Ройд Толкин

Вдаль и вдаль ведут дороги. Путешествие двух братьев

Royd Tolkien

THERE’S A HOLE IN MY BUCKET

Публикуется с разрешения Amazon Publishing, www.apub.com, при содействии Литературного агентства «Синопсис»

© 2021 by Royd Tolkien

© Ребиндер Т., Камина Т., перевод, 2022

© ООО «Издательство АСТ», 2022

Любое использование материала данной книги, полностью или частично, без разрешения правообладателя запрещается.

* * *

Майку

Предисловие

Я никогда в жизни не смог бы написать такую книгу сам. Не потому что не умею писать, и – особенно подчеркнем – не потому что у меня нет мотивации, а потому что, как бы я ни старался найти что-нибудь смешное во всем вокруг, эта тема для меня по-прежнему слишком болезненна.

Авторы песен пишут о своей утрате и разбитом сердце только после того, как придут в себя, и мне тоже всегда казалось, что написать о чем-то много проще, когда смотришь на это со стороны. А я все еще слишком переживаю потерю своего брата, Майка. Не поймите меня неверно. Я много раз пытался облечь это в слова, и что-то рассказывать проще, а что-то труднее. Но даже сейчас, если бы мне пришлось самому рассказывать эту историю целиком, у меня внутри поднялся бы вой, вопль боли; ярость и горе бились бы, пытаясь одержать друг над другом верх, и мне точно было бы не до проверки орфографии.

И все же я хотел выплеснуть из себя эту книгу, изгнать духов. Я хотел поделиться нашими с Майком путешествиями: и общими, и теми, которые мы совершали по отдельности. Но мне была нужна помощь. От кого-то, кому я смогу полностью открыть душу (а в этом я не был силен даже в лучшие времена), кто поймет меня и разделит мои чувства настолько, чтобы стать моим голосом.

Звезды сошлись, и я нашел золотую жилу. Неизвестный автор, прячущийся за этими страницами, – тот, кто частично разделил со мной это путешествие. Он сам стал его частью. Возникнув однажды в моей жизни в качестве кинооператора с лохматыми волосами, в задачу которого входило снимать мои свершения, Дрю стал мне близким другом, и именно ему я обязан тем, что моя история увидела свет. Хочу заверить тебя, мой читатель, что это предисловие написано с целью исповедаться. Я хочу быть искренним. Я остаюсь за рамками чувств, мнений и правдивости всего того, о чем ты прочтешь. Просто хочу, чтобы ты знал, что даже само написание этой книги стало частью путешествия, и этот путь я прошел не один. Как и сами описанные события, трудоемкий процесс их перечисления, обсуждения и описания стал для меня очищением. Слезы и смех привели к написанию этой книги и, если я смогу вдохновить и тебя на что-то похожее, другой награды мне не нужно.

Часть первая

Начало и конец

Прогулка по доске

Не буду врать, мне до жути страшно.

Я стою на правильном конце помоста, который выдается примерно на десять футов от вершины утеса. Я говорю «правильный конец», потому что есть еще другой, чрезвычайно «неправильный» конец, он неожиданно обрывается на несколько сотен метров выше того, что, пожалуй, можно было бы описать как живописный каньон, на дне которого безмятежно журчит горная река. Прямо сейчас я точно не способен оценить красоту пейзажа. Я понимаю, что – какой бы избитой ни была эта метафора – в прямом и переносном смысле стою над пропастью. Над пугающе настоящей пропастью.

Я пристегнут ремнями, а между ног у меня обвязка. Карабины и зажимы держат пару веревок, как кажется, слишком тонких, чтобы выдержать мой вес (тот факт, что мне даже понадобится страховочный трос, заставляет меня чувствовать себя еще менее застрахованным от любого исхода). Мне кажется, что меня повесили на огромных размеров бельевую веревку, протянутую над каньоном, который с каждой минутой становится все менее и менее прекрасным.

– Улыбнись в камеру, – раздается нахальный голос новозеландца.

Какая камера? Где? И чему мне, ради всего святого, сейчас улыбаться? Я озираюсь как идиот, пересушенными губами изображая лучшую ухмылку, на которую сейчас способен, чтобы запечатлеть ее для потомков.

– Вы уверены, что это безопасно? – спрашиваю я, нелепо, отчаянно надеясь, что эти безумные новозеландцы вдруг, как по волшебству, решат, что это на самом деле небезопасно, и благоразумно предложат вместо этого вернуться в Квинстаун, выпить чашечку хорошего кофе и…

– Плевое дело, приятель.

– Ага, спасибо. (А ведь всем полагается последняя трапеза).

Это просто канатная дорога. Ерунда, ведь правда? Если не считать, что это «Лиса» – самый высокий утес в мире, доступный для подобного «прыжка», а не обычная канатная дорога. План заключается в том, что я разбегусь – да, разбегусь! – по этой скрипучей доске и брошусь вниз, отдавшись на милость не внушающей доверия веревочки, которая привязывает меня к канату. А потом – почти сразу – канат просто кончится. Он кончится. Я упаду с него и – в идеальном мире – меня подхватит другой канат, на котором я пролечу еще порядка 450 метров по воздуху – как бы пугающе это ни звучало – до другого утеса, и все 200 метров над камнями и рекой на дне, как я теперь понял, самого отвратительного каньона, какой я имел несчастье лицезреть в своей жизни.

Стоп, подождите. Упаду?

К настоящему времени я уже совершил несколько «прыжков» с креплениями и всем, что полагается, так что это для меня, скажете вы, пара пустяков. Именно так я и думал. Канатная дорога, какие сложности? И вот оказалось, что много сложнее набраться смелости разбежаться с утеса, чем шагнуть (пусть и без особого энтузиазма) с платформы для банджи-джампинга. Часть меня размышляет, не будет ли проще лечь на брюхо, медленно подползти к краю, уцепиться за него кончиками пальцев и, оттягивая падение до последнего, позорно «стечь» вниз.

Но это не будет «пробегом». Это сползание. Падение. Предполагается, что я по доброй воле забрался на этот утес, прекрасно понимая, что спуск по канатной дороге похож на падение. Кто при этом думает о таких глупостях?

Не буду врать, мне до жути страшно.

– Крикни «Майк!», когда прыгнешь, – раздается сзади подбадривающий вопль.

Майк.

Вот почему я здесь.

Я здесь ради Майка.

Потому что Майк умер.

Если ты прочел аннотацию, ты уже немного знаешь про Майка. Майк был моим братом. Он умер от болезни моторных нейронов и оставил мне список своих предсмертных желаний, которые я должен был выполнить от его имени. Я до последнего понятия не имел, что там, но, если я скажу, что свергнуться в каньон оказалось еще не самым трудным из того, что он заставил меня сделать, ты поймешь, что его обычно вдохновляло.

– Просто кричи «Майк!» на бегу, – посоветовал другой голос.

Я все понял. В этот момент леденящий страх отступает, и я чувствую Майка. Будь он здесь, дал бы мне сейчас по шее. Я уже использовал все свои показные уловки по дороге сюда, куражась, ерничая, – делая все что угодно, только бы не думать о том, что мне предстоит. Будь Майк здесь, он наблюдал бы, как я страдаю ерундой, шатаясь от страха, и потом припоминал бы мне это всю оставшуюся жизнь. А будь он на моем месте… Ну уж нет, он не был бы на моем месте. Он всегда был на другой стороне. Он не колебался бы ни секунды. Наверняка сбросился бы в пропасть спиной вперед, показывая мне средний палец и хохоча. А если бы нам удалось забраться сюда, когда он уже был болен, он, скорее всего, придумал бы способ сделать это на инвалидном кресле. Будь он здесь сейчас, я и сам уже давно сделал бы это. Все что угодно, только бы не дать ему повод для бесконечных насмешек.

Я чувствую его имя в горле. Я это сделаю. Я должен это сделать прямо сейчас. Разрази меня гром, я не могу выкрикнуть его имя, а потом струсить. Был бы он здесь! Сила притяжения, возникшая от всех эмоций этого путешествия, тянет мои ноги вниз, кричит мне, чтобы я спасался, выживал как мог, держал все под контролем. Но Майк хотел не этого. Он хотел, чтобы я смирился с отсутствием контроля и по-настоящему жил. Я бросаю вызов своему внутреннему леммингу, открываю рот, звук «м» из его имени уже сформировался, и я бегу.

– Маааааааайк! – кричу я во все горло. Не уверен, что «к» прозвучал. Я слишком занят, болтаясь на веревке, как тряпичная кукла. Потом меня резко перехватывает вторая канатная дорога. В ярком солнечном свете я скольжу через каньон и хохочу. Потрясающе.

Где тормоза?

Когда я был маленьким, у нас были ослики. Кого у нас только не было! Мама и папа обожали животных и спасли этих осликов из плохих условий. Еще были куры, овцы, поросята и чрезвычайно злой и неуравновешенный серый гусь, которого мы назвали Дымчатый Джо.

«Мам, сделай, чтоб он шел побыстрее! Сделай, чтоб он шел побыстрее!» – задорно выкрикивал я маме. Наконец ей надоело это слушать, и она чуть хлестнула по задней части той зверюги, на которую я был навьючен. Осел рванул вперед, как почуявшая след борзая, а я с воплями вцепился в него, не желая расставаться с жизнью. Раз – и он внезапно остановился, взбороздив землю передними копытами. Как вкопанный. Он-то остановился, а я нет! Я вместо этого совершил не слишком грациозный кульбит через его голову и свалился в кучу земли.

«Не глупи, Ройд», – услышал я голос в своей голове, когда оправился от шока. – «Не проси о том, с чем не справишься. Покой – это безопасность».

Майк был моложе меня на пять лет, но к тому времени, когда ему исполнилось восемь, это уже не имело значения. Он стойко переносил обычные тяготы младшего брата, донашивая всю мою одежду. Ему досталась моя первая школьная форма и заплатанные старые джинсы, которые на меня больше не налезали. Мой первый велосипед стал его первым велосипедом.

Задолго до того, как мама и папа развелись, мы росли в маленькой усадьбе в окрестностях Хэлкайна, деревушки, затерявшейся где-то в дебрях Северного Уэльса. В деревне мало что было: только паб, магазин и разбросанные тут и там дома. Когда папа не был занят управлением своей типографией, он принимал активное участие в работе местного комитета. А мама, которая до появления на свет Майка работала медсестрой, долгое время была связана с комиссией по наркотическим средствам и боролась с несправедливостью вместе с организациями вроде «Международной Амнистии», водила дружбу со многими местными, которые – все как один – занимались лошадьми. Оба они были активно вовлечены в деревенскую общественную жизнь и, бывало, устраивали благотворительные сборы в «большом сарае», как мы называли одну из наших хозяйственных построек, организуя дискотеки и вечеринки у костра, на которые приходили жители деревни.

Мэнди, наша сестра, на полтора года старше меня, по возрасту была ближе ко мне, чем к Майку. В детстве, пока Майк был слишком мал, мы с ней играли вместе и организовали собственный клуб, состоящий из нас и наших близких друзей. Собрания клуба проходили на чердаке над свинарником. Но Мэнди, как это бывает с девочками, выросла быстрее меня, и стала подростком, когда я еще долго оставался несносным сорванцом. Наши с ней приключения и поиски сокровищ продлились не так долго, как мне бы хотелось.

В мои тринадцать в местном развлекательном центре давали концерт «Адам и Муравьи».[1] Я, как и Мэнди, был их большим поклонником. Отец ее подруги работал директором этого развлекательного центра, так что она была приглашена на концерт и даже за кулисы.

– Вот здорово! Скорей бы туда попасть, – обрадовался я, когда услышал эту новость.

– Нет, тебе туда нельзя, – заявила Мэнди. – Ты еще слишком маленький.

Это меня убило. Это было нечестно. Но еще обидней мне стало после мероприятия, когда она сказала мне, что, на самом деле, я мог бы и пойти, потому что там была организована игровая зона в стороне от сцены для маленьких детей. Правда она отчасти искупила свою вину, заставив мистера Анта[2] подписать для меня ее программку.

Так что, ясное дело, к тому времени мы уже не так многое делали вместе. Она продолжала в том же духе и занималась всем тем, чем занимаются девочки-подростки: кончила школу, поступила в колледж искусств и все тому подобное взрослое. Меня очень возмущало, что она старше, более своенравна и делает то, чего мне еще нельзя. Не то чтобы мы отдалились друг от друга – просто она больше не была ребенком. Но, на мое счастье, к этому времени Майк как раз подрос достаточно, чтобы увлечься всеми теми вещами, которые обожают мальчишки.

* * *

Во взрослом возрасте я стал очень ценить сельскую жизнь. Мой дом в Уэльсе – это мое святилище и, думаю, пока я буду выполнять безрассудные задания из списка предсмертных желаний, вы не раз застанете меня глубоко сожалеющим, что я не нахожусь сейчас там, в своем саду, с чашечкой чая. Как ни странно, я не пожелал бы для своего сына, Стори, лучшего, чем расти в таком спокойном и уединенном месте, где рос я. Но, будучи ребенком, и особенно в раннем подростковом возрасте, я очень переживал из-за того, что мы живем в такой глуши. Чувствовал себя в западне. Если я хотел попасть куда-то, например, в гости к друзьям, мне приходилось ждать, пока меня отвезут родители, а это случалось не так часто, как мне хотелось.

Я несколько раз ночевал у своего лучшего друга того времени, Ричарда, который жил в городе, недалеко от нас, если ехать на машине. Он жил на настоящей улице, на которой играли до девяти вечера настоящие дети. И мы с ним смотрели телевизор. Такая роскошь! Дома нам не разрешали много смотреть телевизор. По понедельникам я приходил в школу, слушал, как все обсуждают Tiswas[3], Кенни Эверетта[4] или еще что-то, что они смотрели на выходных, и не имел ни малейшего представления, о чем они болтают. Дом для нас был местом, где кормят животных и занимаются хозяйством. Нет, только не подумайте, что я не ценю своего детства! Ценю, и еще как, теперь уж точно. Я просто пытаюсь объяснить, насколько изолированно мы жили. По печальному стечению обстоятельств в детстве у нас не было друзей из деревни, к тому же верующая мама, получившая в свое время религиозное воспитание, отдала нас в католическую школу в другом городе, даже не очень близко от нас, и никто, кто жил неподалеку, не ходил туда. Я эту школу ненавидел.

Сказать по правде, в начальных классах было еще неплохо. Но в старшей школе стало много хуже. Я пошел туда с моим лучшим другом, но по прихоти жестокого рока мы оказались в разных классах. Я застрял на класс младше, само собой, в окружении самых отпетых хулиганов и пошел по пути наименьшего сопротивления (до сих пор моя любимая жизненная стратегия), а это вовсе не был путь академических достижений. Так что я не стал выделяться и примкнул к числу вечных нарушителей спокойствия. Сейчас мой рост составляет больше шести футов, но я поздно вытянулся, а в детстве был сущим заморышем и до девятнадцати лет не дотягивал даже до жалких пяти футов. Учитывая, что в школе я учился только до пятнадцати, там я так до конца и оставался слабаком, каких поискать.

Школьный путь Майка мало чем отличался от моего. Он пошел в ту же начальную школу (в школьной форме с моего плеча) и провел целый год в той же старшей школе, что и я (и на удивление очень полюбил ее), но потом родители решили, что здесь он не получит хорошего образования, и отправили его в частную школу. Это оказалась одна из тех школ армейского типа, где все должны ходить строем, как маленькие солдаты в идеально начищенных ботинках. Только много позже я узнал, как тяжело Майк переживал, что его выдернули от друзей в старой школе, и как сильно возненавидел новую.

Как по мне, в школе лучше быть коротышкой, так на тебя смотрят сверху вниз (каламбур) и меньше задирают. Но травля существует в большинстве школ, и наша не была исключением. Ничего ужасного не происходило, но того, что происходило, было достаточно, чтобы привить мне неприязнь к любому насилию. Я постоянно испытывал давление со стороны сверстников и ненавидел это чувство. Я сидел на уроке физики и тоскливо смотрел в окно северного корпуса школы, изо всей силы стараясь не замечать происходящее на уроке, а где-то там, за холмом и полем, был мой дом. Как я хотел оказаться там! Оказаться там и играть с Майком.

Можно предположить, что, пойди мы в местную, а не католическую школу, знай мы больше детей своего возраста в деревне, не превратись Мэнди в девочку-подростка с менструациями и свойственными всем девочкам-подросткам занятиями, может быть, мы с Майком не стали бы так близки. Я даже могу представить, что был бы сыт по горло необходимостью возиться с младшим братом («присматривать за ним»). Но получилось по-другому, и теперь я благодарен за все это. Я благодарен за то, что рос, зная очень ограниченный круг людей, что ходил в дерьмовую школу и что Мэнди повзрослела раньше нас. Потому что за все это я получил брата.

Как только Майк подрос, мы стали много времени проводить вне дома. Мы шли на улицу при первой возможности, играли, гоняли на велосипедах и лазили по деревьям. Нашим домом стал наш собственный холм, с которого можно было увидеть все – от Уирелла и Ливерпуля до побережья. Он был крутым (особенно для детских велосипедов), и съехав с него, можно было попасть куда угодно.

Не знаю, смущала ли Майка когда-нибудь наша разница в возрасте, но вскоре он добился того, что она вообще перестала быть заметна. То ли он так отчаянно стремился сравняться со мной, то ли изначально был лишен страха. Физически я какое-то время превосходил его, но даже когда он проигрывал в росте (учитывая, что я и сам не был великаном), в азарте я не мог с ним сравниться. Особым шиком было скатиться на велосипеде с нашего холма без тормозов. Ага, вот именно! Помните ослика? Я съеживался над рулем, снижая скорость до той, которая меня не пугала, а он ракетой срывался вниз и не тормозил, пока со звучным грохотом не врезался в забор пастбища.

Еще было озеро. Вокруг располагались свинцовые рудники, и вода была очень грязной от рудниковых отходов. Мы проверяли свою меткость, кидая в него камни и стараясь попасть в определенную цель. Это как раз то, в чем я недолго был лучше, благодаря возрасту и большей силе. Но чем менее существенной делалась наша разница в возрасте, тем более соревновательными становились наши отношения. Майку обязательно надо было забраться на дерево выше, чем я (выше, чем я считал благоразумным пытаться залезть). Прошли годы, и со временем Майк вывел правило: не считается, что он влез на дерево, если его голова не достает до самого верхнего листа.

И все-таки каким-то образом он ни разу не упал. С ним не случалось ничего плохого. Ну царапины были конечно – тут ссадина, там синяк, но кости он никогда не ломал. И все у нас превращалось в состязание. Кто забросит дальше? Кто залезет выше? Кто засолит и испечет самый жесткий каштан победителя[5]? Кто быстрей на велосипеде? Кто дольше проедет на одном колесе? Я неплохо исполнял этот трюк на своем «Тамагавке»[6] (это, считайте, «Чоппер»[7], только дешевле), но сравниться с ним не мог. Ему хватало смелости ехать быстрее. Смелости лезть выше. Смелости добиваться. С возрастом мы становились все ближе и ближе и все больше и больше состязались. И в большинстве случаев Майк выигрывал.

В детстве я страдал астмой и странной аллергией – на лошадей всех мастей. Не самые удачные заболевания для жизни на ферме. У Майка было то же самое, но проявлялось куда менее заметно, чем у меня. Вообще, оба мы в детстве были достаточно здоровыми, но в возрасте около десяти лет Майк однажды серьезно заболел – было подозрение на менингит.

Самое плохое, что ему пришлось брать пункцию спинного мозга, чтобы сделать тест на вирусный менингит. Помню, как я сидел в приемном покое местной больницы… ну, то есть это так называлось. На самом деле, больница больше была похожа на обыкновенный дом. Я, конечно, верю, что все там были весьма квалифицированными и прекрасными специалистами, но в соседней комнате Майк так кричал от боли, что можно было подумать, будто у него берет пункцию практикантка, которая наспех прочла нужный параграф в учебнике только сегодня утром и теперь мучается попытками хоть как-то выполнить эту процедуру. В голосе Майка слышался ужас, и память об этих событиях потом преследовала нас обоих.

Как выяснилось, с ним было все в порядке. Это не был вирусный менингит. У Майка не нашли ничего такого, с чем не могут справиться старые добрые антибиотики. Зато он получил фобию на всю жизнь и не переносил уколов.

И так он не болел ничем существенным до ноября 2010 года. А в тридцать пять Майк, который до этого за всю жизнь был нездоров не больше одного дня, вдруг заболел. Дня четыре у него был жар и пошла сыпь, к чему добавились обычные симптомы гриппа. Выздоравливал он долго и, учитывая его всегда прекрасное здоровье, это казалось странным, но никто бы не мог подумать, что это изменит всю его жизнь.

Спустя месяц Майк стал чувствовать странную судорогу в икроножной мышце левой ноги. Он рассказал мне, но я опять не придал этому значения. У всех бывали когда-то судороги. Растяни лодыжку, подожди немного и увидишь. Говорят, что причиной часто становятся физические упражнения, но хотя Майк вел очень активный образ жизни, судорога не была похожа на ту, которую можно получить, перетрудив ногу. Достаточно было простого прикосновения к его стопе или малейшего сжатия пальцев ноги, как мышца начинала дергаться, и это не проходило. А если проходило, то потом начиналось снова. И всегда в одном месте.

Так продолжалось несколько месяцев, и со временем это стало причинять Майку серьезные неудобства. Но он по-прежнему не беспокоился, только стал думать, не может ли это быть связано с его ноябрьской болезнью, и наконец сходил к врачу. Тот, как я припоминаю, дал ему что-то вроде мышечного релаксанта и отправил восвояси.

Релаксанты не помогли. Судороги продолжались полгода, как и визиты к врачам, которые просто выписывали очередной медикамент, а потом появились другие симптомы, на этот раз в руках. Ему стало казаться, что они слабеют. Но и после этого, как бы трагично это теперь ни звучало, мы оба не слишком встревожились. То есть, я, например, тоже чувствую, что мои руки стали слабее, чем были прежде. Я постоянно играю в Candy Crash и уверен, что уже заработал на этом артрит большого пальца. Но это жизнь, что поделать! Я не говорю: «Боже, что это со мной?» – и никогда не стану сокрушаться по этому поводу.

И оба мы даже представить себе не могли, что через четыре года Майк уйдет навсегда.

Chief Rocka

[8]

Я слышу свое имя.

«Брат Майка, Ройд, скажет несколько слов». Это Мэри, распорядительница на похоронах. Ее слова обволакивают меня, они звучат нечетко, как далекое эхо.

Майк умер. Только что я помог донести его гроб до крематория под рэп Chief Rocka из альбома Lords of the Underground. Какая песня! Ее нашли наши друзья. Я видел, как несколько голов кивали в такт и на грустных лицах появлялась невольная улыбка. Все мы потеряли нашего главаря, главного для нас человека.

«Несколько слов». Как я смогу проститься с Майком в нескольких словах? К тому же я вряд ли способен выдавить из себя даже одно.

Я приближаюсь к кафедре, надо подняться на несколько ступенек. Сейчас. Это надо сделать прямо сейчас. Тишина, висящая в воздухе, как саван, угнетает, и я чувствую на себе взгляды всех присутствующих, но сам не в силах посмотреть ни на кого. Я чувствую, что все уже знают, – это будет более чем ужасно. Возьми себя в руки, Ройд, здесь сотни людей, которые хотят тебя услышать. Возьми себя в руки.

Скрипит стул. Кто-то шмыгает носом. Гулким эхом отдается чей-то приглушенный кашель. Это надо сделать прямо сейчас. Соберись. Это важно. Очень важно. Я просто хочу, чтобы это кончилось. Я хочу нарушить эту гнетущую тишину.

Я нахожу первую ступеньку и поднимаю ногу с таким усилием, как будто выдергиваю ее из болота. Осталась вторая ступенька.

Это надо сделать прямо сейчас.

Я выставляю вперед вторую ногу, промахиваюсь мимо ступеньки. Бум. Падаю. Меня несет вперед и вниз. Я спотыкаюсь об оставшиеся ступеньки бьюсь головой о край кафедры. В тишине разносится гул от удара.

Я лежу там, спрятанный от посторонних глаз, и как-то обостренно чувствую наступившую тишину. Никто не знает, что делать и что думать.

Я это сделал.

Помню, как Майк позвонил своему лучшему другу и попросил заехать к нему.

«Сегодня не могу, Майк, – услышал я Али по громкой связи. – Завтра заеду».

Майк ухмыльнулся мне и поднес телефон ближе ко рту: «Э… дружище, я тут умираю. Лучше бы сегодня». Юмор был его способом избегать невыносимо страшного осознания того, через что ему придется пройти.

Мы с Майком никогда не говорили о его смерти. Ни разу с того дня, когда узнали, что у него болезнь моторных нейронов. Так что мы ничего не планировали для похорон. Майк не оставил никаких распоряжений, никаких экстравагантных просьб или списка музыкальных произведений. Нет, Майк был весь о том, чтобы жить, хотя больше не мог этого. Он умер в 10:20 утра 28 января 2015 года, и для нас все кончилось. Мы хорошо знали его и знали, чего он хотел бы.

В крематории нашлось временное окно только через две недели, вероятно, из-за праздников, так что нам предложили провести похороны двенадцатого или пятнадцатого февраля. Тут и думать было не о чем. Тринадцатого у Майка был день рождения, ему должно было исполниться сорок. Мы не хотели, чтобы Майка похоронили в сорок лет при том, что умер он в тридцать девять, это было бы как-то странно, так что мы сразу выбрали более раннюю дату.

Две недели пролетели быстро. В оцепенении. Много всего надо было организовать, и мы это делали, находясь в эмоциональном вакууме. Мы заказали элегантный плетеный гроб, выбрали цветы, музыку, место проведения церемонии, и я даже попытался поднести ручку к бумаге и написать прощальную речь для проводов брата.

И все мы написали ему письма, которые положили в гроб вместе с листиком, сорванным мною с дерева над домиком Бильбо в Хоббитоне в Новой Зеландии, когда мы с Майком туда ездили. И кусочек драконьего золота. Да, да, настоящее золото дракона. Ладно, давайте я объясню. В ту же поездку мы побывали на съемочной площадке «Хоббита», он как раз тогда снимался. Мне повезло быть причастным к съемкам фильмов «Властелин Колец», поэтому я уже встречался с Питером Джексоном, но для Майка все это было в новинку, и он был в восторге. После встречи с Питером, мы наткнулись на моего близкого друга Джеда Брофи – он снимался в роли гнома Нори. В какой-то момент Джед спросил Питера, насколько ему следует оставаться «в образе» на площадке.

«Ну смотри, Нори – вор», – произнес с мягким новозеландским акцентом Питер, – вот и будь вором. Но, если что украдешь, кради прямо у меня из-под носа и так, чтобы я не заметил».

Джед вручил мне кусочек золота из сокровищ дракона Смауга, один из тех многих, что ему благополучно удалось стащить. Он и отправился в гроб Майка.

За несколько дней до похорон девушка Майка, Лаура, отдала мне листок бумаги. Лаура перед болезнью Майка была с ним всего один год и осталась рядом, когда многие другие на ее месте сбежали бы не раздумывая. По-моему, Лаура просто ангел.

«Майк хотел передать тебе это», – сказала она.

Это было первое задание из списка предсмертных желаний, составленного Майком. Я знал о списке, но понятия не имел, что там. Он начал писать его, когда узнал, что болен, и поначалу записывал то, что хочет сделать, прежде чем… Ну вы понимаете. Он хотел, чтобы мы вдвоем вернулись в Новую Зеландию, и именно там, как он решил, я должен был выполнить большинство заданий и попробовать себя в том, что он уже физически не сможет испытать.

Но особенность БМН (болезни моторных нейронов) в том, что она не мешкает. Она развивается стремительно и неустанно с единственным возможным финалом. Так что, когда стало понятно, что Майк путешествовать уже не сможет, мы решили, что я сделаю это один.

И он хотел, чтобы это стало фильмом.

«Снимай это, Ройд, – сказал он мне. – Сделай из этого фильм».

Список стал его завещанием, и я должен был исполнить его последнюю волю. Для документального фильма нужны были деньги и команда, фильм надо было снять, смонтировать и выпустить. Этот проект был дорог Майку, и совсем не потому, что он хотел продолжить жить после смерти, не из тщеславия или чтобы встряхнуть меня после его ухода. Нет, идея родилась из всего, что ему пришлось пережить с БМН, из опыта невыразимого ужаса и одиночества. Фильм был задуман как способ привлечь внимание к этому заболеванию, повысить осведомленность о нем и заставить врачей, не замечающих эту беду или относящихся к ней пренебрежительно, осознать, в каком положении ты оказываешься перед лицом самых неутешительных прогнозов. Все это было для того, чтобы найти какой-то способ оказать необходимую помощь и поддержку другим страдальцам и их семьям.

Я сделал бы все что угодно, если об этом попросил Майк. Я знал про список и мог только воображать, какие ужасы там для меня припасены, но был полон решимости как-нибудь все это выполнить. Не мог я его подвести. И кроме всего прочего, я скучал по голосу Майка, а чтение списка было возможностью еще раз его услышать.

Но накануне похорон Майка я думал не об этом.

Увидим ли мы Майка в гробу, зависело от нас, и я обсуждал сам с собой, хочу ли я этого. Возможно ли, что мне это нужно. Ведь я в последний раз видел его лицо, когда пытался закрыть ему глаза после того, как отключил аппарат искусственного дыхания. Если я увижу его почившим в мире, это, может быть, вытеснит образ, который до сих пор стоит у меня перед глазами, даст мне чувство завершенности. Но я решил по-другому. Еще за год до смерти Майк просто не был способен спокойно полеживать где-нибудь, если не считать времени, когда он спал в кровати. Мне казалось неправильным видеть его лежащим в гробу. В этом не было никакого смысла. Это был бы уже не Майк. А может, я и не хотел завершенности. Может, мне была нужна боль.

Так получилось, что у нас было две церемонии похорон Майка. Первая – утром в зале прощания похоронного бюро. Пришла вся семья – мама, папа, Мэнди и ее дети Джейкоб и Меган, Стори, сын Майка Эден и другие члены нашей большой семьи. Когда я увидел гроб Майка, я не мог больше держаться. Я потерял контроль над словами, которые вылетали из моего рта, и почти потерял сознание. И рыдал. Неудержимо. Это случилось. Я не мог ничего с этим поделать, и никто не мог. Я не видел Майка с тех пор, как он умер. Я стоял сзади на ослабших ногах. Чувствовал, что горе каждого из нас по отдельности усиливает горе всех остальных.

Это была прекрасная служба. Стильный и элегантный гроб Майка. Изысканные цветы. Младшие члены семьи смогли излить свое горе и получить поддержку, свободно ходя по залу. Джейкоб и Эден утешали друг друга, пока Меган раздавала белые розы. Стори прочел «Последнюю песню Бильбо». Это было душевное прощание для близких. Но больше всего меня тронули даже не слезы отца – я никогда раньше не видел его плачущим, но теперь это было естественным, – нет, больше всего меня растрогал Крис, муж Мэнди, заливающийся слезами. Каким-то образом это затронуло всех. Зал был наполнен утратой и душевной скорбью.

Потом мы собрались у Майка. Казалось нереальным быть там разодетыми как при параде, в слезах и без Майка. Прибыл катафалк, и мы поплелись следом за ним, как оглушенные, в неестественной тишине, на вторые похороны в крематорий. Я понятия не имел, сколько народу ожидает там Майка и нас. Может, десять человек? Может, сто?

Боже! Огромная толпа уже собралась снаружи, ожидая в торжественной тишине своего Шефа Рокку. Мы вышли из машины и на какую-то минуту возникло нелепое «мы и они», мне стало неловко, и я подошел к ним. Там было много моих друзей и друзей Майка, и все они смущенно на меня смотрели, не зная, что сказать или сделать. Помню, там был шотландец Али, наш с Майком друг, я его сто лет не видел. Стоило мне увидеть его лицо, как я сразу вспомнил его тогда, до всего случившегося, развлекающегося на вечеринках, выпивающего и наслаждающегося жизнью с нами – со мной и Майком. Это меня сломило. Я шагнул в его распахнутые объятия, ухватился за него и зарыдал.

Потом всех пригласили внутрь. Члены семьи вошли последними, и гроб Майка водрузили на каталку. Мы торжественно ввезли его в крематорий. Папа шел первым, потом мы со Стори, Эдан, Лаура, Крис, Джейкоб и лучший друг Майка Али.

И из колонок зазвучал Chief Rocka…

Сидя в первом ряду я нащупал в кармане листок с моей речью. И еще один.

Первое желание из списка.

Я прочел эти слова, слова Майка.

«1. Выход на похоронах. Пожалуйста, сваляй дурака перед тем, как начнешь говорить. Споткнись – и как можно драматичней. Рассмеши их всех за меня и разряди обстановку».

Отлично.

Я отдираю себя от пола. Не то чтобы я сильно ушибся, но выход получился даже более зрелищным, чем я предполагал. Я по-настоящему потерял равновесие. Работаем по Станиславскому. Пожалуйста, Майк.

Все вокруг замерло. Я оглядываюсь. Большинство опускают глаза, не решаясь даже посмотреть на меня. Все они думают: «Ройд только что попал в неописуемо неловкую ситуацию». Я чувствую, что они разделяют мою боль. В воздухе повисла паника, все эти скорбящие люди замерли в нерешительности – не должно ли им податься вперед и как-то оказать мне поддержку. Папу и Стори я, к счастью, предупредил заранее.

«Вы в порядке?» – Мэри кидается ко мне откуда-то сбоку, протягивая руки, чтобы меня поднять. Но я уже встал. Я твердо стою на ногах и неожиданно чувствую себя уверенным, знающим, что я делаю. Возможно, даже вернувшим контроль.

Я жестом останавливаю ее и робко, виновато улыбаюсь. Потом оглядываюсь на всех остальных, молча успокаивая их. Я в порядке. Я нормально. И я – это я. Я использую эту минуту по полной. Каким-то образом Майку удалось сделать из меня актера именно тогда, когда я был в шаге от того, чтобы горе полностью лишило меня дара речи. Я медленно лезу в карман пиджака и вытаскиваю свою речь. Разворачиваю листок и удобно устраиваюсь за кафедрой, прежде чем еще раз взглянуть на взволнованные лица. Наконец я достаю еще один листок, тот, на котором крупными буквами, так, что все могут прочесть, написано «СПОТКНИСЬ», и высоко поднимаю его перед собой.

«Это то, чего хотел от меня Майк», – произношу я с глубоким вздохом облегчения.

Секунда полной тишины, чтобы осмыслить мои слова, – и весь зал взрывается смехом вместе со мной.

Спасибо, Майк. Без этого, без того, чтобы сначала выставить себя полным дураком, я просто не смог бы сейчас стоять здесь и говорить то, что я хочу сказать. Это только благодаря тебе. И спасибо, что всех рассмешил. Что объединил нас. Из могилы. Я понял, – ты ушел, но мы здесь для того, чтобы вспомнить твою жизнь, а не смерть.

Что дальше?

Прах и стринги

Я лучше выгляжу в одежде, чем голым. Именно это заботит меня сейчас больше, чем тот факт, что я на склоне заснеженной горы и здесь ниже нуля. Почему я не ходил в спортзал, как собирался? Я бы не прочь иметь такую внешность, как у Брэда Питта в «Бойцовском клубе», но моя-то от нее уж точно очень далека.

Я догадывался, что одним из заданий списка желаний будет частично обнажить свою плоть, но необязательно же было так сразу! Я совершенно не в восторге от этого. Мы с Майком даже никогда не переодевались в одной комнате, и это позволяло каждому сохранять в душе уверенность, что его тело лучше. Мне нечасто случалось раздеваться, даже чтобы прыгнуть в бассейн. Да, признаю – это чистое самолюбие, ничего больше. Не то чтоб я был таким пугалом, но теперь, когда друзья снимают фильм с мои участием, мне очень хочется, чтобы кто-нибудь в конце концов посмотрел его и сказал: «Ого, какая фигура – мне бы такую!»

Так что я преисполнен твердого намерения пойти в спортзал, но также предрасположен к лени. Самолюбие и лень – неудачное сочетание. Я потратил кучу времени, распределяя всех по местам, чтобы это снять. Снять мое ужасное тело. И да, здесь дико холодно. Подарок в студию!

Надо объяснить. Я нахожусь в Авориаз[9], во французских Альпах, на склоне со сноубордом, в ботинках и куртке. И на мне больше ничего нет, кроме обтягивающих стрингов леопардовой расцветки. Еще (вероятно, как сомнительный способ сохранить мою анонимность) темные очки и милая ковбойская шляпка ядовито-розового цвета. Ах да, еще пушистые наручники, пристегнутые к запястью.

Я знал, что одно из заданий надо будет выполнить здесь, в Авориаз, и знал, что это будет что-то ужасное. Я не ждал чего-то вроде: «Давай, Ройд, проведи прекрасный день на сноуборде и, может быть, ты даже научишься новому трюку». Конечно нет. Но стринги? Серьезно?

Вот как Майк меня подставил. Спасибо, Майк.

Мы с Майком оба обожали сноуборд лет с двадцати. У нас был один друг в Честере, его звали Клегги; он построил у себя в саду позади дома небольшой трап. Там мы оттачивали свои навыки. Ну то есть, Майк оттачивал. Майк – это Майк, ему всегда надо было сделать олли[10] как можно выше и прыгнуть как можно дальше. Я никогда не умел запрыгнуть на скейтборде на пандус. У меня кишка была тонка на такое, я не такой решительный, как Майк. Каждый раз, если я пытался сделать что-то в этом роде, расплачивался своими лодыжками. Потому что нервничал. Майк всегда бесстрашно взмывал вверх и максимум мог набить синяк-другой или поцарапаться.

В детстве, когда выпадал снег, мы бежали на улицу кататься на санках. Местность вокруг нашего дома была холмистая. Мы скатывались, прыгали и делали простые трюки. Майк первым купил сноуборд. Впервые в жизни встав на сноуборд, он уже так твердо стоял на нем, словно ничего естественнее и не придумаешь, и с легкостью съезжал с холма. Я, конечно, не стал. Казалось безумием прикрепить свои ноги к этой злосчастной доске и, чудом удерживаясь на ней, съехать со снежного склона.

Но прошли годы, и я к этому пришел. Моя уверенность возросла, и я полюбил этот вид спорта. Я стал ездить кататься на сноуборде с группой друзей, и мы лет пятнадцать катались каждый год. Первые несколько раз мы ездили в Шамони во Франции, но потом переключились на Авориаз. Хороший и дешевый вариант: простой готовый тур включает в себя перелет из Манчестера в Женеву, трансфер на курорт и размещение с самостоятельным питанием. Что еще нужно? Только это и снег, а его-то здесь всегда хватало с избытком.

Я долгое время не ездил сюда с Майком. Он иногда катался со своими друзьями, но не был в Авориаз со мной. И, когда показалось, что его странные судороги кончились, я предложил объединить усилия и устроить здесь большой отпуск.

Авориаз великолепен. В городе запрещен любой транспорт, кроме саней с лошадьми и странных снегоходов. Центр города небольшой, в нем множество баров и, будучи завсегдатаем, я знал здесь все стоящие места. Нас было десять человек и, едва заселившись, мы отправились по барам. В этом месте есть что-то необыкновенное. В каждом из нас оно пробуждает пьяницу. И двух часов не прошло, как мы все были в стельку. Майк, всегда очень щедрый, кажется, угостил всех, кто был в баре. Мы пытались побить его рекорды, и это приводило к еще большему пьянству, когда пиво и шоты, ерш и Ферне-Бранка (ну и гадость, по вкусу как лекарство) лились, казалось, нескончаемым потоком.

Наконец мы решили отправиться в клуб поблизости. Некоторые из нашей компании сочли, что с них хватит, и поползли домой. Вероятно, это было мудрое решение, но нам – остальным – было слишком весело. Мы продолжили пить, танцевать и смеяться. Под конец Майк оказался танцующим рядом с девушкой. Видимо, он слишком к ней приблизился, потому что ее парень возмутился и втиснулся между ними. Майку, уже изрядно выпившему, такое проявление мужского превосходства показалось забавным. В то время никому и в голову бы не пришло, что он может быть так серьезно болен, но, мне кажется, все мы чувствовали, что что-то не так. В нашей группе сложилась негласная привычка опекать его. Так что, когда его друзья Али и Ловкач заметили, что происходит, они встали и влезли между ним и тем парнем.

Майк не придал этому значения и направился к бару, но Ловкач чем-то привлек внимание французских вышибал. Они решили его выставить. Ловкач – парень небольшого роста, а эти двое вышибал были огромными, так что ничем хорошим это кончиться не могло. Короче говоря (и учитывая, что для длинного рассказа моя память была слишком затуманена алкоголем), кончилось все тем, что все мы оказались на заснеженной улице, где пытались спасти Ловкача от избиения. Не все мы. Майк и мой друг Энди все еще были в баре. Наконец мне удалось убедить вышибал пустить меня в бар, по-быстрому забрать наши вещи и оставшихся товарищей. Я обнаружил Майка и Энди у барной стойки с длинной чередой шотов. «Там небольшие неприятности, – объяснил я. – Нам надо уходить».

«Но мы же только взяли эти шоты», – ухмыльнулся в ответ Майк. Они с Энди посмотрели друг на друга и продолжили глушить ерш – по пять шотов на каждого. А все знают, что этого ни в коем случае нельзя делать перед тем, как выйти на мороз.

Мы плелись назад к нашему жилью, проваливаясь в глубокий снег, и было понятно, что Майк пьян в стельку.

«Меня стошнит», – стонал он. Потом: «Я не могу». И наконец: «Мне надо проблеваться».

Тогда Энди забрался Майку на спину и попытался запихнуть ему в рот пальцы. «Это поможет», – смеялся он.

А это все был только первый вечер.

На следующий день, когда мы добрались до склонов, было великолепно. Потрясающая погода. Я кайфовал от того, что могу показать Майку места, которые знаю и которые что-то для меня значат. То же чувство было у меня, когда позже в том же году мы съездили вместе в Новую Зеландию.

Мы с Майком немного по-разному относились к сноуборду. Для него главным было иметь хорошее снаряжение. Майк и Ловкач ожесточенно состязались в этом аспекте. У Майка была с собой та потрясающая доска, которую он купил специально для этой поездки. А здесь с ним оказался я. У меня было несколько подержанных досок, которые я одолжил у приятеля, и мне этого было совершенно достаточно. Привяжи к ногам обычную деревянную доску, и большой разницы не будет. Просто Майк из сноуборда… да, пожалуй, из всего стремился извлечь максимум экстрима, а я предпочитаю получать удовольствие от путешествия вниз по склону. Я люблю останавливаться и любоваться прекрасными видами, может, даже скрутить сигарету или глотнуть из фляжки домашнего джина на черносливе. Разумеется, я могу сделать какой-нибудь маленький (я имею в виду крошечный) трюк на небольшой возвышенности, если найду таковую на склоне, но шикарное оборудование мне для этого точно не нужно. Было бы совершенно бессмысленно расходовать его на меня.

