шли под увитой плющом каменной аркой, соединяющей две стены, мне стало казаться, что весь мир состоит из камня, плюща и закоулков. Создавалось впечатление, что узенькая Кукушкина аллея, соединявшая Хедингтон и Старый Хедингтон, служила секретным проходом только для избранных, и теперь я тоже была посвящена в их тайну.

От Кукушкиной аллеи я устало брела к дому профессора на высоком холме. Я пыталась подобрать нужные слова, чтобы задать один-единственный по-настоящему важный вопрос, но ничего не выходило. Погруженный в свои мысли, как и полагается писателю, Льюис не заметил меня. Прежде, чем я собралась с духом, он исчез за воротами Килнса.

И вот уже третий вечер подряд я сидела в лесу за его кирпичным домом и пыталась собрать всю свою волю в кулак, чтобы с ним заговорить. Но результата это пока не приносило. Я даже подумывала сама ответить на вопрос Джорджа: мол, у мистера Льюиса в кабинете есть большой чемодан с историями, и вот оттуда-то и появилась Нарния. Скажу, что мистер Льюис – волшебник, и у него есть такие тайны, которые он отказывается раскрывать.

Но Джорджу я не могу солгать. Я никогда не лгала ему, и начинать не собиралась.

Сегодня днем я доехала до Килнса на автобусе, и сейчас передо мной расстилался пейзаж с покатыми холмами, густым еловым и ольховым лесом, валунами и пнями. Килнс – совершенно особенное место, совсем не похожее на университет. Нет, это не Нарния. Я еще не настолько сошла с ума, чтобы думать, что где-то в его поместье может скрываться замок, увенчанный острыми шпилями, и белая колдунья. Но вдоль дороги и правда есть пара фонарных столбов, а деревья вполне могли бы приютить спящих дриад. По такому замерзшему озеру могли бежать Люси и мистер Бобёр. Надо только присмотреться повнимательнее, и все это покажется вполне реальным.

До лесной опушки, на которой я обосновалась, из дома профессора отчетливо доносились голоса людей, и я уже научилась их различать. Это были брат Льюиса и человек по имени Паксфорд; он обычно путанно тараторил, и я не могла разобрать ни слова. Паксфорд присматривал за поместьем и занимался садом. Дважды мне приходилось прятаться, чтобы не попасться ему на глаза. У него большие руки; когда он пилил ветку, закрывающую вид на маленькое озеро, я не могла оторвать от них взгляд.

Профессора Льюиса все зовут Джеком. А его брата – Уорни, но настоящего имени я не знаю. Мне кажется, они бы поняли (хоть они и намного старше меня), зачем я пробралась в их поместье и сижу тут на камне, потому что они любят друг друга также, как мы с Джорджем. Они бы поняли мою печаль и мой страх. А может и нет, ведь проникать на чужую территорию – не самый лучший способ завязать дружбу.

Я видела их всего однажды.

Первые два дня я сидела тут по несколько часов. И чем дольше сидела, тем увереннее холод пробирался ко мне в ботинки, и храбрости это не придавало ничуть. На самом деле нужно было просто рискнуть, окликнуть их и выпалить: «Откуда взялась Нарния? Моему брату очень нужно знать. Он обязан это узнать».

Но я трусиха, и решиться на такое я не могу.

Послеполуденное солнце скрывалось за грядой облаков, плоских и низких, и по лесу начали расползаться вечерние тени. На белом снегу отчетливо вырисовывались кружевные силуэты деревьев, кустов и камней. Несложно представить, почему в этих местах профессору мог прийти в голову образ Нарнии, – по-моему, я и сама начинала ее видеть. Вот мистер Тумнус выходит из-за камня, вот величественный Аслан твердо ступает огромными мягкими лапами по земле, и та сотрясается от его могущества. Я и сама не заметила, как погрузилась в свои фантазии и потеряла бдительность. Вдруг откуда ни возьмись раздался голос, вернувший меня к реальности.

– Ну здравствуйте.

От неожиданности я подскочила и, потеряв равновесие, свалилась в мягкий сугроб. Зрелище это было наверняка комичное: ноги враскоряку, руки по самые плечи провалились в снег. Передо мной стоял человек – я узнала в нем Уорни, брата профессора – и смотрел на меня сверху сниз.

– Простите меня, пожалуйста, – пробормотала я, безуспешно пытаясь встать.

Мужчина протянул мне руку в кожаной перчатке и помог подняться.

– Вы не ушиблись?

– Нет, я в порядке. Пожалуйста, не сердитесь. Простите, что я вторглась в ваши владения. Я уже собиралась уходить. Я просто… сидела и думала. Но ничего плохого не делала. Честное слово. – Слова, одно за другим, громоздились друг на друга несуразной кучей.

Он заразительно захохотал, и деревья будто затряслись от смеха вместе с ним.

– Так оно и есть, не сомневаюсь.

Встав на ноги, я смогла рассмотреть его получше. Он был высокого роста, с веселым лицом и лохматыми усами. Над раскрасневшимся носом поблескивали озорные карие глаза. Сам он был укутан в несколько свитеров и курток, на голове – твидовая шляпа, надетая немного набок и надвинутая на самый лоб. От одежды исходил манящий запах табака и каминного дыма. Казалось, ему одновременно и весело, и грустно.

– Все в порядке. Меня зовут Уоррен Льюис. А вас?

– Меня – Мэгс Девоншир.

– Вы, наверное, что-то потеряли? Или заблудились?

– Нет, я шла именно сюда. Я пришла специально. Я искала… Нарнию.

Глупее не придумаешь. Взрослая барышня – или почти взрослая, – а несет такую чушь. Смущение и неловкость комом встали в горле.

– То есть…

– Ничего, у нас такое случается. – В его голосе звучала доброта, без тени упрека или насмешки.

Я отряхнула пальто и похлопала рука об руку, стряхивая с варежек снег. Потом поправила волосы, которые выбились из-под шапки и растрепались.

– Я не сумасшедшая. Я знаю, что никакой Нарнии не существует. Я пришла ради брата… он хочет узнать, откуда все началось. Он болен. Он…

Все не так. Ну почему я заранее не продумала, что говорить, почему не просчитала все, как в математике?

– Ваш брат болен? – Уорни нахмурился, и улыбка сошла с его лица.

– Очень.

– Мне искренне жаль. Я могу чем-нибудь вам помочь?

– Честно говоря, можете.

И я, чудом откопав где-то в глубине своей неловкости жалкую крупицу храбрости, решилась все ему рассказать. Кто знает, может, это мой единственный шанс.

– Он хочет знать, откуда появилась Нарния. Ему необходимо это узнать. Джорджу восемь лет, и до своего девятого дня рождения он вряд ли доживет, сэр. Поэтому он попросил меня найти ответ на свой вопрос. Я его единственная сестра, и ему некого больше просить. Я должна ему помочь, но не знаю как, поэтому и сижу здесь, на холодном валуне рядом с вашим домом, в надежде услышать что-то, что поможет мне понять.

– Надо же, я как раз знаю того, кто способен ответить на ваш вопрос. Это мой брат Джек.

У меня вырвался сдавленный смешок.

– Я, конечно, знаю вашего брата. Но стесняюсь к нему подойти.

– И как же вы в таком случае надеялись найти ответ на свой вопрос, мисс Девоншир?

– В этом-то и проблема, сэр. Я оказалась перед трудным выбором: самой придумать, откуда взялась Нарния, или побеспокоить ее автора?

– Не хотите пойти вместе со мной, и мы все у него спросим? Не думаю, что вы его побеспокоите.

– Пойти с вами? В дом?

Я посмотрела вниз на дом, на черепичную крышу с дымовой трубой и поднимающиеся клубы дыма. Его очертания, окна, поблескивающие в лучах вечернего солнца, и зеленая боковая дверь уже отпечатались у меня в памяти.

– Да. Я вас приглашаю; я ведь тоже житель этого дома. К тому же, вы вся в снегу – полагаю, вам не помешает выпить чашечку чая и согреться.

Он не сказал больше ни слова и молча зашагал к дому, ожидая, что я пойду за ним. Осторожно ступая по следам его огромных сапог, я двинулась вдоль кромки скованного льдом серебристого озера, мимо припорошенного снегом пирса, испещренного крошечными следами какого-то неизвестного мне зверька, мимо пня, такого здоровенного, что за ним могло бы уместиться четверо, и, миновав низкую каменную стену, вышла на дорожку, которая вела к зеленой двери.

Ступив на кирпичное крыльцо, Уорни потопал ногами, стряхивая налипший на сапоги снег, и открыл дверь. На ступени упал бледно-лимонный луч света, и я поняла, что идти на попятную поздно, даже если передумаю или оробею: дом мистера Льюиса и его брата Уорни увлек меня внутрь своим золотым сиянием.

Стены прихожей были облицованы темным деревом, отчего она походила на вход в пещеру; на уложенном елочкой паркете у стены стояла скамейка. По обе стороны от входа на металлических крючках висели пальто и шляпы. По дому разносился отчетливый запах древесного дыма с легкой ноткой табака. Из открытой входной двери с улицы в коридор лился вечерний свет, и в его лучах было видно, как пылинки проплывают мимо и словно растворяются в пустоте. Уорни прервал их танец, захлопнув дверь, и повернулся ко мне.

– Добро пожаловать в Килнс, мисс Девоншир. Прошу за мной. – Сделав пару шагов, он свернул в комнату по левой стороне коридора.

Первое, что я заметила, войдя следом, – это камин, в котором потрескивали дрова, и легкую дымку, висящую в воздухе.

Пока я моргала, привыкая к свету, Уорни, обращаясь к кому-то, произнес:

– Джек, у нас гости.

– Правда? – откуда-то из дымки ответил густой гулкий бас, который я слышала в университетской аудитории. Кажется, будто его звук заполнял собой всю комнату. Наконец мне удалось найти взглядом его обладателя. Он сидел в просторном кожаном кресле, и, оторвавшись от книги, лежавшей у него на коленях, задумчиво жевал кончик своей трубки, чему-то улыбаясь.

Профессор окинул меня ясным, живым взглядом. Он поднялся и, положив книгу на тумбочку, поприветствовал меня:

– Здравствуйте. Добро пожаловать в Килнс.

Одет он был примерно так же, как Уорни, но, как мне показалось, выглядел он чуть более потрепанно. На нем были коричневые войлочные тапки со стоптанными пятками, а из-под пиджака с затертыми локтями выглядывала мятая рубашка.

– Джек, – сказал Уорни, – это мисс Мэгс Девоншир. У нее к тебе чрезвычайно важный вопрос.

Потом Уорни обратился ко мне:

– Давайте я повешу ваше пальто и варежки. А пока вы задаете свой вопрос моему брату, я заварю всем чай.

Я отдала свою верхнюю одежду Уорни.

Мистер Льюис улыбался, глядя на меня, словно мы были старыми друзьями.

– Что ж, мисс Девоншир, очень рад знакомству. Присаживайтесь. Какой вопрос привел вас ко мне?

Голос профессора звучал настолько располагающе, что я снова на одном дыхании выложила все, как есть.

– Моему брату Джорджу восемь лет, сэр. Он сильно болен и попросил кое-что сделать для него. Он попросил меня узнать, существует ли Нарния на самом деле. Я ответила: «Конечно же, нет», – но ему непременно захотелось узнать, откуда она. Прошу прощения, что испортила вам такой чудесный вечер. Даже мама порой говорит, что я бываю ужасно надоедливой. Но ради брата я готова на все.

– Дорогая мисс Девоншир, а кто вам сказал, что Нарнии не существует?

Он выбил трубку о поднос и наклонился поближе ко мне.

– Никто, сэр. Я изучаю математику в колледже Сомервилль и знаю достаточно, чтобы понять, что ваша история – не более чем детская сказка. Я просто хочу объяснить Джорджу, откуда взялась Нарния. Я ответила ему, что она родилась в вашем воображении, но такой ответ его не устроил. Ему нужно обязательно узнать, как… сэр…

Слезы, подступившие к глазам, грозили вот-вот рекой покатиться по щекам.

– Я не знаю, что ему ответить. Речь идет о жизни и смерти, а мне нечего ему сказать.

– Вы прочли книгу, мисс Девоншир?

– Да. Но я знаю, что это книга для детей.

Мистер Льюис затрясся от оглушительного хохота.

– У нашей мамы тоже была степень по математике. И не одна. И это в то время, когда женщины подобными вещами не занимались. И при этом она никогда не пренебрегала возможностью послушать интересную историю, миф или сказку.

От смущения я почувствовала во рту металлический привкус, словно прикусила язык. Я вдруг забыла все на свете и не могла найти ни слова в свою защиту.

Он ждал.

– С-сэр, я… н-не пренебрегаю. Просто… это детская книжка, – заикаясь, выдавила я.

– Так-так. По всей видимости, осведомлены вы плохо. Но вы присаживайтесь, не стесняйтесь.

– Плохо осведомлена?

– В начале книги я написал одну важную вещь. Я написал: «Когда-нибудь ты станешь насколько взрослой, что снова начнешь читать сказки».

Он указал на стул. Я присела, скрестив лодыжки, заранее готовая к тому, что меня в любую минуту могут отправить восвояси.

– Не уверен, что смогу ответить на вопрос вашего брата, но зато у меня есть для вас пара историй.

Из-за камина в комнате было жарко, и у меня начинала кружиться голова, поэтому я просто молча уставилась на мистера Льюиса.

– Вам известно, что у истории про Нарнию будет продолжение? – спросил он.

– Я слышала об этом. Но пока у нас есть только «Лев, Колдунья и платяной шкаф».

– Новая книга выйдет осенью следующего года.

– Джордж может не дождаться. Скорее всего… мама говорит, что он…

Я не смогла закончить предложение. На глаза навернулись слезы.

– Мисс Девоншир… Вашу боль невозможно выразить словами. Ему всего восемь?

– Да, сэр.

– В таком случае, лучшее, что мы можем сделать – это поведать мальчику истории, которые помогут в его путешествии.

– Пожалуйста, сэр. Я буду рада всему, что можно будет рассказать Джорджу.

Наш разговор был прерван внезапным шорохом: обернувшись, мы увидели Уорни, державшего черный лакированный поднос с самым обыкновенным коричневым чайником, тремя глиняными чашками кремового цвета и такими же блюдцами. Хозяева не любили ничего вычурного, и от этого мне становилось как-то уютней.

В камине потрескивал огонь. Уорни разлил чай по чашкам, и мы сели в круг. Я бы не отказалась от пары кусочков сахара, но его было не достать. Спустя пять лет после окончания войны в свободном доступе появилась мука, шоколадное печенье и сироп, но сахар по-прежнему оставался редким лакомством.

Я сделала глоток. Чай был обжигающе горячий, но я даже не вздрогнула. Я все еще нервничала и чувствовала, как волнение электрическим током пробегает по коже.

Гостиная Льюисов представляла собой совершенно неожиданное зрелище. Мне представлялось, что кабинет преподавателя и, вероятно, самого уважаемого лектора Оксфорда, обязательно должен быть обшит темными панелями и окутан полумраком, в котором виднеются книжные полки, с кучей наград и книг, библиотечная лестница и застекленные этажерки для редких фолиантов. Но не тут-то было! Комната была заставлена потрепанной мебелью с вязаными покрывалами, и повсюду, словно игрушки в детской, были разбросаны книги. Светонепроницаемые шторы, оставшиеся со времен Второй мировой войны, по-прежнему висели на окнах, словно над Англией до сих пор кружили истребители.

Книги лежали повсюду: на столиках, на полу, на письменном столе в дальнем конце комнаты. Стены, должно быть, когда-то были выкрашены в кремовый цвет, но теперь из-за табачного дыма приобрели желтоватый оттенок.

– Кто знает, откуда взялась Нарния? – начал мистер Льюис и понизил голос. – Кто знает, когда именно началась эта история? Вероятно, в начале времени. А может, Нарния зародилась в том месте, которое мы с братом сочинили в детстве, сидя на чердаке. Мы называли его Самшит. Что думаешь, Уорни?

– Вполне возможно, – ответил брат. – Но в тех историях не было настоящего волшебства. Наверное, оно появилось позднее. В Нарнии.

– Будем считать, что я учился писательскому ремеслу.

В глубине комнаты у окна стоял огромный деревянный стол, заваленный кипой бумаг и оттого бросающийся в глаза даже в полутьме.

– А рукопись книги тоже на том столе? – поинтересовалась я, чтобы позже рассказать Джорджу, что в доме мистера Льюиса видела исписанные от руки страницы оригинала.

– Рукопись? – спросил он.

– Рукопись «Льва, Колдуньи и платяного шкафа».

– Увы. Рукописи у меня больше нет. Когда я заканчиваю писать книгу, я пишу что-нибудь еще на оборотных сторонах страниц. И когда все листы исписаны и перепечатаны, – я с ними прощаюсь.

– Вы написали ее за этим столом?

– Нет. Это стол моей матери. Мой кабинет находится на верхнем этаже.

Его глаза потускнели. Он взглянул на Уорни так, словно во всем мире не было никого, кроме них двоих, а стол матери хранил какую-то тайну, которую мне не было дозволено знать.

– Мистер Льюис, я хочу понять одну вещь: как можно просто взять и придумать Нарнию?

– Между фантазией и разумом есть определенная разница – ответил он. – Вы хотите понять разумом. «Когда-то и я считал, что они борются друг с другом – фантазия и разум, – поскольку они противопоставлены друг другу». Он взял трубку и затянулся.

– Но мы здесь собрались не поэтому, мисс Девоншир. Может быть, со временем вы почувствуете эту разницу.

Я не поняла, что он имел в виду, но кивнула.

– Может, расскажем ей о крохотной комнатке в нашем фамильном поместье Литл Ли? – обратился мистер Льюис к брату. – Которое, кстати, чем-то напоминает Килнс, не находишь?

– Да, действительно, – кивнул Уорни и сделал глоток чая. – Давай расскажем.

И мистер Льюис своим громоподобным голосом с очаровательным акцентом начал рассказ о двух братьях, коротавших время на чердаке в Ирландии. В камине медленно тлели угли. За окном опускалась ночь.

Глава 4

Крохотная комнатка

– Я его спросила! – объявила я Джорджу, влетев к нему в комнату и плюхнувшись на деревянный стул рядом с кроватью. Бросив сумку с учебниками на пол, я поцеловала брата и вытащила записную книжку с мраморным рисунком на обложке, которую купила по дороге домой в книжном магазине Блэквелла.

– Ух ты, Мэгс! Правда? И что он ответил? – Джордж приподнялся на кровати; я услышала, что его голос вдруг окреп, и отбросила все сомнения. Я была уверена, что содержимое записной книжки, которую я принесла с собой, сделает его счастливым.

– Он самый вежливый и добрый человек на земле. Он так… точно выражает мысли. Не знаю, как объяснить. Как будто каждое слово у него всегда на своем месте, и говорит он ровно то, что имеет в виду.

Джордж взял меня за руку.

– Где ты его нашла? В колледже?

– Я пряталась в лесу за его домом, пока меня не нашел его брат.

Джордж засмеялся, и его лицо расплылось в улыбке; он сбросил все одеяла, и подвинулся ближе ко мне.

– И?

– Их поместье как две капли воды похоже на Нарнию, как будто кто-то перенес ее со страниц книги прямо к ним на задний двор. Или, – я улыбнулась, – словно это она переместилась с их заднего двора на страницы книги.

– Что ты у него спросила? Что он сказал?

– Не торопись, глупенький. Я все тебе расскажу. Обещаю. Он слегка приоткрыл завесу тайны, но не так, как того можно было ожидать. Он рассказал мне пару историй и пригласил снова прийти к ним в гости в понедельник.

– Так он не ответил?

Джордж поник и откинулся обратно на подушку.

– Ответил. Но по-своему. Через истории. Он не позволил мне записывать за ним, как я обычно делаю на лекциях, но зато разрешил делать записи по памяти, когда я вернусь домой. Вот они, – я показала ему записную книжку. – Так я их запомнила.

Джордж взял ее у меня из рук и принялся листать страницы, второпях исписанные убористым почерком.

– Я плохо понимаю, что ты тут написала. Не слова, а гармошка.

– Сама вижу. Писала быстро, чтобы ничего не забыть. Давай я сама прочту.

Я взяла у Джорджа свои записи и начала читать ему вслух. По оконным стеклам медленно сползал мокрый снег.

«За пределами Белфаста, в графстве Даун, жил-был один маленький…»

– Стой! – Он положил свою руку на мою. – Так не начинается ни одна история.

– А как лучше? – поинтересовалась я, оторвав взгляд от страницы. – Может, с «однажды»?

– Можно.

Судя по всему, такое скучное начало не внушало ему оптимизма.

– А может… – взяв паузу, я сделала пару глубоких вдохов. – Может, «в недалеком прошлом…»?

– «И не так далеко отсюда…», – продолжил он.

– Или, – я лукаво улыбнулась, – во времена одного… платяного шкафа!

Он просиял.

– Да! – воскликнул он, переведя взгляд на шкаф, стоящий в другом конце комнаты.

– Отлично! Так и начнем. Во времена одного платяного шкафа, в недалеком прошлом и не так далеко от нас, в графстве Даун за пределами Белфаста, жил Джек Льюис – маленький мальчик восьми лет, того же возраста, что и ты, – со своим старшим братом Уорни, одиннадцати лет. А еще с ними жила мама Флора и папа Альберт, няня Лиззи и гувернантка Энни, и еще дедушка. Настоящий фамильный дом.

– Кто такой Джек? – снова перебил меня Джордж.

– Это наш писатель, мистер Льюис, – улыбнулась я. – Клайв Стейплз Льюис. Наверное, нужно было сказать раньше. Он еще в детстве поменял себе имя. Клайв Стейплз ему не нравилось, поэтому он стал Джеком. А мама ласково звала его Джекси.

Джордж залился звонким смехом, таким же приятным, как шелест прибоя о мелкие камешки на пляже Брайтон-Бич.

– Джекси? Как маленького?

– Довольно милое прозвище, как по мне. И вообще, все мамы так себя ведут, сам знаешь.

Он снова засмеялся и мельком глянул на дверь: а вдруг мама подслушивает.

– А теперь попрошу меня не перебивать.

Джордж кивнул и заулыбался.

– Они жили в красном кирпичном доме под названием «Литл Ли», стоявшем на холме с видом на зеленую пустошь, и в ясный день оттуда можно было разглядеть бурные воды Белфастского залива и горы Антрим. На чердаке было много потайных мест, где любили играть Джек и Уорни. Они часто сидели у окна и зачарованно наблюдали за кораблями в бухте, потому что их прадед был корабельщиком. В это время в Белфасте прямо у них на глазах строили огромный «Титаник», которому пророчили великое будущее, и им бы в жизни и в голову не пришло, что его ждет такая трагичная судьба.

Я замолчала и посмотрела на Джорджа. Не уверена, что это именно то, что он ожидал услышать, но больше мне предложить было нечего, поэтому я продолжила читать.

* * *

Джордж слушал, как сестра излагает ему факты, а его воображение расцвечивало их яркими красками. Он слушал ее голос и смотрел на красивое лицо: на левой щеке веснушек больше, чем на правой, и еще ямочка над уголком рта; кудрявые волосы пружинили, стоило ей качнуть головой; ее улыбка – редкая, но очаровательная – оправдывала любое ожидание.

Бесконечные часы, проведенные в постели, научили Джорджа находить в рассказах слабые места, от которых можно оттолкнуться, чтобы сочинять вымышленные миры и уходить в них с головой. Закрыв глаза, он сосредотачивается на словах, и они подхватывают и несут его, словно плот, по реке повествования. Нежный голос Мэгс мягко переносит его в новый мир к двум мальчикам, сидящим на подоконнике в крохотной комнатке на чердаке.

Братья, не отрываясь, смотрели на изумрудную пустошь, на пенистые гребни волн в диком заливе за ней и горную гряду, пронзавшую острыми вершинами облака. Два темноволосых мальчугана молча наблюдали, как одни корабли прибывают, а другие уходят в дальнее плавание.

– А этот куда поплыл, а? – подпрыгнул младший, в коричневых брюках и льняной рубашке, и снова прижался к стеклу. Он указывал в сторону шхуны, выходившей в открытое море настоящих приключений, которые, вне всякого сомнения, ее ожидали. В небе над заливом раскинулся огромный купол из облаков, напоминавших морскую пену.

– В Индию, – ответил старший, Уорни.

– У тебя все корабли только в Индию и плывут, – ухмыльнулся Джек. – А может, в этот раз он отправляется в Зверландию?

Братья озорно переглянулись, как умеют переглядываться только настоящие друзья. Джек очень любил этот пейзаж, а Уорни, словно загипнотизированный, смотрел на корабли: барки, бригантины, клипперы с тремя парусами и двухпалубные квадратные галеоны. Галеры с веслами и шхуны с мачтами.

Потолок в комнатушке был очень низкий, с торчащими балками. На чердаке было множество разных дверей, которые вели в другие комнаты. В одном углу притаился платяной шкаф с толстыми, как ветви дерева, ручками. В щербинках темного резного орнамента скопилась пыль. В этом шкафу мама держала шубы и вечерние платья. Не раз и не два братья забирались внутрь, чтобы рассказать друг другу какую-нибудь историю.

Однако сейчас мальчики тихо сидели и наблюдали, как парусные суда, величественные исполины, заходили в залив. Темно-синие волны разбивались о пирс; паруса, как драконьи крылья, вздымались и опускались, подобно огромным белоснежным мехам. Тут Джека осенило, и он повернулся к брату.

– Точно, Уорни. Ты же через две недели сядешь на такой корабль и уплывешь в Англию, да? В школу-пансион. И оставишь меня здесь одного.

– Ага, но я буду часто приезжать, – храбрился Уорни. – Дни пролетят незаметно, вот увидишь. Ты тоже будешь учиться. Рядом всегда будут Лиззи, Энни и мама с папой… и дедушка.

– Я ненавижу учиться. Математика – сущее зло.

Джек спрыгнул с подоконника и сел за парту, которую смастерил для него отец. На ней так и было написано: «Парта Джека». Всюду валялись раскиданные рисунки и карты, подписанные стопки бумаг и пеналы с цветными карандашами.

Уорни поднялся вслед за братом.

– У тебя все будет распрекрасно. Я скоро вернусь. И не забывай, что с тобой остается Зверландия.

Он показал на кучу листов бумаги с чертежами и картами, на альбомы с рисунками, которых было так много, что некоторые из них попадали на пол. Джек любил рисовать забавных существ: одни были наполовину люди, наполовину животные, другие – обычные животные, но в человеческих нарядах: с цилиндрами или в рыцарских доспехах и с мечами наперевес. Все карты выдуманных братом мест были тщательно продуманы и в мельчайших подробностях описывали местность: горные хребты и заливы, моря и города.

Все это Джек называл Зверландией.

Создавая этот мир, Джек использовал абсолютно каждый цветной карандаш из всех наборов, которые у него были, и абсолютно каждый лист бумаги, который попадался ему под руку. Один за другим он исписывал блокноты своим корявым почерком, выдавая историю за историей, повествующую о Короле Кролике, сэре Питере-Мыше, Голливоге и других персонажах с не менее странными именами. На разлинованном листе бумаги все тем же забавным почерком, прописными и печатными буквами одновременно, он выписал все имена и сверху озаглавил: «Dramatis Personae»[2].

Внимательно рассмотрев рисунки, Уорни взглянул на брата и широко улыбнулся.

– У меня идея! Давай у меня будет Индия, а у тебя – Зверландия. – Он указал на рисунок, изображавший еще одного придуманного Джеком героя – сову Паддифат во фраке с длинными фалдами.

– Мы объединим наши миры и всегда будем вместе, даже если мы очень далеко друг от друга!

Он провел пальцем по рисункам на карте Джека: по пенистому морю и таинственным существам в его бездне. Извилистые линии, разделяющие королевства, складывались вместе, как части большой головоломки.

Уорни нырнул в дальний угол комнаты, пригнувшись, чтобы не стукнуться о низкую балку, и тут же вернулся обратно с картой Индии в руках. Он положил обе карты – Зверландию и Индию – рядом.

– Давай объединим их в одну страну! Займись этим, пока я буду в Виньярде. И не забывай почаще писать мне о том, что происходит в нашем новом двукоролевстве.

Джек порылся в бумагах на столе и достал рисунок Короля Кролика в доспехах.

– Давай! Мы придумаем карты и…

– Назовем это место Самшит.

Джек тут же вскочил.

– Сделаем пароходы, поезда. Добавим рыцарей, типа сэра Конана Дойла, и говорящих животных, вроде бельчонока Тресси.

Воображение Джека рисовало картины, которые в одиночку воплотить было бы просто невозможно. Объединившись с братом, Джек открыл нечто совершенно новое, что в то же время никак не стесняло мир его собственных фантазий. Тем временем дождь на улице прекратился, и через окно, подсвечивая висящую в воздухе пыль, на чердак стали пробиваться лучи солнца.

Братья погрузились в создание нового королевства, и много часов спустя, ценой едва не пропущенного обеда, наконец закончили работу, которая не только объединила две страны, но и сблизила самих создателей.

* * *

Неделю спустя ранним осенним днем солнечные лучи, острые, как воображаемый меч Короля Кролика, прорвавшись в спальню Джека, упали на паркет. Выйти на улицу Джек не мог. Как это часто бывало, с утра его тошнило и у него совершенно не было сил. Тяжесть в груди не давала ему дышать, а чудовищный кашель заставил родителей срочно вызвать в Литл Ли семейного доктора.

– У него слабая конституция, – гулким басом констатировал доктор, думая, что Джек его не слышит. Но это было не так. Джек всегда слышал, о чем говорят взрослые, даже когда те об этом и не подозревали. Сейчас над ним суетилась мать, и ему было запрещено вставать с кровати. Теперь у Джека было больше времени, чтобы читать книги, громоздившиеся на прикроватной тумбе. И в этом был единственный плюс постельного режима.

Когда мамины шаги стихли в коридоре, Джек снова плюхнулся на подушку и закрыл глаза, представив, что играет с Уорни, а не лежит в постели с кашлем.

Дом их семьи пронизывало несметное количество коридоров. Джек любил носиться по ним, из одной пустой комнаты в другую. Когда солнечные лучи пробивались через окна, дом чем-то неуловимо напоминал веселую лесную полянку. Джек знал, что волшебство можно найти абсолютно везде, надо только включить воображение. Вот тут, под дверью в столовой, вполне мог бы прошмыгнуть Кролик Питер. Если хорошенько присмотреться, на грядках в огороде наверняка можно заметить фермера МакГрегора, а под ветвями дуба, что растет у окна, – танцующих кельтских фей.

Из-за «слабой конституции» Джеку, в отличие от других мальчиков, разрешалось выходить на улицу очень редко. Что в принципе не так уж и плохо, учитывая, что дом был битком набит книгам. Их было так много, что, когда семья перебралась из старого дома в новый, построенный отцом, Джек поначалу никак не мог понять, откуда они постоянно берутся. Они словно бы появлялись из ниоткуда.

Болезнь могла надолго приковать Джека к кровати, но не могла помешать ему читать. Когда он потянулся за сказкой о бельчонке Тресси, дверь со скрипом отворилась, и в спальню вошла няня Лиззи. Из-под белой шапочки торчали темные кудри, выдававшие в ней горячую ирландскую кровь, а в голубых глаза поблескивали искорки. Она говорила с сильным белфастским акцентом.

– Джекси, – придвинув стул, она села рядом с кроватью, широко улыбнулась и поставила на столик чашку чая. – Я хочу побаловать тебя одной занятной историей.

Джек знал, что у Лиззи так начинаются все истории, и улыбнулся в ответ. Отложив книгу, он выпрямился и потянулся за чашкой.

– За западным морем есть невидимый параллельный мир, где один год равен семи нашим, где в Сиде живут феи, а люди поклоняются богине Дану.

Джек обрадовался, когда услышал начало знакомой сказки, и придвинулся ближе к няне, желая побольше разузнать о племени богини Дану и их приключениях.

– Это, – промурлыкала она, – история о короле Нуаду.

– Расскажи про то, как ему отрубили руку и…

Дверь в спальню внезапно распахнулась. На пороге возник Уорни, и комната сразу наполнилась чуть уловимым запахом суглинистой земли и атмосферой детского озорства.

Уорни, улыбаясь, поспешил к постели брата.

– Смотри, что я тебе принес!

В руке Уорни держал жестяную крышку от коробки из-под печенья. Он аккуратно положил ее Джеку на ладонь. Внутри был крошечный лес из веток и мха, – миниатюрный мир, такой же невероятно реальный, как и сотканные из воздуха миры, о которых рассказывала Лиззи. Джек зачарованно уставился на этот шедевр, и его охватило непонятное теплое чувство, которому он никак не мог подыскать название: томление, тяготение, тоска…

В руках у Джека был крошечный мир, который Уорни создал для него, а сердце переполняло это новое непонятное чувство, несмотря на то, что день отъезда брата стремительно приближался.

Последние часы и дни в Литл Ли братья провели за игрой в шахматы, шашки и Халму. Они читали книги и создавали свой новый мир Самшит.

Когда Уорни в конце концов отправился в школу-пансион – сначала в Англию на пароме, а потом в Виньярд на поезде, – Джек трепетно оберегал Самшит и крошечный лес, словно это могло ускорить возвращение брата.

* * *

Одной холодной ноябрьской ночью – Уорни на тот момент уже проучился в Англии несколько недель – дом совершенно опустел. Мама пришла уложить Джека в постель, держа в руках «Сказку про бельчонка Тресси и его хвост». Джек хотел было возмутиться, что ему уже девять и он слишком взрослый для таких сказок, но это было бы неправдой. Он так любил эту книжку, что ради нее готов был поступиться гордостью.

Мама подсела к Джеку. За окном тихо падал снег, оседавший на перекладинах оконной рамы тонкими белыми полосками. Джек подумал, что Уорни в это время наверняка лежит в каком-нибудь ничем не примечательном общежитии в окружении храпящих мальчишек, и, может быть, даже мерзнет из-за нехватки теплых одеял. Но мягкий голос мамы тут же отвлек его и рассеял печальные мысли.

Джек почти видел, как под дверь проскользнул непоседа Тресси, убегавший от мистера Гука. Тресси и Чоппи попадали в переделки на протяжении всей истории, а один раз непоседа-бельчонок даже чуть не потерял хвост, дразня старого филина.

Джек поглубже зарылся в одеяла. Тут безопасно и тепло.

Дочитав сказку, мама поцеловала Джека и пожелала ему спокойной ночи. Она уже собиралась потушить свет, как вдруг заметила кипу бумаг и стала рассматривать их при свете лампы.

– Джекси, что это такое?

Он выпрямился в постели.

– Это я написал. Называется «Моя жизнь», – сказал он, просияв от гордости. – Все, кто живет в этом доме, есть в этой истории.

Мама наклонилась ближе к свету и стала листать страницы. Джек затаил дыхание: ему очень хотелось, чтобы ей понравилось. Спустя какое-то время она громко рассмеялась и зачитала вслух: – «Скверный характер, толстые губы, необъяснимая любовь к свитерам». Это так ты видишь своего отца? Не уверена, что ему захочется это читать.

– Но ведь это правда, – возмутился Джек.

– Как бы там ни было… – она прочла еще несколько страниц и взглянула на сына. – Ты перечислил всех наших домашних животных: мышь, канарейку Пита и даже терьера Тима! И всех замечательно описал, дорогой – мне очень понравилось! Знаешь, я ведь тоже когда-то писала.

– Ты? Писала?!

Поразительно. Для Джека мама всю жизнь была просто мамой.

– Да. Когда-нибудь я расскажу тебе об этом. А сейчас пора спать. – Она собрала исписанные страницы. – Можно я возьму почитать?

– Да! Мам?

– Что?

– До приезда Уорни осталось всего четырнадцать дней, – сказал Джек и повернулся на бок.

Последнее, что он услышал, был мягкий щелчок закрывающейся двери.

Глава 5

Чернила – лучшее лекарство

Комната Джорджа, залитая вечерним светом, окрасилась в розоватые и маслянисто-желтые тона. Он сидел в постели неподвижно, с закрытыми глазами. Не издавал ни звука. Наверное, уснул. Я закончила с первой историей. Очень старалась рассказывать как можно интереснее, но, видимо, только навеяла скуку. Может быть, он просто хотел услышать какой-то однозначный ответ; наверное, надо было все-таки сочинить что-нибудь. Что есть такой особый чемодан со сказками. Вряд ли он когда-нибудь узнает правду. Я так торопилась, потому что боялась упустить что-нибудь из того, что рассказал мне мистер Льюис, что в итоге история получилась довольно скомканная.

Я взяла брата за руку.

– Джордж?

– Я тут. Слышал каждое слово.

От мысли, что ему приходится подавать знак, что он все еще здесь, со мной, к горлу подступил ком, а на глаза навернулись слезы, но я заставила себя их проглотить. Тут брат открыл глаза и печально улыбнулся.

– Что случилось, когда Уорни вернулся из школы? Он по-прежнему любил Самшит, или он повзрослел и больше не…?

– Ну что ты! Разве он мог разлюбить Самшит просто потому, что пошел в школу? Они же столько над ним трудились.

– Ну, в рассказе ты через этот момент перескочила.

– Я думала, ты уснул, глупенький.

– Ну да! Как можно уснуть на середине истории? Я был там… с ними. Это не сон, это что-то более яркое и…

– С ними?

– Да. Разве ты так не делаешь?

– Нет… вряд ли.

– Когда я читаю сказку или ты мне ее читаешь, то я всегда в нее погружаюсь.

– Правда?

– Так что произошло, когда Уорни вернулся домой?

– Ну, закрывай глаза и узнаешь, – засмеялась я и прикрыла его глаза своей рукой.

* * *

Джордж откинулся на подушки и вновь оказался рядом с девятилетним Джеком, скучающим по брату, который вот-вот должен приехать на каникулы.

Джек сидел на чердаке, глядя на холмы, за которыми простиралась темно-синяя гладь Белфастского залива, а над ним нависали плоские низкие облака, застилавшие светлое небо.

По лесной просеке, скрытой за высокими деревьями, двигался черный экипаж: отец Джека, Альберт, поехал на причал встречать Уорни. Дома по комнатам и коридорам туда-сюда носились взрослые. На кухне хлопотала мама. Она готовила большой обед в честь возвращения Уорни. Няня Лиззи стелила свежую постель, встряхивая над кроватью большую, как корабельный парус, простыню. Энни выметала из коридора комки коричневой грязи, которые Джек на ботинках принес из сада в дом. Дедушка, живший в гордом одиночестве в верхней спальне, сидел в кресле в библиотеке и читал новости. Дедушка никуда не спешил. Как и подобает министрам, пусть даже отставным, он был воплощением спокойствия и неспешности.

Уорни ждали все, но особенно Джек. Пока брат был в Англии, Джек делал уроки: математику, которую ненавидел больше всего, литературу, которую просто обожал, латынь, греческий язык и историю. А в перерывах продолжал продумывать мир Самшита.

Застыв в ожидании, Джек стоял у чердачного окна и пристально вглядывался в даль залива. Наконец у входа в гавань показался долгожданный паром. На палубе низенького пузатого судна, медленно шедшего к пристани, суетилась толпа пассажиров. Где-то среди них был Уорни. И хотя с такого расстояния его было не разглядеть, как ни старайся, Джек, прыгая от радости, принялся размахивать руками, приветствуя прибытие брата.

Часом позже воссоединившиеся дети стояли на чердаке, в крохотной комнатке.

– Наконец-то ты приехал! – Джек не мог сдержать радость.

За время своего отсутствия Уорни явно подрос. Он еще не успел переодеться с дороги, на нем до сих пор была школьная форма, накрахмаленная, без единой складки.

– Как же я рад вернуться домой! – он сиял от счастья.

– Расскажи мне про все, – начал Джек. – Я хочу знать все.

– Наш директор… – Уорни заговорщически посмотрел на Джека. – Отец Кэпрон, но за глаза все зовут его Стариком. В общем, он читает наши письма перед отправкой, поэтому писать можно было далеко не обо всем. Но давай пока не будем про школу. Расскажи мне, что происходит в Самшите. Ты писал, что Короля Кролика похитили!

Уорни расстегнул верхнюю пуговицу рубашки.

– Я спас его! – торжественно заявил Джек. – Я написал нам кучу историй: «Кольцо короля», «Мэнкс против Мэнкса», «Запертая дверь», «О расах, населяющих страну Мышляндию», «Освобождение Мерри».

– Здорово! Скорей бы все это прочитать.

– Я даже написал пьесу «Кольцо короля» про менестреля Иктуса-Оресса, сына покойного мясника. И вот еще. – Джек показал брату новые рисунки: мышей, расхаживающих в цилиндрах и со шпагами на поясе, и жаб в костюмах-тройках.

Уорни потянулся за стопкой рисунков и тетрадей, а Джек наблюдал за ним, подмечая изменения в поведении брата. Что-то поменялось в нем, совсем немного, – взгляд смягчился, когда разговор зашел о Самшите.

– Тебе не нравится в Виньярде? – предположил Джек, пытаясь угадать причину этой странной перемены, привнесшей в черты брата что-то новое, незнакомое.

Губы Уорни изогнулись в грустной улыбке.

– Мне нравится крикет и гулять я люблю, но…

– Мне бы там точно не понравилось. Ты же знаешь, я плохо играю в такие игры. Я слишком неуклюжий.

– Папа говорит, это все из-за того, что у нас в больших пальцах не хватает сустава, а не потому что мы неуклюжие, – сказал Уорни и взял в руки листок с изображением совы Паддифат.

– Зато какие замечательные истории ты сочиняешь! Мама бы сказала, что Бог дает каждому свой талант.

Джек опешил и уставился на брата, который слово в слово повторил то, что говорили родители. На один страшный миг ему показалось, что Виньярд и взрослая жизнь навсегда похитили у него брата.

Но Уорни тут же улыбнулся и присел на корточки.

– Чем же обернется для Поросят следующая битва?

Ответить Джек не успел, потому что Энни позвала всех за стол, и братья ушли обедать, оставив страну Поросят, Самшит и Паддифат дожидаться их возвращения.

* * *

Я замолчала. Джордж приоткрыл один глаз, проверяя, собираюсь ли я читать дальше.

– Ну вот! Это все? Они больше ничего не рассказали? Они тебе еще что-нибудь говорили? Что вы делали потом? Что сказал профессор?

– Ну, во-первых, он не профессор, то есть не такой Профессор, как в книге. Мистер Льюис преподает английскую литературу и дает частные уроки, но звания профессора у него нет, поэтому я обращаюсь к нему просто «мистер Льюис». Правильней было бы назвать его учителем или преподавателем, но…

Измученный моими пресными комментариями, Джордж бросил на меня вопросительный взгляд, и я поспешила перейти к более интересным вещам.

– В общем, на этом они закончили. А потом Уорни выскочил из гостиной и куда-то убежал, но вскоре вернулся с горой старых рисунков. – Я наклонилась вперед. – Какие же это были прекрасные рисунки, Джордж! Там были и кролик на велосипеде, и жаба в костюме. Мистер Льюис нарисовал их, когда был совсем мальчиком. Лет ему тогда было не больше, чем тебе сейчас. Он хотел что-то создавать – так он сам выразился.

– Думаешь, так и зародилась Нарния? – тихо спросил Джордж, словно боясь узнать правду.

Я пожала плечами.

– Никто из них не может ответить на этот вопрос.

– А что насчет больших пальцев мистера Льюиса? Что, если бы они были самые обыкновенные?

Он замолчал: наверное, подумал о своем сердце, не таком, как у всех.

– Что, если бы у мистера Льюиса большие пальцы были идеальными?

– Не знаю, – ответила я Джорджу. – А что, если бы он был лучше сложен, был крепче и никогда бы не болел? Начал бы он тогда рисовать и сочинять истории, пока бродил по залитым солнцем коридорам и сидел в пыльной комнатке на чердаке, потому что на улицу ему было нельзя? Может, и не начал. Может, тогда он гулял бы с другими детьми, никогда бы не создал Зверландию, а потом и Самшит. Не уверена, что Нарния своим возникновением обязана именно негнущимся большим пальцам. Но вообще это мысль любопытная, и мистер Льюис тоже ей задавался.

– Тебе удалось прочитать что-нибудь о Самшите?

Я покачала головой.

– Мистер Льюис редко перечитывает свои произведения, но иногда все же просматривает старые тетради и рисунки, восхищается тем миром, который они вместе с братом создали в детстве. После смерти отца они с Уорни вернулись в Литл Ли и простились со всеми своими игрушками с чердака, закопав их в саду. Но часть рисунков все-таки оставили. Позднее, когда Джеку было уже двадцать восемь, он написал целую энциклопедию, чтобы рассказать все о Самшите.

Лицо Джорджа помрачнело.

– Больше они ничего не сказали? – спросил он, глядя в окно.

– Есть еще одна история, но ей займемся после обеда. Ты же помнишь, что меня поймали, как воришку, когда я пряталась на их территории? Удивительно, что они вообще чем-то со мной поделились. Но они ждут меня на чай в понедельник. Не забывай, братишка, – ответила я, взъерошив ему волосы, – у меня скоро экзамены. Я не могу целыми днями сидеть у мистера Льюиса. Мне нужно заниматься, а ему – читать лекции, давать уроки и проставлять отметки.