Это совсем не означает, что мы с Майком не соревновались. Мы соревновались. Всегда. Неписанное (но твердо устоявшееся) правило гласит, что, если кто-то перед тобой свалился на склоне, твой святой долг подобраться к нему как можно ближе и остановиться настолько резко, насколько это в человеческих силах, чтобы его обдало мелким снегом.

В тот отпуск Майк много раз кончал спуск на пятой точке, а я неуклонно высыпал на него половину всего имеющегося на горе снега. Недолгое время я упивался тем, что в кои-то веки оказался в чем-то лучше, чем он. Что тут удивительного, учитывая, что он катался меньше меня? Однажды Майк спустился со склона последним из всей компании, и казалось, ему было трудно встать на ноги.

– Хочешь, я спущусь, чтобы тебе помочь? – насмешливо заорал я снизу, наслаждаясь моментом. В ответ раздалось раздраженное:

– Нет, нет. Я в порядке».

Прошло еще немного времени, но фигура Майка, прорезающаяся сквозь снег, так и не появилась.

– Уверен, что не хочешь попросить меня о помощи? – крикнул я.

– Нет, все в порядке.

Мы подождали.

– Майк?

– Спускаюсь.

Мы подождали.

– Майк, помощь нужна?

– Нет!

Мы подождали еще.

– Какого лешего? Спускайся! – заорал я, и мы услышали на ледяном склоне хохот Майка, прежде чем увидели самого Майка на его доске.

Коварство сноуборда, кто не знает, в том, что иногда ты никак не можешь встать на ноги. Это определенная техника, она требует навыка и некоторых усилий. Чтобы подняться со своей пятой точки, ты вытягиваешь вперед руки, толкаешься одновременно руками и ногами и при этом стараешься сохранить баланс и не оказаться в итоге опять на заднице. Полезно, если при этом у тебя нет старшего брата, который съезжает на тебя сверху и обдает тебя мелким снегом.

Майк был расстроен. Ему стало трудно вставать после падения. Наконец я понял, что необходимо проявить чуткость и отказаться от неписанного правила про мелкий снег. Это было забавно первые несколько раз, но скоро перестало быть смешным. Вместо этого я стал помогать Майку. Ну то есть пытался предложить помощь. Яростно независимый, как всегда, он отталкивал меня и стремился все делать сам. Никогда раньше ему не была нужна моя помощь.

«Я могу, – говорил он. И в другой раз: – Я в порядке. Мне просто надо…»

Но потом он неохотно сдавался и позволял мне помочь.

Майк слабел, хотя тогда нам так не казалось. Нам казалось, что он просто засиделся без тренировок. Мы думали, что, если бы было можно пробыть тут подольше, он бы все наверстал и катался бы лучше нас всех. Под конец отпуска он стал охотней принимать нашу помощь, но чувства «со мной что-то не так» у него никогда не было. Это его расстраивало, а не волновало, и он хорошо себя чувствовал вечерами, когда мы пробирались сквозь глубокий снег на улицах Авориаза к бару, чтобы опять напиться до беспамятства.

Однажды утром мы с моими друзьями вышли пораньше, и планировалось, что с Майком и его друзьями мы свяжемся в обед. Авориаз – огромный горнолыжный курорт, один из самых больших в мире. Мы с друзьями побывали там раз десять и все равно каждый раз находили трассы, которых не видели раньше. Так что шансы, что мы с Майком случайно наткнемся друг на друга, были крайне малы.

Мы катались все утро и заметили подъемник, на котором не поднимались ни разу за десять лет, в той части ущелья, на которой мы ни разу не были. В предвкушении приключения мы забрались на подъемник и стали подниматься навстречу еще неоткрытому снегу. Это было долгое и медленное восхождение над дорогой вдоль большого лесного массива на отвесной скале справа. Наша любимая трасса, по которой мы спускались обычно, была слева от нас.

И тут я услышал что-то, чего никак не ожидал услышать. Звук пробился ко мне справа, оттуда, где были деревья. Смех Майка. Сначала он звучал слабо, так что я засомневался, но потом мне стало ясно как божий день – это хохот Майка.

«Майк!» – закричал я. И он отозвался.

Оказалось, что они случайно выбрали тот же подъемник, поднявшись, устремились в противоположную от трассы сторону и съехали в лес. В нетронутый, глубокий, рассыпчатый снег. Поднявшись наверх, мы увидели их след и нашли их на поляне в лесу. Место было красивое, как картинка, и глубокий нетронутый снег вокруг. Просто не представляю, как Майку с его друзьями удалось наткнуться на такое в свой первый же приезд в Авориаз.

Но то, что мы встретили их в тот день, было вообще невероятно. Даже если бы я позвонил ему, и он дал бы мне точное направление, я бы его там не нашел. Только его смех привел меня туда. Вышло солнце, и небо было ярко-голубым. Мы тусовались, валяли дурака, делали трюки и пили мой черносливовый джин.

Во время болезни Майка мы мысленно цеплялись за этот день. Хотя физически ему пришлось нелегко, именно благодаря нашей поездке в Авориаз его сноуборд продолжал стоять у стены его дома, когда сам он уже сидел в инвалидном кресле. Это давало ему надежду до самого последнего дня. Он смотрел на свою доску и убеждал себя, что однажды опять встанет на нее, вернется со мной в то место, и мы проведем такой же замечательный день.

Он так и не вернулся.

Вчера у меня была «минута с Майком», и это – истинная причина, почему я хотел вернуться сюда, в Авориаз. Я здесь с друзьями, которые были тогда в нашей компании вместе с Майком. Вчера мы все отправились в горы в то секретное место и развеяли часть праха Майка. Мы пускали по кругу фляжку с черносливовым джином и вспоминали прекрасный день, который провели тут все вместе. Ожидаемо, найти то самое место было непросто. Снег всегда идет по-разному. Но мы нашли. И оно было точно таким, как я его запомнил.

У меня было несколько маленьких урн с прахом Майка. Я заказал их из Америки, и распорядитель похорон поместил в них немного его праха. Не так много мест были значимы для Майка, и я хочу быть уверен, что он туда вернется. Вот теперь он вернулся в Авориаз со мной. С нами. Он здесь, но он не здесь.

Ладно, ладно! Я прекрасно знаю, что все вы только и ждете, когда я скину куртку и продемонстрирую потрясающие леопардовые стринги и свое ужасающее тело. Я и так ловлю веселые взгляды и смешки из-за одной только розовой ковбойской шляпы, и мысль о том, чтобы раздеться почти догола, меня крайне не радует. Вы сейчас подумаете, что я мог бы по крайней мере одолжить супер-пупер-невероятную доску Майка, доску, с которой он не расставался и которой вдохновлялся, – уж она в миллион раз лучше моей дрянной старой деревяшки. Я как-то ездил в Авориаз, когда он был болен, и у меня тогда мелькнула мысль, что он, может быть, окажется не против, чтобы я ее опробовал.

«Я мог бы взять твою доску», – сказал я неуверенно. И услышал ожидаемый ответ: «Ни в коем случае. Ты ее сломаешь».

Это было, как если бы он сказал, что не может мне ее доверить. Что она слишком хороша для меня. Что он один может справиться с таким невероятно сложным снаряжением. «Катайся на своей деревяшке, Ройд», – мог бы еще добавить.

Я тяну время. Холодно, а вокруг люди. Люди с глазами. Люди, которые сейчас увидят меня почти голым. Но я должен. Для Майка. Все, что мне надо помнить: я сделаю что угодно ради Майка. Я не могу этого не сделать.

Я встаю в полный рост и стряхиваю с себя куртку. Склон неслабо заледенел. Если упаду, будет больно. Но болтаться тут без дела тоже смысла нет, так что я начинаю (хоть и медленно) съезжать вниз. А кто сказал, что я должен съехать на полной скорости? Никто, что и к лучшему, так как набрать скорость я просто не в состоянии. Не упади. Не упади. Все смотрят. Не упади. Почему я не ходил в зал? Не упади. НЕ УПАДИ.

И тут вдруг волнение проходит и все делается хорошо. Неважно, что я выгляжу по-дурацки в этих стрингах, что мой зад торчит на всеобщее обозрение на Альпийском морозе. Неважно, что я не Брэд Питт. Я чувствую, как губы сами растягиваются в ухмылке. Совсем неплохо. Ищу глазами камеры. Одна есть. Поворачиваюсь к ней и смещаю вес, рисуя на снегу пологую дугу доской.

«В задницу!» – ликующе кричу я, поворачиваясь к камере задом. Наклоняюсь вперед, чтобы остановиться перед камерой красивым крупным планом.

Выпрямляюсь. Ого, чувство потрясающее! Я чувствую, что освободился. Плевать, что я практически голый и на меня глазеет половина Авориаза. Я это сделал. Споткнуться на похоронах Майка (что было уже давно) – одно, да и в тот день все казалось нереальным. А это… это совсем другое дело. Именно так я буду себя чувствовать, выполняя оставшиеся пункты списка.

И я это сделал. Мне не хотелось. Мне очень-очень не хотелось этого делать. Но все оказалось не так страшно. Я могу выполнить этот список. Что там дальше? Я смогу это сделать. Без проблем.

Ага, ты все время это себе говоришь, Ройд.

Вниз по кроличьей норе

Именно во время поездки в Авориаз Майк понял, что что-то не совсем в порядке. Не то чтобы мы тогда много об этом думали, но возрастающее разочарование Майка от того, что ему трудно вставать на доску, рано или поздно переросло в серьезное беспокойство.

Вернувшись домой, Майк приложил все усилия к тому, чтобы разобраться, отчего его ноги и руки все больше слабеют. Он сходил к своему врачу, и вскоре после этого начались его скитания по бесчисленным медицинским светилам и обследованиям. Казалось, никто из них не мог поставить хоть какой-то вразумительный диагноз и у них не было даже смутной догадки, что может быть причиной подобных симптомов. Вместо этого его гоняли от одного специалиста к другому. Он ходил к врачам: неврологам, психотерапевтам и так далее. Пытался даже обращаться в частные клиники в надежде, что кто-то сможет хотя бы объяснить результаты многочисленных анализов, которые он сдавал.

Одна из многих и многих хреновых вещей, связанных с болезнью моторных нейронов, заключается в том, что нет отдельного анализа, который бы ее определял. Диагноз можно поставить только методом исключения всех остальных возможных недугов и заболеваний, которые подходят под описание. А значит, сделать тонну анализов. Так что мы не только были еще очень далеки от того, чтобы дать состоянию Майка точное определение, мы не рассматривали его действительный диагноз даже как возможность. Как, думаю, и многие, я слышал о БМН только в связи со Стивеном Хокингом. И разумеется, мы даже мысли не допускали, что у Майка может быть то же самое.

Все эти медицинские светила! Кажется, никто даже не попытался проконсультироваться с кем-то еще. Ответов не было, и от этого Майк был уже вне себя. Как, впрочем, и от того, что приходится снова и снова описывать свои симптомы новым людям, которым, казалось, не передали никаких записей из истории его болезни (либо они просто не стали их читать). Как бы то ни было на самом деле, впечатление возникало именно такое. Удрученный, он снова и снова возвращался к своему врачу, и спрашивал, к кому еще сходить, что еще попробовать. Эта система казалась такой неповоротливой. И при всем при этом ему давали такую таблетку, другую таблетку, разные лекарства, которые, как ему говорили, могли бы помочь. Но не помогали.

Майк обратился к интернету, с его легкодоступными и очень сомнительными в плане безопасности методами самодиагностики, и, за неимением никакого профессионального мнения, заподозрил у себя болезнь Лайма.

Либо это, либо такие странные косвенные последствия перенесенного год назад гриппа. А на следующей неделе…

– Я думаю, это может быть рассеянный склероз, – сказал он мне по телефону. Я в это время работал в Лондоне.

– Это не рассеянный склероз, Майк, – сказал я.

– Я думаю, возможно, он. Симптомы те же.

– Это не рассеянный склероз, – повторил я. В голосе Майка был слышен испуг.

Наш хороший друг, фотограф по имени Кит, умер от рассеянного склероза за несколько лет до того. Мы знали не понаслышке, через что он прошел, так что я понимал, что Майку страшно. Я сказал Майку, что даже если это рассеянный склероз (а это не он – я уверен, что у Майка не такие симптомы, как были у Кита), мы с ним справимся. С ним справляются. От него есть хорошее лечение. От него есть лекарства. Не всегда это смертельное заболевание. Я сказал, что все будет хорошо. Даже если это рассеянный склероз (а это не он), Майк получит все существующие от него таблетки. Это будет не раз плюнуть, но он не умрет. «Все будет нормально», – сказал я ему.

Сказать-то сказал, но, думаю, в глубине души я тоже встревожился. И, конечно, в то время я стал более заботлив по отношению к нему, хотя и на подсознательном уровне. Незадолго до этого он приезжал ко мне в Лондон, и мы пошли выпить с друзьями. Обычно Майк стоял у барной стойки, заглатывая шоты (как в Авориазе), пока не напьется в стельку. Теперь же он тихонько сидел в уголке и едва пригубил выпивку. Он чувствовал странную слабость в ногах.

«Я пойду домой с Майком», – сказал я остальным. И – спасибо им за это – они собрались и ушли с нами. Думаю, это было впервые, когда я по-настоящему почувствовал желание защитить его. В Авориазе я помогал ему подняться на ноги, но это было другое. Что-то было не так.

«Мы справимся», – пообещал я ему. Да, мы. Я буду рядом, чтобы его поддержать. Будь он проклят, рассеянный склероз.

Конечно, это не был рассеянный склероз.

Лечащий врач Майка прочел ему вслух письмо от невролога, у которого Майк обследовался. Да, именно так. Просто прочел вслух. Я даже не думаю, что он озаботился прочесть его предварительно самому.

«О, – сказал он с явным удивлением. – Здесь говорится, что у вас болезнь моторных нейронов».

Вот спасибо. Можно было ожидать, что в такой ситуации невролог сообщит диагноз лично или хотя бы напишет письмо самому Майку, а не его лечащему врачу. Или ожидать, что кто-то хорошо подготовленный, возможно, узкий специалист по этому вопросу, захочет преподнести такую новость со всей деликатностью и присутствовать при этом, чтобы ответить на множество неизбежных вопросов. Но нет. Все что получил Майк – неуклюжее и бездумное уведомление, как будто ему между прочим сказали, что завтра возможен дождь.

Майк позвонил мне рассказать новости:

– Еще не подтвердилось, но… в общем… Мне сказали, и я скажу тебе. Погугли, но не загугливайся.

– Моторных чего?

– Не провались в кроличью нору, когда будешь об этом читать, – картинка не из приятных.

Я кинулся к «Гуглу» и стал читать.

Это было ужасно. Ужасно до отчаяния.

Я был сражен. Неужели еще недавно мы думали: «Все что угодно, только не рассеянный склероз»?

Значит, болезнь моторных нейронов.

Майк был в полной жопе, и эта чудовищная реальность меня сразила. Я оцепенел. Вот что это значит. Еще два или три года Майка. Я думал: «Я не хочу этого дерьма. Не хочу этого дерьма в своей жизни, но оно уже в моей жизни. И оно изменит – уже изменило – всю жизнь».

Этот диагноз в одно мгновение разрушил все. Он был правдой, и ничто в моей жизни не готовило меня к тому, что случилось. Я выпал из жизни, был в ужасе, на грани, постоянно был готов расплакаться, злился и просто не мог быть более потерянным.

Думал: «Это должен быть я, я хочу, чтобы это был я» – и эти слова постоянно крутились в моих мыслях. «Это неправда, но я точно не хочу, чтобы это был Майк».

Я сел в поезд, чтобы ехать домой, как в тумане, в вихре разрушающих меня эмоций. Сердце в груди бешено колотилось, а дыхание застревало в горле. Я не верил, что это происходит.

Со мной. С нами.

С моим дорогим, дорогим и прекрасным братом.

Позже в тот же день, 5 апреля 2012 года, в 18:12 вечера мы с Майком вдвоем стояли на подъездной дорожке перед моим домом. Остальные члены семьи – папа, мама, Лаура, Эдан и Стори – только что ушли после необычно сдержанной, очень «английской» светской беседы на удобные темы. Говорили практически обо всем, но только не о слоне в комнате – диагнозе Майка.

Там, на дорожке перед моим домом, мы больше не смогли этого избегать, так что заговорили. О том, как происходящее ужасающе, разрушительно серьезно. О том, что Майк не будет рядом с сыном, чтобы увидеть, как тот превращается во взрослого мужчину; не будет рядом с нами, когда он так нам нужен. Об Авориазе, теперь осознавая, что это никогда не повторится. О том, что болезнь украдет у него все, а его постепенно украдет у нас. Мы оба сломались и перестали контролировать себя. Мы обнялись и дали выход своим чувствам. Плакали навзрыд, изливая свою боль в слезах. Я держал в объятиях своего крутого, прекрасного, верного младшего брата, и мы чувствовали, какой ужас охватывает нас обоих. Это был единственный раз, когда мы открыто признали неизбежный факт. Майк умрет. И это случится скорее раньше, чем позже.

С той минуты я должен был оставаться сильным, хотя в душе я рыдал.

Моэл Фамау

Я на горе. На Моэл Фамау. Это самая высокая точка графства Флиндшир, в котором живу я и жил Майк.

Мы приезжали сюда побездельничать. Если свернешь с основной тропы, найдешь прекрасные места, где можно спрятаться. Мы зарывались в заросли, ждали, когда мимо будут проходить люди, и издавали странные птичьи трели, просто чтобы увидеть их смятение. А потом тихонько хихикали. Это уже не в детстве было. Честно говоря, это было не так давно. А когда мы переставали вести себя как дети, мы лазили по деревьям и искали золото. Майка восхищало валлийское золото, и он считал, что золото возможно найти и здесь, в окрестностях Моэл Фамау. Мы прочесывали ручьи в поисках кварца. Кварц – верный признак золота.

Я сижу под деревом в зеленой куртке Майка. Как всегда. Больше полутора лет я бываю здесь почти каждый день вне зависимости от погоды. Иногда разговариваю с Майком. Иногда просто сижу в тишине. В тех нечастых случаях, когда мне надо было уехать к Мэнди в Манчестер или еще куда-нибудь, я взял за правило приходить сюда перед отъездом, даже если это будет в шесть утра. Иногда я поднимаюсь сюда на пять минут, иногда на полчаса, иногда на несколько часов. Я приношу кофе, завтраки, обеды. Я побывал здесь на рассвете и на закате, утром, днем, вечером и ночью. И я сижу здесь, у дерева, на склоне горы. Иногда мимо места, где я тихонько сижу, проходят люди, но никогда меня не замечают, а я тогда вспоминаю, как мы с Майком изображали птичьи трели. И тихонько хихикаю.

Я на горе.

Потому что здесь развеяна большая часть праха Майка.

Майк очень хотел поехать на Мачу-Пикчу. Добраться туда было его мечтой. Когда он был болен, они с Лаурой смотрели передачу о Мачу-Пикчу по телевизору. Это была та редчайшая ситуация, когда он понимал, что существует что-то, чего он никогда не сделает, место, куда он никогда не попадет.

«Никогда нельзя знать, – сказала Лаура оптимистично. – Может, еще и получится». Но Майк знал, что не получится, и так и сказал. По крайней мере, не в этом физическом воплощении.

Майк не оставил никаких указаний о том, где он хочет, чтобы развеяли его прах, кроме Мачу-Пикчу. Я заказал маленькие урны, потому что знал, что есть и другие места, где он хотел бы быть. Но как семья, мы хотели, чтоб его прах был недалеко от нас, чтоб мы могли посещать это место. Несколько ближе, чем вершина Анд.

Моэл Фамау очевидно подходила больше всего.

Прошло несколько месяцев с похорон. Я забрал прах Майка у распорядителя похорон и некоторое время держал у себя дома, в свободной спальне, что само по себе странно. Мы дождались, пока мама вернется из Оксфорда, а потом собрались все вместе у вершины горы – мама, папа, Эдан, Мэнди и Крис с Джекобом и Меган, Лаура, друг Майка Али, Стори и я. Солнечные лучи пробивались сквозь листву деревьев, когда мы отошли от парковки. Я старался вспомнить лучшее место: место, где мы тусовались с Майком. Я знал, что надо свернуть с основной тропы и пройти по маленькой боковой тропинке примерно треть пути наверх. Мы с Майком пробирались по заросшим тропинкам, по которым никто не ходит. Я хорошо помнил, какой прекрасный вид на ущелье открывается оттуда. Я считал, что это место подойдет лучше всего. Мама и папа оба были уже не в лучшей форме, так что мы шли очень медленно. Мама к тому же находилась на ранней стадии деменции. Я держался рядом с ней, когда заметил тропинку, уходящую в сторону. Я сказал: «Думаю, здесь нам надо свернуть». Стори, Эдан, Джейкоб и Меган к тому времени успели нас обогнать и были, наверно, уже на полпути к вершине. Крис и Али вызвались сходить и привести их назад. Папа шел сзади нас с Лаурой и Мэнди, так что я повел маму по тропинке. Маме этого было достаточно, чтобы разволноваться. Она растерялась, стала спрашивать, куда делись все остальные, и была явно невысокого мнения о моих (сомнительных) организационных способностях.

«Подожди здесь, мама, – терпеливо сказал я. – Я все улажу».

Она нашла подходящее место, чтобы подождать, и села на бревно, а я пошел вперед осмотреться, надеясь найти то самое место. Я был уверен, что надо пройти только немного вперед, и стал пробираться сквозь заросли. Но это оказалось не там. Идти вперед смысла не было.

Я вернулся назад к маме, когда к ней начали подходить остальные. И увидев ее, расслабленно сидящую на бревне на маленькой полянке, я вдруг понял, что мы уже на месте. Мама нашла его. Я так зациклился на образе, который держал в голове, что даже не заметил, как здесь красиво. Место доступное, но в то же время укромное, просто идеальное.

Все мы плакали. Сказали несколько слов. Потом по очереди посыпали немного праха Майка у подножия дерева. Я никогда раньше не развеивал человеческий прах и не ожидал, что это будет так. Я думал, что прах будет похож на маленькое облако пыли, которое тихонько развеется по ветру, что это будет светлый и символический духовный опыт. А на самом деле, держа в руках большую урну с останками Майка, я слышал и чувствовал в своих руках грубое дребезжание несгоревших фрагментов (костей, как я думаю), и они высыпались вместе с пеплом. Кусочки Майка. На мгновение я ужаснулся.

Это казалось так неправильно.

Этот миг прошел, и сквозь слезы мы все вместе попрощались с Майком. Я развеял еще пепел из одной маленькой урны и приклеил рамочку с медной табличкой с именем Майка к прочному камню, который мы положили под деревом.

Мы попрощались с Майком и пошли вниз, все еще исполненные горя, но было уже немного легче.

На следующий день я вернулся на Моэл Фамау. На то же место. И на следующий день. И на следующий. Я приходил сюда каждый день. Это заставляло меня выходить из дома. Заставляло меня выходить из хандры, в которой я находился, из рутины домашней скорби. И еще это сделало меня немного крепче.

Не верю я, что душа возвращается туда, где развеян прах. Я ходил туда не чтобы поговорить с Майком или побыть рядом с ним. Сначала не для этого. Там я находил утешение. Находил покой. Находил избавление. Находил место, подходящее, чтобы спрятать голову в песок и позволить жизни проходить мимо. Это был мой костыль, мое средство ничего не делать, не двигаться.

И только со временем это стало местом, куда я прихожу, чтобы побыть с Майком.

Сегодня я здесь, чтобы попрощаться с Майком. И поблагодарить его. Чтобы избавиться от привычки. Завтра меня здесь не будет, завтра я лечу в Новую Зеландию. Я начну свое путешествие далеко отсюда, далеко от Майка. Но я знаю, что и оно приблизит меня к нему. Да, я наконец завершу исполнение списка желаний, который он мне оставил.

Больше полутора лет. Столько времени понадобилось, чтобы получить зеленый свет на документальный фильм. Я стал уже думать, что этого может никогда не случиться. Продюсеры и финансисты приходили и уходили, обещания легко давались и легко нарушались, мои надежды то росли, то уменьшались, и я чувствовал себя измученным этими бесплодными попытками.

Пытаться собрать деньги на фильм любых масштабов – само по себе душераздирающее мероприятие, дорога, вымощенная бесконечными отказами и разочарованиями; но если еще и тема фильма настолько личная, как в моем случае, то каждая колдобина на этой дороге воспринимается как личная обида, как полный крах. В какой-то момент я стал думать, что поеду в Новую Зеландию сам по себе и, может быть, сниму все на телефон. Но Майк хотел не этого. Он хотел, чтобы все было сделано как следует. И я делал все как следует. А это требовало денег. Не то чтобы очень много, но много больше, чем было у меня. Я все больше злился, расстраивался и разочаровывался из-за своей неспособности собрать деньги на фильм оттого, что я не смогу исполнить желания Майка. Но мы здесь. Наконец. Это происходит на самом деле.

Я скручиваю сигарету, чувствую, как слезы наворачиваются на глаза. Почти пора. Надо уходить. Оставаться здесь, не двигаясь вперед, – плохая привычка. Я застыл, залип в этой стадии горя, из которой не могу выбраться.

Не хочу уходить. Не хочу оставлять Майка. И еще я дико нервничаю. Не представляю, что меня ждет в Новой Зеландии, но там точно будет много всего страшного. Много всего, что выставит меня на посмешище. И еще много всего, что заставит меня против воли столкнуться со своими эмоциями, которые так притуплены сейчас. Но самое главное, я надеюсь, много всего, что вернет мне Майка, хоть на один миг. Не могу передать, как я жажду услышать его голос в тексте списка. Не хочу ехать, но хочу поехать. Все сложно, ясно?

Спасибо, Майк! Спасибо за список желаний! Спасибо, что выдернул меня отсюда, что послал меня в эту жуткую поездку. Спасибо, что оставил мне способ вернуться к тебе.

«Спасибо, Майк», – говорю я вслух. Я встаю и запахиваю потуже куртку, старую зеленую куртку Майка, она охватывает меня, как его объятия. Мне пора спускаться с горы. Надо успеть на поезд в Лондон.

Уходить тяжело. Тяжело избавляться от привычки. Если бы поиск денег для фильма занял на год больше, я бы еще год приходил сюда каждый день. Это тяжело. А ведь еще и за парковку вынь да положь два фунта каждый день!

«Пока, Майк!» – я отворачиваюсь и начинаю спускаться, и у меня текут слезы от радости в предвкушении грядущего путешествия и от горя, что я покидаю это место. Покидаю Майка.

Часть вторая

Туда и обратно

Бегииите!

Сейчас 3:57 утра. Не уверен, что я спал, но если и спал, то урывками. Через несколько часов я встану и отправлюсь в Хитроу, а оттуда в Новую Зеландию через Лос-Анджелес. Это происходит на самом деле.

И я дико нервничаю.

Рассвело, и я выкуриваю утреннюю сигарету с вечно холодным кофе. Солнце вышло, но очевидно, что здесь еще зима. Как бы то ни было, я хотя бы лечу в лето.

Дрю, с которым я познакомился накануне вечером в наших апартаментах возле аэропорта (выглядит милым, хотя ему не мешало бы подстричься), включает камеру. Одной из множества тревог, поднявших меня этой ночью, была тревога о том, каково будет все делать на камеру. До сих пор мы максимум снимали чудачества друг друга на телефон, как в Авориазе. А теперь мы снимаем настоящий фильм, делаем наконец то, чего хотел от меня Майк. А я ведь так и не пошел в зал.

Меня снимали несколько раз, но я всегда тщательно готовился к этому, будь то интервью в студии, конференция или речь для прессы, как во время премьер «Властелина Колец» и «Хоббита». Ты знаешь, когда это будет, знаешь заранее, какие вопросы тебе могут задать, и знаешь, что это продлится недолго. В темноте бессонной прошлой ночи я представлял себе, каково это, когда тебе навязчиво и не по делу тыкают в лицо камеру – вот эту самую камеру. Но все оказалось не так страшно. Это всего лишь Дрю, этот бородатый паренек. Какая разница, что он делает? Я просто помахал ему, чего он от меня, может быть, и не ждал, но скажем честно – меня переполняет волнение в ожидании возвращения в Новую Зеландию.

С другой стороны, ему нужно не так много установочных кадров. Список желаний все равно не начнется, пока мы туда не доберемся. Эй, и как я сажусь в такси тоже надо снять, ты что не снимаешь?

Вот и Хитроу. Я смотрю на телефон. Поездка заняла сорок минут, а кажется, пролетела за две. Мы выгружаем багаж и все принадлежности для съемок и идем в терминал 2. Сняли еще несколько бессмысленных установочных кадров и как я иду.

Меня проводят в зону регистрации. Там довольно тихо, ни толпы, ни очередей. Я подхожу и вижу – кто-то знакомый. Рокси. Какова была вероятность? Кидаюсь к ней и заключаю ее в объятия. Рокси работает проводницей в Air New Zealand[11]. У нас есть общие друзья в Лос-Анджелесе, и мы встречались в этом городе несколько раз, когда она бывала там проездом. Просто потрясающе встретить ее здесь!

Пока регистрируют наш багаж и тщательно проверяют документы, я взволнованно объясняю Рокси, что я здесь делаю. Краем глаза замечаю, что Дрю водрузил на плечо камеру и направил ее на нас. Это уже перебор, дружище, – я просто болтаю со старой подругой.

– Ладно, у меня тут есть кое-что для тебя, Ройд, – совершенно неожиданно заявляет Рокси. Кажется, ей неловко, и это меня не удивляет.

Не думаю, что ей нравится, что ее снимают.

– Что же? – спрашиваю я, стараясь не замечать камеру.

– Это от Майка, – она разворачивает записку и принимает официальный вид, в свой форме проводницы, шапочка и все такое.

Майк.

Как я не догадался? Вот почему Дрю снимает. Рокси прекрасно знала, почему я здесь. Вот обманщики!

«В прошлый раз, когда мы были в Новой Зеландии, – начинает она и уже эти несколько первых слов вызывают во мне бурю эмоций, – мне было трудно ходить и приходилось опираться на трость». Майк. «Проникнись духом этого путешествия, нарядившись Гэндальфом». Что на этот раз сделай?

«Вживись в роль. Говори всем, что они не пройдут, и преграждай им путь волшебным посохом», – кончает читать Рокси, на ее лице играет сочувственная улыбка.

Я уже плачу.

Настоящими слезами. Что бы вы ни думали, прочтя все, что вы уже прочли, сам по себе я не плакса. До болезни Майка я вообще редко плакал. Я не из тех, кто выставляет эмоции напоказ и легко начинает плакать.

Прежде чем уехать из Уэльса, я пообещал себе, что, что бы ни происходило в этом, надеюсь, волшебном путешествии, я останусь самим собой. Я не хочу играть на камеру (за исключением тех случаев, когда я валяю дурака) или изображать эмоции, которых не испытываю. Я плакал в машине перед своим домом в тот день, когда Майку поставили диагноз. Плакал на его похоронах. И иногда плакал, когда оставался один. Это все. Я не мог справиться с этим кошмаром и ненавидел моменты, когда теряю контроль над своим горем. Поэтому я подавил его в себе. Затолкал внутрь. И еще минуту назад был уверен, что слез во мне не осталось.

Я, конечно, не рыдаю в голос, но это меня сильно тронуло. Эти первые слова: «В прошлый раз, когда мы…» Даже не упоминание трости Майка. Просто его слова. О нем и обо мне. О нас вместе. Как же я перешел от Мистера «Я Не Плачу» к тому, что мои слезы запечатлевает для потомков камера документалиста? Обычно, если меня захватывают эмоции, моя первая реакция – спрятаться где-нибудь в уголке. Точно не стоять посреди терминала перед толпой незнакомцев и сотрудников аэропорта.

Я старательно вытираю щеки, пытаюсь вернуть слезы в слезные каналы, залить обратно в себя. Хватит. Но я способен думать только о Майке. И… минуточку… Что надо сделать?

Я должен нарядиться Гэндальфом!

Мама прочла нам «Хоббита», когда мне было лет девять. Буднично. Не было такого чувства – «вы должны слушать эту книгу очень внимательно, потому что ее написал ваш прадедушка». Для нас, как и для нее, это была просто очередная книга, которую она сняла с книжной полки, хотя, думаю, она испытала при этом фамильную гордость, которую в свое время испытал и я, когда читал эту книгу Стори. Тогда же, в детстве, я смутно понял, что ее написал какой-то наш родственник, но мы точно относились к нему не с большим пиететом, чем к любому другому родственнику, так что этот факт меня мало занимал.

Другое дело – мой первый день в старшей школе. Мой учитель непонятно зачем поставил меня перед всем классом и представил как правнука человека, чью книгу мы будем проходить в этом году. «Хоббит». Я понятия не имел, зачем нам проходить книгу, которую написал какой-то мой родственник. Я даже не знал, что о ней вообще кто-то, кроме нас, слышал. И совершенно не мог понять, зачем меня надо выделять из всех и унижать перед целым классом незнакомцев. Зато я начал понимать, что эта книженция нечто большее, чем я думал раньше.

Будучи подростком, я впервые услышал об обществе толкинистов. Это общество существует более полувека и возникло из литературного фандома работ Толкина. Дж. Р. Р. Толкин сам стал первым председателем общества, а после его смерти этот титул перешел его дочери, Присцилле. Каждый год это общество собирается в Оскфорде на мероприятие, которое они называют «Оксонмут». «Оксон» от Оксфорда, где Толкин учился и преподавал. «Мут» – саксонское слово, означающее что-то вроде собрания. В целом «Оксонмут» был и остается собранием фанатов для обсуждения его многочисленных произведений, поглощения тонны пива и вина и тусовок в «Птичке с Младенцем[12]», где он сам любил выпить пинту-другую. В наше время общество посвящено также фильмам, но, когда я был подростком, все было только про книги.

Мама с папой стали брать меня и Мэнди (и Майка, когда он достаточно подрос) в Оксфорд на «Мут» каждый год, и мы останавливались в скромном домике Присцы в Саммертауне. Присца (как я называю свою двоюродную бабушку Присциллу) произносила перед собравшимися гостями ироничную речь, и они покатывались от смеха. А в воскресенье она устраивала у себя дома что-то вроде дня открытых дверей для новых членов общества. В мои обязанности обычно входило обслуживать гостей за барной стойкой (то есть выставленным около гаража складным столом, на который выставляли красное и белое вино). И конечно, когда никто не видел, я сам дегустировал все, до чего мог добраться!

В более старшем возрасте мы стали принимать больше участия и в вечерних мероприятиях. Я видел фанатов, ряженных в персонажей книг, их бои на мечах и все шалости жителей Средиземья. С каждым годом до меня все лучше доходило, каких масштабов достигает фандом. Видя этих людей, съезжающихся сюда со всего света, я стал понимать, как далеко, широко и глубоко простирается любовь к произведениям Толкина. Уверен, что если и существует книга, которую продали в большем количестве экземпляров, чем «Властелин Колец», то это Библия, и то, вероятно, потому, что отели не имеют обыкновения класть книгу Толкина в каждый номер. А может, и следовало бы.

Мы даже стали сами устраивать «Летние Муты» на нашей маленькой ферме в Уэльсе, и толкинисты приезжали провести с нами длинные июльские выходные. Они ставили палатки на поле, ходили собирать грибы, жгли костры и рассказывали истории. Еще они запускали фейерверки и устраивали костюмированные бои на мечах. Будучи подростком, я веселился от души. Моим любимым персонажем был, без сомнения, Арагорн. Так что я принимал участие в сражениях на мечах, а потом воровал у толкинистов пиво и вино и напивался с друзьями… Только не поймите неправильно, я не злостный алкогольный вор, я просто авантюрист!

Постоянные члены общества должны были выбрать прозвище из книг Толкина, под которым их знали остальные, и один старикан присвоил себе Гэндальфа. Он триумфально въезжал на мотоцикле с коляской, нагруженной фейерверками, и устраивал фантастическое зрелище на полях вокруг нашей фермы. А под конец бывал такой пиротехнический взрыв, что уши закладывало, пока сам он взвивался в воздух. Когда все уходили, я старательно соскребал остатки пороха, а потом с ликованием подносил к ним спичку.

Я обожал «Муты». Я привык к фандому и чувствовал себя непринужденно и весело в этом окружении. Но если не считать этих ежегодных мероприятий, мы не особенно пересекались. В подростковом возрасте я иногда приходил в книжные магазины, где меня не знали, смотрел на ряд книг и испытывал неосознаваемое теплое чувство: гордость от понимания, что их написал мой прадед.

И вот теперь я должен нарядиться в одного из его центральных персонажей. Это просто унизительно! Нет, я, конечно, принимал участие в фанатских мероприятиях разного рода, но никогда не наряжался на них. Это для других, для актеров. Если я когда в жизни и перевоплощался, то максимум в Адама Анта или в Джокера в исполнении Хита Леджера. Я, например, люблю супергероев, но мне и в голову не придет нацепить на себя костюм Супермена, или Человека-Паука, или еще кого из них. Да ни за что! И, конечно, я не стану наряжаться Гэндальфом.

Гэндальф! Какая великая задача! Как умно со стороны Майка! Отличное начало путешествия.

Один из продюсеров (я думал, что он приехал, просто чтоб меня проводить) вручает мне большой пакет. «Это настоящий костюм Иэна Маккелена из фильма, так что поосторожней с ним», – говорит он.

Что, простите?

«А, и еще вот это! – он протягивает контейнер в форме трубки в восемь футов длиной. – Это настоящий посох Иэна Маккелена». В фильме будет смотреться великолепно!

Смотрелось бы.

Выясняется, что оператор Дрю, должно быть, объявлен в розыск на территории США. Или наоборот, они крайне не хотят его разыскать. Бог знает, что он сделал или чего не сделал, но его ESTA (электронная система авторизации поездок) каким-то таинственным образом оказывается недействительной. Ему не разрешается даже совершить простую пересадку в Лос-Анджелесе по дороге в Новую Зеландию.

«Чтоб тебя, Трамп», – последнее из его ворчания, что я слышу, проходя через контроль в зал ожидания. Он же вместе с продюсером плетется в кассу поискать, как еще можно долететь до Новой Зеландии. Уверен, с ним все будет нормально. Да и, честно говоря, это избавляет меня от необходимости почти целый день сидеть с ним в самолете и «узнавать его получше». Да все со мной в порядке! Просто я – это я. Не силен я в знакомстве с новыми людьми. И терпеть не могу это чувство, что ты обязан открыть душу. Хотя, по правде говоря, Дрю не громкий, не самонадеянный, не из тех «я-всегда-рядом» людей, от которых я шарахаюсь. Он полностью поглощен камерой и аппаратурой, и, мне кажется, мы сможем поладить. Время покажет.

А пока я должен надеть костюм сэра Иэна Маккелена и меня даже некому будет снимать. «Шоу должно продолжаться». Меня отвели в отдельное маленькое помещение около зала ожидания, так что мне есть где переодеться. Не могу поверить, что мне дали настоящий костюм и настоящую трость! Питер Джексон должен был лично дать разрешение отослать их мне. Какой прекрасный жест. И какое проявление доверия!

Значит, Питер (а может быть, он один из всех моих знакомых в Новой Зеландии) входит в число тех, кто знает, что я начинаю путь. Что я полностью исполняю волю Майка и все желания из его списка.

Когда Майк умер, я мало с кем говорил. Я не рассказывал об этом людям. Но новость о его смерти разлетелась мгновенно, и мы получили огромный поток поддержки от сообщества толкинистов, людей, работавших над фильмами, фанатов, наших с Майком друзей и тех, кто видел Майка лишь мельком, но сразу почувствовал в нем родственную душу. Питер и его жена Фрэн прислали огромный букет. А теперь еще и это. Костюм Гэндальфа.

Майк-то, само собой, имел в виду, что я должен сходить в магазин костюмов и найти себе волшебный прикид – узкое серое одеяние, сказочную шляпу и дурацкую ватную бороду. Такого он и представить себе не мог. Я надеваю узкие серые кальсоны и натягиваю на плечи подтяжки. Так, мантию надеть через верх, а шляпу… ах, какая шляпа! Унизительно или нет, но хотя бы будет красиво.

Нервы на пределе. Я должен выйти и показаться людям в таком виде. Я должен выступить. Стыдоба. Хорошо хоть эти люди не знают, что я Толкин. Вот тогда вышло бы и правда неловко. Подумаешь, успокаиваю я себя. Все в порядке. Я напоминаю себе, что больше не слушающееся тело Майка тоже стало для него костюмом, который пришлось носить. Без выбора, без контроля, и снять его он не мог. А я хотя бы через какое-то время смогу скинуть эту колдовскую личину и снова стать собой. Ладно, сделаем это. Я не просто переодеваюсь в Гэндальфа. Я стану Гэндальфом.

Костюм сидит отлично, зато борода мудацкая. Вы скажете, что в фильме она прекрасна, но с бородами из фильмов все дело в том, что их аккуратно и заботливо приклеивают к лицам актеров профессиональные художники по гриму. У меня же нет никакого клея, а тем более профессионального художника. Зато есть двусторонняя липкая лента.

Я с неловким чувством стою у входа в самолет в полном одеянии Гэндальфа и с его великолепным огромным посохом в руках. В зале ожидания сделали объявление, что один из пассажиров – член семьи Толкинов – нарядился Гэндальфом и хочет поприветствовать их. Я понимаю, что их обязаны предупредить, раз их будут снимать (правда на смартфоны, за что спасибо Дрю), но зачем было говорить, что я член семьи?

Я вспотел. Нервы. И в костюме жарко. Ладно, скажем честно, нервы – это главная причина. Чувствую, что липкая лента на лице поддается панике, начинает отклеиваться, и прижимаю бороду к щеке. На место, чтоб тебя! Идут.

«Ты не пройдешь!» – обрушиваюсь я на любителей Толкина, пробившихся со своей ручной кладью к трапу в первых рядах. Они смеются. Неплохо.

«И ты не пройдешь!» – повторяю я, немного меняя логическое ударение и ловлю еще смех и несколько улыбок от следующей группы. Я ухмыляюсь и машу им рукой. А это весело!

«Вы не…» – начинаю я, обращаясь к милой паре. «А, хотя вы проходите», – меняю голос на свой обычный. Смех. Ройд, а у тебя круто получается! Я оборачиваюсь и заглядываю в самолет, к тем, кого пропустил внутрь. И от всего сердца рычу: «Беги-и-ите!», глядя на их восторженные, смеющиеся лица.

Ох, опять эта борода.

Когда все, кто был совсем не против, чтобы их снимали, пробились, я тоже занимаю свое место в самолете, которое, как выясняется, прямо у двери. Так что все оставшиеся пассажиры, кто не летит первым и бизнес-классом, имеют возможность на меня полюбоваться. Борода держится на последнем куске ленты, так что я ее снимаю. Теперь на лице осталась только липкая лента. Не очень красиво.

«Ой, Дамблдор!» – замечает кто-то, проходя мимо меня.

Оборачиваюсь и говорю в след: «Нет, нет, я Гэндальф». Видимо, остальные пассажиры не только не знают, что я член семьи, но и понятия не имеют кого, я изображаю.

– Мама, смотри, Дамблдор! – впивается в меня глазами маленький мальчик.

– Вообще-то я Гэндальф, – улыбаюсь я в ответ.

Хотя неважно. Дамблдор так Дамблдор. Будь по-твоему, малыш. Он такой не один. Еще несколько человек с восторгом узнают во мне персонажа из «Гарри Поттера», и я их больше не поправляю.

Думаю, что я, когда отодрал бороду, стал плохо узнаваемым Гэндальфом (очень жаль, с таким-то костюмом), который только что наспех позавтракал клейкой лентой. Остальные проходящие мимо меня пассажиры, если они пропустили объявление, что я имею отношение к Толкину, в лучшем случае думают, что я жалкий ботан, который пришел в такой восторг от путешествия в Новую Зеландию, что решил просидеть весь этот долгий-долгий полет в костюме. Я вжимаюсь в самолетное кресло.

«Ройд! – обращается ко мне член экипажа. – Не хотите пройти в кабину? Пилоты будут счастливы с вами познакомиться». «Да, спасибо!» – я вскакиваю, забыв о смущении.

Время для крутых селфи!

Чтобы настроиться, я смотрю передачу о Новой Зеландии. Ну то есть попытался смотреть. Когда какой-то псих сбрасывается с моста с эластичной лентой, привязанной к щиколоткам, я понимаю, что даже видеть этого не могу. Кто вообще захочет такое сделать?

– Леди и джентльмены, мы приносим свои извинения, что прерываем ваши развлечения во время полета, – мужской голос пробивается сквозь рычащие мне в ухо звуки – рок-музыку и вопли смешанного с восторгом ужаса.

(«Да ничего, прерывайте»).

– Но, как вы могли заметить, сегодня у нас есть свой собственный волшебник на борту самолета, – продолжает голос.

(«О боже, опять. Что теперь?»)

– Это правнук Дж. Р. Р. Толкина, и его зовут Ройд Толкин.

Прижимаю наушники к голове, чтобы лучше слышать. Представляю, сколько народу сейчас почувствовали себя полными идиотами из-за того, что считали меня Дамблдором.

– Как ни прискорбно, брат Ройда Майк умер два года назад от болезни моторных нейронов. Майк оставил Ройду список желаний, которые он должен исполнить в его память, и мы сейчас огласим четвертый номер из списка. Это было написано самим Майком и вот его слова, Ройд.

Я собираюсь с духом.

– «Тебе надо предложить людям сфотографироваться с тобой. Ты должен сделать тридцать девять фотографий. Пожалуйста, не меньше тридцати девяти лиц. Тридцать девять. Столько, сколько лет я тебя любил, бро».

Я улыбаюсь. Меня уже приучили сниматься на смартфон, так что улыбаюсь. Но внутри я весь сжался от обрушившихся на меня мыслей и воспоминаний о Майке. Это из-за цифры. Болезненное напоминание о его слишком короткой жизни, о том, как молод он был, когда его отняли у меня. У нас. Чувство такое, как будто меня пнули в грудь.

И я ненавижу селфи. Никогда их не делаю. Ну ладно, никогда за исключением тех случаев, когда я сижу в кабине пилота, наряженный Гэндальфом. Это как раз было круто. Но в целом селфи – это не мое. И набирать нужное количество незнакомцев и позориться – тоже не мое. Ладно хоть костюм служит мне своеобразным укрытием.

Пассажирам опять в мягкой форме предложили поучаствовать, так что недостатка в добровольцах у меня нет. Все милы, улыбаются и полны энтузиазма со мной сфотографироваться. Я разрешаю желающим подержать посох и щелкаю на свой телефон. Даже кто-то из членов экипажа принял участие.

Но участвовать хотят не все. Какой-то чудик отворачивается, когда я прохожу мимо, и, кажется, смущается еще больше меня. Или он правда не фанат «Властелина Колец». Такие люди существуют на самом деле. Пара человек притворяются спящими, но я все равно втихаря делаю снимок и широко на нем ухмыляюсь. Один мужчина, кажется, так погружен в то, что он смотрит или слушает, что просто не видит склонившегося над ним шестифутового Гэндальфа с громадным посохом.

«Извините, – вежливо произношу я. – Извините, вы не хотите…» Ничего. Что ж, всем не угодишь.

Кто-то хочет сделать селфи не только на мой телефон, но и на свой. Давайте, что уж там. И еще на этот. Конечно. Представляю, на скольких страничках фейсбука меня выложат в костюме Гэндальфа. Ну и ладно. Я приношу людям радость.

Я быстро сбиваюсь со счета, сколько сделал селфи. Это нетрудно. Какое начало путешествия! Спасибо, Майк.

Если вы когда-нибудь летали в США, вы знаете, что процедура въезда в эту страну способна потрепать вам нервы. Возможно, вам также известно, как любят они иногда невзначай напомнить, что сотрудник иммиграционной службы имеет право не пустить кого угодно по любой причине. Им для этого необязательно спрашивать разрешения у начальства или следовать каким-то правилам. В сущности, достаточно просто посмотреть на вас и решить, что вы им не нравитесь. И все, дело в шляпе. Вы отправляетесь домой следующим самолетом, не удостоившись чести ступить на американскую землю. А этих самых сотрудников легкомысленными весельчаками не назовешь.

Я больше не в костюме Гэндальфа. Его я снял еще над Атлантическим океаном. Но посох у меня в руках. Восьмифутовый волшебный посох из искусственного дерева. И, стоя в огромной очереди на иммиграционный контроль, я вдруг осознаю, что предмет, который я гордо сжимаю в руках, очень похож на… оружие, будь оно неладно! Ладно оператору пришлось лететь в Новую Зеландию другим путем, но я уже на том этапе, что, если сейчас получу отказ, буду выглядеть полным идиотом.

«Что это?» – мои мысли перебивает голос с американским акцентом. Это всего лишь один из тех сотрудников таможни, которые сортируют толпу по разным очередям (или «направлениям», как они выражаются). Он показывает на эту огромную деревяшку с искусными резными узорами и бросающимся в глаза большим кристаллом на верхушке. На посох Гэндальфа. В моей руке.

– Это реквизит из фильма, – отвечаю я как можно более кротким голосом.

– О, правда? – он возвращается ко мне. – Какого фильма?

– Э… «Властелин Колец», – говорю я с улыбкой. Мысленно говорю себе: «Веди себя дружелюбно». Не только себе, но и ему, как если бы я думал, что он меня услышит.

– Да быть не может! Что, настоящий посох из фильма?

А может, он и правда дружелюбный!

«Ага. Из настоящего фильма. Везу его назад в Новую Зеландию».

– Блин, чувак, правда? Я же обожаю эти фильмы! Большой фанат. Господи! А подержать его можно?

Такого я не ожидал.

– Конечно, – говорю я и чувствую, что контакт налажен. Вручаю ему посох, который он выхватывает у меня, и я вижу, как он упивается моментом.

– Так круто! Чувак, знаешь, так жаль, что нельзя сделать селфи, но в этом зале телефоны запрещены. Здесь нельзя снимать.

– А… Как жаль.

Я жду, когда он отдаст мне посох.

– Пошли за мной! – заявляет он и тащит меня мимо огромной очереди к паспортному контролю. Я горячо благодарю и мысленно готовлюсь к следующему испытанию.

Естественно, сотрудник в окошке выглядит не менее пугающим, чем полагается сотруднику миграционной службы. Это здоровяк с таким лицом, что можно подумать, будто улыбка для него явление редкое и нежелательное. В данный момент он занят кем-то еще, но я вижу, что он поднимает глаза и сканирует меня взглядом. Меня и – да! – мой багаж. Я близок к тому, чтобы полететь домой следующим самолетом. Кажется, я явно интересую его больше, чем сомнительный тип впереди меня. Его он готов пропустить, потому что слишком отвлекся на огромный пилон в моей руке.

Он шлепает штамп на паспорт, едва на него взглянув, и подзывает меня. Я подхожу, отчаянно старясь выглядеть не таким робким, каким я себя чувствую.

– А там что? – он смотрит на посох.

Ну вот опять. Приехали.

– Это реквизит из «Властелина Колец», – отвечаю я, как могу бойко, и замечаю, что первый парень все еще топчется поблизости и улыбается мне. Он еще не отошел от счастья, что ему дали подержать посох. Может, позволить ему сделать это еще раз, прежде чем меня отправят в Лондон?

– Из настоящего фильма? – переспрашивает мордатый.

– Да. Это посох Гэндальфа.

– Не может быть, правда?

– Да, тот самый, с которым Иэн Маккелен ходил в фильме. Я везу его назад, в Новую Зеландию.

– Чувак, так жаль, что здесь запрещена съемка. Я так хочу селфи с ним! – кажется, он улыбается.

Это прекрасно. Сзади него ухмыляется и кивает его напарник. Думаю, я поднял им настроение.

– Паспорт, – он протягивает руку.

Я стою и выдыхаю, пока он изучает мои документы.

– Толкин, ого? Вы не родственники?

Не думаю, что он ждет, что ответ будет положительным.

– Я его правнук.

– Не может быть! Круто. Потрясающе.

Бум. Он штампует паспорт и отдает его мне.

– Хорошо вам провести время в Штатах. И хорошей поездки. Благослови вас Бог!

Это было легко. Надо каждый раз ездить в Америку с этим посохом.

Скарабей

Я почти приспособился к смене часовых поясов. Еще одно долгое путешествие без сна из Лос-Анджелеса на другой конец света, и вот я здесь, в солнечном Окленде. Я здесь несколько дней, и как же здорово, что не нужно надевать на себя ничего, кроме футболки. Конечно, ослабленный сменой часовых поясов, я подхватил сильную простуду, и она портит мне жизнь. Я плохо переношу простуду, как и большинство мужчин. Пьешь жидкий витамин С, выдавливая его в рот из маленьких пакетиков, – их я заглатываю одним глотком, как шоты текилы на мальчишнике. Я просто хочу вернуться к списку желаний Майка.

Дрю добрался через Дубай и Австралию. Когда я приехал, он был здесь уже двенадцать часов, успел отдохнуть и был готов к работе. Я приспособился постоянно жить на камеру и, несмотря на раздражающую простуду, тоже готов в любой момент получить задание. Я в постоянном напряжении от ожидания. Слезы в аэропорту Хитроу стали для меня неожиданностью, я не думал, что они во мне еще остались. А если и остались, не думал, что они могут так легко выйти наружу. Так что сейчас я нахожусь в состоянии нервного напряжения, стараясь подготовиться к тому, что, как я теперь понимаю, будет эмоциональными американскими горками. Я не был в Новой Зеландии с того раза, как мы были здесь с Майком, и особенно остро ощущаю его отсутствие.

После того как Майку поставили диагноз «болезнь моторных нейронов», нашей миссией стало сделать как можно больше – сколько успеем. Сколько он успеет. И первым в списке необходимых путешествий было путешествие в Новую Зеландию. Майк всегда хотел сюда поехать, но не получалось. Я сам к тому времени побывал здесь раз десять. Я был на съемках «Властелина Колец», «Кинг-Конга», «Хоббита», на съемках фильма, который я продюсировал, о чем писал «Пост» в Веллингтоне, на нескольких премьерах и так далее. В общем, ездил сюда по любому поводу. Просто потому что я люблю это место, я знал, что Майку здесь тоже понравится. Каждый раз, будучи здесь, я заваливал его фотографиями и звонками по FaceTime и говорил: «Эй, Майк, посмотри, на каком я потрясающем пляже!» или «Эй, Майк, смотри, я на экскурсии в мастерской «Уэта»[13]. Жаль, тебя здесь нет!» Смеющийся сквозь слезы смайлик. Мне правда было жаль. Но я был рад поводу поддразнить его и заставить мне позавидовать. Он был женат. Эдан был еще маленьким. Он (и я) тогда думали, что у него впереди вся жизнь, чтобы поехать, куда угодно. Поедет, когда это станет проще. Когда Эдан подрастет. Когда будет больше свободного времени.

Мой друг посоветовал написать письмо кому-то из сотрудников Air New Zealand, с которыми я познакомился на одной из премьер, и спросить, не смогут ли они сделать нам с Майком скидку. Наглость, конечно, но попробовать можно, правда? Когда Майку поставили диагноз, моя щепетильность ушла в долгосрочный отпуск, и я был готов на все, чтобы привезти сюда Майка и показать ему все любимые места. Я отправил письмо. Как оказалось, очень вовремя. И фамилия Толкин помогла, мне на удивление быстро ответили. Выяснилось, что они как раз сейчас готовят к съемкам видеоинструкцию по безопасности для пассажиров на тему «Хоббита» и будут счастливы, если мы оба примем участие в съемках.

Air New Zealand бесплатно предоставила нам билеты в первый класс, чтобы добраться из Лондона. Да, звучит как бахвальство в стиле «Знаете, кто я такой?», так что вы, наверное, подумаете, что я поступил по-скотски, но не торопитесь делать выводы. Майк на этой стадии болезни уже сильно ослабел. Еще у него отнимались ноги. Это когда твои ноги просто болтаются, а у тебя больше нет сил их удерживать. И когда это случается, ты начинаешь все чаще спотыкаться и падать вперед. А в руках у тебя больше нет сил, чтобы смягчить падение, так что даже гладкий пол становится для тебя опасен.

Так что кроме трости у Майка появилось специальное устройство, прикрепляемое к обуви, которое придавало твердости его шагу и контролировало слабость в ногах. Немного контролировало. Это не сводило риск к нулю, но уменьшало его. Поэтому такая роскошь, как кресло-кровать на борту самолета, стала для Майка просто подарком. Я был так воодушевлен тем, что лечу в Новую Зеландию вместе с ним! Все, чего я хотел, – отвлечь нас (его) от ужасной новости, от которой мы так и не оправились.

У нас было несколько дней на акклиматизацию, во время которых мы встретились и пообщались с моими новозеландскими друзьями. В другое время мы бы гульнули по барам и как следует оттянулись, но теперь Майк с опаской относился ко всему, что могло ухудшить его состояние. Что бы вы ни думали, я не алкаш, и Майк не был таковым. Выпивка для нас – элемент общения, так что, встречаясь с друзьями или на отдыхе, мы позволяли себе уйти в отрыв. И добавлю, чтобы внести полную ясность, что меня ноги не держат уже после полпинты слабоалкогольного пива, так что я не воображаю себя Оливером Ридом[14].

В общем, мы ходили на тихие прогулки и встречались с друзьями в кафе. Через пару дней нас забрали и отвезли в огромный ангар для самолетов, где проходили съемки. Большая часть киноиндустрии в Новой Зеландии во всем – от оборудования до съемочных групп – базируется на империи «Властелина Колец» Питера. И все работают над всеми проектами. Так что, когда мы приехали, выяснилось, что первая помощница режиссера была также первой помощницей режиссера фильма, который я продюсировал на Фиджи, и она же работала на съемках «Властелина Колец» и «Хоббита». На съемках нашлись и другие члены группы и актеры, с которыми я уже был знаком, кто занимался многими подобными проектами. Атмосфера была дружелюбной и непринужденной.

Сюжет видео (если захотите, можете легко найти его на «Ютубе») заключался в том, что хоббиты, гномы, эльфы, Гэндальф, Голлум, странные призраки и тому подобные существа все летят на самолете в Средиземье и выслушивают обычные инструкции по безопасности для пассажиров, как в большинстве обычных самолетов. Не удивительно, что видео получилось намного лучше, чем другие видеоинструкции по безопасности, и не в последнюю очередь благодаря нашему с Майком участию. Конечно, если вы моргнете, вы можете нас не заметить, но мы появляемся в ключевой момент сюжета, касающийся ручной клади. Мартин Фриман одолжил мне хоббичьи ноги, а один художник по гриму из Weta Workshop оказал бесценную помощь в том, чтобы их прикрепить. Ножищи просто огроменные, в два раза больше моих собственных, и намного более волосатые. Они выглядят суперреалистично (если, конечно, знать какие ноги бывают у хоббитов, а я знаю) и, что неожиданно, в них было удобно. Я сидел в этом набитом до предела самолете на месте у прохода, рядом со мной Майк. Не помню, почему Глазу Саурона досталось место у окна. Теперь я думаю, что, возможно, именно этот опыт вдохновил Майка на задание с Гэндальфом. Мы ведь сидели там, члены семьи Толкина, я с надетыми на мои ноги ногами Бильбо, в самолете, полном людей, ряженных героями Средиземья. По-дурацки. Но очень смешно.

Наше маленькое камео пришлось на ту часть объявления, когда пассажирам объясняют, что, если в отделении для ручной клади над головой недостаточно места, вещи можно убрать под сиденье… Ну, вы хорошо знаете этот текст. Камера идет по проходу, останавливается на нас с Майком, потом снимает мои руки, когда я наклоняюсь и убираю сумку под сиденье, в кадр попадают мои смешные ноги, которыми я подпихиваю ее на место. А потом я должен был посмотреть в камеру и улыбнуться нахальной хоббитовской улыбкой. Происходило это примерно так:

Первый дубль. Камера пошла. Вот она. Будь естественным.

«Подбородок», – говорит Майк у меня над ухом, и я прыскаю.

Дубль испорчен.

Дубль второй. Поехали. Спокойствие, все хорошо.

«Втяни брюхо», – шепчет Майк, и я опять сбился.

Дубль испорчен.

Каждый раз, как только камера двигалась в нашу сторону, Майк считал необходимым сделать мне замечание по поводу осанки, напомнить о моем втором подбородке, подсказать втянуть живот и поднять подбородок. Не помню, какой по счету дубль оказался годным (их было немало), но уверен, что после первых нескольких я был зол на Майка, и ухмылка получалась идиотская. Хороший был денек.

В ослепительном солнечном свете я смотрю на бухту Окленда, когда мне дают айпад и говорят запустить открытое видео. Я громко засопел (конечно, из-из дурацкой простуды). Ладно, поехали! Нажимаю кнопку, и на экране появляется алфавитная сетка со строкой поиска сверху. Мое сердце начинает колотиться так, что, кажется, готово взорваться. На экране слова Майка, которые транслируются через систему поиска Apple TV. Прежде чем появляются первые буквы, у меня холодеет в животе и перехватывает дыхание. Это слишком.

Курсор неуклюже двигается по экрану, болезненно медленно. Это, правда, болезненно. Даже несмотря на то, что он немного ускорился.

«ТЕБЕ…» – начинают появляться на экране слова Майка. Я уже сражен. «НУЖНА…»

Мне нужна пауза. Нужно объяснить.

По мере того, как состояние Майка ухудшалось, его легкие слабели. Дошло до того, что он стал задыхаться, когда говорил. Требовалось время, и мне приходилось внимательно вслушиваться, чтобы разобрать слова, которые он шептал, прерываясь через каждые несколько слов. Но вскоре его легкие ослабли настолько, что не могли функционировать без помощи. Ему был нужен «помощник для дыхания», маска, которую он не снимал. Она герметично прилегала к его носу и рту и соединялась с аппаратом, который знал, когда он вдыхает и выдыхает. Каждый раз, когда ему надо было сделать вдох, аппарат давал небольшой напор воздуха. А при выдохе помогал выпустить воздух и токсины.

Месяца два он еще мог говорить с одышкой. Я склонялся к нему поближе, стараясь не только услышать его слова, но и прочесть по губам через маску. Но усилие, которое он прилагал, чтобы говорить, все больше сбивало его дыхание, так что со временем он мог осилить все меньше слов. При этом он еще и шутил, что это я стал плохо слышать.

Дабы облегчить всем жизнь, я разработал стенографическую систему. Я составил список важных вопросов, которые задавал, не дожидаясь, пока он вымучает нужные слова. Ему было что-то нужно – я шел по списку. Нужно ли отрегулировать маску? Зазор в уплотнении первое, что я должен был исключить. Я должен был убедиться, что «помощник для дыхания» работает идеально. Чтобы отрегулировать маску, я должен был снять ее, а потом вернуть назад как можно быстрее, ведь без нее Майк не мог дышать. Если с маской все было в порядке, можно было проверять дальше по списку. Ему что-то жмет? Поправить его положение в кресле? Надо в туалет? Поесть? Попить? Все самые очевидные вещи. И только если ничего из этого, тогда я старался разобрать слова, которые он хрипел на коротком выдохе под маской. Иногда это было очень трудно, особенно такой глухой тетере, как я. Он смотрел на меня с раздражением, как на идиота. На помощь приходила Лаура, и он хрипел несколько еле различимых слов.

Она просто говорила: «Он хочет, чтобы ты переключил канал», или еще что-то, а он смотрел так, будто еле сдерживается, чтобы не закатить глаза, как на последнего кретина.

Говорить Майку становилось все трудней и трудней. Все его силы уходили на то, чтобы просто дышать. Список потребностей первой необходимости рос. Но все равно случалось, что список исчерпан, а Майк хочет что-то сказать. Мы попробовали устройство для отслеживания зрачков, которое отслеживало бы взгляд Майка на компьютере. По сути дела, его глаза должны были стать курсором экрана, но это не сработало. Его взгляд был слишком слаб, чтобы точно направлять курсор. К тому времени он едва ли мог пошевелить хоть одним мускулом своего тела. Язык жестов мы даже не рассматривали. Его руки закостенели, скрюченные, как когти птицы, из-за потери мышечной силы и гибкости сухожилий. Он с трудом мог шевельнуть головой. И не мог говорить.

Когда я понял, что его глаза (хотя ему стало трудно переводить и фокусировать взгляд) все еще остаются самым надежным средством общения, я нашел решение. Мы часто смотрели Apple TV, и я решил использовать его поисковик, как самую простую возможность для Майка что-то нам сказать. Я брал пульт, сидел и смотрел на Майка, а он на экран. Он водил глазами налево, направо, вверх и вниз, а когда хотел, чтоб я нажал на букву, моргал. Для Майка это был долгий и тяжелый процесс.

Вот к чему все пришло. В последние месяцы жизни Майк мог «говорить» с нами медленно, добавляя по одной букве. И даже тогда ему становилось все тяжелее переводить взгляд. Чтобы моргнуть, тоже требовалось большое усилие. Даже для крошечного простого движения нужна работа нейронов. Если ему было что-то нужно, я двигал строчку в поле его зрения, чтоб не заставлять его пытаться двигать лицом и глазами. Все что можно, только бы облегчить его жизнь, зная, как трудно ему даже просто моргнуть для короткого сообщения на Apple TV.

Дошло до того, что он даже спал с открытыми глазами. Видеть это было грустно и страшно. Мне это напоминало о Ките, который умер от рассеянного склероза. Помню, как за день до его смерти я пришел его навестить в хоспис, где он находился. Я вошел в открытую дверь его палаты, увидел на кровати истощенное, худое как скелет тело и не узнал его. Он лежал на спине с широко открытыми глазами, неподвижно уставившись в потолок. Я наклонился к нему, заглянул ему в лицо и понял, что он спит. Через мгновение он, не шевельнувшись, проснулся, и я увидел в его бездвижном взгляде этот загадочный переход от сна к сознанию.

Так вот, вся эта история с Apple TV была вызвана необходимостью. Ты делаешь все, чтобы общаться. Импровизируешь. Выдумываешь. Приспосабливаешься. Но теперь я не могу его смотреть. Даже в гостях, если кто-то начинает искать что-то через поисковик Apple TV, мне приходится выйти из комнаты. Я ничего не объясняю. Придумываю предлог, например, мне надо покурить. Просто не могу смотреть на экран.

Я держу айпад и у меня дрожат руки.

«Тебе нужна…» Буквы появляются медленно, как тогда, когда ко мне обращался Майк. Слова Майка. Что мне нужно? Я прищуриваюсь сквозь слезы.

«…н о в а я т а т у и р о в к а…»

Новая татуировка. Я улыбаюсь с чувством горя и радости. Я раздавлен. Совершенно раздавлен.

«…д у м а ю т ы з н а е ш ь ч т о т е б е н а д о з д е с ь с д е л а т ь р о й д».

Я знаю. Я точно знаю, что мне надо здесь сделать. Я вспоминаю наши недели в Чикаго, и это разбивает мне сердце. Воспоминания о том, как прекрасно мы провели там время.

«…в п а м я т ь о б о м н е…»

Скарабей. Символ перерождения и воскресения. Единственная татуировка, которая была у Майка. Она очень ему подходила. И очень подойдет мне.

«…н а в с е г д а…»

Какой подарок. Майк поговорил со мной. Воспоминания ранят. Я убираю айпад и глубоко вдыхаю. И выдыхаю.

В семнадцать лет я один поехал в Чикаго. К тому времени я прошел половину от двухлетних курсов по бутафории и декорациям при местном театре. Это была моя мечта, вдохновленная мечами и костюмами «Летних Мутов» в Уэльсе и триумфальными въездами Гэндальфа с его фейерверками. Потом эту страсть питал журнал Fangoria[15], в котором я впервые с жадностью прочел о Питере Джексоне и его ранних фильмах «В плохом вкусе» и «Живая мертвечина». Я обожал эти фильмы и отчаянно хотел влиться в этот мир.

Но мой дядя Филип, который жил в Чикаго, запутал все дело, когда однажды на Рождество разложил на нашем обеденном столе большую карту Америки. Эта карта пробудила во мне страстное желание действовать немедленно. Он показал место, где живет, и множество других мест, о которых я мало что слышал, но очень хотел их увидеть, и я понял, что мне нужно отправиться в путешествие. Исследовать мир. Казалось, что провинциальная жизнь в Уэльсе меня подавляет, и вдруг я с горечью осознал, как велик мир за его пределами. Я подал на визу.

Примерно за месяц до конца моего первого года обучения Мэнди вручила мне письмо из посольства Штатов. «Ну вот, – подумал я. – Вот он, поворотный момент моей жизни. Либо мне отказали в визе и я (счастливо) продолжу и закончу обучение при театре Clwyd, и посмотрим, куда эта тропинка меня приведет. Либо я получил визу и отправляюсь в потрясное приключение в Америке». В предвкушении этого я уже накопил на авиабилет и был более чем готов вкусить независимость.

Я получил визу, и не прошло и месяца, как уже был в Чикаго. Там я познакомился с Дэйвом и Мэри, мы стали большими друзьями. Я много раз подрабатывал у Дэйва, который работал плотником в окрестностях Чикаго и по стране тоже поездил на легендарных автобусах Greyhound[16]. Съездил в Теннесси, Техас, Миссисипи, везде, куда только можно. За последующие годы я побывал в Америке больше, чем в Европе. Во Флориде с друзьями, много раз в Лос-Анджелесе, а в конце девяностых даже три месяца жил в Вирджинии, работал там вожатым в детском лагере.

В Вирджинии я очень подружился с Маркусом. Он тоже был из Британии и побывал в Америке в том же лагере, что и я, летом 88-го года. Через десять лет Макрус решил, что хочет вернуться и повторить все это. Мы составили план. Я съезжу с ним и проведу там неделю, встречусь с другими друзьями, которых не видел десять лет, а потом мы поедем на север и проведем еще неделю в Чикаго. И я хотел, чтобы Майк поехал со мной.

Майк никогда не был в Америке, и к тому времени мы еще ни разу не ездили за границу вместе. Он тогда вкалывал в магазине по продаже красок в Молд и совершено утратил свой обычный вкус к жизни. Я месяцами уговаривал его поехать со мной, в деталях расписывал всю прелесть поездки и обещал фантастическое времяпровождение. Я уже не надеялся на его согласие, но, когда он все же его дал, это стало приятной и волнующей неожиданностью.

Мы провели неделю в Вирджинии и отправились в Чикаго с Маркусом. В одну из прошлых поездок туда я набил татуировку. Это пернатый змей Кецалькоатль, божество-создатель у ацтеков. В шестидесятых он был изображен под потолком на стенах магазина кактусов Дэйва в Нью-Йорке, и позже он перенес это изображение на пол своей квартиры в Чикаго. Целиком его можно увидеть только с верхней ступеньки лестницы. Мне он очень нравился. Рисунок был взят из старой книги по искусству ацтеков, и в итоге Дэйв нашел ее для меня. Я до сих пор ее храню. Теперь, вернувшись с Майком, я хотел набить себе еще одну картинку из этой книги. И Майк не был бы Майком, если бы не решил, что ему тоже нужна татуировка.

В то время Майк увлекался культурой Египта и перед нашим отъездом провел уйму времени, выбирая подходящее изображение. Он остановился на крылатом жуке-скарабее, символизирующем саморазвитие и перерождение. Жуки-скарабеи скатывают шарики из навоза для хранения своих яиц, чтобы личинкам было чем питаться, когда они вылупятся. Личинки, напировавшись, появляются сразу в виде полностью развившихся скарабеев, благодаря чему вид и заслужил свою репутацию как символ спонтанного создания и воскрешения. (Все это я знаю только из Википедии).

Дэйв отвел нас в крутой тату-салон в Бактауне, одном из самых «вкусных» районов Чикаго. Я хотел, чтоб мне мою картинку набили на плечо, а Майк хотел своего жука-скарабея через всю спину. У Майка до этого не было татуировок, так что я с ликованием рассказывал, как это больно. Одно только ожидание вгоняло меня в пот.

Когда дошло до дела, мы уселись рядышком и нами занялись два мастера. Майк снял рубашку, что было необходимо, раз татуировка бьется на спине. Я поерничал над его телосложением и просто засучил рукав. Мне-то рубашку снимать не надо! Иголки пошли в дело. И, боже, как это было больно! Это всегда больно. Я хочу сказать, что, хотя именно к этой боли странным образом привыкаешь (это знают все, кто делал татуировки), это все равно очень больно.

Я посмотрел на Майка, наклонившегося вперед на стуле, совершенно спокойного, пока ему делали этого огромного скарабея через всю спину и плечи. Он казался полностью невозмутимым и даже не вспотел. А ведь ему точно было больно! И не забудьте про его отношения с иголками. Но вот он переносит миллионы и миллионы мерзких тычков в спину, еще и еще, и еще, а впечатление такое, что он сейчас заснет. Я изо всех сил старался не оплошать в нашем обычном состязании и предпринимал отчаянные усилия, чтобы выглядеть еще спокойней его, но его победа была бесспорной. Я, когда моя татушка была готова, был весь в поту. И это при том, что ее сделали раз в десять быстрее, чем татуировку Майка, и внешне они не шли ни в какое сравнение. Его тату была просто потрясающей.

Майк выиграл. В очередной раз.

«Мне надо позвонить Мэнди», – говорю я. Я знаю, чего хочет Майк, но к этому я не подготовился.

Дома гребаная ночь, но, к счастью, Мэнди подходит к телефону, и я объясняю ситуацию. Она должна прислать мне рисунок скарабея. Они с Крисом, оба талантливые дизайнеры, помогали Майку срисовать и доработать картинку, которую он выбрал. Судя по всему, я записан к тату-мастеру сегодня днем. Она сразу же включает компьютер и обещает, что сейчас отправит картинку по мейлу. Говорит:

– Отправила. Можно пойти спать?

– Конечно. Спасибо, Мэнди.

Мой телефон звякает, оповещая о входящем письме: «Удачи, Ройд».

Теперь надо решить, куда набивать татуировку. Точно не на спину – по двум причинам. Во-первых, на спине она была у Майка. Моя цель не скопировать его, а сохранить память о нем. И во-вторых (и это даже важнее), если я сделаю ее на спине, это будет огромная гребаная татуировка, а у меня на такое кишка тонка.

На левой руке у меня уже есть татушка с рисунком ацтеков, которую я набил в Чикаго с Майком. На правой ноге снизу у меня пернатый змей. Я раздумываю над этим, пока мы едем в центр Окленда, и решаю, что лучше всего подойдет внутренняя сторона левого запястья. Я хочу видеть ее сам, но не хочу постоянно демонстрировать всем. Я не удаляю там волосы, так что они отчасти ее закроют. Я смогу посмотреть на нее в любой момент, когда захочу, но она не будет бросаться в глаза никому другому. Значит, она должна быть достаточно маленькой. И делать там будет менее больно. Решено.

Мы добрались до тату-салона, и я издаю тихое жужжание. Как звук иглы, которая сейчас вонзится в меня миллиард раз. Ждать недолго. Вот я уже лежу с нанесенным чернилами на левое запястье изображением скарабея Майка. Иголка начинает жужжать.

Я ошибся. Ужасно ошибся. Это очень больно. У меня костлявые запястья, не иначе. Каждый раз, когда иголка задевает кость, это адски больно. Нет, это приятная боль, но все же боль. А теперь меня еще и снимают на камеру, и я должен выглядеть крутым. Я улыбаюсь в объектив Дрю в надежде, что разрешение съемки не такое высокое, чтобы были заметны капельки пота, которые начинают выступать на моей коже.

Сладкая боль, когда иголка снова и снова втыкается в мою плоть, – это связующая нить, я чувствую нашу с Майком связь. Я смотрю на проступающего на моей коже жука, чьи крылья раскрыты, и закрываю глаза. В своем воображении я вижу Майка, его улыбающееся спокойное лицо на спинке стула, через который он перегнулся, когда на его спину наносили тот же рисунок.

Прошло около часа, и я свободен. Заклеймен. Я смотрю на свою версию татуировки Майка. Это такая связь с ним! Я чувствую себя прекрасно. Нет, серьезно! Прекрасно. Каким-то образом этот опыт встряхнул мою иммунную систему и окончательно вылечил эту гребаную затяжную простуду. Или это такое странное совпадение. В любом случае, я замечательно себя чувствую. Я ставлю галочку напротив первого задания в Новой Зеландии и готов для дальнейшего. Готов на большее. Давайте, что там дальше?

Теперь я смотрю на эту татуировку (говоря «теперь», я имею в виду здесь, в Уэльсе, не в «здесь» моего повествования в Новой Зеландии во время выполнения списка желаний) и я обожаю ее. Я обожаю то, что, даже если просто взгляну на руку, вижу торчащие кончики крыльев. Взглянув на запястье, я всегда увижу кусочек скарабея. Сразу знаю, что он здесь. Всегда. Навсегда. Как и хотел Майк. Если кто-то его замечает, он не остается без внимания. Все говорят: «Какая красивая татуировка!» И знаете что? Это дает мне повод заговорить о Майке. Я могу сказать так мало или так много, как захочу. Обычно мне достаточно бывает сказать, что это рисунок моего брата, такая татуировка была у него на спине. Хороший способ представить Майка другим людям. Это дает мне возможность присоединиться к Майку, сохранить его частичку, здесь, со мной. Навсегда.

Да, думаю, с этим заданием я попал в самое яблочко.

Самсон

Я сейчас буду сквернословить, и мне плевать, кто меня слышит. Я буду сильно сквернословить. Я опускаю айпад и точно знаю, что у меня на лице сейчас идиотское выражение недоверия и страха. Пытаюсь замаскировать его улыбкой.

«Сбрить мои, блин, гребаные волосы?» – начинаю я. Именно это Майк только что велел мне сделать. «Да нифига. Я не стану сбривать… Я не могу сбрить волосы! Нет, серьезно, сбрить волосы?» Я трясу головой, головой с замечательными густыми темными ВОЛОСАМИ. Мои прекрасные волосы. Ну ладно, они крашеные, и я зачесываю их назад, чтоб не мешали, но все равно. «Ну и мудила! Не могу я ни с того ни с сего взять и сбрить волосы!» «У тебя слишком длинные волосы. Сбрей их». Слова Майка.

Вот это и правда подстава. Я стою под деревом около нашего отеля «Джуси Снуз», и мне даже сбежать некуда. Я просто вне себя. Даже если бы я попытался строить предположения, что Майк мог внести в свой список, такого я бы не угадал. Но я не пытался, и теперь был просто ошеломлен. И на этом этапе тоже обязательно все снимать? Какого черта я должен и сейчас быть перед камерой?

Ну ладно, я отвел душу в ругани. Пора вернуться в своем рассказе назад.

Я играл рейнджера в «Возвращении Короля». Да, в массовке, но все-таки рейнджера. Я тогда где-то прочел, что съемки «Властелина Колец» подходят к завершению, и решил испытать удачу – попробовать взглянуть одним глазком, что происходит на съемочной площадке.

Так что я написал своей подруге Треси Лори (к сожалению, ее с нами больше нет), которая в то время была главой рекламного отдела «New Line Cinema», и спросил, нет ли какой-нибудь возможности провести меня на съемки.

Она почти тут же ответила что-то вроде: «Ну еще бы, конечно. Я не подумала, что ты захочешь, но да, конечно, это будет прекрасно. Я буду счастлива тебя там увидеть. Но поторопись, они через месяц кончают снимать».

Я был там уже через неделю, и был в восторге от возможности взглянуть на то немногое, что мне позволят увидеть, и ничего большего не ожидал. А вместо этого меня втиснули в костюм, и я снялся в роли рейнджера, сражающегося в Осгилиате. И поскольку я был (всего мгновение) в кадре крупным планом, мне понадобился парик. Причем хороший. И в результате мне дали парик Вигго Мортенсена. Да, за мной развевались волосы Арагорна!

Смутное сходство с Арагорном пришлось мне по душе. Мне понравилось, как я выглядел, и я стал отращивать волосы. Я отращиваю их до сих пор, и сейчас они у меня длинные. Густые, красивые и прекрасной длины. Тут, кстати, надо упомянуть, что Майк тоже когда-то носил длинные волосы. Он собирал их в хвост, но потом решил, что это выглядит глупо, и они ему надоели. Лично я ношу резинку для волос. Не хочу, чтобы они лезли в лицо, поэтому перетягиваю резинкой. Они такие густые, что, когда я зачесываю их назад, они собираются на затылке в пышный кокон. Я сбрил волосы ниже, так что он прекрасно держится.

Я не был у настоящего парикмахера уже лет двадцать-тридцать. Если мне начинает казаться, что нужно к нему сходить, я просто беру ножницы и отрезаю лишнее. Я сбривал часть волос, красился во всевозможные цвета, и почти всегда носил волосы зачесанными назад. Майк считал это идиотизмом и годами высмеивал. Но мне нравится. Это мое дело. Это я. И меня снимают – я должен хорошо выглядеть. Одно дело – так и не пойти в зал, а потом быть вынужденным раздеться, но я просто не могу все оставшееся время фигурировать в документальном фильме с побритой головой. Волосы – это моя поддержка. Страховка. А вдруг мне опять предстоит остаться полуголым, так хоть волосы будут хорошо выглядеть. Правильно?

Неправильно. Майк изменил это щелчком пальцев. «Ну что, моя взяла?» – сказал бы он сейчас с ухмылкой. Годами он меня доставал, чтоб я постригся. А теперь, когда он знает, что у меня нет выбора, знает, что я поклялся выполнить все, что он внесет в список, он берет и вываливает это на меня. Я должен был догадаться. Пока Майк составлял список, я всячески старался не напомнить ему ни об одном своем страхе или о том, чего я очень не хочу делать. Пауки, например, один из таких страхов. Я ни разу не упомянул при нем пауков, потому что жутко их боюсь. В отличие от него – он мог спокойно вынести из дома любых страшных пауков, когда я убегал, вопя как ненормальный.

Я знал, что Майк позабавится, составляя список. За мой счет. Как-то за несколько месяцев до его ухода я сказал: «Слушай, насчет списка. Я сделаю все, что там будет, но там не должно быть такого… ну, понимаешь… как в “Других Чудаках”[17]».

Поясню, я имел в виду уэльскую версию «Чудаков»[18], они очень похожи, но первые «Чудаки» еще и на стероидах. «Ты не можешь приказать мне войти в ресторан и нагадить на стол перед посетителями».

Хорошо помню, как Майк, который уже был в маске и не мог говорить, посмотрел на меня своими огромными выразительными глазами, как бы говоря: «Ты сделаешь все, что я скажу, Ройд». Но я не хочу, чтобы меня снимали исполняющим все следующие пункты списка без волос. Должен же быть какой-то компромисс.

«Я это сделаю, но в последнюю очередь, – предлагаю я. – Дайте мне бритву, и в последний день я сам это сделаю». Звучит как выход из положения.

Но никто не согласен. Дрю печально качает головой, встряхивая своими (слишком длинными) волосами. Видимо, это не в духе списка. Мое отчаяние вскоре переходит в грусть. Хорошо. Придется это сделать. Такой был уговор с Майком. Раз он сказал, я делаю. Я прохожу все пять стадий горевания. Вот как это для меня травматично.

Отрицание. Нет, ни за что.

Гнев. Нет, я не сбрею волосы!

Торг. Я это сделаю, но попозже, ладно?

Депрессия. Отстой.

Принятие. Хорошо, давайте это сделаем.

По этим пяти стадиям я перемещаюсь по кругу все те несколько минут, которые занимает дорога к парикмахеру. Я все еще в шоке, все еще не уверен, что смогу это пережить. Я зол, расстроен, подавлен. Я это сделаю, не сделаю, сделаю. Это все, что у меня есть. Это я сам. Кто я без волос? Но Майк сказал сбрить их. Проклятье. Надо. Но я не могу!

Мы приехали рано, так что берем кофе. Хоть что-то. Я решаю воспользоваться этой паузой и позвонить Стори в Великобританию по FaceTime. Он через несколько дней улетает, но сейчас он дома, и время там позднее. Он сова, и я уверен, что он еще не спит. А мне нужен трезвый взгляд на ситуацию со стороны.

«Это всего лишь волосы», – утешительно отмечает Стори, когда я излагаю ему ситуацию. Легко ему говорить, с его короткими волосами. Где его сочувствие? «Они отрастут. Думай об этом, как еще об одном новом начале. Ты наконец отправился в это важное путешествие, и оно принесет тебе хорошие перемены. И еще, кончай нюни распускать!»

Он прав. Проклятье. Он мой сын, он младше меня; не должен он быть источником мудрости и давать мне правильные советы. Но он прав. Это всего лишь волосы. Они отрастут. А это путешествие, надо надеяться, изменит меня и выдернет из хандры, в которой я застрял. Конечно, я думаю о Майке. Как я могу этого не сделать? А ему через что пришлось пройти? Пройти с ужасным осознанием, что лучше не будет. Что с того, что я сбрею волосы? Это ничто в сравнении с тем, что перенес Майк. Это меньше, чем ничто. Давайте это сделаем.

Но, поднимаясь по ступенькам салона, я опять начинаю увиливать и жалеть себя. С тем же успехом я мог бы пытаться примириться с мыслью, что у меня больше никогда не будет девушки. Это катастрофа.

«Как дела?» – спрашивает «палач», когда я вхожу.