– Знаю, – сдался Джордж. – У вас там совсем другая жизнь, все время что-то происходит. Не то, что у нас дома. Но, может, начнешь ту вторую историю? Хотя бы совсем капельку?

Я поцеловала его в щеку.

– Тогда вот тебе то, что мистер Льюис сказал перед началом следующей истории: «А потом все изменилось».

– Вот это ход! Ну и как теперь я засну? Умеет мистер Льюис заинтриговать! – засмеялся Джордж.

Тут в комнату вошла мама с подносом, на котором стояли три чашки и чайник с узором из желтых цветочков. Ее каштановые волосы стали чуть длиннее, а прядка над ухом поседела. Мама еще совсем молода, ей всего сорок, у нее не должно быть седых волос. Заметив темные мешки у нее под глазами, я задумалась, когда она в последний раз по-настоящему высыпалась. Ее милая улыбка скрадывала всякую усталость, а мелодичный голос всегда поднимал всем настроение. Папа по-прежнему был от нее без ума. И я знала почему: она излучала такой свет, который был заметен каждому.

– Над чем смеетесь? – поинтересовалась мама, водрузив поднос на стол, уставленный пузырьками с лекарствами. На нем бы лежать учебникам и тетрадям… Увы, Джорджу выпала иная участь.

– Над мистером Льюисом. Как он ловко поймал Мэгс на крючок! На самом интересном остановился, а потом позвал на чай. Значит, скоро ко мне пожалуют новые истории.

Мама строго посмотрела на меня, словно предупреждая, что мне следует быть осторожней со всеми этими выдумками.

– Эти истории – чистая правда, – объяснила я, потянувшись за чашкой и вспомнив страшно крепкий чай, который пьют в Килнсе. – Я задала мистеру Льюису и его брату вопрос, который так волнует Джорджа. Он не ответил прямо, но поделился двумя историями из жизни и попросил передать их ему. Обещал в следующий раз поведать что-нибудь еще.

Мама покачала головой.

– Не растрачивайте попусту время бедного учителя. И свое тоже. Нарния – это всего лишь плод воображения, просто детская книжка. Красивая история, чтобы занять Джорджа. Нельзя же так докучать занятому человеку.

Джордж откинулся назад и провалился головой в подушки.

– Нет, мама. Это не так. Все не так просто.

– Что ж, мой дорогой мальчик, иногда простые ответы – самые правильные.

– Тут кроется нечто большее. Я уверен в этом, – решительно заявил Джордж и вдруг зашелся в приступе жуткого кашля. Мы с мамой принялись похлопывать его спине, пока кашель не стих. К той минуте, когда Джордж наконец глубоко выдохнул, кончики его пальцев уже приобрели синеватый оттенок, а губы словно исчезли с лица – настолько они обесцветились.

– Мэгс, – никак не унимался Джордж, – мистер Льюис не рассказывал, ему сложно было придумывать Самшит? И Нарнию? Ты… ты не заметила? Ему было столько же, сколько сейчас мне, когда он написал сказку про короля Кролика. Ему было столько же, когда он создал совершенно новый мир из кусочков нашего мира, и он тоже в это время болел!

– Он ничего про это не говорил, – я взглянула на маму, но она осматривала Джорджа в поисках признаков недомогания. – Он успел рассказать только о Самшите и доме, в котором они жили в Ирландии и который, судя по всему, был просто грандиозен. – Я замолчала и наклонилась чуть ближе к Джорджу. – Самшит не так широко известен, как Нарния, тут не поспоришь. Про него почти никто не знает. Но мистер Льюис сказал мне, что когда история наклевывается, то она как «лев, который пытается вырваться на свободу».

Джордж кивнул.

– Точно. Повсюду этот лев встречается.

– Вот что я могу тебе сказать наверняка: с самого начала мистер Льюис писал о вымышленных мирах. Возможно, все его королевства появились из одного и того же места, будь то Самшит, Зверландия или Нарния. Это мои догадки, но я помню, как он говорил о воображении вот что (тут я замолчала, пытаясь в точности вспомнить, что он сказал): «Когда сыт жизнью по горло, берись за перо: чернила, – лучшее лекарство от всех человеческих бед».

– Ого, – удивился Джордж. – Вот было бы здорово, если бы чернила спасли бы меня от моих бед, а?

Мама устало выдохнула.

– Не думаю, что он имел в виду именно это, сынок. Мне кажется…

– Мама, я знаю, что он имел в виду. Он говорил о душевных бедах, и он прав. – Джордж взглянул на меня. – Мэгс, когда ты поедешь в университет, можешь купить мне бумаги и цветных карандашей, как у Джека? И тетрадей? Если мистер Льюис писал в моем возрасте, значит, и у меня получится.

Он улыбнулся; я лишь молча кивнула, потому что за словами неминуемо последуют слезы, а уж они-то делу точно не помогут.

– У тебя есть еще что-то, Мэгс? Прежде чем мы приступим к следующей истории.

Я крепко задумалась, мысленно вернувшись в теплую гостиную Килнса к мистеру Льюису, который рассказывает мне о том, как из ничего можно придумать что-то. Я раскрыла тетрадь и прочитала свою заметку.

– Он сказал мне следующее: «Для меня разум – естественный орган истины; но воображение есть орган смысла».

Я посмотрела на Джорджа. Кажется, из уст мистера Льюиса это звучало гораздо лучше, но что есть, то есть. Вести записи во время рассказа он мне не разрешил. Сказал, что нужно просто слушать, ведь мы не на лекции в университете. Но я очень хорошо запомнила эту мысль, как будто где-то ее уже встречала: «Воображение есть орган смысла».

Джордж кивнул и с довольной улыбкой закрыл глаза, как будто я напомнила ему о чем-то, что он знал и без меня.

Я посмотрела на маму, и она кивком позвала меня на кухню.

Папы еще не было дома, хотя уже наступил вечер. Сейчас у него начиналось самое загруженное время: на Вустерском фарфоровом заводе только что закончилась вечерняя смена, и освободившиеся рабочие стекались на рынок, которым он заведует. Таков был их распорядок дня, жесткий и несгибаемый, как рельсы от моего дома до Оксфорда. Родители придерживались этого распорядка уже больше семнадцати лет, начиная со дня моего рождения.

В голове вертелись ужасные вопросы: что будут делать мама и папа, когда Джорджа не станет? Как изменится их жизнь, их быт? Когда мы дошли до кухни, безысходность стала настолько невыносимой, что у меня из груди невольно вырвался стон.

– Дорогая? – в замешательстве спросила мама. – Ты в порядке? – она поставила поднос с чаем на массивный дубовый стол. На плите в железной кастрюле что-то булькало – какой-то гуляш, баранина, судя по насыщенному аромату.

– Нет, я совсем не в порядке. Неужели единственное, чем я могу помочь брату, – это рассказывать ему истории? Должно же быть еще что-то. Что говорят врачи?

– То же, что и всегда, Мэгс. Мы больше ничего не можем сделать. Поездка в Лондон не принесла ничего нового, а обследования и анализы, как и сама дорога, только ухудшили его состояние. С этим трудно смириться. Но мы должны.

– Но ведь на дворе 1950 год. Наука далеко продвинулась, мам. Должен же быть какой-то выход.

– Хотелось бы мне знать какой. Раньше ему помогали антибиотики, а теперь…

В ее голосе слышалась накопившаяся за эти годы усталость. Она тяжким грузом легла на ее плечи и посеребрила волосы. Зачем я лишний раз причиняю ей боль?

Нас прервал шорох гравия под колесами, и мы обе выглянули в окно. Это был папа, на велосипеде. Взлохмаченные черные волосы, румяные от зимнего ветра щеки.

– Почему он не на машине? – спросила я.

– Боится, что она может понадобится, когда он на работе. – Ее голос стих, и подробности неотложных поездок в больницу так и остались невысказанными. – Ну-ка, теперь улыбнись и поприветствуй отца. И никаких больше историй про всякие шкафы и мифических существ. Обещаешь?

Я молча кивнула, но знала, что мне еще не раз придется поднять эту тему, потому что именно об этом Джордж жаждет говорить больше всего.

Глава 6

На развалинах замка

О болезни Джорджа мы знали с самого рождения. Мне было девять, и мама с папой уже давно хотели еще одного ребенка. Холодным ноябрьским днем 1943 года, когда Европа была охвачена войной и над Ватиканом разрывались бомбы, у мамы неожиданно отошли воды. Добираться до роддома времени не было, и ребенок появился на свет прямо в родительской спальне.

Это был мальчик! Чудесный мальчик с пронзительно-голубыми, как два маленьких океана, глазами.

Но он был какой-то очень мягкий, как будто даже… вялый. Не такой, как другие дети, которые всем телом извиваются и сучат своими маленькими ручонками.

Его слабые легкие и щуплое тело, слабые ноги и руки стали причиной бесчисленных визитов врачей в наш теплый дом, и все они выносили один и тот же неутешительный приговор. Виной всему сердце Джорджа. Сделать ничего нельзя. Циркуляция крови нарушена. Сердце не справляется. Доктора осматривали Джорджа, щупали его, слушали, брали анализы, отправляли на рентген – чтобы затем покачать головой и сообщить маме с папой, что он едва ли доживет до своего пятого дня рождения.

Но ему исполнилось пять лет, а потом и шесть, и семь, и, наконец, восемь.

Вся жизнь Джорджа протекала внутри дома и не выходила за пределы кухни, кладовой и сада. Лишь изредка, когда позволяло его самочувствие, мы предпринимали вылазки в деревню, чтобы сходить в церковь или устроить пикник. Чем будем заниматься, тоже решали в зависимости от того, как Джордж себя чувствовал. В те дни, когда ему становилось лучше, мы, усадив его в коляску, отправлялись в долгие прогулки. Когда Джордж чувствовал себя плохо, он оставался в постели, много спал, читал или слушал, как ему читают. Никогда нельзя было угадать, что принесет завтрашний день, но особенно тяжко приходилось зимой. Мороз ледяной хваткой стискивал слабые легкие Джорджа, из-за чего он почти не выходил на улицу. Поэтому я была вдвойне благодарна истории про Нарнию: она, как и все его любимые рассказы, помогала ему сбежать за пределы четырех стен, – хотя бы мысленно. Зима была временем книг о приключениях и путешествиях, странствиях и загадках: «Заколдованный лес», «Джек и бобовый стебель», «Винни-Пух», «Маленький лесной народец», «Ветер на Луне».

Горы книг.

Горы приключений.

Я бы, разумеется, не стала читать ничего из этого. Но меня грела мысль, что эти истории помогают Джорджу.

Иногда, войдя в его комнату темным зимним вечером, я обнаруживала, что он перетащил кресло, обычно стоявшее у кровати, к окну, и, взобравшись на него, стоит, уткнувшись носом в запотевшее стекло. В такие мгновения особенно отчетливо ощущалось, что Джордж, хоть и находится с нами, живет в своем собственном мире. Что наполняло его: мысли о приключениях, печаль или радость, ласка и забота, – я так и не смогла понять наверняка. То, что Джордж видел за окном, будь то зимний пейзаж или собственные фантазии, принадлежало лишь ему одному.

Когда мне исполнилось семнадцать, я поступила в Оксфорд. Стипендию мне обеспечила теория относительности Альберта Эйнштейна – он трижды приезжал в наш университет. Все его формулы были мне понятны, как день. Уравнения Эйнштейна перевернули мир, и я хотела стать частью этого нового мира, в котором все тайны мироздания можно объяснить с помощью цифр и расчетов.

Но книги? Книги я читала ради Джорджа. Книги занимали его ум и, полагаю, поддерживали в нем жизнь, пока он медленно оправлялся после очередного обострения. Сказки и истории помогали Джорджу почувствовать себя другим человеком, другим ребенком, другим существом. Он мог вырваться из постели и, оставив подушки с одеялами, взлететь прямо к звездам, мог рычать, как лев, или, нырнув в прохладный быстрый поток, плавать в реке, как рыба. Мама все понимала и была не против, а вот папа сказок не любил.

Я любила папу всем сердцем, но Джорджа я любила больше. Может быть, мысль о неизбежной потере заставляет нас любить яростней и неистовей. Конечно, жизнь так или иначе состоит из потерь, но в случае с Джорджем предчувствие скорой утраты ощущалось буквально в каждой комнате, в каждом вдохе, на каждом семейном празднике.

Тем декабрьским вечером, когда я рассказала Джорджу вторую историю мистера Льюиса, стемнело почти мгновенно. Вот золотые лучи закатного солнца еще падают на подоконнике – и вдруг за окном уже стоит безлунная, темная, зимняя ночь.

Пока родители обсуждали дела, я вернулась в комнату Джорджа. Он не спал – снова читал книгу, в которой четверо ребят ехали по лесу верхом на льве. «Лев, Колдунья и платяной шкаф». Я забралась в мягкую кровать и устроилась рядышком с Джорджем, чтобы не сидеть на неудобном стуле.

– Скоро мама придет и напомнит про молитву, – сказал он. – У нас мало времени.

– С такими историями нельзя торопиться, – я старалась говорить низким голосом, немного нараспев. – Однажды в платяном шкафу, не так давно… – Я оторвалась от блокнота и искоса посмотрела на Джорджа.

– И неподалеку отсюда… – продолжил он за меня, и мы оба засмеялись.

* * *

Джордж смотрел на сестру и слушал, а она продолжала читать рассказ, записанный в черном блокноте. Мэгс такая красивая, и он знает, что свет, которым горят ее глаза – это ее любовь к нему. И ему кажется, что пока он его видит, у них все будет хорошо, – что бы ни случилось.

– Итак, сейчас 1908 год, мы по-прежнему в Белфасте, в Литл Ли – фамильном доме Льюисов. Джеку уже почти десять, а Уорни – двенадцать.

Мэгс любит факты и точность в деталях, но воображение Джорджа уже перенесло его в Ирландию, которую он знал только по фотографиям и рассказам взрослых. Вот маленький мальчик стоит на коленях у кровати в комнате с большим широким окном-порталом в туманную ночную мглу.

«Господи, пожалуйста, спаси мою маму. Спаси ее. Пусть она поправится. Я не могу жить без нее».

Джек стоял на жестком деревянном полу, колени у него ныли. Он крепко-крепко зажмурился, повторяя молитву снова и снова.

В комнату просачивался запах эфира, от которого першило в горле. Джек изнывал от тоски по брату. Никогда прежде он не чувствовал себя так одиноко. Он молился, потому что внизу, на первом этаже, на красивом деревянном столе, где мама обычно раскатывала тесто, резала хлеб или сидела с книгой, – на этом самом столе шла операция. На нем оперировали маму.

Этого просто не может быть.

Это лежит за гранью понимания.

Они говорят, это называется «рак».

Воздух в комнате Джека холодный и прозрачный. Все дрова пошли на поддержание тепла на кухне – обогревать медсестер, которые в своих белых шапочках напоминают лебедей, и врачей с серьезными лицами и страшными металлическими пинцетами и скальпелями.

Уорни учился в Англии, когда у мамы начались головные боли. Вскоре суета, охватившая дом, превратилась почти в панику, когда из комнаты в комнату сновали люди в белых халатах. Дедушку, который раньше жил в спальне наверху, пришлось перевезти в дом престарелых, поскольку дочь была больше не в состоянии ухаживать за ним.

Если дедушка прав, то Бог услышит молитвы Джека и спасет маму. Джек изо всех сил старался представить ее добрую улыбку на круглом лице. Он представлял, как мама поправится и на каникулах они отправятся на море или в замок Данлюс; как они поедут в Лондон, чтобы снова увидеть огромных львов на Трафальгарской площади; как она будет проверять, выучил ли он домашнее задание по латыни, или читать ему вслух.

Он представлял ее живой. Все остальное было не важно.

Она чем-то болела – вот и все, что он понимал о происходящем. Но Джек тоже болел, много раз, и каждый раз он выздоравливал, и все было хорошо. И с мамой не может быть по-другому.

Джеку казалось, что мир переворачивается и земля уходит у него из-под ног.

Тишина обрушивалась на него, обдавая ледяной волной. Поднявшись с пола, Джек юркнул под холодное шерстяное одеяло и, прижавшись спиной к дубовому изголовью, замер в ожидании хороших новостей. Он натянул одеяло по самый подбородок и уставился в окно. Сердце гулко билось в груди. Он представил себя в объятьях мамы – живой и здоровой.

Может быть, сила молитвы и воображения спасет ее? Может быть, если мама останется жить в его фантазиях, то она будет жива по-настоящему? Это не может не сработать.

Джек мог выдумать целый мир, вроде Самшита, который они создали с братом, – но если там не будет Мамы, то какой в этом смысл?

Забывшись на мгновение, Джек погрузился в воспоминания. Перед ним на скале возвышались зубчатые руины замка Данлюс, которые они с Уорни видели два года назад, когда ездили с мамой в город Каслрок.

Поезд набирал скорость, направляясь на самый север Ирландии, и мерный стук его колес незаметно убаюкивал братьев. За окном пролетали сельские пейзажи и очертания городов: маленькие трубы, из которых шел дым; церковные шпили, устремленные в небо; овцы с грязной шерстью и фермеры, которые из-за заборов и изгородей махали проезжающим мимо пассажирам.

Джек и Уорни – оба в неудобных дорожных костюмах – сидели напротив мамы, которая была одета в бледно-голубое платье с кружевным воротником. На голове она носила темно-синий завязанный лентой капор. Темные локоны почти касались плеч. Она постучала пальцем по столику, на котором лежали раскрытые тетради мальчиков.

– Давайте покончим с этим до прибытия в Каслрок.

Джек оторвался от сельского пейзажа.

– Ну мам, сейчас же лето. Хватит уроков.

Она покачала головой со строгой, но доброй улыбкой. Джек и Уорни взяли каждый свою тетрадь и стали переводить новые слова и вставлять их в пропуски. По правде говоря, латынь Джеку нравилась, и греческий тоже, но смотреть в окно на деревенский пейзаж Ирландии и сочинять новые истории о Самшите ему нравилось больше.

– Почему уроки должны делать мы, а не ты? – спросил Джек у мамы, хотя понимал всю абсурдность своего вопроса еще до того, как начал его задавать.

– Раньше я много училась. Когда вам будет столько же, сколько и мне, то уроки больше делать не придется, – если, конечно, не увлечетесь чем-нибудь настолько, что не сможете оторваться.

Она замолчала, словно на мгновение перенеслась куда-то в совершенно другое место, но вскоре вернулась к сыновьям.

– Я тоже всегда любила читать, как и вы. И мне всегда нравилось учиться чему-то новому.

Джеку раньше и в голову не приходило, что мама тоже когда-то училась в школе.

Уорни оторвался от тетрадки, в которой что-то писал убористым почерком.

– Где ты училась?

– В Куинз-колледж, – ответила она, приподняв голову. – Я изучала математику и физику.

Уорни ахнул от удивления.

– Математику и физику?

Джек уставился на маму, на ее милую улыбку, теплые карие глаза и тонкий нос и впервые задумался о том, как она выглядела и как себя вела в его возрасте.

Это было удивительно.

Наблюдая за отцом и его серыми буднями, Джек пришел к выводу, что никогда в жизни не хотел бы повзрослеть. Но в тот момент он на секунду представил свою молодую маму в колледже, и это вселило в него надежду на то, что взрослая жизнь может быть по-своему интересной.

– Но ты же говорила, что была писательницей, – возразил Джек.

– Человек вовсе не обязан заниматься только одним делом. В мире полно всего интересного.

– Я бы так не смог, – рассмеялся Джек, и следом Уорни.

– Что ж, я смогла.

– И о чем ты писала? – спросил Джек.

– Мне нравилось сочинять рассказы. Перед свадьбой мы с твоим отцом писали друг другу много писем, и я отправляла ему свои наброски. И так, мои дорогие мальчики, я влюбилась в него, – поскольку он всерьез воспринимал меня и мое творчество. Он был очень добр.

– Отец когда-то был добрым? – воскликнул Уорни, разинув рот от удивления.

Мама рассмеялась. Джек обожал ее смех и всегда старался ее развеселить.

– Очень добрым, – ответила она. – Твой отец писал прекрасные письма, в которых всегда хвалил мои рассказы. Даже заставил отправить их в издательство. Что-то даже опубликовали в «Домашнем журнале». Что же это был за рассказ…? – Она чуть подалась вперед и заговорила завораживающим голосом, какой бывает у истинных рассказчиков мифов и легенд. – Он назывался «Принцесса Розетта».

Джек отложил карандаш и серьезно заявил: – Я хочу его прочитать.

Мама засмеялась еще сильнее.

– От тех времен ничего не осталось. Не знаю, что именно случилось во всей этой суматохе с переездами, но… ваш отец его читал. Джекси, я понимаю, что ты видишь в нем лишь сурового отца, который не способен тебя понять, но на самом деле у него доброе сердце, и тот серьезный подход, с которым он решает по-настоящему важные вещи, заставил меня в него влюбиться.

Джек уставился на маму. Мысль о том, что можно влюбиться во что угодно, кроме природы и сказок, была для него такой же непонятной, как принцип движения планет. Оставшийся путь до Каслрока с его пляжами и ленивыми буднями они проделали в тишине.

Одним пасмурным и ветреным днем Джек и Уорни поднялись вместе с мамой к замку Данлюс, возвышавшемуся над Белфастом, – это крайняя северная точка Ирландии. Еще когда Джек стоял внизу и смотрел на замок на изумрудно-зеленом холме, у него захватило дух. Время буквально остановилось, и все вокруг замерло. Джека непреодолимо тянуло к этим каменным стенам и полуразрушенным башням, некогда пронзавшим облака.

Странная тоска, которая до этого ни разу не мучила Джека по-настоящему, вдруг ледяной волной окатила его с ног до головы. Замок со сторожевыми башнями по углам возвышался над морем, зубчатые стены словно вырастали из-под земли. Под каменным мостом, изогнувшимся над ущельем, вполне могли бы прятаться и огры, и драконы, готовые при первом удобном случае напасть на королевство. И лишь храбрейшие из храбрых могли дать им отпор. Внизу с шумом разбивались о скалы морские волны. В небе, раскинув крылья, висели две чайки. Внизу, в лужицах воды, оставшейся в скалах после прилива, отражалось облачное небо, и все вокруг было пропитано резким запахом морской соли.

– Уорни, – позвал брата Джек, – ты только посмотри.

Тот оглянулся, и вместе они принялись сочинять, с кем здесь сражались рыцари и короли, как они приходили спасать принцесс и какие опасные приключения ждали их в землях этого королевства.

* * *

– Мэгс! – Джордж так внезапно воскликнул посреди рассказа, что его сестра едва не выронила тетрадь.

– А? С тобой все в порядке? – спросила она и потрогала его лоб.

Почему всегда лоб? Почему именно от него взрослые пытаются добиться ответа на все свои вопросы?

– Замок… – с придыханием заговорил Джордж. – Этот замок в Ирландии… это Кэр-Паравэль? Он существует?

Мэгс сделала глубокий вдох и приобняла брата.

– Замок Данлюс – существует. Но тот ли это самый замок из книги мистера Льюиса – я не знаю.

– Его мама… какая безнадежно грустная история. Он выжила?

– Я еще не закончила рассказ, Джордж.

– Не уверен, что хочу знать, чем все закончится. Хочу, чтобы с мамой Джека все было хорошо. Она ведь поправится?

– Хорошо, давай на этом остановимся, если хочешь.

Мэгс лукаво улыбнулась. Джордж обожает эту улыбку – она словно говорит, что сестра сделает все, что он попросит, и ей наперед известно о всех его желаниях.

Джордж выпрямился. Мысли о маленьком Джеке Льюисе и его старшем брате как будто исцеляли его больное сердце. Он должен узнать, что произошло дальше, даже если там случилось что-то ужасное.

– Мэгс, – он выдохнул и сильнее прижался к ней. – В любой истории всегда есть темная и страшная глава. Может, сейчас мы именно на ней. Но за черной полосой всегда идет белая.

Джордж взял ее за руку.

– Продолжай. Что там дальше?

* * *

Молитвы Джека сработали, по крайней мере, так ему показалось, потому что пару недель после операции мама лежала в постели и восстанавливала силы. Одним мартовским днем, когда Уорни приехал домой на выходные, они с Джеком пришли к ней в тихую спальню.

– Мама, – сказал Уорни, – если мы будем усердно молиться, Бог исцелит тебя. Мы молимся каждый день.

Мама лежала на подушках: ее лицо было таким бледным, а губы такими тонкими, что Джеку становилось страшно, когда он смотрел на нее слишком долго. Он хотел только слышать голос.

– Бог не всегда отвечает на наши молитвы, – ответила она сыновьям. – Есть вещи в Его великом замысле, которые мы понять не в силах.

Джек подошел ближе к кровати и, вздернув подбородок, с вызовом в голосе произнес:

– Если в Его замысел не входит тебя исцелить, то это не настоящий Бог.

– Ох, мои дорогие, у меня для вас кое-что есть. – Она медленно приподнялась и, наклонившись, взяла с прикроватной тумбы две Библии. – Вот, возьмите их и храните всю свою жизнь.

Джек и Уорни взяли из ее рук толстые книги в гладких кожаных переплетах и с шелковистой рисовой бумагой.

– Спасибо, мама, – в унисон сказали братья, но Джек тут же осознал, что говорят они не со своей мамой, ведь эта больная женщина, прикованная к постели, просто не могла ею быть. Их настоящая мама никогда не лежала в кровати целыми днями – она учила их латыни и греческому. Играла с ними на улице. Ходила с ними на море, гуляла по замкам и по горам.

Она бы ни за что не стала так долго лежать в постели и никогда бы не подарила им Библии в знак утешения.

Мама смотрела на сыновей. Со слезами на глазах она взяла их за руки.

– Мальчики, мы должны спросить себя… Мы должны… – Она замолчала и закрыла глаза. – Что мы сделали для Бога?

Мальчики стояли неподвижно и держали маму за руку до тех пор, пока не пришел отец и не выгнал их из спальни. Вряд ли у кого-то был ответ на ее вопрос.

Всего через несколько дней, двадцать третьего августа – в день рождения отца – Джек проснулся посреди ночи от того, что у него нестерпимо ныл зуб. Он не мог думать ни о чем, кроме пульсирующей боли и жара, и, забывшись, по привычке позвал маму.

Дверь спальни распахнулась, но на пороге стоял отец. В его облике было что-то пугающее, тревожное. Отец присел на край кровати Джека. В обычные дни склонный к меланхолии, сейчас он был сильно взволнован, от него пахло потом.

– Джекси, твоя мама очень больна.

Джек сел в кровати.

– Я тоже! Пусть она придет ко мне!

– Нет, сынок. У нее все куда серьезней. Я хочу, чтобы ты держался, как настоящий мужчина. Не кричи, пожалуйста. Нам всем сейчас очень непросто.

Папин голос звучал совсем по-другому, как-то безжизненно.

Джек плюхнулся на подушку, с трудом сдерживая слезы. Лицо нестерпимо пылало, боль пульсировала в висках, и все его мысли были только о маме: о том, что ей нельзя болеть, ведь все в мире, абсолютно каждый шаг, все зависело от нее.

Но она уходила от них, несмотря на то что была так нужна Джеку, и душа покидала ее измученное тело.

На следующее утро мир семьи Льюисов в одно мгновение рухнул.

– Ваша мама отправилась к Богу на небеса. – Уорни и Джек слушали отца, прижавшись друг к другу, и не могли поверить в то, что он говорил. – Она покинула нас. Вам нужно попрощаться с ней.

– Попрощаться? – отпрянул Джек. – Нет. Ни за что. – От беспомощности перед неумолимой утратой у него задрожали губы. Начни он начал плакать, слезы было бы не остановить.

Отец наклонился и, упершись руками в колени, посмотрел младшему сыну прямо в глаза.

– Вы должны зайти в комнату и попрощаться.

Уорни расправил плечи, словно защищая брата и себя самого.

– Нет!

– Сейчас же. – Альберт указал на дверь, и братьям пришлось подчиниться.

Несколько часов спустя, когда друзья и члены семьи собрались в гостиной Литл Ли и начали перешептываться между собой, как будто смерть оправдывала сплетни, Джек в поисках утешения сбежал от всего на кухню, к Лиззи. Озираясь в поисках няни, он увидел календарь, висевший на оштукатуренной стене, – календарь, который до этих пор отсчитывал дни беззаботной жизни, а теперь отсчитывает недели и годы, которые они проведут без мамы. Он прочел цитату из «Короля Лира» за 23 августа 1908 года:

…должен каждый

Терпеть, являясь в мир и удаляясь:

На все – свой срок.

Джек уставился на эти строки, знакомые по урокам литературы, – самые правдивые строки из всех, которые он когда-либо читал.

И он заплакал по ушедшей маме.

* * *

Мэгс закрыла записную книжку. Джордж покачал головой, вытирая слезы.

– Бедный, бедный Джек! Можешь представить, каково ему было, Мэгс?

– Нет, Джордж, не могу. Когда мистер Льюис дошел до этого места, я разревелась прямо у него в гостиной, утирая слезы его хлопковым платком.

Он взял сестру за руку.

– Все в порядке, Мэгс. Это только одна глава, а не вся история.

Хотя Мэгс наблюдала за ним, и он это прекрасно чувствовал, Джордж все же закрыл глаза. Он очень устал и хотел поскорей представить себе все то, что только что услышал. Подумать о мистере Льюисе, потерявшем часть себя и позднее сотворившем нечто по-настоящему удивительное.

Джорджу нужно все переварить.

Он мечтал поскорей забраться в шкаф и наблюдать, как услышанное по крупицам складывается в одну картинку. Он не желал менять жизнь писателя – лишь посмотреть, как она преобразится в ту историю, где есть снег, белая колдунья и лев, чей глубокий и раскатистый рык, успокаивающий и устрашающий одновременно, зовет и манит Джорджа даже во сне.

Глава 7

Видеть другими глазами

Оксфорд в середине зимы по-своему прекрасен. Пики каменных башен поблескивали на солнце, а ветер налетал резко и неожиданно. В полдень я решила прогуляться до Килнса, выбрав живописный маршрут длиной в две с половиной мили и пролегающий по извилистым дорожкам Оксфордшира. Если пожилой человек с тростью способен проделать такой путь, то и мне он по силам.

Остановившись на мосту Магдалины, за которым река Чаруэлл разделяется надвое, я посмотрела вниз на бурлящий поток. В это холодное утро вокруг не было ни единой души; обледеневшие берега, припорошенные снегом, искрились на холодном солнце. Чуть поодаль темнели березы и ольхи, казавшиеся в своей наготе, без пышной листвы, особенно тонкими и высокими. Слева от меня горделиво и величественно возвышалось многовековое каменное здание, где располагался Магдален-колледж. Рыжевато-коричневые деревянные ворота с коваными петлями были заперты. Глядя на это здание, я была почти готова поверить, что его строили в те далекие времена, когда из-за любого угла вдруг мог, хлопая крыльями, вылететь огнедышащий дракон.

Это все из-за Джорджа. Из-за него я стала видеть сказочные сюжеты там, где раньше ничего не замечала. И теперь мои мысли все чаще были заняты книгой мистера Льюиса и львом.

В глубине души мне так и хотелось ворваться в эти ворота, взбежать по каменным ступеням на самый верх башни, как это делали мальчики-хористы первого мая, и увидеть весь Оксфорд с высоты птичьего полета, выплескивая попутно свое негодование по поводу смерти, болезней и вопиющей несправедливости от того, что девушек не принимают в этот колледж.

Но вместо этого я тихо прошла мимо ворот, миновала мост через реку и побрела вдоль покатых холмов в сторону поместья профессора, спрятав руки в теплых красных варежках поглубже в карманы шерстяного пальто. Я вжала голову в плечи, спасаясь от дующего в лицо ветра, грозившего вот-вот сорвать с меня синюю шапку, которую мама связала прошлой зимой. Всю дорогу в голове неотступно крутились мысли о Джордже.

Я представила, как он лежит в теплой постели, готовый отдать все на свете за возможность встретиться с писателем в его доме. Его не испугали бы ни долгий путь по сугробам, ни ветер, от которого слезятся глаза, ни мороз, кусающий путника за нос и щеки.

Если бы я могла подарить Джорджу что угодно, то, кроме здорового сердца, я бы подарила ему ответы на вопросы о Нарнии. Сегодня за чашкой чая мистер Льюис и Уорни – которого, как оказалось, вдобавок звали майором, потому что он отставной военный, – поделятся со мной еще одной историей. Я приготовилась слушать, но при этом пообещала себе, что ради Джорджа обязательно узнаю еще кое-что, что-то столь же важное и неоспоримое, как жестяная банка со мхом, которую Уорни подарил Джеку.

Тут я вдруг вспомнила о грядущих экзаменах. От одной мысли об этом спина сразу заныла так, как будто за плечами у меня висел неподъемный рюкзак с учебниками.

– Мэгс!

Чей-то голос выдернул меня из размышлений и вернул в реальность; от неожиданности я поскользнулась на обледенелом тротуаре, но успела схватиться за балюстраду. Я обернулась и увидела, что ко мне кто-то приближается. Этим кем-то оказался Подрик, мальчик, с которым я и Делия, моя соседка по этажу, познакомились в одном пабе. Он изучал литературу и философию в Магдален-колледже. Больше я ничего о нем не запомнила, хотя мы минут пять неловко пытались поддерживать разговор. У него была девушка; мы как-то повстречались, но ее имя тут же вылетело у меня из головы. Она ничем не отличалась от остальных девушек с волосами, собранными в гладкий хвост, и красной помадой, на которых я никогда не буду похожа.

Подрик выбежал из боковых ворот и устремился ко мне, на ходу застегивая пальто и натягивая шерстяную кепку на непослушные рыжие кудри. Из-за его появления я разволновалась, хотя прекрасно понимала, что это было за волнение. Глупое, ненужное волнение.

– Мэгс!

– Привет, Подрик.

Я кивнула с безразличным видом. Я тороплюсь.

– Ты запомнила, как меня зовут! – широко улыбнулся он, словно ему только что подарили подарок. – Куда направляешься? – Он резко остановился рядом со мной. – Не хочешь выпить со мной по пинте? – Акцент выдавал в нем выходца из Северной Ирландии, ровно как и дерзкая улыбка, которая словно бы бросала вызов миру, в котором он всегда добивался своего.

– Спасибо за приглашение, но я не могу. У меня встреча с преподавателем.

Подрик оглянулся через плечо, потом снова посмотрел на меня.

– В таком случае, ты идешь не в ту сторону.

Я рассмеялась.

– Я иду к нему домой.

– Звучит слегка неприлично. – Он шутливо поморщился.

Я покачала головой. От этого намека, пусть он и сказал это в шутку, я залилась краской.

– Нет, что ты, ничего подобного. Я иду домой к мистеру Льюису и его брату Уорни. Они пригласили меня на чай. Он даже не мой преподаватель; он просто рассказывает мне истории. Долго объяснять.

Я вытерла нос тыльной стороной варежки, обреченно подумав, что Подрик наверняка видит во мне серую мышь-заучку, которая вечно копается в своих цифрах.

– Расскажешь, если я тебя провожу? Очень хочется послушать. Люблю долгие объяснения.

– Буду рада твоей компании, – честно ответила я.

Мы неторопливо перешли через мост Магдалины и свернули с Хай-стрит на Плейн-стрит. Подрик шел рядом, так близко, что мог бы случайно соприкоснуться рукавами. Но, разумеется, ничего такого не произошло.

– Знаешь, – начал он, еще не успев как следует отдышаться, – он занимается со мной английской литературой.

– Он твой репетитор? И как он тебе?

Я замолчала, и в этот момент двое мальчишек, несущихся по улице, врезались прямо в нас. Мы еле устояли на ногах; Подрик подхватил меня, чтобы я не потеряла равновесие. От его прикосновения я буквально утратила дар речи. Но мне не давал покоя внезапно возникший вопрос: общается ли мистер Льюис с Подриком иначе, чем со мной? В сердце на секунду вспыхнуло что-то вроде ревности, но ее тут же заглушило любопытство.

Мы вышли на перекресток, где нужно было пересечь улицу Сент-Клементс. Убедившись, что дорога свободна, Подрик протянул мне руку и кивнул в сторону тротуара напротив. Эти знаки внимания, простые, но такие приятные, подкупали. Мы ускорили шаг, и он непринужденно продолжил разговор, как будто мы его и не прерывали.

– Он настоящий гений. И всегда такой серьезный, пока не выдаст что-нибудь невозможно остроумное. Некоторые зовут его тираном, но большинство его обожает. Он требовательный. Терпеть не может дураков, поэтому не все с ним ладят. Но если ты правда хочешь научиться понимать книги, то лучшего преподавателя не сыскать.

– Ну, рассказчик он действительно прекрасный, – ответила я. – Я была у них дома, хотела кое-что спросить, а потом…

Тут я осеклась, но пауза продлилась недолго: открытая, широкая улыбка Подрика помогла мне отбросить последние сомнения, и я решилась рассказать ему про брата и его просьбу, хотя до этого не говорила об этом никому.

Мой рассказ растянулся на несколько кварталов. Когда мы дошли до Хэдингтон-Роуд и я закончила свое повествование, Подрик шумно выдохнул, как будто всю дорогу говорил он, а не я, и выдал тихое озадаченное «ого».

– Наверное, глупо собирать истории из чужой жизни. Но это все, что я могу сделать для брата.

– А ты читала другие произведения мистера Льюиса? – поинтересовался Подрик.

Наши фразы превращались в белый пар и растворялись в холодном полуденном воздухе.

– Нет.

– Они тоже очень интересные. «Письма Баламута» и «Расторжение брака». Еще есть «Космическая трилогия» и книга про льва, конечно же, – сейчас про нее все говорят, потому что когда-то мистер Льюис был атеистом.

От удивления я остановилась как вкопанная.

– Мистер Льюис был атеистом?

– Да, представь себе.

Подрик довольно заулыбался, заметив мое искреннее изумление. Сняв шерстяную кепку, он принялся приглаживать непослушные кудри. Я стала оправдываться.

– Ну, я практически ничего о нем не знаю. Я занимаюсь физикой, а не сказками. До тех пор, пока брат не обратился ко мне со своей просьбой, я ничего не знала о мистере Льюисе, кроме его имени.

– Может, это даже к лучшему. Возможно, тебе нужно знать о мистере Льюисе только то, что он сам тебе расскажет.

Я молча пожала плечами, которые, как и шея, ныли после долгих часов, проведенных за книгами в тишине библиотеки Бодли.

Подрик широко улыбнулся, весь в предвкушении.

– Расскажешь мне потом, что он тебе поведал? Расскажешь его истории?

– Тебе вряд ли будет интересно, – ответила я, заглянув в его зеленые глаза, запомнившиеся мне еще с нашей первой встречи. В тот вечер Делия потащила меня с собой в паб, потому что у нее был день рождения. Все кончилось тем, что мне пришлось под руку вести ее домой: она выпила лишнего и то и дело спотыкалась.

– Почему это? Почему мне будет неинтересно?

– Эти истории не про Нарнию. Каждый раз, когда я спрашиваю, откуда взялась Нарния, они с братом делятся со мной воспоминаниями из детства. Ты знал, что его мать умерла, когда ему было девять? Просто ужасно.

– Возможно, так он отвечает на твой вопрос, только ты пока этого не понимаешь.

– Уверена, так и есть. Он не из тех, кто попусту тратит свое время. Даже тапочки до конца не надевает.

– В Нарнии дети живут без родителей, да?

– Да, их разделила война…

Подрик улыбнулся.

– В каждой сказке есть доля правды.

Я кивнула, не совсем понимая, к чему он клонит: мне не хотелось прерывать разговор и расставаться; и пускай у него уже есть девушка – длинноволосая блондинка с очаровательным звонким смехом, способным отправить всех мальчишек в бар за еще одним бокалом сидра для нее, – мне все равно приятно его внимание.

– Мне пора, – сказала я. – Приятно было повидаться. Спасибо за компанию.

Подрик кивнул на прощание и пошел назад так же быстро, как шел мне навстречу на мосту. Я смотрела ему вслед. Сделав несколько шагов, он обернулся и заметил, что я провожаю его взглядом. Он помахал мне рукой и улыбнулся. Благодаря небеса, что он не видит мои пунцовые от смущения щеки, я пошла дальше.

До Килнса оставалось каких-то полмили, и в назначенное время я уже подходила к дому Льюисов. Миновав коварную наледь, я очутилась у знакомой зеленой двери и постучалась.

Открыл Уорни. Меня обдало теплым воздухом, и я почувствовала, как начинает постепенно оттаивать замерзшее лицо.

– Входите, входите!

Его голос эхом разнесся по всему дому. Зайдя внутрь, я сняла пальто, варежки и положила все на скамью в коридоре, где в общей куче лежали остальные вещи.

– Здравствуйте, мисс Девоншир. Мой брат немного запаздывает. Предлагаю подождать его в гостиной и выпить пока по чашечке горячего чая.

Висевшие на крючках пальто и шляпы казались с моего ракурса призраками своих хозяев; запах дров и табака создавал атмосферу уюта. Я улыбнулась и последовала за Уорни в гостиную.

– Чай уже готов, – сказал он.

Я уселась, скрестив ноги, в знакомое кресло, потертое и мягкое, стараясь выглядеть самой что ни на есть воспитанной дамой в доме ученых мужей. Поднос со всеми чайными принадлежностями, кроме дефицитного сахара, стоял на деревянном столе. Рядом стояла коренастая женщина. Она с улыбкой повернулась ко мне; растрепанные седые волосы торчали во все стороны, а левый передний зуб смотрел слегка вбок.

– Здравствуйте, мисс Девоншир. Приятно с Вами познакомиться. Меня зовут миссис Шаркинс.

Забыв о правилах приличия, я чуть не прыснула со смеху – так ей подходило это имя.

– Я тоже очень рада знакомству, – ответила я вместо этого. – Большое спасибо за чай, мэм.

Она улыбнулась и взглянула на Уорни.

– Какая воспитанная девушка. Желаю вам хорошо провести вечер.

С этими словами она исчезла в дверном проеме и отправилась на кухню греметь кастрюлями и сковородками. Внезапно в гостиной абсолютно бесшумно появился мистер Льюис.

На нем была та же одежда, что и в прошлый раз: твидовый пиджак с заплатами на локтях и толстый свитер под ним. Изо рта торчит трубка, дым от которой поднимается и растворяется на уровне его лукавых карих глаз.

– Прошу прощения за опоздание, – сказал он. – Навещал Минто в больнице.

– Минто? – удивилась я, пытаясь вспомнить, упоминал ли раньше мистер Льюис это имя.

– Миссис Мур. Скоро я про нее непременно расскажу, – заверил он меня и опустился в кресло. – Но не сегодня.

Я улыбнулась: значит, сегодняшняя история далеко не последняя.

Когда все расселись, взяв себе по чашке очень крепкого чая, мистер Льюис с улыбкой повернулся ко мне.

– Итак, на чем мы остановились?

Слова стремительным потоком хлынули из моих уст.

– Вы не обязаны рассказывать мне так много историй. Сейчас предрождественское время, и у вас, наверное, куча работ, которые надо проверить… и… может быть, вы дадите мне одну подсказку, поделитесь одним фактом, который я могла бы передать Джорджу. Он так увлекся Самшитом, что попросил меня привезти ему альбом и пенал с цветными карандашами.

– Как замечательно! – воскликнул Уорни.

Мистер Льюис положил трубку на поднос.

– Дать подсказку? Поделиться фактом, который раскроет происхождение Нарнии… – голос преподавателя стих. – Не могли бы вы напомнить, что вы изучаете?

– Математику и физику, сэр.

Оба брата отреагировали одновременно.

– Ах, да!

Мистер Льюис подался вперед.

– Благодаря историям я вижу другими глазами, воображаю другим воображением, чувствую сердцами других людей так же, как своим собственным. Истории – не математические уравнения.

– Я понимаю. Но мне не хочется… чтобы мой брат сбегал в мир фантазий… чтобы верил в то, чего заведомо не существует.

Братья переглянулись, словно уступая друг другу право объяснить, насколько сильно я заблуждаюсь. Но жизнь бывает такой сложной – уж им ли не знать? Ложная надежда окружает тебя повсюду, а я так хотела подарить Джорджу веру и надежду – без обмана, сулящего лишь разочарование.

Я продолжала сидеть молча.

– Мисс Девоншир, – начал мистер Льюис и выглянул в окно, словно бы слова, которые он пытался отыскать, разгуливали где-то по сонливому зимнему саду. – Вера в силу фантазии и воображения – это не бегство от реальности.

– Почему?

Кажется, мы подобрались к важной теме.

– Хорошие истории знакомят нас с чудесами. Законченная история, как это ни парадоксально, помогает нам наслаждаться реальной жизнью. Таким образом, мы возвращаемся в реальный мир с еще большим удовольствием. И он приобретает новый смысл.

– Да, – подхватил Уорни, – истории позволяют нам абстрагироваться от самих себя и взглянуть на реальность под другим углом. Так расширяется наше понимание мира.

Я настолько прониклась важностью этих слов, что по рукам и шее побежали мурашки. Я поняла, что фантазия и воображение необходимы нам не только для бегства от реальности. Отрекаться от них безрассудно. Я по-прежнему молчала в ожидании продолжения.

Мистер Льюис кивнул Уорни.

– А писал и читал я еще и потому, что ничего не смыслил в математике. – Он снова посмотрел на меня. – Даже, можно сказать, был полным бездарем. Во время учебы в ужасной школе Белзен Старик жестоко наказывал меня в том числе из-за нее.

У меня возникло непреодолимое желание обнять мистера Льюиса, но, по всей видимости, он был не большим любителем объятий. Хотелось прижать руку к его сердцу и узнать, все ли у него хорошо, но вместо этого я проговорила:

– Как вы пережили столько ужасных вещей?

Он посмотрел на меня, подбирая правильные слова.

– Кошмарных, – добавила я.

Он улыбнулся.

– В семнадцатом веке жила одна мистическая проповедница Юлиана из Норвича. Слышали о ней?

– Да, сэр.

– Она написала много прекрасных строк, но есть одна, которая разошлась по всему миру: «Всё будет хорошо, и всё будет славно, и всякое, что случится, обернется во благо».

– Я не очень в это верю, сэр. Ведь каждый день случается столько бед.

– Да, случается и будет случаться, и тем не менее, все будет хорошо.

Глубоко в душе я понимала, что это правда, хотя сомнение подтачивало эту веру. Я продолжала слушать, боясь, как бы случайное действие или слово не заставили мистера Льюиса замолчать.

Рассказывая мне эту часть своей истории, братья постоянно переглядывались, словно узнавая друг у друга, все ли в порядке.

Глава 8

Изгнание

Подготовка к экзаменам двигалась вяло: после визита к мистеру Льюису и от мыслей о Джордже голова просто кипела. Привычную концентрацию на цифрах и расчетах нарушали новые истории и мысли о Подрике.

Со времени той встречи прошло четыре дня, и Подрик уже дважды оставлял в моей комнате записку с приглашением выпить по пинте пива, – на оба раза я ответила отказом. Не потому, что не хотела видеться с ним или слоняться по пабам с его друзьями, а потому, что не могла прийти в себя. К тому же, мне такие развлечения особенного удовольствия не доставляли. Я не знаю, как вести себя в шумной компании, о чем говорить, что надевать и какую делать прическу. На дворе уже пятидесятые, а мне кажется, что я отстала от современной моды десятилетия на два.

Я села на поезд до Вустера, прихватив покупки из книжного магазина Блэквелла – охапку бумаги и цветных карандашей для Джорджа, сложенных в сумку. На эти покупки ушла вся моя недельная стипендия – и я была рада потратить ее на них.

Добравшись под вечер до дома, я сбросила пальто и пошла греться к маме на кухню. После этого я, взяв заветную сумку, незаметно проскользнула в спальню к Джорджу, надеясь устроить ему сюрприз.

Но в комнате его не было. Может, он убежал в другой конец дома, в мамин кабинет, где громоздились стопки мистических детективов? Иногда Джордж любил устроиться в ее кресле, свернувшись калачиком, и читать.

Но тут я заметила приоткрытую дверцу платяного шкафа. Я осторожно раскрыла скрипучие створки и увидела Джорджа. Он сидел, скрестив ноги, и смотрел прямо на меня, словно ждал, когда его найдут.

– Джорджи-Порджи! – я наклонилась к нему. – Ты снова здесь?

– Мне тут нравится. – Кудри взъерошены, словно их растрепал ветер, пока Джордж играл в лесу. – Здесь темно, тихо и ничто меня не тревожит.

Я показала ему сумку. – Смотри, что я тебе принесла!

Джордж выпрямился и протянул руку. Я отдала ему подарок, но выходить из шкафа он не стал. Расстегнул сумку и заглянул в нее.

– Спасибо! – Глаза, смотревшие на меня, светились неподдельным счастьем. – Я изрисую каждую страницу. Вот увидишь.

– Жду не дождусь!

Взяв с кровати подушку, я кинула ее на пол перед шкафом и по-турецки уселась на нее.

– Но это еще не все.

– Не все?

– У меня для тебя три новых истории.

– Целых три! – он захлопал в ладоши. – Мистер Льюис рассказал, откуда взялась Нарния? Где она находится? Где живет Аслан?

– Нет, так просто он не хочет отвечать.

Джордж кивнул.

– Понимаю.

– Думаю, он хочет, чтобы мы сами во всем разобрались. Собрали ответ по кусочкам, как пазл. Другого объяснения у меня нет.

– Не знаю. – Джордж уставился куда-то в окно, мимо меня. – Мне кажется, он пытается нам сказать, что никакого ответа на этот вопрос нет вовсе.

– Ты уверен?

Я открыла свою записную книжку.

– Давай лучше вернемся к историям, – попросил Джордж и затих.

Он пошире распахнул дверцу шкафа, и теперь мы сидели в свете лампы, стоявшей в другом конце комнаты, и смотрели друг другу в глаза.

* * *

Джордж глядел на сестру и улыбался. Она так трогательно пытается связать все воедино, но ему больше всего на свете хотелось услышать, что произойдет дальше.

– А дальше речь пойдет про школьные годы, – сказала Мэгс. – Он учился в пансионе, и это было время не из приятных.

– Давай, рассказывай скорей!

– Однажды в платяном шкафу, не так давно… – начала она с хитрой улыбкой.

– И неподалеку отсюда, – подхватил он.

И вот, началось. Джордж покинул пределы своей маленькой комнатки, где он сидел в шкафу, и перенесся в библиотеку, сплошь заставленную книгами, окутанную запахом мягкой кожаной обивки кресел и тлеющих в камине дров – о такой библиотеке он всегда мечтал.

Книги были повсюду. В переплетах из кожи и ткани, старые и новые, одни лежали на столах и полках, другие – на полу и даже на стульях. В библиотеке Литл Ли за партой, слишком широкой для маленького мальчика, сидел, склонившись над огромным древним атласом мира, девятилетний Джек. Затертый по краям от частого использования, переплет атласа был обернут в мягкую ткань. Джек листал страницы и улыбался, как будто нарисованные моря и континенты вырастали перед ним прямо из книги.

Дойдя до середины атласа, Джек остановился: Италия.

Проведя пальцем по очертаниям границ города, он громко, на всю библиотеку, произнес: «Нарния». Сделав паузу, он снова произнес, смакуя каждый звук: «Нарния».

Мальчик перевернул страницу.

– Джекси.

Знакомый голос вывел его из задумчивости.

Обернувшись, Джек увидел высокую фигуру отца, который от скорби как будто съежился, потускнел и уже не выглядел таким грозным, однако в тишине библиотеки, где Джек часто искал покоя и уединения, оклик отца звучал строго и жестко.

– Пришла пора тебе тоже отправиться в Виньярд, к брату.

Джек знал, что этот день рано или поздно настанет, но его все равно охватила паника.

– Не пора, – Джек выпрямился, подражая осанке и тону отца, и вздернул подбородок, будто они стояли в зале суда, а не в библиотеке.

– Пора. Тебе это пойдет на пользу.

Решимость Джека стремительно улетучилась, нижняя губа задрожала.

– Но ведь есть же Энни и Лиззи. Я могу учиться дома. И не надо будет никуда… уезжать. Я не хочу уезжать.

– Это дело давно решенное. Мы все уладили, еще когда была жива ваша мать.

С этими словами отец быстро вышел из комнаты, оставив сына сидеть в мягком кожаном кресле. Джек закрыл глаза. Он чувствовал себя беспомощной соломинкой в бурном потоке событий, уносящем его куда-то, где ему совсем не хотелось оказаться.

Так, лишившись мамы и права выбора, Джек сложил свои вещи в дорожный сундук и чемоданчик и отправился навстречу будущему, в новую, неизвестную жизнь. Он понятия не имел, чего от нее стоило ожидать, и наверняка знал только одно: там будет его брат.

Это было большим утешением.

Первым испытанием на пути в Англию стал неудобный – и к тому же невыносимо колючий – шерстяной костюм, который казался Джеку, привыкшему к уютной домашней одежде, по меньшей тяжелым рыцарским доспехом. Всю дорогу до Белфаста Джек, сидя рядом с отцом, задыхался в тугом воротничке, пока их экипаж подбрасывало на каждой кочке. Добравшись до порта, они пересели на большой быстрый паром до Ланкашира.

Стоя на борту судна, преодолевающего волны Ирландского моря, Джек вспоминал, как глядел на гавань из окна на чердаке и мечтал, как когда-нибудь взойдет на большой корабль с высокими мачтами и отправится в великое путешествие. Ему казалось, что тот мальчик по-прежнему сидит на подоконнике, провожая уходящий паром взглядом. От отрывистых звуков английской речи, лишенной ирландской певучести, на душе делалось тоскливо и пусто, а доносившиеся отовсюду голоса пассажиров уже заставляли его чувствовать себя чужим.

Причалив в Ланкашире, путники пересели на поезд с маленькими грязными окошками. Затем последовала пересадка в Лондоне, потом – еще один поезд, на этот раз до города под названием Уотфорд. Ехали молча, тишину нарушал только стук колес. Джек всю дорогу сидел, не двигаясь, и смотрел, как за окном постепенно растворяется знакомый мир, где всегда можно было рассчитывать на мамину поддержку и заботу, а на смену ему приходят покатые холмы, которые сменяются очертаниями промышленного пригорода, за которым снова начинается череда холмов. С каждой пересадкой, с каждым городом, который они проезжали, Джек понемногу прощался с детством.

Теперь он должен был заботиться о себе сам. Пока же вся эта история со школой походила на самую настоящую ссылку.

* * *

Сжимая ручку чемодана, Джек нахмурившись стоял перед школой Виньярд. Она размещалась в унылом и приземистом кирпичном здании, которое глядело на улицы Уотфорда девятью окнами, неравномерно раскиданными по обеим сторонам от входной двери. Над крышей торчали две трубы, но над ними не было ни намека на дымок. С первой секунды было ясно: теплом и уютом тут и не пахло. Когда Джек наконец заставил себя подойти к воротам, сердце у него заколотилось где-то в горле. Даже серые облака, казалось, выглядели особенно зловеще и будто придавливали к земле.

Попрощавшись с отцом, Джек занялся распаковкой вещей. Ему выделили место в безликой общей спальне, где отовсюду разило уборной, сыростью и затхлостью. От отвращения Джека передернуло. Он надел школьную форму, накрахмаленную до хруста. Прошел час. Джек стоял в скупо меблированной холодной комнате – кабинете директора. Сам директор – англиканский священник, к которому следовало обращаться «отец Кэпрон» – за спиной все называли его Стариком, – восседал за деревянным столом. У него были седые волосы, зачесанные назад, высокий лоб, и тонкие, почти бесцветные губы. Толстые, широкие руки лежали перед ним, как два куска мяса на прилавке.

– Ты брат Уоррена Льюиса, не так ли? – директор говорил неровным голосом, скачущим вверх-вниз на каждом слове.

– Да, сэр.

Джек сложил руки за спиной, чтобы не было заметно, что они дрожат. Вот бы Уорни был рядом…

Старик встал из-за стола, и его одутловатое, рыхлое лицо колыхнулось в такт его движениям.

– Еще один Льюис, – он покачал головой. – Заруби себе на носу: я ваших ирландских выходок не потерплю. Понятно?

– Да, сэр.

Так началась учеба в школе Виньярд.

Через пару дней, когда Джек наконец освоился с местным распорядком и научился избегать столкновений со Стариком, расхаживающим по коридорам, Уорни взял брата с собой на игру в крикет. На грязном поле уже собрались другие ученики, одетые в спортивную форму: черные шорты, высокие темные гольфы, белые рубашки-поло и мягкие кожаные ботинки. Быстрыми, уверенными движениями мальчики передавали друг другу мяч – Джеку о такой ловкости оставалось только мечтать.

Захлебываясь от восторга, Джек бегал по полю рядом с братом. Он был счастлив, что вырвался на свежий воздух из надоевшей классной комнаты, где изо дня в день корпел над учебниками. Но легкость, с которой Джеку давалось письмо, отличная память, его сообразительный, живой ум и способность схватывать на лету – все то, что помогало ему в стенах школы, оказалось совершенно бесполезным на спортивной площадке.

Мальчишка постарше дал Джеку пас. Джек растерялся, не смог отбить и, поскользнувшись, упал. Барахтаясь в грязи и пытаясь встать на ноги, Джек поднял глаза и увидел, как над ним нависают лица игроков, столпившихся вокруг. Эти лица, в которых вдруг проступило что-то звериное, скалились, гримасничали и корчили рожи, сливаясь в одно мутное пятно. Они смеялись. Они смеялись над ним – и что-то у него внутри екнуло. Он никогда не будет хорошим спортсменом.

Никогда.

Меньше всего на свете ему хотелось быть похожим из этих мальчишек.

Джек почти поднялся, но поскользнулся, потом поскользнулся опять – а потом все-таки встал.

Когда игра закончилась и все разошлись кто куда, Уорни задержался на лавочке, чтобы поговорить с Джеком. В раздевалке пахло потом и грязью, всюду валялись мячи, биты и спортивная форма. Наступало время обеда, но братья не торопились – они обреченно сидели на скамье, обсуждая свое печальное положение. Но тут к ним сзади подкрался мальчик с плоским, словно отутюженным лицом, и тусклыми голубыми глазами, в которых читалось что-то недоброе. Он внезапно ударил Уорни по голове торцом биты. Раздался жуткий треск.

Джек вскрикнул; Уорни застонал и схватился рукой за голову: у него шла кровь. Джек вскочил, готовый было наброситься на обидчика, но Уорни его остановил.

Мальчик рассмеялся и убежал. Джек вырвался из цепкой хватки брата.

– Почему ты меня остановил?

– Этого дьявола зовут Уин. Он сын Старика. Если дашь сдачи, потом придется намного хуже.

Джек посмотрел на брата.

– Сколько осталось до каникул?

– Ровно девяносто два дня, – ответил Уорни, присев на жесткую скамейку в раздевалке. По щеке у него стекала кровь.

– За что он тебя так?

– Такая у него обязанность – следить за тем, чтобы все пришли на обед вовремя. А я медленно переодевался.

Джек был вне себя от ярости, и это состояние ему не нравилось. Он представил Лиззи и Энни, вспомнил об ирландских сказках и Самшите, о крохотной комнатке на чердаке Литл Ли и величественном виде на изумрудные холмы перед Белфастским заливом.

Почему мама покинула их именно сейчас?

Уорни положил руку Джеку на плечо.

– Пойдем обедать.

Быстро переодевшись в тесную, колючую школьную форму, братья успели вовремя добежать до обеденного зала с длинными деревянными столами и скамейками. Они сели на свои места, как раз когда подали еду – серую комковатую массу неизвестного происхождения. Неизвестного, потому что и мясо, и картошка, и прочие овощи всегда были одного и того же цвета.

Джек едва сдерживал слезы. В горле стоял ком, но мальчик понимал, что слезы только порадуют обидчиков, практически втоптавших его в грязь, и станут поводом для дальнейших истязаний. К потасовкам он давно привык и не видел в этом ничего страшного. Но вот их жестокость он находил гадкой и неизбежной.

Джек толкнул Уорни локтем.

– Взгляни. Уин ест то же, что и отец, а его сестры с матерью давятся той же бурдой, что и мы.

И действительно, за директорским столом рядом с отцом сидел Уин. У них на тарелках лежали бараньи ребрышки с веточками тимьяна, пюре с маслом и горка листьев салата. Слева от Старика, склонив голову над тарелкой, сидела его жена. Волосы у нее были спутанные, мышиного цвета. Рядом с ней ютились три молчаливые сестры в бледно-желтых капорах. У них в тарелках, как и у всех учеников, лежала мерзкая серая субстанция.

Напротив Джека сидел Эван – мальчик из Северной Англии, говоривший с мягким, исконно дворянским акцентом. Он наклонился вперед.

– Никогда не перечь Старику. Два года назад он, говорят, так избил ученика, что того отправили в больницу, и он там умер. Старика почти арестовали, но в последний момент отпустили. Ему дай только повод, он точно тебя убьет, клянусь. Лучше молчи и ешь свою похлебку.

– Он злодей, – заключил Джек.

– Что ты сказал? – проревел сзади чей-то голос. Джек обернулся и увидел учителя, с которым еще не был знаком.

У Джека было два варианта: солгать или промолчать. Выбор пал на последний. Он уставился на учителя, который брызгал слюной от злости и так прищурил глаза, что те сузились в две маленькие щелочки. Угрожающий вид портила лопоухость, из-за которой при одном взгляде на него хотелось рассмеяться.

– Что ты сказал? – повторил учитель, на этот раз громче, так что на этот раз их услышали и мальчишки, и Старик вместе с его сыном. Сестры в капорах и жена с растрепанными волосами продолжали сидеть, опустив глаза.

– Ничего, сэр, – ответил Джек.

– Тогда и на обед у тебя будет ничего.

Мужчина забрал тарелку Джека. Он сдержал порыв тошноты, подступившей к горлу, и почувствовал, как она застревает там комом из страха и стыда.

В тот же вечер, сидя у себя в комнате, Джек взял лист белой льняной бумаги (отец позаботился, чтобы у них была хорошая бумага), и начал писать письмо.

Дорогой отец,

Это никакая не школа, а дом ужасов. Ты должен как можно скорее приехать. Нам нужно подыскать новую школу. Еда невыносима, учителя жестоки, плосколицый сын Старика – настоящее чудовище.

Он был уверен, что отец пулей примчится в экипаже и заберет их домой в Литл Ли, где их продолжат обучать Энни и Лиззи.

– Джек, не надо, – раздался у него за спиной голос Уорни. Ножки стула скрипнули, когда Джек развернулся лицом к брату. Тусклый вечерний свет лился из окна на бумагу.

– Не пиши отцу об этом. Старик все прочтет и расправится с нами.

– Но отец должен все узнать, Уорни. Как иначе он поймет, что нас нужно забрать домой?

– Он не приедет за нами. И писать ему обо всем бесполезно. Мне он никогда не верил. Старик запудрил ему мозги своими лживыми россказнями. Он всегда принимал сторону директора. Нам остается только выживать и считать дни до каникул.

Джек скомкал лист дорогой бумаги и швырнул его в мусорное ведро, сдерживая слезы, но совсем не такие, что он проливал, горюя по матери. Эти имели мерзкий привкус ненависти и гнева.

Как спастись от всего этого? Чем заняться?

– Давай создадим читательский клуб, – предложил Джек.

– Читательский клуб? – Уорни подвинул свой стул ближе к брату.

– Да. Будем читать и пересказывать друг другу истории из журналов. – Джек не мог позволить себе покупать все издания, какие хочется, а мечтал он и о журнале «Captain», и о «The Strand», и много о чем еще.

– Это будет клуб специально для нас, интересный и без дурацкой беготни по грязи.

– А что, давай! – согласился Уорни.

Первым членом клуба по приглашению Уорни стал Эван, мальчик, который сидел рядом с ними в столовой и предупредил Джека о крутом нраве директора. Вскоре к ним присоединилась целая толпа учеников. Штаб-квартирой служила библиотека или гостиная. Мальчики выписывали разные журналы, которыми обменивались, обсуждая прочитанное.

«Как считаешь, тот или иной человек достоин своего положения?»

«Как он смог найти выход из этой пещеры?»

И снова Джек обрел утешение в воображаемом мире, существовавшем бок о бок с тем, в котором приходилось выживать. В реальном мире, в котором Старик избивал, унижал, терроризировал и кормил детей всякой бурдой, Джек читал сказки, делал уроки и терпел, отсчитывая часы и дни до каникул и долгожданного возвращения в Ирландию.

Временами и в плохом можно было найти хорошее. Так, например, по воскресеньям они шагали на службу в англиканскую церковь по мощеным улицам спящего города, зато после этого слонялись без дела остаток дня. Они смотрели, как поезда пропадают и появляются в тоннелях, покупали сладости, блуждали по набережным канала и, вместе с другими мальчиками, искали свой путь в жизни.

Помимо этого, Джек нашел новое увлечение – энтомологию.

– Знаешь, – сказал он однажды вечером за обеденным столом, – здесь все обращаются с животными, как с безмозглыми созданиями. Даже насекомых убивают и рассматривают под микроскопом.

– Ты же сам боишься пауков как огня, – усмехнулся Уорни, и Джек вздрогнул. Паук в волосах был одним из самых больших его кошмаров, и знал об этом только старший брат.

– Да я не о пауках сейчас. Но даже над ними я бы не стал издеваться.

– Ну, не все такого мнения о животных… большинство считает, что они нам не ровня.

– Но ведь это неправда: мы ничем от них не отличаемся.

Джек представил Короля Кролика и мистера Жабу и подумал о насекомых, которых препарировали ради науки. Он не мог представить, как в этих красивых, бесценных созданиях можно видеть лишь объект для исследований.

Затем была математика – предмет, приносивший Джеку больше страданий, чем спортивные игры. А Старик, казалось, был одержим геометрией.

Одним пасмурным зимним днем Джек корпел над уравнениями. Цифры, оси X и Y и прочие «иероглифы» сливались в одну сплошную абракадабру, от которой болела голова. Он уставился в тетрадь, держа наготове карандаш, в ожидании, что все написанное вот-вот обретет смысл. Чуда не происходило, но сдаться и опустить карандаш было попросту нельзя.

Поправив очки, сползшие на нос, Старик подошел к одному из учеников – к мальчику с сальными волосами, который от страха вжался в стул, – и взял его работу.

– Что это за пустой лист бумаги? – спросил он таким тоном, который не давал шанса оправдаться, и остальные мальчики принялись в спешке что-то нервно черкать в своих тетрадях, не имея ни малейшего понятия, откуда взять правильный ответ.

Бедняга поднял взгляд.

– Мне нужна помощь с этим примером. Я не…

Старик схватил мальчика за ухо, вывел к доске и заставил так стоять перед всем классом. Никто не смел посмотреть ему в глаза; он был так же напуган, как кролик Питер, за которым устроили охоту в саду мистера МакГрегора.

Джек оглядел класс в надежде найти заступника, но все сидели, уткнувшись в свои тетради.

– Вытяни руки. Сейчас же.

Старик взял стоявшую у стола тонкую рыжеватую трость из ротанга с закругленным концом, похожую на пастушью.

Мальчик протянул руки. Джек не совсем понимал, что сейчас будет происходить, но был уверен в жестокости и совершенной несправедливости наказания. Это явно был новый вид унижения.

Старик замахнулся и с такой силой ударил мальчика по ладоням, что тот вскрикнул и спрятал руки за спину.

– А теперь возвращайся на свое место и продолжай работу, – сказал Старик в гробовой тишине.

Мальчик поспешил сесть за парту и схватиться за карандаш.

В тот вечер Джек представил, как, должно быть, болели ладони этого бедняги. Свисавшие над окнами сосульки напоминали прутья клетки, и Джек придумал историю о маленьком мальчике, сбежавшем из подземелья драконов.

На следующий день, во время построения на завтрак, Джек внимательно изучал взглядом пыльный пол, когда к нему подошел Уорни.

– Ты сдал домашнюю работу?

Джек кивнул. За нерешенную задачу лишали завтрака.

– Скажу по секрету, – начал Уорни. – Учителя берут одни и те же задачи из одного и того же учебника. Если правильно решишь несколько первых примеров, дальше не смотрят. Так что делай упор на них, а про остальные можешь забыть. Завтрак будет обеспечен каждое утро.

Джек молча кивнул и еще сильнее возненавидел математику, от которой теперь зависело, будет он завтракать или нет. Посмотрев на брата с немой благодарностью, он сел на ледяную скамью в ожидании каши.

Так подошел к концу учебный семестр, во время которого братья наловчились ускользать от внимания Старика в коридорах и умело ретироваться, если все-таки попались ему на глаза. Джек и Уорни коротали время за учебой и устраивали встречи читательского клуба. Просыпались, когда еще не было и семи утра, и умывались ледяной водой. Молча ели свой пастернак и серое картофельное пюре. Старались вести себя тише воды, ниже травы, чтобы вернуться в родной дом и жить тихой жизнью, которая уже никогда не будет прежней.

Глава 9

Тьма и свет

Я замолчала. Джордж не сводил с меня удивленных широко распахнутых глаз. Мы сидели, глядя друг на друга, в сумраке спальни, он – по-прежнему в шкафу, я – на полу, на подушке.

– Почему он рассказывает тебе все эти грустные истории о своем прошлом? – Джордж вылез из шкафа и устроился у меня на коленях.

– Не знаю. Но я стараюсь записывать каждое слово, чтобы ничего забыть.

– Наверное, это все как-то связано с Нарнией. Только вот как?

– Может, и так. Но очень может быть, что он и сам точно не знает. Подозреваю, что ему просто не хочется, чтобы я возвращалась домой с пустыми руками.

– Нет, неправда. Должно быть еще что-то. Знаешь, дети, которые попали в Нарнию, – они ведь там совсем одни, без родителей. Прямо как бедный Джек, которого отправили в школу в Англии. Может…

– Вот и Подрик об этом сразу подумал.

– Подрик?

– Не бери в голову. – Я смущенно махнула рукой. – Подозреваю, здесь не все так просто. Может, я и ошибаюсь, но, по-моему, мистер Льюис имеет в виду какую-то более сложную связь. Это как с физическими теориями, которые кажутся несовместимыми, но при этом не опровергают друг друга.

– А такое может быть?

– Может.

Джордж слез у меня с коленок и потянулся. Я встала вслед за ним.

– Я могу быть храбрым, даже когда мне страшно. Наверное, это примерно то же самое?

– Точно.

– Что еще он тебе рассказывал до отъезда?

– Я спросила, что сталось со Стариком… – тут я остановилась, сомневаясь, стоит ли посвящать Джорджа в такие подробности, но потом все-таки решила рассказывать все, как есть. – Он закончил свои дни в психиатрической лечебнице. По-моему, там ему самое место. Я так и сказала мистеру Льюису. Он хихикнул, глаза у него весело заблестели, и он со мной согласился. Еще я сказала, что надеюсь, что хоть какая-то часть его учебы была интересной и увлекательной. Я так люблю Оксфорд, и поэтому мне очень хотелось верить в счастливый конец. И тогда он гордо поднял подбородок и ответил, что и в этой темной истории есть свои светлые главы. И следующая глава о Придире и скандинавской мифологии – как раз из их числа.

– Кто такой Придира?

– Скоро узнаем, – ответила я, убирая растрепавшиеся волосы с его бледного лица. – Но не сейчас.

Джордж забрался в постель, прижимая к себе сумку с драгоценным содержимым. Устроившись поудобней, он высыпал карандаши на яркое стеганое одеяло и ахнул от восторга.

Я внимательно наблюдала за ним. Очень хочется сотворить для него чудо. Чтобы Аслан прокрался к нам в спальню и освободил нас от невыносимых оков печали, боли и безнадежного одиночества.

Но моему брату, как и маленькому Джеку, было неоткуда ждать помощи.

Когда Джордж начал рисовать, я на цыпочках вышла из комнаты, захватив с собой сумку, куда убрала записную книжку с историями мистера Льюиса, и отправилась на кухню. Мама сидела за столом и задумчиво смотрела в окно. От постоянных тревог и волнений морщины у нее на лбу стали глубже.

Когда я коснулась ее плеча, она резко вздрогнула от неожиданности.

– Ой, это ты, милая! – она высморкалась и принялась нервно теребить край носового платка.

– Мам, – я села рядом, – а где папа?

– Он теперь работает допоздна. Его тяготит домашняя обстановка, потому что тут он ничем не может помочь, а он человек дела. Он очень любит нас, но не знает, как… – Внезапно она затихла и так сильно сжала пальцы, что я невольно потянулась к ее руке.

– У тебя все хорошо? – задала я самый глупый на свете вопрос. Разумеется, у нее не все хорошо.

– Не нужно рассказывать Джеку эти истории, – сказала она таким ровным, отстраненным голосом, что у меня побежали мурашки.

– Почему?

– Я слышала твой рассказ сегодня. Очень страшная история. Джорджу незачем знать о маленьком мальчике, который потерял мать и оказался в школе-пансионе. В этой истории нет ничего радостного, а у него и так почти нет надежды.

– Но ведь в ней нет и ничего плохого. В будущем этот мальчик станет знаменитым писателем, автором книги «Лев, колдунья и платяной шкаф». Я рассказываю брату эту историю, потому что… в судьбе Джека было много печальных страниц, но он смог это пережить и… – осеклась я на полуслове, не найдя в себе смелости озвучить свои мысли.

Около минуты мы просидели в тишине.

– Во всех сказках есть грустная часть. И страшная. Джордж это знает. Это знание помогает ему.

Мама терпеливо слушала мои сбивчивые, путаные объяснения, которым не было видно ни конца ни края.

– Эти истории, которые я записываю со слов мистера Льюиса… Может, они не только для Джорджа? Кажется… да, я почти уверена, что они… предназначаются и мне тоже. Мистер Льюис не говорит прямо, в чем их смысл. Он лишь делится небольшим воспоминанием из жизни… и, когда я от него ухожу, я словно бы больше знаю о мире и о себе. Это трудно объяснить… Однажды он признался, что, глядя на унылые тоскливые будни своего отца, мечтал навсегда остаться ребенком. А потом взрослая жизнь, которая так пугала маленького Джека, вдруг взяла и… обрушилась на него как гром среди ясного неба.

– Я еще не читала его книгу. Но обязательно прочту. О чем она на самом деле, Мэгс?

– О четырех детях, которым из-за войны пришлось уехать в деревню…

Вспомнив что-то, мама ахнула, не дав мне договорить:

– Точно! Это была операция «Крысолов». Хорошо помню то время. Тебе тогда было лет семь. Тем, кто жил в Лондоне, приходилось отправлять своих детей как можно дальше, чтобы спасти их от бомбежек. От одной мысли о том, что та же участь могла постигнуть и нас с тобой, меня до сих пор бросает в дрожь.

– С этого книга и начинается: четверых детей отправляют жить в деревню, к профессору. В его большом старом доме они находят шкаф, ведущий в Нарнию. Они даже не подозревают, что там им суждено стать королями и королевами – но прежде их ждут невероятные приключения, говорящие животные, ведьма, фавн и лев по имени Аслан.

– Вот о нем Джордж и говорит больше всего, – отметила мама. – Об Аслане.

– Именно! Думаю, это Бог. Хотя мистер Льюис ничего не говорит на этот счет. Как бы то ни было, в конце дети становятся правителями волшебной страны. Какая это удивительная история! Но я не хочу рассказывать все детали. Хочу, чтобы ты сама все прочитала.

Мама утвердительно кивнула и встала. Только когда она подошла к плите, я заметила на конфорке кастрюлю с кипящим бульоном. Мама бросила туда мелко нарезанную картошку и повернулась ко мне.

– Мэгс, прости, что я запрещала тебе рассказывать брату эти истории. Записывай для него все, что рассказывает мистер Льюис. В последнее время я ни в чем не уверена.

– Как и я, мама. И не уверена, что хоть кто-то наверняка знает, что правильно, а что – нет. Как показывает практика, правильные и неправильные ответы есть только у математических задач.

Мне почти удалось ее рассмешить. Она потянулась ко мне, и мы, взяв друг друга за руки, на миг замерли. А потом она отправилась доваривать суп.

Потому что на столе всегда должен быть ужин, и неважно, грустная или радостная сейчас часть истории.

Глава 10

Карта воображения

Этим субботним утром за старым деревянным столом, верой и правдой служившим не одному поколению рода Девоншир, за завтраком собралась вся семья. Мы с мамой и папой болтали, а притихший Джордж что-то рисовал в большом черном альбоме, который я подарила ему накануне.

Он быстро водил карандашом по бумаге, то и дело останавливаясь и откидываясь назад, чтобы оценить проделанную работу или взять новый цвет.

Мама переживала за мои экзамены.

– Не волнуйся, я все сдам! – заверила я ее.

Папа читал «The Times» и, склонившись над газетой, то и дело качал головой.

– Америка и Австралия просят нас вмешаться в судьбу военнопленных в России.

Он оторвался от газеты и перевел взгляд на меня.

– А Нобелевскую премию по литературе из всех возможных претендентов, кажется, отдали математику Бертрану Расселу.

Облокотившись о столешницу, отец снова покачал головой и, обращаясь ко мне, продолжил.

– Мы всегда рады тебе, Мэгс, но, может, тебе стоит больше времени проводить с друзьями и вместе с ними готовиться к экзаменам, а не навещать нас каждые выходные?

– Папа! Что ты такое говоришь? – возмутился, не поднимая головы от блокнота, Джордж.

Мама рассмеялась и, поцеловав папу в макушку, положила ему на тарелку вареное яйцо.

– Мэгс у нас умница. Она знает, что делает.

– Честно говоря, экзамены моих однокурсниц мало волнуют. Они в университете не ради учебы, а чтобы найти себе выгодную партию.

Он улыбнулся, и мне сразу стало тепло на душе, как будто после долгой череды пасмурных дней из-за туч наконец выглянуло солнце. Я придвинулась к Джорджу, чтобы рассмотреть рисунок, и ахнула от восхищения.

– Джордж!

Рисунок был не просто красивый.

Он был больше, чем просто красивый.

Он завораживал.

Джордж изобразил маленького мальчика – Джека Льюиса, разумеется, – сидящего на чердаке. Он склонился над партой и что-то писал. А позади него в углу темнел еще не законченный силуэт, в котором безошибочно угадывалась фигура льва с густой гривой, ясными янтарными глазами, темным влажным носом и добрым лицом. Этот лев был не менее диким, чем его сородичи в джунглях, но взгляд, которым он смотрел на мальчика, был полон нежности.

– Ты художник! – воскликнула я. – Самый что ни на есть настоящий художник!

Отец бросил на рисунок быстрый взгляд, делая вид, что он по-прежнему увлеченно читает свою газету, как будто не хотел, чтобы мы что-то заметили. Но улыбку, которая озарила его лицо, было не скрыть за разворотом «The Times».

– Посмотрите только! Как тебе удалось все это так красиво нарисовать? – восхитилась я.

– Просто взял и нарисовал. Пришла в голову мысль – и все.

Джордж откусил кусочек тоста с апельсиновым джемом. Джем размазался по губам, и он вытер рот тыльной стороной ладони.

Мама подошла к столу и заглянула в альбом через мое плечо.

– Ты это сам нарисовал?

Она отложила в сторону кухонное полотенце и села рядом с Джорджем, приобняв его.

– Ты тоже не знала, что он умеет так рисовать?

Я ума не приложу, как мы могли не заметить его дар. Неужели до этого у нас в доме не было цветных карандашей и альбома для рисования? Выходит, не было.

– Иногда он рисует разные каракули на том, что попадается под руку. Но это…

Она посмотрела на своего сына.

– Так красиво. Ты это откуда-нибудь срисовал?

– У себя из головы.

Джордж пожал плечами.

– Когда Мэгс рассказывает мне истории или факты из историй, у меня в голове появляются картинки. А потом я их просто рисую.

– Твое воображение уникально.

– Уникально?

Мама дотронулась до альбома.

– Уникально. Мэгс права.

Воцарилась задумчивая тишина. За все эти годы, проведенные у постели Джорджа, никто из нас не заметил таланта мальчика. Не потому что он намеренно скрывал свои способности, а потому, что мы, наверное, смотрели не туда.

Пока я тщетно пыталась объединить хаотичные мысли и факты о мистере Льюисе в несколько связных историй, воображение переносило Джорджа в разные удивительные места. Он впитывал что-то из одного мира и отправлялся исследовать другой, словно реальный и воображаемые миры существовали бок о бок. А может, один из них был частью другого и гармонично его дополнял. Мне стало радостно от этой идеи о гармоничном строе миров. Эйнштейн открыл один, мистер Льюис – другой, а мой брат – третий.

На секунду я задумалась о волшебном мире, в котором мы живем. Его тайну нам никогда не разгадать. В одно мгновение, мимолетное и радостное, я поверила, что есть нечто великое, не заметное человеческому глазу, истина, которая не подвластна ни логике, ни уму, но доступна сердцу.

И вскоре это чувство – или, может, откровение? – внезапно пропало. Я вернулась в прежний мир, окутанный зимним светом, и, кажется, начала понимать смысл историй мистера Льюиса о коробке из-под печенья, бельчонке Тресси и природе. Они привносили в его жизнь радость, томление и осознание, которые исчезали так же внезапно, как и возникали.

Мне хотелось вновь испытать его.

Так же сильно хотелось удержать его, как Эдмунду хотелось насладиться рахат-лукумом.

* * *

Позже тем же утром, когда я успела решить несколько уравнений, а Джордж – немного вздремнуть и проснуться, мама с папой, оставив нас дома, надолго ушли гулять по городу, покрытому слоем скрипучего снега. Мы устроились в гостиной на больших мягких подушках перед камином, в котором искры от потрескивающих поленьев, похожие на звезды, исчезали в трубе дымохода.

– Скажи, что тебе подарить на Рождество?

Джордж подвинул ноги ближе к огню и откинулся на подушку, уставившись в потолок.

– Хочу в Ирландию.

– Глупенький. Какой подарок ты хочешь получить? В смысле, что я могу для тебя достать?

Джордж выпрямился.

– У меня уже все есть: альбом для рисования, карандаши и истории мистера Льюиса. Больше мне ничего не нужно. Теперь я хочу поехать куда-нибудь. Хочу отправиться в свое собственное приключение. В книгах все чем-то занимаются. Я тоже так хочу, – не раздумывая, ответил он. Видимо, уже не первый раз размышлял об этом.

– Именно поэтому все они и существуют только в книжках. У нас ведь нет волшебного шкафа.

– Чепуха. – Он скрестил ноги, щеки у него раскраснелись от избытка чувств. – Я хочу свое приключение. Хочу в Ирландию. Хочу ее увидеть.

Я решила подыграть.

– Хорошо. Почему именно в Ирландию?

– Хочу увидеть замок Данлюс, куда Джек ездил с мамой на каникулах перед ее смертью. Хочу увидеть бушующее море и руины. Хочу… почувствовать… атмосферу. – Джордж поднял голову, словно наш крошечный домик посреди английской глубинки внезапно оказался на ирландском побережье, продуваемом всеми ветрами.

– Как бы нам это устроить?

Идея поехать с братом куда-либо казалась мне одновременно замечательной и ужасной. Вытащить его из постели, из дома, из Вустера.

Забрать его из привычного комфорта.

Он покачал головой, словно разговаривал с маленьким ребенком.

– Что за вопрос? Остальные же как-то путешествуют в Ирландию.

– Не думаю, что тебе можно выходить из дома. По крайней мере, сейчас.

– А в книгах мистера Льюиса Питер или Сьюзен сказали бы то же самое?

Я уставилась на брата. Он привел в пример детей из сказки.

– Джордж, Питер и Сьюзен – это вымышленные персонажи.

– Вовсе нет, и ты это прекрасно знаешь.

Джордж встал и пошел в дальний угол кухни, где стоял огромный дубовый буфет. Там на полках стояла куча тарелок, мисок и блюд, рядами выстроились чашки и стаканы, лежали стопки льняных салфеток. Он достал бумажную карту из ящика и, вернувшись в гостиную, развернул ее на полу.

– Жаль, у нас нет атласа.

– Ну, атлас-то я для тебя раздобуду, – пообещала я, пока он раскрывал потрепанную карту.

Из камина вылетела и, зашипев, упала на край карты искра.

– Мы находимся вот здесь. – Он указал на графство Вустершир в регионе Уэст-Мидлендс, извилистые границы которого отделяли нас от Бирмингема и Херефорда. – А вон там живешь ты, когда тебя нет рядом со мной. – Он ткнул в Оксфорд, находившийся на юго-востоке от нашего города. А после уверенно стал водить пальцем по другим линиям и даже показал дорогу от дома до моего университета. Видимо, практиковался в мое отсутствие.

– А вот так можно добраться до замка Данлюс. – Он провел линию на запад, через всю Англию, по Ирландскому морю к Дублину, затем двинулся вдоль побережья Ирландии до вершины над Белфастом, возвышающейся над морем.

– Далековато, – отметила я. – Такое путешествие займет весь день. А где мы остановимся?

Джордж пожал плечами и улыбнулся.

– Не знаю. Ты же взрослая, а не я.

Я рассмеялась и притянула его ближе к себе.

– Сомнительная это затея.

– Ты же сама спросила, чего я хочу на Рождество.

– Данлюс уже давно нельзя назвать замком. Это просто груда старых камней, там и следа не осталось от настоящих залов и…

– Это Кэр-Паравэль.

– Вовсе нет. Ты ошибаешься.

– Нет, это ты не права. Я хочу увидеть его.

– Я даже не знаю, как туда добраться. Это…

Он лишь рассмеялся в ответ.

– Может, в математике ты и гений, но с вещами попроще у тебя явно проблемы.

Тут уже я не смогла сдержаться и расхохоталась. Об обиде и речи идти не могло.

Джордж принялся перечислять основные моменты, по очереди загибая пальцы.

– Сначала берешь машину и едешь, потом садишься на паром.

– Но я же не умею водить. Да и машины у меня нет.

Он снова пожал плечами.

– Можно найти водителя.

– Мама с папой никогда не разрешат. Ты же сам знаешь.

– Уверен, ты что-нибудь придумаешь. А теперь расскажи мне, пожалуйста, еще одну историю.

– А вот это, мой юный Джордж Генри Девоншир, мне как раз по силам.

Я открыла записную книжку на странице с пометкой «Скандинавская мифология».

– Однажды в платяном шкафу, не так давно…

– И неподалеку отсюда, – подхватил Джордж.

– Джеку исполнилось тринадцать. К счастью, ужасы Виньярда остались позади. Какое-то время он учился за пределами Белфаста в частной школе Кэмпбелл, и теперь обосновался в местечке под названием Шербур.

– Слишком много школ для одного маленького мальчика.

– Верно, но мне нужно рассказать обо всех, чтобы добраться до того дня, когда он открыл для себя скандинавскую мифологию. Так ты познакомишься с его читательским опытом.

– Читательским опытом?

– Да. Мистер Льюис хочет показать нам свою любовь к скандинавской мифологии и познакомить с важными для него книгами, потому что, как он сам говорит, они во многом сформировали его мировоззрение.

– Он очень много читает. Как и я.

– Да, так и есть. – Я взяла небольшую паузу. – Итак. 1911 год. Джеку тринадцать лет. Он ходит в подготовительную школу Шербур в Малверне, Уорни учится там же, но в колледже. Оба здания расположены очень близко друг к другу, но у братьев нет никаких общих предметов.

– Подожди! – воскликнул Джордж, положив свою руку на мою. – Это же здесь, в Вустершире? Они учились в школе прямо через дорогу от нас?

– Да, ты верно подметил.

На мгновение Джордж замер.

– Значит, они не так уж сильно отличаются от нас, да?

– В определенном смысле да.

– А теперь продолжай.

Глава 11

В поисках Севера

Джордж слушал внимательно. Каждая следующая история мистера Льюиса удавалась его сестре все лучше. Стоило ей начать говорить – и Джордж слышал, как волны бьются о железную обшивку парома, как кричат чайки над головами братьев, стоящих на палубе корабля, который только что вошел в порт Ланкашира и вот-вот причалит к берегам Англии.

Одетые в коричневые дорожные костюмы и рубашки с тугими воротничками, которые Джек ненавидел, братья стояли у поручней и ждали, пока паром пришвартуется к пристани. Уорни был бледен. Казалось, больше всего на свете он хотел покинуть борт корабля. Как только огромные канаты толщиной со ствол дерева взлетели в воздух, братья уже стояли у сходней, первые в очереди пассажиров, торопившихся сойти на берег. В порту пахло птичьим пометом, углем, маслом и потом. Темные волны с гребнями серебряной пены разбивались о стены причала.

В порывах сентябрьского ветра смутно угадывался грядущий шторм, и братья Льюис, пятнадцатилетний Уорни и тринадцатилетний Джек, двинулись в сторону вокзала, с дорожными сумками в руках. За ними, насупившись, тащился носильщик с тележкой и чемоданами. Слегка пошатываясь, как будто он по-прежнему шагает по корабельной палубе, Уорни поднялся по высоким металлическим ступеням в вагон поезда. Младший брат последовал за ним. Миновав короткий переход между двумя вагонами, братья заняли свои места.

Джек никак не мог отделаться от мысли, что ему почти удалось отвертеться от новой школы. Ключ от его чемодана удачно куда-то запропастился, и целых два дня мальчик пребывал в полной уверенности, что само провидение вмешалось в его судьбу, чтобы он не покидал Литл Ли. Но потом ключ все-таки обнаружился в верхнем ящике столика в прихожей.