«Ничего хорошего», – отвечаю я с опущенной головой, как колючий подросток, еле волоча ноги. Если бы я мог, я бы сейчас пнул ногой жестянку на дороге.

Я настаиваю на том, чтобы срезать первые пряди самому. Мне нужно их сохранить. Я смотрю в зеркало на то, что было старым мной, и включаю машинку для стрижки. Ее злобное жужжание поднимает во мне волну паники. Я не могу этого сделать.

Но делаю. Я срезаю большую прядь моих прекрасных, драгоценных волос, и она медленно падает на пол. Началось. Отдаю машинку профессионалу. И в мгновение ока я остаюсь с растрепанным собранным резинкой ирокезом, не доходящим до середины головы. Бока готовы. Затылок готов. Эти последние волосы я хочу срезать сам и прошу подержать их поднятыми вверх, чтобы я мог их отрезать большими ножницами.

Щелк. Готово.

Все готово.

Я провожу рукой по голове. На ощупь как теннисный мячик. Я покрасил волосы перед тем, как отправиться в Новую Зеландию, – хотел выглядеть как можно лучше в фильме. Да уж, тот поезд ушел. Все эти неуместные окрашивания и странные собственноручные стрижки кончились тем, что есть теннисный мячик вместо головы, причем с пестрым окрасом леопарда – в красных, коричневых и белых пятнах.

По правде говоря, чувство приятное. Странное, но приятное.

Я встаю и смотрю вниз на пол. Море волос. Кажется, здесь постриглось человек пятнадцать, не меньше. Я подбираю прядь своих утраченных локонов и грустно глажу их на камеру, но на самом деле чувствую себя нормально. Я говорю себе, что всем, кто меня знает, плевать, какой длины у меня волосы, а те, кто не знал меня раньше, и не узнают, что они были так великолепны. Так что какая разница?

Никакой.

Остается только найти девушек, которым нравятся короткие волосы.

Дрю, должно быть, сжалился надо мной и моей новой «прической». Либо я был прав в своих подозрениях (основанных исключительно на его бороде и фигуре), и он любит пропустить кружочку-другую пива. Так или иначе, но он заказал несколько пинт, и теперь мы сидим и «узнаем друг друга поближе» за открытым столиком бара с видом на гавань. Полагаю, это было неизбежно. Мы застряли тут вместе на несколько месяцев, было бы странно ожидать, что мы не поговорим разок-другой без камеры.

И выясняется, что у нас есть очень серьезная причина понимать друг друга. Несколько лет назад Дрю потерял брата. У Криса был церебральный паралич, но он бросал дерзкий вызов всем ограничениям и вел настолько активный образ жизни, насколько мог. Он ходил под парусом и поднимал паруса на инвалидном кресле. И он был очень общительным, с тонким чувством юмора. Слушая, как рассказывает о нем Дрю, я не мог избавиться от мысли, что он говорит о Майке. Хотя Крис никогда не имел счастья пользоваться физическими преимуществами, которые были у Майка до начала БМН, он всю свою жизнь опровергал ожидания других относительно того, что он может или не может. До того дня, как ему сделали простую, как казалось, операцию по замене тазобедренного сустава в возрасте всего тридцати семи лет и занесли инфекцию, тяжелую и фатальную, устойчивую ко всем видам антибиотиков, которые ему давали.

«Я ничего не хочу сказать, – произнес Дрю. – Не хочу утверждать, будто знаю, о чем ты думаешь, только из-за этого. Но что есть, то есть».

Я как будто только что увидел Дрю в первый раз. До сих пор я считал, что он – это всего лишь продолжение камеры на его плече. Мне не нужны были разговоры. Мне не была нужна его дружба. А теперь я понимаю, что он легко может стать моим другом. В его лице я вижу искреннее сочувствие. Он понимает. Он пережил похожую трагедию, и сейчас он в этом путешествии вместе со мной.

Я потягиваю пиво. От полпинты меня, наверно, разморит. Забавно, думаю я, но в следующий раз, когда Дрю наведет на меня камеру, я буду говорить с ним, а не с объективом.

Камень и бутылка

У Майка день рождения. Вернее, у него был бы день рождения. Тяжело. Годовщины, дни рождения, рождественские праздники, все эти дни… Это всегда больно. Вчера было еще хуже, потому что я вспоминал день, когда мы похоронили Майка два года назад.

Радостно, что Стори здесь. Пару дней назад я встретил его в аэропорту и крепко обнял. Он взрослый мужчина, но для меня по-прежнему мой малыш.

Мне было около двадцати пяти, когда я стал отцом. Я никогда не рассматривал родительство как сферу, в которой смогу преуспеть. Не думаю, что у меня хорошо получалось справляться с детьми, но у кого получается в этом возрасте?

Я был слишком занят своей молодостью, свободой и любыми безумствами. Я создавал музыкальные группы, жил в большом коллективном доме, жил в доме для вечеринок, открывал вместе с Майком бизнес по продаже одежды.

Одна женщина в Ливерпуле сама шила на заказ любые джинсы. Мы с Майком оба были очень увлечены рэпом, и нам нравилось, чтобы джинсы были широкими. Со временем я понял, что этот рынок можно монополизировать. Мы заказали партию джинсов с самым расширенным верхом и футболки с крутыми принтами, дизайн которых разработал наш друг Джон. На моей любимой изображалась машинка на электроприводе, полная игрушечных мишек, один из которых целится в вас из ружья.

Какое-то время наш бизнес назывался «Хоббит – По-честному Широкие Тряпки». Но потом мы получили от адвокатов по имуществу дружескую версию запретительного письма, в котором нам вежливо указали, что мы нарушили авторские права, и поинтересовались, что мы, с нашей точки зрения, делаем в Средиземье. Мы быстренько изменили название на «Фернандес – стежки для шлюшек» и взяли себе псевдонимы, когда снимались (в стиле рэпа) для рекламной брошюры. Майк стал называться «Мики», а я «Ситкат», ник, позаимствованный у порнозвезды. Очень глупо. Но наш бизнес какое-то время процветал.

А потом я неожиданно стал отцом, и все изменилось. Я переехал в дом на колесах, который стоял рядом с отцовским домом. Там было холодно, его насквозь продувало, а если ветер дул сильнее, еще и шатало, зато это было бесплатно. То есть на него я тоже зарабатывал, познавая азы издательского бизнеса, чтобы потом его возглавить. А когда родился Стори, все опять изменилось. В тот самый миг, когда он появился на свет, я испытал чувство, которое никогда в жизни не испытывал до этого – мгновенной и всепоглощающей любви. В этом не было смысла, но в этом был высший смысл. У меня появился живой человек, чтобы его любить, защищать, опекать, заботиться о нем. До конца моей жизни. Мне кажется, тогда я стал взрослым. Стал зрелым. Немножко. Я позвонил из больницы папе и услышал в его голосе гордость. Я больше не был ребенком. Я был отцом. Я сделал то, что сделал и он, и теперь нас объединяло что-то очень важное.

Мы с мамой Стори расстались через несколько лет, но по-дружески разделили опеку. Я погрузился в заботы отца-одиночки, учась этому на ходу, и, мне кажется, у меня получилось. Пока Стори еще был в утробе, Майк постоянно дразнил меня, когда я отказывался принять участие в беспечных удовольствиях безответственного человека. Но сам-то он стал дядей. Все еще ерничал, когда я отказывался куда-то пойти, называл скучным, но свой новый статус принял. Еще лучше он меня понял через несколько лет, когда появился Эдан. Майк присоединился к клубу. Как и я, он обожал своего сына.

Конечно, наше отцовство было немного разным. Майк остался Майком. Он был рад, что Эдан доказывает свою независимость, ищет приключений, рискует, разбивает колени и голову. Я был другим. Мне хотелось укутать Стори в вату. Я не позволял ему кататься на велосипеде без шлема. Одна мысль, что он может получить хоть малейшую травму, повергала в ужас.

Я хотел, чтобы Стори частично разделил со мной это путешествие. У него годовая рабочая виза, так что в какой-то момент он отделится от меня и пустится в собственные приключения. Если я смогу себя заставить это ему позволить. Он во многом такой же, как я. У него тяга к путешествиям, и ему хочется расширять горизонты. Когда он стал достаточно взрослым для этого, то провел полгода, путешествуя автостопом по Европе. Еще он полгода путешествовал и работал в Индии, и даже открыл бар в Гималаях. Стори не просто мой сын, он мой лучший друг. Мы невероятно близки, и так было всегда. С того самого дня, как он родился, я просто не мог его отпустить. С тех пор, как умер Майк, все члены нашей семьи стали обниматься, целоваться и говорить «я тебя люблю». Вот что потеря делает с семьей.

Еще здесь Энди. Он мой хороший друг и тоже был близок с Майком. Он когда-то играл на барабанах в группе, которой я тогда руководил. Он ездил со мной и Майком в Норвегию, он был в Авориазе и снимал на телефон мои леопардовые стринги. У него даже есть тоже татуировка со скарабеем. Мне хотелось, чтоб здесь был Стори и еще кто-то, кто знал Майка.

И вот мы здесь в день рождения Майка, тихо и печально сидим за открытым столиком в кафе в Понсонби, прекрасном и богемном пригороде Окленда. Я заказал яйца на медленном огне. Честно говоря, вкус у них такой же, как если бы они были приготовлены на обычном огне, но что я понимаю?

«Итак, папа, – официально начинает Стори. У него в руках этот ужасный айпад. – Вот сообщение от Майка».

Я закрываю глаза и роняю голову. Сегодня это ощущается как особенно личный момент. Я слушаю сына. Он читает слова своего дяди.

«Я тебе кое-что написал по телевизору. Ты это помнишь. Для меня это колоссально важно».

Я хорошо помню. Слишком хорошо. Никто, даже Стори, не знает, о чем идет речь.

Было около девяти вечера. Я сидел с Майком весь длинный и очень утомительный день и теперь должен был передать ночную вахту Лауре. Тогда мы еще не знали, но Майка не станет через несколько дней.

Майк чего-то захотел.

И на коротенькую наносекунду я подумал, что устал. Что хочу пойти домой и прийти в себя. Потом я пнул себя и пустился проверять потребности Майка по списку. Определил, что это не что-то из потребностей первой необходимости, и в ход пошел Apple TV. Я начал вводить буквы, а Майк медленно и с болезненным усилием моргал. Я смотрел не на телевизор, а на него, но через несколько введенных букв взглянул на экран. На поисковой строке высветилось начало фразы «я любл..»

«Нет, нет, нет, нет. Майк, я знаю. Я знаю, – сказал я, заливаясь слезами. – Я тоже тебя люблю. Не надо…» Я не хотел, чтобы он терпел боль от моргания ради того, чтобы дописать предложение. Ему не было необходимости это делать. Но его глаза ответили: «Нет». Это не то, что он хотел сказать.

Мы продолжили. Я кончил слово «люблю» и изучал лицо Майка, полный решимости расшифровать его слова, пока он смотрел на экран и моргал. Я всегда знал, когда он закончил, потому что его глаза расширялись, как будто он хотел сказать: «Посмотри».

Его глаза чуть приоткрылись. Я повернулся к телевизору.

«Я люблю объятия».

Я растаял.

И крепко его обнял, а это было не так просто, как вы можете подумать. Майк не мог пошевелить ни одним мускулом, был все время расслаблен и страдал от боли. Чтобы его обнять, мне надо было продеть руки через ремень, жгут, трубочку «помощника дыхания» и множество других прикрепленных к нему устройств и при этом постараться ни в коем случае не причинить ему боли. Я обвил его руками и уткнулся лицом в его шею. Я знал, как отчаянно Майк хочет обвить меня руками и обнять в ответ, но он сделал все что мог. Он двинул голову в мою сторону со всей силой, на которую был способен.

«Увидимся утром, братишка, – сказал я. – Я тебя люблю». Я люблю объятия.

Значит, это задание Лаура записала за Майком почти перед самой смертью.

«Напиши это на флаере», – дочитывает Стори и протягивает мне распечатанную фотографию. Наша школьная фотография с Майком. Первый год Майка и мой последний в начальной школе, единственный год, когда мы ходили в одну школу. Мы стоим в этой короткой школьной форме с забавными стрижками, как всегда на школьных фотографиях. Невыносимо мило.

«Я люблю объятия», – пишу я маркером на фотографии. Внутри я растерзан, охвачен хаотичными воспоминаниями о последних днях Майка перед смертью, жалею, что его здесь нет в его день рождения, и при этом смотрю в лицо ему, пятилетнему, а мой дорогой сын, Стори, здесь, рядом со мной.

Я делаю единственное, что мне остается. Обнимаю Стори, прижимаюсь лицом к его плечу, шепчу: «Я тебя люблю». Когда после завтрака мы садимся в машину, я не могу расстаться со Стори. Мы едем в Окленд, я сижу впереди на пассажирском сиденье, наклоняюсь назад и нахожу его руками. Никто не разговаривает. Только играет музыка, и назойливые мысли звучат в моей голове.

Через какое-то время я замечаю знакомые приметы.

Я знаю, куда мы едем.

Когда мы с Майком были в Окленде и снимались в ролике авиакомпании, мы встретились с парой моих друзей, Клиффом и Ларри, которых тоже пригласили там сниматься. Они работали на команду сайта TheOneRing, который постоянно посылал шпионов фотографировать съемки «Властелина Колец» с вершин холмов для жаждущих фанатов Толкина. Сначала их выпроводили с площадки, но потом позвали назад, и кончилось все тем, что они оказались незаменимы для создания рекламы и шумихи вокруг фильма.

На следующий день после съемок Клифф предложил съездить в одно местечко, где он бывал раньше, с вулканическим черным песком на пляже. Он называл его Пляж Черного Песка, но, вероятно, у него есть и нормальное название. Мы с Майком прыгнули к ним в машину и отправились в путь.

Это сногсшибательная часть побережья. Мы пошли по дорожке от автопарковки, и нам открылся вид на широкую гладь черного песка. Там мы провели день, гуляя, общаясь, снимая великолепные фотографии и болтая с Клиффом и Ларри. Погода была прекрасная, солнечная и теплая. А песок гладкий, ровный и твердый, и Майку было почти безопасно по нему ходить.

Майк воспользовался своей тростью, чтобы написать на песке одно слово. Это нехорошее слово, но дабы сохранить историческую точность…

«Сука».

Я сфотографировал Майка с концом трости, все еще упертым в последнюю букву, и с нахальной улыбкой на лице. Это совершенно не соответствовало прекрасным видам вокруг, но это было не в первый раз. Как-то однажды он написал это слово кляксами краски, которые разбрызгал из ружья для пейнтбола, и прислал мне фотографию. В другой раз я отмывал патио мамы мойкой высокого давления и мне удалось смыть это слово, покрытое плесенью и заросшее мхом. Я послал Майку фотографию с сопроводительной надписью: «Просто мою мамин дом – это все, что я смог. Теперь почти не видно, так что оставлю так».

И так у нас с Майком повелось. Мы находили забавные и оригинальные способы ласково назвать друг друга… этим словом и часто в самый неподходящий момент. Поэтому, когда Майк позвал меня показать, что он сделал с помощью трости, это был способ почувствовать связь, отметить эту минуту личной шуткой, которая по сей день вызывает у меня улыбку.

С другой стороны, надпись скоро смыло волной. Мы понимали, что она не останется надолго.

По дороге к машине я болтал с Клиффом и Ларри, а Майк ушел вперед. Мы завернули за угол, и он сидел там на одном из огромных камней, окружающих парковку, в своем длинном плаще, задумчиво опираясь на трость. Он выглядел очень круто. Но я, конечно, этого не сказал. Я не сказал: «Эй, Майк, не двигайся. Я хочу сделать фотку, потому что ты просто потрясающе выглядишь». Но запечатлеть момент я хотел.

«Стойте, хороший кадр», – сказал я, изображая равнодушие, и щелкнул великолепный снимок, на котором он сидит, делая то, что ему свойственно. Будучи Майком.

* * *

Пляж Черного Песка. Мне дают бутылку, чтобы положить туда флаер с изображением нас с Майком и надписью «Я люблю объятия» над нашими улыбающимися лицами.

Быть здесь в день его рождения вместе со Стори просто прекрасно.

Я рыскаю по парковке с неотстающим Стори и телефоном в руке. На экране снимок Майка. Крутого Майка. На камне. Я рассказываю Стори все про тот день и объясняю, почему мы ищем этот камень. И вот я его вижу. Сравниваю с картинкой в телефоне. Это он. Вокруг выросло много зелени и свет другой, но по форме я точно узнаю его. Так странно его видеть, это просто камень. И на нем нет Майка.

Он пуст.

Майк хочет, чтобы я бросил послание в бутылке в море, в великое лоно Тихого океана. Мы со Стори идем по черному песку к пенистой воде. Пляж большой и идти долго. Но красиво. У меня текут слезы и эмоции меня переполняют, и никто, кроме Стори, сейчас не смог бы меня так поддержать. Мы идем, я вспоминаю Майка здесь, как он улыбался, писал на песке плохое слово, а Стори смотрит на все это в первый раз.

День ветреный, и море волнуется. Я делаю несколько попыток закинуть бутылку так далеко в волны, как могу, но прилив все время выбрасывает ее назад. Не получается, Майк. Прости. Я подбираю бутылку и сую в карман худи. Я брошу ее в море, когда настанет подходящий момент.

Обещаю.

Где живет вера

Из Окленда к Короманделу долгий путь морем. Но мы прошли его. Полуостров прекрасен. Портовый городок окружен высокими холмами, покрытыми сочной зеленью. Туда мы и отправляемся теперь. Вверх, вглубь и через эти холмы. Больше я ничего не знаю, и просто радуюсь, что опять оказался на твердой земле.

По дороге мне велели научиться ходить под парусом. У меня была куча времени, чтобы кое-что освоить: я поднимал парус, управлял рулем, пополнил свой репертуар несколькими новыми узлами, и меня даже выбросили за борт (что было важнейшим из уроков выживания в море и поведения в ситуации «человек за бортом», как мне объяснили). Если говорить честно, я выпрыгнул сам. Видимо, это самое забавное в путешествиях на катамаране. Ты можешь броситься в море с его носа, и он пройдет над тобой, не задев тебя своим сдвоенным корпусом. Я и в лучшие времена плавал неуверенно, так что никогда не испытывал восторгов от того, чтобы прыгать в воду, если мои ноги не достают до дна. Что меня пугает там, внизу, так это неизвестность.

Акулы, например.

Но я это сделал. И еще раз сделал. Второй раз я, согласно инструкции, не стал хвататься за спасательный трос на корме и позволил судну медленно пройти надо мной. Я какое-то время барахтался в воде, глядя на проплывающий в синеве катамаран. Это было не самым приятным, но я был в надежных руках. Рядом со мной в воде барахтался человек, присутствие рядом которого – лучшее, чего можно пожелать в подобной ситуации. Это новозеландский чемпион по гребле, Роб Хамилл.

Роб – легенда. Он выиграл серебро на мировом первенстве по гребле в 1994 году, а потом закрепил успех в парной Атлантической гребной гонке в 1997-м. Он прошел на веслах через весь Атлантический океан. Без какого-либо подкрепления. Если кто и может спасти меня в море, то это Роб. Это его катамаран, и это благодаря ему и его прекрасной семье мы попали сюда на Коромандел.

По пути мы не только поднимали весла, плескались в воде и учились. У меня еще была возможность поболтать с Робом. Мы сидели на натянутой между двумя носами сетке и делились трагическими историями. В 1978 году, когда Робу было всего четырнадцать, его старший брат Керри ходил под парусом между Сингапуром и Бангкоком и попал в шторм. Его судно занесло в камбоджийские воды, он попал в плен к Красным кхмерам, и они пытали, допрашивали и в конце концов убили его. И – как будто этого было мало – другой его старший брат, Джон, покончил собой, узнав о судьбе Керри.

Роб открыто рассказывал о своем опыте, о том, как преследовал военных преступников, убивших его брата, и давал против них показания, и ему было так же интересно услышать о Майке, как мне о Керри. Несмотря на тяжелую тему, мне было радостно открыться кому-то, для кого так естественно было меня понять и поддержать. Роб и его супруга Рэйчел часто ходят в море со своими тремя мальчишками: Финном, Декланом и Иваном, поэтому выбрали для них домашнюю систему обучения. Они блестяще справляются.

Это такие добрые, зрелые, милые и умные мальчики! Делить с ними маленькое судно было отдельным удовольствием, и я знаю, Майку это бы тоже очень понравилось.

Представитель совета по туризму Коромандела везет нас вверх по холмам, туда, где в девятнадцатом веке происходило что-то вроде золотой лихорадки. Услышал бы это Майк, его глаза бы засияли. Потрясающе красивая дорога на другую сторону полуострова, там мы идем на пляж, и мне вручают каяк.

Я постоянно получаю задания от Майка на очевидные темы. Некоторые призваны меня испытать. Некоторые эмоционально вернуть во времена, проведенные вместе с ним. Некоторые однозначно были придуманы для того, чтобы выставить меня полным идиотом. А есть еще просто то, что Майк хотел сделать сам.

Грести веслами в чистой воде у восточного побережья Коромандела вокруг крепких мысов, и потом вытянуть свой каяк на прекрасный уединенный пляж Кафедральной бухты – это совершенно точно привело бы Майка в восторг. А я так хотел бы сделать это сейчас вместе с ним. Я знаю, что, составляя этот список, он гуглил, куда можно поехать в Новой Зеландии. Я воображаю, как он рассматривал фотографии этого места, искал его на карте и охал от восторга при виде этой красоты.

От нее действительно захватывает дух. Кафедральная бухта – это, безусловно, лучший выход к морю. Здесь есть тропа, по которой сейчас (надеюсь) спускается Дрю, выполнив свои обязанности оператора с помощью водонепроницаемой камеры GoPro, но идти по берегу от Тихого Океана с видом бесстрашного путешественника – это, конечно, самое эффектное появление. Мягкий песчаный пляж усеян валунами и обрамлен возвышающимися со всех сторон скалами. Здесь есть пещера, настоящий водопад и прекрасный валун, и на нем я могу посидеть, глядя на море, которое начинает золотиться на вечернем солнце.

«Спасибо, за то, что любил меня и так заботился обо мне, – написал Майк в коротком послании, в котором посылал меня сюда. – Я с тобой всегда».

Он подарил мне этот опыт. Как способ меня поблагодарить. Я никогда не хотел, чтоб он меня благодарил. Никогда. Каждый день, пока он был болен, я обнимал его и говорил, что я его люблю, и он говорил, что любит меня. И благодарил меня. А я отмахивался. Мне ничего не было нужно взамен на любовь и заботу о нем. Конечно нет. Мне говорят, что то, что я сделал, ухаживая за Майком, невероятно. Я этого не понимаю. Я не понимаю, как кто-то мог бы в такой ситуации поступить по-другому. Но если ты с таким не сталкивался, ты не представляешь, что значит быть вынужденным ухаживать за братом или любимым человеком. Ты не понимаешь, что это в себя включает. Этому невозможно научиться заранее. К этому невозможно подготовиться. Но когда это случается, ты просто входишь в это. Потому что это важно. Потому что это то, что ты делаешь.

И все-таки Майк говорил мне «спасибо» по вечерам, потому что я уходил домой на ночь.

«Шшш, – отмахивался я. – За что? Я всего лишь сидел с тобой и смотрел телик. Заткнись!»

Что ж, теперь мне нужно принять его благодарность. Я не могу ее проигнорировать. Его здесь нет.

«Спасибо за то, что любил меня».

Что тут скажешь? Ничего. Перевес на его стороне. Он все-таки смог поблагодарить меня, и последнее слово осталось за ним.

Милый мой братик.

Хотел бы я, чтобы ты был здесь, Майк. Больше всего на свете.

Я легко могу представить его здесь. Здесь он был бы на своем месте, умиротворенным. Сидел бы рядышком, смотрел на море и закат, почти не говорил, только если восхищался бы великолепием всего вокруг. Впитывал в себя красоту. Я позволяю покою окутать меня, утихомирить мои эмоции, мои страхи, опасения, мою опустошенность, мое горе.

«Спасибо за то, что любил меня». Нет, Майк. Тебе спасибо.

Ко мне неспешной походкой приближается находчивый новозеландец – каякер, который привел нас сюда.

– Хочешь кофе, Ройд?

– О, – говорю я с удивлением. – Я бы с удовольствием выпил латте, если можно.

– Не вопрос, приятель. С сахаром?

Что? Я говорил несерьезно. Нет, конечно это правда. Я был бы очень рад выпить латте, но просить об этом сейчас было однозначно нахальством. Мы торчим в скользких гидрокостюмах на пляже вдали от цивилизации и только что вылезли из каяка.

Здесь ничего нет, кроме природы. И, само собой, тут нет кафе.

Но слава новозеландцам! Этот парень знает, как извлечь максимум удовольствия в диком месте. Он аккуратно разворачивает водонепроницаемый сверток, достает все необходимые для обещанного ингредиенты и через несколько минут я потягиваю дымящийся, пенистый кофе.

– Хочешь к кофе домашнего песочного печенья, приятель?

– Э… Да, пожалуйста.

Дрю наконец добрался до пляжа по этой пугающего вида тропе. Он ворчит о том, какое тяжелое оборудование, как далеко ему пришлось идти и через какие крутые мысы пришлось переходить. И все равно здорово его видеть. На Пляже Черного Песка был момент, когда он направил на меня камеру, и мы поговорили. Он снимал меня крупным планом, и мы болтали о Майке. Я не обращал внимания на камеру и разговаривал с Дрю.

Как с другом.

– Ага, – говорю я с наигранным сочувствием. – Управлять каяком тоже довольно тяжелое физическое упражнение.

– Еще бы. Хочешь, поменяемся на обратном пути?

Делаю вид, что обдумываю это предложение.

– Неа, сам справишься, – я изображаю самую милую улыбку. – Съешь печенье. Это тебя подкрепит.

Над облаками

Я, как дурак, верил, что мы просто выпьем кофе.

Я вернулся в Окленд, пройдя обратный путь под парусом с Робом и его семьей. Когда мы ехали на машине в гавань, Роб предложил мне залезть на мачту. Я не поклонник высоты, но плевать. Согласился. Удивительно, каким пугающе маленьким кажется судно, когда ты свешиваешься с троса на высоте шестидесяти фунтов. Зато мне достался прекрасный вид на гордо возвышающуюся над очертаниями Окленда Скай-тауэр.

Этим видом я продолжаю любоваться и теперь, только на чрезвычайно близком расстоянии. Кофе вдруг делается более горьким, чем должен быть. Почему? Потому что выяснилось, что я должен подняться на эту башню и спрыгнуть вниз. Кому вообще в голову придет сделать такую глупость? Это же безумие. И я дико напуган. Опять.

Мы входим в башню и сразу же спускаемся на несколько ступенек вниз, в цокольный этаж. Меня взвешивают (что, существует нормальный вес для такого?), выдают экипировку для прыжка и пристегивают ремни безопасности, а я все смотрю на фотографии на стене, на которых так же одетые другие люди. Они улыбаются и выглядят так, будто это лучшая минута их жизни. Думаю, они вряд ли стали бы фотографировать людей вроде меня – бледных, с широко распахнутыми глазами и пересохшим от страха ртом.

Теперь, когда я выгляжу так, будто меня сейчас расстреляют из пушки в цирке – связанный, в цветастом комбинезоне, – мы идем в лифт. Это такой лифт, в котором уши закладывает. На полпути наверх я вижу из окна Окленд и уверенно могу сказать, что высота уже вполне достаточная. Я не знаю и знать не хочу, какая тут высота. Думаю, тысячи футов.

Наконец мы наверху и идем по узкому коридору в помещение с блестящими окнами. Я вижу, как какой-то сумасшедший (или сумасшедшая) выкидывается из оконного проема и быстро исчезает в направлении заполоненного толпой тротуара. Это сопровождается жутким скрежечущим звуком, и я вижу трос, который быстро раскручивается от какого-то подобия подъемного механизма. Второй конец, слава богу, остается привязанным к прыгнувшему.

– Были ли случаи, чтобы кто-нибудь погиб? – спрашиваю я, пока кто-то дважды проверяет крепления ремней.

– Нет. Если бы такое случилось, мы бы уже не работали.

Но кто-то может погибнуть. Кто-нибудь. Я, например.

Дрю совершает рискованный прыжок передо мной. На нем ярко-оранжевый комбинезон, и он похож на заключенного, которым, учитывая его проблемы с ESTA, он мог бы быть. Я не вижу его лица из-за направленной на меня камеры, которую он держит на плече, но должен же он хоть немного нервничать? Подъемный механизм рядом со мной ноет, взвизгивает и трос заматывается назад.

Моя очередь. Пошатываясь, я высовываюсь за дверь, и меня озадачивает последовательность врезающихся и отскакивающих на ветру металлических боковых обвязок, отходящих от башни. Я смотрю вниз. Зачем я на это пошел? Пол сетчатый. Я хорошо вижу сквозь него. Голова сразу начинает кружиться, костяшки пальцев белеют, и я хватаюсь за перекладину. Люди делают это ради развлечения.

Бедная женщина, которой приходится стоять здесь целую вечность, отправляя людей на то, на что они сами себя обрекли, с огромным удовольствием сообщает мне, на высоте скольких сотен тысяч футов мы находимся:

– Посмотрите на прекрасный вид Окленда!

Это обязательно? Она разговаривает с сотрудниками (ликвидаторами трупов?) на земле и сообщает, что я готов прыгнуть. Готов? Правда? Я плетусь к краю. Внезапный порыв ветра заставляет меня еще сильнее ухватиться за перекладину.

– Хорошо, Ройд, пошел! – в ее голосе начинает слышаться нетерпение.

Я планировал совершить прыжок супергероя, свергнуться вниз в духе каратэ-пацана в журавлиной позе, подняв одну ногу, вытянув голову и приземлиться, как Капитан Америка. Это было до того, как я увидел, что мы на высоте миллионов футов над землей. «На счет три…» Нет, подождите.

– Два…

Хорошо, я это сделаю.

– Один…

Я прыгну!

– Пошел!

Наплевать! Я холодею. Мои руки решительно отказываются отрываться. Она смотрит со смесью насмешки и разочарования. Нет сомнений, что ей здесь приходилось видеть все проявления страха. Я просто еще один белый воротничок, слишком трусливый, чтобы прыгнуть. Или слишком разумный. Или… ну почему я просто не прыгнул? Теперь это еще труднее.

– Давай, Ройд! – опять с еле различимой смесью раздраженного «сделай это, в конце концов» и подбадривающего «ты сможешь, приятель». Я приготовился.

– На счет три…

Пожалуйста, нет.

– Два…

Я правда не хочу.

– Один…

Ты супергерой, Ройд. Сделай это.

– Пошел!

Я прыгаю. Поза журавля длится пару секунд, а потом я отдаюсь на милость силе гравитации и троса, который даже не чувствую. Это странно. Это называется «контролируемое падение», это означает, что вы летите вниз только с той скоростью, с которой допускает трос, но это, между прочим, тоже достаточно быстро. Я чувствую слабое сопротивление, что-то удерживает меня от полностью свободного падения. Глядя на землю через миллиарды футов подо мной, я могу различить людей-муравьев и игрушечные машинки. И на кратчайший миг, когда ветер и скрип троса заглушают любой крик, который я мог издать, время останавливается.

А потом, из ниоткуда, перед моим лицом возникает бетон, и срабатывают тормоза. Мое падение, казавшееся фатальным, быстро замедляется, и я принимаю вертикальное положение прямо перед тем, как встать на ноги, и правильно, хотя и нетвердо, приземляюсь. На моем лице неуверенная улыбка облегчения, я откашливаюсь и отцепляюсь от троса. Мои губы – пустыня, а ноги превратились в желе. Если я и не обделался, то очень близок к этому. Но дело сделано. Галочка. Завершено. Больше никогда.

И тут я вспоминаю, что Стори должен прыгнуть после меня. Это совершенно новый уровень страха. Никто при этом не погиб. Я не погиб. Он будет в порядке. А вдруг нет? Мой драгоценный сын! В его детстве я не отпускал его одного на велосипеде у нас в деревне. Он месяцами меня умолял, пока я не сдался. А это очень спокойная деревня.

И вот теперь он будет прыгать. Это безопасно, конечно. Я только что это сделал. А вдруг небезопасно? И он – это не я. Я смотрю вверх и вижу Стори, который, распахнув руки в стороны, стремительно падает надо мной. Над землей. Я могу только смотреть.

Он благополучно приземляется. Даже грациозно. «Это просто, – смеется. – Можно еще раз?» Ни тени испуга.

Так повел бы себя Майк.

Я совершенно забыл о второй части задания. Но я переодеваюсь в оранжевый комбинезон, то же делают Стори и Энди. Дрю уже в таком комбинезоне. И мы опять идем в лифт. Пора совершить прогулку в небесах вокруг башни. Мы поднимемся на самый (почти) верх и обойдем башню вокруг. Я об этом забыл, потому что это казалось не таким серьезным мероприятием. Не то что с нее прыгнуть.

Я переживаю все заново. Я снаружи, на свежем воздухе, пугающе нетуго пристегнут к тросу над головой. У прогулочной зоны вокруг башни решетчатый пол, она примерно метр шириной и на несколько метров отходит от стен башни. Нет ничего, за что можно держаться или на что опереться, ничего, что давало бы чувство безопасности. А так называемый страховочный трос совершенно не натянут и вообще меня не поддерживает. Меня заверяют, что он удержит меня в случае падения. Но я совсем не хочу падения. Вообще совсем. А сзади Стори, так что мне страшно вдвойне.

Вы можете подумать, что нет ничего сложного в том, чтобы уверенно пройтись по платформе в метр шириной, но учтите триллионы футов до земли и порывистый ветер. Трудно даже устоять на ногах, не то что идти. Я убежден, что споткнусь о собственные ноги и упаду, и страховочная веревка порвется. Я смотрю с башни на окна «Сахарного клуба», одного из ресторанчиков, принадлежащих премированному повару Питеру Гордону; там Дрю отдыхает от съемок. Он укрылся в безопасности внутри и потягивает лучший, по моему мнению, кофе на свете. Гребаный везунчик. Он делает мне приветственный жест чашкой и ухмыляется, совершенно довольный тем, что прицепил на нас камеры GoPro, которые теперь делают всю работу за него.

Наш гид (просто поверить не могу, что существуют люди, которые выбирают это своей работой и поднимаются сюда ежедневно, чтобы буднично пройтись вокруг этой башни) говорит, что пора проверить страховочные тросы. Не проверить. Продемонстрировать. Он хочет, чтобы я встал на край платформы и отклонился назад над бездной. Безумие. Мне плевать, кто там ждет своей очереди, я не спешу. Продвигаюсь к краю. Нет точки, на которую можно было бы смотреть, чтоб это не было жутко. Я смотрю на ноги, потому что твердо намерен следить, чтобы они не соскользнули, и вижу через решетку внизу муравьев и игрушечные машинки. Приходится приложить все усилия и всю волю, которая у меня есть, чтобы отклониться назад, но я медленно это делаю. Мои скользкие от пота ладони инстинктивно цепляются за веревку, я чувствую, что она натянулась, и обретаю устойчивость.

«Отпусти веревку, Ройд, – говорит гид. – Вытяни руки».

Я знаю, что, держась за веревку, чертовски много теряю в ощущениях, но отпустить ее – против моих инстинктов. Ох, ладно. Я медленно ослабляю хватку и расставляю руки в стороны. На одну секунду. Потом возвращаю себе единственный возможный здесь комфорт, а мое сердце готово выскочить из груди. Смотрю налево на Стори, с будничным видом откинувшегося назад; он совершенно доверяет веревке. Руки широко раскинуты, голова откинута. Он получает наслаждение, и я уверен, что вижу даже, как он заигрывает с опасностью.

Идем опять вокруг башни. В какой-то момент налетает порыв ветра и рассеивает небольшую уверенность, которая начала у меня появляться, но тут я вижу дверь. Последние несколько ярдов – и я кидаюсь к перилам и хватаюсь за них. И вот мы внутри. В безопасности. Временно.

Было ли во всем этом что-то поучительное? Узнал я что-то новое о себе, когда прыгал или гулял вокруг башни? Благодарен ли я, что это было в списке? Нет, нет, и еще раз нет. Все, что я получил, – это подтверждение того, что я и так знал.

Я трус, каких поискать.

Жажда скорости

Я опять в комбинезоне. Или это роба. Не знаю. Но сегодня хоть башен нет в зоне видимости. Нет, сегодня я на гоночной трассе Хэмптон Даунс в Вайкато. И я буду демонстрировать свои таланты в вождении. На настоящей гоночной машине.

В дождь. Должно быть весело.

В юности мы с Майком были гонщиками-любителями. Детьми мы жили в такой глуши, что, если хотели попасть куда-то, куда невозможно доехать на велосипеде, нам приходилось полагаться на родителей или почти бесполезные и медленные автобусы, которые ходили с перерывами в два часа и только до шести вечера.

Я не мог дождаться, когда научусь водить. В шестнадцать мне подарили на Рождество мою первую машину, побитый Mini Clubman. Это была сильно подержанная развалюха, и она требовала большого ремонта. Идея заключалась в том, что оставалось около семи месяцев до семнадцатилетия, когда я смог бы сдать на права. А пока я должен был привести машину в порядок и научиться водить. Я полностью выпотрошил ее, оставив нетронутым разве что водительское сиденье, и приложил все усилия, чтобы превратить ее в настоящий автомобиль.

Тогда же я сам научился водить. И даже научился каким-то трюкам, или, по крайней мере, это казалось мне трюками. Как только родителей не оказывалось поблизости, я выезжал на машине, гонял по дорогам и полям, резко тормозил на поворотах и наворачивал круги. Отец постоянно мне выговаривал, но это меня не останавливало.

Наша дорога шла вдоль длинного холма, у подножия которого тянулась ограда пастбища, потом вверх, и наконец сворачивала к большой дороге. У моего друга Джастина тоже был Mini. Один раз мы посмотрели ралли Великобритании, гонку, которая проходила в лесистой местности недалеко от нас, и так вдохновились, что были готовы на все, лишь бы прибавить нашим Mini скорости. Каркас безопасности, спортивные сиденья и тому подобное. Однажды и Майку захотелось принять участие в гонке.

Ему было десять или чуть больше, а нам шестнадцать, и мы были дураками. Так что Майк забрался в машину. Там не было ремней безопасности. Сидений не было! Не было даже дверей. Джастин рванул с места и понесся с Майком, державшимся изо всех сил, вниз по холму, мимо ограждения для скота, потом повел машину вверх и за угол на большую дорогу. Это не загруженное шоссе, но все-таки дорога. Через эту дорогу от нас был небольшой лужок. Я обычно в этом месте тормозил, смотрел налево и направо, потом пересекал дорогу, на лужке делал разворот с ручником, и крутил рулем, возвращаясь назад на нашу дорогу. Относительно безопасно. Но не думаю, что Джастин так умел.

С верхней точки нашей дороги я увидел другую машину на большой дороге, она ехала в нашу сторону. И увидел, как Джастин гонит мой Mini вверх по холму и вообще не тормозит. А внутри мой младший брат. Было понятно, что машины неминуемо должны столкнуться, при том, что оба водителя не могут увидеть друг друга за деревьями. Другая машина тоже ехала по левой стороне, так что должна была вмазаться прямо в пассажирское место моей. И там не было ни двери, ни сиденья, ни ремней безопасности – ничего, за что мог бы ухватиться десятилетний Майк.

Кричать не было смысла. Даже если бы мотор не ревел так громко, я находился слишком далеко, чтобы Джастин меня услышал. У меня перед глазами пронеслась сцена, как машина врезается в Майка. Будь там мои родители, я бы так же волновался! Я молился, чтобы Джастин вспомнил о развилке и затормозил. Но он этого не сделал.

Он на полной скорости вылетел с нашей дороги и разминулся с другой машиной буквально на считаные дюймы. Не футы. Они чудом не столкнулись. Он развернулся и рванул обратно, туда, где ждал я. Я был так зол, что сорвался на него, но нам было по шестнадцать, и вскоре все было забыто. В конце концов, ничего страшного ведь не случилось, ну и «проехали».

Когда Майк стал постарше, он тоже стал ездить на машинах, и всегда на быстрых. Даже после того, как ему поставили диагноз, он купил мощный «Гольф», приземистый и простой, суперлегкий, и сделал лопастное переключение передач, потому что ему было бы слишком трудно использовать сцепление. И прекрасная машина получилась. Я несколько раз ее водил вместе с ним. В другое время он бы, конечно, заявил, что я не справлюсь и постоянно повторял бы, чтобы я вел полегче и не нажимал на педаль, но не теперь.

«Давай, попробуй, – подзуживал он меня. – Отпусти ее». Боже, а это и правда было быстро.

Я сделал несколько кругов по Хэмптон Даунс с инструктором. Уверен, что мне позволят просто вести машину самому, любую машину. Я считаю инструктора скорее вторым водителем. Я упомянул, что дорога была мокрой после дождя?

Я думал, что ехал быстро. Я думал, что совершил самый быстрый круг, какой можно ждать от мирного жителя, а не профессионального гонщика. Когда меня сносило на обочину, я был весьма доволен собой. «Выглядело быстро?» – спросил я, напрашиваясь на похвалу. В ответ мне покачали головами. Так дорога сырая. Чего вы от меня ждали?

Так или иначе, теперь я пристегнут на пассажирском сиденье «Порше». Что это за «Порше», даже не спрашивайте, я понятия не имею. За рулем – легенда новозеландских гонок Грег Мерфи. Он покажет мне класс.

«На этой машине я еще не ездил, – мне кажется, он мне улыбается, но трудно сказать, когда на нем защитный шлем. – Посмотрим, на что она способна?»

Не думаю, что он поедет много быстрее, чем я только что. Мы срываемся с места, зацепив асфальт, и мчим по трассе. Да, это быстро. Весьма быстро. Он никогда раньше не водил эту машину. Это вообще хорошая идея? Мы идем на первый поворот, и нет такого ощущения, что у него все под контролем. Хочу посмотреть на него, но не могу отвести взгляд от расплывающейся в глазах дороги перед машиной.

«Немного скользко, да? – кричит Грег, перекрикивая рев мотора. – Подожди, посмотрим, как я смогу ее разогнать». Он идеально вписывается в новый поворот, как в сцене из «Форсажа». Кажется, что машина почти цепляет мокрый асфальт. Как будто он пытается сделать так, чтобы задняя часть машины оторвалась от земли. Я не сомневаюсь, что испытываю перегрузки в тысячу g на каждом повороте. Честно говоря, меня тошнит. Меня тошнит и мне немного страшно, но я в полном восторге.

Майк улыбался бы от уха до уха, окажись он сейчас на моем месте. Он подзуживал бы Грега ехать еще быстрее. Не знаю, может ли Грег ехать быстрее. Он выжал из машины максимум, если не свой, то машины точно. Я наблюдаю профессионала за работой. Вот это называется «класс».