Пару часов спустя братья уже сидели в поезде, идущем в Малверн. Джек развернул сэндвичи, купленные на вокзале Паддингтон. Увидев еду, Уорни отвернулся: после морского путешествия его до сих пор подташнивало. Под стук колес братья обсуждали книги, впечатления, оставшиеся от летней поездки к тете, и свои ожидания касательно новой школы. Джек читал журнал “Captain”. Уорни, которого текущее положение дел в мире всегда волновало чуть больше, чем его беззаботного младшего брата, листал “London Times”.

Наконец мальчики добрались до города Малверн, где им предстояло разделиться: отсюда старший должен был направиться в колледж, а младший – в подготовительную школу, ставшую третьим учебным заведением на его счету.

В школе Шербур Джек, уже научившийся выживать среди задир-одноклассников и строгих учителей, освоился быстро, но, как и раньше, продолжал считать дни до зимних каникул. Так прошла половина семестра.

Как-то раз, коротая время после уроков, Джек забрел в пустой пыльный класс. Через единственное грязное окно в комнату пробивался косой солнечный луч, падавший на старую парту. А на парте лежал оставленный кем-то журнал “The Bookman”.

Озаренные солнечным светом, страницы как будто приглашали скорее приступить к чтению.

Новая история!

Стараясь не спугнуть предвкушение, предвещавшее начало приключения, Джек с будничным видом подошел к парте и взял в руки журнал. И в тот же миг все в нем замерло. От волнения и суеты, надоедливых мыслей и скуки вдруг не осталось и следа: тогда он впервые прочел либретто к опере Вагнера, посвященной мифам и легендам Скандинавии:

Под шатром листьев я пряла:

Раскинул мощно ясень мира

Благостный лес ветвей.

Джек почувствовал, как внутри поднимается волна трепета, которая уже в следующее мгновение захлестнула его с головой. Это было знакомое – и непреодолимое чувство, которое зародилось в нем, когда брат вручил ему коробку из-под печенья. То чувство, которое охватывало его, когда он читал про бельчонка Тресси и осенний лес оживал перед ним во всем своем великолепии. Чувство, которое он после смерти мамы и всех ужасов школы Виньярд не надеялся испытать вновь.

Джек чувствовал самую настоящую радость.

Впившись в журнал, мальчик не просто читал слова Вагнеровской оперы “Гибель богов” – он чувствовал их, погружался в написанное, проживал каждую строку. И хотя Джек уже давно знал и любил предания кельтов и легенды древних греков, скандинавская мифология, с которой он столкнулся впервые, поразила его до глубины души. Асгард и валькирии. Зачарованный великим сказанием о богах Севера, Джек чувствовал, будто просыпается и стряхивает с себя сонное заклятье, которое долгое время превращало его жизнь в забытье.

* * *

Резкое дребезжание звонка, созывающего учеников на обед, вернуло Джека, погруженного в мифическую оперу Вагнера, к действительности. В так называемом реальном мире он по-прежнему находился в Шербуре и был просто замечтавшимся мальчишкой. Упоение, переполнявшее его, пока он вчитывался в историю древних северных богов, куда-то исчезло.

Джек бы отдал почти что угодно – лишь бы вернуть его.

Уставившись в окно, мальчик гадал, как бы снова испытать тот глубинный, всеобъемлющий упоительный восторг, который пробудила в нем опера Вагнера. Нет, это чувство было даже больше, чем восторг, оно заполнило собой все сердце Джека и выплеснулось через край – и он не мог подобрать ни одного слова, чтобы описать его.

А потом оно растаяло, испарилось, словно туман.

Джек еще не слышал саму оперу – он успел только прочитать либретто. Но и этого хватило, чтобы история запала мальчику в душу. И пока Джек бродил по голым коридорам Шербура в надежде не попасться на глаза мальчишкам Бладер, жестоким самопровозглашенным правителям школы (точь-в-точь кровожадные темные эльфы из оперы!), в голове у него роились сюжеты северных мифов с их фавнами и дриадами, речными божествами и говорящими чудищами, гномами и эльфами.

Перерыв школьную библиотеку, Джек отыскал все имевшиеся там труды по скандинавской мифологии – “Мифы северян”, “Мифы и легенды тевтонов” и “Древности Севера”. Устроившись где-нибудь в укромном местечке, он доставал книгу и, отерев пыльную обложку, погружался в то, что сам назвал “северностью”.

В самом конце ноября, в преддверии первых дней зимы, Джеку в руки попал сборник стихов Уильяма Батлера Йейтса, пронизанных ирландским фольклором. Джек унес его с собой в комнату и читал, чувствуя, как с каждой строкой смягчается тоска по родным краям, пока не провалился в сон. Той ночью Джек заболел. Откуда-то из глубины груди поднимался кашель, по коже расползался жар, а голова наливалась свинцовой тяжестью. Он невольно вспомнил ту жуткую ночь, когда все тело будто полыхало огнем, а вместо мамы, которая так и не пришла на помощь, появился отец, принесший страшную весть.

Обессиленный, Джек пластом лежал на своей неудобной кровати и мечтал о тишине и покое, но школьная суета, крики директора и издевки мальчишек не давали ему забыться. Во сне Джека преследовали кошмары, кишащие чудовищами из скандинавских мифов: его то догонял и разрывал на клочки Фенрир, скаливший хищную пасть, то поджидала в лесной чаще таинственная хюльдра. Наконец, очнувшись от очередного страшного сна, Джек увидел нависшую над его постелью мрачную фигуру директора с его неулыбчивым лицом и грязными волосами.

– Дома ты быстрее пойдешь на поправку, Клайв. И не заразишь других учеников.

Джек оторвал от подушки свинцово-тяжелую голову. Его лихорадило, он почти не понимал того, что говорит директор. Потом в комнате появилась медсестра. Она торопливо дала мальчику какие-то таблетки, переодела его в дорожную одежду, запихнула в колючее пальто, и они поехали на вокзал.

Весь путь до Ирландии, обычно сопровождавшийся радостью воссоединения с братом и предвкушением грядущих каникул, Джек провел в лихорадочном бреду.

Наконец добравшись домой, в Литл Ли, Джек рухнул в свою родную постель. Болезнь нехотя отступала, и он медленно шел на поправку. Чтобы скрасить долгое выздоровление, отец вечерами часто читал Джеку вслух, но в остальное время тот был предоставлен сам себе. Шум и хаос школы Шербур поблекли, а мир за окном комнаты, казалось, обещал новые приключения.

И все-таки львиную долю времени занимало изучение скандинавской мифологии, от которой мальчик по-прежнему не мог оторваться.

Когда к Джеку вернулась острота чувств, которую лихорадка как будто приглушала, а грудь перестала болеть от кашля, он стал часто подолгу бродить по саду. В том году зима наступила рано, и тропинки, петляющие между изгородями, тонкой паутинкой вились под голыми ветвями кленов и ольх, которые изредка сменялись коричневой листвой бука. Джеку всегда нравилась панорама гавани, которая открывалась с лужайки перед Литл Ли, но теперь, с того момента, как он открыл для себя скандинавские мифы, во всем вокруг ощущалось какое-то… волшебство.

Он бродил по саду, представляя себе сцены из оперы Вагнера. Вот тут, у изгороди, Миме мог бы встретить Зиглинду. А за поворотом дороги мог бы стоять Зигфрид, внимающий пению эльфа или щебету птиц. Джека настолько затянули эти сюжеты, что они стали частью реального мира, в котором он сам жил.

До возвращения Уорни и наступления рождественских каникул оставались считанные дни. Болезнь почти отступила. Джек вдруг осознал, что теперь восхищается природой как таковой и видит в ней нечто большее, чем просто фон для удивительной оперы Вагнера. Сады Литтл Ли больше не были туманным пристанищем для Зигфрида или гномов. И именно в тот момент, когда Джеку пришла в голову эта драгоценная мысль, за живой изгородью промелькнул странный силуэт.

Может, это был эльф? Или Бальдр? Или Тор?

Солнце с трудом пробивалось сквозь низкие зимние облака. Джек замер как вкопанный, внимательно оглядывая до боли знакомый сад.

Должно быть, показалось.

Или нет?

Его снова охватило чувство радости, такой сильной, какой он никогда его не испытывал раньше. Северность захлестнула Джека, захватила все его внимание, подчинила себе его мысли. Он представлял себе бесконечные просторы, сумрачные и безлюдные, – далекие края, в которых ему только предстояло побывать.

* * *

Дни проходили, сменяя друг друга, и спустя несколько месяцев наступило лето, а вместе с ним – долгожданная свобода. Деревья лениво тянулись к небу сонными ветвями с зеленеющей листвой, в вересковых полях, согретых солнцем, гулял ветер, волны Белфастского залива красиво переливались, словно их кто-то подсвечивал изнутри.

Отец отправил Джека и Уорни, которым уже исполнилось четырнадцать и шестнадцать лет, к замужней кузине Хелен, жившей в Дандруме неподалеку от гор Уиклоу. Древняя земля, на которой стоял ее дом, хранила множество историй, за которыми охотились братья. Хелен не отличалась строгостью: напротив, она понимала, что мальчикам нужно отдохнуть от школы, и позволяла им гулять без присмотра и читать сколько душе угодно. Джек и Уорни мгновенно полюбили Хелен и Дандрум, где их окружали заботой и теплом, но в то же время давали достаточно свободы.

Одним туманным дождливым днем Джек сидел в библиотеке и смотрел на улицу, сожалея о сорвавшейся прогулке. Потом, думая, чем бы заняться, принялся осматривать комнату, как вдруг что-то на столе привлекло его внимание.

Опять!

«Зигфрид» и «Гибель богов»! И на этот раз не просто либретто из журнала, а целая книга с иллюстрациями! Художник Артур Рэкхэм изобразил сцены из древнего эпоса так искусно и захватывающе, как это не удавалось сделать блестящему уму Джека.

– Уорни! – он позвал брата, который тут же прибежал на зов.

– Взгляни! – сказал Джек. – Вот это находка! И ты только посмотри на эти иллюстрации! Такие причудливые… – Он будто терял дар речи.

Уорни уставился на брата. Тут у них не было ничего общего. Что такого особенного в тексте оперы о скандинавской мифологии? Пусть даже с иллюстрациями. И все же Уорни безумно любил своего брата.

– Я должен обзавестись собственным экземпляром, – решительно твердил Джек. – Мне нужна эта книга.

– Ты даже никогда не слышал музыку к этой опере. Видел только слова. – Уорни опустил взгляд. – И картинки.

– Ты должен помочь мне. Накопим денег и…

Уорни опустился на стул, взял книгу и принялся листать страницы, украшенные великолепными изображениями нимф, дриад и свирепых богов. Казалось, они вот-вот оживут и шагнут из книги в реальный мир.

У Уорни были свои планы на карманные деньги, но он все-таки решил помочь брату. Спустя несколько месяцев они накопили нужную сумму, и Джек стал обладателем заветной книги, которая обошлась им в пятнадцать шиллингов.

Теперь у него были иллюстрации к каждой истории, пробудившей в нем любовь к Северу. Четырнадцатилетний Джек мог часами сидеть наедине с этой книгой. Медленно перелистывая страницы, он наслаждался оперой о Зигфриде и восхищался ее красотой, испытывая ни с чем не сравнимое удовольствие.

В «Гибели богов» Рагнарек представлял собой непрерывную серию захватывающих событий, которые заканчивались смертью каждого бога, хотя находились и те, кому удавалось воскреснуть. Джек познакомился с волком Фенриром, поглотившим солнце. А еще были путешествия на край света с существами, обитавшими в болотах и лесах, пещерах и горах. Однако Джеку почему-то казалось, что он уже давно знает все эти сюжеты. Как будто они всегда были спрятаны у него в душе.

Наконец вдохновившись на литературные свершения, Джек принялся сочинять свою поэму. Закончив первые три строфы, он почувствовал, как слова, выходя из-под пера, начинают оживать. Он с головой погрузился в процесс, но когда добрался до последних строк, нужные слова и образы будто бы испарились. Он испугался собственных идей, а еще его пугали мысли, что он замахнулся на самого Вагнера.

Джеку хотелось достичь высот Вагнера, и все же…

Он разорвал поэму в клочья и отказался от своей задумки. Тогда он впервые в жизни понял, что такое писательское искусство. Это не просто удачно подобранные слова. Для создания стихотворения необходимо нечто большее, чем стройные красивые предложения. И все же он знал, что рано или поздно снова возьмется за перо.

* * *

Мы с Джорджем сидели у угасающего огня. К моему удивлению, родители еще не вернулись из деревни. Наверное, зашли к дяде Брайану. Я притянула Джорджа к себе и укрыла нас старым вязаным одеялом, подоткнув под себя края.

– Что вы делали, когда мистер Льюис рассказывал о скандинавских мифах? – поинтересовался Джордж.

– Мы гуляли вокруг озера за домом, петляя между деревьями, которые ветвями будто пытались поймать облака. Профессор шел первым и прокладывал нам путь, я – за ним, по его следам. Под ногами хрустел снег. Как вдруг, – я наклонилась ближе к Джорджу и перешла на полушепот, пытаясь придать таинственности своему рассказу, – мистер Льюис остановился у дерева, которое стояло перед нами, склонившись, словно что-то собираясь нам сказать, и обнял его ствол. И тогда я поняла, как он искал в природе Вагнеровские мотивы. В тот момент я легко могла себе представить, что где-то в его лесу живут фавны, белая колдунья и целое семейство говорящих бобров.

– Как же тебе повезло! И, кстати… здорово ты рассказала эту историю о прогулке в лесу!

С удивлением я поняла, что Джордж был прав. Стоит признать, в этот раз мой рассказ вышел куда более подробным, чем раньше.

– Да, мне повезло. Но я бы очень хотела, чтобы на моем месте оказался ты. Ты бы понравился братьям.

В камине вдруг затрещало догорающее полено. Мы вздрогнули – и тут же засмеялись.

– Продолжай. О чем еще вы говорили?

– Я призналась, что искала Нарнию в его лесу точно так же, как он искал вагнеровские мотивы в саду Литтл Ли. Я уже поняла, что профессору не нравится, когда в событиях, изложенных в книге про Нарнию, пытаются усмотреть связь с фактами его биографии. Поэтому я решила зайти с другой стороны и спросила, написал ли он эту сказку потому, что ему нравятся сказки.

– И?

– В ответ он процитировал своего друга, мистера Толкина: «Создание мифов – это искусство Малого Творца». А после принялся отряхивать снег с ботинок.

Я улыбнулась в надежде, что мой брат поймет, как сильно я его люблю и как сильно хочу, чтобы он гулял по заснеженному саду с мистером Льюисом. Что все это я делала ради него. А еще эта улыбка говорила о том, что это приключение, в которое я отправилась ради него, постепенно начинало нравиться и мне самой.

– А потом он рассказал мне кое-что еще.

– Что же? – Джордж заерзал от любопытства.

– Он рассказал, что в молодости его тайная и воображаемая жизнь была совершенно отделена от реальной. Фантазии были нужны ему, как воздух. По крайней мере, мне кажется, именно так он выразился. Но при этом он всегда отличал реальное от воображаемого. Понимал, что даже их любимый Самшит – мир выдуманный, и жить в нем нельзя. Как и в мире Вагнеровской оперы. Он служил своего рода источником радости.

– Радость, – повторил Джордж. – Это слово даже произносить приятно, да?

Я засмеялась и притянула его ближе.

– Интересно, – задумался Джордж, – что такого особенного было в тех мифах, которые он прочитал? Почему именно скандинавские? Он же знал и греческие, и кельтские…

– Я задала ему тот же вопрос. На этот раз он процитировал своего друга-поэта Чарльза Уильямса, который в одном из своих стихотворений писал: «и мир перевернулся». Именно это он почувствовал, когда соприкоснулся с оперой Вагнера, – словно мир перевернулся.

– И ты тоже это почувствовала? Прилив радости?

Я закрыла глаза, подбирая нужные слова, и, помолчав, начала отвечать.

– Да, наверное. Когда у меня получается справиться с неразрешимыми на первый взгляд задачами или уравнениями, внутри меня как будто рождается свет, и мне хочется нести в мир знание. И тогда я чувствую странное удовлетворение… Наверное, это и есть та радость. Или когда я весенним днем выхожу на улицу и вижу, как из-под снега пробивается первый крокус, и лучи солнечного света, словно предвестники тепла, бегут по паутине от дерева к дереву – в такие моменты у меня в душе как будто просыпается что-то… что намного больше меня. А потом это чувство уходит. И мне его хочется вернуть. Думаю, именно об этом говорит мистер Льюис.

– Знаю! Это как когда дочитал историю и мечтаешь забыть ее, чтобы перечитать снова, как в первый раз?

– Верно.

Какое-то время я молча слушала наше дыхание и думала, стоит ли рассказывать Джорджу, что я спросила у профессора дальше.

Определенно стоит.

– А еще я спросила, что в скандинавской мифологии привлекало его больше всего.

– И?

– Он сказал всего два слова: «северность» и трагизм.

– Точно, – закивал Джордж, соглашаясь с мудростью мистера Льюиса, которая будто стекалась к нему в Килнс сквозь пространство. – Трагизм.

Глава 12

Другой профессор

Джордж плотней закутался в одеяло и посмотрел на сестру. Он ждал еще одну историю. Вот бы они никогда не заканчивались.

Но все когда-нибудь заканчивается.

Даже вечная зима в Нарнии. Несмотря ни на что.

– Расскажешь оставшуюся историю?

Мэгс утвердительно кивнула.

Она не умела видеть то, что видел он, как и не умела слышать то же, что слышал он. Но это не беда. Мэгс старалась превратить сухие факты в увлекательный рассказ, а большего Джорджу было и не нужно. – Однажды в платяном шкафу, – начала Мэгс и, увидев широкую улыбку на лице брата, продолжила. – Не так давно…

– И неподалеку отсюда, – подхватил Джордж.

– Шестнадцатилетний Джек Льюис прибыл на железнодорожную станцию…

В камине уютной гостиной догорали последние угольки. Джордж закрыл глаза, представляя, что треск углей превращается в гул стремительно приближающегося поезда, окутанного дымом, и спустя мгновение слышится резкий визг тормозов, предвещающий скорое прибытие на станцию графства Суррей в деревне Грейт Букхэм.

Сухой воздух прохладного сентябрьского дня наполнился шелестом юбок и торопливым постукиванием тростей. Кто-то спешил скорее сойти с поезда, кому-то не терпелось поскорей занять свое место. Вместе с толпой на землю ступил и Джек, повзрослевший, с чемоданом в руках. Он заметно подрос. Стоя посреди платформы, мальчик смотрел вслед уходящему поезду и раздумывал, с чего начать поиски человека, которого он даже ни разу не видел.

Уильям Томпсон Керкпатрик должен был узнать Джека Льюиса, по крайней мере, так ему сказали. Когда-то давным-давно этот человек был директором школы, в которой учился отец Джека, а совсем недавно он занимался с Уорни, пока тот не уехал на военные учения в Сандхерст. Джек много думал о брате, собиравшемся на войну, и часто видел его во сне: ему виделось, как Уорни то сражается в битве, то сидит в засаде. Переживая за брата, Джек старался представить, как тот убивает драконов, побеждает гигантов, одолевает немецких волков вроде Фенрира – иными словами, расправляется с каждым, кто встанет у него на пути.

Джек оглядел станцию в поисках человека, которого Уорни окрестил Великим Придирой. Он очень устал и сильно нервничал, его подташнивало. А еще он нестерпимо тосковал по матери, и это чувство, как любую душевную боль, было невозможно унять.

По платформе мимо него торопливо проходили семьи, любовные парочки и дети, тянущие родителей за руку. Вдалеке у выхода стоял высокий седой мужчина. Он то и дело поглядывал на свои карманные часы, словно кролик из «Алисы в стране чудес». Керкпатрик?

Заметив Джека, незнакомец широкими шагами пересек платформу. Чем ближе он подходил, тем четче становились его черты. Лицо худое и невозмутимое, нос острый, глаза зоркие, как у орла. Джеку мистер Керкпатрик казался таким же старым, как Отец-Время. Мифическое существо.

Джеку осточертели злобные школьные учителя, поэтому он положился на отца в надежде, что слова о сентиментальности его старого знакомого были правдой.

– Мистер Клайв Стейплз Льюис? – обратился он к Джеку, протянув руку.

– Да, сэр. Можете звать меня просто Джек.

– Точно. Ваш отец мне так и писал.

Погрузив в машину мистера Керкпатрика сумки, дорожные сундуки и книги, они отправились в деревню, где Джеку предстояло провести следующие несколько лет. Темно-изумрудные покатые холмы, вересковые пустоши, леса, залитые осенним багрянцем и золотом, – все это напоминало ему о доме, бельчонке Тресси и жестяной банке из-под печенья с ветками и мхом.

Молчание затянулось. Не выдержав долгой паузы, Джек вдруг выпалил:

– Не ожидал, что природа тут такая… дикая.

– Дикая?

– Да, – Джек смотрел в окно, внимательно разглядывая пролески из ольхи и дуба и заросшие мхом каменистые склоны. – Да, именно это я имею в виду. Не ожидал, что все здесь будет такое дикое.

Взгляд мистера Керкпатрика был устремлен вперед, руки с такой силой сжимали руль, будто тот вот-вот развалится на части. Он удивленно вскинул бровь, словно Джек сказал что-то оскорбительное.

У Джека было достаточно горького опыта, и его охватило дурное предчувствие. Неужели он снова подобрал не те слова? А может, все учителя отличались исключительной жестокостью, поэтому тяжкий крест страданий и истязаний ему было суждено нести до самого последнего дня, проведенного за партой?

Его новый знакомый говорил тихо и решительно.

– Что вы хотите сказать этим словом, «дикое»? Откуда вы его взяли?

На мгновение Джек задумался, любуясь пейзажем. Красота этих мест поражала его до глубины души.

– Не знаю, сэр. Я просто выразил мнение.

– Как правило, мнение всегда подкрепляется фактами. Что вам было известно о графстве Суррей до приезда сюда и что вы ожидали здесь увидеть? Возможно, ваше восприятие основано на данных о местной флоре и топографии, которые вы изучали ранее?

В голове Джека пронеслась вереница ответов, но ни один из них не был достаточно находчив, чтобы тягаться с непробиваемой логикой нового учителя. Джек устало промолчал и откинулся на сидение. Как жить с таким человеком, предпочитающим язвительные комментарии и не способным вести светскую беседу?

Надежда Джека угасала. Какой смысл говорить о природе за окном или объяснять значение злополучного слова, если он сам ни в чем не был уверен? И чем дольше они ехали, тем отчетливей Джек понимал, что старик был прав. Все с самого начала пошло не так, а учитель, вопреки ожиданиям, оказался человеком ничуть не сентиментальным и чувствительным. Получается, мистер Керпатрик все-таки был прав, когда сказал: «У вас нет права на такое мнение».

Вскоре машина подъехала к дому, находившемуся в самом сердце дикой природы, о которой Джек, по всей видимости, не имел права высказываться. Из входной двери тут же выбежала женщина с каштановыми волосами, собранными в пучок, и круглым лицом с румяными щеками и жизнерадостной улыбкой, которая часто встречается у невысоких людей. Приветствуя Джека, она принялась растроганно всплескивать руками, словно встречала родного сына после многолетней разлуки, а потом радушно проводила его в теплый дом, накормила тушеной бараниной с овощами из собственного огорода и показала мальчику его комнату.

Его комнату. Личную. С письменным столом и удобной кроватью. С видом на природу и сады. С мягкими одеялами и шкафчиком для вещей. Возможно, не так уж все и плохо.

Особый уют дому придавал огромный камин в гостиной. Сложенных на улице дров вполне хватало на всю осень и зиму. А еще в доме была горячая вода и ванна. Джека радовало все: еда, деревенская природа и – самое главное! – море книг, которые можно было брать без спроса.

В тот вечер Джек, засыпая, поймал себя на мысли, что Виньярд, Шербур и Малверн даже рядом не стояли. Здесь не было ни скучных спортивных игр, ни хулиганов, зато имелась огромная библиотека, которую еще только предстояло исследовать. С этой приятной мыслью он провалился в сон.

Начиная со следующего утра жизнь Джека была подчинена распорядку, который все последующие годы, проведенные в доме Керкпатрика, оставался неизменным. Строгое расписание служило мальчику примером идеального дня и получило название «Распорядок Букхэм».

В 8:00 все собирались за завтраком, который обычно состоял из тостов с джемом и яиц-пашот. В 9:00 Джек уже сидел за партой в библиотеке. До 11:00 он читал, учился или занимался писательским ремеслом.

В первый же день они с мистером Керкпатриком приступили к занятиям, миновав пустую болтовню о мировых событиях, погоде или здоровье. Великий Придира положил перед Джеком огромную книгу в кожаном переплете. Это была «Илиада» Гомера.

На древнегреческом!

– Сэр, моя мама немного учила меня греческому языку, но читаю я довольно медленно. Если мы собираемся изучать «Илиаду», полагаю, лучше будет взять издание на английском.

– Всего лишь немного? В таком случае у нас много работы, верно?

Каждый день ровно в 11:00 в библиотеке появлялась миссис Киркпатрик с чаем, и они делали паузу. После перерыва Джек иногда отправлялся побродить по окрестностям, которые с каждым днем становились для него все более знакомыми, а потом возвращался к занятиям. Потом подавали обед. В 14:00 он снова гулял или читал. В 17:00 он снова садился за учебу и занимался до 19:00 – а потом наступало время для настоящей еды и разговоров. В 23:00 он, уставший, лежал в постели, плотно укутавшись в одеяла, а в голове у него роились истории, новые слова, логические приемы и числа.

По воскресеньям, как и в обычной школе, у Джека был выходной. Однако в церковь тут ходить не заставляли. Мистер Керкпатрик был атеистом, и потому с большей радостью занимался работой по саду, предпочитая дела земные делам духовным. Джек любил бродить на природе или по городским улочкам, наслаждаться видом холмов, усеянных домами и фермами с величественными аллеями и живыми изгородями, видом вересковых пустошей и пестрых цветочных полян. Во время одной из таких прогулок он заключил, что молчание – это и правда золото, ибо природа просит только смотреть, слушать и внимать.

По возвращении домой он любил проводить время за чтением.

Джек заказывал книги в книжной лавке в Лондоне. Спустя несколько дней томительного ожидания они, обернутые в серую бумагу, лежали в почтовом ящике. Как правило, это были совершенно обычные книги стоимостью в пару шиллингов. Однако под их обложками скрывались целые миры, предвещавшие не один увлекательный вечер.

Так незаметно пролетали годы, от воспоминания о которых на душе становилось тепло и уютно.

Однажды Джек, которому на тот момент исполнилось восемнадцать, решил поехать в Лэзерхэд, находившийся в пяти минутах езды от Букхэма, чтобы постричься. По дороге обратно он забрел в книжный киоск на станции и среди ничем не примечательных книг на одной из полок обнаружил слегка потрепанное издание «Фантастес» Джорджа Макдональда. Впереди были беззаботные выходные, которые Джордж, по своему обыкновению, собирался провести за чтением и чашкой чая. Без долгих раздумий он купил книгу всего за пять шиллингов и, довольный, убрал ее в сумку.

Уже дома, в библиотеке Керкпатриков, Джек взялся за «Фантастес», предвкушая новые манящие открытия. Приключения, средневековый роман и феи! С каждой страницей он все больше погружался в книгу, а мир вокруг как будто рассеивался. Когда Джек наконец оторвался от романа, дневной свет практически угас, и за окном уже сгущались зимние сумерки. Джеку нужно было, нет, он отчаянно хотел поделиться впечатлениями с кем-нибудь близким.

Вскочив со стула, он схватил со стола бумагу, чтобы написать своему новому другу Артуру Гривзу.

Артур, живший ниже по улице от Литтл Ли, был одного возраста с Джеком. Однако из-за болезни сердца он почти все время вынужден был проводить дома. Однажды тихим ранним утром Джек навещал друга в Белфасте. Краем глаза он заметил, что на прикроватной тумбе лежат «Зигфрид» и «Гибель богов». И еще прежде чем ему удалось придать мысли словесную форму, он осознал, глубоко в душе, там, где иногда скрывается правда, он понял, что они с Артуром станут друзьями на всю жизнь. Именно поэтому ему очень хотелось поделиться с ним своей находкой.

[Начало письма]

Дорогой Артур,

Ты читал «Фантастес»? Уверен, что нет, иначе ты бы обязательно мне рассказал…

[Конец письма]

С этого момента чтение для Джека заиграло новыми красками. Он брался за абсолютно любую книгу, которая, по его мнению, могла быть похожа на произведения Макдональда. Так на его столе оказались «Тристан и Изольда» на французском языке и «Королева фей» Эдмунда Спенсера. На обложке «Фантастес» он составил длинный список работ Джорджа Макдональда, поставив перед собой цель прочитать каждую из них.

Так прошли два с половиной года в деревне Грейт Букхэм, где молодой Джек Льюис набирался знаний, учил языки, много читал и оттачивал писательское мастерство. Он стал понимать, почему суждение всегда должно основываться на логике. Изучал греческий, французский, немецкий, итальянский и великие произведения античной литературы. Он теперь читал не просто ради удовольствия, но чтобы переводить, оспаривать и размышлять. Долгие прения с Великим Придирой научили Джека умело отстаивать свою позицию.

Самой большой радостью было получить в ответ от учителя фразу «Я вас услышал». Таким образом Джек понимал, что попал в точку, и дискуссия могла продолжаться. Однако поначалу чаще приходилось слышать слова вроде «Стоп!» или «Прошу прощения».

И вот пришло время покинуть Суррей. Великий Придира и Джек молча стояли на станции. Перед ними под визг тормозов вдоль платформы медленно тянулся поезд, окутанный дымом. Все было так же, как в день, когда они познакомились, только теперь им предстояло прощаться.

– Мистер Клайв Стейплз Льюис, – произнес Керкпатрик.

Джек едва не рассмеялся, услышав в этой фразе отголоски их первой встречи, и пожал руку учителю.

– Спасибо вам за все, сэр. Вы очень многому меня научили. Моя благодарность вам и миссис Керкпатрик безгранична. Вы показали мне, насколько важно умение грамотно выражаться и какую оно имеет особую ценность. Ведь оно, помимо всего прочего, является средством познания истины.

– Я вас услышал, – сказал старик в ответ. – Я вас услышал.

Джек забрался в поезд, даже не обернувшись напоследок, ведь он не хотел ничего больше слышать на прощание, кроме заветных слов.

* * *

Я наблюдала за Джорджем, который до сих пор не проронил ни слова. Языки пламени облизывали кирпичные стенки камина, догорающие поленья рассыпались у решетки тлеющими угольками.

– Ты слышала, Мэгс?

– Слышала что?

– Его лучший друг… Артур, кажется?

– И?

– У него больное сердце. И он проводил много времени в постели.

Интонация Джорджа менялась от слова к слову, выдавая неподдельный интерес мальчика к детали, на которую я вовсе не обратила внимание.

Некоторое время мы просидели в абсолютной тишине, обнажавшей связь с истиной, тянущейся сквозь время.

– Как думаешь… может, именно поэтому он так добр к нам?

– Нет! Он хорошо воспитан и… В общем, я не знаю.

И я действительно не знала почему. Хоть я притворялась, будто что-то знаю о жизни, смерти и вселенной, в тот момент я даже понятия не имела, что было самым важным для Джорджа.

– Он все еще… жив? Его лучший друг со слабым сердцем… он еще…

– Да! – радостно вскрикнула я. Это мне было известно. – Он живет в Белфасте, и мистер Льюис навещает его каждое лето.

Я положила записную книжку на пол.

– Готов поспорить, что образ профессора в книге написан с мистера Керкпатрика, – ухмыльнулся Джордж, словно обнаружил в моем рассказе нечто особенно ценное.

Я встала и подбросила полено в огонь. Вверх взлетел сноп искр. Я повернулась обратно к Джорджу.

– Когда я задала ему тот же вопрос, он лишь ответил, что профессор – это просто профессор.

Джордж покачал головой.

– Мистер Керкпатрик и есть профессор. Вне всяких сомнений. Я знаю точно.

Лицо Джорджа расплылось в широкой улыбке, какая обычно бывает у детей, для которых уверенность зачастую бывает намного важнее фактов.

– Не знаю, Джордж. Все возможно, но мистер Керкпатрик был женат, жил в деревне и не отличался богатой фантазией. Как по мне, профессор из книги скорее напоминает самого мистера Льюиса.

Я засмеялась, и Джордж немного оживился.

– Возможно, – повторил он, уставившись сначала в пустоту, а потом на меня. – Иногда ты упускаешь детали в своем рассказе. Что еще говорил мистер Льюис о своем учителе?

– Сказал, что посвятил мистеру Керкпатрику стихотворение. И что он в вечном долгу перед учителем, который познакомил его с азами логики.

– Его учитель поэтому был атеистом? Из-за того, что рассматривал все через призму логики?

– Он никогда прямо не говорил об этом. Может, в этом есть доля правды.

– Но ведь мистер Льюис совсем не атеист.

– Он не всегда верил в бога. Кажется, мы еще не дошли до того места, где он об этом рассказывал.

– А как же все книги, которые он прочитал…

– Он прочел очень много книг. Их невозможно перечислить. Но, как он сам отметил, именно благодаря «Фантастес» его воображение – в определенном смысле – прошло обряд крещения.

– Если бы я дожил до старости, то непременно прочел бы столько же книг, сколько мистер Льюис. Даже не сомневаюсь в этом.

Эти слова потрясли меня до глубины души. И, хотя в камине пылал огонь, меня пробирала дрожь. Честно говоря, иногда я невольно думала о том, что Джордж никогда не доживет до старости и даже не станет взрослым, и в такие моменты я не могла найти достойного ответа, кроме безмолвных крепких объятий.

Глава 13

Настигнут чудом

Вернувшись в Оксфорд, я шла по протоптанной заснеженной дорожке, думая о том, как много прочитал мистер Льюис и как ничтожно мало прочитала я. И даже прочитанные мной книги делились на те, которые мне было велено прочесть, и те, которые помогали лучше усвоить математику. Но что, если меня так затянет история, что я тут же начну отчаянно искать нечто похожее?

В такое верилось с трудом.

Честно говоря, книги вроде повести мистера Льюиса о льве будоражили мое сознание, и на глаза наворачивались слезы. Хотя я вовсе не хотела плакать. Я хотела быть сильной и помогать Джорджу. И мне не было никакого дела до сентиментальности и прочих сказочных чувств. Но что-то странное и таинственное в его рассказе о Нарнии все же заставляло меня прослезиться.

Во многих вопросах мы с ним были совершенно противоположны. Он презирал алгебру. Я ее обожала. На мой взгляд, мир обретает куда больше смысла, если представлять его как последовательность чисел или ряд уравнений. Потому что я чувствовала их. Понимала их язык.

А Джордж прекрасно понимал мистера Льюиса, потому что испытывал те же чувства, что и он. Но при мысли о том, что отпущенного ему времени не хватит, чтобы перечитать и половину книг, которые когда-то попали в руки его любимого автора, сердце у меня обливалось кровью. Жизнь несправедлива. Такой участи я бы не пожелала ни себе, ни своей семье, ни кому бы то ни было еще.

Скитаясь по Хай-стрит, я подумала было вернуться к себе общежитие в Соммервилле, но внезапно что-то остановило меня на полпути. Руки и сердце окутал легкий холодок, но виной этому был не зимний холод. Я стояла перед библиотекой Бодли, которая будто бы сияла изнутри. Приятный теплый свет пробивался сквозь ее окна, заливая ледяной тротуар. А рождественские гирлянды, неровно развешанные вдоль дорожек, словно зазывали внутрь. Парковка для велосипедов была переполнена, они едва ли не лежали друг на друге. Купол величественного здания светился. Смею предположить, что даже мистер Льюис не смог бы перечитать все книги, хранящиеся в этом волшебном месте.

Люди приезжали со всего мира ради этой библиотеки, которую я видела каждый день по дороге на занятия, – тихое, спокойное место для учебы, когда в общежитии слишком шумно. Здесь были собраны старинные рукописи, возможно, даже старейшие, и копии абсолютно всех важных книг. По крайней мере, так нам говорили. А еще я слышала, что под землей прорыты потайные туннели, ведущие к несметным сокровищам в кованых сундуках.

Во время войны эти слухи спасли весь город от бомбардировок, поскольку Гитлер мечтал заполучить все содержимое нашей прекрасной библиотеки. Страшно даже подумать, что было бы, если бы она оказалась разрушена.

Я замерла перед фасадом, с удивлением отмечая красоту здания, на которую раньше никогда не обращала внимания. Мне хотелось в мельчайших подробностях запечатлеть это место, чтобы рассказать о нем Джорджу, ведь он не мог прийти сюда и увидеть все воочию.

Желток полуденного солнца сиял в синеве чистого зимнего неба. Мимо пробегали студенты, выпуская изо рта облачка пара: кто-то курил, кто-то просто запыхался. Они суетливо взбирались на велосипеды и разъезжались по своим делам, будто не замечая ничего вокруг.

Время будто стремительно проносилось мимо меня, оставляя позади дни, истории мистера Льюиса и весь мир. Я приблизилась к входной двери и, оказавшись внутри, принялась внимательно осматривать деревянную отделку. То, что я увидела, хотелось запечатлеть, подобрав самые красочные и точные слова, которые пришлись бы по душе Джорджу. Все пространство библиотеки, начиная с самого входа, было выдержано в темных тонах. Коридоры заливал солнечный свет, в его лучах кружились мириады пылинок. От книг пахло стариной, а шепот посетителей придавал атмосфере еще больше таинственности. Собранные здесь книги словно хранили великие тайны человечества. Духу прошлого соответствовала и жесткая мебель, которая, казалось, стояла здесь со дня открытия библиотеки.

Некоторое время я блуждала по залам, пока не оказалась у абонементного стола, где сидела женщина в светло-коричневых очках и с ярко-красной помадой. Я попросила экземпляр «Фантастес» Джорджа Макдональда.

– Мистеру Макдональду посвящена отдельная секция на втором этаже. – Она улыбнулась мне, словно весь день ждала именно этого вопроса. – Вам нравятся сказки?

– Пока не уверена.

– Еще не читали его произведения?

Улыбка дамы-библиотекаря стала еще шире. Почему-то моя просьба привела ее в восторг. Интересно, о чем все-таки писал Макдональд?

– Нет, мэм, не читала. Ни одной сказки, если честно.

Она вышла из-за стола и обратилась к другой девушке с черными волосами, собранными в тугой пучок.

– Сильвия, я скоро вернусь. – Женщина повернулась ко мне. – Меня зовут мисс Коллинз. Пойдемте со мной.

– Не стоит беспокойства, мэм, я справлюсь.

Проигнорировав мои слова, она оглянулась через плечо и жестом пригласила меня проследовать за ней.

– Это все для брата. Ему должно понравиться. Дело в том, что он без ума от «Льва, Колдуньи и Платяного шкафа», и я подумала…

– Настоятельно рекомендую для начала прочитать самой.

Не понимаю, почему я не сказала, что ищу книгу для себя? Стыжусь детских сказок?

Я двинулась следом за библиотекарем. Мы поднялись по винтовой лестнице, и, пройдя длинный лабиринт из книг по физике, математике и естественным наукам, наконец добрались до нужной секции. Мисс Коллинз достала с полки «Фантастес» и торжественно вручила мне книгу. А после ушла с довольной улыбкой, словно на этом ее работа сегодня была окончена.

Я взглянула на толстую темно-бордовую обложку с позолоченным кожаным переплетом, гласившую: «Фантастес: Волшебный роман».

Что такого могло крыться на страницах этой книги, чтобы человек, вдохновившись прочитанным, коренным образом изменил свою жизнь? Я села за исцарапанный письменный стол, озаряемый светом лампы на гибкой ножке, и, открыв книгу, начала читать.

Теперь это случилось и со мной. Я испытала то, чего никогда раньше не чувствовала при чтении: время как будто испарилось, перестало существовать, и вся вселенная словно замерла в ожидании развязки.

Может, так оно и было.

Очнувшись несколькими часами позже, я оторвала взгляд от книги. Читальный зал уже успел опустеть, и в нескольких футах от меня за столом остался только один человек. Я прочла половину «Фантастес» и успела познакомиться с бледной холодной Служанкой из Ольхи, заманившей Анодоса в свою пещеру, где она напоила его чаем и подло обманула. Это напомнило мне сцену разговора Тумнуса и Люси, но в истории мистера Льюиса пещера была совсем другая, да и финал беседы тоже. А порталом в другой мир здесь вместо платяного шкафа был дубовый стол.

Может, именно поэтому мистер Льюис и писал сказки: чтобы по-новому пересказать сюжет, который когда-то слышал.

А может, дело было совсем не в этом.

Возможно, я искала ответы там, где их попросту не могло быть. Пыталась порадовать Джорджа чем-то несуществующим. От этой мысли все внутри холодело. Мне не хотелось чувствовать себя перышком, невесомым и беспомощным, в центре урагана. У меня возник вполне резонный вопрос: есть ли вообще хоть какая-нибудь польза от всех этих сказок и историй о юном Джеке Льюисе, которые я так старательно записываю в свой блокнот?

Мне до них не было никакого дела. Еще бы! До экзаменов – всего ничего, и если я их завалю, то подведу семью, а пара забавных историй, которые я пересказываю Джорджу, мое положение едва ли спасут. Представляя себе все это, я невольно выпрямилась как тростинка и зажмурилась, а руки вдруг сами сжались в кулаки.

– Мэгс?

Я вздрогнула и, моргнув пару раз, возвращаясь к реальности, обернулась, чтобы посмотреть, кто меня окликнул.

– Ой, Подрик! Это ты?

Все это время он сидел в какой-то паре футов от меня, а я его даже не заметила.

Встав с места, он передвинул свой стул вплотную ко мне и сел так близко, что можно было рассмотреть веснушки, которыми были усыпаны его уши.

– Что ты здесь делаешь?

– Подозреваю, то же, что и ты…

Мой ответ прозвучал как-то неуверенно. Интересно, заметил ли это Подрик? Если и так, то виду он, по крайней мере, не подал. Добродушно улыбаясь, как ни в чем не бывало продолжил что-то говорить, как будто мы сидели не в библиотеке, а в пабе.

– Я здесь часто занимаюсь.

– И я тоже. Но обычно я… сижу в другой части библиотеки.

– Необычный выбор для математика, – он легонько стукнул пальцем по книге Джорджа Макдональда. – Очень хорошее произведение.

– Да, хорошее. Я прочла половину, но… нужно поскорее завязывать с этими глупыми сказками, до экзаменов времени и так совсем не осталось.

Я стала торопливо собираться: тетрадь, варежки, шапка, пальто.

– Подожди. Зря ты их назвала глупыми. В них что-то есть, что-то большее. Ты разве не почувствовала?

Мгновение я молча смотрела на него. Потайная дверь, за которой скрывался разговор о прекрасном, казалось, сейчас широко распахнулась передо мной. Но я почему-то изо всех сил пыталась ее захлопнуть.

– На кону стоит моя успеваемость. Извини, мне пора.

– Выглядит так, будто ты боишься себе признаться, что тебе эти сказки нравятся, – снова усмехнулся он.

Я вдруг почувствовала разочарование и обиду.

– Думаешь, только с помощью историй можно переноситься в другие миры? Оказываться там, где ты даже не думал побывать? Это не так.

Подрик нарочито негодующе откинулся на спинку стула, тряхнув рыжими кудрями. Лукавая улыбка говорила о том, что он наслаждался происходящим. Разговор вскружил ему голову так, как будто я назвала его самым очаровательным юношей на свете.

– Не надо недооценивать то, чем я занимаюсь, только потому что в этом нет никакого волшебства. Чудес там больше, чем кажется.

– Я этого и не говорил. Но, мне думается, ты свято веришь в то, что только твоя дисциплина является ключом к истине.

– Так и есть. У любого уравнения всегда есть только один правильный ответ. Тут не может быть других трактовок. Только один ответ. Правильный.

– О, неужели? – удивился Подрик с ехидной улыбкой.

Его глаза сверкали, словно тысячи звезд, но я по-прежнему упрямо не поддавалась его очарованию.

– Что ты хочешь этим сказать?

– Ну, насколько я понимаю, Эйнштейн и Ньютон оба правы, каждый по-своему, однако их теории противоречат друг другу. Я изучаю средневековую литературу и почти ничего не смыслю в математике, просто мне так кажется.

– Они оба могут быть правы. Должна быть теория, которая их объединит. Уверена, что Эйнштейн ее сформулирует.

– Кто-то непременно сформулирует. Но вообще я не об этом. – Подрик улыбнулся левым уголком рта. – Знаешь, что Эйнштейн говорил о воображении?

– Нет.

– Мы с папой как-то были на его лекции, и он сказал, что истинный признак интеллекта – это не знания, а воображение.

Успокоившись, я снова присела.

– Так что ты хотел сказать?

– Везде есть свои тайны, Мэгс. Что в историях, что в их создателях. В физике и в устройстве вселенной. Нам выпал отличный шанс приоткрыть завесу тайны, и неважно, идет ли речь о рассказе или о математическом уравнении.

– Ты действительно сравниваешь физику и художественный вымысел? Но это же абсурд. Я могу наслаждаться хорошей историей, но сравнивать литературные романы и теории Эйнштейна и Ньютона? Это же просто смешно.