После нескольких ошеломительно быстрых кругов мы снижаем скорость и едем на стоянку на обочине. У меня сводит желудок и дрожат ноги. Я с трудом могу вылезти из машины и снять шлем.

«Вау!» – все, что я могу сказать.

Майк поездил на своем «Гольфе» всего раз десять. Его руки слабели. Но что важнее, судороги в ступнях и слабые ноги означали, что он не может быть уверен, что ему удастся вовремя затормозить. Это стало огромным ударом. Он обожал водить. Он обожал эту машину. Но просто не смог ею пользоваться. Даже на разумной скорости.

Позже, когда ему понадобилось инвалидное кресло и он начал получать пособие по инвалидности, у него появилась машина побольше. Такая, куда помещалось его кресло. Которую водили другие, а сам он уже никогда не водил. Это было что-то вроде фургона, но опять же с приличным для таких размеров двигателем. Еще какое-то время он мог с небольшой помощью встать и пересесть в нее. Я его возил, часто не куда-то конкретно, а просто потому что он любил быть в машине. Мы катались, слушали музыку, соревновались в рэпе.

Прошло еще немного времени, и Майк уже не хотел садиться в машину. Ему не очень нравилось быть пассажиром, иметь перед глазами постоянное напоминание о том, что он любил и больше никогда не будет делать. Вождение играло огромную роль в его жизни с семнадцати лет, и потерять это, потерять независимость, было так бессмысленно. К тому времени, когда его приходилось заносить в машину (это было нелегко), он полностью потерял интерес к тому, чтобы кататься.

Точно знаю, зачем он добавил в список это задание. Для себя.

Но мне очень понравилось.

Хоббиты и гамми

Хоббитон расположился среди крутых холмов и фермерских земель Новой Зеландии. Место приметил с вертолета зоркий исследователь, и справедливо рассудил, что эти извилистые холмы и луга лучше всего подойдут для поселения хоббитов. После съемок «Властелина колец» декорации практически демонтировали, а потом отстроили заново для съемок «Хоббита», с расчетом впоследствии превратить их в туристическую достопримечательность, как и получилось.

Я с радостью слоняюсь по сувенирным лавочкам со Стори и Энди. Мы прилетели сюда из Окленда сегодня утром раньше съемочной группы.

Вчера был «выходной», и сегодня, судя по всему, то же самое – просто приятное посещение потрясающего места.

В прошлый раз мы были здесь с Майком. Сам я бывал и раньше, за несколько лет до того, когда сделал пару публикаций по поводу «Хоббита», но я хотел, чтобы Майк это увидел.

Количество посетителей в Хоббитоне ограничено. Нельзя просто приехать и ожидать, что попадешь на экскурсию. Люди бронируют билеты на месяцы, а иногда и на годы вперед. Когда я узнал, что мы с Майком будем в Новой Зеландии, я написал своему другу, а также личному помощнику Питера, Сэбу, и спросил есть ли у него какие-то связи с Хоббитоном. Сэб связал меня с Расселом, они с Питером совладельцы Хоббитона. И мы попали туда.

Когда мы приехали, я ждал, что мы заплатим деньги и нам позволят тихонько присоединиться к одному из захватывающих туров. Это и так было бы большой любезностью. Но Рассел вышел нас поприветствовать и пригласил сесть в свой джип. Обычно посетителей везут на специальных автобусах от зоны с сувенирами в природный комплекс, но вместо этого хозяин места потратил почти целый день, чтобы устроить нам личный и очень неспешный тур.

Хотя в этот день светило солнце, накануне нашего приезда несколько дней шли дожди, и Рассел предупредил, что в некоторых местах немного сыро.

«Хочешь гамми, дружище?» – любезно предложил он. Мы стояли под навесом у входа, и там были сложены резиновые сапоги. Сапоги. Гамми, как говорят новозеландцы.

«О да, пожалуйста. Очень кстати, спасибо», – я был счастлив любой возможности не испортить собственные ботинки, так что взял пару девятого размера и натянул их на ноги.

Рассел повернулся к Майку: «Тебе тоже гамми, дружище?»

Майк лукаво посмотрел в мою сторону и вежливо отказался. В ту самую секунду я прекрасно понял, что он будет высмеивать меня в этих сапогах. В резиновых сапогах никто хорошо не выглядит. Зато Майк в шикарных кроссовках выглядел очень круто. Пока ему удавалось избегать грязи.

В Хоббитоне много холмов, а Майк, как вы знаете, тогда пользовался тростью. Эта самая трость была привезена из Америки. Однажды утром, пока Майк страдал от тяжелого похмелья, мы с Маркусом (моим другом из американского лагеря) и Дэйвом играли в футбол с какими-то мексиканцами под жарким чикагским солнцем. Накануне я гулял всю ночь и в завершение отправился с какой-то симпатичной девушкой в подпольный бар, так что до дома добрел с первыми петухами и обнаружил, что Майк провел почти всю ночь в обнимку с унитазом. Но несмотря на состояние Майка и мою собственную разбитость, притом что я с похмелья спотыкался и с трудом попадал ногой по мячу, не мы, а Маркус тогда получил травму. Он потянул спину. Дэйв раздобыл ему трость, и так эта трость попала в Англию. А годы спустя она пригодилась Майку. Мир тесен.

Естественно, на холмах Хоббитона я беспокоился за Майка, не хотел, чтобы он упал или споткнулся, и само собой, не хотел что-то делать слишком быстро. Я был в постоянном напряжении, в готовности подхватить его или поддержать. Рассел не следовал основному туристическому маршруту и не дергал нас. Хотели мы пойти и посмотреть хоббичью нору – мы шли и смотрели хоббичью нору. Мы были под покровительством человека, которому принадлежит это место. Некоторые норы построены внутри холмов, и там едва хватает места за дверью для одного актера, который может только зайти внутрь или выйти. Но если этого не знать, все выглядит совершенно как в фильме – жилая и ухоженная деревня хоббитов. Есть даже выхоленный садик, и там в изобилии растут фрукты и овощи. Их поставляют в «Зеленого Дракона», паб около мельничного пруда. Если включить воображение, можно представить, что все хоббиты сейчас спят после обеда и поэтому их не видно.

Мы имели возможность как следует осмотреть дом Бильбо, не как при обычной экскурсии. Это не только фасад, там внутри достаточно места для гномов, хоббита и Гэндальфа. Если подняться на дом, с холма открывается прекрасный вид на Хоббитон и окрестности, и там есть большой искусственный дуб – все в соответствии с книгами. Каждый листок сделан вручную и отдельно прикреплен к дереву, чтобы оно всегда смотрелось определенным образом и не теряло листья осенью и зимой. Мы с Майком провели там целый час, собирая в траве то, что упало с ветвей на землю, и частично забрали это домой для семьи и друзей.

Там в долине мы наткнулись на экскурсионную группу.

– Боже, эти ребята с ума сойдут, если узнают, кто вы, – загорелся Рассел.

– Иди скажи им, – разрешил я. – Мы совсем не против.

– О, правда? – и Рассел подошел к группе.

Экскурсовод пришел в восторг, и я услышал его восклицания, как им повезло, что владелец этого потрясающего места, Хоббитона, здесь с ними. И они стали фотографировать Рассела и визжать от восторга.

– Эй, минутку, – перебил их Рассел. – Видите, вон там два парня?

Он показал на меня и Майка, объяснил, что мы правнуки Дж. Р. Р. Толкина, и немного о нас рассказал.

Добраться до Хоббитона очень непросто для большинства людей, это требует серьезного планирования, так что большая часть посетителей – настоящие фанаты. Нас сразу окружили с селфи, фотографиями и восторженными разговорами о Средиземье. Те фанаты получили неожиданный повод для восторга, но для нас с Майком это тоже был очень приятный опыт. И изюминкой тех фотографий, многие из которых я до сих пор храню и люблю, стали мои сапоги. Теперь, когда я вижу резиновые сапоги, я сразу вспоминаю смех Майка и его задорное: «Не забудь надеть сапоги». Грязи мы в тот момент еще даже не увидели.

Но потом увидели. Очень вскоре. В какой-то момент тропинка шла резко в гору и заворачивала за угол, где после дождя образовалось небольшое болото. Для молодого человека в сапогах и без проблем со здоровьем это не было препятствием, но для Майка этот участок дороги оказался не таким безобидным.

«Здесь есть грязь, дружище, – заметил Рассел, явно испытывающий то же беспокойство за Майка, что и я. – Забирайся мне на спину, эй».

Майк с булькающим звуком выдернул из грязи свою трость: «Нет. Нет, нет, все в порядке, спасибо». Он все еще яростно отстаивал свою независимость и хотел сохранять ее как можно дольше. Он только-только смирился с необходимостью принимать небольшую помощь от близких, членов семьи и друзей, но, думаю, к предложению помощи от чужого человека он не был готов.

«Давай, дружище, прыгай», – настаивал Рассел. Я ясно видел, что Рассел делал это не из жалости и не вел себя покровительственно. Он заметил, что у Майка возникло затруднение, и хотел помочь. То же самое он сделал бы для кого угодно. Таковы новозеландцы. Они сделаны из другого теста, не как мы. Это люди с большим сердцем, и они не видят ничего стыдного в том, чтобы предложить или принять помощь. Рассел – хозяин в Хоббитоне, занимавшем только малую часть от фермерских земель его семьи, но он так великодушен и не заносчив. К тому же он раньше играл в регби, поэтому мог бы поднять нас обоих и продолжить экскурсию, неся нас с двух сторон под мышками, если бы захотел.

«Только за угол, дружище, а потом вернем тебя на землю», – он так настаивал, что Майку было трудно отказаться. Так что он залез ему на спину, и так они пошли. Моим первым порывом (вызванным, наверно, желанием отыграться за всю эту историю с сапогами, хотя в тот момент я был очень доволен, что их надел) было достать телефон и сфотографировать Майка в таком унизительном положении, когда его несет другой мужчина. Случись это в нашей жизни до того, в обычной ситуации, именно это я бы и сделал. Я сохранил бы фотографию и неустанно дразнил бы его. Но теперь я с замиранием сердца смотрел на своего дорогого любимого братика на спине у этого заботливого доброго незнакомца и меня переполняли чувства тепла и любви.

Рассел не придал этому эпизоду значения, но для нас с Майком это был момент встречи с истинно прекрасным. На нас обоих это произвело огромное впечатление. Это не только помогло Майку в тот момент, но и открыло дверь к тому, чтобы он научился принимать больше помощи, в которой он вскоре стал нуждаться много чаще.

У меня звонит телефон: «Мы на главной парковке. Приходи нас встретить». Легко. Они будут в ярко-зеленом с лиловым фургоне фирмы «Джуси». Те из вас, кто бывал в Новой Зеландии, прекрасно поймут, о чем я говорю. Тем, кто не был, объясню. Если вы ищете хорошее место, чтобы остановиться в Новой Зеландии, вы выбираете отель «Джуси Снуз». А если вам нужен хороший транспорт, любой, от маленькой машины «Эль Чипо» до внушительных размеров фургона, вы обращаетесь в «Джуси». Они даже предлагают круизы во Фьордленд на Южном острове. И все у них фосфоресцирующего зеленого цвета. С лиловым. С большой вероятностью где-то на машине будет размещаться изображение Мисс Люси, развратной с виду рыжеволосой красотки в стиле пятидесятых в зеленом бикини, чья улыбка обещает, что вы хорошо проведете время. Так или иначе, «Джуси» были так добры, что взяли на себя наше размещение и транспорт во время съемок фильма, и мы остановились в их отеле и ездили на их машинах. В данном конкретном случае это был микроавтобус на восемь мест с раздвижной дверью сбоку и шаловливой Мисс Люси.

Как и ожидалось, мы легко их находим. Дрю стоит рядом с машиной уже с камерой на плече. А я был уверен, что сегодня выходной. Я забираюсь на заднее сиденье, мне дают айпад (это не скрытая реклама, мы пользуемся и другими планшетами) и наушники. Я с опаской усаживаюсь и нажимаю кнопку воспроизведения на заранее открытом для меня видео.

«Ройд», – доносится до меня странно знакомый голос. Единственное, что я вижу, – ноги, задранные к небу, на фоне прекрасного пейзажа. Голос (не могу понять чей) идет откуда-то снизу из закрученной конструкции, которая медленно выпрямляется. Появляется лицо с широкой улыбкой.

«А-а-а-а!» – я взвизгиваю от восторга. Это Джон Рис-Дэвис. Саллах из фильмов про Индиану Джонс, Пушкин из «Искры из Глаз» и Гимли из «Властелина Колец». Ну конечно! Вот откуда я его знаю. «Добро пожаловать в Новую Зеландию», – продолжает Джон, теперь полностью выпрямившийся. «Вот мой уютный уголок в Уаикато. У меня есть для тебя инструкции. Вот слова твоего брата».

У меня в груди – всплеск эмоций. Майк что-то мне скажет. Я не могу сдержать улыбку.

«Ты – художник. Для тебя должны быть приготовлены материалы. Предложи посетителям Хоббитона нарисовать их портреты. Мне дорого это место и время, которое мы провели здесь», – Джон смотрит прямо в камеру, произнося слова Майка. Я чувствую, как мои глаза увлажнились, как набежали горько-сладкие слезы. «Я с тобой, и я везде. Я люблю тебя, бро». И я рассыпаюсь на кусочки.

Я редко представляюсь иначе, чем Ройд. Фамилию обычно не говорю. И чаще всего при знакомстве все думают, что меня зовут Рой или Ллойд. Но теперь я должен подойти к людям, и ни где-нибудь, а именно в Хоббитоне, и нагло представиться правнуком Дж. Р. Р. Толкина. При этом на мне блуза и берет, а в руках альбом для рисования. Я опять чувствую себя просто патентованным идиотом.

А, ну да, еще я очень паршиво рисую.

Погода изумительная. Холмы Хоббитона покрыты сочной летней зеленью, небо ярко-голубое, а лучи солнца золотисто-теплые. Вода на мельничном пруду сияет на солнце, а колесо мельницы мягко вращается. Я присматриваю себе первых жертв и представляюсь.

– Привет!

– Здравствуйте! – приветствует меня смущенная пара, явно намереваясь проскочить мимо меня, чтобы попасть в «Зеленого Дракона» и выпить пару кружек хоббичьего сидра.

– Я – правнук Дж. Р. Р. Толкина, – смущенно проскакиваю я необходимость представиться. Я объясняю, почему я здесь, не забывая свалить вину на Майка. По доброй воле я бы этим не занимался. Они великодушно разрешают мне их нарисовать, что я и делаю. Получилось предсказуемо ужасно. Они вежливо благодарят и идут по своим делам. Я подмечаю двух привлекательных девушек. Думаю, можно еще и их предложить нарисовать. Должен же их кто-то нарисовать. Я это делаю.

Они позируют, неловко хихикая, перед мельничным прудом.

«Я не умею рисовать, – объявляю я, радуясь тому, что они выглядят такими же смущенными, как я. – Хорошо, пусть будет видно то, что сзади. О, давайте я нарисую нору Бильбо». Скажу честно, нора Бильбо – это загогулина с кружком посередине, а дерево наверху выглядит так, будто его нарисовал маленький ребенок. Я даже запечатлел странного вида схематичное подобие Дрю с камерой, раз уж он подвернулся под руку.

Они красиво уходят. Не так уж плохо. Тут я слышу вопль и вижу, что ветер вырвал у них из рук мое произведение и занес в камыши у края мельничного пруда. Стори, которому от отца досталась рыцарская галантность, кинулся и достал его.

Я нашел третью пару добровольных моделей, милых молодого человека и девушку, которые, видимо, считают, что я правда умею рисовать. Не желая их разочаровать, веду их на красивый каменный мост. Если опозорюсь, думаю я, сброшусь с моста вместе с этим парнем.

– Нарисую, как будто вы делаете предложение, – предлагаю я.

Они смущенно смеются. Я ставлю молодого человека на одно колено, он наскоро скрутил из маленького дикорастущего цветочка кольцо. Очень благородно.

– Смотрите! – кричу я всем поблизости, кто может обратить на них внимание. – Он делает предложение, по-настоящему, в Хоббитоне!

Собралась небольшая толпа.

– Ты выйдешь за меня? – тихо спрашивает он, протягивая импровизированное кольцо, пока я завершаю свое схематичное произведение.

– Что ты ответишь? – заинтересованно спрашиваю я с улыбкой.

Она хихикает.

– Да!

– Как и следовало ожидать.

Я добавляю слово «да» в имитирующем речь пузыре на своей жуткой карикатуре.

По-настоящему они обручились или нет, но они точно влюблены. Солнце светит. И Хоббитон выглядит величественно.

Я вспоминаю слова Майка, произнесенные голосом Рис-Дэвиса, когда слоняюсь по Хоббитону со Стори.

«Мне дорого это место и время, которое мы провели здесь. Я с тобой, и я везде».

Я тоже тебя люблю, братишка.

Стори никогда здесь не был, так что я все ему показываю. Показываю, где Рассел перенес Майка через грязь, и мы делаем остановки в тех местах, где делали их с Майком. Он бессчетное число раз слушал все эти истории, и нам обоим очень важно, что он увидел это место своими глазами. Стори был близок с Майком и сделал для него очень много, когда Майк был болен. Было очень важно, чтобы его окружали родные, любящие лица, люди, которые принимали во внимание то, что ему важно; для кого он, а не его болезнь, был на первом месте; люди, которых он любил и которым доверял, кому мог открыться и быть с ними честным, и Стори был в их числе. Он наделен даром сопереживания, и у него добрая, отзывчивая душа.

День клонится к вечеру, и меркнущий оранжевый свет низкого солнца отбрасывает длинные тени. Мы медленно карабкаемся на холм на вершине Хоббитона, к дому Бильбо. Заглядываем внутрь, и на мгновенье мне кажется, что я сейчас обернусь и увижу радостного Майка, стоящего с тростью у круглой двери. Я медлю, не хочу уходить.

«Я пойду вперед, пап», – Стори тепло мне улыбается. Я киваю. Он знает.

Я один обхожу снаружи домик Бильбо и вбегаю на холм, чтобы посидеть наверху, под искусственным дубом. Растягиваюсь на земле у его ствола и протягиваю руки, чтобы потрогать маленькие цветочки, растущие в высокой траве. Внизу, в Хоббитоне, почти темно, и я никого не вижу. Солнце теперь золотит верхушки холмов на горизонте, и его лучи доходят до дерева Бильбо и до меня. Я закрываю глаза под исчезающим теплым светом и вспоминаю день, который провел здесь с Майком. Как мы сидели здесь с ним и собирали на память тряпочные листья. Помню его в длинном сером пальто, с тростью, когда он, улыбаясь, позировал для фотографии около домика Бильбо. Помню, мы были так счастливы, что оказались здесь вместе, что на какой-то миг и думать забыли о тяжелом пути, который нас ждет.

Я погружаюсь в воспоминания об этом счастье, но мне грустно. Хочу, чтобы Майк был сейчас здесь. В каком-то смысле он здесь, хоть и в моих воспоминаниях. Эти воспоминания такие живые, такие реальные, что мне кажется, если я побуду здесь еще немного, он появится. Я мог провести здесь всю ночь. Мог бы спать здесь под деревом, под звездным небом. В такие моменты как этот, моменты осознания, я вспоминаю, зачем делаю то, что делаю. Выполняю список предсмертных желаний Майка. Потому что это каждый раз приближает меня к нему, к какому-то смутному, едва достижимому чувству покоя.

Я рукавом вытираю влагу со щеки. Темнеет. Я встаю, полный решимости. Я выполню список предсмертных желаний. Поставлю галочки напротив всех пунктов, один за другим. И я сделаю это так, чтобы ты мной гордился, Майк.

В «Зеленом Драконе» пирушка в самом разгаре. Гости с последнего тура сидят по берегам мельничного пруда, попивая собственного производства Хоббитона эль или сидр из хорошеньких фарфоровых хоббичьих кружек.

Я нахожу Стори, а Рассел находит нас обоих. Он ведет нас в паб, где приятно проводят время большинство гостей. Звучит хоббичья музыка (или то, что можно считать хоббичьей музыкой), и пиво льется рекой. Рассел просит внимания и представляет меня и Стори как почетных гостей, родственников человека, который создал хоббитов.

После обязательных селфи он предлагает нам отдернуть пару тяжелых занавесей – там мы обнаруживаем самый потрясающий хоббичий пир, который я видел в своей жизни. Несколько столов ломятся от угощенья: блюда с мясом, овощами, фруктами, хлебом. Люди быстро собираются вокруг, радостно охают и ахают при виде этого изобилия, и всем находится местечко за столом. Звучит так, будто я попал в сон о пиршестве хоббитов, но поверьте мне и всем, кто там был, каждый кусочек этой пищи был настоящим.

Наша маленькая компания сидит за одним столом с Расселом, которого я уже успел затащить в укромный уголок, чтобы тихо поблагодарить за все, что он сделал для Майка, и за то, что принял нас сегодня. Кто-то, дурачась, сует мне в руку хоббичьего размера бутылку пива.

И через пару минут моя голова легка.

И я счастлив.

Икар

Стори расправляет крылья. Опять. Он нашел свою нишу в красивом прибрежном городке под названием Раглан. В свободные дни мы побывали здесь несколько раз. Он, Энди и я. В последний раз, когда мы здесь были, мы с удовольствием выпили кофе в небольшом кафе по дороге к одному из десяти самых популярных в мире мест для серфинга, и Стори случайно услышал разговор управляющего и повара о том, что не хватает персонала. Он подскочил к ним, извинился, что перебивает, и тут же предложил свои услуги. Он в приготовлении кофе собаку съел (каламбур), так что, когда его попросили перепрыгнуть за стойку и сделать один флэт уайт и один латте, он немедленно это выполнил. Управляющий предложил ему работу не сходя с места.

И вот мы здесь. Запасаемся продовольствием в местном магазине и отправляем его осваиваться в новом жилье. Я назвал бы это словом «селянин», но теперь Стори официально ВВОФер. ВВОФ, или Всемирные Возможности на Органических Фермах, это программа, которая позволяет получить жилье в обмен на небольшую работу. ВВОФинг. Да, это сельская жизнь, но это безопасно и красиво, а я не в последнюю очередь беспокоюсь о Стори. Это не всерьез. Он найдет другое жилье, когда освоится. Но пока… Ох, я бы не смог. Я слишком боюсь пауков.

Жители Новой Зеландии любят с гордостью повторять, что в этой стране нет ничего опасного, ничего, что может причинить тебе вред. Это не Австралия, где все только и норовят тебя съесть. Здесь же нет ничего страшного: ни змей, ни скорпионов, ни опасных растений, ни (как считается) страшных пауков. Расскажите об этом Энди.

Что тревожно, Энди укусили именно здесь, в Раглане. Мы пили кофе, а вокруг с жужжанием вились несколько жуков, чего можно было ожидать. Раз ничего опасного тут нет, мы не стали обращать на них внимания. Руки и ноги Энди были под столом, когда он почувствовал острую боль в запястье. Просто укус насекомого, решили мы. Он заклеил это место пластырем и забыл об этом. Через несколько дней укус начал его беспокоить, он содрал пластырь и обнаружил там сильное гнойное воспаление и, возможно, омертвение ткани.

«Эй, это похоже на укус паука, – сказал Крис, наш друг и бывший регбист из «Олл Блэк», у которого мы в это время останавливались. – Отправляйся в больницу. Немедленно».

Не прошло и часа, как Энди лежал под капельницей, и ему ввели большую дозу антибиотика. Они предположили, что виновник произошедшего – белохвостый паук.

– Я думал, в Новой Зеландии нет ядовитых существ, – живо возразил одному из докторов Энди.

– А это австралийский паук. Он не местный.

Блин, но он же здесь.

И, на самом деле, именно этот паук очень опасен. В самом худшем случае реакция на его яд без лечения может привести к потере руки. К счастью для Энди, ему успели помочь. Ему чуть не пришлось отложить возвращение домой, потому что опухоль долго не спадала.

Так что, Стори, пожалуйста, поосторожней с пауками.

Я крепко его обнимаю, целую и говорю, что люблю его. С ним все будет в порядке. Он опытный путешественник. Он здравомыслящий. Он провел полгода в Индии, и его там укусила грязная огромная крыса. С ним все будет в порядке.

Я неохотно сажусь с Дрю в машину «Джуси» и уезжаю.

Через несколько дней наступает мой черед расправить крылья. И в намного менее метафорическом смысле. От меня больше не скрывают, каким будет следующее задание. Шило высунулось из мешка. Передо мной огромный щит с рекламой… прыжков с парашютом.

«Думаю, мне лучше надеть джинсы», – с гримасой говорю я Дрю, когда мы вылезаем из фургона. В ответ он кидает на меня гордый взгляд, которым сообщает, что я могу положиться на камеру GoPro. Ему-то, бездельнику, хорошо, он будет на твердой земле. «И подгузник», – добавляю я. Я уже вспотел.

Я не в первый раз буду прыгать с парашютом. Мы с Майком еще много лет назад, после того как посмотрели «На гребне волны», решили, что хотим прыгнуть. Ну… скорее, Майк решил. Патрик Суэйзи и Киану Ривз на экране выглядят очень круто, вопроса нет, но я не мог поручиться, что получу от этого удовольствие. Наш друг по имени Карл отвез нас троих в спортивно-развлекательный центр недалеко от Телфорда. Это был однодневный обучающий курс, кульминацией которого должен был стать прыжок «статик-лайн» с высоты трех тысяч футов.

Тренировка проходила в специальном отсеке. Мы изучили правила безопасности, а это всегда верное средство повысить мой уровень тревожности. Если у тебя по какой-то причине запутались стропы основного парашюта, есть запасной. Концепция простая, но процедура отцепления испорченного основного и введения запасного выглядит как неравная битва с ними двумя. Мы, конечно, валяли дурака на обучении, но все равно. Предполагается, что суть тренировки в том, чтобы не допустить паники в случае чрезвычайной ситуации. Ты знаешь, что надо делать, и ты это делаешь. Конец паники.

Так что нас учили так: «посмотри, найди, хватай, дергай». Посмотри где кольцо, найди его глазами (легко сказать, когда ты мчишься к земле со скоростью миллион миль в час), хватай его и выдергивай резким движением, которое сразу отбросит основной парашют и откроет запасной. Нас подвесили на несколько футов над матами, и мы тренировались.

«Посмотри, дергай… Ерунда какая-то», – даже Майк растерялся.

Мы с Карлом рассмеялись: «Ха! Ты погиб».

Мы все погибли по нескольку раз, пока не усвоили правила. Но наконец усвоили, и теперь знали, как сгибаться, поворачиваться и не вытягивать ноги при приземлении. Тогда нас отвели к ожидающему нас самолету «Сессна». Это был крошечный самолет без боковой двери, и когда мы заходили в него, я почувствовал руку Майка на моем парашюте.

Он усмехнулся: «Так-то лучше».

Меня охватила паника. Я стал спрашивать: «Ты что там трогал? Ты что сделал?» – но он лишь смеялся. Майк зашел в самолет первым, я вторым, а Карл прикрывал наш тыл, и прыгали мы в обратной последовательности.

Мы скользнули в фюзеляж размером с гроб, где сидели, стукаясь ногами и напоминая трех встревоженных сардин, которых втиснули в тесную банку. Инструктор сел в самолет последним и с будничным видом болтался около входа. Он дал отмашку пилоту, и мы взмыли вверх, как ракета. Никакого мягкого подъема. У пилота была одна-единственная миссия: как можно скорее набрать высоту.

Чувство было такое, что один разгневанный пропеллер несет нас вверх, прямо в небосвод, при этом заклепки нашего маленького самолета издавали вокруг пугающий грохот. Наконец мы выровнялись.

«Вы не обязаны прыгать, если не хотите, – подбадривающе произнес инструктор. Вероятно, он обратил внимание на три пепельного цвета лица, взирающих на него с ужасом. – Но должен вас предупредить: если вы думаете, что подъем был плохим, при возвращении на землю пилот будет торопиться еще больше. Тут приятного мало».

По крайней мере, мне послышалось, что он сказал именно это. Мы неслись со скоростью более семидесяти миль в час на самолете, у которого нет половины борта. Его голос заглушал какофонический рев двигателя и оглушительный шум ветра, так что на самом деле он мог сказать все что угодно. Потом он наклонился к открытой двери и посмотрел вниз. Ветер был такой, что его лицо превратилось в резиновую маску, сморщилось и тряслось, как спущенный парус. Мы потеряли дар речи и смотрели не мигая. У него был длинный свернутый кусок материи, напоминающий носок, чтобы определять направление ветра и что-то в этом роде, который он выбросил из самолета. «Носок» полетел назад и сразу исчез из вида. Конечно, это не удивительно, ведь мы летели на большой скорости. Но это произвело жесткое впечатление, и я понял, во что мы ввязались.

Карл должен был идти первым. Он скользнул к двери и схватился за перила, свесив ноги с борта. Я нервно засмеялся пересохшими губами. За Карла я испугался, но не мог оторвать от него взгляда.

«Отпускай!» – закричал инструктор сквозь шум ветра. Но это совершенно точно не входило в планы самого Карла.

«Сейчас же отпускай!» – опять раздался крик. И тогда инструктор принялся отковыривать пальцы Карла от поручня один за другим и напоследок хорошенько пихнул его и так отправил восвояси. Карл исчез так быстро, будто был еще одним «носком» инструктора, его так же засосало назад и в сторону.

Настала моя очередь.

Я оглянулся на Майка, и в кои-то веки он почти не улыбался. Никаких подколов. Либо он тоже струхнул, либо выражение неподдельного ужаса на моем лице заставило его заткнуться. Я опомниться не успел, как оказался у выхода, там же, где до этого был Карл. Ветер швырнул меня назад, к хвосту самолета. В обратном направлении от выхода. Я пытался противостоять ветру, боясь, что сейчас в чем-то запутаюсь, и услышал, как инструктор кричит на меня, чтобы я прыгал. В неожиданном порыве слепого повиновения я выпихнул себя наружу. Мир закружился вокруг меня, моя голова тоже закружилась, и я подумал, что сейчас потеряю сознание. Я понятия не имел, что происходит. И в этот момент парашют открылся.

Всего несколько мгновений свободного падения, но это меня ошеломило. А потом, когда парашют был открыт, наступил покой. Я медленно снижался. Видел ниже себя Карла и выше Майка, оба они были крошечными пятнышками, но оба в безопасности.

По дороге нам пришлось сделать остановку, чтобы разрушить нависшую тишину. Мы вылезли из машины и пустились в пляс, издавая восторженные крики, как деревенские парни на родео.

Предполагалось, что мы должны совершить пять прыжков «статик-лайн», прежде чем перейдем на следующий уровень. Больше мы так ни разу и не собрались туда съездить. Не то что не хотели, но тут такое дело – малейшие изменения в погоде могут помешать вашим планам. Множество раз собирались и не получалось, а потом это как-то забылось.

Через несколько лет я продюсировал фильм на Фиджи, и мне представилась возможность совершить тандемный прыжок. Я был полностью за, предполагая, что уже преодолел свой иррациональный страх при прыжке из самолета. Теперь я мог просто подняться, прыгнуть и получить удовольствие. А где еще это сделать, как не на острове, над бирюзовыми водами тихого океана?

Плюс прыжок тандемный. То есть мне самому вообще ничего не надо делать – болтай с попутчиком по прыжку и наслаждайся видом.

Я подбил на это нашего режиссера Эза и Дина, другого продюсера. Они волновались, зато моей уверенности хватало на троих. Они поднимались и прыгали до меня по одному, и я видел, как они с улыбками грациозно опускаются вниз на золотой песок. Я говорил себе, что это будет великолепно, и когда настала моя очередь, был более чем готов.

Я забрался в самолет, нетерпеливо ожидая, когда он наберет высоту. Это заняло какое-то время. Мы поднялись выше, чем на три тысячи футов. Я был в полном порядке. Я выпрыгнул без проблем, без проблем перенес свободное падение. Парашют открылся – и это было волшебно. Я болтался, привязанный к опытному парашютисту в одних шортах и футболке, нежно обдуваемых теплым южноокеанским ветерком.

– Хочешь попробовать управлять полетом? – спросил меня парень.

– Конечно, – без сомнений ответил я.

Я взял управление на себя и набрал высоту, как орел.

– Хочешь покрутиться?

– Еще бы! – ответил я. По правде говоря, я понятия не имел, что он имеет в виду, но был согласен на все. Он забрал управление и с силой дернул с одной стороны, при этом часть парашюта сложилась и нас внезапно закрутило в водоворот воздуха. Всего секунда – и я как будто угодил в машинку для сушки белья. Мы крутились быстрее и быстрее, до тех пор, пока наши тела не приняли горизонтальное положение, перпендикулярно земле. Кровь отхлынула от моей головы к ногам. У меня закружилась голова.

У меня легко начинает кружиться голова. Я могу несколько раз покружиться, стоя на ногах, и потом буду вынужден сесть, чтобы не упасть. Так что я просто понять не могу, почему с такой готовностью принял его дурацкое предложение. Это была плохая идея. Но это было не так ужасно. Адреналин помог это пережить. До тех пор, пока мы не перестали крутиться.

Оказавшись опять в вертикальном положении, медленно паря над кристально-чистыми водами океана, я почувствовал, как кровь приливает обратно к мозгу. Внезапно меня сильно затошнило. Не думаю, что когда-нибудь в жизни я был так близок к тому, чтобы не сдержать рвоту. И после нескольких попыток удержаться, о которых мой партнер остался в блаженном неведении, меня вырвало.

При нормальных обстоятельствах это было бы подобно взрыву снаряда, но не теперь. Как только струя рвоты вырвалась из моего рта, ветер мгновенно снес ее назад, мне и моему партнеру в лицо. Я в буквальном смысле облевал его.

«Прости», – попытался я извиниться между новыми приступами рвоты, но понимал, что никакая степень моего раскаянья уже не сможет сделать его день лучше. Нам оставалось всего футов триста до пляжа, но я не мог остановиться. Я заметил внизу Дина, который снимал меня на камеру. И когда мы наконец-то опустились на песок, я выглядел впечатляюще. Волосы торчали во все стороны и были перемазаны моим сегодняшним завтраком. Как и грудь. Как и бедолага, которого ко мне прицепили. Он был в тихом бешенстве. Дин и Эз подбежали к нам, плача от смеха, а меня все еще рвало, хотя я был уже пуст. Я все еще чувствовал себя ужасно, но хотя бы все кончилось.

Даже учитывая воспоминания о Фиджи, я не ожидал, что буду так нервничать перед следующим прыжком. Я говорю себе, что это из-за моего неустойчивого эмоционального состояния, из-за того, что я здесь делаю, из-за списка предсмертных желаний. Также я напоминаю себе, что уже не так молод, хотя по-прежнему люблю пользоваться «Тиндером». Чем ты старше, тем большего боишься. Ты лучше осознаешь, что смертен. А у меня сын. Мне не нужно рисковать. Не надо ставить на карту свою жизнь. Не важно почему, но мне страшно.

Дрю несется на квадроцикле к взлетной полосе, чтобы занять позицию для съемки взлета самолета. Это выглядит веселее. Я бы многое отдал, чтобы провести день, катаясь на квадроцикле, вместо того чтобы выпрыгивать из самолета с высоты пятнадцать тысяч футов.

Сколько-сколько?

Этот самолет больше тех, на которых я летал раньше. Большой, розового цвета самолет – как я полагаю, я не вполне адекватно оцениваю происходящее. Мы поднимаемся в воздух и начинаем мучительно медленно набирать высоту. Ко мне пристегнут маленький альтиметр, и я бросаю на него быстрый взгляд, когда мне кажется, что мы уже наверху. Он показывает семь тысяч футов, мы поднялись меньше, чем на половину.

«Есть последнее слово?» – спрашивает весельчак-новозеландец, который привязан ко мне, и машет у меня перед носом камерой GoPro. Он почти Патрик Суэйзи из «На гребне волны», если не считать акцента.

«Да, – говорю я, изо всех сил изображая беспечный развязный тон. – За тебя, Майк!»

Он смеется. И дает мне кислородную маску, чтобы я не потерял сознание на высоте.

И вот, увы, пора прыгать. Меня внезапно плотно прилепляют к новозеландскому Суэйзи и мы скользим к открытой двери. Нет, я не сел на край корпуса. Зато он сел. А я болтаюсь в воздухе, беспомощный, с пересохшим ртом, и всерьез раздумываю о том, не опорожнить ли мне сейчас кишечник. А потом он дергается вперед, и мы падаем.

Падаем.

Падаем.

Самые длинные шестьдесят (или больше) секунд в моей жизни.

Не знаю, сколько времени это продолжается, но меня не покидает чувство, которое бывает, когда на полной скорости въезжаешь на горбатый мостик, и на миг кажется, что все твои внутренности застряли у тебя в горле. Только сейчас это не на миг.

И еще тут есть чувак, который снимает снизу с самым невозмутимым видом. Он откидывается назад и тычет GoPro мне в лицо. Потом делает своеобразное сальто и оказывается сверху. А я в своем «пассажирском падении» забыл одну важную вещь. Держать рот закрытым. Как только восходящий поток воздуха коснулся моих губ, мое лицо превратилось в огромную раскрытую пасть, и из нее вышла наружу вся влага, которую мне когда-то посчастливилось иметь во рту.

И еще это жутко быстро. Земля, уменьшенная модель моей реальности, совсем не становится ближе. Но это слабое утешение, я же знаю, что камнем падаю вниз. Но тут я чувствую прикосновение руки и понимаю, что Суэйзи сейчас откроет парашют. А потом я болтаюсь все еще на высоте нескольких тысяч футов, безумно хочу пить и потрясен пережитым, прекрасно понимая, что не буду в безопасности, пока мои ноги не окажутся на земле. Внизу все еще игрушечная страна, но постепенно она начинает приближаться. Я различаю направляющего на меня камеру Дрю.

И вот мы внизу. Я чувствую под ногами мягкую почву и чуть не плачу от радости. Помните, я говорил – будут такие моменты, когда я пожалею, что не пью сейчас чай у себя в саду?

Это тот самый случай. Я избавляюсь от парашюта, ложусь на землю и глажу траву. «Вот чем я занимаюсь дома», – объясняю я Дрю в камеру. Я беру несколько травинок и растираю между большим и указательным пальцем. Привожу себя в нормальное состояние. Успокаиваюсь. Я не люблю прыгать из самолета. Я люблю, когда мои ноги стоят на земле. Никогда больше не хочу этого делать. Никогда. Но у меня есть повод вздохнуть с облегчением. Здесь нет Стори. Он тоже захотел бы прыгнуть, и мое сердце не выдержало бы.

Герои и чудовища

Уэта[19] – крупное насекомое вроде сверчка, обитающее в Новой Зеландии. А еще это ведущая в мире компания по спецэффектам и производству реквизита, основанная Ричардом Тейлором и Таней Роджер в Веллингтоне. Эта компания по праву получила известность во всем мире после того, как они сделали все виды декораций, оружия, костюмов, доспехов, сказочных существ и спецэффектов для… Да, да, вы уже догадались! «Властелина Колец».

Именно здесь я и нахожусь, и я в восторге от этого места! Я люблю Веллингтон. Здесь у меня куча друзей, и еще здесь находится лучшее в мире место для того, чтобы выпить кофе, – кафе «Шоколадная Рыба». Обычно, оказавшись в Веллингтоне, я первым делом отправляюсь туда, и теперешняя поездка не исключение. Туда же я в первую очередь привел Майка, когда он приехал со мной. Мы тогда сидели, смотрели на море, неспешно попивали латте и наслаждались. Теперь, без Майка, это место окрашено печалью, но я все равно его обожаю. Я сидел и вспоминал все места в окрестностях Веллингтона, куда я возил Майка: как мы катались по полуострову и смотрели тюленей, как встречались с друзьями, ходили в кафе и как я показывал ему студию «Уэта».

Я написал Ричарду из «Уэты» сообщение и оповестил его, что буду в городе, а он предложил дойти до студии и пообедать. За эти годы я несколько раз бывал на экскурсиях в «Уэте», и Ричард всегда был так любезен, что проводил их для меня сам. Вы можете взять официальный тур (только после подписания договора о неразглашении!), и у вас будет возможность подсмотреть через окна, как делают оружие или монстров (в зависимости от того, над чем сейчас идет работа), но это не сравнится с персональным туром, в котором вам покажут все, чего вы иначе не увидели бы.

Это, наверное, лучшее место работы на свете! Оно заполнено людьми страстно увлеченными, первыми в мире в своем деле, и они всегда счастливы быть здесь, создавать этот потрясающий реквизит. Меня всегда очень впечатляло, с каким увлечением они работали над «Властелином Колец». Когда я бывал здесь раньше, во время съемок, я ходил на традиционные в «Уэте» пятничные просмотры. Питер обычно устраивал предварительные просмотры фильмов и приглашал актерский состав и съемочную группу, чтобы вместе отдохнуть после рабочей недели. В тот вечер я шел перед показом по оживленной студии и увидел парня за компьютером. Он подстраивал компьютерное изображение лица Голлума под одну крошечную фразу и подправлял каждую малейшую деталь. Прошло часа два-три, я вышел после просмотра и увидел, что он сидит над той же самой фразой. Полная самоотдача.

В другой раз мне посчастливилось сидеть рядом с Питером во время записи партитуры к «Возвращению Короля» в студии Эбби-Роуд в Лондоне. Я сидел за пультом управления и с благоговением наблюдал, как Говард Шор[20] дирижирует Лондонским филармоническим оркестром – они играли вживую, озвучивая сцену из фильма. Пока звучала музыка, Питер сидел, откинувшись на спинку стула и закинув руки за голову. Я видел, как по коже его рук бегут мурашки и волоски на руках встают дыбом. Даже теперь, после стольких лет работы в этой профессии, Питер все так же горел ею, оставался все таким же целеустремленным, как в начале пути.

Ричард точно такой же, всегда преисполнен энтузиазма. Всегда готов показать новую работу и рассказать смешные случаи. Это его вотчина, и он ее обожает. Когда мы приезжали с Майком, Ричард превзошел сам себя. Несмотря на огромную занятость, он уделил нам много времени и показал все что мог. Он обратил внимание, что мы с опаской ходили по лестницам и коридорам, всегда беспокоясь, как пройдет Майк. Никто нас не торопил, и Майк с Ричардом очень хорошо поладили. После смерти Майка Ричард и Таня прислали мне прекрасное письмо и еще раз заверили, как им было приятно нас принять и как грустно узнать, что Майк ушел.

В общем, я пошел на обед с Ричардом. Из-за всей этой истории со списком желаний, из-за того, что я никогда не знаю, какой подставы мне сейчас ждать, пока не влипну в очередной раз, я даже не посмел попытаться запланировать что-то еще. Тем больше были мои удивление и радость, когда Ричард, сидя в конференц-зале в окружении «Оскаров» и других наград, а также разнообразных деталей реквизита, широко мне улыбнулся и спросил: «Сходим на небольшую экскурсию?» – «С огромным удовольствием», – я вскакиваю, горя от нетерпения увидеть, что тут новенького. И мы идем.

Во время экскурсии мы оказываемся около двери, которую я раньше не видел. Меня вводят внутрь и знакомят с двумя людьми, которых я мельком видел в прошлые разы: Джейсоном Дочерти и его женой Ким.

«Итак, Ройд, эти двое превратят тебя в орка, – с широкой улыбкой говорит Ричард. – Как тебе такое?»

«Вау!» – все что я могу ответить. А потом «А-а-а-а-а!», когда я замечаю высунувшегося Дрю, который прятался за гримерным столиком и теперь направляет на меня камеру. Очередная подстава. А я думал, что просто пообедаю и посмотрю, что тут появилось нового за это время. Оказывается, весь это фокус с «экскурсией» только для того, чтобы ошарашить меня очередным заданием. Орк! Нет, это, конечно, потрясающе. У меня будет полный пластический грим и костюм, я буду выглядеть, как безумное чудище. Я был рейнджером, даже дважды, но орком никогда.

Второй раз я играл рейнджера во второй части фильма о хоббите – «Хоббит: Пустошь Смауга». Эта моя роль была побольше, чем во «Властелине Колец». В сцене, где я был задействован, несколько рейнджеров несут тело короля-чародея Ангмара, обернутое в цепи, и кладут в большой каменный саркофаг в глубине освещенной факелами пещеры. Еще одному рейнджеру надо было бросить меч короля на его тело.

«Снято, – сказал Питер. – Вообще, знаете что, это сделает Ройд. Он командир отряда, так что… именно он как командир выйдет вперед и бросит меч. Хорошо?»

«Хорошо», – согласился я. Да! Очень крутой эпизод! Я торжествовал.

План заключался в том, что я пройду по узкому проходу мимо людей, держащих факелы в пугающей близости от моего лица, поднимусь на несколько ступенек, брошу меч на тело в саркофаге в нескольких дюймах от очень дорогого объектива очень дорогой 3D-камеры и буду надеяться, что не задену ее.

«Что, если я промахнусь?» – спросил я Эндрю Лесли, оператора-постановщика, теперь, к несчастью, покойного. Я понятия не имел, но догадывался, что один только объектив будет стоить тысячи фунтов, много тысяч фунтов. А если камера разобьется, съемки прервутся, пока не достанут новую… Не хотел бы я, чтобы это было на моей совести. Камень, может, и был искусственным, как и все декорации, но меч был точно настоящим. Металлическим. Тяжелым. И он легко мог испортить хорошую камеру.

«Да, это хороший вопрос», – ответил Эндрю. И мы ждали, пока он установит перед объективом защитный экран из оргстекла. В первый дубль, когда я бросил меч на тело короля-чародея, он отскочил и угодил прямо в защитный экран перед объективом. На волосок от гибели. Понадобилось несколько дублей, чтобы сделать как следует. Но сцена в результате получилась прекрасная.

Через некоторое время я с разрешения «Уорнер Бразерс» организовал премьеру фильма в пользу валлийского благотворительного фонда. Майк был со мной на лондонской премьере первой части «Хоббита», но к тому времени, когда должна была выйти вторая часть, он уже был в инвалидном кресле, так что я не стал тащить его на премьеру и вместо этого привез премьеру к нему. Для меня это был великий момент.

Я сидел рядом с креслом Майка. Кинотеатр был набит битком. Я с огромным предвкушением ждал свою сцену, чтобы похвастаться крошечным (огромным!) эпизодом, где я – крутой командир рейнджеров – на похоронах короля-чародея бросаю меч, и когда этот момент приблизился, я наклонился к Майку: «Вот. Сейчас будет моя роль».

Майк наклонился к Лауре и сказал об этом ей. Она наклонилась к Стори. Стори наклонился… ну и пошло. Я видел, как эти слова распространяются по ряду, на котором сидели все члены семьи. Все затаили дыхание. Все ждали. Предвкушали.

«Ну и где же?» – шепнул мне Майк через несколько минут.

«Меня вырезали», – я был полностью раздавлен.

И тогда Майк расхохотался. Он чуть не обоссался от смеха. Я вжался в кресло, разочарованный тем, что мою сцену вырезали, с горечью осознавая, что Майк будет теперь вечность это смаковать. Теперь у него был повод для бесконечного веселья. Это никогда не кончится. Но, не волнуйтесь, на самом деле, вы можете увидеть эту сцену. Она не вошла в версию для массового проката, но есть в расширенной версии.

Третья часть – «Хоббит: Битва пяти воинств», – в которой снялся в более длинном эпизоде Стори (и его не вырезали), вышла через несколько лет. Майк ее уже никогда не увидит.

Выходит, что мне будут делать полный костюм «героя». А поскольку «герой» – это тот, кого снимают крупным планом, нельзя упустить ни одну деталь. Мало того, пластический протез, который на меня наденут, носил сам Шэйн Ранги, мой друг – каскадер и актер. Он снимался в фильме в роли того орка, которого показывают крупным планом, но вы ни за что его не узнаете из-за пластических протезов.

Все оказывается лучше и лучше.

Я сажусь перед зеркалом и бросаю последний (долгий) взгляд на свое собственное лицо, пока оно не исчезло. Вокруг меня по стенам до самого потолка – бесчисленные слепки лиц. Многие из них, как и следовало ожидать, были задействованы в фильмах «Властелин Колец» и «Хоббит». Здесь есть лицо Иэна Маккеллена, Элайджи Вуда, Джона Рис-Дэвиса и остальных. Есть и другие великие актеры, такие как Марлон Брандо, Сигурни Уивер, Патрик Стюарт и Питер Кушинг. Ричард собирает слепки лиц и смог заполучить в свою коллекцию даже Наполеона, Джорджа Вашингтона и Авраама Линкольна. Удивительно разношерстная компания идеально правдоподобных лиц из белого пластика мрачно взирает на мое неминуемое перевоплощение.

Джейсон и Ким приступают к работе. Пластический протез состоит из нескольких деталей, и каждая тщательнейшим образом прикрепляется к моему лицу. Я кусаю форму, чтобы мне сделали потрясающе отвратительные зубы орка. И вот уже в зеркале не осталось ничего от меня, есть только ужасная лысая голова орка. По бокам моего нового лица приклеивают заостренные уши и начинают кисточкой наносить на протез легкий грим, потом более тщательно прорабатывают его кисточками меньшего размера.

Прошло часа два. Ким и Джейсон помогают мне облачиться в костюм и прилаживают к моей голове волосы. Перевоплощение завершено. Мне необходимо покурить, и я тихонько выхожу через студию на улицу. Не каждый день увидишь орка, который скручивает и выкуривает сигарету. Прошу Дрю сфоткать меня с восьмифутовой копией Кинг-Конга. Вы ведь тоже так делаете.

Я думал, на этом все. Думал, переоденусь орком, немного покрасуюсь и отправлюсь бродить по Веллингтону в ожидании следующего задания. Но, оказалось, это еще не все. Меня ведут в недра студии «Уэта» в пугающей близости от огромной модели гигантской паучихи Шелоб, которая заманила в ловушку бедного Фродо. Терпеть не могу пауков. Просто не выношу. Если говорить точнее, как я уже упоминал, у меня практически настоящая фобия. Это только модель. Ну же.

За углом меня встречает знакомое улыбающееся лицо. Это Шэйн Ранги.

«Дружище! – я бросаюсь к нему с объятиями. – На мне твое лицо!»

«Рад тебя видеть, чувак!»

Мы недолго обмениваемся общими фразами – у Шейна есть намеченный план, которому он следует, и вскоре он спрашивает: «Готов?»

Не уверен, что понимаю, о чем он, но отвечаю, что готов.

«Хорошо, подвергнем тебя небольшому испытанию».

Выясняется, что я должен пройти своего рода прослушивание. Там стоят несколько пустых стульев, и скоро их займут люди, которые будут судить мое актерское мастерство в роли орка. Ну что ж, я на полпути к успеху. Внешние данные уже что надо. Я даже пробовал издавать рык. Здесь ничего не поделаешь. Я начинаю вживаться в образ. У меня даже голос стал более низким… Хотя кого я обманываю? Скорее всего, это звучит как звук, который издает жалкий тощий старик с гнилыми зубами, когда полощет горло. Особенно в сравнении с Шейном. Этот гад огромен. Он без костюма выглядит более грозно, чем я в костюме.

Шейн около часа учит меня двигаться, как орк. Я чуть сгибаю колени, и иду на полусогнутых медленно и как можно более устрашающе. Я задираю уродливый крючковатый нос к потолку и принюхиваюсь, будто чувствую вкусный запах человеческой плоти. Мы достаем изогнутые орочьи мечи и тренируем бой. И наконец, когда Шейн решил, что я готов, мы ставим небольшую сценку для моего прослушивания.

Я стою, отвернувшись к стене, с опущенной головой, упираясь рукой, одетой в перчатку, в стену и тяжело, хрипло дышу. Я – орк. Я – ОРК. Слышу шаги, несколько человек входят в комнату. Слышу шорох одежды, когда они рассаживаются на стулья. Они здесь. Шейн щелчком пальцев подает мне сигнал начинать. Я – ОРК.

Я принюхиваюсь, вдыхаю воздух, все еще лицом к стене. Какой знакомый запах! Наклоняю голову в попытке лучше его уловить. Человеческая плоть. А я голоден. Я медленно поворачиваюсь от стены, чтобы понять, откуда исходит этот восхитительный запах плоти. Я – ОРК.

«Снято, снято, стоп, стоп, стоп, подожди, подожди минутку», – раздается голос с новозеландским акцентом. Это Питер, чтоб его, Джексон! Питер Джексон сидит рядом с Ричардом и смотрит на меня. Это прослушивание для Питера Джексона! Я на настоящих пробах. Ну и ну! Вот я нахал. Подождите, я что уже все испортил? Десять секунд игры, и я номинирован на худшего орка в истории. Причем кто-кто, а Питер Джексон точно знает, какими должны быть орки.

«Нам нужен хоббит. Хоббит у нас есть? Можно привести хоббита, пожалуйста?»

Я слышу, как из-за угла кто-то бормочет извинения за опоздание. «Я просто ушел на перекус», – слышится мягкий шотландский акцент. Я точно знаю, кто это. Это Билли Бойд, Пиппин из «Властелина Колец». Мы знакомы много лет, и я инстинктивно хочу с ним по-дружески поздороваться, хотя я неузнаваем. Но нет, я ему не друг, не сегодня. Я – ОРК.

«На исходную позицию, пожалуйста», – говорит мне Питер, и я, ссутулившись, возвращаюсь к стене.

Мммм, плоть хоббита. Мой внутренний орк. Серьезно, я не буду ломать себя ни для кого. Я издаю тихий рык и жду. Слышу, как Шейн щелкает пальцами, и начинаю заново. Медленно нюхаю воздух. Теперь я чую запах хоббита. А хоббитов я ненавижу. Но, боже, какие они вкусные. Я хочу съесть этого хоббита. Я съем этого хоббита. Все мои инстинкты обострены и кричат мне, чтобы я нашел, убил и съел его. Я тяжело дышу, принимаю правильную позу. Я вжился в роль. Да! Я – ОРК.

«Я… чувствую… запах… мяса…», – хрипло рычу я. Сделано. А потом я вижу их, людей и хоббита. Они сидят там, такие сочные и аппетитные. Я делаю несколько длинных быстрых скачков к ним, к бородатому посередине, и издаю мощный рев ему в лицо.

Да, да, я сейчас нарычал на Питера Джексона в каких-то шести дюймах от его лица. Он немного отстранился с легкой улыбкой. Ричард и Билли тоже отпрянули.

А вы бы не отпрянули, если бы увидели такую ухмыляющуюся рожу? Я же говорю, сделано. Выдерживаю секундную паузу, потом выпрямляюсь и делаю шаг назад. Когда напряжение спадает, я не могу отказать себе в удовольствии сплясать маленький джазовый танец, прихлопывая руками. Все смеются.

– Это было очень хорошо, – говорит Питер.

– Это было страшно, – добавляет Билли.

– Я испугался, не будет ли у тебя этого… посттравматического расстройства, – сухо замечает Питер.

– Даааа… – говорит Билли, – и постарайся спасти моего командира!

– Фффффааааньяяяя… – говорю я, гордый собой.

Но без этих зубов было бы лучше.

Кладовая природы

Меня бросили. Оставили выживать в дикой природе в окрестностях ущелья Отаки. Ну, положим, не совсем бросили. Оставили на попечение внимательного и доброго человека Стива и его семьи на сутки, чтобы я научился добывать пропитание в дикой природе. Я буду пытаться жить собирательством. Дрю дает мне камеру GoPro и проверяет разрешение съемки в моем телефоне, чтобы я снимал свои похождения сам. О, такая ответственность.

Мы с Майком выросли в окрестностях Халкин и всегда были близки к природе. Мы лазили по деревьям и разводили костры. Как-то, когда я был младшим подростком, во время «Летних Мутов», гости нашли на поле, примыкающем к нашему, огромное количество шампиньонов. Они собрали грибы, зажарили в масле, и мы их съели. Помню свое изумление от того, что можно, оказывается, просто собрать что-то дикорастущее и съесть.

Мы с Майком оба загорелись идеей жить собирательством. Мы подсели на телешоу «Повар на Дикой Стороне», где Хью Фернли-Уиттингстолл разъезжает по каналам и водным путям на моторной лодке «Бейн-Мари», собирает фрукты и грибы и знакомится с другими лодочниками, которые ловят кроликов, рыскают в поисках орехов и собирают падалицу. В другом шоу он путешествовал в «Ленд Ровере» с мини-кухней и готовил пищу, которую тоже собирал, обменивал у деревенских жителей или получал бесплатно. Потом был Рэй Мирс, он тоже жил собирательством, встречался с коренными народами, изучал их культуру и ремесла. Мы просмотрели их всех на одном дыхании.

Карл, тот неудачливый парашютист, стал встречаться с Гретой, девушкой из Норвегии. Он показывал нам с Майком фотографии норвежских фьордов, которые сделал, когда ездил туда с ней, и мы сразу же поняли, что хотим там побывать. Недолго думая, мы решили отправиться туда в поход на одну-две недели, ловить рыбу и кормиться собирательством.

Когда пришло время ехать, Майк не смог. Ему не удалось отпроситься на работе, так что он отказался. Но мы с Карлом и Марком (управляющим той типографии, в которую потом устроился работать Майк) отправились на поиски приключений.

У двоюродного брата Греты была запасная лодка, и его уговорили одолжить ее нам. Мы погрузили тяжелые рюкзаки на маленькое судно и забрались на борт. Он спросил, умеем ли мы заводить мотор и управлять лодкой.

«Да, да, без проблем», – заверил я. На самом деле, я в жизни даже не сидел в лодке, не то что управлял ею. Кажется, он не очень мне поверил, потому что пустился в быстрые объяснения, как давать передний и задний ход и поворачивать. Я сказал: «Да, да, понял, это просто!»

И тут же врезался в пристань.

«Нет, нет, нет, нельзя так делать», – раздраженно закричал кузен.

Мы и так это поняли.

Когда мы выехали на середину фьорда, увидели такой пейзаж, что дух захватывало. Мне просто необходимо было позвонить Майку. «Ты идиот! – закричал я в трубку сквозь рев мотора. – Почему ты не поехал? Это потрясающее место».

Мы привели лодку к маленькому островку; место, которое Карл облюбовал, когда катался здесь с Гретой. Мы понятия не имели, разрешается ли устанавливать на нем палатку, но затащили лодку в маленькую бухту и спрыгнули на берег. Я забрался в своих шортах и шлепанцах в высокую траву и чуть не наступил на змею. Тут до меня дошло, что это не английская сельская местность, и я задумался о том, что еще здесь может быть. Медведи?

Мы понятия не имели, что делаем. У нас были детские удочки, не такая, как надо, блесна, и тех нескольких рыбешек, которых нам совместными усилиями удалось поймать, мы не стали готовить на костре, а выбросили обратно во фьорд. Мы не умели различать виды рыбы и понятия не имели, какая рыба съедобна, а какая нет. Экспедиция оказалась совершенно нелепой, но чудесной, и мы решили вернуться в следующем году.

Вернувшись, я бесконечно с восторгом рассказывал об этом Майку, так что ему не захотелось пропустить поездку в следующий раз. Мы немного подучились завязывать узлы, разжигать костер и решили воспользоваться армейским снаряжением. План заключался в том, чтобы добраться туда в обычной одежде и уже на месте переодеться в камуфляж, как будто мы армейское подразделение на спецзадании в дикой глуши.

На этот раз мы отправились в другое место. Прилетели в Ставангер и сели на паром, который шел по фьордам до местечка под названием Сэнд.

Там мы провели одну ночь в бревенчатой хижине, принадлежащей крутому норвежцу по имени Бьорн. Он угостил нас своим домашним пивом (я захмелел после половины пинты) и снабдил лодкой для похода. Мы узнали, что в Норвегии можно на пару дней разбить палатку где угодно, при этом разрешение не требуется, как и лицензия на рыбную ловлю.

Мы надели камуфляж и около часа шли вдоль фьорда в поисках хорошего местечка для палатки. Теперь мы были если только чуть-чуть более осведомленными, чем в прошлый раз. Умели завязать пару основных узлов, но так и не узнали, как прикрепить что-то к дереву или построить надежное укрытие. Костер развести мы умели, а вот готовить на костре… Это совсем другое дело. Мы неуклюже пытались удержать свои жестяные банки над костром, но они все время падали и тушили огонь.

Еще через год мы решили, что нам нужно лучше подготовиться. Мы прошли краткий курс выживания в лесу, научились устанавливать специальное сооружение над костром для приготовления пищи, завязывать больше видов узлов и строить укрытие, которое не рухнет через пять минут. Остаток года мы потратили на сборы снаряжения, приобрели прекрасные ножи, новые котелки для приготовления пищи и нормальные рыболовные снасти. И еще мы научились различать разные виды рыбы. Мы были полны решимости все-таки пожить, добывая пропитание рыбалкой и собирательством. Мы опять вернулись в Норвегию на следующий год, пили воду из ручья, питались исключительно пойманной рыбой и тем, что нашли в лесу.

Я говорю «мы», но, на самом деле, это была в основном инициатива Майка. Он всей душой к этому стремился. Мы стали ездить в Норвегию регулярно. Возвращались каждый год с разными друзьями и стали настоящими походниками-любителями. Я любил взять с собой несколько пакетов с едой вроде риса в качестве дополнения к тому немногому, что смогу поймать. Майк очень тщательно следил за своим снаряжением, строил бивуак и под ним натягивал гамак, а мы, все остальные, довольствовались тем, чтобы поставить одну огромную палатку, в которой мы могли встать в полный рост, и сгребали туда разбросанное повсюду ненужное снаряжение.

Мы брали с собой большой контейнер, наполняли его водой для готовки, и я зачастую тайком выливал ее, чтобы иметь повод вернуться в Сэнд. Мы с Карлом вели лодку по фьорду, потом заходили по-быстрому позавтракать в кафе и уплетали кучу пирожных. Как-то Майк попросил высадить его с рыболовными снастями на скале, выступающей на добрых пятьдесят футов от берега из вод фьорда. Он вылез из лодки и забрался футов на десять по голой скале, а мы оставили его там и отправились на нелегальную пирушку. Он не смог бы приготовить рыбу, даже если поймал бы. Он проторчал там ровно столько времени, сколько нам понадобилось, чтобы наесться досыта, посмотреть, что продается в магазине, и вернуться обратно на фьорд. Это заняло три часа.

Когда мы его забрали, он был такой крутой мачо. Сказал, что поймал кучу рыбы, но отпустил, и что прекрасно провел эти несколько часов. Месяцы спустя он признался мне, что пожалел о своем решении сразу, как остался один. День был невыносимо жаркий, и он выпил всю воду, которая у него была, в первые же минуты и прятался от солнца, лежа на узком выступе в нескольких дюймах полутени, пока не услышал вдалеке шум нашего мотора.

Придерживаясь военной тематики, мы каждый год заказывали серию жетонов с напечатанным на них годом, нашими именами и званиями. Тот, чья очередь была делать жетоны в этом году, придумывал звание для каждого. В мою очередь я был генералом (естественно), а Майк рядовым (тоже естественно).

Но, если говорить по-честному, в том, что касалось пропитания в дикой природе, он меня сильно превосходил.

Любовь Майка к природе и стремление жить рыбной ловлей и собирательством привели к тому, что он начал вести записи, которые назвал «Кладовая природы». Это были записи о… Хотя позвольте мне привести тут слова самого Майка, написанные на первой странице.

«В наше время в продаже есть множество книг о выживании, но ни в одной из них не говорится, чем можно питаться в нашей стране и как это приготовить на огне… Эта книга написана для людей, которые хотят больше узнать о дарах природы в этой стране».

Она и сейчас передо мной, гладкая черная книжечка, в которой он годами писал. На внутренней стороне обложки размещен список книг, которые он, очевидно, хотел приобрести, с их номерами ISBN. Это «Еда Бесплатно», «Скрытый Урожай», «Растения с Целью», «Дикие Цветы Британии». И еще целые страницы заполнены списками – списки диких овощей, трав и съедобных растений – все с английскими и латинскими названиями. Потом съедобные цветы, плоды и рецепты. Что мне больше всего запомнилось – как сварить кофе из корней одуванчика.

Майк начал писать эту книгу много лет назад, задолго до болезни и до того, как много информации на эту тему стало легко найти в интернете. Если бы он был здесь, думаю, он попытался бы разработать компьютерное приложение «Кладовая Природы», в котором можно было бы опознавать растения и узнавать, что с ними можно сделать.

Еще я думаю, что будь он здесь, его знаний действительно хватило бы, чтобы прожить вдали от цивилизации, по крайней мере, он продолжил бы работать над своей мечтой о самодостаточности. Однажды он был к этому близок. Тогда он был женат, и они с женой купили дом на склоне горы в Уэльсе. Это был дом его мечты, в глуши, у маленького ручья. Ближайший магазин был в милях от этого места, а ближайший сосед – через большое поле. Когда его брак распался, ему пришлось уехать из этого дома, и никогда больше он не смог вернуться к такой жизни.

Но у нас осталась Норвегия.

Некоторое время назад я помахал на прощание Дрю и фургону «Джуси» и начал рассказывать Стиву про Майка и его любовь к природе. Нашу любовь к природе. Ну то есть, раз уж я застрял здесь, посреди этой самой природы, следует выказать какое-то уважение. Стив и его спутница жизни Джен делят большую круглую юрту со своими детьми, Тетл и Давой. Им лет шесть-восемь, и они бегают босиком по высокой траве. У меня есть чувство, что я первый человек, открывший это нетронутое цивилизацией племя.

Стив устраивает мне короткую экскурсию, показывает свой улей и фруктовый садик. Здесь нет водопровода, нет электричества. Майку бы понравилось. А я почему-то испытываю недоверие и понимаю, что мне надо сходить «кое-куда». Стив рад услужить. Он с готовностью ведет меня к домику в стороне от юрты и говорит: «Вот туалетная бумага, дружище. И опилки. Как сделаете свои дела, просто наберите охапку опилок и бросьте туда».

Здесь нет двери, только камышовая перегородка создает впечатление некоторой приватности. Ну ладно. Мне знакомо и в ямку в земле ходить. Туалет не пахнет и выглядит чистым. Я могу это сделать. И тут я вижу паука. Этот огромный ублюдок просто сидит на стене со свирепым видом, а я должен усесться меньше чем в двух футах от него. Вот так. И я не могу. Даже не так, в этом не будет смысла. Даже мое дерьмо трусит. Вместо этого я выхожу и писаю под деревом. Приходится.

Объясняю ситуацию Стиву. Рассказываю ему о пауке. Он неуверенно улыбается и предлагает мне выпить чашечку мятного чая, который он заварил из свежесобранных в саду листьев. Надо будет аккуратней выбирать место для туалета. Мы прогулочным шагом отправляемся в рощицу Стива и собираем с земли фундук. Он предлагает показать, как разжечь костер трением-сверлением с помощью лука, – я когда-то такое видел, но никогда не пробовал. Сначала я делаю дощечку, разрубая топором кусочек дерева, а потом в ней проделываю ножом небольшую лунку, чтобы вставить туда сверло. Привязываю шнур между двумя концами палки и делаю лук, оборачиваю тетиву вокруг сверла и принимаюсь за работу. Наконец трение создало достаточно жара, чтобы я смог раздуть искру на пригоршне сухого трута. Мы жарим фундук и поливаем его медом из улья Стива. Честное слово, я никогда не ел ничего вкуснее! Восхитительная теплая сладость с ореховым вкусом. А ведь все ингредиенты взяты и собраны с одного крошечного клочка земли.

Стив показывает мне куст, усыпанный маленькими красными плодами, напоминающими перчики. Он говорит, что это специи для готовки, и протягивает мне один. С удивленным видом он наблюдает, как я отважно засовываю его целиком в рот и откусываю. Рот горит так, что у меня взрывается голова. Если это даже не настоящий острый перец, то на вкус – он самый. Стив смотрит с изумлением, как будто хочет сказать: «Да, дружище, я бы не стал такого делать, но дерзай». Я жую, потому что не хочу показаться грубым, хотя мне отчаянно хочется это выплюнуть. Я вообще не любитель острого, а это просто невыносимо остро. Наконец, видя мое отчаянье, Стив жестом показывает мне выплюнуть. Я отворачиваюсь и выплевываю к большому веселью его детей.

Рот еще горит, а меня уже приглашают на следующий урок собирательства. Цикады. Я точно не знаю, что такое цикады, но Стив говорит, чтобы я прислушался. Прислушался ко всем звукам вокруг. Я задираю голову и навостряю уши. Похоже на сверчков. Я осознаю, что слышал этот звук все время, и не только сейчас, а вообще в Новой Зеландии. Я игнорировал его, как белый шум, этот царапающий звук от миллиона трущихся друг о друга маленьких ножек этих насекомых. Цикады. Наше следующее блюдо в меню.

Стив и мы с детьми идем между деревьями его фруктового сада. Тетл и Дава протягивают руки и выхватывают жучков из листвы, а затем скидывают их всех в пластиковый контейнер. Как они их вообще видят? Я не вижу. Мне показывают одного. Он довольно большой, дюйм или два длиной, кружевные крылышки сложены за ярко-зеленым узорчатым тельцем, у него длинные задние лапки с колючими зазубринами. Я не мигая всматриваюсь в листву и ветви деревьев вокруг, и наконец мои глаза настраиваются на эту задачу, и я их вижу. Я хватаю одну, осторожно обхватываю ее ладонью. Она прелестна. И наверняка не хочет, чтобы ее съели. Лапки, похожие на паучьи, щекочут мне ладонь, кажется, она хочет закопаться в мою плоть. Похожие на паучьи! Я пытаюсь не выдать своего небольшого помешательства и с облегчением кладу добычу в контейнер.

«Их можно есть прямо с дерева», – улыбается Стив. (Нет уж, большое спасибо.) Тут же, как бы в доказательство слов отца, босоногая Дава снимает насекомое с ближайшего попавшегося ей листка и, держа за крылышки, целиком запихивает в рот. Она смотрит на меня с сияющей улыбкой, как будто сорвала с дерева шоколадку.

Они хотят, чтобы и я попробовал, но это выше моих сил. Только не сырую. Не живую. Нет, спасибо. Мы несем коробку от «Тапервера» на открытую кухню и кидаем всех собранных насекомых в горячее подсолнечное масло. Стив жарит их минуты две, потом добавляет щепотку соли и поливает медом. Предлагает мне попробовать. Я от природы брезглив, но, может, теперь это уже не так плохо? Беру уже мертвую, горячую, соленую, покрытую медом цикаду и смотрю на нее, держа двумя пальцами. Блин, ну попробуем. Не могу заставить себя сунуть ее в рот, но делаю это. Надо же, а она не мягкая и не отвратительная. На самом деле она вкусная, хрустящая и приятно пахнет. Как хорошие чипсы. Кто бы мог подумать!

В полдень Стив заявляет, что мы разобьем лагерь на ночь в зарослях. А что, сейчас мы не в зарослях? Оказывается, нет. Мы грузим рюкзаки и другие пожитки в его джип. Он говорит мне, что приметил большой участок дикого леса, где никто не ходит, даже сам хозяин этой земли, и он с ним уже договорился.

Мы около часа едем полями и проезжаем в ворота. Дороги здесь нет, никакой, даже грунтовой. Мы продвигаемся дальше, все глубже забираемся в глушь. А потом еще около часа идем по лесу пешком. Они знают, куда идут. Они здесь уже бывали. Лес такой густой, что деревья создают над головой свод, куда почти не проникает яркий солнечный свет. Мы идем вдоль высохшего ручья, и до нас начинают доноситься незнакомые мне звуки и запахи. Это нетронутая природа. Настоящая, дикая. Как бы эти удаленные и незапятнанные людьми заросли ни были прекрасны, меня охватывает беспокойство. Что-то с жужжанием проносится мимо меня, в подлеске слышится громкий шорох, и я напоминаю себе, что ничего опасного в Новой Зеландии нет. Кроме загадочного австралийского паука, конечно.

Надо доверять Стиву и его семье. Это совершенно не опасно. «Здесь ты будешь спать, Ройд», – Стив останавливается и указывает мне на большую кучу сухого папоротника. Сам я просто прошел бы мимо. На первый взгляд это просто куча бурого папоротника, засохшего и повалившегося под ветвями деревьев. Не понимаю, в чем смысл. Предполагается, что горка сухих растений заменит мне постель?

И как бы отвечая на мой невысказанный вопрос, дети кидаются вперед и снимают весь папоротник, открыв то, что можно было бы назвать дверью. Я думал, что это просто груда веток в птичьем помете, но они-то знали, как это открывается. Там есть своего рода заросший тоннель, достаточно большой, чтобы взрослый человек мог, хоть и с трудом, заползти внутрь. Импровизированный пол покрыт еще большим количеством сухого папоротника, видимо, он призван заменить постельное белье. И здесь я буду ночевать сегодня. Без вариантов.

Во-первых, я совершенно точно знаю (от Стива), что здесь много месяцев никого не было. Это их первый выезд в сие шикарное загородное владение этим летом, и больше здесь никого не бывает. А знаете, что это значит? Это значит, что любая маленькая тварь с шестью (или, что еще хуже, восьмью) ногами, которая мечтала о первоклассной недвижимости в этом районе, уже живет здесь, в этой замечательной затененной берлоге, и подстерегает меня. Без вариантов.

– А пауки там есть? – интересуюсь я как можно вежливее. Того, что я на самом деле хочу сейчас сказать, я произнести не могу. Не при детях.

– Не-а, не о чем беспокоиться, – улыбается Стив. Тетл и Дава забираются в эту адову дыру с фонариками, которые им дал папа, и осматривают ее.

– Нет, пауков нет, – щебечет кто-то из них, а затем, – хотя нет, один есть.

– Какой большой!

– Да, тут один большой паук.

Кошмар.

Они не утруждаются выбросить его или хотя бы вежливо попросить уйти. Спокойно исчезают, оставив его на прежнем месте.

Я стараюсь не думать об ужасной ночи, которая мне предстоит, и хорошо провести остаток вечера со Стивом и его семьей. Мы собираем хворост, и я снова успешно тренируюсь в добывании огня трением. Стив обменял на местной ферме немного своего меда на органическую говядину. Мы нанизываем кусочки мяса на заостренные на концах палочки и жарим на костре с овощами из сада Стива. Мясо просто великолепное, никогда не пробовал вкуснее. И вся трапеза просто божественная.

Наступает ночь, и Стив решает, что пора спать.

«Где вы будете спать?» – спрашиваю я, и он показывает еще одну подстилку из папоротника немного выше по холму. Она выглядит много свежее, чем предназначенная мне.

Они уходят, а я еще несколько часов не тушу костер, стараюсь довести себя до такого изнеможения, чтобы заползти в свою нору и сразу вырубиться. Но это просто пытка. Все, о чем я могу думать, это что меня ждет. В конце концов я собираюсь с духом и отправляюсь навстречу неизбежному. Нужен фонарик. Найти определенную кучу папоротника ночью в лесу – непростая задача.

Наконец я ее нахожу. Открываю «дверь» и заглядываю внутрь. Стив дал мне одеяло, и я всей душой благодарен за это. Я закутываюсь в него, натягиваю шапку на уши, стараясь оставить как можно меньше доступа к моей коже маленьким лапкам и хоботкам, и как-то набираюсь мужества забраться в укрытие. В темноте. Не хочу увидеть при свете фонаря армию злобных арахнид, готовых меня растерзать. Или привлечь их светом. Мне так жутко, что я дрожу. Отвратительно.

Что-то только что пробежало по моему лицу. Я каким-то чудом заснул, а оно разбудило меня, прогулявшись по моему лицу. Я судорожно выдыхаю и вытираю лицо рукой. Явно крупное насекомое, кто бы это ни был. Паук, не иначе. Кто еще? Я не стал включать фонарик, чтобы проверить эту догадку. Последнее, что я сейчас хочу увидеть, – это жадный взгляд множества глаз Шелоб.

Я просыпаюсь, потому что отчаянно хочу писать. Я выскальзываю ногами вперед из своего логова, как змея, и опорожняю мочевой пузырь, прислонившись к дереву. Здесь кромешная тьма, и все, что я слышу, – шорохи в подлеске и странные звуки. Возможно, это еще более огромные пауки. Ползком возвращаюсь в свою берлогу.

Первые лучи света. Наконец-то. Я не сплю. Выбираюсь из-под папоротника и стряхиваю с себя что-то похожее на миллионы комков ползающего дерьма, потом направляюсь к едва тлеющим огонькам вчерашнего костра. Раздуваю огонь и греюсь около него, впитывая блаженное тепло, через пару часов появляется Стив с семейством.

– Как спалось? – весело спрашивает он.

Я корчу рожу:

– Страшно и плохо.

Они уже достаточно меня узнали, чтобы понимать, что это не грубость. Просто честность.

– Хочешь кофе?

– О! Да, пожалуйста.

Он достает жестяную баночку и открывает ее, внутри кофе. И тут есть цивилизация. Как оказалось, это кофе из корня одуванчика, как тут не вспомнить Майка и его «Кладовую природы». Думаю, Майк был бы в восторге. Конечно, ему-то было хорошо, он не боялся пауков. Он бы кинулся в эту кучу папоротника и прекрасно выспался. Я выковыриваю из рюкзака титановую кружку Майка и смакую по глоточку этот дикий кофе. Недавно я перебрал норвежские пожитки Майка, все вещи. Больно было видеть так много напоминающих о нем вещей, еще сохраняющих его запах. Перед глазами стоит, как он ими пользовался. У него было много вещей из титана, он всегда предпочитал иметь в рюкзаке качественное снаряжение.

Мы собираемся и едем назад к Стиву. Сидя около юрты, я достаю «Кладовую природы» Майка и показываю Стиву страничку о том, как варить одуванчиковый кофе. Говорю, что из всего, что он мог бы для меня сделать, одуванчиковый кофе был лучшим соприкосновением с Майком. Опять достаю кружку.

Говорю ему: «Думаю, лучше оставить ее здесь. Мне кажется, Майк хотел бы, чтобы она была у тебя».

Ты надо мной смеешься

Я стою у входа в зоопарк Веллингтона. Я даже не знал, что в Веллингтоне есть зоопарк и, разумеется, никогда здесь не был. Я только что вслепую подписал кучу каких-то документов. Читать их не стал, потому что не хочу даже догадываться, что мне придется делать, пока не начну. Так что, подозреваю, я только что лишил себя права подать на них в суд, когда меня растерзает лев или забьет до смерти доминантный самец гориллы. Не сомневаюсь, что мне опять предстоит что-то опасное, что поставит под угрозу мою жизнь. Эх, ну что поделаешь.

Через некоторое время нас ведут по зоопарку. Мы проходим в ворота и идем по дорожке, предназначенной только для персонала. Я так и знал! Нет сомнений, это проход либо в загон для тигров, либо в медвежью яму. Я буду кормить огромного голодного хищника голыми руками. Даже не сомневаюсь. Меня впускают в здание с бетонными стенами, чтобы я «переоделся». Это я случайно услышал, как кто-то сказал. Значит, мне все-таки дадут защитный жилет от когтей, а может быть, кольчугу, я ведь не представляю, какая защита нужна для выполнения этого задания.

Мне вручают плюшевый ростовой костюм милого пингвина.

Да, да. Вы не ослышались! Я сказал «плюшевый ростовой костюм милого пингвина». Есть тело. Голова. И я должен его надеть! Да уж, не такого я ждал. Вряд ли это хорошая защита от когтей и зубов, так что, вероятно, кормежка хищника отменяется. Я залезаю в этот уютный наряд и стараюсь не думать о том, как по-идиотски выгляжу. Мы идем через весь зоопарк. Я ковыляю по тропинке и тихонько хихикаю, вспоминая, как Клифф и Лэрри рассказывали мне о съезде, на котором они побывали в Америке, под названием Dragon Con[21].

«Там у них фурри», – сказал тогда Клифф.

«Какие еще, блин, фурри?»

Я и подумать не мог, что есть люди, которые наряжаются животными и (вероятно) участвуют в огромных оргиях, но он описал все именно так.

И вот теперь я фурри.

Мои взрослые опасения не сбылись, я здесь всего лишь, чтобы развлекать детей. Не для того, чтобы принять участие в вакханалии фетишистов. И, что еще важнее, никаких острых когтей и слюнявых челюстей в поле моего зрения. Только очаровательные малыши. По правде говоря, это очень весело. Меня не видно, я спрятан под большой мягкой мордочкой пингвина, а дети прелестны. Развлекаюсь с ними около часа – и довольно. Какое прекрасное, веселое задание! Спасибо, Майк. Это было легко.

Мы уходим из зоопарка. Я опять в своей обычной одежде и чувствую приятный покой, несмотря на моросящий дождик. Служительница зоопарка, видимо, решила вернуться к выходу кружным путем, так что у меня есть возможность увидеть по дороге каких-то животных. О, смотрите, валлаби! И красная панда! Какие милые лемуры. О-о-ой, сурикаты! Забавные. Паукообразные обезьяны. Ужасное название.

Мы сворачиваем на боковую дорожку; непонятно, зачем идти в обход? И… подождите-ка, у Дрю на плече камера. Странно. Это недобрый знак, что должно произойти что-то еще. Меня все-таки отдадут на съедение львам? Мы все остановились перед восьмиугольным зданием. Понятия не имею, что там, но… О… Я только сейчас заметил фреску на стенах.

Огромные. Гребаные. Пауки.

Я даже не берусь описать охвативший меня внезапно ужас. Я точно знаю, что сейчас будет. Ну, неточно, конечно, но там наверняка будут восемь ног, а я думаю, все уже поняли, что именно эти существа – моя самая нелюбимая вещь в мире.

Буквально на прошлой неделе в Уэльсе (через минуту я вернусь в Новую Зеландию) я обнаружил огромного паука в своей спальне, перед тем, как лечь, спать. Я здесь каждую ночь проверяю пауков. У меня в каждой комнате заготовлены пинтовый стакан и картонка, чтобы изловить любого паука, с которым я столкнусь. Убивать я их не стану, но они точно не останутся в доме. Так вот, он был там, сидел вверх ногами на потолке спальни. У меня довольно высокие потолки, так что я не смог как следует дотянуться до него, и каким-то образом он упал или запрыгнул за комод. Я выдвинул все ящики и поломал их, когда вышвыривал из спальни в поисках этого паука. Знаете что, я лучше без ящиков в спальне обойдусь. Никакой мебели, если она укрывает пауков! Я выкинул все. Паука так и не нашел. Так вот, я спал в другой комнате. Не в первый раз и точно не в последний.

Короче говоря, я трясусь от страха. Я нервно ерзаю перед камерой, предлагаю Дрю протереть мокрый от дождя объектив, готов пуститься в бегство. Я правда хочу убежать! Последняя вещь на свете, которую я хочу сделать, это зайти в эту дверь. Через этот шлюз. Да, шлюз! Единственная возможная причина сооружать в подобном здании такой вход – сделать невозможной даже мысль, что что-то может ОТТУДА сбежать СЮДА. Они так чудовищны и ужасны, волосаты, ядовиты… Да что я ТАМ вообще забыл? Ну кто ТУДА в здравом уме пойдет? Мой нарастающий страх подсказывает мне, что они там свободно ползают, плетут паутину и ждут, когда неосторожные путешественники рискнут забраться в их логово. И как только я войду, они все прыгнут мне на лицо и укусят меня.

Конечно, они не на свободе. И не прыгают. Я неловко ковыляю из шлюза в это помещение. Пауки (всего несколько штук, как я понимаю) все сидят по маленьким ящикам, но я не испытываю должного облегчения. Я знаю, что в любом случае придется подойти близко к каждому. Дэйв, служащий, занимающийся пауками, подводит меня к столу и стулу около пересекающей комнату витрины. На ней в стеклянном террариуме сидит огромный тарантул. ОГРОМНЫЙ. Размером с блюдце. Просто сидит на стеклянной поверхности, нарушая закон гравитации, как они это обычно делают.

– Он кусается?

– Редко.

Редко. Значит, кусается. Может укусить. Укусит. Я стану тем единственным человеком, кого он укусил. Дэйв открывает дверцу террариума, где он притаился, чтобы на меня наброситься.

– А бегает она быстро? – спрашиваю я тревожно.

Я не сомневаюсь, что это она. Самки пауков агрессивней, насколько я знаю. Это всем известно.

– Она не должна сбежать, – пытается успокоить меня Дейв.

– Не должна, но может?

– Э-э-э… Если захочет, может.

У меня перед глазами проносится сцена, в которой это чудовище кидается вверх по моей руке и впивается клыками мне в лицо.

– Если она сбежит, я…

Я хочу сказать, что, наверно, в панике выломаю дверь, чтобы убежать.

– Я тебя спасу.

Дэйв, ты мой герой! Хотя, ясное дело, он больше беспокоится о спасении своего паука, чем меня. Дэйв сажает ее к себе на руку и несет к столу. Я отшатываюсь, но не могу отвести взгляд от паука. По его приказу кладу потную руку на стол ладонью вниз.

– Я отпущу ее тебе на руку и положу свою руку с другой стороны, так что она просто перейдет по твоей руке.

Мне придется это сделать. Я уже не могу отвертеться. То есть я мог бы. Но все равно придется это сделать. Это есть в списке. Вот и весь сказ. Если я откажусь сейчас или откажусь от любого другого задания, которое не захочу выполнять, это будет значить только то, что мне придется вернуться в конец путешествия, чтобы выполнить штук двадцать самых жутких заданий. И это доведет меня до инфаркта. Я должен это сделать. Каждая клеточка моего тела кричит мне, что это неправильно. Но я должен это сделать.