– Для меня они находятся на одном уровне. Ни выше, ни ниже, – к моему удивлению ответил он.

– Но ведь без одаренных математиков мы не сможем познать мир. Ведь математика – это язык вселенной.

Подрик положил руку на спинку стула. Судя по поношенному серому свитеру и зеленым глазам, лучившимся жизнью, в этом месте он чувствовал себя как дома.

– Ты совсем не берешь в расчет воображение, хотя оно необходимо и в твоей работе! Не могу представить жизнь без хороших историй. Мифология, загадки и архетипы помогают мне… помогают нам познать истину.

Я уставилась на него и, покачав головой, решила предпринять очередную попытку уйти. Впрочем, снова безуспешную.

– Ты прямо как мой отец, – беззлобно, но с легкой досадой выдохнул Подрик, снова откинувшись на спинку стула. Впервые я уловила в его голосе, обычно жизнерадостном, легкие нотки меланхолии.

– Твой отец?

– Как профессор он бы с тобой согласился, – Подрик тоже встал. – Отец на пять дюймов выше меня, поэтому каждый раз, когда мне хочется посмотреть ему в глаза, приходится задирать голову. Извини, что отвлек тебя. Возвращайся к своим уравнениям, которые, может, и помогают понять мир, но не согревают душу.

Я выдохнула и села обратно.

– Прости, что веду себя, как полная дура. Просто не могу понять, как помочь брату, и меня это сильно расстраивает. С математикой куда легче: задачи можно просто решать до тех пор, пока ответ не появится.

– Появится? – Подрик тоже сел, но в этот раз он придвинулся еще ближе, и теперь наши колени соприкасались. – Как персонаж.

– В смысле?

– Когда я пишу…

– Так ты тоже пишешь?

– Да, но суть не в этом.

– Далась тебе эта суть…

Я попыталась разрядить обстановку, которую сама же накалила. Подрик хихикнул.

– Нет, конечно. Я лишь хотел сказать, что персонажи, которых я придумываю, или герои книг, которые мы читаем, всегда проходят некоторый путь. Проделывают путешествие. То же и в математике. Я видел, как отец мог годами биться над одним уравнением, пока оно само не подскажет, где искать правильный ответ. А у меня то же самое с историями. Я не пытаюсь убедить тебя в том, что моя работа намного важнее твоей, но, может быть, она ей по крайней мере не уступает.

Я молча кивала, чувствуя, как к горлу медленно, но верно подступает ком.

– Уверен, твой брат вряд ли захочет слушать, как ты зачитываешь ему математические задачки.

Подрик положил руку мне на плечо, и у меня внутри все перевернулось.

– Точно не захочет. – Я смахнула выступившие слезы. – Но я не могу дать ему того, что он ищет. Ему нужны ответы, которые невозможно найти. Я делаю все, что могу, слушаю истории мистера Льюиса, записываю их, но…

– Прости, Мэгс, – Подрик провел пальцами по запястью и осторожно взял меня за руку. – Я бы хотел помочь тебе с ответами. Но ведь жизнь не всегда складывается так, как нам хочется, правда?

– Хотелось бы, чтобы это было иначе.

– И мне.

– Возможно, дело не в поиске ответов, а в том, чтобы правильно поставить вопрос. И не забывать о воображении.

– И какой в этом смысл? – я помолчала, пытаясь придумать остроумный ответ. – Одна моя подруга из Сомервилля, ее зовут Элизабет Анскомб, в таких ситуациях любит цитировать Витгенштейна: «Мир определен фактами и тем, что это все факты». Факты. Которые исключают воображение.

– Если хорошенько подумаешь над моими словами, уверен, у тебя все получится. Всю жизнь я наблюдаю за тем, как отец с помощью науки пытается найти универсальный ответ, который объяснял бы красоту мира. Он постоянно что-то измеряет, складывает, вычитает. – Подрик по-детски закатил глаза, и я чуть не рассмеялась. – Поверь мне, я знаю, о чем говорю. Научный прогресс возможен благодаря людям вроде моего отца и тебя, но ведь жизнь на этом не заканчивается, правда? Невозможно измерить абсолютно все. И не существует только одного способа познать мир.

– У тебя очень умный отец.

– Так и есть.

– Он ведь живет в Ирландии?

– Уже нет. Сейчас он преподает. Здесь.

– Да? – я чуть наклонилась вперед. – Какая у тебя фамилия?

– Кавендер.

– Я была на его лекциях! – ахнула я.

– Я так и думал.

– И ничего не сказал?

– А зачем? Математический снобизм не передается по наследству, и я не хотел, чтобы ты подумала…

У меня вырвался смешок, который я попыталась подавить, хотя в сумраке библиотеки не было никого, кроме нас двоих и разбросанных по столу книг.

– Математический снобизм? Мне казалось, что некоторая надменность скорее присуща литераторам, разве нет?

– И им тоже. Но здесь ты этого не найдешь. – Подрик несколько раз хлопнул себя ладонью по груди.

Я взглянула на большие настенные часы.

– Библиотека закрывается через пять минут, – заключила я и, наклонившись к Подрику, понизила голос. – Думаешь, у историй все-таки есть начало? Какое-то отдельное место, откуда они приходят в мир? Своя вселенная? Как Большой взрыв и первичный атом? – Я сделала вдох. – Я спрашиваю ради Джорджа.

Подрик погрузился в размышления, и я поймала себя на мысли, что вижу в нем друга. Я быстро устаю от общения с людьми, поэтому широким кругом приятелей похвастаться не могу. Я когда-то дружила с девочкой из Вустера, но она уехала в Америку в поисках работы. Я никогда не целовалась ни с кем в тени раскидистой ивы, в отличие от многих знакомых девчонок. Мой мир ограничивался семьей, Джорджем, деревней и парой приятелей. Но внезапно Подрик стал казаться мне настоящим другом. Я чувствовала это. И это меня пугало.

– Начало?

Он перевел взгляд в сторону, словно мой вопрос застал его врасплох и он никогда раньше не задумывался, с чего начинаются истории.

– Да, начало. Мне кажется, именно это хочет узнать Джордж: откуда все взялось? Но мистер Льюис продолжает запутывать меня новыми историями.

– У любого мифа есть свое начало. Оно называется первоисточник. В каждой культуре есть своя легенда о происхождении людей. Но никто – ни в науке, ни в философии, ни в мифологии, – не сможет точно объяснить, откуда начинаются истории.

– Твой ответ ничего не прояснил.

– Я и не надеялся. Знаешь, Мэгс, мы с тобой пытаемся ответить на одни и те же вопросы, но с разных точек зрения. Не нужно отрицать одно, чтобы работать над другим.

– Я вовсе ничего не отрицаю.

– По крайней мере, я так вижу. У меня сложилось впечатление, что я застал тебя врасплох с этой книжкой. Но здесь нет ничего предосудительного. Напротив, твое мировоззрение от этого стало только богаче.

Позади скрипнул пол. Обернувшись, мы увидели мисс Коллинз, несколько часов назад проводившую меня сюда.

– Прошу прощения, библиотека закрывается. – Она укуталась в бледно-зеленую кофту и кивнула в сторону Макдональда. – Понравилась книга?

– Да, очень, – призналась я.

Мисс Коллинз улыбнулась мне в ответ и ушла.

Собрав вещи, мы с Подриком вышли из библиотеки и внезапно оказались в самом сердце снегопада. Уличный фонарь отбрасывал тонкий луч света. Луна скрывалась за плотными тяжелыми облаками.

– Можно проводить тебя домой?

– Да, я была бы рада.

Мы шли не спеша, время от времени касаясь друг друга, и в такие моменты я чувствовала тепло его рук. Мы не говорили о мифах, Эйнштейне или учебе, но оживленно обсуждали излюбленные пешие маршруты по Шотовер-хилл и все повороты Лонгстрит. И оба искренне удивлялись тому, как люди могут наслаждаться прогулками на плоскодонке, когда они того и гляди могут оказаться в воде.

Так мы добрались до крыльца общежития. Белые, как пепел, снежинки ложились на рыжие кудри Подрика.

– Благодарю за компанию.

– Был рад повидаться с тобой, Мэгс, – сказал он на прощание и ушел, посеяв в моей душе странное чувство, что-то вроде смятения и приятного волнения.

Глава 14

Каждый сюжет хранит свой секрет

Почти всю ночь я просидела за «Фантастес», напрочь забыв об уравнениях и грядущих экзаменах. Снегопад сегодня не унимался весь день и затих лишь час назад. В заснеженном Оксфорде воцарилась тишина. Вечер я встретила на остановке перед библиотекой Бодли.

Автобус полз ко мне вдоль по улице, оставляя за собой свежие следы на только что выпавшем снегу. В теплом пальто, варежках и шапке, я была готова к любой непогоде. Спустя пару минут автобус остановился, двери открылись, и я шагнула в салон.

Кажется, я оказалась единственным пассажиром. Широкоплечий водитель в черной шапке улыбнулся мне.

– Гуляете в такой вечер? Готов поспорить, все разбежались по пабам. – Он подмигнул. – А поспорить я всегда не прочь.

– У меня важная встреча, так что мне не до прогулок.

Я гордо улыбнулась в ответ. Ведь меня действительно ждала важная встреча. Сколько людей удостаивались приглашения в Килнс?

Сев на место, я стала смотреть в пыльное окно, за которым мелькали безмолвные заснеженные пейзажи. Сугробы придавали деревьям новую форму и размывали границы между тротуаром и обледеневшей дорогой. Водитель ехал с особой осторожностью.

Теперь я могла признаться себе в том, что посещала мистера Льюиса не только ради брата, но и ради собственного интереса, подогреваемого новыми историями. Казалось, у него были нужные ответы, но он решительно отказывался раскрывать все карты, а теперь у меня появились собственные вопросы. Они пробивались откуда изнутри, из-под слоя ледяной уверенности, и требовали ответов. У меня зародилась надежда, что однажды мистер Льюис поможет мне понять всю ту боль и смерть, и радость, которые тесно сплелись друг с другом, образуя линию моей жизни.

Он не говорил о любви (во всяком случае, пока), но мне хотелось знать, почему Подрик оказывал на меня такое странное влияние. Каждый раз, когда мы сталкивались, или даже когда я только думала о нем, меня охватывало странное тепло, и я как будто не могла собраться с мыслями. Но все это было лишь проделками фантазаии, и на самом деле моя симпатия и желание видеть Подрика не имеют ничего общего с реальностью. Таким вещам нет места в моем мире. В этом я не сомневалась.

Я продолжала смотреть в окно, размышляя о чем-то своем, пока автобус медленно, но упорно въезжал на холм. Проведя пальцами по морозному запотевшему от дыхания стеклу, я подумала о вчерашней встрече в библиотеке и о глазах Подрика. Они были такого необычного цвета: зеленые с нежно-голубой каймой.

Но сейчас не время для мечтаний. Нужно было сформулировать вопросы. Словно вагоны поезда, они один за другим проносились в моей голове, стремительные и неуловимые. Помахав дружелюбному водителю на прощание, я вышла из автобуса и побрела в сторону Килнса, оставляя дорожку следов на только что выпавшем снегу.

Ритуал с самого первого дня оставался неизменным: осторожной поступью я шла мимо обледеневшей живой изгороди по скользкой тропинке, ведущей к зеленой входной двери, где меня встречали. В гостиной меня ждал крепкий чай и вопросы об учебе, семье и брате. Но на этот раз во время паузы мистер Льюис вдруг встал с места и направился к коридору.

Неужели он уйдет и оставит меня без истории?

– Пойдемте все вместе погуляем, – предложил он веселым голосом. – Эту историю лучше всего было бы рассказать на улице.

– Не слишком ли там холодно? – заметила я в надежде, что это убедит его остаться у камина.

– Тем лучше. – Он радостно ухмыльнулся. Выйдя в коридор, я наблюдала, как он надевал шляпу, пальто, перчатки и шарф. – Эту историю надо рассказывать на природе.

Уорни утвердительно кивнул.

– Хоть мне и хочется остаться у огня, но все же я с тобой, пожалуй, соглашусь, братец. Пора выходить.

Казалось, я только что сняла пальто и шапку – и вот уже снова нужно их надевать. Туго затянув шарф, я вышла следом за братьями и, захлопнув за собой зеленую дверь, повернула налево. Они шли молча, но уверенно, выдыхая табачный дым. Это бессловесное общение было их личным способом коммуникации, недоступным мне.

Мы шагали в сторону озера и леса, где Уорни обнаружил меня две недели назад. Неужели прошло так мало времени? Казалось, будто мы были знакомы очень давно, и мне хотелось взять мистера Льюиса за руку. Но я бы не осмелилась.

Дойдя до конца обледеневшей тропы, они остановились, дожидаясь меня.

– Какие у вас любимые книги, Мэгс? Расскажите, что вы любите читать, – начал Уорни, всматриваясь в тихий лес.

– Не уверена, что вам понравится мой ответ, сэр. Дело в том, что… я не так много читаю. Понимаю, для вас обоих как для людей, посвятивших всю жизнь литературе, это может прозвучать странно. Но я здесь не ради себя. Я здесь из-за Нарнии. И хотела бы узнать, откуда она появилась. Но, по всей видимости, ваш брат не хочет делиться со мной секретом ее создания. – Я улыбнулась, чтобы никто не подумал, будто я говорю это всерьез.

– Но я же поделюсь с вами частью этой истории прямо сейчас, как делал и в предыдущие встречи. – Джек взял паузу и, потопав ногами, чтобы согреться, продолжил идти. Вероятно, взвешивая в уме то, что хочет сказать. – Когда книга написана, трудно понять, как она появилась на свет. Способен ли кто-нибудь, способны ли лично вы в мельчайших деталях объяснить устройство тех или иных вещей? Как у физиков появляются новые теории? Как воображение придает смысл нашим изысканиям? Когда в голове рождается идея, можете ли вы объяснить Джорджу или кому бы то ни было еще процесс ее появления? Происхождение всех вещей и явлений находится за завесой тайны.

– Разумеется, такое я объяснить не способна. Порой я думаю о чем-то и даже не понимаю, почему думаю именно об этом. Как будто мысли произвольно кружатся в голове.

– Именно об этом я и говорю, – мистер Льюис театрально поднял руку.

– Именно поэтому вы придаете чтению особое значение?

– Вы меня сейчас совсем не слушали?

– О нет, совсем напротив. Разумеется, слушала. Очень внимательно.

Уорни шел впереди в гордом одиночестве, словно куда-то опаздывал. Джек продолжил свой рассказ.

– В жизни любого человека была книга, которая произвела на него неизгладимое впечатление и повлияла на всю его жизнь, не так ли? Литература, безусловно, обогатила или даже внесла свои коррективы в каждый эпизод моей жизни. Вы должны очень тщательно подходить к выбору того, что читаете, иначе вы рискуете остаться наедине со своим мнением и однобокими мыслями. Будьте предельно осторожны. – Голос Джека сделался задумчивым и как будто светлым. Все говорило о том, что сейчас он перейдет к следующей истории.

Мне на секунду захотелось сказать, что всю ночь я читала «Фантастес», но я тактично промолчала. Слишком рано. Сначала нужно закончить читать и хорошенько поразмыслить над книгой, а уже потом набраться смелости и поговорить об этом с мистером Льюисом.

Вместо этого я задала вопрос:

– Может прозвучать глупо, но… Как вы думаете, это вы выбрали книги, изменившие вашу жизнь, или книги выбрали вас? – В голове царила полная сумятица, слова спутались в один большой клубок. – Я хотела сказать, возможно, вы выбрали то, к чему изначально проявляли интерес, или…?

Его смех эхом разнесся по лесу, потревожив стаю черных птиц, которые ворчливо раскаркались, пролетая над нашими головами. Даже Уорни обернулся, наградив нас улыбкой.

– Хороший вопрос! – отметил мистер Льюис, и уже в тот момент я почему-то почувствовала, что ответа на него не последует. И оказалась права. Он лишь продолжил разговор. – На чем мы остановились в прошлый раз?

– Вы говорили о скандинавской мифологии, Джордже Макдональде, сказках, о том, как жили с Великим Придирой и…

Тут вмешался Уорни.

– Может, расскажем о твоих экзаменах?

Мистер Льюис шутливо проигнорировал вопрос брата.

– Ах, да. Пришло время поведать про университетские годы. – Он продолжал говорить, пока мы шли, и его трость оставляла в снегу цепочку маленьких следов. – Когда я сдавал экзамены, за мной пришел лев математики. И я завалил алгебру. Черт бы ее побрал.

От удивления я даже выдохнула. Завалил экзамен? Выходит, он не учился в Оксфорде? Где же он был это время? Я думала…

– Разве это не странно? – произнес он и вдруг остановился. – Из-за какой-то алгебры мне чуть не отказали в поступлении в Оксфорд. Если бы не война, меня бы и не приняли. Но именно здесь, в Оксфордшире, я провел лучшие годы своей жизни. И как раз здесь вы изучаете математику. – Усмехнувшись, он покачал головой. – Мы такие разные. Разве это не чудесно?

Уорни тоже засмеялся, увидев мою удивленно приподнятую бровь. – Стоит отметить, что, хотя Джеку едва не отказали из-за плохих оценок, он закончил университет с тремя специальностями. – За этим последовала театральная пауза. Уорни улыбался, словно хвастаясь своим братом. – Мой брат получил наивысший балл по трем основным дисциплинам: греческой и латинской литературе, философии и английскому языку.

– Ничего себе… Это… удивительно. – Я была впечатлена этим, но мои мысли уже давно витали вокруг слов мистера Льюиса о войне. – И вам, к тому же, пришлось воевать? Как… ужасно.

Он молча кивнул и взглянул на Уорни. Между ними словно промелькнуло нечто неуловимое, что-то такое, о чем он никогда не расскажет в своих историях и что даже не сможет облечь в слова.

Я продолжила.

– А куда вас отправили, мистер Льюис?

Выдохнув, он внимательно посмотрел на меня и, спустя пару мгновений, ответил.

– Во Францию.

Глава 15

Быть храброй

Сессия закончилась, и я чувствовала себя так, будто мой мозг превратился в желе. Я собиралась уехать домой на все каникулы. Из-за изрядно потяжелевшего рюкзака в этот раз я пошла по более короткой дороге вместо плутающего вдоль реки Северн-Уэй. От железнодорожного вокзала побрела по Форгейт-Роуд мимо башни Вустерского собора, устремленной к низким облакам. С рюкзаком на плечах, я спустя некоторое время вышла на Лондон-Роуд и направилась прямиком к дому, поймав себя на мысли, что на такой же улице жил мистер Льюис.

Я уже очень устала и слегка раздражена: мама обещала встретить меня на машине, но так и не приехала. Наверное, перепутала время. Но не все было так плохо: воздух был прохладным и свежим, на темно-синем небе не было ни облачка – отличное время для прогулки. Меня радостно приветствуют соседи. Соседи радостно машут мне руками. Вот миссис Макриди подметает крыльцо, хотя на самом деле она следит за соседями и сплетничает с подругами, которые регулярно заходят к ней на чашечку чая. А вот и мистер Литтон, открывающий входную дверь. Видимо, только что вернулся с рынка.

За каникулы я собиралась хорошенько выспаться и почитать брату сказки. Для этого я взяла с собой «Невесомую принцессу», книгу того же автора, который написал «Фантастес». Мистер Льюис очень любил Макдональда и видел в его произведениях нечто таинственное и глубинное. Думаю, Джорджу должно понравиться.

Вместе мы справимся с этой задачей. Вдвоем. Соберем истории воедино и непременно выясним, откуда взялась Нарния.

Завернув за угол дома, я заметила, что наша калитка распахнута настежь.

Что-то случилось!

Из трубы не шел дымок, обычно говорящий о том, что вся семья собралась в гостиной, в тепле и уюте. Напрочь забыв про скользкую наледь на дорожке, я вбежала в дом и, бросив рюкзак на пол, пронеслась в комнату Джорджа. Пусто.

Страх колючей проволокой сдавил горло. Не стоит паниковать раньше времени: для его отсутствия причин было не меньше, чем моих панических догадок. Я распахнула шкаф – никого. На кровати валялся альбом, вокруг – разбросанные карандаши. Я пролистала страницы, на которых были изображены львы, замки и целые сцены из рассказанных мной историй. К каждой картинке Джордж дорисовывал льва, рычащего, отдыхавшего или наблюдающего за чем-то.

Немного отдышавшись, я вернулась на кухню. Мама знала о том, что я приеду. Я предупредила ее перед выходом из общежития.

Взгляд привычно упал на кухонный стол. На нем лежала записка.

В больнице.

На обороте – ничего, что могло бы меня успокоить или что-то объяснить. Мы разговаривали всего три часа назад, поэтому вариант с запланированным визитом к врачу явно отпадал. Об этом с самого начала говорила открытая калитка.

Я захватила с собой сумку, захлопнула входную дверь и по обледенелым улицам побежала к больнице, мимо соседских домов, огибая пустой Порт Ройял Парк. Я привыкла к долгим пешим прогулкам, а не к забегам. Но сейчас выбора у меня не было.

В голове крутились страшные мысли: Джордж кричит и зовет на помощь, или, что еще страшней, лежит бездыханный. Вспомнились слова мистера Льюиса: «Когда в голове рождается идея, можете ли вы объяснить процесс ее появления?». Тогда я не совсем поняла вопрос, и только сейчас мне все стало ясно. Чем объяснить хаос поток сознания? Мне не нравились собственные мысли и идеи, но я ничего не могла с этим поделать: они существовали сами по себе, как сны, приходящие ночью.

Наконец я добралась до Чарлз Хастинг Уэй и влетела в кованые ворота Королевской больницы Вустершира. Перепрыгивая через две ступеньки, я оказалась у ее входа.

Передо мной протянулась длинная стойка регистрации бледно-желтого, какого-то линолеумного цвета, заваленная бумагами, ручками и планшетами. За ней стояли медсестры в халатах и врачи со змееподобными стетоскопами.

– Джордж Девоншир, – выдохнула я, переводя дух после забега. – Где он?

На меня обратила внимание какая-то медсестра со спутанными каштановыми волосами, торчащими из-под белой шапочки с полоской. На зубах виднелись отпечатки ее ярко-красной помады. Моя нервная система была слишком взбудоражена и требовала успокоительных средств в любом виде.

– Как вас зовут, дорогая? Вы родственник?

– Я сестра… Мэгс… Где мой брат?

– В палате на втором этаже.

Я, было, бросилась бежать к лестнице, но голос все той же медсестры меня остановил.

– Подождите!

Она двинулась ко мне, скрипя белыми туфлями.

Едва не споткнувшись, я остановилась и развернулась, чуть не запутавшись в собственных ногах. И куда я собиралась бежать, интересно? Я ведь даже понятия не имею, куда мне идти.

– Подождите здесь, – попросила она.

– С ним все… впорядке? – Я не знала, как лучше сформулировать вопрос. Или просто боялась спросить прямо.

Медсестра наконец-то догнала меня, и я увидела бейдж с ее именем: Элеонора.

– Ему уже лучше. Его подключили к системе искусственной вентиляции легких. Я сейчас позову вашу маму, а вы пока подождите здесь.

Спустя тысячу лет, не меньше, из лифта наконец вышла мама. Она успокаивающе обняла меня. На ней были коричневые твидовые брюки и белая рубашка, наверное, папина, поскольку так она никогда не одевалась, предпочитая платье, всегда сидящее по фигуре, и жемчуг.

– С ним все в порядке. Все в порядке. Все в порядке… – трижды повторила она, словно убаюкивая меня.

Я резко отпрянула и взглянула на нее. По лицу у нее текли слезы.

– Что случилось?

– Он стал задыхаться. Как будто не мог вдохнуть. Губы посинели. Мы тут же поехали в больницу. Его подключили к аппарату искусственного дыхания. Сейчас все в порядке. Он спит, даже лицо порозовело. Он в порядке.

Последняя фраза заставила ее вздрогнуть.

– Он чем-то занимался? Ходил куда-то?

– Снова прятался в шкафу. Он больше ни о чем не говорит и не думает, Мэгс.

– Вряд ли приступ случился из-за того, что он дошел от кровати до шкафа. Здесь что-то… с каждым днем ему становится только хуже, да?

– Да. – У мамы явно не было сил на то, чтобы как-то приукрасить горькую правду. Она не хотела и уже не могла больше скрывать очевидное: состояние Джорджа постепенно ухудшалось. Она повернулась ко мне. – Как у тебя дела? Готовишься к сложным экзаменам?

– Я закрыла сессию. Думала, ты знаешь…

– Ты выглядишь очень устало…

– Отведи меня к Джорджу.

– Хорошо… Только не бойся всех этих трубок на нем.

Я молча кивнула.

До этого я ни разу не навещала Джорджа в больнице. Узнав, что ему лучше, я стала успокаиваться, и ко мне постепенно стало возвращаться обоняние, а потом и все остальные чувства. В воздухе витала смесь запахов спирта, хлорки, тошноты и еще чего-то резкого, но незнакомого. Возможно, крови, но эта мысль сильно пугала. С разных сторон слышались чьи-то шаги. В ушах стоял скрип обуви о кафельные полы, тихий гул голосов, какие-то резкие и короткие звуки и странное гудение. От этой какофонии стало так плохо, что при входе в лифт я руками закрыла уши.

Лифт звякнул, оповещая нас о прибытии на второй этаж. Следом за мамой я вышла в узкий коридор с закрытыми дверями и табличками, на которых мелом были написаны имена пациентов. На стенах пестрели разноцветные рисунки и яркие картины с цирковыми мотивами. Дежурный стол медсестры был украшен рождественской гирляндой, а напротив висело изображение младенца Иисуса в яслях. Так нас встречало детское отделение.

Мы дошли до палаты 236. Мама осторожно открыла дверь, подтолкнув ее бедром. Я быстрым шагом прошла мимо папы, который стоял у изножья кровати, крепко сжимая руками металлическую решетку, к изголовью. Мне хотелось обнять Джорджа, но из-за проводов и трубок к нему было не подобраться. Некоторые шли прямо в нос, другие – в руку. Я с тревогой оглядела его с головы до ног. Он просто спал.

– Джордж.

Брат открыл глаза.

– Мэгс.

Одного этого слово было достаточно, чтобы жуткие страхи, все это время терзавшие меня, отступили.

– Ты привезла новую историю? – улыбнулся он. С носа у него съехала какая-то трубка, которую он поправил.

– Да, – наклонившись, прошептала я ему на ухо.

В усталых глазах Джорджа вспыхнула искорка. Он осторожно положил руку, к которой тянулась капельница, на грудь и подвинулся, словно приглашая меня присесть к нему на кровать.

Испугавшись, мама шагнула вперед.

– Посетителям нельзя лежать на этой кровати, Маргарет-Луиза.

– Конечно нельзя, ма. Я все понимаю. – Я пододвинула пластмассовый стул ближе к кровати. От его скрипа все вздрогнули. – Я с ним посижу. А вы с папой можете пока отдохнуть. Выпейте по чашке чая.

Они переглянулась, и в этот момент я впервые поймала взгляд папы. В его нежных карих глазах стояли слезы. Он ни сказал ни слова, будто боясь заплакать, только молча кивнул. Взяв друг друга за руки, они с мамой вышли в коридор. Я потянулась за холщовой сумкой, которую я принесла из дома, и достала из нее черную тетрадь.

В этот раз я лихорадочно записывала абсолютно все, стараясь не упустить ни одной детали, поэтому почерк оказался особенно кривым и косым. Нам предстоял разговор о войне.

– Мистер Льюис говорил что-нибудь о фавне, ведьме или льве? Откуда они… – прошептал Джордж.

– Он ни разу не упомянул их, мой дорогой.

Его лицо побледнело, губы задрожали. На мгновение я возненавидела писателя. Неужели так трудно просто ответить на конкретный вопрос? Я даже хотела было выдумать что-нибудь и рассказать брату, что образ ведьмы взят, скажем, с тети мистера Льюиса, лев перекочевал на страницы книги из любимого зоопарка писателя, а фавн пришел из скандинавской мифологии. Но Джордж презирал любую ложь, даже ту, что была продиктована благими намерениями. Я любила его и не могла пойти на такое.

– Я спрошу его еще раз. Обещаю. А пока послушай историю. Может, обнаружим в ней что-то, связанное с Нарнией.

– Мне нравится слушать и читать истории. Даже самые страшные. Наверное, даже человек, написавший о величайшей в мире храбрости, когда-то был сильно напуган. Очень интересная мысль.

– Да, это и правда так.

Открыв тетрадь, я начала читать под мерный гул и писк датчиков больничной аппаратуры, которые будто создавали фон боевых действий, происходящих в разоренной французской деревне.

Глава 16

Дремлющие шпили

Все, кроме самого Джорджа, очень огорчены. Он принимает все стойко и бесстрашно. Ему в нос вставили узенькие трубочки, и теперь он может нормально дышать. Но несмотря на то, что все закончилось благополучно, все посетители палаты кажутся напуганными больничной атмосферой. Мэгс сидит у его постели, и у нее трясутся руки. Маленькому смелому Джорджу хочется уверить ее в том, что все будет в порядке (потому что именно так оно и будет), даже если все выйдет не так, как ей хотелось бы.

Она открывает записную книжку и ладонью смахивает со щеки слезу.

– Эта история – произносит она с вымученной улыбкой – про Великую Войну.

Она нервно глядит на Джорджа.

– Может, нам лучше подождать с ней? Я могла бы заново рассказать тебе про скандинавскую мифологию или про Придиру.

– Нет, не стоит. Расскажи новую историю, – отвечает ей брат. – Ничего страшного не случится, если ты сейчас расскажешь мне про войну. Возможно, оттуда у мистера Льюиса появилась идея для битвы в Нарнии. Или, может, не совсем идея, но… – он пытается подыскать слово, – необходимый опыт.

Мэгс кивает.

– Тогда мистеру Льюису почти исполнилось девятнадцать.

– Получается, это было сразу после того, как он покинул Суррей, – говорит Джордж.

– Да, но до этого он посещает университет, – сестра улыбается ему, ее пальцы почти перестали дрожать. – В 1917 году его день рождения выпал на пятницу, и в тот же самый день он уехал на фронт, чтобы воевать в окопах во Франции.

– Начни, как полагается, Мэгс! – напоминает ей Джордж. Ему хочется, чтобы они начали этот рассказ словами, которые произносили вместе, как заклинание.

– Да, точно! – она выпрямляется. – Ты готов?

– Да.

– Однажды в платяном шкафу, не так давно…

Джордж секунду медлит, чтобы посмотреть, как улыбается сестра, и произносит:

– Неподалеку отсюда…

– …где-то в графстве Суррей Джек Льюис сидел за своим столом и готовился к экзаменам…

Мэгс продолжает рассказывать историю, и Джордж мысленно перенесся в дом Профессора Керкпатрика, где юный Джек корпел над алгеброй.

* * *

Под внимательным надзором Великого Придиры Джек днями и ночами готовился к вступительным экзаменам в Оксфорд. Алгебра в тестах точно должна быть, так что ему пришлось засесть за математику основательно и заниматься ей с утроенным усердием. Каждый раз, когда он принимался за новую задачу, к нему снова возвращались воспоминания о школе Виньярд и жестоком Старике. Но он настойчиво продирался сквозь них и продолжал складывать, вычитать и делить в надежде на то, что его мечты об Оксфорде не разобьются о скалы ненависти к точным наукам.

В день, когда Джек уехал из графства Суррей на экзамены в Оксфорд, он вспомнил, что однажды мистер Керкпатрик сказал его отцу. «Из вашего мальчика можно сделать писателя или профессора, но на этом все». Джека это устраивало, но для того, чтобы стать писателем или профессором, ему все еще нужно было сдать алгебру.

В поезде в Оксфорд Джек снова читал «Фантастес», потому что теперь он понимал, что все книги, которые стоят твоей любви, стоят и того, чтобы их перечитывали снова и снова. Поезд, выдыхающий черный угольный дым, наконец-то прибыл на станцию Оксфорд. Джек сошел на платформу. Конечно, раньше он много раз представлял себе, как выглядит Оксфорд. Легендарный средневековый город с тридцатью двумя колледжами, объединенными под эгидой Оксфордского Университета.

Джек вышел со станции и прошел пару кварталов, озадаченный тем, насколько серым в реальности оказался город. Он так много слышал о его величии, о его красоте, об атмосфере древности, а теперь был просто разочарован. На деле Оксфорд оказался рядом магазинчиков, расположенных вдоль полоски асфальта, о которых ничего и в письме домой не напишешь.

Джек жаждал какого-то восхитительного городского пейзажа, который бы захватил его ум. Сбитый с толку и явно раздосадованный, он повернул назад, чтобы отправиться на поиски своего колледжа, и вдруг обнаружил, что Оксфорд все это время был не перед ним, а за его спиной.

Он спустился на платформу не с той стороны и ушел в городок с названием Ботли.

И вот теперь он впервые действительно смотрел на Оксфорд, и от этого вида замирало сердце. Повсюду торчали дремлющие шпили и зубчатые башни – это было совсем как в книгах про Средневековье.

Как будто эхо какой-то старой песни, которую он слышал когда-то, но позабыл.

Это первое впечатление навечно осталось в его сердце и его памяти.

Поправив рюкзак на плече, Джек направился прямиком в Оксфорд. Казалось, теперь даже идти было как-то легче. Он шел по вымощенным булыжником улицам мимо библиотеки с куполообразной крышей, мимо кирпичных и каменных колледжей, зеленых парков, книжных магазинов и уютных пабов. Наблюдал за течением раздвоенной речки, впадающей в Темзу. Здесь начнется его новая жизнь. Он прогулялся по Холивелл-стрит до поворота на Мэнсфилд-роуд, где и увидел домик, в котором ему предстояло провести ночь.

На следующее утро он уже сидел над тестами в пыльном экзаменационном классе, изо всех сил стараясь концентрироваться на вопросах, а не мечтах о новой жизни.

Закончив писать экзамен, Джек вернулся на станцию и сел на поезд. Затем на пароме добрался до Ирландии. Он вернулся домой, в свой родной Литл Ли. В коридоре его встретил отец, которому Джек незамедлительно выпалил всю правду, как будто пытаясь в чем-то сознаться. Он был уверен, что завалил алгебру. У него в голове не было ни тени сомнения, так что он решил даже не тратить время на ложные надежды о том, что его могут принять.

Уорни был в Сандхерсте с британской армией, так что у Джека рядом не было брата, которому можно было пожаловаться или составить компанию. И тогда Джек бегал к своему другу Артуру, чтобы поведать ему о несправедливости сломанной жизни и необходимости сдавать математику.

Он строил новые планы на будущее. Его неспособность решать примеры и находить значения переменных стоила ему шанса попасть в престижный университет. Но в мире есть и другие университеты, в конце концов.

Разочарование его отца, как еле видимый, но едкий дым, проникало в каждый угол дома. Все каникулы Джек пребывал в подавленном настроении и ругал себя все время, даже когда читал Спенсера или МакДональда. Он гулял по знакомым с детства тропинкам в саду и смотрел на залив, а его печаль ходила следом за ним. И почему только он не потратил чуть больше времени на математику? Почему его мозг не понимал цифры и числа, хотя с такой легкостью запоминал иностранные слова и философские термины? Говорят, что математика – тоже язык, а их Джек знал уже несколько: древнегреческий, латынь, немецкий и французский. Но как ему стать писателем или – тем более – профессором, если его не взяли в университет?

Приход кануна Рождества был ознаменован появлением перед входной дверью поместья Литл Ли почтальона. Он принес письмо. На конверте было напечатано имя Клайва Стейплза Льюиса. На другой стороне был герб университета, отпечатанный на желтом воске.

Прямо там же, в холле, где портреты прародителей наблюдали за каждым движением, отец вскрыл конверт с письмом, которое решало судьбу Джека. Что бы там ни было, Джек бы не дрогнул; он бы стойко принял любой вердикт.

Альберт Льюис начал читать вслух.

[[начало письма]]

Уважаемый мистер Клайв Стейплз Льюис,

Поздравляем Вас с зачислением в ряды студентов Юниверсити-колледжа Оксфордского Университета…

[[конец письма]]

Холодные пальцы ужаса, сдавливавшие горло Джека, расслабили хватку. Он был потрясен, но все же понимал, какие настали времена. В разгар войны множество молодых людей были вынуждены пойти на фронт, а не учиться. И большинство мальчиков его возраста были уже во Франции. В Оксфорде был недобор студентов; и только из-за этого Джека приняли.

Летом 1916 года Джек переехал в город дремлющих шпилей. После того, как он вышел из поезда, добрался до колледжа и прошел через ворота с лазурным гербом, на котором был изображен крест и пять ласточек, высокий худой портье проводил Джека в его комнаты. Колледж представлял собой здание с двускатной крышей и зеленым двориком, окруженным крытой обходной галереей. Джек наслаждался атмосферой средневековья.

Он шел вслед за портье, который был настолько худым и вытянутым, что казалось, будто он переломится пополам, если нагнется поднять что-то с земли. Пройдя по каменным коридорам, они поднялись по узкой винтовой лестнице в тускло освещенный холл общежития. Портье открыл дверь и шагнул в комнату. Джек последовал за ним и уже хотел было поставить куда-то свои сумки, как вдруг застыл в изумлении. Это была роскошная двухкомнатная резиденция, стены были обшиты панелями из светлого дерева. По всей комнате были развешаны портреты мужчин в профессорских мантиях. На книжных полках не было свободного места. В резиденции был свой кабинет и отдельная спальня. Джек уронил сумку на пол, не зная, стоит ли говорить швейцару, что эта шикарная комната никак не может принадлежать ему.

В довершение всей роскоши в центре комнаты стояло огромное пианино.

Молодой носильщик явно привел Джека не туда.

Джек повернулся и посмотрел на уже направившегося к выходу портье.

– Постойте! Здесь, должно быть, какая-то ошибка. Комната прекрасная, но она никак не может быть моей. Думаю, вы меня с кем-то спутали. Она явно предназначена для более обеспеченного студента.

Портье остановился и бросил взгляд на Джека, прищурившись, как щурятся вороны, когда видят какую-нибудь блестящую штучку, которую хотят достать.

– Так и есть. Эта комната принадлежала другому студенту, но его послали на фронт. И на данный момент она ваша.

Он вышел и закрыл за собой дверь. Джек опустился на стул с плюшевой обивкой, стоявший за письменным столом, и некоторое время наблюдал из окна за студентами, которые курили и сновали туда-сюда с книгами по зеленому дворику этим прекрасным летним днем. Где-то далеко шла война, а он сидел в комнате с пианино и стеллажами редких книг.

До тех пор Джек думал о войне как о помехе, которая не позволяла людям вернуться к своим обычным делам и не давала Уорни вернуться домой к брату. Но эта комната – она принадлежала молодому человеку, который теперь, скорее всего, лежал где-то в окопе во Франции. И который, возможно, никогда не вернется ни в университет, ни к своей семье.

Все мысли Джека вращались вокруг двух противостоящих друг другу миров: ужасов войны и уюта полной книг комнаты. Он решил, что не будет прятаться в этой роскоши от жизни, уклоняясь от того, что пришлось вынести его брату и другим молодым людям, и поступит на службу в британскую армию.

Ирландец Джек мог бы избежать службы в армии, но он присоединился к Офицерскому учебному корпусу. На время строевых и артиллерийских учений ему пришлось переехать в Кебл-колледж. Там у него появился сосед по комнате по имени Пэдди Мур, с котором они стали лучшими друзьями. Они пообещали друг другу, что, если с одним из них что-то случится, другой возьмет на себя заботы о семье погибшего.

Но все же учеба в Оксфорде была у Джека в приоритете, в то время как военная подготовка была лишь дополнительной обязанностью. Ему казалось маловероятным, что его действительно могут забрать на фронт.

Война оставалась для него событием абстрактным, отдаленным. Так было до девятнадцатого дня рождения Джека, когда он оказался на фронте в Долине Соммы в составе Третьего Батальона Сомерсетской легкой пехоты. Когда начался обстрел, война перестала быть абстрактной идеей или сценой, которую Джек разыгрывал со своими воинственными мышами на чердаке в Белфасте.

Земля словно содрогалась от ужаса. Страх пронизывал все, он пронзил сердце Джека, когда тот опустился на корточки в окопе рядом со своим товарищем Лоуренсом. На Джеке была тугая шерстяная форма, а шляпа была сдвинута набок, чтобы прикрывать и согревать лоб и не дать потухнуть зажженной сигарете. Джек склонился еще ниже, ожидая приказа лейтенанта, как вдруг что-то просвистело так близко к его уху, что он оцепенел. Это был звук, не похожий ни на что, что он слышал до этого.

Пуля.

Она пролетела не более чем в дюйме от его головы. В тот момент у Джека промелькнула мысль: «Это и есть война; это именно то, о чем писал Гомер».

Холод, слякоть, долгие марши – с этим солдат учили справляться каждый день, но никто не готовил Джека к тому, чем война является на самом деле.

Теперь, когда он был на фронте, его тело было вынуждено слушаться хозяина и переносить все лишения. Он никогда не бывал за пределами Британских островов, но вот теперь он здесь, в окопе с Лоуренсом, сидит в вязкой грязи и дрожит от холода. Они пригнулись так низко, что могли видеть только деревянные укрепления окопа, а где-то над ними свистели пули и разрывались снаряды с таким звуком, какого Джек не слышал никогда в жизни.

Теперь это была его реальность: окопы, грязь, звук разрывающихся ручных гранат, марши до следующего поля битвы, и так пока он не начал ходить строем даже во сне. Он просыпался, а его ноги в изношенных сапогах как будто продолжали маршировать сами по себе. И все это было так же реально, как страх, заполнявший все пространство, словно дым, стелющийся по окопу. Зеленая трава Англии сменилась выжженным безжизненным пейзажем. Джек ползал по земле, чтобы осмотреть колючую проволоку, и спал, прислонившись к холодной грязной стене. Все это было далеко от его образа жизни в Оксфорде, комнаты с мягкой мебелью и пианино, издающим чарующие звуки. Но, как и в университете, Джек везде носил с собой в кармане блокнотик и что-то записывал в него каждый раз, когда у него была хоть минута времени. Чаще всего он писал стихи.

Однажды через несколько месяцев после своего дня рождения Джек проснулся в казарме в лихорадочном бреду. Он видел галлюцинации: живые пейзажи промерзшей пустоши, населенной волками и дриадами, где звезды дрожат на небосводе, а земля словно растерзана острыми шипами, окружающими пропасти, провалы и трещины. Лица, искаженные и полуживотные, появлялись и исчезали. Все его тело дрожало так, как будто кто-то поднимал его в воздух и тряс, словно беззащитное дитя. Джек не мог отличить свои видения от реальности. В конце концов его отправили в госпиталь, где сказали, что у него окопная лихорадка, весьма противная болезнь, которая появляется из-за вшей. Добрые медсестры заботились обо всех его нуждах, кормили, мыли и протирали ему лоб. В такие моменты он особенно сильно скучал по маме и той жизни, которой он жил раньше.

Как-то раз, когда Джордж лежал в больничной койке, медсестра, с которой он вел беседы о литературе, принесла ему другую книгу Джорджа МакДональда: это была «Принцесса и Гоблин».

Джек прочитал – нет, проглотил эту историю так, словно это была не книга, а его последняя в жизни трапеза. Дальше он начал читать подряд все книги МакДональда: «Лилит», «За северным ветром», «Золотой Ключ». Он вернулся к тому, что всегда спасало его от страха и печали – к чтению и письму, к поэзии и мифам – пока, наконец, не взял ручку и не написал еще несколько стихов.

Девятнадцатилетнему Джеку потребовалось пять месяцев, чтобы поправить свое здоровье в госпитале. Когда лихорадка отступила и силы вернулись к юноше, он вернулся на передовую, чтобы сражаться в битве, которая изменит всю его жизнь.

15 апреля 1918 полк, в котором служил Джек Льюис, участвовал в наступлении с целью прорвать немецкую оборону под Аррасом. Повсюду свистели пули. К отваге примешивался страх, напуганные юноши боролись за свободу, зная, что свобода заключается не в том, чтобы ничего не бояться, а в том, чтобы бороться вопреки страху.

Все семь дней этого сражения Джек не видел ничего, кроме крови, сломанных костей, разрушенных зданий, дымящихся завалов. Это был кошмар наяву. К концу битвы Сомерсетская пехота заняла деревню Рие-дю-Винаж и взяла в плен шестьдесят немецких солдат. В то холодное апрельское утро в сторону немцев был выпущен британский снаряд, но он не попал в цель, разорвавшись рядом с Клайвом Стейплзом Льюисом, его товарищем Лоуренсом Джонсоном и Сержантом Гарри Эйресом, мужчиной, который стал юному Джеку вторым отцом. Сержант Эйрес принял на себя удар, Лоуренс погиб. Осколки шрапнели вонзились в тело Джека.