Ее лапки прикасаются к тыльной стороне моей ладони. Ее волосатые лапки на мне. Я в страхе издаю жалкий стон. Я, правда, надеялся, что испугаюсь не так сильно. Я нормально переношу маленьких паучков. Они такие маленькие, что их и пауками-то не назовешь. Я пытался убедить себя, что тарантулы, наоборот, слишком большие, чтобы считаться пауками. Не то что домашние пауки у меня в Уэльсе. Эти слишком большие, чтобы их бояться. Но нет. Я парализован страхом.

Она на мне. Сидит у меня на запястье. Она тяжелее, чем я думал. Ужасно тяжелая и ужасно волосатая. Каждая лапка движется с собственной точной и пугающей целью. О чем она думает?

– Хочешь, я ее сниму и посажу тебе на ладонь?

– Да, хорошо, – быстро отвечаю я с нервозным смешком.

Я совершенно не хочу, чтобы она сидела у меня на ладони, нет, спасибо. Я просто хочу, чтобы ее убрали. Это безумие. Он берет ее в ладони, а я с тревогой переворачиваю руки ладонями вверх, потом подставляю их ее коренастым лапкам. Она сидит у меня в горсти.

– Молодец, – тихо произносит Дэйв.

Он такой спокойный! Чудак.

– Ей очень нравится, – говорит. – Для нее мы как бревна или камни. Среда ее обитания.

– Просто потное дрожащее бревно! – я пытаюсь найти в этой ситуации и моей парализующей фобии что-то смешное. Уверен, что она нападет через секунду.

– Ой, а я ведь только что выкурил сигарету! – поспешно говорю я, пугаясь от мысли, что незнакомый запах может спровоцировать жестокое нападение.

– Ничего страшного, – улыбается Дэйв.

– Еще я ел морковный торт. У меня, наверно, осталось несколько крошек на руке.

– А-а, морковный торт.

Что? Что не так с морковным тортом?

– Известно, что это приводит их в ярость.

Я знаю, что он шутит, но ведь это может быть правдой. Но прямо сейчас мне совсем не до смеха. Я чувствую ее вес, ее силу, ее волосики. Ее ноги мягко касаются меня, я не могу оторвать взгляд от ее огромного, похожего на пузырь живота и не думать, что он такой от скопившегося в нем яда. Яда, который в мгновение растворит мои руки или парализует меня, чтобы она могла меня съесть позже, когда ей вздумается. Мне это не нравится. Мне это совершенно не нравится.

Наконец ей наскучило меня пугать, и она медленно и целеустремленно уходит с моих рук на стол. Я отдергиваю руки так быстро, как только осмеливаюсь, чтобы ее не напугать, и с облегчением выдыхаю.

Дэйв проводит подобные сеансы, чтобы помочь людям справиться с фобией. Прости, Дэйв. В этот раз не сработало. Я тороплюсь выйти из шлюза на прекрасный, чистый, свежий воздух, где нет пауков, и все еще беспокоюсь, не могла ли какая-то тварь забраться мне в одежду. Я так счастлив уйти от этого чудовища! Я ничуть не изменился. Просто рад, что все кончилось. Ох, Майк, ублюдок, это было нехорошо с твоей стороны.

По возвращению в фургон «Джуси» Дрю кидает в меня плюшевым пауком, которого купил в сувенирной лавке. Я с визгом подскакиваю и отшвыриваю его от себя. Не смешно. Вообще не смешно. Хотя я понимаю, что еще пару часов назад отнесся бы к этому намного спокойней. Я все еще дрожу после «сеанса». Все еще чувствую вес тарантула на руке. Не так сразу, Дрю. Не так сразу.

Я думал, что с пауками покончено, но нет. В настоящее время я курю сигарету за сигаретой возле гей-бара в центре Веллингтона, готовясь к пятиминутному стендап-выступлению. Моя тема – пауки.

Мне сказали, что я буду делать это, около часа назад. И за это время я должен был получить неоценимый совет от настоящего комика. К сожалению, автобус вышеупомянутого комика опоздал, так что все скомкалось. У нас было целых двадцать минут, чтобы спланировать мой «номер».

Это задание мне не понравилось сразу, как я его получил, и оно мне не нравится сейчас. Конечно, я умею быть забавным, но я не комик. Я могу пошутить в ситуации «вопрос – ответ», но выступать в Comedy club и пытаться рассмешить людей заранее подготовленными шутками – это совсем другое. Не говоря уже о том, что большинство комиков готовят номер не за двадцать минут. Единственная цель, которая может быть у такого задания, – выставить меня полным придурком. Идиотом. Меня ожидает унизительное падение. Какой в этом смысл?

Пауки. Но они не смешные. Что мне вообще сказать? Это будет ужасно. Опоздавший юморист Александр Спэрроу[22] (прекрасная фамилия) сделал все что мог. Но серьезно, что можно сделать за двадцать минут? Он был очень оживлен, преисполнен оптимизма и предложил мне для начала высмеять мое имя.

– Привет, я – Ройд. Не Рой. Ройд как андроид. Изобрази робота.

Не смешно.

– Ройд как стеройд. Покажи мускулы.

Не смешно.

– А не Рой как геморрой. Почеши задницу.

Совсем не смешно.

Не работает.

Он объяснил, что нужна тема, основная идея, вокруг которой будут выстраиваться шутки, что-то, что недавно меня впечатлило, смешное или страшное. Прошло всего несколько дней с моего травмирующего опыта в зоопарке Веллингтона, так что мы остановились на пауках. Он предложил сыграть на страхах зрителей, вовлечь их в обсуждение. Но тут нет ничего смешного. А если им не будет смешно, что тогда можно поделать?

– Чего ты боишься? – я могу обратиться к кому-то одному.

– Ничего, – ответит он. И что дальше? Слишком сложно. Я не хочу полагаться на незнакомцев. И вообще, что я могу сказать о пауках, в которых ничего забавного нет? Мне они не кажутся смешными. Я боюсь их до ужаса. Я тушу не знаю какую по счету сигарету. Пора. Спускаюсь по лестнице в бар на цокольном этаже навстречу неизбежной катастрофе, полному и абсолютному провалу.

Сидя в окружении небольшой толпы, я смотрю выступления других комиков перед моим. Сегодня вечер «открытого микрофона», и нас тут с полдюжины, таких же камикадзе, как я. Они-то хоть готовились несколько недель. Только я выставлю себя патентованным идиотом.

Я не шучу. Признаюсь честно, я не большой поклонник стендапа. Однажды я был на комедийном концерте в Честере, и мне показалось, что люди слишком старались смеяться по сигналу, как будто они хотели, чтобы все вокруг знали, что они поняли шутку. Я больше поклонник комедийных шоу с импровизацией, таких комиков, как Питер Кей или те, кто снимался в «Буду ли я лгать тебе?»[23]. Спонтанные, неожиданные шутки, быстрые реакции людей с хорошим чувством юмора от природы. Отшлифованные, написанные по сценарию выступления не работают для меня. Ничто из того, что здесь говорят, не вызывает у меня смеха. Но опять же, мне не до того, я пытаюсь успокоить свои расшалившиеся нервы. Трудно смеяться, когда ты замуровываешь себя заживо, когда пытаешься придумать что-нибудь (что угодно) смешное о гребаных пауках. У меня ничего нет. У меня вообще все вылетело из головы. В пустом мозгу осталась только паника.

Почти моя очередь. Передо мной еще один парень. Он встает.

«Итак… Пауки, – объявляет он. – Боже, как я ненавижу пауков. Кто боится пауков?

Да вы издеваетесь. Это все бесчестно подстроено. Я с отвисшей челюстью смотрю на Дрю. Он за своей камерой выглядит не менее удивленным, чем я. Может, и не подстроено. Но, без всякого сомнения, это полная катастрофа. Этот парень украл мою славу, какой бы она ни была. Тут и там звучат несколько смешков, но я даже не вслушиваюсь, что говорит этот парень. Я в ярости. Что делать? Если до сих пор я думал, что у меня ничего нет, теперь у меня еще меньше, чем было тогда.

Я сглатываю. Моя очередь.

И вот я стою там, и свет падает прямо на меня. Чувствую себя по-дурацки. Слащаво улыбаюсь, хмурюсь от света и пытаюсь разглядеть лица. Подношу руку ко лбу и осматриваюсь в поисках ненавистника пауков. Его нет.

«Он ушел? – хрипло спрашиваю я в микрофон. – Ну неважно, в общем, один из самых моих больших страхов… это… пауки».

Раздается негромкий рокот сочувственных смешков. Наверно, это из жалости. Я погибаю. Быстро. Я бормочу что-то о своем сеансе с тарантулом, сухо рассказываю об этом событии без всякой комичности. Толпа молчит. Я стараюсь вовлечь их, втянуть в диалог, спрашиваю, есть ли у кого-то еще фобии. Ничего. Как и следовало ожидать, это катастрофа.

Я, запинаясь, добираюсь до конца этой невероятно скучной истории. «Спасибо, хорошего вечера». Я хочу выбежать на улицу и больше никогда в жизни не встретиться ни с кем из этих людей.

«У тебя еще три минуты, Ройд», – кричит мне ведущий.

Да ладно, вы серьезно? Мое тело хочет свернуться калачиком и спрятаться в тень. Я мнусь на сцене с микрофоном в руке. Неужели не прошло пяти минут? Мне показалось, что я торчу здесь вечность.

Я опять начинаю говорить. Бормотать. Рассказываю о своем путешествии по Новой Зеландии и съемках документального фильма, как мне приходится делить с кем-то комнату, и я даже не могу подрочить. Откуда я это взял? Это вызвало смех. Над непристойностями всегда смеются. Я отпускаю ужасные комментарии о том, что тайно кончал в бороду Дрю, когда он спал. Пошлость, я знаю. Очень мерзко, без сомнения. Но над этим опять смеются. Что еще?

– Как там камера? – спрашиваю я Дрю, ухмыляясь в его объектив и всей душой желая, чтобы она не работала. – Батарейка в порядке?

Спаси меня. Пожалуйста. Он показывает мне большой палец. Блин.

– Две минуты, – подсказывает ведущий.

Все еще?

– Что ты можешь сделать за две минуты? – спрашивает он, любезно подкидывая мне реплику.

– Что я могу сделать за две минуты? – повторяю я, чтобы оттянуть хотя бы несколько секунд. – Я могу говорить полторы минуты… а потом позаниматься сексом.

Настоящий смех в толпе.

– До конца, – добавляю я, выждав нужную паузу, и в ответ слышу еще более оживленный смех.

А это не так плохо. Все что было нужно – это забить на то, что я говорю. Просто быть собой.

Я говорю всем, что после этого выступления спешу на свидание с девушкой из «Тиндера», и это мое первое свидание за долгое время. Теперь публика вовлечена. Разные шуточки экспромтом о «Тиндере» и «Гриндре»[24] (в конце концов, мы в гей-баре), и я завершаю под смех и одобрительные возгласы. В итоге, думаю, это было больше пяти минут.

И это правда. Я иду на свидание. И дождаться его не могу, главным образом потому что буду не здесь. Хотя все сложилось удачно. То, что начиналось, как потенциально худшая и самая унизительная ситуация за все путешествие, обернулось чем-то вполне веселым. Мне понравилось. Конечно, я выглядел по-дурацки, но мы все посмеялись.

Так бывало и с Майком. Я делал глупости, чтобы его посмешить. Потому что мог. Потому что неважно, каким идиотом я выгляжу или себя ощущаю, ведь это ненадолго. Это не то безжалостное увядание, которое досталось ему. И если я могу вызвать смех, даже если смеяться будут надо мной, я это сделаю.

Официальный диагноз

Когда мы с Майком вернулись из Новой Зеландии, это было затишье перед бурей. Какое-то короткое время мы наслаждались воспоминаниями об этой поездке. Но Майк был болен, и, хотя ему уже поставили «рабочий» диагноз «болезнь моторных нейронов», у нас была маленькая надежда, совсем слабая вера, что это что-то другое. Что-то менее ужасное.

Наверно, мы принимали желаемое за действительное, но у нас правда оставалось ощущение, что другим возможным диагнозам уделили недостаточно внимания. Майк все еще считал, что это может быть связано с необычным гриппом, которым он переболел. Все еще оставалась вероятность, что это болезнь Лайма, но в то время в нашей стране на нее не было тестов. Болезнь Лайма лечат интенсивными курсами больших доз антибиотиков, и получить их в нашей стране, по-видимому, было также невозможно. В лагере в Америке я научился удалять клещей, там мы устраивали ежедневные проверки и тщательно осматривали друг друга. Если Майк подцепил болезнь Лайма, ему надо было отправиться на лечение в Америку.

Когда он поделился этим предположением с местными врачами, от него просто отмахнулись. Вместо того, чтобы его выслушать и уделить ему внимание, его отправили на дополнительные обследования. Одно из них заключалось в том, что его подключили к проводам и посылали электрические разряды через его тело, пальцы ног, икры, бедра, колени и даже мочки ушей. Оно предназначалось для измерения электрических импульсов, проходящих через его мышцы, чтобы определить, правильно ли его нейронные пути пропускают ток. Это было неприятно, и никто толком не объяснил, зачем это нужно. Майк стал чувствовать себя частью какого-то медицинского конвейера, которую просто проталкивают через систему, и ему стало казаться, что над ним без малейшего сострадания ставят эксперименты.

Еще у нас было чувство, что даже если это болезнь моторных нейронов, может быть, ее поймали на достаточно ранней стадии. К тому времени его судороги прекратились, значит, должна была быть возможность, что и другие симптомы сойдут на нет? Возможно, существует лечение, которое может остановить или хотя бы замедлить развитие болезни. Майк был полон решимости не падать духом и не терять надежду. Это все, что у него оставалось. Надежда. Отказ сдаваться. Его прислоненный к стене сноуборд служил тому доказательством, даже много позже.

Мы хотели получить ответы на свои вопросы, но ответов не было. Все, что нам говорили, казалось неточным и излишне запутанным. Майк долгие месяцы жил с неподтвержденным «рабочим» диагнозом и был так измучен неизвестностью, что ему было просто необходимо, чтобы у него либо нашли другое заболевание, либо поставили диагноз официально. Если вам ставят диагноз «простуда» – у вас простуда. Если вы сломали ногу, то вы сломали ногу. Если у вас рак – у вас рак. Но болезнь моторных нейронов – это как игра в «угадайку». Это как «мы думаем, что у вас то-то и то-то, но не можем быть уверены, пока не завершим все исследования».

К тому же Майк испытывал финансовые трудности. Перед поездкой в Новую Зеландию ему пришлось уйти с работы. Он работал печатником, управляя тяжелым старым оборудованием. Печатное дело – это то, чем всю жизнь занимался наш отец, и мы сами с Майком оба в молодости успешно в этом практиковались. Наш друг иллюстратор открыл свой бизнес по производству поздравительных открыток. Он начинал на маленьком педальном прессе для печати в своем гараже, но бизнес пошел в гору, и он перешел на более крупную и автоматизированную печатную машину «Гейдельберг». Мы с Майком помогали ему установить оборудование, и кончилось все тем, что Майк остался у него работать, управляя печатным прессом. Это чудовищная машина, к ней нельзя относиться легкомысленно. Если туда попадет твоя рука, то… Не будет у тебя больше руки. Это физическая работа, и в какой-то момент Майку стало небезопасно ею заниматься. Он горячо любил и хорошо понимал печатное дело, и то, что пришлось бросить эту работу, разбивало ему сердце. На стенах в моей гостиной висят драгоценные гравюры, созданные Майком.

Из-за того, что диагноз не был подтвержден, Майк не получал финансовой поддержки от государства. Чтобы получать пособие по инвалидности и другие выплаты, был нужен официальный диагноз. Мы из кожи вон лезли, чтобы выбить для него помощь, но постоянно сталкивались с полнейшим непониманием ситуации. Даже если бы он устроился на работу, ничем хорошим это не кончилось бы. Майк работать не мог, а даже если нашлась бы такая работа, которую он смог бы выполнять, не связанная с физическим трудом, вероятность, что наниматель возьмет кого-то даже с «рабочим» диагнозом, который предполагает такое быстрое ухудшение, как болезнь моторных нейронов, была, мягко говоря, невелика. Мало того, что Майк был травмирован вынесенным ему смертным приговором, он в добавок чувствовал себя униженным при попытках найти поддержку.

Его врач дал ему направление в лучшее, как считается, невротическое лечебное заведение нашей страны. И находилось оно прямо около нас, разве не хорошая новость? Там консультант сказал нам, что единственный оставшийся способ исключить вирусную инфекцию и подтвердить таким образом болезнь моторных нейронов – это люмбальная пункция. Сидя в кабинете врача, я почувствовал страх Майка. Он к тому времени прошел все возможные обследования, но это было самым ужасным. Я помню его крики в детстве, в деревенской больнице, когда ему делали ту же процедуру при обследовании на вирусный менингит. Майк тем более это помнил. Когда мы вышли после консультации, я видел, что Майк сломлен. Он этого не хотел. Ему нужен был официальный диагноз, но мысль о еще одной люмбальной пункции была просто невыносима. Это было жестоко. Видимо, они уже пришли к выводу, что это болезнь моторных нейронов, так зачем же нужно подвергать его этой боли? Я высказал беспокойство, которое мы все испытывали, и получил ожидаемый ответ: «Времена изменились». С того дня в деревенской больнице прошло двадцать лет, а здесь узкоспециализированное учреждение с практикующими врачами, которые делают несколько люмбальных пункций в день без всяких инцидентов. После долгих обсуждений и уговоров Майк с неохотой согласился пройти это обследование.

В назначенный день я пошел туда с Майком. Папа, Лаура и Мэнди тоже были с нами. При каждой возможности – при записи на обследование, при всех переговорах я упоминал о страхах Майка и спрашивал, есть ли какой-то способ сделать эту процедуру менее неприятной для него. Нельзя ли сделать это под наркозом? Мне отвечали, что он должен быть в сознании, а от наркоза больше рисков, чем от люмбальной пункции. Мы вошли внутрь и прошли мимо его консультирующего врача. Она улыбнулась и заверила Майка, что все пройдет хорошо. Я снова спросил, нельзя ли сделать наркоз, или заморозку, или что-нибудь в этом роде. Нет. Нельзя. Она говорила любезно, но твердо.

Мы записались на стойке регистрации. Я на всякий случай задал тот же вопрос и там. Я спросил о том же у медсестры, которая брала у него кровь. Я стал уже вызывать раздражение, задавая один и тот же вопрос, но мне было плевать. Я видел волнение Майка и испытывал потребность защищать его.

Врач, который проводил процедуру, с виду внушал доверие. Ему было тридцать с небольшим, он был в медицинском халате и, казалось, знал, что делает. Он был приветлив и уверен. За годы работы он брал десятки, если не сотни пункций, и все всегда проходило гладко. Я заметил, что Майк немного расслабился. Не имело значения, что комнатка, в которую нас привели, была не больше кладовки с кроватью и занавеской. Люди входили и выходили, брали с полок препараты и еще что-то делали. Я бы хотел тихую и приватную обстановку, чтобы Майку было как можно спокойнее.

Майк лег на бок, оголив спину, в позе эмбриона. Ему надо было прижать колени как можно плотнее к груди, насколько это было удобно, чтобы показать врачу позвоночник. Необходимо изогнуть позвоночник таким образом, чтобы врачу было легче ввести толстую шестидюймовую иглу в определенное место между позвонками. Эта игла затем должна проколоть мембрану и войти в центр позвоночного столба, чтобы взять жидкость, необходимую для лабораторного теста. Но это прочная мембрана, и нужна определенная сила, чтобы ее проколоть.

Врач вонзил иголку в кожу Майка. Майк сжал мою руку, ладонь к ладони, переплетя пальцы. Я знал, что ему больно, но я был рядом. Что-то было не так. Доктор сильно вдавливал иглу, видимо, в попытке пройти сквозь мембрану, но у него не получалось. Вместо этого он попал в кость. Он с силой вдавил иглу в позвонки Майка. Несколько раз. Он вытащил иглу и снова нащупал щель. Попробовал еще раз. Безрезультатно. Майк был бледен как полотно, весь в поту и скрипел зубами от мучительной боли, которую ему причиняли. Один из его ногтей глубоко впился в мой большой палец, и потекла кровь, но я не отпускал его.

«Все в порядке, Майк», – пытался я его уверить, стараясь говорить спокойным голосом.

Доктор казался смущенным. Обеспокоенным. «Простите за это. Давайте еще раз посмотрим, – сказал он. – Ах, да, вижу. Теперь есть». Он опять ввел иголку с тем же результатом. Она вошла в кость. Он не мог найти ни щели, ни мембраны. Ноготь Майка глубже вонзился в мой палец. В конце концов доктор сдался, откинулся на спинку стула и стал горячо извиняться. С ним никогда раньше такого не случалось.

Майк оделся. Он уже не испытывал мучительной боли от иглы, но все еще не мог прийти в себя. Когда мы выходили, он шел, согнувшись пополам. И мы абсолютно ничего не достигли. Вместо этого случилось все то, чего Майк больше всего боялся. По дороге в машину мы наткнулись на консультирующего врача, и она весело спросила, как все прошло. Майк, который никогда никому не грубил, не смог даже посмотреть на нее. Он заковылял в другую сторону, оставив меня изливать наше общее разочарование.

Она выглядела виноватой, удивленной и смущенной. Но также заметила, что Майку все-таки нужно довести до конца это обследование. Он должен попробовать еще раз.

«Он не будет этого делать, – твердо ответил я. – И я его не осуждаю».

Тогда она сказала, что можно пройти эту процедуру в операционной под местной анестезией, и игла будет введена под рентгеном. Я пришел в ярость. Все это время мы при каждом разговоре говорили ей и всем остальным о страхах и опасениях Майка, а теперь выясняется, что он мог пройти эту процедуру без всякого стресса и боли. Он мог избежать всего этого.

Пришлось заново убеждать Майка, что ему нужно пройти это обследование. Несколько дней никто об этом не заговаривал, но потом пришлось. Майка пришлось убеждать долго, и сам я не верил словам, которые ему говорил. Я просто хотел, чтобы ему сделали лабораторный тест и сказали, что это не болезнь моторных нейронов, что это что-то, что лечится, и с ним все будет нормально. На меня давило чувство вины, я безумно боялся за него, но притворялся, что уверен, что все будет хорошо.

Из-за рентгена мне нельзя было сопровождать Майка во время второй попытки. Ему сделали местную анестезию в спину и забрали в операционную. Через несколько минут дело было сделано. Так просто. Почему нельзя было так сделать в первый раз, я не пойму никогда в жизни.

Через несколько дней я показал Майку место, в которое вонзился его ноготь в первую попытку. К тому времени ранка заросла струпьями и начала заживать. Его реакцией было не «О, прости», а «Надо было налить туда чернила и сделать татуировку».

Это я и сделал в день, когда Майк умер. Я сидел дома после долгого дня, опустошенный. И достал лезвие из бритвы. Я прорезал линию в длинной светлой полоске шрама на большом пальце и еще одну поперек, чтобы получился маленький знак «х». Поцелуй. Я разломал ручку и налил чернила в кровоточащий поцелуй. Каждый раз, когда мне нужно почувствовать, что Майк рядом, я целую этот маленький крестик и переношусь в тот день, когда его ноготь порезал меня до крови, и в тот день, когда он умер.

* * *

Что бы они ни искали в спинномозговой жидкости Майка, они этого не нашли. А это могло означать только одно: это болезнь моторных нейронов. Официально. Майк плакал. Он не рыдал и не впадал в истерику, но слезы у него потекли. Это был конец той маленькой надежды, за которую мы все цеплялись, – что это может быть что-то другое.

Конечно, у нас были вопросы. Много вопросов. И мы засыпали ими врача-консультанта. Мы хотели знать, что мы можем сделать. Ничего. Но должно же быть хоть что-то, что мы можем сделать, чтобы хотя бы попытаться затормозить болезнь, что-то, чем можно купить Майку больше времени, нам больше времени с Майком. Нет. Ничего. Это болезнь моторных нейронов. Ничего нельзя сделать. Вот что нам сказали. Единственный совет, который у нее нашелся, это «Приведите дела в порядок».

Приведите дела в порядок? Она с таким же успехом могла сказать: «Тебе крышка. Составь завещание и попрощайся с родными, потому что ты умрешь, с тобой покончено, ты не жилец, и это случится скорее рано, чем поздно».

В моей жизни было много случаев, когда я жалел, что не сказал то, что на самом деле думаю. Это ситуации, когда вы слишком поздно понимаете, что надо было сказать. А тогда я был оглушен, зол и подавлен и не сказал ничего путного. Только позже я понял, что должен был сказать: «Как вы смеете? Как вы смеете нам такое говорить?» Я должен был бросить вызов этому холодному и чудовищному отказу бороться за будущее Майка. Я не хочу очернить врача-консультанта Майка, она была милой женщиной, в целом нам сочувствовала и была дружелюбна, но эти слова – худшее, самое бессердечное, что можно сказать в такой ситуации.

И любые наши собственные предположения о том, как можно было бы облегчить страдания Майка, были в основном сметены в сторону как бессмысленные. Я спросил о диете. Какое влияние может оказать питание на развитие болезни? Майк всегда придерживался здорового питания. Он был вегетарианцем и внимательно относился к выбору пищи. Я не хочу сказать, что думаю, что его бы излечила сбалансированная диета с витаминами и минералами, но правильное питание могло, по крайней мере, дать некоторый толчок для его энергии и живости и поддержать его способность справляться с ухудшениями состояния. Но нет, нам сказали, что это ничего не изменит. Майку можно есть все, что он хочет. У него болезнь моторных нейронов. И все тут.

Прямо из ее кабинета мы отправились к физиотерапевту. Мы надеялись получить совет, как Майку укреплять мускулы, когда они начнут слабеть, может быть, поможет какой-то курс лечения, что-нибудь. Что угодно. Но вердикт был тем же. В физиотерапии нет смысла. Она не поможет. У него болезнь моторных нейронов. И все тут. Физиотерапевт, к которой мы сходили, перенесла инсульт или что-то похожее. Одна сторона ее тела была ослаблена, и одна сторона лица перекошена. Когда мы спросили, какая физиотерапия может помочь Майку, она чуть не рассмеялась. Она показала на свое лицо и заявила, что ничего не может сделать, чтобы этому помочь. Она это приняла. И явно дала понять, что и Майку следует сделать то же самое. Она могла бы с тем же успехом сказать: «У тебя болезнь моторных нейронов. Твои мускулы со временем атрофируются. Нет смысла в бесполезных попытках заставить их работать, потому что они не будут работать. Тебе крышка».

«Приведите дела в порядок».

Но этого она не сказала, а дала Майку распечатанный на принтере листок с несколькими упражнениями, которые он может делать дома, и измерила его, чтобы заказать устройство, которое поможет, когда будут отниматься ноги. Это были два твердых и неудобных куска пластика, один прикреплялся к его ступне, а другой к икре и лодыжке. Однако оказалось, что у них есть только один из этих кусков, и нам пришлось ждать три месяца, пока привезли вторую часть. А тем временем ему ничего не оставалось, как спотыкаться! Со временем нас направили примерно к десяти физиотерапевтам через Национальную Службу Здравоохранения, и все они проявляли похожее отношение, все не желали тратить время на кого-то с болезнью моторных нейронов, пока Мэнди в конце концов не нашла одного в частном порядке. У Клэр была физиотерапевтическая компания в Честере. Она была замечательной, и так же, как и мы, была потрясена тем, что никто не хочет попытаться помочь Майку. Она приходила раз в неделю, чтобы поработать с ним, и показала нам, как делать массаж, и что делать, чтобы уменьшить дискомфорт и боль. Она была очень добра, никогда не спешила и стала для Майка огромной помощью и поддержкой.

Разочарованный отсутствием помощи, поддержки и практических советов больным БМН, Майк приступил к созданию сайта, который он назвал NeuroHub. Этот сайт давал возможность больным БМН обмениваться опытом вместо того, чтобы ждать обычных советов (которых часто просто нет) от медицинских организаций. Он должен был стать ресурсом, местом вдохновения и надежды касательно таких вопросов, как диета, физиотерапия и специальное оборудование. Майк хотел, чтобы любые альтернативные методы лечения и те методы, которые помогли ему, стали доступны другим, чтобы дать всем остальным эти маяки надежды. Его разочаровали все эти «там будет видно» и «ничего нельзя сделать» от официальных организаций, убийственный негатив, к которому он не привык. Майк был настроен бороться.

С официальным диагнозом Майк, наконец, стал получать финансовую поддержку. И даже это превратилось в долгий и мучительный процесс. После того, как Майк неделями лез из кожи вон и разговаривал с идиотами по телефону, он получил полный пакет выплат, который составил королевские 20,33 фунта стерлингов в неделю! Я в ярости позвонил на горячую линию и спросил какого-то типа, который изо всех сил старался придерживаться своего «сценария», кого он знает, кто мог бы прожить на такую сумму денег. Майк был неизлечимо болен. Он не мог работать. Ему было больно. Его состояние должно было резко ухудшиться. Что такое для него 20,33 фунта стерлингов в неделю? Тот тип в соответствии со «сценарием» сказал мне, что деньги должны пойти на то, чтобы нанять сиделку, которая приходила бы и готовила Майку еду раз в день. Этих денег не хватило бы даже на еду, не говоря уже о том, чтобы платить кому-то за то, чтобы он приходил и готовил ее каждый день. В конце концов Майк получил пакет получше, и Лора стала получать чуть больше шестидесяти фунтов в неделю в качестве назначенной сиделки на полный рабочий день, но даже этого удалось добиться только непростительно тяжелым усилием. Не говоря уже о том, что Майку была нужна не одна сиделка. И это не говоря о расходах на частную физиотерапию и все специализированное оборудование, которое ему понадобилось.

Мне просто казалось, что система подвела Майка, подвела нас всех. Учитывая то, как был поставлен диагноз, и ничтожную помощь от государства, мы решили, что нам нужно второе мнение. Мэнди кое-что разузнала и устроила Майку частную встречу с профессором Шоу в Королевском колледже в Лондоне. В нем было все, чего мы не увидели в других врачах, – сострадание, такт, деликатность. Мы отчаянно хотели, чтобы его экспертное заключение признало неправильным предыдущий вердикт. Но этому не суждено было сбыться. Профессор Шоу, к сожалению, подтвердил диагноз. И что еще показывает, какой это замечательный человек, – он отказался от денег. Редкий драгоценный камень.

Я не помню обратного пути из Лондона в Северный Уэльс. Помню только, как мы ехали в лифте после консультации, и Майк плакал.

Мы все были очень подавлены и расстроены. Но Майк все еще не был готов «привести дела в порядок». Он все еще был настроен бороться. Мы все были настроены бороться. Никто из нас не был готов принять мрачную судьбу, с которой мы столкнулись. Мы решили твердо стоять на своем вместе и упираться изо всех сил. Мы будем бороться. Мы поборем это с помощью физиотерапии, диеты, альтернативной медицины, всего, что сможем найти в любой точке земного шара.

Нам был нужен план. Папа стал умельцем на все руки. Если Майку нужно было что-то практичное, например, правильные пружины для его устройства помогающего, когда отнимаются ноги, папа это делал. Если ему было нужно наладить какую-то технику, например, рукоятку его электрической инвалидной коляски, папа с этим разбирался. Он узнал все о самоочищающихся унитазах, приобрел и установил такой. Не было ничего, с чем бы он не справился. Мэнди стала закулисным организатором. Она смогла взять на себя всю головную боль и бумажную волокиту и доводить все организационные дела до конца. Вместе с Лаурой, Стори и всеми остальными, кто нам помогал, мы стали прекрасной командой.

Затерянный Мир – Новый Мир

Я покидаю Северный остров. Мы обменяли наш небольшой фургон «Джуси» на громоздкий трейлер той же компании, и в настоящее время он находится где-то в недрах парома, на котором сейчас нахожусь и я. Мы медленно идем из порта в большую дикую бухту, проходим мимо мыса, где находится «Уэта», и дальше, мимо пригорода Мирамар, где я жил, направляясь к морю. Следующая остановка – Пиктон. Южный остров.

Пару дней назад меня отвезли на север из Веллингтона в Вайтомо[25], где я спустился по веревке в Затерянный Мир. Думаете, звучит круто? Так и есть. В самом этом задании не было ничего, что меня удивило бы после того, как я прождал несколько минут в офисе туристической фирмы. Повсюду были фотографии людей, подвешенных на веревках и карабкающихся по пещерам, так что к тому времени, как мы отправились ко входу в пещеру, обвязанные ремнями безопасности и с «гамми» на ногах, я чувствовал себя подготовленным к тому, что меня ждет.

От самого падения у меня перехватило дыхание. Мы вышли из леса на платформу с металлической решеткой, которая нависала над туманной темной воронкой. Я даже не видел дна. Это около ста метров – можно подумать, не так много, – но это значительно выше, чем Статуя Свободы, или чуть ниже, чем вершина купола собора Святого Павла в Лондоне, если вы хотите представить высоту. Когда меня пристегнули и свесили над пропастью, стало страшно. Мои влажные руки вцепились в тонкую веревочку, которая, как предполагалось, должна была опустить меня на твердую землю под облаками тумана внизу. Дрю тоже выглядел немного испуганным. Он спросил, насколько безопасна эта веревка и выдержит ли она его вес. Он весит больше (кхе-кхе) среднего веса, а тут еще и камера, но наши гиды, Люк и Брэд, заверили его, что эта веревка рассчитана на то, чтобы поднять даже танк… Что вызвало хихиканье с моей стороны.

Когда ты уже шагнул в пропасть, бояться нет смысла. Веревка держит твой вес, и ты можешь контролировать спуск. А на случай, если я сглуплю и отмотаю ее вниз слишком быстро, была вторая веревка, которая привязывала меня к одному из гидов, так что я не смог бы слишком быстро полететь вниз. Все что мне было нужно – стараться не смотреть вниз.

Спуск был мирным, расслабленным и невероятно мистическим. Под нами открылся совершенно неописуемый пейзаж – зеленый мох рос на огромных гладких черных скалах, которые иногда поблескивали в редких пробивающихся сквозь туман лучах солнца. Если не знать, что это место посетило бог знает сколько туристов, можно было бы почувствовать себя первооткрывателем. Это волшебное, потустороннее место, полное тайн и загадок. Я почти готов был увидеть бронтозавра, который высунет голову из-за одного из этих огромных валунов, с пастью, набитой зеленью.

Мы отцепили веревки и отправились в галерею пещер. Для этого мы спустились под землю, так что пришлось полагаться на закрепленные на голове фонарики. Мы карабкались по скалам, протискивались в щели и устроили привал, чтобы выпить кофе с печеньем (еще одно доказательство невероятной готовности местных снабдить тебя кофе при любых обстоятельствах). Около подземной реки мы выключили фонарики и любовались мерцающими, как звезды, в чернильной темноте вокруг светлячками.

Выяснилось, что единственный выход отсюда наверх – это ржавая, шаткая, скользкая, длинная металлическая лестница, которая была прикреплена болтами (за исключением того места, где несколько болтов, кажется, отвалились) вертикально к стене пещеры. Тяжелый был подъем! У меня был страховочный трос, и Брэд, который лез впереди, чтобы меня страховать, но это было изнуряюще утомительно и добавило тревожные нотки в конец этого мероприятия. Вернувшись в офис туристической фирмы, я поблагодарил своих гидов и пожелал им счастья, понимая, что никогда больше с ними не встречусь. Как положено в таких случаях.

На следующий день, опять же сидя в фургоне «Джуси», я заметил, что мы проезжаем те же места, что были вчера. Мы что-то забыли? Мы направились в ту же туристическую фирму, и там были те же Брэд и Люк с широкими улыбками на лицах. Нет, мы вернулись, не потому что потеряли крышку объектива или бумажник. Я буду кататься на ватрушке по черной воде. Я отправился в пещеру, в другую часть той же галереи, где подземные тоннели много меньше и уже и заполнены темной ледяной водой. К счастью, я был в гидрокостюме.

Только немножко беспокоясь при мысли о постоянной угрозе землетрясений в Новой Зеландии и размышляя о том, каково быть раздавленным этой скалой, если сейсмические плиты решат сдвинуться в этот конкретный момент, я провел пару часов, протискиваясь сквозь щели, и совершил сплав по подземной реке на надувном кольце. Мы опять гасили фонарики и смотрели ночное световое шоу светлячков. Лежа в кромешной тьме и неземной тишине, плывя по мягкому течению, было легко представить, что это недостижимые нам вращающиеся галактики в ночном небе в миллионах световых лет от Земли. Каким-то образом в замкнутых недрах Новой Зеландии, в ее ядре, я мельком так же увидел Вселенную за ее пределами.

Даже если на самом деле я видел только светящиеся какашки личинок в нескольких футах над моим лицом.

Майк был бы в восторге от обоих этих приключений. И он бы с удовольствием был со мной на этом пароме, направляясь к суровой дикой природе и экстремальным видам спорта Южного острова.

Уезжая с Северного острова, я не могу отделаться от чувства, что уезжаю от Майка. Веллингтон был самой южной точкой земли, где мы побывали вместе и вообще самым южным местом, где он побывал. Я думаю обо всех местах, которые я только что посещал в этом городе, обо всех местах, где мы были с Майком, и с болью осознаю, что нигде на Южном острове не смогу в один момент испытать мысленную связь с ним. Я чувствую, что меня заставили пройти вторую часть путешествия без Майка, без этих ниточек, связывающих меня с ним. Мне надо немножко его отпустить.

И я грущу от этого чувства потери. Я стою на палубе, облокотившись на перила, курю сигарету и смотрю на землю, которая медленно исчезает вдали.

Я буквально и фигурально в открытом море.

Часть третья

По воде

Случайные поступки

Мы подходим к Пиктону на Южном острове, и это великолепный путь. Паром целую вечность петляет между маленькими островками и холмистыми, поросшими деревьями мысами, прежде чем в поле зрения появляется наконец что-то большее, чем случайная отдельно стоящая ферма. Сам Пиктон – небольшой городок, аккуратный и тихий, он сильно отличается от оживленного Веллингтона. Когда наш трейлер выкатывается на берег, возникает ощущение, что мы прибыли в какой-то пограничный городок. Дороги широкие, а движение редкое. Это кажется чужим и, осмелюсь сказать, гораздо менее гостеприимным, чем хорошо знакомые мне места на Северном острове.

Я провел эту переправу в задумчивости, сосредоточенный на прохождении спокойных (к счастью) вод. Два больших острова Новой Зеландии разделяет пролив Кука, но я знаю, что прямо к востоку отсюда лежат тысячи миль Южной части Тихого океана, которые в конечном итоге достигают берегов Чили и Перу. К северу от Новой Зеландии, за исключением крошечных островов Тонга, Фиджи и так далее, тоже сплошной океан от Японии и Китая до восточных пределов России. А на юге раскинулась огромная ледяная суша Антарктиды. Неудивительно, что я чувствую себя изолированным и далеким от чего бы то ни было.

Единственное утешение для меня – это наше взаимопонимание с Дрю. Чувство одиночества преследовало его с тех пор, как он приземлился в этой чужой стране. Дома у него осталась девушка. Незадолго до его отъезда на эту «работу» у нее случился выкидыш, и я знаю, как ему хочется вернуться к ней, а не таскаться со мной по всей Новой Зеландии. По какой-то причине он решил, что сейчас самое время бросить курить. Решение, может быть, и мудрое, учитывая здешние цены на сигареты, но все-таки.

Стараясь избавиться от этой привычки, он продолжает покупать эти маленькие сигариллы со странным вкусом, которые продаются по одной, и пристрастился к электронным сигаретам. Я заметил его на палубе парома, он смотрел на тихие воды, без сомнения, как и я, наслаждаясь моментом без камеры, и я предложил свернуть ему настоящую сигарету. Мы курили молча, загипнотизированные еле заметным следом, оставляемым паромом, и, может быть, на какой-то миг оба почувствовали себя немного менее одинокими.

Майк поручил мне выступить со «случайными добрыми поступками». Он сказал: «Найди людей, которым нужна помощь, пусть даже в самых незначительных вещах. Дари людям цветы, обнимай незнакомцев, угощай бездомных обедом, оставляй на клейких бумажках дружеские записки, подойди и поговори со стариком на пляже, улыбайся людям и делай их день ярче».

Я совсем не настроен улыбаться. И самая большая проблема с этим заданием заключается в том, что его выполнение нелегко заснять на камеру. Это должно быть спонтанно. И я использовал слово «выступить», потому что боюсь, что именно так это будет ощущаться. Я хорошо понимаю, какая философия за этим стоит, но у меня слишком мало времени. Знакомый и потому успокаивающий Веллингтон остался позади, и я отправляюсь в дальнейшее путешествие по Южному острову, месту, не имеющему непосредственной связи с воспоминаниями о Майке. Стори работает в Реглане на Северном острове. Энди давно уехал.

Во многих отношениях я и так несколько раз выполнил это задание Майка. В парке в Гамильтоне по его указанию я переоделся хиппи и раздавал бесплатные объятия. Раскрашенный аквагримом и увешанный значками движения за ядерное разоружение, я несколько часов прятался в ожидании близящегося представления пьесы Шекспира на открытом воздухе, предлагая обнять незнакомцев и распространяя любовь. Я раздавал копии той фотографии, на которой мы с Майком маленькие. Я украсил ее словами Майка «я люблю объятия» и все еще таскаю с собой в бутылке в поисках подходящего места, чтобы бросить ее в воду, потому что она отказалась отплыть от пляжа Черного песка.

В Веллингтоне примерно за день до нашего отъезда мне пришлось уговаривать прохожих на улице поцеловать меня. Чего ради? Мне не разрешено рассказывать.

Словно какой-то мим-дегенерат, вооруженный только собственным обаянием, я должен был разрушить барьер между незнакомыми людьми и убедить их в преимуществах мимолетного физического контакта. В то время это казалось забавным и глупым, но я снова понимаю чувства Майка. Он был ужасно изолирован, пойман в ловушку своей слабеющей телесности, в конце был вынужден почти безмолвно полагаться на тех окружающих, которые его любили и были к нему привязаны, и они по доброй воле дарили ему объятия, поцелуи и прикосновения. Прикосновение было важно для Майка, будь то во время массажа, когда мы держали его за руку, или просто, когда мы сидели рядом с его инвалидным креслом, положив руку ему на колено или плечо. Неспособный сказать все, что он хотел сказать, Майк увидел то, чего многие из нас не видят: самодовольно шагая по жизни и беспечно держась с другими на расстоянии вытянутой руки, так легко не думать о том, хорошо ли незнакомым тебе людям, не тянуться к ним, не пытаться изменить что-то для них, игнорировать эту человеческую общность.