Он полз по грязи, через обломки и тела, чтобы добраться до носилок для своих товарищей. Джек не был героем; он был простым солдатом, который пытался не умереть под пулями и бомбами. Его увезли в госпиталь в Этапле. Острые осколки британского снаряда, который должен был упасть на врага, засели в его теле: в левой руке, ноге и, что самое опасное, в груди.

Лоуренс и сержант были мертвы. Джек выжил, но даже после того, как его увезли лечиться в Ливерпуль, он не мог отделаться от мысли о том, что, если бы он поменялся с кем-то местами или просто встал на два шага левее или правее, если бы Гарри или Лоуренс ушли, все обернулось бы совершенно иначе.

В тот момент жизнь перестала иметь всякий смысл. Для Джека больше не существовало ни божественного замысла, ни логики, ни милости, ни великой любви.

И вся его бездонная, непреодолимая тоска вылилась в поэзию.

* * *

Мэгс поднимает взгляд от блокнота, в ее глазах стоят слезы.

– Почему ты плачешь? – Джордж вытаскивает руку из-под больничной простыни и касается пальцев сестры. – Он выжил, вернулся домой и учился в Оксфорде, прямо как и ты, а потом написал целую кучу книг и…

– Но весь этот ужас, через который ему пришлось пройти. Все страдание нашего мира. – Мэгс оглядывает все в больничной палате так, словно пытается разложить по полочкам те невыносимо страшные мысли, которые ее не покидают.

– Да, я знаю. – Джордж смотрит на лицо сестры, пока та пытается успокоиться. – Расскажи мне что-нибудь еще.

Она снова обращает взгляд к блокноту. Слеза падает на страницу и размывает чернила, превращая слово в голубую кляксу. Джордж понимает, что она плачет о нем и об утрате.

Мэгс откашливается, прежде чем продолжить.

– Тот его друг, о котором я рассказывала тебе в самом начале? Тот, который был его соседом по комнате на военной подготовке?

– Пэдди, – моментально вспоминает Джордж.

– Они пообещали друг другу, что, если с одним из них что-то случится, другой позаботится о его семье. И Пэдди…

– Погиб, – заканчивает за сестру Джордж.

– Да, и мистер Льюис все это время заботился о сестре Пэдди и их матери. Их маму зовут миссис Мур, но он зовет ее Минто. Маурин, сестра Пэдди, уже вышла замуж, а ее мама теперь живет в доме престарелых. И мистер Льюис приходит к ней. Каждый день.

– Преданность, – говорит Джордж, – в книге написано об этом.

– Да, – кивает Мэгс, – преданность.

Вошедшая в палату медсестра принялась суетиться вокруг Джорджа и Мэгс, подворачивая простыни, что-то проверяя и поправляя. Но Джордж не обращает на нее никакого внимания и продолжает разговаривать с сестрой.

– А потом Джек вернулся в университет?

– Да. И получил высший балл на экзаменах по английской литературе и классической филологии. Недурно для мальчишки, которому едва не отказали в поступлении. И… – Мэгс улыбается так, будто война уже позади, – помнишь, я говорила про книгу стихов, которые он написал во время войны? Она была издана.

Джордж выпрямляется.

– Это была его самая первая книга?

– Да, самая первая. Он опубликовал ее под псевдонимом Клайв Гамильтон.

– Почему Гамильтон?

– Это девичья фамилия его матери.

– Из чего-то ужасного вышло нечто прекрасное.

Джордж ложится обратно. На сегодня его любопытство было удовлетворено, как будто его накормили чем-то вкусным и сытным, и теперь он мог спокойно заснуть.

Глава 17

Ответы без ответов

Для возвращения в Оксфорд была лишь одна причина: мне нужно были истории для Джорджа. Первый семестр уже закончился, и студенты разъехались по домам, но мистер Льюис пригласил меня в свой кабинет в Магдален-колледж. И вот я отправилась в путь по Хай-стрит, а надо мной простиралось голубое безоблачное небо.

Я не могла дождаться конца каникул, чтобы узнать, что еще расскажет мистер Льюиса, потому что… могло случиться так, что…

Я прогнала мысли о том, что могло случиться. После ночи, проведенной в больнице, Джордж вернулся домой, но ничего нового не произошло: нам не дали ни лекарства, ни надежды, хотя бы и ложной.

С волнением я прошла через внушительные деревянные ворота Магдален-колледжа. Без студентов, уехавших домой на каникулы, колледж обезлюдел и выглядел совсем пустынно. Несмотря на то, что я пришла сюда по приглашению, я чувствовую себя так, будто проникла на чужую территорию, нарушив какое-то негласное правило и пройдя через ворота, не назвав кодового слова.

Быстро шагая по подмерзшей траве, я пересекла лужайку между главным и новым зданием, где на втором этаже находится кабинет мистера Льюиса. Новым считается здание, построенное в 1733-м году, то есть двести семнадцать лет назад. Одна его сторона выходит на реку Чаруэлл и тропу Эддисон, а другая – на улицу перед колледжем. Лужайка там настолько красивая, что хочется взять и упасть прямо на траву и кататься по ней, но это, конечно, было бы совсем неприлично. Да и валяться в инее – удовольствие сомнительное. Тут я заметила, что на поляне вдалеке показалась пара оленей. Замерев, я стала пристально разглядывать их, как вдруг тишину нарушил громкий оклик.

– Мэгс!

Я оглядываюсь по сторонам, но никого не вижу. И снова слышу, как кто-то зовет меня по имени.

В голове мелькает мысль: как это чудесно, когда кто-то вот так, из ниоткуда, вдруг зовет тебя, называя по имени. Ты можешь быть занят своими делами, витать в облаках, ум твой может быть рассеян, но стоит кому-то назвать твое имя, как сердце сразу ответит на зов.

Поднимая глаза, я вижу, что кто-то машет мне рукой из окна. Я мнусь на месте и подношу ладонь ко лбу, чтобы солнце не светило в глаза. Подрик! Ветер играет с рыжими завитками его волос.

– Эй, там, на палубе! – кричит он.

Я смеюсь и подыгрываю ему.

– Эй! Мы что, на корабле?

– Куда направляешь паруса? – спрашивает он, пытаясь изобразить пиратский акцент.

– На поиски сокровищ, – говорю я, указывая в сторону Нового Корпуса, удивленная тому, каким легким и забавным вышло наше приветствие. Вот она я, стою на лужайке Магдален-колледжа, перекидываясь шутками с рыжеволосым парнем, от которого у меня в животе не просто порхают бабочки, а жужжит целый пчелиный рой, вырвавшийся из улья. Из-за Подрика я думаю о чем-то таком, о чем обычно болтают только глупые девчонки.

– Осмелюсь предположить, что у тебя назначена очередная встреча с писателем, придумавшим Аслана.

Я улыбаюсь ему в ответ, и он высовывается из окна еще больше – настолько, что я невольно начинаю нервничать.

– Стой там, где стоишь, и никуда не уходи! – произносит он.

С этими словами он исчез. А я осталась на месте, каждую секунду нетерпеливо поглядывая на часы. Не хочу опаздывать к мистеру Льюису.

Вскоре Подрик появляется снова, скача по лужайке, как олень. Расстегнутая куртка с гербом колледжа небрежно надета поверх жилета. Наконец он очутился возле меня и остановился как вкопанный, чуть не сбив меня с ног.

– Мэгс Девоншир! Как приятно встретить вас здесь этим вечером.

Мои губы сами собой растягиваются в улыбке.

– Ты же замерзнешь без пальто! И о чем ты только думаешь?

– Когда прекрасная девушка идет по лужайке, джентльмен не смеет тратить время на то, чтобы застегнуть пальто или надеть шарф.

– Подрик.

Я произношу его имя так же, как он произнес мое, надеясь, что и эффект от этого будет таким же.

– Ты куда-то торопишься? – спрашивает он.

– О да, – я киваю в сторону второго этажа. – Мне нужно встретиться с мистером Льюисом. Опаздывать было бы попросту невежливо.

– Действительно, невежливо. – Он наклоняется ближе ко мне, и я вижу, что его нос уже покраснел от холода. Он обнимает себя руками и начинает растирать бока, чтобы согреться.

– Ты узнала от него что-нибудь еще? Какие-нибудь истории?

– Да, он рассказал кое-что, – отвечаю я. – Про войну.

– Мне тоже не терпится об этом услышать.

Вся моя радость улетучивается в одно мгновение. Ей на смену приходит чувство, будто я краду чьи-то минуты счастья, всю суть этих историй, предназначенных только для нас с Джорджем. Как будто если я расскажу все Подрику, то чего-то не достанется моему брату. Улыбка исчезает с моего лица, и я ничего не могу с этим поделать.

– Все в порядке, Мэгс?

– Мне нужно идти.

– Тогда прочь отсюда, – произносит он, но добродушно.

Я изо всех сил пытаюсь выдавить улыбку в ответ, но получается натянуто и ненатурально, и мне и правда не остается ничего другого, как действительно уйти прочь, торопливо шагая в сторону Нового Здания. Поднимаясь по каменным ступенькам на второй этаж, я замечаю, что одна из дверей приоткрыта. На ней висит табличка, гласящая: «Мистер К. С. Льюис – Репетитор по английской литературе».

Заглянув внутрь, я вижу мистера Льюиса, сидящего за своим столом, с трубкой во рту и с перьевой ручкой в руке. Он обмакивает кончик пера в чернила и начинает что-то быстро писать. И проговаривает вслух все то, что пишет. Он словно нашептывает ручке свои мысли, чтобы та зафиксировала их на бумаге. Какое-то бесподобное алхимическое действо свершается вокруг него, бормочущего и спешно выводящего слова. Я не удивилась бы, вдруг увидев фавна, выпрыгивающего из-под его стола, или колдунью, взгромоздившуюся на подоконник.

Мне не хочется его прерывать, но вот он поднимает взгляд от бумаги – наверное, мое присутствие отвлекло его от его занятия. Он широко улыбается и откладывает ручку в сторону. В комнате пахнет табаком, теплым деревом и солнцем, как будто у солнечного света есть запах.

– Добро пожаловать, мисс Девоншир.

Сделав пару шагов в сторону стола мистера Льюиса, я останавливаюсь.

– Простите, я не хотела вас беспокоить.

– Но ведь я сам пригласил вас сюда. Пожалуйста, проходите. – Он приветствует меня доброй улыбкой. В своих кабинетных тапочках он выглядит скорее как зажиточный крестьянин, а не как профессор из Оксфорда.

– Огромное спасибо за приглашение, – благодарю я. – Я знаю, что обычно… у вас здесь бывают только юноши, но никак не девушки.

– Совсем напротив. Я учу всех, кто в этом нуждается.

Я с радостным удивлением поднимаю бровь и осматриваюсь вокруг. Тут так много книг, что кажется, будто они заполонили весь кабинет и расположились абсолютно повсюду, куда ни взгляни. Тяжелые шторы не пропускают солнечный свет. По столу разбросаны бумаги.

– Вы работаете над новой книгой о Нарнии?

– Ах, это… Да. – Он встает с места. – Но сейчас я отвечал на письмо.

– Письмо?

– У меня есть друг по переписке в Америке, прекрасный собеседник. Ее зовут Джой Дэвидмен. – Мистер Льюис на секунду замолкает. На лице его появляется улыбка, способная растопить сердце самой Белой Колдуньи. – Ее пытливый ум и глубокие и сложные вопросы чем-то напоминают ваши.

– Надеюсь, что это комплимент.

– Так и есть.

От такого сравнения с его знакомой из Америки на душе становится тепло. Хочется еще чуть-чуть поговорить с мистером Льюисом до того, как он перейдет к истории.

– Как продвигается написание новой части?

– Гораздо труднее, чем предыдущей. В этой книге я задумал описать события, предшествующие истории из первой книги. Видишь ли, – его лицо расплылось в улыбке, – я хотел рассказать историю профессора до того момента, как он появляется в «Льве, Колдунье и Платяном Шкафу». В этой части я назову его настоящее имя.

– И как же его зовут?

– Дигори Керк.

Я киваю и, продолжая думать о Профессоре Керкпатрике, не говорю ни слова, пытаясь сохранить эту маленькую деталь для Джорджа.

– Получается, вы описываете первую часть истории во второй книге?

– Не совсем так. Я описываю первую часть в четвертой книге. Я иду в обратном направлении. Это не так просто, как кажется.

– Когда я читаю вашу книгу, все в ней выглядит так просто и логично. Я бы ни за что не смогла сесть, взять ручку и придумать целую вселенную.

Он рассмеялся.

– А я бы ни за что не смог сесть и сходу решить уравнение. – Его залысина блестит на солнце, лучи которого проникают в комнату через два выходящих на западную сторону окна. – А еще я работаю над автобиографией, и в издательстве этому рады больше всего.

– Над автобиографией! – выпаливаю я. – Я бы ее сразу прочитала!

На секунду я задумываюсь, стоит ли озвучивать все, что вертится на языке, и вдруг произношу:

– Кажется, я узнаю все до того, как это узнают читатели.

– Именно. Они думают, что у меня есть какие-то ужасные секреты, которые я непременно раскрою в книге. О, какое грандиозное разочарование их ожидает!

Мистер Льюис жестом указывает мне на большое зеленое кресло, в которое я, ни секунды не медля, опускаюсь. Все это время я стараюсь держать в голове список вопросов, которые позволят мне выудить у профессора хоть какие-то ответы для Джорджа. Но когда я беседую с мистером Льюисом, я забываю обо всем, про что хотела спросить.

Устроившись поудобней, я окидываю взглядом его рабочий стол, стоящий посреди комнаты. По нему беспорядочно разбросаны какие-то бумаги и письма. Печатной машинки нет. Надо всей этой картиной возвышаются старинные напольные часы с изящным циферблатом. На полу лежит ковер с красно-зеленой строчкой. На деревянной вешалке висит красно-черный халат, а сверху покоится рыбацкая шляпа.

Мистер Льюис откидывается в кресле и медленно раскуривает трубку, постукивая по ней так неторопливо, будто ему в этой жизни торопиться решительно некуда. Трубка глубокого шоколадного оттенка вырезана вручную из древесины шиповника. Через пару секунд над трубкой начинает виться тонкая струйка табачного дыма, поднимается на уровень глаз, и мистер Льюис моргает. Я решаюсь нарушить тишину.

– Я прочла «Фантастес».

– Вот как? И как вам, мисс Девоншир?

– Это было невероятное приключение в зачарованном мире. Читала взахлеб, не могла оторваться. – Тут я замолкаю, вдруг осознав, что теперь профессор наверняка понял, что я читала и его книгу тоже.

– Как и от вашей книги, – нервно добавляю я.

Профессор разражается хохотом и наклоняется в мою сторону. Его очки без оправы сползли почти на самый кончик носа.

– Ничего страшного, никто не запрещает любить много книг одновременно. В конце концов, это не то же самое, что выйти замуж. И вы не обязаны притворяться, что вам нравится какая-то из них.

– Я и не притворяюсь, сэр. – Я пытаюсь убрать с лица выбившиеся из прически непослушные пряди волос, но вскоре сдаюсь. – Мне действительно понравились обе книги, и я не знаю, почему мне казалось, что…

Кажется, мне самой не вполне понятно, к чему я веду, но профессор угадывает мою мысль раньше, чем я.

– Что сказки только для детей?

– Да…

Он откидывается обратно в кресло.

– Так на какой из историй для вашего брата мы остановились? – Он сделал паузу. – Я имею ввиду, для Джорджа.

– В последний раз я рассказывала ему про войну. Нам обоим эта история показалась очень грустной.

Я задумалась. Не сказать ли мистеру Льюису, что сейчас самое время рассказать, буквально и прямо, откуда взялась Нарния. Икс плюс икс равно игрек. Икс плюс икс равно фавн, бобры и… лев.

– Рассказывал ли я вам о той войне, что была после? – прервал мои размышления мистер Льюис.

– Вы отправились обратно на фронт?

– Не я, мисс Девоншир, нет. Но Уорни отправился. Я тогда жил в Килнсе, и ко мне из Лондона привозили детей, чтобы спасти их от бомбежек и уберечь от ужасов войны.

– Дети?

– Да, из Лондона.

– Но это же совсем как в вашей книге!

Кажется, я что-то нащупала и скоро смогу решить эту задачку. Это прямая связь, ответ, найденное значение переменной. Те дети, про которых писал мистер Льюис в книге, существовали на самом деле и жили вместе с ним. Приехали к нему в Килнс из Лондона во время Второй Мировой. С торжествующей улыбкой я откинулась на спинку кресла.

Он, конечно, замечает это и смеется, как будто заранее зная, что следующая история наконец-то удовлетворит мое желание что-то прояснить.

* * *

Вечером того же дня я ждала свой поезд на станции Оксфорд. На полу вокзала блестели лужи, в которых плавали остатки полурастаявшего снега, принесенного с улицы на ботинках бесчисленных куда-то спешащих пассажиров. Я быстро пробегаю взглядом по строчкам на табло отправления поездов, смотрю на привычные тележки с сэндвичами и пивом, на стойки, где продают кофе, который я покупаю и с удовольствием пью по дороге домой. И представляю, как мистер Льюис спускается из поезда на платформу, проходит через станцию и выходит в незнакомый город. Как, должно быть, он был разочарован! Так часто бывает, когда реальность не соответствует ожиданиям. Но бывает и наоборот, когда за соседним углом тебя, отчаявшегося и потерявшего надежду, караулит нежданная радость.

Я протягиваю свой билет кондуктору в синей униформе. Поднимаюсь на платформу, к которой медленно подползает огромный черный поезд, дымящий, как курильщик со стажем.

Я нахожу свое место и сажусь. Напротив меня устроилась женщина в красной шляпе с широкими полями. Она улыбается мне. Но как только она разворачивает свой сэндвич и пытается заговорить со мной, я прячусь за книгой и делаю вид, что с головой погрузилась в чтение, чтобы пресечь на корню все ее попытки начать беседу. Все мои мысли устремлены к Джорджу, я не могу найти в себе никаких сил на взаимодействие с ней. Еще пара секунд и я, кажется, зарыдаю. Чтобы как-то собраться с мыслями, мне нужно побыть одной. Дама шумно выдыхает, демонстрируя свое разочарование по поводу несостоявшейся беседы, но меня это мало заботит. Мне больше хочется заняться чтением сборника стихов, которые мистер Льюис написал во время войны и опубликовал под псевдонимом Клайв Гамильтон, когда ему было всего двадцать.

Он так много успел сделать к двадцати годам: сражался на войне и написал целый сборник стихов. Интересно, а что я успею сделать до того, как мне исполнится двадцать? Что со мной будет? Кем я стану?

В тот день мистер Льюис рассказал мне истории про времена Второй Мировой, про бомбежку Лондона, про операцию «Гамельнский Крысолов», про дружбу, которая изменила его жизнь, и про общество Инклингов, которое соединило их судьбы.

Попрощавшись с профессором, я зашла в библиотеку, чтобы записать историю, пока помнила все детали и подробности. И заодно взяла домой пару книг: стихи мистера Льюиса и книгу по истории, в которой была информация про Крепость Данлюс. Если я не могу отвезти Джорджа в Ирландию – а это невозможно, как ни крути, – то могу хотя бы принести ему кусочек Ирландии прямо в комнату.

Я нетерпеливо переворачиваю страницу в томике поэзии. Мне хочется сравнить мистера Льюиса, написавшего эти стихи, с тем мистером Льюисом, который написал «Льва, Колдунью и Платяной шкаф».

Я скольжу взглядом по строчкам:

[[начало стихотворения]]

Woe unto you, ye sons of pain

that are this Day in earth

Now cry for all your torment;

now curse your hour of birth.

[[конец стихотворения]]

Поразительная глубина отчаяния… Вечно светящийся от радости мистер Льюис едва ли похож на человека, который мог бы писать так и о таком. Я слышала, что война меняет людей, но пока что я не могу связать эти периоды его жизни.

Мой разум блуждает, а за окном проносятся пейзажи: деревни, присыпанные сверкающим снегом, коровы, которые задумчиво бродят по полям за проволочным забором и поднимают свои бархатистые носы каждый раз, когда мимо едет поезд. Когда я наконец добралась домой, проделав длинный путь вдоль реки Северн, удивляясь неиссякаемому упорству ее течения, солнце уже начало садиться. Мама ждет меня на кухне со свежим горячим хлебом и тарелкой жаркого из ягненка. Я поспешно снимаю с себя верхнюю одежду, кидаю сумку на стол и бегу к маме. И обнимаю ее с такой силой, что ей приходится разомкнуть свои объятия первой.

Я опускаюсь на стул и набрасываюсь на тарелку с ужином. Только сейчас я понимаю, насколько голодна: сегодня я не ела ничего, кроме каши, которой позавтракала рано утром. Закончив с ужином, мы с мамой некоторое время сидим в уютной тишине кухни и смотрим в окно. На улице идет снег. Вечер незаметно перетекает в ночь.

– Зачем ты сегодня снова поехала в Оксфорд, дорогая? Волнуешься из-за оценок?

Я отрицательно качаю головой.

– Нет, дело совсем не в этом. Ты целый день переживала из-за этого? Я думала, что сказала тебе; мистер Льюис пригласил меня навестить его в Магдален-колледже, чтобы рассказать мне оставшиеся истории, и я согласилась.

– Надеюсь, эти глупые истории никак не повлияли на твои оценки в Сомервилле?

– Мам. – Я делаю паузу. Хочу, чтобы мои слова прозвучали серьезно. Хочу, чтобы у них был какой-то вес. И хочу, чтобы она поняла: несмотря на то, что я первая назвала эти истории глупыми, больше я их таковыми не считаю. Они изменили меня. И пусть я еще не знаю, каким образом, но я хочу донести это до мамы, чтобы она не беспокоилась за меня.

Она терпеливо ждет моего ответа. Не зная, с чего начать, я просто говорю:

– Они не глупые.

Мама кивает, встает со стула и начинает протирать столешницу.

– Сначала я тоже так думала. Но в его рассказах есть что-то особенное, мам. Как будто ответы, но без ответов.

– Ты же понимаешь, что в этом мало смысла, моя дорогая Маргарет Луиза Девоншир?

– Это только звучит так, будто в этом нет смысла. – Я ставлю чашку на стол и начинаю копаться в сумке в поисках заветного блокнота. – Смотри. Здесь записаны все истории. Зачем таком человеку, как мистер Льюис, проводить со мной столько времени, если в этом нет никакого смысла? Будь эти истории и вправду глупыми, он бы не стал этим заниматься.

Мама берет из моих рук блокнот, наугад раскрывает его, прямо посередине, читает несколько строк и молча смотрит на исписанные мною страницы, как будто хочет что-то сказать, но тут ее прерывает голос Джорджа. Он зовет нас, и уже через несколько секунд мы стоим у его постели. Я сажусь рядом с ним, а мама остается стоять у изножья кровати. Она так и пришла в его комнату с моей записной книжкой, явно намереваясь продолжить беседу.

– Ты сама написала все это? – Ее слова звучат скорее утвердительно, чем вопросительною.

– Скорее, записала по памяти то, что он рассказывал. Мы с мистером Льюисом обычно гуляем и пьем чай, и я не могу писать в это время, так что некоторые детали могут быть не самыми точными, но все это правда.

– Зачем таком человеку, как мистер Льюис, вообще рассказывать тебе про что-то вроде… – она проводит пальцем по строчкам, – истории ужасного мальчишки, который издевался над ним в школе?

Джордж следит за развитием нашего диалога и разражается звонким смехом.

– Может, затем, что Эдмунд именно так и ведет себя по отношению к Люси, когда та рассказывает ему про Нарнию? Может, из мальчика, который травил мистера Льюиса, и получился Эдмунд?

Мы обе удивленно поднимаем брови. Мама подходит к изголовью, наклоняется к Джорджу и целует его в лоб.

– Ты мой умница.

– Никогда не думала об этом в таком ключе, – я качаю головой, глядя на Джорджа.

Он приподнимается и садится на край кровати.

– Он рассказал тебе еще что-нибудь сегодня, когда ты ездила в Оксфорд?

– О да. Но, боюсь, это последние истории. Давай оставим хоть одну до Рождества.

– Мы этого не знаем! Очень может быть, что он поведает что-то еще. – Голос Джорджа вдруг начинает напоминать голос самого мистера Льюиса. – А теперь рассказывай.

Глава 18

Начало

Мэгс поудобнее устроилась на стуле и открыла свою черную записную книжку, которую Джордж уже успел полюбить всем сердцем. На ее страницах рассказывается о человеке, превратившем все, чем он был и чем является сейчас, в волшебную историю о Питере, Сьюзен, Эдмунде и Люси.

Мама ушла мыть посуду, и Мэгс начинает рассказ.

– Теперь мы переносимся во времена Второй Мировой войны. Между двумя войнами прошло чуть более двадцати лет. А это значит, что люди, воевавшие в Первой Мировой, могли пойти и на следующую войну, и в ней же могли воевать их сыновья, братья и племянники.

Она делает паузу; они с братом обмениваются понимающими взглядами. Да, сейчас они находятся на собственном поле боя.

– Мистер Льюис рассказал мне, что у Уорни было такое ощущение, будто после Первой Мировой он спал и видел цветные сны, а потом война призвала его обратно.

– И ему пришлось вернуться? – Спрашивает Джордж.

Мэгс кивает.

– Но, как ты уже знаешь, он пришел с войны невредимым. Сейчас я расскажу тебе, как все было.

Подвинувшись в кровати так, чтобы сестра могла забраться к нему и сесть рядышком, Джордж приготовился внимательно слушать. Мэгс придвигается вплотную к нему, и он кладет голову ей на плечо.

– Однажды в платяном шкафу, не так давно…

– И неподалеку отсюда… – произносит мальчик уже ставшую привычной фразу.

– Во время войны существовала государственная программа под названием «Гамельнский Крысолов». В 1939 нацисты одну за другой завоевывали страны Европы. Но Великобритания выстояла, не дав нацистам шанса завладеть всеми территориями целой части света. После того как Джек выпустился из университета и какое-то время проработал репетитором по философии, его наконец наняли на работу в Магдален-колледж, где он преподает до сих пор. На тот момент они с Уорни жили в Килнсе уже десять лет.

Она отрывает взгляд от страниц записной книжки, обращаясь к собственной памяти, и как будто только теперь у нее по-настоящему получается рассказывать историю. Мягким голосом она продолжает повествование.

– На оживленных лондонских улицах день и ночь люди шептались об угрозе бомбардировок. Листовки с объявлениями об «эвакуации женщин и детей» были везде: они торчали из портфелей школьников и висели на сопротивляющихся ветру фонарных столбах.

Война была неизбежна, и в Лондоне больше нельзя было чувствовать себя в безопасности. Вокруг города были вырыты траншеи, под окнами и дверями – разбросаны мешки с песком, а стекла переклеили скотчем, чтобы не разлетелись на мелкие осколки в случае чего. Что в такой ситуации должна делать мать? А отец? Как им обезопасить своих детей?

В сентябре 1939-го правительство объявило о начале операции «Гамельнский Крысолов». Разместили расписания поездов, родители начали собирать в дорогу своих детей, которые толпились в школах с переполненными чемоданами в руках. Чтобы защитить детей от бомбежки, родители отсылали их пожить к родственникам или даже к незнакомым людям в другие города.

Каждому родителю был выдан список вещей, необходимых ребенку в путешествии: противогаз, сменное белье, легкая обувь, чулки и носки, расчески и тому подобные вещи. На багаже должно быть имя ребенка, у каждого должно быть теплое пальто, потому что никто не знает, на сколько им придется уехать.

Некоторых детей отправляли почти без вещей. У их семей не было денег или времени, чтобы собрать необходимое.

Подписывали не только багаж. У каждого ребенка была бирка с именем, как будто они сами были багажом, который мог потеряться в дороге. На этих бирках была информация о детях: имена, школы и прочие данные, необходимые для того, чтобы эвакуация не превратилась в хаос. Дети махали из окошек уходящих поездов своим родителям и старшим братьям и сестрам, прижимая к себе плюшевых мишек, свои пожитки или тех братьев и сестер, которые поехали с ними.

Некоторых из этих детей отправляли в Килнс.

Осенью 1939 года Джек Льюис сидел в своем кабинете в Килнсе и писал письмо другу Артуру, живущему в Ирландии. Вот он взмахнул перьевой ручкой, и капля чернил упала на стол. Оторвавшись от письма, он перевел взгляд на беспорядочно кружащие по улице золотые листья. Затем поднялся и подошел к окну, чтобы посмотреть на двух девочек, которые гонялись по кустам за большой лопоухой собакой Джека, Брюсом. Улыбка озарила лицо Джека.

Он написал своему брату, находившемуся в Йоркшире: «Наш дом будет прибежищем».

Так и случилось.

В то время, кроме садовника и разнорабочего Паксфорда в доме Льюисов жили две женщины: Минто и ее тридцатитрехлетняя дочь Маурин, сестра Пэдди.

За несколько недель до этого, первого сентября, когда повеяло холодными ветрами и зима ознаменовала свое приближение инеем на траве, Джек попрощался с Уорни, которому пришлось снова надеть военную форму и отправиться на войну через Каттерик. А на следующий день в Килнс приехали три девочки из Лондона: Анна-Мария с длинными темными волосами, Шейла с испуганным и потерянным взглядом и Роуз, которая дерзила и хорохорилась, пытаясь скрыть свой страх. Они прибыли со своими маленькими чемоданчиками, закутанные в пальто, в носочках, сползавших на самые ботинки, и с бирками на шее. Девочки неуверенно улыбались, и улыбки их были омрачены неизвестностью.

Несмотря на то, что в присутствии детей Джек чувствовал себя не в своей тарелке и сильно нервничал, он написал Артуру: «Ох уж это детство с его цветными карандашами. Кто бы мог подумать?»

Девочки выглядели радостными, но Джек полагал, что по ночам, вдали от родителей и родного дома, им может быть страшно. И все же он надеялся, что Килнс – с кучей тайных комнаток, разбросанных по дому, кипами книг, которые и за всю жизнь не перечитать, с теплыми каминами, большим псом Брюсом, с огромными угодьями, которые даже за день не обойти, и с прилагающимися к ним двумя старыми печами, в которых когда-то обжигали кирпич, – сделал бы их счастливыми. Да и как можно быть несчастным, когда вместо ванной можно сколько душе угодно плескаться в озере!

Джек чуть приоткрыл окно и услышал, как Шейла жалуется Маурин:

– О, но здесь же нечего делать! Совсем нечего!

Маурин, молодая девушка, недавно обручившаяся, присела на корточки рядом с девочкой и сказала:

– В этом доме тысячи книг, а в этих книгах – тысячи миров. К тому же ты всегда можешь бегать по лесам, писать письма домой или штопать свои носочки. Тебе скучно только оттого, что ты не пользуешься воображением.

Джек рассмеялся так громко, чтобы обе юные дамы поглядели наверх, прямо на него. Джек помахал им. Маурин была права. Эхо его собственного детства звенело у него в ушах, навевая воспоминания о том, как они с Уорни сидели на чердаке и придумывали себе очередное развлечение, пока взрослые носились со своими важными делами.

Джек закрыл окно и сел обратно за стол. Он думал о детях и том, как перевернулась вся их жизнь. Думал о родителях этих детей и их печали, думал о войне. Джек не знал, что еще мог бы предложить детям, кроме своего дома и историй. Поэтому он начал развлекать их сказками, которые помнил еще с детства, рассказывал о своих любимых книгах Эдит Несбит, о бельчонке Тресси и феях и о северных людях. Кого-то Джек обучал, кому-то просто читал и показывал угодья.

Спустя месяц Шейла вытянулась и как будто бы стала чуть уверенней. Стоя в своем клетчатом платьице, которое теперь было ей коротковато, она указала пальчиком на старый фамильный платяной шкаф и спросила:

– За этим шкафом что-нибудь есть?

Джек посмотрел на нее и увидел изумление на ее юном лице. Было ли что-то за шкафом?

Позже Маурин собрала визжащих девчонок, чтобы прогуляться к озеру и искупаться. Роуз, самая подвижная из них, целыми днями пропадавшая на улице, в саду или в лесу, побежала впереди всех. Джек взялся за перо и вывел на бумаге: «Жили-были на свете четверо ребят, их звали Энн, Мартин, Роуз и Питер.» Так из-под его пера вышло первое предложение. «Это, в основном, история Питера, самого младшего из ребят. Им всем пришлось уехать из Лондона из-за воздушных налетов и из-за того, что их отец, состоявший в рядах армии, ушел на войну, а мать, оставшаяся в тылу, работала на нужды фронта. Детей отослали жить к ее родственнику – очень старому профессору, который жил один в сельской местности».

На этом моменте он прервался и решил не продолжать.

Еще не время.

В те дни, в разгар войны, пока на протяжении трех лет разные дети приезжали и уезжали, Джек преподавал в колледже и встречался с Инклингами. Он читал лекции, бродил, писал письма. Были воздушные атаки, и с фронта приходили плохие новости; но приходили и послания от Уорни, в которых он писал об ужасах войны и том, что сам он в безопасности. Рацион в Килнсе состоял из яиц, масла и чая. Минто и Маурин помогали с детьми, а дети, в свою очередь, помогали по дому. Иногда обеды за длинным столом в передней столовой сопровождались весьма увлекательными беседами, во время которых все говорили о книгах, которые читали, или об играх, в которые играли, или о своих родителях, оставшихся в Лондоне или ушедших.

Когда война, к всеобщей радости, закончилась, дети вернулись в Лондон, город, который был выпотрошен, но все же не разрушен. Одной холодной ночью, в доме, где больше не было слышно возни и детского смеха, Джек посмотрел на Уорни поверх длинной трубки и сказал:

– Знаешь, я не умел ценить присутствие детей до тех пор, пока война не привела их к нам.

Он говорил, а в это время едва начатая история о четырех детях, приехавших в загородный дом к одному старому профессору, тихо лежала в ящике стола.

Глава 19

Истинный миф

Мэгс подняла голову и закрыла записную книжку. Впервые за все время Джек засомневался в правдивости историй своей сестры. Это было неприятное чувство, и мальчику не хотелось обращать на него внимание, но, должно быть, эту историю его сестра все же выдумала. По крайней мере ту ее часть, где мистер Льюис использовал какие-то странные имена, совсем неправильные. Может быть, Мэгс вообще все это придумала сама и никогда даже не говорила с автором.

– Но ведь это неправильные имена, – со всей серьезностью говорит Джордж сестре – Кроме Питера, все остальные – не дети из Нарнии.

– С именами все в порядке. Просто это был первый черновик.

Мэгс пытается сдержать улыбку, но ей это не удается, и она заливается хохотом. Естественно, она заранее знала, что Джордж заметит нестыковки и усомнится в правдивости ее рассказа; она играла с ним.

Неодобрительно покачав головой, Джордж размышляет обо всем сказанном, и больше всего – о черновиках и вариантах. О том, что происхождение вселенной и персонажей не обязательно должно быть четким и ясно прослеживаемым. К тому же, история со временем может меняться, так же, как и люди.

– Выходит, – Джордж прерывает молчание, – мистер Льюис работал над историей детей, потом на время отложил ее, а потом все поменял.

– Так и есть. И снова принялся за письмо целых девять лет спустя. Он сказал, что вернулся к черновикам лишь летом 1948 года, но это уже совсем другая история. – Голос Мэгс становится тише, как будто звук медленно выцветает.

По ней видно, что она устала, но это важная часть истории, и упустить сейчас ничего нельзя.

– Всего лишь два года назад. – говорит Джордж.

Мэгс кивает.

– Ага. Думаю, как и во многих историях, в этой произошли какие-то изменения.

– А что было дальше?

– Джордж, у меня остался всего один рассказ для тебя. Разве ты не хочешь оставить его на потом?

– Не хочу!

– Что ж, тогда слушай. Мистер Льюис рассказал мне, как провел ночь на берегу реки с двумя друзьями. Ночь, которая изменила его жизнь. Сейчас нам придется вернуться на десять лет назад, но потом мы придем обратно к тому дню, когда он всерьез взялся за написание «Льва, Колдуньи и Платяного шкафа».

Пролистывая свой блокнот, Мэгс открывает последние записи. Почти все страницы уже исписаны ее почерком, чистых осталось не так много.

– Это история о том, как дружба меняет ход нашей жизни. – На секунду она замолкает, задумавшись о ком-то, прочищает горло и продолжает повествование. – Итак, мистер Льюис впервые встретился со своим лучшим другом, Рональдом Толкином, за которым впоследствии закрепилось прозвище «Толлерс», 11 мая, двадцать пять лет назад, и…

Джордж вопросительно поднимает руку.

– Толлерс… в смысле Джон Рональд Руэл Толкин?

– Да. Уверена, что да.

– Мэгс! Это же человек, который написал «Хоббита».

– Хм, ну, конечно, это вполне логично. Он еще преподает древнеанглийский язык и литературу в Мертоне.

– Ого. Ты только представь, о чем они могли беседовать.

– Это я могу представить, – отвечает Мэгс. – С легкостью.

Джордж прерывает сестру, шутливо дергая ее за прядь волос и улыбаясь.

– Так вот, – продолжает Мэгс с ухмылкой. – Однажды в платяном шкафу, не так давно…

– И неподалеку отсюда, – произносит мальчик так, словно они с сестрой вместе плетут нить повествования.

* * *

Река Чаруэлл стремительно проносилась мимо, и, подобно вечеру, перетекающему в ночь, воды ее сливалась с водами Темзы. Джек и еще двое мужчин шли по дорожке за Магдален-колледж, и трость Джека отстукивала привычный для него ритм: тук-тук-взмах, тук-тук-взмах. Осень окрасила березы в золото и багрянец. Опавшие листья шелестели под ботинками, а другие упорно цеплялись за почти голые ветки.

Джек прогуливался с Толлерсом и лектором из Рединга, которого звали Хьюго Дайсон. Беседуя, мужчины склоняли друг к другу головы, останавливаясь тут и там всякий раз, когда звучал какой-то важный аргумент.

До дорожки, названной «Тропа Эддисон», можно добраться только по каменному арочному мосту через реку Чаруэлл. И вот трое друзей обходили маленький островок по грунтовой дорожке, с обеих сторон заросшей травой. Величественные деревья с корнями, одновременно прорастающими глубоко в землю и пытающимися как будто вырваться из нее наружу, выглядели так, будто еще чуть-чуть – и они перешагнут через реку и окажутся в поле лиловых цветов.

Хотя товарищи оживленно беседовали, Джек шел так быстро, что они за ним еле поспевали. Затем он резко остановился и указал на какой-то куст. Двое других мужчин посмотрели в сторону, куда указывал Джек.

– Клянусь Юпитером! – почти выкрикнул он, и его громкий голос эхом разнесся среди деревьев. – А я-то все гадал, где я ее оставил!

Там, на плоском низеньком грабовом кусте, рядом с плакучей березой, покоилась коричневая рыбацкая шляпа из грубой шерсти, на полях которой собралась лужица воды, и в этой воде отражался розовый закат. Он поднял шляпу, встряхнул, дважды выбил о брюки и надел ее, мокрую и обвисшую, себе на голову, – а затем продолжил разговор как ни в чем не бывало.

Толлерс и Дайсон переглянулись и понимающе улыбнулись, оба в восторге от эксцентричных выходок друга. Когда беседа продолжилась, голос Толлерса зазвучал высоко над ветвями деревьев.

– Ты, друг мой, свято веришь в важность мифа, равно как я и Хьюго.

Джек постукивал тростью по мягкой земле. Мимо проплывала молодая пара, совершавшая вечернюю прогулку на плоскодонной лодочке.

– Верить в важность чего-то и верить в фактическую достоверность этого чего-то – разные вещи. В мифе кроется сила. Миф придает истории смысл. Миф ведет нас за собой, направляет. Мифы поражают и поражают глубоко. Мифы осуществляют сильнейшее воздействие на нашу, человеческую, психику. Но это все еще не то же самое, что достоверность. Все мы это понимаем. Каждый из нас изучал северную мифологию, кельтов и Библию.

Эта конкретная тема для дискуссий занимала джентльменов уже довольно долгое время. Они обсуждали правдивость жизнеописания Христа и реальную историю христианства. Джек был атеистом, как и его учитель, мистер Керкпатрик, и активно спорил с двумя своими дорогими друзьями. Он знал об их ревностном католичестве, но их дружба не требовала того, чтобы они всегда и во всем обязательно соглашались друг с другом.

Когда они впервые встретились с Толлерсом, Джек уже с головой был погружен в мифологию. И Толлерс пригласил Джека присоединиться к «Кольбитар», частному клубу, где читали скандинавские тексты в оригинале, на древнеисландском языке. И Джек выучил древнеисландский только для того, чтобы вступить в клуб. Хьюго тоже был членом этого небольшого закрытого сообщества. Кроме того, все трое входили также в кружок Инклингов. Так что эта дискуссия у реки, хотя бы она и началась всего час назад, уже который год продолжалась в разных формах.

Толлерс остановился.

– Джек, миф может быть истиной на более, чем одном уровне.

– Бесспорно, – ответил Джек. – Миф рассказывает историю, не затрагивая фактов. И не нужно принимать его за правду, чтобы увидеть правду. В этом мы, пожалуй, согласны, но миф есть миф. Это не то, в суть чего нужно верить!

Они продолжали прогуливаться, пока очертания деревьев постепенно растворялись в сумеречной синеве, а на смену смолкавшему пению птиц приходили особенные звуки ночи: то ветви деревьев, качаясь на ветру, задевали друг друга, то чьи-то крылья хлопали в воздухе. Джек почувствовал глубокое стремление и тоску, какое-то его собственное эхо, слышное лишь ему одному, которое говорило, что истина где-то рядом. Он поднял воротник своего пальто повыше, чтобы защититься от ветра.

– Мифы показывают нам то, каким мир должен быть или мог бы быть, вместо того, какой он есть сейчас, – сказал Толлерс, остановившись, чтобы посмотреть, как проворная белка вскарабкивается вверх по стволу и исчезает где-то среди ветвей. – И именно поэтому нам хочется, чтобы их было больше.

Это Джек уже знал.

– Естественно, – произнес он. – и в этом их сила.

– Только подумайте обо всех мифах и историях происхождения, – с улыбкой сказал круглощекий Хьюго. Его помятый галстук был ослаблен. – И обо всех богах, которые отдали свою жизнь во имя спасения жизни других. – Он остановился, поправил шляпу и смерил Джека взглядом, одновременно и непринужденным, и внимательным.

Остановился на месте и Джек.

– В каждой культуре существует бог, жертвующий собой ради остальных, – произнес он, повернувшись к своим друзьям. Взгляд его, теплый и внимательный, задержался на них. Джек никогда не уставал от этих бесед о мифах и историях, но эта, казалось, шла по одному и тому же кругу.

– Да. Бальдр. Адонис. Вакх. – он назвал нескольких богов из своих любимых языческих мифов. – И, безусловно, Иисус Христос.

– Разница, – отвечал на это Толлерс, – в том, что история Христа – правда. Она действительно имела место. Христианство не меньше других религий является мифом, а даже больше. Это миф, исполненный истины. Истинный миф.

– Единственный в своем роде, – прибавил Хьюго.

– Миф об умирающем Боге… – промолвил Джек, и трое друзей снова пустились бродить по тропкам и вести беседы.

Джек сопротивлялся.

Он спорил.

Он слушал.

Он проговорили всю ночь, кругами гуляя по речному островку, вплоть до самого утра, пока Джек не увидел свет – не лучей восходящего солнца, но уверенности и убежденности в собственном духе. Он наконец понял, что хотели показать ему друзья, это озарение могло прийти к нему только в ночи, пока березы вдоль реки качались на ветру. Все эти годы, проведенные с Великим Придирой, Джек знал, что его интеллект стоял выше его воображения, что два полушария его мозга находятся как бы в резком контрасте. Он понял, что все, что он любил, он считал вымышленным, а все, во что верил – реальным, и это было мрачно и бессмысленно.

Ближе к рассвету Джек отправился домой, и когда над Килнсом встало солнце, оно застало уже совершенно другого человека.

Что-то внутри него поменялось навсегда.

– Даже если христианство и не мой любимый миф, – сказал он Уорни, – это единственный истинный миф. Именно в христианстве миф становится фактом.

* * *

Джордж сидит тихо и в упор смотрит на сестру, которая до сих пор глядит в записную книжку. Там еще есть, что читать, но она остановилась.

– Что случилось? – спрашивает он.

Она поднимает на него глаза, полные слез. Джордж ненавидит такие моменты, потому что зачастую ничего не может сделать, чтобы помочь ей.

– Я не хочу, чтобы это заканчивалось, – говорит она.

– Я тоже не хочу, но все когда-то заканчивается.

– Правда, Джордж. – она тряхнула головой и отложила записи в сторону. – Как так получается, что ты знаешь больше, чем я, хотя ты намного младше меня?

– Глупости. Ты можешь складывать числа в уме. Ты умеешь…

– Но ты куда больше знаешь о том, что действительно важно.

Джордж раздумывает над этим. Может быть, о некоторых вещах он и правда знает больше сестры, но у него нет времени, чтобы узнать обо всем. Он бы хотел знать, правда ли, что, когда что-то заканчивается, начинается что-то другое. Не о том, есть ли в задней стенке его платяного шкафа дверь в другую вселенную; он понимает, что это просто образ, нужный для того, чтобы рассказать о чем-то большем. Но, может, в его жизни все же есть дверь в какое-то другое место, куда он попадет, перешагнув через порог, – место, куда все потом попадают.

Он смахивает слезу со щеки сестры.

– Расскажи про то, что осталось в блокноте.

– Итак, – произносит Мэгс, даже не смотря в этот самый блокнот, – после той ночи со своими друзьями мистер Льюис начал писать книги, почти по книге в год, – истории, аллегории, аргументы в пользу существования Бога: «Страдание» и «Письма Баламута». Он написал «Блуждания паломника» и «Расторжение брака». Он делился написанным со своими друзьями, Инклингами, в пабе под названием «Орел и дитя» – прозванном «Птичкой с младенцем» – каждый вторник между часом и двумя часами дня.

– Ты когда-нибудь там бывала? – Спросил Джордж.

– О да. Это замечательное место, и у них просто потрясающая рыба с жареной картошкой.

– Ты встречала там кого-то из Инклингов? Они читали друг другу или что-нибудь такое?

Мэгс покачала головой.

– Нет, чтения вслух были в комнатах мистера Льюиса в Магдален-колледже вечером по четвергам. Эти встречи прекратились много лет назад, но все их участники до сих пор друзья. Самый близкий мистеру Льюису Инклинг, Чарльз Уильямс, умер. Но все эти мужчины делились друг с другом своими историями и трудами.

На ее лице появляется едва заметная улыбка.

– Насколько я могу судить, женщин среди них не было.

– И мистер Льюис приносил им рукописи Нарнии? Он зачитывал им свои наброски, когда писал книгу?

Джордж боится, что сестра пропустит важную часть. Часть, где автор делится своей историей с друзьями.

– Позволь мне продолжить, – говорит Мэгс и снова берется за записную книжку. – В один прекрасный день в «Птичке», где на темных деревянных столах стояли пинты пива и слабое освещение заставляло страницы отбрасывать тени, Джек повернулся к Толлерсу, и между Инклингами завязалась беседа о том, что они должны написать дальше.

Она прерывает рассказ и берет брата за руку.

– Однажды в платяном шкафу, не так давно…

Джордж улыбается и закрывает глаза.

– Неподалеку отсюда… в одном пабе в Оксфорде…

* * *

Джек, Толлерс, Уорни, Хьюго и мужчина, которого звали Доктор Хавард, – те Инклинги, которые были в «Птичке» тем днем, – разместились на стульях и длинной скамейке у стены. Пинты пива с пеной и блюда с ломтиками жареной картошки, жирной и поблескивающей от масла, были расставлены по всему столу в круглом пятне света от лампы. Располагался стол в небольшой нише, называемой «Крольчатником». Стены, обшитые деревянными панелями, почти светились. Шляпы джентльменов висели на вешалке вместе с их пальто.

Толлерс постучал трубкой по столу и заказал еще пинту. Его редеющие седые волосы были зачесаны назад, открывая высокий лоб, а угловатые черты его лица с возрастом смягчились. Глядя поверх очков, бесконечно сползавших с переносицы, он произнес:

– Современная детская литература приводит меня в отчаяние. Детям приходится читать всякий мусор.

Джек согласно кивнул, прекратив хохотать над чем-то, что до этого сказал Уорни.

– Да, – ответил он, – никаких тебе больше Эдит Несбит и Беатрис Поттер. Что правда, то правда.

– Если мы, – Толлерс сделал большой глоток пива и ударил рукой по столу, – если мы хотим читать что-то подобное, то…

– …то мы сами должны это написать, – заключил Джек, закинул правую ногу на левую и качнул головой так, будто только что подвел черту подо всем сказанным.

Там же, сидя под низким потолком на жестких скамейках, среди шуршащих листов бумаги, Инклинги, с перепачканными чернилами пальцами, пришли к согласию.

Джек Льюис и Джон Толкин решили, что напишут что-то такое, что сами хотели бы прочитать, когда были детьми. Толлерс начал работать над рассказом под названием «Утраченный путь». К тому времени его «Хоббит» уже имел огромный успех. А Джек вспомнил про наброски истории о четырех детях, вышедшие из-под его пера в 1939 году.

Одним летним днем в 1948-м, закончив лекцию в библиотеке и ответив на письма, Джек засел в своем кабинете в Килнс и начал писать рассказ: «Жили-были на свете четверо ребят, их звали Питер, Сьюзен, Эдмунд и Люси.»

И на этот раз он не переставал писать.

* * *

Мэгс пролистала весь блокнот и добралась до конца записей. Джордж прервал историю, чтобы кое-что сказать сестре.

– Ты только посмотри! – Он выпрямляется, поворачивается к ней и кладет руки ей на плечи. – Ты бы слышала свой собственный рассказ! Это было прекрасно. Ты отлично все описала. Мэгс, ты же… прирожденный рассказчик!

Она стремительно краснеет и целует Джорджа в щеку.

– Но ведь это же весело.

– И что об этом подумали его друзья? Он же принес эти страницы обратно в паб, да? К Инклингам.

– Так и было. Некоторым очень понравилось, но, к сожалению, его близкий друг Толлерс был не в восторге от написанного. Он сказал Джеку, что тот смешал слишком много разных мифологий.

Джордж утвердительно кивает.

– Может быть и так, но ведь он же работал над чем-то великим, так что какое это имеет значение?

Мэгс смеется над словами Джорджа, и он чувствует, как любовь к ней отзывается приятным теплом в его груди. Она есть все хорошее и истинное, думает он.

Джордж вспоминает какую-то деталь рассказа и торопится вернуться к этому месту.

– Ты говорила, что за несколько месяцев до этого он начал писать автобиографию. Выходит, он писал о своей жизни параллельно с тем, как писал о Нарнии?

– Точно, – соглашается Мэгс, откидывая плед. – Вот видишь, ты замечаешь связи, которые я совсем упускаю. Возможно, оттого он и поделился этим с нами. В смысле, историей своей жизни. Потому что то, что он пишет, нашло отражение в Нарнии. Это предположение настолько же хорошо, как и любое другое, но он с таким рвением работает над историей о Нарнии, что я и предположить не могу, в каких облаках витает его голова. Может, его мысли сразу в двух местах – и в его реальной жизни, и в Нарнии… так что…

– Да! – шумно выдыхает Джордж. – Может быть, что его воображение находится сразу в двух плоскостях одновременно, пока он пишет книги: в реальности и в выдуманном мире, – и эти плоскости пересекаются.

Он закрывает глаза и видит обе истории, слова, вьющиеся одна вокруг другой и друг с другом переплетающиеся, создающие общую сеть, в которую он попадется.

– Это как с паутиной: все эти истории складываются в одну большую.

– Это тоже неплохая догадка – говорит Мэгс.

– Только это не просто догадка, – отвечает ей Джордж.

Он хочет, чтобы его сестра на самом деле поняла, что он имеет в виду.

– Это как если бы ты знала ответ к математическому уравнению, но не имела бы ни малейшего понятия о том, как тебе его получить.

Она кивает, поджимает губы, и ее веснушки оттеняются ярким румянцем. Он прекрасно знает этот взгляд; Мэгс сейчас заплачет, несмотря на то что сама этого не хочет.

Он знает также, что все истории закончились, хотя в каком-то смысле это только начало.

Джордж не может найти подходящих слов, так что просто закрывает глаза, чтобы представить себе человека, который написал «Льва, Колдунью и Платяной Шкаф». И он видит К. С. Льюиса, идущего по кромке берега на маленьком островке за Магдален-колледж. В гуще леса затаился лев, и сердце этого человека наполняется истиной, которую он, годы спустя, изливает на бумагу – это еще один миф, еще одна история, через которую миру является истина.

Глава 20

Все начиналось с картинки

До Рождества оставалось всего три дня, и, несмотря на то что предыдущую ночь я провела дома, в своей постели, убеждая себя в том, что мне не следует снова беспокоить мистера Льюиса и что маме не помешала бы помощь с хлопотами о рождественском ужине, пока отец работает сверхурочно, дабы сдать все заказы на рождественском рынке, и что Джордж знает, что я слышала уже все истории, которые мистер Льюис мог мне рассказать, я решилась поехать в Килнс без приглашения, но со списком в кармане. У меня все еще есть вопросы.

Спрошу сейчас или не спрошу уже никогда.

Миссис Шаркинс, дама с растрепанными волосами, открыла мне дверь и вытерла руки о фартук.

– Мисс Девоншир! Мы так рады вашему возвращению. Нам в последнее время приходилось принимать в наивысшей степени возмутительных посетителей. Людей, вообразивших, что они, придя сюда, обнаружат рыцаря в сияющих доспехах или белую ведьму. Они стучат в наши двери так, будто не знают, что это частный дом. Но вас братья будут всенепременно счастливы видеть!

По коридору разносился аромат шалфея и розмарина. На кухне что-то готовили.

– Мистер Льюис сейчас в гостиной. Проходите, – сказала она.

Прежде чем проследовать в комнаты, я сняла и повесила свое пальто на крючок возле двери. В гостиной, перед ярким пламенем камина, устроившись со всеми удобствами, сидели мистер Льюис и Уорни. У каждого в руке была книга и стояла рядом чашка чая. И оба они, оторвав взгляды от своих книг, одарили меня лучезарными улыбками.

– Ну здравствуйте! – сказал мистер Льюис. – Присаживайтесь. Какой чудный сюрприз. Мы не ожидали увидеть вас сегодня.

– Знаю.

Тут я запнулась, охваченная внезапным приступом застенчивости. С моей стороны это было невежливо – просто взять и прийти вот так. К ним на праздники могли приехать гости. Я роюсь в своей сумке в попытках выудить записную книжку и, наконец, достаю ее.

– Я не хотела вас беспокоить, но у меня есть список вопросов, которые я хотела бы вам задать. Они от Джорджа, так что я прошу вас простить меня во имя моего брата.

– О, так это от Джорджа? – Мистер Льюис выбил трубку о ручку кресла, и пепел упал на ковер. – Вы уверены, что эти вопросы не для вас самой?

– Конечно, они не для меня! – я начинаю обороняться, но вся моя оборона улетучивается, не выдержав его теплого взгляда и дружелюбного смеха Уорни. – Может быть, в какой-то мере.

Мистер Льюис отложил книгу Гилберта Честертона, и тон его сменился на серьезный.

– О чем бы вы хотели узнать? Есть что-то, что ускользнуло от вашего понимания?

– Я бы хотела кое-что действительно понять. И я до сих пор не могу ответить, когда Джордж спрашивает «Откуда взялся лев? А фавн? Фонарный столб и имена детей?» И вот теперь я спрашиваю вас, мистер Льюис, существуют ли все они в нашем, реальном мире?

– По правде сказать, я и сам не знаю, – ответил он.

Мистер Льюис произнес это тихо, но весьма искренне. Может быть, я разочаровала его своей неспособностью увидеть то, что должна была увидеть в историях, которые он мне рассказывал.

– Но как же вы можете не знать? Ведь именно вы написали про все это.

– Мисс Девоншир, я лишь надеялся показать вам с Джорджем то, какими разными путями и способами могут сплетаться нити наших собственных жизней. Как каждая из историй может стать частью чего-то гораздо большего. Но теперь я вижу, что должен рассказать кое-что еще.

– Мне нужно узнать больше лишь только потому, что я хочу рассказать Джорджу, откуда все появилось.

– Дело ведь вот в чем, мисс Девоншир: не стоит верить всему, что писатели рассказывают о том, как они пишут свои книги. К моменту, когда история обретает конец, мы зачастую напрочь забываем то, каково было писать бóльшую ее часть.

– Но это так странно! Как можно ничего не знать о книге, которую ты же сам и написал?

– В таком случае, всю нашу череду историй стоит подвести к логическому концу в том месте, с которого я обычно начинаю свой рассказ всякий раз, когда меня спрашивают о Нарнии. Все начиналось с картинки. В один прекрасный день, когда мне было еще шестнадцать лет, я вдруг наяву представил себе фавна с зонтиком, который шел по заснеженному лесу и нес какие-то свертки. В другой день, когда мне было уже сорок, я решил написать целую историю, которая скрывалась за этой некогда увиденной мной картинкой. Но тогда мне не удалось описать все целиком. Этому было суждено случиться лишь два года назад.

Я кивнула, вдруг ощутив, что что-то вот-вот прояснится, будто солнечный свет через секунду пробьется сквозь облачную пелену.

– Все это время, – продолжил он, – меня преследовали сны о львах и я читал новую книгу своего друга, Чарльза Уильямса, – я уже упоминал о нем, он был одним из членов литературного общества Инклингов. Он покинул наш мир.

На этом моменте мистер Льюис закрыл глаза, и показавшейся на пороге гостиной скорби не оставалось ничего, кроме как пройти мимо; я это почувствовала.

Уорни, как обычно, вставляет реплику лишь тогда, когда происходит заминка и он чувствует, что нужно чем-то заполнить пробел.

– Книга Чарльза называлась «Место Льва».

Мистер Льюис качнул головой.

– Но кто бы мог сказать, откуда в моей собственной истории взялся Аслан?

Сердце в груди забилось чаще, и я подалась вперед.

– Аслана мой брат любит больше всех. Стоит только какому-нибудь клочку бумаги попасть ему в руки – как Джордж принимается рисовать его, снова и снова.

Я чуть медлю, размышляя, стоит ли сообщать мистеру Льюису, что он тоже есть на рисунках моего брата. Будучи не вполне уверена, как он это воспримет, я решаю ничего не говорить.

– Так кто же он? Кто такой Аслан?

Мистер Льюис сначала глядит на Уорни, а затем переводит взгляд на меня.

– Кто такой Аслан? – повторяет он мой вопрос. – Он Царь Зверей. Сын Императора-за-морем. Царь Царей. Великий Лев. Властитель Леса.

– Да, мистер Льюис, конечно. Это я знаю. Но кто он на самом деле?

– Только тот, кто он есть. Великий Лев. Вот и все.

– Он… Бог? – задала я вопрос, который все время не давал покоя и крутился у меня в голове. Это именно то, что я хотела бы сказать Джорджу: Аслан – Бог; все будет хорошо. И на свете существует место, где царит добро и справедливость – оно есть. И есть надежда.

– Об этом меня спрашивают все время. Когда я сплетал воедино все нити этой истории, мисс Девоншир, я сделал предположение, что где-то есть другой мир, иной, и Бог пришел в него иначе, чем в наш, земной мир. Так и появился Аслан. Это, если вам угодно, просто мое предположение.

– Предположение? В каком смысле?

– Гипотеза о том, что существует иной мир, никак не может быть подтверждена или опровергнута, и я просто представил, что вероятность есть. И если он, этот иной мир, существует, то как бы Бог в нем появился?

Я улыбаюсь в ответ.

– Или появилась. А кто же тогда такая эта ведьма? – спрашиваю я, пытаясь побыстрей пройтись по списку вопросов. Мне кажется, что я наконец нашла недостающий кусочек этой головоломки и скоро смогу сложить все воедино.

– Она та, кем ты хочешь ее видеть.

Услышав такой ответ, Уорни не может сдержать смех. Хотя он почти все время молчит, ему, очевидно, нравится наш диалог, он наслаждается им, как первоклассным представлением.

Я решаюсь высказать собственное предположение.

– Она то же самое, что Снежная Королева Ганса Христиана Андерсена?

Мистер Льюис поднимает бровь.

– Или, Мисс Девоншир, может, она Цирцея из «Одиссеи» Гомера? – Он слегка наклонился в мою сторону. – Как знать? Но не все ли мы по-своему знакомы с белой ведьмой? Разве должна она быть чем-то одним для всех нас? Мы можем сколько угодно пытаться раскрыть ее суть, но каждый из нас знаком с ней с самого своего рождения, не так ли?

– Мне кажется, так.

И тут меня настигли мысли о болезни, которая бесконечно терзала сердце моего брата, истощала его, мучала. Его болезнь – белая ведьма. Белая ведьма – война. Белая ведьма – жестокая несправедливость. Я делаю вдох.

– Только в одной этой вашей истории кроется так много разных вещей, мистер Льюис. Я внимательно слушала и записывала все, что вы рассказывали мне, прочла сказки и произведения Джорджа Макдональда. И, конечно, углядела отсылки к древнегреческой, римской, северной мифологии в вашей истории о Нарнии. Там есть и английские сказки, и ирландский фольклор, и… и даже Санта Клаус.

Его громоподобный смех разнесся по гостиной, и я краем глаза заметила, что за окном, испуганная громким звуком, снялась с ветки и унеслась вдаль на своих черных крыльях стайка птиц.

– Точно так, – произнес он, закончив смеяться. – И именно это не нравится моему другу Толлерсу.

Внутри у меня что-то обрывается, и я прячу подбородок в шарф.

– Получается, что ни на один из моих вопросов нет однозначного ответа.

– Да, такое случается весьма редко, мисс Девоншир.

– Мне бы хотелось, чтобы это случалось чаще.

Я подняла глаза.

– А, к примеру, Люси – она же названа в честь кого-то. На первых страницах издания стоит то же самое имя.

– Так и есть. Мою крестницу зовут Люси. Дочь Оуэна Барфилда. Когда я только начинал писать книгу, ей было всего четыре года. Теперь ей уже четырнадцать.

Он одобрительно качнул головой.

После этого воцарилась тишина, и она была настолько долгой, что я уж было подумала, будто он завершил свой рассказ и я исчерпала лимит времени, отмеренного мне его учтивостью. Но он заговорил снова.

– Мэгс, – он впервые обратился ко мне по имени. – мы лишь меняем местами те элементы, которыми Бог благословил нас. Написание книги походит, скорее, не на создание чего-то собственного, а больше на то, как сажают цветы в саду – мы лишь повод для чего-то еще в огромном непрерывном потоке, который течет сам по себе и направляет себя исключительно по собственному усмотрению, если так можно выразиться.

– Течет сам по себе? – задумчиво повторила я.

– Ты помнишь девятнадцатый псалом? – спросил он.

Мне приходится взять пару секунд на раздумье, а потом еще пару, пока я отлистываю страницы своей памяти до тех дней, когда изучала катехизис.

– Тот, что провозглашает величие творения Господа, явленное в устройстве небесного свода?

– Да! Космос как наглядное проявление могущества дел рук Божьих.

– Вы пытаетесь сказать, что со всеми историями происходит нечто подобное? Что все они являются свидетельством… творения Господа? – тут нужно поискать более подходящее слово. – Или истины? Что истории указывают на истинное положение вещей во вселенной, изучением которого занимается физика.

– Отчасти. Мэгс, звезды сделаны из пыли и азота; это всего-навсего газовые шары. Но это не то, чем они являются, – это лишь их природа.

– Я… услышала вас, – произнесла я и задумалась: ведь это именно то, что Джек Льюис хотел бы услышать от мистера Керкпатрика. «Я вас услышал».

Я сознательно избегаю слова «поняла», потому что понимание ко мне пока не пришло.

Во всяком случае, не сразу и не полностью.

– Было ли так задумано, чтобы книга несла какое-то духовное послание? – задала я следующий свой вопрос. – Чтобы действительно сказать так… – я помедлила.

– Мне уже встречались подобные предположения, будто бы я изначально намеревался написать историю, которая была бы сплошной христианской аллегорией, но это безосновательно и не имеет ни малейшей связи с реальным положением дел. Я не смог бы писать так. Как я уже говорил, все началось с картинок, образов; фавн с зонтиком, белая королева в санях, величественный лев. Поначалу в них не усматривалось ничего общего с идеями христианства; это произошло позже и без моего разумения. А по поводу архетипов, – сказал он – ты ведь о них знаешь?

– Знаю, – ответила я – Карл Юнг. Я еще в средней школе узнала о том, что их… сколько же? Двенадцать, стало быть? И каждый из них символизирует типаж человека, главную черту. Кажется, они также представляют собой что-то вроде универсальных структур, которыми определяется человеческая природа? Или… Не уверена, что способна поддерживать полноценную беседу об этом. Хотя это единственный род диалога, который я бы предпочла с вами вести. Я была бы весьма огорчена, сочти вы меня глупой.

– Ты далеко не глупая, Мэгс. А архетипы и есть структуры. И они есть в Нарнии.

Он бросил взгляд на раскрытую записную книжку, что лежала у меня на коленях: она была исписана, в ней оставалось лишь несколько чистых листов.

– Теперь, когда для записи чужих историй почти не осталось места, пришло время тебе самой проживать и писать свои собственные.

Слезы распирали грудь изнутри. Я не хотела, чтобы это заканчивалось, что бы это ни было. Мне нужно было продолжать приносить Джорджу какие-то рассказы. Казалось, только они поддерживают в нем жизнь.

– Не знаю, вернусь ли сюда когда-нибудь, – подавленно произнесла я. – Ощущение у меня такое, будто все уже сказано.

– Ты можешь приезжать к нам в любое время, Мэгс.

– Ощущается так, словно… – я запнулась, пытаясь прорваться сквозь поток своих мыслей в поиске правильных слов, – словно это было что-то исключительно важное.

– Мэгс, любое взаимодействие между людьми имеет вечную ценность.

И, хотя он улыбался, могу поклясться, что в его живых, обычно мерцающих любопытством и интересом глазах, на этот раз блестели слезы.

Глава 21

Поцелуй

Автобус подъезжает к остановке в центре Оксфорда. Я выхожу наружу и некоторое время стою одна в непривычной тишине. Большинство студентов на каникулы разъехались по домам. Без толп людей, суетящихся вокруг, кирпичные и каменные здания выглядят куда больше и значительнее. Они неколебимы, как сама вечность, они как будто всегда были здесь и всегда будут, даже когда не станет всех нас. Я старательно пробираюсь сквозь сугробы: очень хочется вернуться домой к ужину.

Я завязываю шарф и затягиваю пальто так туго, как только могу. Шапку я забыла дома у мистера Льюиса, и теперь волосы с каждой минутой становятся все более влажными от тающих на них снежинок, которые падают из закрывающего половину неба облака, разразившегося полноценным снегопадом. Я поежилась. Скоро приду домой и расскажу Джорджу все, что узнала сегодня, хоть мне и кажется, что этого недостаточно.

И никогда не будет достаточно.

Мой путь лежит мимо «Птички», паба, где мистер Льюис когда-то встречался с Инклингами и читал им свои произведения. Сквозь немытое стекло покрытого пылью окна можно различить несколько фигур. Вспоминаю, как в этом самом пабе познакомилась с Подриком. Поначалу я думала, что никогда не смогу говорить с ним искренне, но теперь мы стали хорошими друзьями. Свет и тепло за этими окнами влекут меня, словно мотылька. Думаю, пинта сидра не помешает, чтобы согреться перед поездом.

К тому же, мне нужно перевести дух. Хочу перенести на бумагу все, что рассказал мистер Льюис – о льве, фавне и зонтике, – пока помню каждую деталь.

Толкнув деревянную дверь, я шагаю внутрь, и меня обдает потоком теплого воздуха. Стряхиваю с волос снег и пробираюсь к барной стойке. Свет в пабе приглушен. Из-за перекрытого деревянными балками потолка я чувствую себя почти как на корабле. Я поставила сумку на пол и облокотилась на барную стойку, сразу за которой протянулись длинные полки, а на них – десятки блестящих в полумраке бутылок и бокалов. Бармен, невысокий мужчина почтенного возраста, с седыми волосами и носом, который, кажется, хранит следы не одного перелома, подходит ко мне и перекидывает полотенце через плечо.

– Что я могу вам предложить?

– Сидр, пожалуйста. Только не холодный.

– Как раз подходящий для этого вечер – соглашается он.

Я сажусь и, осматриваясь вокруг, вижу других людей: студентов, которые еще не уехали домой, или местных, запросто и непринужденно болтающих друг с другом: они перекидываются фразами и остроумно шутят, прямо как в кинофильме.

У меня так никогда не получается.

И тут я замечаю его: в противоположном конце паба в толстенном ирландском рыбацком свитере сидит Подрик. Впервые за все время я вижу его не в школьной форме. Он пришел сюда с компанией, и светловолосая девушка – та, что смеется так, будто это особый вид искусства, – вцепилась в его руку. Я отворачиваюсь, достаю из сумки блокнот и ручку, чтобы как можно скорее начать писать, и мысленно представляю мистера Льюиса в его университетском кабинете. Вот он за столом, в руке – перьевая ручка, рядом стоит чернильница, и он что-то бормочет себе под нос. Мне приносят сидр, и я делаю большой глоток, не отрываясь от письма.

Все штрихи начинают складываться в единую картину: голос мистера Льюиса, его смех, каждая его подсказка. Люси – его крестница. Лев появился из повторяющихся снов или из рассказов мистера Уильямса. Или откуда-то еще. А идея, стоящая за историей, появилась в тот момент, когда шестнадцатилетнему мистеру Льюису в голову пришел образ фавна. И он говорил о небесной тверди.

Постепенно все воспоминания раскладываются по полочкам.

Я строчу с такой скоростью, как будто эти заметки – последнее, на чем держится мир, будто земля продолжает свой бег, движимая теми же законами мироздания, что и вселенная Нарнии. Будто я могу добраться до начала всех начал, подобно Эйнштейну, пытающемуся разгадать загадку зарождения нашей вселенной.

Голос Подрика неожиданно вырывает меня из цепких пальцев моего исследовательского неистовства.

– Остановись!

Я прихожу в себя.

Быстрым движением Подрик выхватывает записную книжку прямо у меня из-под носа и начинает читать. Все факты и идеи я хаотично соединяла линиями в попытке как-то увязать их между собой. В итоге получилась целая паутина из кружочков и черточек, показывающих, как одно выросло из другого и во что оно могло превратиться дальше, – подтверждая, что истории мистера Льюиса следуют определенной логике и связаны с событиями в его жизни и его излюбленными мифами. Разобраться в этой схеме взаимосвязей не смог бы никто, кроме меня.

Подрик все еще смотрит в блокнот и громко – слишком громко! – читает оттуда вслух.

– «Книжной Люси может быть его крестница. Питер – Кролик Питер? Эдмунд – это Эдмунд Спенсер?»

Он переводит взгляд на меня. Что сквозит в его глазах? Разочарование?

– «Львы Трафальгарской площади и Дева из Олдена?»

Он вздыхает.

– О, Мэгс.

– Отдай его мне, – требую я испуганно. Картинка вот-вот сложится, я в каком-то шаге от того, чтобы все понять, чтобы увидеть истину, а он сейчас все испортит.

Вдруг я могу разгадать эту загадку?

Я просто обязана!

Я пытаюсь дотянуться до своего блокнота, но Подрик поднимает его над головой, все еще продолжая читать. Он выше меня дюймов на пять, так что мне ничего не остается, кроме как слезть с барного стула и начать прыгать вокруг Подрика, имея при этом все шансы выглядеть полной дурочкой.

Я сдаюсь и прекращаю прыгать. Перевожу дыхание. Смотрю на Подрика и строгим голосом произношу:

– Верни блокнот. Сейчас же.

Подрик опускает руку и кладет мою записную книжку на барную стойку рядом с моим пустым бокалом. На его лице и в его зеленых глазах написано неодобрение.

– Почему тебе так хочется все испортить какими-то схемами и списками? Ни истинное значение, ни смысл нельзя вычислить с помощью логики! Мистер Льюис не выдавал тебе список фактов – он просто рассказал о прекрасных моментах своей жизни.

– Знаю, но это помогает мне думать.

Я хочу отодвинуться подальше от Подрика, но позади меня барная стойка, и даже через толстый свитер я чувствую, как ее край впивается мне в спину.

Пухлые губы Подрика вытягиваются в тонкую линию, и он сурово сдвигает брови. Укоризненное выражение его лица говорит красноречивее любых слов.

Конечно, мистер Льюис рассказывал мне истории не для того, чтобы я их каталогизировала и составляла списки! Но если я так хочу?

– Я думала, это поможет Джорджу.

– Неужели?

– Именно.

– Может, тебе стоит подумать над этим еще разок. – Он смотрит на меня сверху вниз, уперев руки в боки.

Волна злости и негодования поднимает меня с места. Я запихиваю блокнот в сумку, хватаю пальто, протискиваюсь к выходу мимо Подрика, студентов в черных водолазках и девушек с напомаженными губами, мимо шаткой рождественской елки и венка с развязавшимся красным бантом, который теперь жалко свисает на ниточке. Когда я выхожу из паба на улицу, гнев, который обжигает меня изнутри, словно пламя, не дает мне замерзнуть, несмотря на морозный воздух и снег.

– Мэгс! – преследует меня теряющийся где-то вдали и заглушаемый снегом голос Подрика.

Игнорируя все его попытки меня окликнуть, я начинаю шагать быстрее. Я слишком запуталась, чтобы сейчас суметь проявить хоть какое-то понимание; все старания, которые я прикладываю, чтобы найти ответы на интересующие меня вопросы, никуда не приводят, а теперь еще и Подрик насмехается надо мной. Не хочу, чтобы надо мной издевались. В то же время я понимаю, что мой гнев безоснователен и направлен на хорошего человека, который подобного совсем не заслуживает.

Я слышу, как сзади топает Подрик. Вскоре он догоняет меня, спотыкаясь и поскальзываясь на бегу. Он ловит меня за руку как раз в тот момент, когда мы оба шагнули на скрытый под пухлым слоем снега лед.

Земля буквально уходит у нас из-под ног. Мы оба тут же валимся на землю, приземляясь в сугроб снега, убранного с тротуара.

Не в силах успокоиться, я бью его кулаком по плечу, еще и еще. Мы лежим почти друг на друге, и у меня мерзнет шея.

Он берет меня за руки.

– Почему ты так злишься на меня?

– Я злюсь не на тебя. Я просто злюсь. Меня это сводит с ума.

– Так почему ты вымещаешь это на мне?

Я высвобождаю руки и в попытке сесть упираюсь кулаком в бордюр, но рука скользит, и я падаю Подрику на грудь. Он смеется. А мне совсем не смешно.

– Ничего я не вымещаю на тебе. Просто пытаюсь убраться от тебя подальше.

Приходится хорошенько постараться, чтобы наконец-то подняться и сесть ровно. Колготки мокнут от тающего снега.

Меня пробирает дрожь, не столько от холода, сколько от прикосновения Подрика. Но мне никак нельзя себя выдать. Сейчас есть дела и поважнее.

– Почему ты так хочешь убежать от меня? – он отряхивает варежки и снова берет меня за руки, притягивая все ближе к себе. – Я пытаюсь с тобой поговорить.

– Нет, ты надо мной смеешься. Ты только что во весь голос насмехался над тем, чем я занимаюсь.

– У меня и в мыслях такого не было. Ты совершаешь самый благородный поступок, на какой только может пойти сестра. Я просто хотел сказать, что тебе нужно немного успокоиться и понять, зачем нужен этот список. И нужен ли вовсе.

– Я пыталась связать…

– Думаешь, если заменить воображение логикой, это как-то поможет Джорджу? Ответит на его вопросы? По-моему, подобные схемы никогда не помогают разобраться в самом главном.

– Подрик,… я не знаю. Я просто не могу сделать ему тот рождественский подарок, который он хочет получить. Я была бы рада подарить ему что-то стоящее. Но и этого не могу.

– А что он хотел на Рождество?

– Увидеть замок Данлюс своими собственными глазами.

Как только я произнесла эти слова, к горлу подступили слезы. Этому не бывать. И, вдобавок ко всему, Подрик окончательно спутал мои мысли. Я и так потратила слишком много времени, мне нужно домой, но неожиданно для себя самой я вдруг говорю:

– Он думает, что этот замок – это Кэр-Паравель из книг о Нарнии.

– Так давай поедем туда! – говорит он совершенно серьезно, но с ноткой веселья в голосе. – Отец дал мне машину, и я знаю, как добраться до места. Я отвезу вас обоих.

– Но что скажет твоя девушка?

– Она не моя девушка.

– Хорошо. Что скажет девушка, которой ты позволяешь на тебя вешаться?

– Ревнуешь?

Он подмигнул мне, снова превратив все в шутку. Я и раздражена, и несказанно рада. Слишком много чувств для одной меня.

– Нет, просто интересно, зачем тебе проводить свои каникулы с нами, когда ты можешь лакаться с ней.

– Лакаться? Нет такого слова.

Я пытаюсь опереться на Подрика, чтобы хоть как-то подняться, но вместо этого плюхаюсь обратно в снег.

– Да знаю я, что такого слова нет, – бормочу я, стараясь не выглядеть совсем уж глупо, силясь встать и снова падая – сила притяжения раз за разом одерживает победу, – но ты и так меня понял.

– Мэгс, иногда человек может поменять свое мнение, как только увидит истинную суть вещей. Единственное, о чем я прошу – не сомневаться в моей искренности.

– Не понимаю, о чем ты.

Он улыбается.

– Мне нужно записать это в виде уравнения?

– Что ты хочешь сказать?

– Позволь мне взять тебя и Джорджа в большое путешествие по Ирландии.

– Я так не могу.

– Нет, можешь, – он говорит это настолько уверенно, что звучит немного пугающе.

– Почему тебя это вообще волнует? – спрашиваю я.

Гнев не отступает, а мысли все еще путаются. Хочется обвить его руками и не отпускать, пока это потрясение не рассеется, и в то же время хочется его оттолкнуть. Чувства внутри меня борются друг с другом, выясняя, какое из них главнее.

– Разве для тебя это что-то значит?

– Мэгс, ты совсем рехнулась?

– Вполне может быть.

– Мне до всего этого есть дело потому, что мне есть дело до тебя.

Время останавливается. Неумолимое время, которое гонит этот зимний вечер навстречу ночи, прекращает свой бег. Сейчас что-то случится, и я почти уверена, что именно.

Подрик наклоняется ко мне, его губы касаются моих. Я много раз пыталась представить, каково это – когда тебя кто-то целует, но в моих мыслях все всегда случалось как-то абстрактно. Никогда не думала, что это произойдет в сугробе у паба.

Мой первый поцелуй.

Кажется, я ожидала этого, хотя и была застигнута врасплох. Я закрыла глаза.

Он притянул меня к себе, и все вокруг как будто перестало существовать.

Это головокружительное чувство, говорящее, что все правильно и происходит так, как должно, не имеет ничего общего со списками и фактами.

– Эгегей! – раздается откуда-то голос, которому вторит целый хор других смеющихся голосов.

– Это же наша Мэгс Девоншир! – выкрикивает девушка.

– И Подрик Кавендер, – доносится ей в ответ.

– Мисс Присси Лейн это явно придется не по вкусу, – продолжает первая. Всеобщее веселье захватывает ребят, и смех перерастает в групповое распевание народной баллады о фермере и доярке. Наконец компания скрывается за углом, уходя прочь по Хай-стрит.

Смущение накатывает на меня удушливой волной. Я, Маргарет Луиза Девоншир, обжимаюсь с кем-то в сугробе. Я подскакиваю, поскальзываюсь и ударяюсь локтем о бордюр с такой силой, что мою руку как будто насквозь пронзает ударом тока, и я вою от боли.

Подрик аккуратно и медленно встает и протягивает руки, чтобы помочь мне подняться. Я смотрю на него в упор, потирая ушибленную руку.

– Мне нужно домой, Подрик. Пожалуйста, не провожай меня.

И я ухожу. А он остается стоять у паба, как я и просила.

Глава 22

Большое путешествие

Наступившее утро принесло с собой медленный, неторопливо-ленивый снегопад; крупные хлопья падают на землю совершенно бесшумно, пушась на подоконниках и оградах. Завтра канун Рождества. Из окна нашей кухни виден кусочек голубого неба, выглядывающий из-под покрывала облаков, и ускользающие отблески снежинок, растворяющихся в прозрачных лучах зимнего солнца. На столе вокруг меня стоят тарелки с остатками завтрака, которые мне предстоит убрать. Мама и папа уехали в город за покупками, а Джордж тихо сидит за кухонным столом и рисует в своем толстенном альбоме, который для меня уже стал символом всего хорошего, что есть на свете: это был не просто альбом – это было олицетворение страсти Джорджа к созданию чего-то захватывающего среди вечной неопределенности.

Я смотрю в окно, одновременно думая об экзаменах (смогла ли я правильно все написать, с таким-то рассеянным умом?), о выборе подарков для родителей (может, подарить им новую чугунную сковородку?), Подрике и нашем поцелуе. Каждый раз я возвращаюсь к нашему поцелую. Мысли об этом постоянно крутятся в голове, и меня охватывает трепет, несмотря на все старания эти чувства подавить.

К дому подъезжает синяя машина.

Дверь седана открывается, все мои фантазии рассеиваются, и я возвращаюсь в реальность. Может быть, мама заказала доставку на дом и это какой-то рождественский подарок? Юноша в шляпе, укутавшийся в черное шерстяное пальто, вылезает из машины, заматывавет потуже красный шарф и несколько секунд взглядом изучает дом, как если бы хотел удостовериться в правильности адреса, перед тем, как подойти к низкой калитке, ведущий в сад у входа.

Подрик.

Неужели я настолько потерялась в своих снах наяву, что и это все выдумала? Или настолько увлеклась, что мои фантазии переходят границу и сплавляются с реальностью так, что стоит мне только подумать о нем, как я уже вижу его неторопливо идущим ко входу по знакомой мне каменной дорожке?

Я выбегаю из кухни так быстро, что перехватывает дыхание. Не знаю, есть ли какое-то имя этому чувству: это особенная смесь волнения и беспокойства.

Откуда бы ему тут взяться? Только не тут, не у нашего дома. И не в такой момент, когда Джордж болен, у меня еще волосы взъерошены после сна, я сама до конца не одета, а родители уехали в город, и…

Он стучит в дверь.

Джордж поднимает глаза от альбома.

– Кто там?

– Я открою, – произношу я.

Проходя мимо зеркала в прихожей, я смотрю на себя: сущий кошмар, как я и предполагала. Пробегаюсь пальцами по волосам и торопливо открываю дверь.

Подрик стоит прямо передо мной, ухмыляясь из-под своей шляпы.

– Ну здравствуй, Мэгс!

– Что привело тебя сюда?

– У меня для тебя сюрприз.

Я оглядываюсь в сторону кухни. Джордж по-прежнему сидит за столом спиной к нам. Он продолжает рисовать так, будто в мире больше вовсе не существует других занятий. Я хватаю пальто с крючка у двери и надеваю свои зеленые резиновые сапоги, чтобы выскочить на крыльцо.

– Сюрприз для меня?

– Для тебя… и Джорджа.

Он вытаскивает из кармана карту, аккуратно сложенную по сгибам. Развернув только одну ее часть, он указывает на какую-то точку.

– Видишь, вот тут?

Наклоняюсь, чтобы разглядеть, куда он поставил палец. Читаю надпись, сделанную маленькими буковками: замок Данлюс. Я отрываю взгляд от карты и перевожу его на Подрика.

– Что происходит?

– Мы везем туда Джорджа. Сегодня.

У меня невольно вырывается смешок, и я тут же закашливаюсь, надеясь, что это была шутка.

– У него уже есть карта. И он всю ее изрисовал.

Теперь пришел его черед веселиться, и он начинает громко смеяться.

– Нет же, глупенькая, я сегодня отвезу туда вас обоих. На машине. А потом переправимся на пароме.

Я трясу головой, наблюдая за тем, что происходит у Подрика за спиной. Каждый раз, когда проезжает машина, мне думается, будто это вернулись мама с папой. В какое недоумение они придут, увидев меня на крыльце с незнакомым им молодым человеком, да еще и в такой снегопад. Но это все чужие машины.

– Ведь это невозможно. Джордж не может отправиться в подобного рода путешествие и…

– Я уже изучил весь маршрут.

Подрик тычет в точку на карте.

– Ну, может, не так уж и весь, потому что это самая увлекательная часть нашей одиссеи – не знать наизусть каждого поворота на карте. Разве ты со мной не согласна? Но я знаю достаточно, чтобы без происшествий доставить нас туда и обратно.

Тут он делает паузу. Не дождавшись ответа, он продолжает.

– Замок находится рядом с Кроуфордсберном – городком, в котором я родился.

– Нет, – протестую я, хотя бы мне и хотелось согласиться. Нужно быть разумной. Какой бы ни была Маргарет Девоншир, более всего она должна быть здравомыслящей. Я отрицательно качаю головой, и мое лицо принимает выражение, полное решимости.

– Этого я и ожидал, – говорит Подрик без единого намека на то, что он может сдать позиции. – Конечно, твоя реакция совершенно логична.

Хочется обидеться, возмутиться и остроумно ответить, но, боюсь, он все же прав. В последние дни я начала сомневаться в фундаментальной ценности одной лишь логики. И в способности логики выстоять против всего, чему суждено случиться в моей жизни, в жизни каждого из нас.

– Выслушай меня, Маргарет Девоншир.

Когда он называет меня полным именем, я, едва сдерживая смех, прикрываю рот ладонью.

– Это восьмичасовая поездка. Всего на один день. Путешествие, но стоящее того путешествие, и к тому же с прекрасными пейзажами по пути.

Он полностью разворачивает карту и перекидывает ее через руку.

– Отсюда мы доедем до Холихэда, там переправимся вместе с машиной на пароме в Дублин. После парома до замка останется ехать всего три часа.

– До замка… – говорю я так, будто сама уже в это готова поверить.

– Да, но если мы хотим придерживаться моего графика, то выезжать нужно прямо сейчас.

Он глядит на часы.

– Темнеет теперь рано, а нам нужно добраться до самого севера Ирландии. О еде можете не беспокоиться. У меня с собой целая корзинка для пикника и термос с горячим какао. На заднем сиденье лежит теплый плед на случай, если Джорджу захочется прилечь…

– Выходит, нам нужно будет где-то переночевать. Ты хочешь, чтобы нам пришлось провести ночь на обочине какой-то ирландской дороги?

Я пытаюсь найти любую причину, по которой это путешествие показалось бы плохой затеей, даже когда нарастающее и пугающее волнение указывает на то, что любое сопротивление бесполезно.

– В Кроуфордсберне живет моя тетя Мэри. Честно говоря, там живет целое множество моих родственников: тети, дяди, двоюродные и троюродные братья и сестры, но тетушку Мэри я люблю больше всех прочих. Она приютит нас без лишних оповещений всей родни о нашем визите, это точно.

– Мои родители не позволят. Даже не подумают о том, чтобы нас отпустить. Ни на секунду.

– Они сейчас дома? Я могу с ними поговорить.

Опять эта ухмылка.

– Я умею уговаривать родителей.

– В этом я и не сомневалась. Думаю, ты со своей харизмой мог бы уговорить кого угодно на что угодно, но родителей нет дома, и, кроме того, их просто так заболтать бы не удалось.

– Я не хочу никого очаровывать и уговаривать, Мэгс. Мне хочется взять тебя и твоего брата в рождественское путешествие, и только. Хочу, чтобы Джордж побывал в том чудесном месте, о котором он мечтал. И хочу провести с вами этот день.

Мое удивление и оцепенение не могло бы быть еще больше, даже если бы он вдруг подхватил меня, начал кружить и поцеловал бы меня снова – только в этот раз уже у меня на пороге. Но мимолетная вспышка грусти заставляет меня задуматься о том, что тот поцелуй в сугробе был единичным случаем. И в лучшем случае ошибкой.

– Это так мило с твоей стороны, Подрик, но мы не можем. Я… я не могу.

– Но ведь ты хотела приключений…

– Я никогда такого не говорила.

– Хорошо, значит, этого хотел Джордж, – улыбается он, уже зная, что мое сердце уже поймано на крючок.

– Я не могу вот так взять и забрать его из дома в самый канун Рождества…

– Мы успеем вернуться домой до кануна Рождества, и вы сможете присоединиться к семье и всем запланированным празднованиям. Но такого момента, как сейчас, уже никогда не будет.

– Но вдруг мы застрянем где-то? Что если…

– Что если мы никуда не поедем и у твоего брата никогда не случится такого приключения? К слову, то, что твоих родителей нет дома, нам как раз на руку. Мы оставим им записку. И мы будем в безопасности. Я обещаю.

Мы будем в безопасности. Я обещаю.

Я верю ему. И верю этому глубинному эху в его голосе. На небе ни облачка, и я думаю о Джордже, который сидел у камина и просил о таком рождественском подарке. И думаю о следующем Рождестве, которое он, скорее всего, уже не увидит, и о том, как я буду всю жизнь жалеть, что упустила эту возможность, не сумев разрушить каменную стену логики и страха. Но есть версия меня, которая куда смелей, – та, которой я хочу стать, а не та, что есть сейчас.

Я смотрю в его зеленые глаза и не могу ему не верить.

Мы будем в безопасности.

– Подожди меня здесь, – говорю я ему.

Я бегу обратно в дом. Пока еще даже не осознав, что сотворила, я пишу родителям записку.

Пожалуйста, заранее простите меня. Мы с Джорджем отправились в небольшое путешествие, всего на один день с ночевкой. Обещаю, что он будет в тепле и безопасности.

Мое сердце колотится от восторга. Что-то во мне оживает, мчась навстречу неизведанному. И я полностью поддаюсь этому чувству, этому азартному стремлению отправиться в путь.

С одной стороны, это безрассудно и неправильно.

С другой – безопаснее и правильнее ничего быть не могло.

Все смешалось.

Я еду с ним в Ирландию, чтобы посмотреть на зáмок. Мы не одни – нас везет Подрик, мой друг из университета. Его отец – профессор математики в Рединге, а в Кроуфордсберне живет его тетушка. Мы остановимся у нее. Все будет хорошо. Простите меня, что мы уезжаем, не спросив на то разрешения, но эта поездка – единственное, что Джордж хотел получить в подарок на Рождество.

Я люблю вас.

Ваша Мэгс

Через несколько минут совершенно взволнованный Джордж с самодовольной улыбкой уже усажен на заднее сиденье Виверны, окруженный одеялами и подушками.

Я причесалась, натянула на себя любимый толстый свитер из шерсти ягненка и прихватила с кухни ломоть сыра и буханку хлеба. Взяла с собой и альбом Джорджа вместе со всеми цветными карандашами. В машине на полу сзади стоит большая плетеная корзина. По радио звучит «В сквере Беркли пел соловей», а щеки Джорджа уже горят от нетерпения.

Подрик заводит машину и поворачивается к Джорджу.

– Приятно с тобой познакомиться, Джордж. Если посмотришь вниз, то обнаружишь, что там, на полу рядом с сиденьем, лежит кое-что для тебя.

Я сажусь впереди, все еще помня про то, что у меня есть минута, чтобы отказаться, но тут Джордж вдруг издает радостный крик, которого я не слышала уже тысячу лет, и, может, не услышу больше никогда. Я оборачиваюсь и вижу, что Джордж держит в руках огромный атлас мира. Как только он открывает обложку, Подрик жмет на педаль газа.

И вот мы выезжаем на Лондон-роуд и направляемся в сторону Вустера, чтобы проехать через Бирмингем. Все складывается настолько замечательно, что в это даже трудно поверить.

– Джордж, – произносит Подрик – я считаю, что ты очень, очень смелый.

Джордж торжественно кивает и говорит очень громким голосом:

– Конечно, но ведь Питер не чувствовал себя очень смелым, когда напал на волка, преследующего Люси; его выворачивало наизнанку от страха, но он все равно это сделал.

Мы с Подриком смотрим друг на друга и улыбаемся; свободной рукой он тянется ко мне, чтобы легонько похлопать меня по ноге, пока голос Бинга Кросби разносится по салону, сопровождаемый красивой мелодией песни «Качаясь на Звезде».

Подрик начинает подпевать своим тенором, от которого у меня бегут мурашки по коже. – «Хотелось бы тебе качаться на звезде?»

К нему присоединяется Джордж.

– «Лунный луч с собой носить везде?»

Не ломая ритма, я подпеваю, совсем не попадая в тональность.

– «Дать бой своей земной тяготе?»

Все мы трое заливаемся хохотом, пока Джордж не подхватывает снова:

– «Или же ты хочешь быть свиньей?»

Подрик знает текст куплетов и допевает песню до конца, постукивая в такт пальцами по рулю. Мы же с Джорджем подаем голос только в припеве. Голос Подрика невероятно красив, с легким ирландским акцентом, но одной детали я раньше не замечала: когда он поет, он делает это так же мелодично, как Бинг Кросби. А я фальшивлю, как расстроенный рояль, но меня это мало волнует. Я пою вместе со всеми, и мы качаемся на звезде.

Провожая взглядом проносящиеся мимо сельские пейзажи, я все еще нервничаю и волнуюсь. На фоне заснеженных полей выделяется каждая перепачканная грязью овечка, каждая черная корова, каждый домик с соломенной крышей и дымом из трубы.

Джордж решил вздремнуть, а я положила ноги на приборную панель; отец бы никогда мне не позволил так сделать. Мы смеемся, и ощущение у меня такое, будто за спиной вырастают крылья. Через несколько часов мы подъезжаем к переправе, где нас ожидает чудовищных размеров стальной корабль, который доставит на другой берег нас вместе с Виверной отца Подрика.

Как только машина погружается на паром и мы удаляемся от причала, Подрик и я выбираемся из салона и подходим к металлическим перилам. В лицо нам дует ветер, так что говорить о чем-то практически невозможно. Джордж все еще спит на заднем сидении. От холода у меня немеют пальцы. Мама с ума сойдет от беспокойства, и остается только надеяться, что моя записка хоть немного ее успокоит.

Мы причаливаем в Дублине. Вернувшись в машину, Подрик начинает рассказывать Джорджу всяческие байки. То одну, то другую, иногда просто споет какую-нибудь песенку или вспомнит стихотворение. Он везет нас по извилистым длинным дорогам Ирландии, и машина периодически трется боками о живые изгороди. Мимо проносятся деревни с небольшими церквушками и пабами на углу.

И я, и Джордж уже уснули, когда Подрик остановил машину. Мы просыпаемся от толчка, моя шея как-то неестественно выгнута вправо. Я прихожу в ужас: все это время Подрик мог увидеть меня спящей с открытым, как у черепахи, ртом. Незадолго до наступления ранних зимних сумерек мы добираемся до развалин замка Данлюс, стоящих на базальтовом выступе морского побережья.

Джордж открывает дверь и выпрыгивает из машины еще до того, как я успеваю что-то сказать. Мы тоже выбираемся наружу, чтобы присоединиться к моему брату. Он стоит неподвижно, лицо обращено к замку. Укутанный в пальто, он одет в несколько свитеров, замотан шарфом по самые уши, а шапка надвинута на самые брови. Все, что можно увидеть, – его широко распахнутые глаза. Мой брат любовался замком в угасающем вечернем свете.

– Успели. – говорю я, – Джордж, мы это сделали.

Подрик кивает.

– Да. И у нас не слишком-то много времени.

Так мы втроем стояли и смотрели на подсвеченный лучами закатного солнца замок Данлюс.

* * *

Все было ровно так, как Джордж себе и представлял, и это все, чего он хотел на Рождество. Увидеть и узнать место, существующее в реальном мире, которое могло бы трансформироваться во что-то совершенно чудесное и доселе неизвестное в другой вселенной.

В нескольких метрах от обрыва море бьется изо всех сил о скалы и отступает только для того, чтобы наброситься на них снова. На эти сломанные стены и полуразрушенные башни когда-то смотрел мальчик по имени Джек, который превратил их в место, полное магии, где добро и любовь побеждают зиму, лев восстает из мертвых и четверо детей неожиданно для всех восходят на престол.

И если Джордж бы сощурился на заходящее солнце, то увидел бы замок целым и невредимым.

Подрик приседает рядом с ним.

– Запрыгивай ко мне на плечи, и рассмотрим все поближе, – говорит он, и из-за ирландского акцента его речь звучит как песня.

Джордж соглашается на предложение, в одно мгновение отрывается от земли и оказывается гораздо выше, как будто стал двухметровым гигантом, который спокойно обозревает все с высоты своего роста. По мере того, как замок приближается, Джордж все больше задумывается об ирландском народе фей, о котором Подрик рассказывал в поездке. Он сказал, что феи есть в этом мире, в волшебном месте, где один год равен семи человеческим.

Джордж думает о Люси, пропадавшей в Нарнии часами, хотя ее сестра и братья думали, что ее не было всего несколько минут. Джордж думает о своей жизни и о том, насколько короткой и насколько длинной она будет. Он думает о девятилетнем Джеке Льюисе, глядящем на этот замок, прячущим каждую деталь в своей памяти, чтобы потом превратить в Кэр-Паравель.

Джордж знает, что этот поход станет приключением всей его жизни. Он прижимается ближе к теплому шерстяному шарфу Подрика, пока тот повествует вкрадчивым голосом.

– Шотландский клан Маккуилланов построил замок на краю обрыва…

Джордж перебивает его.

– Когда Мэгс начинает рассказывать мне историю, она говорит: «Однажды в платяном шкафу, не так давно, неподалеку отсюда», – и только потом рассказывает все остальное. Но начало всегда такое.

Подрик смеется и его плечи подрагивают.

– Вы посмотрите-ка на это. Твоя сестра – профессиональная рассказчица.

Он оглядывается на нее и шутливо болтает ногами Джорджа.

– Ну, тогда начнем. Однажды в платяном шкафу, не так давно и неподалеку отсюда шотландский клан Маккуилланов построил замок на краю обрыва в надежде на то, что это остановит любых возможных завоевателей, но их надежды не оправдались.

Он указывает рукой на обрыв.

– У клана Макдонаф были шпионы, которые помогли своим людям взобраться на скалу с веревками и завоевать замок Маккуилланов.

Джордж внимательно слушает. Ему не нужно так глубоко погружаться в свое воображение, как когда Мэгс выкладывает ему сухие факты, потому что Подрик действительно хороший рассказчик.

– А это, – Подрик показывает пальцем на дальний конец замка, – место, где кухня рухнула и упала прямо в море.

– Ты это выдумал, – возмущается Джордж.

– Я, конечно, много чего выдумываю, но это правдивее некуда.

Джордж смеется.

– На кухне были люди, когда это случилось?

– О да, поговаривают, что мальчик побежал за чем-то для кухарки, а когда он вернулся, то все, включая саму кухню, исчезло, как будто растворилось в воздухе.

– Расскажи еще что-нибудь.

Реальные истории начинают увлекать Джорджа так же, как и выдуманные: они могут быть такими же фантастическими.

– Под замком, – произносит Подрик, в то время как они пригибаются, чтобы преодолеть сопротивление ветру, пытаясь подобраться ближе к развалинам, – находится пещера. Ее называют Русалочьей Пещерой.

Подрик продолжает болтать, и его слова витают в воздухе вокруг них двоих, пока он плетет свои истории о русалках и пиратах. Он идет по длинному каменному мосту, аркой переброшенному через каменистую борозду.

На плечах у Подрика Джордж чувствует себя в безопасности, озирая все вокруг с высоты птичьего полета. Каменный мост ведёт внутрь замка, не представляющего из себя ничего более, чем квадраты земли и камня и разрушенные стены комнат, убранство и мебель из которых исчезли несколько веков назад. Когда все исчезло: и люди, и кухня, и мебель, и декорации, – загадка, но о них остались истории. И каждую из этих историй Джордж мечтает услышать.

После того, как они пересекают мост, Подрик спускает Джорджа с плеч на землю. Мэгс идет где-то позади, и они как будто единственные люди в этом месте.

– Это Кэр-Паравель, – говорит Джордж.

– Знаешь, – произносит Подрик так, будто эта мысль только что пришла ему в голову, пока он смотрел на далекие воды темнеющего моря, – на гэльском языке kaer означает… «замок».

Мэгс делает быстрый вдох, и Джордж чувствует скорое приближение ночи. Никто не произносит ни слова. Они стоят на самом краю обрыва, на безопасном расстоянии и огороженные от скал, о которые волны разбиваются, превращаясь в серебристую пену.

* * *

Я смотрю на Джорджа, и в нем теперь больше жизни, чем когда-либо. Это видно по его глазам и выпрямленным плечам. Он наконец-то встретился с той средневековой частью мира, которая помогла создать мир Нарнии. Наша троица долго стоит над бушующим под обрывом морем, безмолвно наблюдая. Джордж отходит на несколько метров к дальнему концу развалин, ковыляя, как пингвин, в нескольких свитерах и пальто, которые я заставила его надеть.

– Ведь это… – слова меня покидают.

Подрик заканчивает предложение за меня.

– Это наше собственное приключение.

– Да, это оно и есть, – отвечаю я.

Замок Данлюс особенный – это вам не просто груда камней на изумрудных холмах. Это отголосок, эхо Ирландии и ее легенд. Зерно, из которого появился Великий Лев, и символ бесконечной смелости моего брата.

Гораздо больше, чем груда камней.

Джордж стоит у края разрушенной стены и водит рукой по камням.

– Ты же знаешь, почему он так хотел побывать здесь? – спрашиваю я Подрика дрожащим голосом. Ведь я так ему благодарна, но не могу ему об этом сказать. Это слишком большое чувство, чтобы я сумела облечь его в слова.

– Да, – отвечает Подрик. – Он знает, что ты можешь взять все самое плохое, что в жизни только может быть, все самое мрачное и тяжелое, и превратить это во что-то совершенно прекрасное. Ты можешь взять всю боль и страдание и сотворить свое волшебство, и все вокруг изменится благодаря твоим рассказам и самой твоей жизни.

Мои глаза наполняются слезами. И я не могу остановиться. И даже не хочу.

– Мистер Льюис говорил, что не стоит пытаться вплетать кусочки реальной жизни в рассказы…

– Знаю, – произносит Подрик.

– Но все эти обрывки и крупицы внутренней жизни человека – составляющие истории всей жизни целиком. Сейчас я это ясно вижу, – размышляю я вслух.

– Но есть кое-что еще, – Подрик продолжает мысль настолько тихо, что это звучит почти так, как будто свист ветра в камнях повторяет его слова. – Что-то неопределенное. И в этом месте, Мэгс, рассказы мистера Льюиса ломают все границы и представления.

Я в полном восторге от его мудрости. Теперь, рядом с возвышающимся над нами замком Данлюс, я начинаю что-то понимать.

– Истории Мистера Льюиса – сказки, мифы, вселенные, окутывающие собой другие миры, – находятся внутри наших историй.

Я смотрю на Подрика.

– Эти истории напоминают нам о чем-то, о чем мы забыли. Они заставляют маленького мальчика выпрыгнуть из собственной постели и поехать к руинам замка. Пробуждающие нас истории.

– Именно! – Подрик берет мое лицо своими руками и я чувствую, как колется грубая шерсть его варежек.

– То, как истории меняют нас, нельзя объяснить, – говорит он, – это можно только почувствовать. Совсем как с любовью.

Время останавливается. Могу поклясться, что так и есть. Оно как будто вдыхает все бытие и задерживает дыхание в ожидании чего-то. Но чего? Я и сама не знаю.

Потом Джордж оказывается рядом с нами и тянет Подрика за руку.

– Пойдем быстрее! Мы должны посмотреть, как солнце растворяется в воде.

И время делает выдох.

Мы втроем смотрим на последние лучи ускользающего заката, ветер пытается сорвать с нас шапки и хлещет нас по лицу нашими же волосами. С наступлением ночи мы не прерываем молчания, единственные посетители, достаточно смелые, чтобы выдержать ветреный зимний вечер в разрушенном замке.

Глава 23

Chara

Я просыпаюсь в скрипучем коттедже тети Мэри в Кроуфордсберне. У нее крошечный домик с соломенной крышей, стены его выбелены известкой. Слышно, как в гостиной в камине потрескивает огонь; утро вступает в свои права, раскрашивая мир живыми красками. Подрик спал на диване, а его тетя – на раскладушке в маленькой нише. Кровать они уступили нам с Джорджем.

Джордж до сих пор спит, свернувшись клубочком рядом со мной, совсем как щеночек. Его тихое посапывание успокаивает. Он так легко вдыхает и выдыхает, будто это путешествие поправило его здоровье. Смею ли я на это надеяться?

Я лежу неподвижно, перебирая в голове события вчерашнего дня так, как вспоминают строки стихотворения, цитируя их в голове вновь и вновь.

В Кроуфордсберн мы приехали уже после наступления темноты. Я позвонила маме и папе с телефона-автомата в деревне, чтобы сказать им, что наше путешествие прошло хорошо. После того, как я уверила их, что Джордж был сыт и в тепле, мама поуспокоилась, хотя голос ее выдавал некоторую отстраненность. Я не знала, что будет меня ждать по возвращении домой: гнев, беспокойство, разочарование или что-то еще хуже.

Удивительно, но все это сейчас не так уж и важно.

Важен вчерашний день.

Важно путешествие Джорджа.

Наше путешествие важно.

Я чувствую себя так, будто там, на развалинах замка, камень упал с моей души. Или, может, во мне вдруг взвился вихрь смеха и неожиданной легкости, который смел всю логику, державшую меня в своих оковах. Ведь никакая логика не может помочь мне в вопросах, важных для души.

Я вытаскиваю онемевшую руку из-под Джорджа и трясу ей. Утренний свет просачивается внутрь через кружево занавесок, и я замечаю альбом Джорджа. Разноцветные карандаши торчат из кожаной сумки на шнурке. Я беру в руки альбом, чтобы посмотреть, что Джордж рисовал поздним вечером перед сном. Он закрыл от меня лист, чтобы я не подглядывала, и я засыпала под шорох карандашей, раскрашивающих чистые страницы.

В альбоме был рисунок крепости Данлюс.

Джордж рисовал всё лучше и лучше. Его талант, взывающий к жизни, раскрывается с каждой новой страницей и каждым новым рисунком. Замок стоит на изумрудном склоне холма над бушующим морем. Но это не тот замок, который мы видели. На рисунке он не разрушен, на высоких башнях реют красные флаги, каменные стены полностью невредимы, а из окон с видом на море в комнаты замка льется солнечный свет. Джордж возродил его нарушенную и скрытую временем целостность.

На следующей странице изображен стоящий над обрывом лев, его голова запрокинута, а грива развевается на ветру. Пасть его открыта, и из нее, вероятно, доносится рык, который слышен даже за морем.

И вот я снова плачу. Все чувства, скрытые у меня внутри, вырываются наружу. Я судорожно рыдаю, и от этого Джордж просыпается, хоть я и пытаюсь выровнять дыхание.

Он ворочается и садится рядом, гладит меня по мокрым щекам.

– Не плачь, Мэгс, – говорит он. – Все будет хорошо.

* * *

Когда мы выбираемся на завтрак, обнаруживаем, что тетя Подрика – самая что ни на есть стереотипная тетушка. Ее рост пропорционален ее ширине, волосы собраны на макушке, как комок пряжи, так же, как они были собраны и вчера, когда мы познакомились. Ее платье в белых и голубых цветочках, напоминающее нашу скатерть, покачивается на ее боках, пока она суетится, готовя нам кашу и заваривая чай.

– О, Подрик, мальчик мой, – щебечет она – пожалуйста, останься и зайди к дядюшке Дэнни и тетушке Сорче. Иначе Лиз, маленький Подрик, Томас и Джеймс очень расстроятся.

Подрик отламывает кусочек содового хлеба, который тетушка упаковывает нам в дорогу. Он с удовольствием уплетает хлеб и расплывается в улыбке.

– Тетушка Мэри, мне нужно отвезти обратно домой эти два сокровища семьи Девоншир. Я выкрал их из дома, и теперь их родители не спят по ночам. Они просто еще не знают, что я исключительно добр и мне можно всецело доверять.

Он подмигивает тете, и та громко хохочет в ответ – не потому, очевидно, что это неправда, а потому, что он настолько честен и скромен.

Они друг друга очень любят; это заметно.

А еще заметно, что Подрик – мальчик – нет, юноша, – который всегда говорит правду. Он тот, кем кажется. Его очарование – не прикрытие, как у большинства молодых людей, а следствие проявлений его истинного характера и остроумия.

Довольно скоро, подготовив для нас корзинку с хлебом и яблочным джемом, тетушка Мэри сходу целует меня в щеку, обхватив мое лицо ладонями, как будто знала меня всю жизнь и любит меня как члена семьи. Затем она опускается в кресло, поворачивается к Джорджу, кладет ему руки на плечи и смотрит прямо в глаза настолько долго, пока он сам не решается вдруг обнять ее, и она обнимает его в ответ. Я смотрю на Подрика, который за ними наблюдает, и у нас обоих глаза на мокром месте.

После нескольких часов дороги, на протяжении которых Джордж вслух читает названия стран и городов, перелистывая страницы атласа, мы возвращаемся к переправе в Англию. Солнце возвещает о приходе нового дня. Оставшееся время поездки до дома в Вустере Джордж сидит на заднем сиденье вместе со своим атласом, улыбаясь, как будто это его лучший друг.

На обратной дороге мы гораздо меньше разговариваем, и радио заполняет тишину, пока за окном мелькает сельская местность. Каждый из нас погрузился в свой мир, размышляя о том, что произошло вчера и какое это имеет значение. Мне понадобится некоторое время, чтобы принять совершенно ошеломившее меня осознание того, что истории – такие же ответы, как физические уравнения. Как будто мой глаз улавливал только краешек неизвестного мне пейзажа, но скоро я смогу увидеть его целиком.

Мы проезжаем через Вустер уже поздним вечером. В городе готовятся встречать канун Рождества. Подрик останавливает машину у центральной площади, и все мы осматриваемся вокруг.

Над деревней зигзагом огоньков, покачивающихся на пронизывающем зимнем ветру, мерцают гирлянды, протянутые от фонарных столбов к витринам магазинов и обратно. Сегодня вечером все выйдут праздновать на улицы. Местный приход устраивает живой вертеп после окончания причастия и рождественской службы при свечах. И люди будут встречать друг друга возгласами «Счастливого Рождества!» и «Ноэль». Объятия, поцелуи в щеку и всеобщее веселье будут окружать маленький импровизированный хлев в центре площади.

– А у вас веселый городок, – произносит Подрик.

Джордж наклоняется вперед с заднего сиденья. Он только что проснулся и понял, где мы.

– Мы почти дома.

– Да! – отвечаю ему я. – И сегодня канун Рождества.

– Знаешь, Подрик, – Джордж касается его руки, – в Нарнии всегда зима, но никогда не бывает Рождества.

– Знаю, – говорит он.

– Но завтра, – продолжает Джордж, – у нас будет Рождество.

Подрик заводит машину, и через несколько минут мы уже подъезжаем к дому. После того, как он останавливается, мы встречаемся взглядами.

– Ты сделал нам удивительный подарок. Я бы ни за что не справилась без тебя.

– Конечно, справилась бы! Ты себя недооцениваешь.

Он улыбается, уставившись в лобовое стекло, но на этот раз я знаю, что он улыбается мне.

– Но без меня тебе даже близко не было бы так весело.

Меня разбирает хохот. Уже четыре часа дня. Я смотрю на свой дом. Слабые лучи солнца пробиваются сквозь тонкий слой серебристых облаков, которые никак не могут решить, разразиться ли им снегопадом.

– Подрик, – говорю я, – не заходи в дом, хорошо? Лучше пусть вся эта лавина эмоций обрушится на меня, как бы ни были раздражены мои родители. А ты сможешь познакомиться с ними в любой другой день, когда они будут не такими злыми и не с такими красными лицами.

Я выхожу из машины и наклоняюсь к открытой пассажирской двери.

– Огромное спасибо, Подрик.

Слова на секунду как будто застревают у меня в горле, и мне нужно откашляться.

– Эти два дня были самыми поразительными в моей жизни. Я и вправду так считаю.

Он быстро кивает, и я понимаю, что если он захочет сейчас мне что-то ответить, то тоже может расплакаться. Я захлопываю свою дверь и открываю заднюю. Джордж выбирается из машины прямо в мои объятия и кладет голову мне на плечо. Я опускаю его ноги на землю, как вдруг Подрик выскакивает наружу.

– Погоди!

Он подходит к нам, наклоняется к Джорджу и смотрит на него настолько пристально, что мне становится неловко, хотя, кажется, Джордж нисколько не смущен. Брат смотрит Подрику в глаза, и его взгляд пронзает, как стрела.

– Джордж, – произносит наконец Подрик, – я хочу сказать, что очень рад нашему знакомству. Ты мудрый, умный и любознательный человек. Я бы хотел стать таким, когда вырасту.

Джордж смеется.

– Но ты ведь уже взрослый.

– Я только пытаюсь стать взрослым.

Подрик обхватывает руками лицо Джорджа и целует мальчика в лоб.

Потом он выпрямляется и оказывается лицом к лицу со мной. Он улыбается своей широкой и ясной улыбкой, и словно тысяча птиц бьется крыльями в моей груди.

– Счастливого Рождества, – говорю я.

– Nollaig Shona Dhuit, – отвечает он мне тем же, но уже на гэльском языке. Мне хочется поцеловать его, но, хотя этому спонтанному желанию сложно противостоять, мое здравомыслие одерживает верх.

Я чуть заметно улыбаюсь.

– Нам нужно идти в дом, – произношу я. – Ты поедешь обратно в Ирландию на Рождество или останешься в Оксфорде?

– Мы с отцом останемся в Оксфорде до завтрашнего дня, а затем поедем навещать родню. Но мы с тобой скоро увидимся.

Он снова наклоняется к Джорджу.

– И с тобой, chara, тоже увидимся скоро.

– Что значит «chara»? – спрашивает Джордж, наклонив голову вбок, продолжая прижимать к груди атлас.

– По-ирландски это значит «друг». Произносится cara, но пишется c-h-a-r-a, – Подрик широко улыбнулся, – друг.

– Мне нравится, – говорит Джордж и смеется. – Chara chara chara.

Он идет ко входной двери, а я следую за ним.

– Chara.

Друг.

Я не пойду на поводу у фантазий о том, что связывает меня и Подрика. Chara звучит мило и славно, и мне повезло, что между нами есть хотя бы это.

Подрик уезжает, и я знаю, что наше приключение теперь уж наверняка подошло к концу. И я возвращаюсь к своей семье.

Этого достаточно. Этого должно быть достаточно.

Мы с Джорджем у входа, Джордж кладет руку на ручку двери и поднимает взгляд на меня. Нам обоим остается только гадать, что будет дальше.

Джордж открывает дверь.

Мама и папа сидят за кухонным столом. Между ними стоит нетронутая тарелка с булочками и чайник чая. Мама явно плакала. Папа держит ее за руку, и, когда мы заходим, они оба смотрят на нас. Мама вскакивает с места и обнимает нас обоих, крепко прижимая к себе.

– Вы вернулись!

– Мам! – голос Джорджа еле слышно через все эти пальто и шарфы. – Дай вдохнуть, – говорит он сквозь смех.

Мама разжимает свои объятия. Джордж, оказавшись в тепле дома, стягивает с себя шарф, снимает варежки и пальто, не прекращая при этом трещать, как сорока.

– Мам, это было самое захватывающее приключение в жизни. Бушующее море и ирландские феи, и крепость, в которой раньше была кухня, которая рухнула в море вместе с землей. Там были морские птицы, а еще у меня теперь есть атлас. У тетушки Подрика прекрасный маленький домик, который выглядит совсем как сказочный, и…

– Ого! – прерывает его отец и поднимается со стула. Он делает шаг в нашу сторону, и я чувствую, что назревает какой-то неприятный разговор. Теперь у нас будут проблемы. А меня отправят в мою комнату или начнут отчитывать.

Но то, что произносит папа, ошеломляет нас всех.

– Ты видел говорящего бобра или фавна, или… – он наклоняется ближе к сыну и шепчет ему прямо на ухо – белую колдунью?

Если бы у нашего папы выросли крылья и он порхал бы по комнате, как сумасшедший, я бы удивилась меньше. В этот момент я замечаю на столе книгу, она лежит рядом с чайником и зелеными салфетками. «Лев, Колдунья и Платяной шкаф».

Книга Джорджа.

Наша книга.

И мой блокнот.

Я позабыла его в спешке, а мама с папой прочитали мой убористый почерк и беспорядочные истории жизни мистера Льюиса, переплетенные с Нарнией.

– Ты написала одну из самых красивых историй.

Мама кладет руки мне на плечи и со слезами на глазах произносит:

– Любовь, которую ты испытываешь к своему брату, поможет всем нам пройти через это. Ты сделала для Джорджа гораздо больше того, чем вообще можно мечтать.

Отец садится и подзывает к себе Джорджа, который принимает приглашение и забирается к отцу на колени.

– Какой же ты смелый! – говорит папа.

– Вы читали историю! – радуется Джордж.

Мама и папа переглядываются друг с другом и кивают. Отец просит Джорджа:

– Расскажи мне все об этой крепости. Во всех подробностях.

– Замок заброшенный и открытый, и стоит на вершине холма прямо у обрыва, и…

Джордж рассказывает свою историю, и из маминых глаз прямо на страницы блокнота с записями о жизни мистера Льюиса капают слезы.

Конец – это только Начало

[[начало истории]]

Однажды в платяном шкафу, не так давно и неподалеку отсюда, в небольшом каменном домике в английской деревне родился маленький мальчик. Так иногда случается, что начало жизни некоторых детей более тесно связано с ее концом. Так было и с этим мальчиком.

Некоторое время маленький Джордж помнил мир, откуда он пришел к нам, но память эта постепенно растворялась, исчезала в ослепительном свете нашего мира со всеми его неумолкающими взрослыми, беспокойствами, болезнями и словами. Но в какой-то день уже чуть повзрослевший Джордж прочитал или услышал совершенно особенную историю или сказку, и его память как будто бы на секунду вернулась к нему, его охватило радостное предвосхищение, он увидел отблеск, услышал эхо чего-то большего, какого-то важного места, где все началось.

И чувство это возвращалось с каждой книгой, которую он читал, и с каждой историей, которую ему рассказывала его сестра Мэгс.

Самой любимой из всех историй была история о Нарнии, и мальчик хотел узнать все об ее авторе и о том, как он обнаружил этот мир.

Когда-то давным-давно по оба берега реки Чаруэлл – где он стоит и поныне – раскинулся город. В том городе, как и в любом другом, родилось множество бессмертных легенд. Река Чаруэлл начинает свой неспешный бег в Хеллидоне, а заканчивает, впадая в Темзу, недалеко от Оксфорда, города каменных башен и сверкающих шпилей, – отсюда и берет начало наша история, как и многие до нее. Этот древний город битком набит удивительными историями. Они таятся повсюду: на шпилях колоколен и верхушках башен, в тишине библиотек и одноместных номеров, в музеях и на каменных мостовых. Некоторым из этих историй было уготовано стать легендами.

Или даже мифами.

Мы впитали эти истории, и они стали неотъемлемой частью нас.

[[конец истории]]

– Постой! – голос маленького Джорджа прерывает мое повествование. Мальчик вскакивает с места на полу библиотеки, где он устроился, и, добравшись до моего кресла, залезает ко мне на колени.

– Начни с начала. Расскажи снова.

Я смеюсь и взлохмачиваю его рыжие кудри.

– Но мы же только на третьей странице.

– Но если ты еще раз начнешь с начала, то история продлится подольше.

Эта логика мне ясна. Ведь для этого я и написала книгу – чтобы истории длились дольше.

Я целую своего внука в круглую щечку. Его детство проходит в деревне, и он растет таким же свободным и непокорным, как природа этих мест. Его непослушные рыжие кудри точь-в-точь похожи на кудри его деда Подрика, когда тот был молодым. Коттедж семьи Девоншир в Вустере – теперь его дом, и находится он недалеко от того, где теперь живем мы с Подриком, женатые уже 30 лет.

Джордж – сын моей дочери, Беатрис. И он никак не перестанет ерзать у меня на коленях. Я обнимаю его, чтобы он успокоился, он выдыхает и прижимается ко мне.

Наш, мой и Подрика, коттедж, где мы сейчас находимся, был построен рядом с домом моих родителей вскоре после того, как мы поженились, чтобы быть поближе к маме и папе, пока мы оба преподаем в Оксфорде. Когда мы вышли на пенсию, коттедж стал нашим постоянным домом, хотя я бы не называла это пенсией, учитывая, что и я, и Подрик до сих пор пишем книги и статьи и иногда читаем лекции. Но быть здесь, в деревне, с Беатрис и моим внуком – самое лучшее, что может быть на свете, даже когда все идет не по плану.

Здесь такая библиотека, о какой когда-то мечтал мой брат; такая, о какой мой милый, славный Джордж всегда говорил. Я устроила ее так, как он себе воображал. Высокие стеллажи темного дерева, которые заполнены классикой в кожаных переплетах. И среди них, конечно, есть и полное собрание книг о Нарнии, подписанное Джеком. После «Льва, Колдуньи и Платяного шкафа» вышло еще шесть книг. В библиотеке есть передвижная лестница, которая катается вдоль стеллажей, благодаря чему я могу достать с верхних полок томик Джорджа Макдональда или Г. К. Честертона или одну из множества новелл Дороти Ли Сэйерс, оставленных мне мамой. На средних полках в алфавитном порядке расставлены книги по физике и математике, от Эйнштейна до новейших теорий человека по фамилии Хокинг. В другом конце библиотеки разожжен камин. Он настолько большой, что в него можно зайти и встать в полный рост.

– Расскажи мне ту часть про путешествие в Данлюс, – просит Джордж.

– И про замок, – Джордж с улыбкой выдыхает. – В Ирландии.

Ирландия, земля дикой мечты и приключений, откуда родом его дедушка. Мы брали его с собой туда много раз, и мы каждый раз ездили в Ирландию в канун Рождества.

– Мы обязательно доберемся до этого момента, – отвечаю я.

– Давай доберемся прямо сейчас! – еще чуть-чуть и он лопнет.

– Но все, что происходило до замка, тоже очень важно.

Джордж устраивается поудобнее у меня на коленях и перелистывает за меня страницу.

– Это моя самая любимая картинка, – говорит он.

Он показывает пальчиком на великолепный рисунок, на котором изображен лев Аслан, стоящий за спиной молодого Джека Льюиса, пока тот делает свои зарисовки в маленькой комнате в Белфасте. Рисунок со львом раскрашен теми карандашами, которые я однажды купила брату в книжном магазине Блэквелл.

– И моя тоже, дорогой, – говорю я. – И моя тоже.

Ветер шелестит молодыми буковыми листьями по стеклу. Наступил март. Весна, скрытая под промерзшей твердой землей, начинает свое движение и стремится к новой жизни.

Я читаю своему внуку. Читаю о встрече с мистером Льюисом и том, как Уорни заметил меня, прячущуюся в лесу за их домом. Читаю ему истории жизни мистера Льюиса, которые переплетаются с историей о Нарнии. Читаю о путешествиях, которые Джордж совершал в своем воображении, и о той нашей поездке в крепость Данлюс. Я останавливаюсь на каждой странице, чтобы внук мог поразглядывать картинки с Асланом и молодым Джеком Льюисом: вот он на чердаке, пишет о Самшите, а вот – в классе школы-пансиона, которую он так ненавидел, а тут – в окопе под Францией, а на этой – в своем кабинете в Оксфорде. Продуманные до мельчайших деталей рисунки сменяются страница за страницей, а выражение лица льва на каждом рисунке соответствует ситуации: он изображен ровно настолько заботливым, свирепым или мудрым, как того требует момент.

История уже близится к концу, как вдруг меня прерывает знакомый голос.

– Здравствуйте, мои любимые, – к нам входит Подрик, в руках у него охапка дров. Я всей душой и всем сердцем тянусь к нему. Никогда не переставала тянуться к нему, начиная с той поездки в замок или даже с того момента на мосту через реку Чаруэлл, когда Подрик побежал за мной, чтобы проводить до середины пути в Килнс.

Волосы его как будто из серебра, из чистого серебра, как будто ребенок с коробкой красок взял и раскрасил его рыжие кудри. Мой муж написал два десятка бестселлеров – сказки и легенды ирландских деревень; он писал, даже пока преподавал в Мертоне все эти годы. А эта книга, которую мы сейчас читали с маленьким Джорджем, «Однажды в Платяном шкафу»?

Ее написала я.

А мой брат сделал к ней иллюстрации. Хотя он не знал о том, что я использую его рисунки в книге; он просто рисовал, пока я рассказывала ему истории.

Книга вышла уже позже.

Намного позже.

Подрик подкидывает дрова в камин и идет обратно, чтобы поцеловать нас обоих.

– Ну и до какого места мы добрались?

– До конца, – отвечает Джордж, – но сейчас начнем читать заново.

Я гляжу снизу вверх на Подрика, и он ухмыляется своей кривоватой ухмылкой, при виде которой сердце мое тает. Я вспоминаю тот момент, когда впервые поняла, что эта улыбка значит – там, на пороге моего дома в рождественское утро, – но окончательно в ее значении я убедилась в тот день, когда мы попрощались с моим братом навсегда.

Моего младшего брата не стало в конце 1950-х. С ним пришли прощаться люди со всей деревни. Жители каждого дома каждой улицы нашей деревушки собрались вместе вокруг моей семьи, чтобы поддержать нас. Они причитали и плакали вместе с нами, и скорбели, опустив глаза.

На похоронах я сидела в первом ряду с мамой и папой и даже не плакала: до этого я рыдала столько, что больше уже не могла. Я думала – глупая, глупая! – что из-за того, что я знала о неизбежности этого конца, я была к нему готова, и мне не будет так больно. Как будто я могла заранее выстрадать все и забыть об этом. Но это не так. Скорбь – цена за бесконечную любовь, цена, которую придется заплатить, но у меня не было другого выбора, и я не могла любить его по-другому.

В церкви я не оборачивалась, потому что не хотела вставать и с кем-то разговаривать, не хотела смотреть в знакомые лица, полные сожаления. Мама и папа попросили меня сказать пару слов о Джордже. И пусть обычно не принято, чтобы кто-то поднимался и произносил речь в англиканской церкви, где на погребении умершего священник читает нужные страницы из Книги общих молитв, я согласилась. Я знаю, что Джордж бы хотел, чтобы я что-то сказала. Я это точно знаю. От этого не становилось легче, но теперь это было необходимо, в этом и была вся разница.

Когда я поднялась со своего места, вышла в центр и встала лицом к скамьям, в третьем ряду я увидела мистера Льюиса и Уорни. Рядом с мистером Льюисом сидел Подрик Кавендер. Меня и без того трясло, но когда я увидела их, остатки сил покинули мои руки, и листы с моим убористым почерком чуть не упали на каменный пол. Хор пел прекрасный гимн на латыни. Я знала его слова в английском варианте, но почему-то сам факт того, что пели на латыни, заставлял мое сердце сжиматься от боли утраты.

Дух святой, дух благодати…

Хор закончил петь. Подрик улыбнулся и кивнул, как бы говоря: «У тебя получится». Или, по крайней мере, так я это для себя интерпретировала.

Я была напугана. Мысли путались и беспорядочно бились в моей голове, как стая диких птиц. Я думала о Джордже и том, как в то рождественское утро, с надеждой глядя на платяной шкаф, он сделал последний вдох. Думала и о мистере Льюисе и Уорни, о нашем с Подриком поцелуе и о том, как уютно в Килнсе. О падающем снеге и о том, что придет весна, которую Джордж не увидит. Маленькие ягнята будут ходить по молодой траве, крокусы пробьются из-под тающего снега – такая весна придет для нас, но не для моего брата. У Джорджа будет другая весна, увидеть и представить которую я пока что не в силах.

И я думала о том, что наше тело никогда не находится в одной конкретной точке и в наших фантазиях мы можем находиться в нескольких местах сразу. Мы были и здесь, и в то же время там; моя физическая оболочка, мое тело, одетое в черное платье, находилось в церкви, но сердцем я была с Джорджем.

Я встала за кафедру и перевела дух. Все ждали.

Мне нужно прочитать то, что я написала прошлым вечером.

Когда моя речь закончилась, силы окончательно покинули меня. Я чувствовала себя опустошенной. Как будто в тумане, я вернулась на свое место на скамье. Мама с папой обняли меня и прижали к себе. Так мы и сидели до конца службы, и все звуки и молитвы пролетали мимо меня. Я не слышала ничего.

Часом позже, когда мы с целой толпой знакомых стояли в теплом притворе, ко мне большими шагами подошел Подрик. На лице его была печальная улыбка.

– Мэгс, – сказал он. Мне очень нравилось, как он произносит мое имя, особенно в такие трудные времена. – Это была прекрасная речь. Ты прекрасно все сказала.

– Некоторые слова принадлежат тебе, – ответила я. – Те, что ты сказал мне на Рождество.

– Теперь они принадлежат нам.

Он шагнул еще ближе, как вдруг к нам подошел дядя Брайан и заключил меня в объятия. Он обхватил меня так крепко, что мне даже пришлось его слегка ущипнуть.

– Я буду скучать по нему все время, Мэгс. Всю. Свою. Жизнь.

– Мне тоже будет очень его не хватать.

– Этот мальчишка, он был особенным. Совсем не для нашего мира, – Дядюшка Брайан поцеловал меня в лоб. – И речь, которую ты произнесла, тоже была особенной. Кто ее написал?

Я подняла брови и почувствовала тяжесть опухших век.

– Ее написали мы с Подриком.

– Вот как… – дядюшка сделал шаг назад. – Только посмотрите. Писатель до мозга костей, – он еще раз чмокнул меня в лоб и отправился к другим родственникам.

Подрик был вынужден отступить на пару шагов. Я потянулась к нему. Он подошел ближе, мы взялись за руки, наши пальцы переплелись. Сейчас это был единственный доступный мне способ сказать ему, что я люблю его.

Но он уже и так все знал. По нему было видно.

К нам подошли Уорни и мистер Льюис. Так странно видеть их двоих вне дома или поместья, и даже не в стенах колледжа. Как будто они перестали быть частью какой-то истории и теперь появились в реальном мире. Но я не думала об этом – я отпустила руку Подрика и бросилась обнимать обоих братьев сразу.

Они прижали меня к себе, и пару секунд я стояла так, совершенно пораженная происходящим. За каких-то несколько недель я узнала этих двоих лучше, чем всех членов своей семьи. В самом моем сердце что-то изменилось благодаря им, они каким-то неведомым образом изменили мою жизнь, ни разу не сказав мне, что мне нужно делать или во что верить.

И они облегчили Джорджу путь в новый мир.

– Я очень вам благодарна. Вам обоим. Спасибо. Вы подарили моему брату прекрасные последние дни.

– Нет, Мэгс, – произнес мистер Льюис, – это ты подарила своему брату эти дни. Свет твоего сердца озаряет наш мир, подобно звезде.

В разговор вмешался Подрик.

– Он прав, так оно и есть.

Двери церкви отворились, и люди высыпали наружу. Мы вчетвером последовали примеру остальных и, выйдя на улицу, ступили на траву, которая под ногами смешивалась с грязью.

– Мы хотели познакомиться с Джорджем. Мне очень жаль, что этого так и не случилось, – Уорни закашлялся, и в его голосе была слышна печаль и скорбь.

– Он и так знал вас по вашим историям. Думаю, этого вполне достаточно, – успокоила я их.

Я отвела взгляд от братьев, которых уже успела полюбить. Я смотрела на небо, на звезды, которых не было видно из-за солнечного света и которые являлись нам только по ночам. Я смотрела туда, где теперь мог быть мой брат.

– А мне вы помогли понять, что вся магия нашего существования заключается не в нашей способности его объяснить, но в самой его тайне. И теперь… теперь, я думаю, этого даже более чем достаточно.

Подрик сжал мою ладонь. Мистер Льюис вдруг произнес:

– Я услышал тебя. Я услышал.

И теперь из моих воспоминаний меня вытянула другая рука – маленькая ручка моего внука. Я снова в своей библиотеке, со своим мужем и юным Джорджем.

Подрик замечает мой отстраненный взгляд спрашивает:

– Любимая, с тобой все в порядке?

Джордж ерзает у меня на коленях.

– Да, все отлично.

Я смотрю на последние страницы книги и читаю последние строчки, слова, которые я произнесла тогда во время службы в церкви, прощаясь со своим братом.

[[начало истории]]

История этого мальчика была короткой, но полной такой отваги, которая не снилась даже рыцарям в сияющих доспехах, такой смелости, какая встречается только у героев, идущих на край света, чтобы спасти любимую, и приключений не менее захватывающих, чем путешествие к центру земли.

И в свой самый последний день, после всех сказок и похождений, всех рисунков и историй, этот мальчик понял кое-что и передал всем нам, взрослым и видящим гораздо меньше, чем он: «Есть свет, яркий свет уличного фонаря, и это то место, где все истории берут начало и обретают конец.»

И его комната вдруг наполнилась зимним светом, теплом и окутывающей всё бархатной тьмой, радостью и скорбью одновременно – всем, что есть в этом разбитом на осколки и таком целостном мире, противоречивом и святом, полным тайны.

Это ощущение было гораздо больше и лучше, чем все истории, которые он знал и любил, но в то же время ничем не отличалось от них. Перед его глазами, как и в его сердце, всегда были подсказки и отголоски другой вселенной. И эти истории, приводившие его в восторг, были эхом ожидавшего его мира.

В тот момент он услышал громоподобный, словно новый мир подает ему знак из глубин космоса, рык Великого Льва.

[[конец истории]]

Примечания

1

Бабушка (ирл.)

2

Персонажи (лат.)

Content

Патти Каллахан
Однажды в платяном шкафу

Глава 1 Джордж встречает Льва

Глава 2 Мэгс присоединяется к истории

Глава 3 Добро пожаловать в Килнс

Глава 4 Крохотная комнатка

Глава 5 Чернила – лучшее лекарство

Глава 6 На развалинах замка

Глава 7 Видеть другими глазами

Глава 8 Изгнание

Глава 9 Тьма и свет

Глава 10 Карта воображения

Глава 11 В поисках Севера

Глава 12 Другой профессор

Глава 13 Настигнут чудом

Глава 14 Каждый сюжет хранит свой секрет

Глава 15 Быть храброй

Глава 16 Дремлющие шпили

Глава 17 Ответы без ответов

Глава 18 Начало

Глава 19 Истинный миф

Глава 20 Все начиналось с картинки

Глава 21 Поцелуй

Глава 22 Большое путешествие

Глава 23 Chara

Примечания