Я от природы необщителен, и мне иногда неловко вступать в разговоры с незнакомыми людьми. Это не постоянно включенная «функция». И это превратило очередное задание Майка, выполненное в Веллингтоне, в особое испытание. Мне пристегнули радиомикрофон и отправили меня на шумную, заросшую травой площадь с фонтаном. Площадь называлась Голубиный парк (название, которое говорит либо о таланте веллингтонцев называть все «в лоб», как оно есть, либо о необычной способности местных птиц читать). Вышеупомянутые голуби вместе с устрашающего вида чайками разгуливали с сытым видом среди своих соседей – людей, многие из которых хотели просто спокойно съесть свой сэндвич в обеденный перерыв. В чем заключалась моя миссия? Убедить кого-то из них, любого, в том, что мы уже встречались раньше, – по сути дела, подло поставить кого-то в такую неловкую ситуацию, чтобы он признал, что знаком со мной.

Первые две попытки явно не удались.

– Том! – окликнул я одного новозеландца, пока он пристегивал велосипед на цепочку к перилам.

Нет ответа.

– Том? Ты ведь Том?

Он поднял на меня глаза:

– Нет, приятель.

– Ой, – я постарался напустить на себя максимально дружелюбный вид. – Я уверен, что мы встречались в… – я махнул рукой по направлению к Веллингтону в целом, – в баре в выходные?

– Нет, приятель. Это был не я.

Он не хотел продолжать разговор.

– А, ладно, извини.

Я начал уходить, но обернулся.

– Приятель, – пробормотал я виновато, – здесь камера.

Я показал на Дрю, который сидел на нужном расстоянии, ярдах в двадцати от нас, и держал на коленях направленную на нас камеру. Я объяснил свою цель и, сколь возможно кратко, рассказал про список Майка. Еще более неловко, чем когда я пытаюсь надуть людей, я себя чувствую только тогда, когда пытаюсь их уговорить сниматься на камеру.

– Удачи, – он сочувственно посмеялся и ушел прочь.

От следующего раза толку вышло еще меньше. Ни проблеска ложного узнавания. Это был мужчина спортивного телосложения, так что он, вероятно, не пил и, вполне возможно, с безошибочной ясностью помнил каждую минуту своей жизни.

– Там камера, – опять признался я. – Мне нужно подходить к незнакомцам и убеждать их, что на самом деле мы знакомы.

– Но ведь это не работает.

Да, не работает.

– Сара? – я приметил молоденькую женщину, жующую багет, и решил, что она может оказаться более внушаемой. Я ошибся. Кажется, предположение, что мы могли познакомиться в баре, оскорбило ее до воинствености. Совершено точно нет. Я извинился и сбежал. Но мне необходимо было вернуться, чтобы получить разрешение на использование отснятого материала. Вот это правда неловко.

– Там камера, – я махнул рукой в сторону Дрю.

Слава богу, он помахал мне в ответ.

– Я в Новой Зеландии в основном занимаюсь тем, что выполняю список предсмертных желаний своего брата…

– Ты Ройд? – внезапно спросила она.

(Что, простите?)

– Да… – ответил я, совершенно растерявшись.

Она расхохоталась:

– Мы друзья в «Фейсбуке». Вот откуда я тебя знаю!

Ну и скажите, какова была вероятность? Я посмотрел на Дрю и увидел, что его камера дрожит, потому что он с трудом сдерживает смех.

Как это типично для меня – принимать запросы всех женщин, которые проявили какой-то интерес.

Я попробовал еще раз. Седой мужчина сидел рядом с притаившейся на низкой ограде чайкой. Я использовал все, спрашивал, он ли организатор мероприятий (логотип которых на его футболке стал хорошей подсказкой), и через несколько минут моей болтовни (при этом я неопределенно махал рукой в сторону Куба-стрит и доброй половины Веллингтона) он проговорился, что действительно организовывал ночь караоке в одном из местных баров.

– Так вот оно что! – воскликнул я. – А как вас, простите, зовут? Я плохо помню ту ночь.

– Стив, – ответил он. – Диджей Стив.

– А, ну коне-е-ечно! Извините, я был не в себе. Я там, кажется, пел. Неплохо, надеюсь?

– Да, вы хорошо пели.

Это результат!

– Так вы меня вспомнили?

– Да, я запоминаю лица, но имена… – он покачал головой.

Очень хорошо.

Все это задание со «случайными добрыми делами» в целом не работает. Я жду около дома престарелых где-то недалеко от Нельсона, и я с ужасом осознаю, насколько все это вынужденно и глупо.

Не хочу никого винить, но первая попытка сделать что-то для этого задания вышла совершенно не случайной. По просьбе продюсера, который все это организовал, мы пришли в небольшой приют для бездомных на тихой улице в Пиктоне с большим количеством продуктов наперевес, готовые приготовить ужин. Мне пришлось настоять на своем и сказать, что мы никак не можем взять с собой камеру, что делало все это бессмысленным с точки зрения фильма. Но гораздо хуже то, что само пребывание там казалось каким-то ужасно туристическим, фальшивым филантропическим жестом, который почти оскорблял людей, пытающихся найти тихое пристанище вдали от мира. У меня было чувство, что я напрашиваюсь на благодарность за то, что щедро уделил им час своего времени, при том что это никак не изменит их жизнь. Уходить было поздно, так что я постарался сделать все на высшем уровне. Я приготовил еду и попытался сохранять баланс между тем, чтобы говорить слишком много или слишком мало с людьми, которые, вероятно, вообще не хотели говорить. Это было просто ужасно. Грубо, неловко, бесполезно, и это решительно нельзя было назвать «случайным» поступком. Уверен, что это было совсем не то, что имел в виду Майк.

А теперь? То же самое. Нет, даже хуже. Теперь журналистка из местной газеты узнала каким-то образом о моем приезде и хочет взять у меня интервью. Стыд и срам. Я не хочу статьи о том, как правнук Дж. Р. Р. Толкина соизволил выкроить десять минут из своего насыщенного графика, чтобы почтить своим присутствием многих пенсионеров. Это совершенно не про меня! И тем более я не хочу, чтобы это еще и засняли. К счастью, Дрю это понимает и соглашается со мной. Он ушел в общую комнату подпевать Вере Линн[26], пока меня транслируют на всю страну. Ну что же, переживем и это.

Я трачу десять минут на интервью журналистке. Она держится уважительно и профессионально, и я стараюсь вести себя любезно и хорошо отвечать на ее вопросы, но она застала меня не в лучший мой день. После этого я помогаю положить печенье на тарелку, разрезать торт и сижу болтаю с жильцами приюта за настольной игрой. Это достаточно приятно, но я все еще тихо негодую от того, что меня силой втянули в этот спектакль «творим добро». С тем же успехом я мог бы вопить: «Мы еще встретимся!» – вместе с Дрю и остальными. Это настолько же «сильно» изменило бы их жизнь. Не обижайся, Дрю. Или Дама Вера.

Дебби, хозяйка заведения, прерывает меня и спрашивает, не хочу ли я посмотреть ту часть дома, которая предусмотрена для людей, которые не могут себя обслуживать. Она справедливо предполагает, что я кое-что смыслю в подъемниках и в том, как безопасно поднимать людей. По пути куда-то, куда мы так и не придем, она предлагает познакомить меня с каким-то Аланом. Очевидно, он любит знакомиться с людьми. Я не думаю, что он имеет хоть малейшее представление обо мне, но, конечно, почему бы и нет. Я представляю себе, как вежливого старичка весело уговаривают вступить со мной в бессмысленную беседу, в то время как в глубине души он страстно желает вернуться к разгадыванию кроссворда.

Но, едва взглянув на Алана, я понимаю, что мне хочется провести с ним время. Он сидит на стуле в маленькой комнате, не очень удобной с виду, и смотрит на меня взглядом, который напоминает мне Майка. Не знаю, что с ним случилось, – инсульт или что-то еще, но он больше не может говорить, и его подвижность ограничена одной рукой. И глаза у него выразительные, большие, живые, как у Майка. Дебби наклоняется к его лицу и представляет меня громко и медленно, хотя я уверен, что он не глухой. Я часто видел такое обращение с Майком, и это вызывает у меня беспокойство.

Мне кажется, что Алан каким-то образом с удовольствием общается со мной, и после нескольких минут молчаливого игнорирования Дебби, я спрашиваю, можно ли остаться поболтать с ним. Она оставляет нас и продолжает свой обход. Я немедленно «проваливаюсь» в то, как ухаживал за Майком. Иду по списку вопросов: «Хотите есть? Пить? В туалет?» Он едва качает головой в ответ на все это. «Вам неудобно?» Еле заметный знак подтверждения.

Он не в состоянии сам принимать нужное положение в своем кресле. Я должен был это заметить. Он немного наклонен вперед, и это не только доставляет ему неудобство, но и, вероятно, затрудняет общение. Проходящая мимо медсестра помогает мне приподнять его в кресле, и я сразу же вижу облегчение в его глазах. Я сажусь так, чтобы он мог легко видеть меня, и немного рассказываю ему о себе и о Майке. Я поддерживаю зрительный контакт. Это было очень важно для Майка, и я хорошо натренировался в этом, хотя сейчас немного утратил этот навык. Майк умел многое сказать одними глазами, и Алан это умеет.

У него есть планшет и ручка, которой набирают буквы на клавиатуре, но даже это ему трудно. Его скованная в движениях рука дрожит. Он попадает мимо нужных букв, и заметно, как его это расстраивает. Так что я предлагаю забрать его планшет и перебираю буквы, спрашивая, эта ли ему нужна, даю ему таким образом возможность написать слова. Это возвращает меня к Майку и Apple TV. По мере того, как его слова постепенно появляются на планшете, я понимаю, что он хочет, чтобы я прочитал текст, который он написал о себе и своей жизни до того, как заболел. Он хочет поделиться этим со мной, как я поделился с ним подробностями своей жизни. Это где-то в его ноутбуке. Я пытаюсь найти файл, следуя его указаниям, но его нет там, где он думал. Однако он обязательно хочет, чтобы я его прочитал, и просит меня передать сообщение через Дебби его жене, чтобы она дома достала копию из шкафа с документами и отправила мне.

Не представляю, сколько я здесь уже пробыл. Не меньше двух часов. В любом случае, я понимаю, что мне пора. Я спрашиваю Алана, хочет ли он еще что-нибудь сказать и не расстроит ли его, если я уйду. Его голова склонена набок, но он поднимает большой палец, и в его глазах появляется улыбка. В ту минуту, когда я собираюсь уйти, я начинаю чувствовать, как внутри меня закипают печаль, гнев и разочарование. Я отчаянно хочу, чтобы Алан каждый день получал такой уровень внимания. Я по опыту знаю, как это для него важно. Не поймите меня неправильно, это прекрасное учреждение, и персонал здесь заботливый и профессиональный, но у них десятки других постояльцев, и всем нужна физическая и медицинская помощь. Ни у кого тут нет времени целый день разговаривать с Аланом, набирая по букве за раз.

И это разбивает мне сердце.

С мокрыми от слез глазами я бегу по коридорам и наружу к трейлеру. Я хочу сесть за руль. Я хочу убраться отсюда. Я не хочу, чтобы кто-нибудь здесь видел меня в таком состоянии. В миле или двух дальше по дороге, чувствуя, что вот-вот лопну, я замечаю что-то вроде парка. Немного зелени. Я съезжаю на обочину и убегаю от трейлера. Нахожу дерево и падаю на землю под его ветвями. Один.

И плачу.

В моей душе буря эмоций. Мне грустно, потому что Алан действительно хочет иметь возможность так разговаривать с кем-то каждый день, но не может. Я злюсь, что не может. Я расстроен, что не могу сделать для него больше, что я побывал здесь только из-за какой-то слабо продуманной попытки выполнить задание о случайных добрых делах, даже если это и обернулось тем, чем обернулось. Я изменил жизнь Алана всего-навсего на пару часов. Но меня больше нет, и теперь я не знаю, кто будет сидеть с ним каждый день и уделять ему то внимание, в котором он нуждается.

Но самое главное – это Майк. Я снова с ним, вспоминаю Apple TV, вспоминаю, каково было видеть, как мой милый братик отчаянно хочет поговорить, но не может. Независимо от того, насколько вы стараетесь быть терпеливыми и сколько времени посвящаете ожиданию слов, которые должны появиться, на самом деле, слов всегда больше. Майк всегда говорил бы больше, если бы мог. Общение в основном ограничивалось необходимым. Без подшучивания, которым мы обменивались с самого детства. Майк всю свою жизнь был болтливым, общительным парнем. И вот дошло до того, что он не мог просто взять и ляпнуть что-нибудь смешное, или грубое, или небрежное. Он не мог рассказывать истории или отпускать легкомысленные замечания. Каждая буква каждого слова стала для него суровым испытанием. Так что, конечно, он многого не высказал. Может быть, я подвел его. Может быть, мне следовало найти для него какую-то возможность сказать больше. Но как найти баланс между тем, чтобы дать человеку сказать больше, и осознанием того, что каждое слово ему дается неимоверным усилием?

Я чувствую себя покинутым здесь, на Южном острове. Без Майка. Он никогда здесь не был и уже никогда не побывает. Но он послал меня сюда. Конечно, я бы сделал все, чтобы он был жив и здоров, но, когда я посидел с Аланом, заново испробовал этот способ общения, это напомнило мне о Майке в последние месяцы его жизни, а по Майку последних месяцев я тоже скучаю. Я скучаю по тому, как его большие глаза смотрели на меня, говорили со мной, как он раздраженно закатывал их из-за того, что я был идиотом, как смягчался от любви, как эти глаза сияли юмором, просили о помощи или благодарили меня за нее.

Доброта причиняет боль. Вот почему мы иногда предпочитаем держать других на расстоянии вытянутой руки, вот почему мы избегаем заботы о незнакомцах, не протягиваем руку помощи и нечасто пытаемся изменить жизнь других людей.

Просто это слишком болезненно.

И я уверен, что из этого можно извлечь урок. Я уверен, что должен решить в чем-то вести себя по-другому в своей жизни. Найти больше Аланов и совершать больше случайных добрых поступков. Действительно случайных. Если бы они не отвезли меня прямо к Майку. Больному Майку. Умирающему Майку.

А теперь у меня в сердце осталась зияющая дыра, и я понятия не имею, как заполнить эту пустоту.

Надежда

Болезнь моторных нейронов – это смертный приговор. Прогноз более чем мрачный. Это прогрессирующее дегенеративное заболевание, и лечения от него не существует. После постановки диагноза ожидаемая продолжительность жизни – от одного года до трех. Каким бы жестоким ни был или ни казался совет «привести дела в порядок», с точки зрения холодной статистики в нем есть смысл. И все равно всегда есть место надежде. Существует маленькое количество пациентов, которым удалось прожить с этим заболеванием много лет.

Майк черпал поддержку из книги американца по имени Эрик Эдни. Он вел прекрасную жизнь, полную активных развлечений: катался на велосипеде по бездорожью, на горных лыжах, участвовал в гонках на машинах по песку, когда ему диагностировали болезнь моторных нейронов, известную в Америке как ALS. Посыл его книги – это позитивный настрой и обещание дать альтернативу совету врачей «иди домой и умри». «Ничего не делай и умри либо ПОПЫТАЙСЯ» – вот его мантра.

И мы были совершенно готовы пытаться всеми возможными способами.

Первым шагом, который мы сделали, уходя от обреченности государственной системы здравоохранения, стало то, что Мэнди нашла для Майка частного физиотерапевта. Я уже упоминал о Клэр, но она заслуживает большего, чем случайное упоминание. С первой секунды, когда мы ее увидели, мы поняли, что она тот самый человек, который может помочь Майку. И я, и Майк оба нашли с ней общий язык, а это значит, что она спокойно относится к подшучиванию над собой и может ответить еще язвительней. Она сразу поняла наши отношения с Майком и стала для нас хорошим другом и ценным специалистом. Ее не смущали ситуации, если я, дурачась, многозначительно поднимал брови, когда она трогала его руками.

Все мы понимали, что физиотерапия не исцелит Майка. Другие профессионалы, с которыми мы встречались, ясно дали это понять. Но Клэр была находкой, и Майк доверял ей. Он месяцами ездил к ней раз в неделю. Она научила его, как удобно располагаться в инвалидном кресле, как перемещаться из него на кровать и на стул и многому другому. Когда Майку стало трудно до нее добираться, она сама стала ездить к нему. Когда руки Майка начали скручиваться, как когти птицы, его мышцы ослабли, а сухожилия натянулись, было необходимо облегчить его положение, а мы понятия не имели, как можно ему помочь, не навредив. Но Клэр знала. Она приходила раз в неделю на пару часов и помогала ему. И еще она показала нам, как делать ему массаж. Я научился класть свою руку на руку Майка, ладонь к ладони, и очень медленно растопыривать пальцы, чтобы его пальцы тоже растопырились. Под руководством Клэр я массировал его предплечья и бицепсы, чтобы дать ему короткую передышку от напряжения, охватившего его тело.

Когда позже плечо Майка стало мучительно болеть, он даже не мог поднять руку. По мере того, как его мышцы истощались, его незащищенные суставы воспалялись. К тому времени он уже не мог глотать обычные противовоспалительные таблетки, такие как «Ибупрофен». Единственная версия того же лекарства, существующая в жидком виде, создана для детей и содержит очень много сахара, а это было плохо для его горла. Мы пробовали втирать «Ибупрофен» в кожу, но это ничего не дало. А Клэр сделала ему мягкий массаж, и к концу сеанса он смог поднять руку над головой, не испытывая при этом особой боли.

Опыт Клэр выходил далеко за рамки массажа, она обладала обширными знаниями анатомии. Когда дыхание Майка стало слабее и ему стало трудно глотать или кашлять, чтобы прочистить горло, она показала нам, как мягко сжимать ему грудную клетку, чтобы очистить дыхательные пути. Она положила одну руку ему на спину, а другую – на грудь. Майк сделал вдох, она слегка надавила на его грудь, и он кашлянул. Помочь ему выдохнуть чуть больше воздуха, вот и все. Все просто.

Моя очередь.

Мне всегда казалось, что у меня прекрасное чувство ритма и времени. В детстве мне подарили на Рождество барабанную установку, и я очень полюбил ее. Не то чтобы это стало серьезным увлечением, я не играл в группе или что-нибудь в этом роде. Но все равно я был уверен, что обладаю метонимическим чувством времени.

Я положил руки ему на спину и грудь, как было велено, и Майк сделал вдох.

– Теперь кашляй, – сказал я ему.

И он это сделал. И я нажал ему на грудь.

Майк покачал головой.

– Рановато, – сказала Клэр. – Еще раз.

Вторая попытка. Безрезультатно. Я был уверен, что это Майк делает что-то, что меня сбивает.

– Ты неправильно это делаешь, Ройд, – сказала Лаура. У нее все, конечно, получилось с первого раза.

– Попробуй еще раз, – подбодрила меня Клэр.

Я чувствовал насмешливый взгляд Майка. Он вдохнул и чуть кашлянул. Я надавил ему на грудь. Слишком поздно. Чувство времени опять меня подвело. Майк со смехом отодвинул мои руки. Зря я бросил барабаны.

Также Клэр посоветовала Майку записаться в бассейн с теплой морской водой. С помощью двух физиотерапевтов он мог там плавать, и состояние невесомости в воде могло снять спазм его конечностей. Это действительно помогло, но мы сходили туда всего пару раз. Усилия, которые надо было на это тратить, учитывая, что он становился все менее мобильным, сводили на нет результат. В воде ему, без сомнения, было хорошо, но, как я предполагаю, процедура возвращения из воды и дискомфорт, испытываемый им при всплытии, слишком все усложняли.

Роль Клэр была просто огромной. Ее влияние выходило далеко за рамки физиотерапии. Ее дружеское отношение и позитивный настрой внесли огромный вклад в психическое благополучие Майка.

* * *

Все мы пытались что-то разузнать о том, какое лечение доступно в других местах. Майк и Лаура обшарили весь интернет и нашли в Польше медицинский центр, основанный русским парнем, в котором давали обещания вылечить вообще все что угодно. В рекламной статье перечислялся рак, рассеянный склероз и болезнь моторных нейронов.

Майк несколько раз говорил с тем парнем по скайпу. На самом деле, он напрямую ни разу не сказал, что кто-то поступил к нему с БМН и вышел здоровым, но все же утверждал, что может вылечить эту болезнь. Он попытался объяснить, в чем суть многопланового лечения, и предложил Майку приехать туда на три месяца. К тому времени мы были согласны испробовать любой малейший шанс хотя бы немного смягчить официальные прогнозы, так что я пообещал съездить и своими глазами посмотреть на это учреждение, прежде чем Майк отправится туда, чтобы потратить три драгоценных месяца своей жизни.

Я полетел в Варшаву, или Warsaw, как мы ее называем, с ожиданием увидеть серую и невзрачную страну, и был приятно удивлен, когда Польша оказалась полной противоположностью этому. По дороге из города в медицинский центр я проезжал зеленые холмы и безукоризненные, как с открытки, деревни и города, напоминающие Уэльс. Сам медицинский центр был безупречно чистым – огромное пятиэтажное отремонтированное здание, расположенное в небольшой польской деревушке. Парень, который им управлял, плохо говорил по-английски, поэтому попросил свою дочь выступить в роли переводчика, и мы сразу же перешли к обсуждению различных методов лечения.

Первым из них был массаж с использованием гладкого плоского камня размером с авокадо с очень грубыми краями. Он закатал мой рукав и сильно вдавил камень в мою руку, а потом свирепо вонзил мне в мышцу руки. Я не сдержался в реакции, которую его дочь не стала переводить, но я уверен, что он понял смысл. И все-таки он сделал это снова, а затем приложил камень к моей голени. Этого было более чем достаточно. Я сразу понял, что Майку ни в коем случае нельзя этого делать. Мне объяснили, что царапанье помогает притоку крови к мышцам и таким образом сохраняет их, замедляя атрофию. Как бы это обоснованно ни звучало, Майк уже был слишком слаб, чтобы выдержать такое суровое обращение. Это было слишком жестко, а его мышцы и так были слишком напряжены. Может быть, если бы мы нашли это место раньше…

Мы перешли к другому методу. Невероятно горячая сауна, а потом погружение в небольшой ледяной бассейн. Ужасно. И опять же, я понимал, что Майк этого не перенесет. Слишком большой шок для его организма. При болезни моторных нейронов экстремальные температуры могут усугубить состояние.

Я позвонил Майку и сказал ему, что, по-моему, это место ему не подходит. Я описал методы лечения, которые видел. Перспектива провести здесь три месяца, не говоря ни по-польски, ни по-русски, в изоляции от мира и подвергнуться чему-то похожему на средневековые пытки, казалось не лучшим решением.

«Ну раз уж ты остаешься там на ночь, посмотри и другие методы лечения», – сказал он мне. И насмешливо добавил: «Уверен, тебе понравится».

Меня отвели в другую комнату. Еще раньше, в кабинете на пятом этаже, я выглянул из окна и увидел то, что казалось пчелиным ульем под карнизом крыши. Но тут я увидел, что сквозь внешнюю стену в комнату проведена стеклянная трубка.

«Здесь мы проводим терапию пчелиными укусами», – перевела мне дочь. Тут как раз кстати появилась пожилая женщина с болезнью Паркинсона – ее дочь привезла ее на сеанс лечения. Русский врач (да, я утверждаю, что это был врач!) заманил пчелу в трубу и в шлюзовой отсек на ее конце. Он осторожно вытащил ее и прижал брюшком к руке пожилой женщины. Пчела покорно вонзила в нее свое жало. Он надавил на насекомое и шлепнул по нему, чтобы влить в руку как можно больше яда, затем бросил тушку в мусорное ведро, переполненное другими мертвыми пчелами. Женщина, которая явно не говорила ни слова по-английски, продолжала мило улыбаться, пока штук двадцать пчел поочередно так вот просто пали жертвой, а их яд был закачан ей в шею, спину, ноги и руки.

За этим геноцидом опять же стояла теория о необходимости усиления кровотока, что позволяет мышцам сохраниться в том же состоянии или исцелиться. Не понимаю, почему это лечение нельзя провести иглами или другими методами, не требующими смерти пчел в таких огромных количествах, но опять же, я был уверен, что Майку это не подойдет.

«Хотите попробовать?» – он поднес ко мне пчелу, которая, казалось, уже была наготове.

Не говоря о том, что у меня не было желания терпеть боль даже от одного укуса, меня никогда раньше не кусали пчелы и, насколько я знаю, на их укус может возникнуть острая аллергическая реакция. Учитывая то, что они, как я понял, предпочитают натуральные методы, я сомневался, что у них есть огромный шприц со стероидами, который они готовы вонзить мне в сердце (в стиле «Криминального Чтива»), если у меня разовьется анафилактический шок. Так что я вежливо отказался.

Вместо этого мне наложили на руку повязку с натуральным средством. Мне на кожу обильно нанесли липкую мазь, содержащую бог весть что – перец чили, мед и все что угодно, а затем это место туго перевязали бинтами. Опять же предполагается, что это стимулирует приток крови, выводит токсины и поддерживает работу мышц. На самом деле, мне казалось, что моя рука горит в огне. Я начал сильно потеть и продержался две минуты, прежде чем снял бинты, но ощущение жжения оставалось со мной добрых полчаса после этого.

Какими бы архаичными и «традиционными» ни казались все эти методы лечения, все они имели смысл. Например, много обсуждается польза пчелиного яда, хотя я уверен, что есть более гуманные способы его применения. Если бы не тот печальный факт, что все процедуры, которые я увидел в Польше, оказались слишком агрессивными, чтобы Майк мог их вынести, мы бы поехали. Мы по-прежнему были полны решимости попробовать все и вся.

Майк попробовал тип электроакупунктурного устройства под названием «Машина Vega». Он попробовал жидкий аккумулятор, энергетическое устройство, разработанное в 1920–1930-х годах группой под руководством Эдгара Кейси, – как считается, это устройство помогает восстановить функции нервной системы. Пользоваться всем этим становилось сложнее по мере того, как ему становилось труднее лечь. Он попробовал что-то под названием «Устройство Райфа», которое якобы использует электромагнитные частоты для уничтожения или выведения из строя больных клеток.

Большинство из всего этого было отвергнуто официальной медициной, что меня не удивило. Я убедился на собственном опыте, что медицинское руководство движимо в большей степени деньгами, а не чем-то другим. Деньги вкладываются в фармацевтику. В лечение. Не в излечение. Тот негатив, с которым нас встретили медицинские работники, полностью противоречил нашей философии, убеждениям Майка. Он постоянно исследовал все возможные варианты, и, если он думал, что что-то может сработать, всегда был шанс, что свою роль сыграет эффект плацебо. Оставаться позитивным и полным надежд было лучшим, а часто и единственным, что оставалось Майку. Я не полностью купился на хитроумные изобретения, которые он пробовал, хотя и никогда не отвергал их, и я абсолютно уверен, что на его месте я бы тоже попробовал их все. Если бы я где-нибудь прочитал, что втирание кошачьих фекалий в глаза полезно для здоровья, вы бы мяукнуть не успели, как я уже был бы в кошачьем приюте.

Майку очень помогала марихуана. Лечебные свойства этой травы сейчас признаны больше, чем когда Майк был болен. Я лично убедился в ее преимуществах, когда сидел с Китом, который умер от рассеянного склероза примерно за десять лет до того, как заболел Майк. Я наблюдал, как Киту, с побелевшими костяшками пальцев, на костылях, потребовалось несколько минут, чтобы с трудом подняться на узкий лестничный пролет. Он достал косяк и зажег его. Короткий разговор спустя Кит вскочил, взял костыли в одну руку и побежал вниз по лестнице с уверенностью и ловкостью горного козла. Феноменальная перемена.

Но Кит не только вдохновил меня на понимание того, как медицинская марихуана может помочь Майку, он также стал причиной того, что я не курю эту дрянь. До рождения Стори я, бывало, баловался гашишем на концертах, фестивалях и тому подобном, и именно Кит предупредил меня о том, насколько это отвратительная штука. Нет никакой возможности узнать, какой мусор был смешан со смолой, и кайфа значительно меньше, чем от травки, по крайней мере, так он мне сказал. Затем однажды он действительно прислал мне по почте (!) большой толстый косяк, который он сам свернул.

Он сказал, что это будет гораздо приятнее, чем дрянь, которую я пробовал до сих пор. Он дал четкие инструкции, что я должен взять его с собой в гущу леса в погожий день и очень медленно курить несколько часов. «Просто побудь наедине с природой», – сказал он. Идея звучала потрясающе.

В те выходные я очутился у Маркуса. Несколько кружек пива – и я, как и следовало ожидать, захмелел. И вот тогда я вспомнил о косяке. Я быстро забыл все инструкции Кита, и мы подожгли этого негодника. Привычный к более быстрому, грязному кайфу от гашиша, я был удивлен тем, как мало марихуана на меня подействовала. Мы выкурили косяк до самого кончика и выбросили окурок, ничего не почувствовав. Разве что небольшой хмель, который уже был. Может быть, Кит обманывал меня, подумал я. Может, это была душица, а не марихуана. Мы пожали плечами и продолжили смотреть телевизор.

Пять минут спустя я понял, что не знаю, где нахожусь. Я чувствовал себя потрясающе, тело покалывало, я плыл, обнимаемый невидимыми руками, и осознавал каждый малейший звук. Это было нечто большее, чем просто пиво. Я посмотрел на Маркуса. Он выглядел совершенно нормально. Может, мне показалось? Некоторое время спустя, около полуночи, за мной заехала моя тогдашняя девушка. Прежде чем попрощаться с Маркусом, я спросил его, не чувствует ли он себя тоже странно. Оказалось, что да, но он посмотрел на меня и тоже подумал, что я в полной норме. Мы похихикали. Мы оба были безумно под кайфом. И это было весело. До тех пор, пока я не собрался уходить.

«У тебя не теснит в груди?» – спросил меня Маркус с неподдельной озабоченностью в голосе.

«Нет, – ответил я, все еще ухмыляясь. – Я чувствую себя великолепно».

Только мы отъехали, как я засомневался. Не теснит ли у меня в груди? Да, может быть, немного. Определенно, да. Внезапно теснить стало очень сильно. До боли. Мое сердце билось, как мчащийся поезд. Ривер Феникс[27] вот так просто потерял сознание и умер возле ночного клуба Viper Room в Лос-Анджелесе, об этом сообщили в новостях днем или двумя ранее. Может быть, он тоже слишком быстро выкурил косяк? Я задумался о том, не было ли у него такого же чувства в груди.

Я взмолился, обращаясь к своей девушке, которая, казалось, не заметила, что происходит: «Остановись на обочине!» Выбрался, спотыкаясь, из припаркованной машины, держась за грудь, и меня вырвало. Мне стало лучше настолько, чтобы вернуться в машину. По крайней мере, я так подумал. Несколько минут спустя я оказался во власти неведомого «страха», мое сердце пыталось вырваться из грудной клетки, мы снова съехали на обочину, пока я готовился отправиться к праотцам. И к Риверу Фениксу, надо думать. Моя девушка вызвала скорую помощь (а что ей, собственно, оставалось делать?), и я оказался в реанимации.

Вроде бы.

Я могу себе представить, как очутился в больнице, бессвязно бормоча, что выкурил косяк и мое сердце вот-вот взорвется, и меня пренебрежительно сбросили в темную боковую комнату и сказали идти спать. Там я и проснулся несколько часов спустя, чувствуя себя прекрасно.

И вот так, побывав на пороге смерти, я решил положить конец курению травки.

Я знаю, это не вина Кита, но, несмотря на мою неспособность следовать простейшим инструкциям, я все еще оставался под впечатлением воспоминания о том, как он буквально станцевал вниз по лестнице после того, как покурил травку. Так что, когда Майк заболел, я логично предположил, что это может оказать положительное влияние на его состояние и образ жизни. Мы привезли немного медицинской марихуаны из Америки. На ранних стадиях болезни, до того, пока его легкие не ослабли, Майк мог насыпать щепотку в косяк без табака, а иногда и в трубку. Майк никогда раньше не курил, но косяк приносил ему мгновенное облегчение, как это было с Китом много лет назад. Он стал выкуривать немного перед сном. Просто это успокаивало и помогало ему расслабиться, позволяя нормально выспаться ночью.

Когда Майку стало труднее дышать, он перешел на вейп вместо курения. Он использовал хитроумное устройство под названием «Вулкан», в которое нужно было насыпать немного травки и увеличивать температуру, пока не пойдет пар; а затем перешел к портативным устройствам для выпаривания, и пользовался ими некоторое время. Они давали то же мгновенное облегчение, что и курение, но без эффекта дыма в легких. Но в конце концов, когда и это стало ему слишком тяжело, Стори помог мне приготовить масло из каннабиса. Сейчас конопляный экстракт доступен в продаже, но тогда нам приходилось изготавливать его самим. Надо было замачивать это растение в органическом спирте, который вытягивает целебные свойства, затем терпеливо сливать лишнюю жидкость, пока не останется только липкий коричневый осадок. Я смешивал его с кокосовым маслом и каждый день понемножку добавлял в еду.

От масла эффект гораздо более тонкий. Облегчение неоспоримо есть, но без кайфа. В какой-то момент у меня немного заболела голова от напряжения. Я был совершенно вымотан, и еще у меня вскочил колоссальных размеров жуткий и уродливый герпес. Я намазал немного масла на висок и еще немного на больное место. Десяти минут не прошло, как головная боль ушла в прошлое, а на следующий день и жуткого вида пятно тоже. Это отличная штука. Я взял это на вооружение, и когда мне было нужно, втирал туда, где, как я знаю, находятся нервные рецепторы для быстрого облегчения.

Пока Майк болел, я много играл в Candy Crush. Я выскакивал покурить и, играя, присматривал за ним через окно. Если одна рука начинала болеть, я просто менял ее на другую. Дома у меня хранилась баночка с конопляным экстрактом, которым я растирал большие пальцы и запястье утром и на ночь, и, клянусь, это помогало! Эффект ли это плацебо или этот экстракт правда так помогает – я не знаю, да и знать не хочу. Я лучше буду пользоваться этим совершенно натуральным продуктом, чем химическим «Ибупрофеном».

Майк воинственно отстаивал все натуральное. Возможно, в этом тоже сказалось влияние Эрика Эдни, который объяснял, что любые токсины необходимо выводить из организма. Майк и так был вегетарианцем и быстро перешел на полностью веганский и органический образ жизни, чтобы ограничить количество токсинов, которые он мог получить через продукты, обработанные пестицидами и так далее. Каждое утро я готовил ему органический палеококтейль[28]. В нем было все, что только может быть полезного: несколько зубчиков сырого чеснока, большой стебель имбиря, капуста, пророщенная пшеница, апельсиновый сок, куркума, и чего там только не было. Как иначе? Майк говорил, что добавить, а я всегда тщательно следовал его рецептам, которые зависели от того, какую часть его организма нужно было поддержать. К этому прилагался огромный список добавок, содержащих определенные витамины и минералы. Они были в виде порошка, и я должен был высыпать его в смесь, а потом взбить в блендере.

В жизни я не пробовал ничего отвратительнее! Но Майк свято верил в этот коктейль. А раз он считал, что ему это помогает, значит, так и было. Учтите, что единственное доступное лекарство от БМН, которое может предложить наша система здравоохранения, это рилузол – таблетки из бог знает какой химии, которые (как мелко написано на обороте) якобы могут увеличить продолжительность жизни до трех месяцев и при этом имеют огромное количество побочных эффектов. Неудивительно, что Майк захотел поискать что-то еще. Попробовать натуральные средства и держаться за позитивный настрой, надежду и бодрость духа.

Благочестивая Птица Доброго Предзнаменования

[29]

Вероятно, это не лучшее место из всех, чтобы посетить его в моем теперешнем состоянии. Кайкура был разрушен землетрясением всего несколько месяцев назад. Бедствие разразилось в полночь, когда люди в большинстве своем были дома, и достигло отметки 7,8 по шкале Рихтера. Сам толчок продлился всего две минуты, но после него на этот район обрушилась волна цунами. Кайкура сместился почти на метр к северо-востоку и поднялся примерно на столько же. Теперь главная дорога в город, идущая вдоль восточного побережья Южного острова, закрыта из-за оползней и риска дальнейшего падения камней. Нам пришлось отправиться вглубь страны и добираться сюда по более узким, холмистым и много-много более долгим дорогам.

Я еще не оправился от короткого времени, проведенного в компании Алана, все еще тоскую по Майку и чувствую себя отстраненным и замкнутым. Я сам как Кайкура. И то, что я здесь, совершенно не помогает. Жутковатая тишина царит в этом городке, тянущемся в основном вдоль прибрежной дороги. Несколько баров открыты, но на улицах почти нет туристов, хотя, думаю, в обычной ситуации их были бы толпы. Пейзаж просто потрясающий, широкая бухта смотрит прямо на горы, а я невольно думаю о той ночи, о тысячах туристов и местных жителей, которые оказались здесь в таком ужасном положении, отрезанными от остального острова, когда все дороги – и обычные, и железные – разрушились. Теперь он как город-призрак.

Сегодня утром я поплавал со здешними морскими котиками, постоянно опасаясь, что они впадут в агрессию и откусят мне ногу. А вчера плавал со стаей дельфинов. Здесь их видно с пляжа, когда они на небольшом расстоянии от берега выпрыгивают из воды и кормятся возле побережья. Еще здесь есть киты. Дрю, который ходил на шестичасовую прогулку вокруг мыса (его, как и меня, немного угнетает здешняя атмосфера), прочел, что Кайкура в свое время был крупным центром китобойного промысла. Здесь есть высокие утесы и холмы с потрясающим видом на Тихий океан. Выслеживающие китов охотники должны были там сидеть и ждать издалека поднявшуюся волну, чтобы поднять по тревоге флот. Морское дно быстро обрывается в глубокий подводный каньон недалеко от берега, и это обеспечивает богатую кормовую базу для китов, дельфинов и морских птиц. Дрю на прогулке видел альбатроса. Вот повезло так повезло!

Не думаю, что Майк это знал, но моим любимым животным в детстве был дельфин. Эти прекрасные, таинственные, разумные создания меня очаровывали. Вы подумаете, что, значит, я был счастлив побыть с ними в воде, на близком расстоянии и наедине. Вы думаете, это было безмятежной радостью. Жизнь меняется. И мне жаль вам это сообщать, но нет. Это совсем не было радостью.

Я полагаю, всем надо как-то выживать, и один из главных элементов ныне больной туристической индустрии в Кайкуре – это ее морская флора и фауна. Отправляйтесь на короткую прогулку на лодке в пределах легкой досягаемости от берега, и вы можете встретить кашалотов и несколько видов дельфинов. Я был среди небольшой группы туристов. Это обстоятельство и меня сделало туристом: туристом, одетым в гидрокостюм, ласты, маску и трубку. Я бы предпочел тихонько понаблюдать за ними с лодки. Но вместо этого, как только наши гиды заметили кормящуюся большую стаю, нас согнали в воду под отвратительный рев и восторженные крики поддержки.

И туристы (то есть мы) плескались там, как банда орущих хулиганов. Восторженные крики наполняли воздух, а гладкие серые существа во множестве скользили вокруг, вероятно, справедливо обиженные тем, как мы распугали их непойманную рыбу. И как только стая чуть-чуть отплыла вперед, нас поспешно собрали на лодку и опять подвезли к ним. Я испытал неприязнь и потрясение. Ну что за безобразие! Бедные дельфины! Представьте себе – садитесь вы ужинать, уже пускаете слюнки в предвкушении, а какой-то громко орущий псих вдруг сбрасывает в сторону вашу тарелку и радостно верещит вам в лицо.

После этого я остался на лодке и думал о том, что, будь я таким вот лишившимся обеда китообразным, с удовольствием подцепил бы одного-двух болтающихся в воде туристов за их глупые ноги и утащил бы на дно морское. Каждый, кто скажет, что море большое и дельфинов никто не заставляет плавать рядом с вами (а значит, это их выбор, а не ваш), просто тупица.

Майк хотел совсем не этого. И это не его вина. На самом деле, это даже не вина организаторов. Кайкура поставлен на колени и отчаянно нуждается в том, чтобы снова начать получать доход после землетрясения. Он все еще наполовину отрезан от остальной страны, и ему нужно все, что он только может получить. Я уверен, что существует лучший способ получить духовный заряд от пребывания рядом с дельфинами, но не здесь. Не сейчас.

Я расстроился, но думаю, нельзя ждать, что каждое задание из списка Майка удастся выполнить в точности так, как надо. Так же вышло с островом Уайхеке, где мы останавливались по пути в Коромандел и где я должен был получить «духовное исцеление». Там я провел вечер в быстро темнеющей хижине в лесу с милой женщиной по имени Лейла, надеясь выйти на связь с Майком. Там был Роб Хэмилл и Дрю тоже, оба, как и я, потерявшие братьев. Даже несмотря на мой привычный скептицизм, это могло бы стать вдохновляющим моментом. Но опять же, помимо страха перед пауками, которые в тусклом свете спрыгнут с дерева и набросятся на меня, я ментально находился не в том месте, где надо. Мне нужно было ясное и свободное сознание. Роб и Дрю ни в коей мере не навязывались, но все равно было сложно не замечать их присутствия и направленной на меня камеры.

Но теперь, здесь, я чувствую себя таким хрупким, будто сейчас развалюсь на части. И угадайте, куда мы едем теперь? В Куинстаун – эпицентр экстремального спорта, мировую столицу приключений. Могу себе представить, к какого рода подвигам меня там призовут. И я не чувствую, что готов. Совершенно. Незадолго до отъезда с Северного Острова мне пришлось заняться рафтингом в белой воде. Физической нагрузки было более чем достаточно. Не особо веря, что кто-то имеет контроль над надувной лодкой, когда она жутко подпрыгивала, угрожая перевернуться, на своем пути вниз по реке и через каскады, я непрерывно греб. Как мне велели. В какой-то момент, после резкого и внезапного падения в водопад, плот все-таки перевернулся, оранжевая покрышка оказалась наверху того, что могло бы стать водяным гробом, а мне пришлось самому плыть к отвесным скалистым склонам поймавшего нас в ловушку ущелья.

И, будто этого было мало, следующим моим заданием оказалось оттуда продолжить движение вниз по реке, держась за непрочные на вид лиловые санки, чуть побольше обычных водных саней. Мои усталые ноги непрерывно бились о бурлящие пороги, часто оказываясь в опасной близости к темным и очень твердым на вид камням, которые нависали со всех сторон. В чуть более спокойный момент мой инструктор остановился, чтобы предупредить меня о следующем участке реки.

– А сейчас самый большой порог реки за весь день! – прокричал он сквозь рев воды. – Его еще называют «бездна».

Ох уж эти новозеландцы…

– Ладно, – произнес я на остатках дыхания. – Насчет него я сомневаюсь.

– Хочешь на минутку остановиться и расслабиться или продолжим?

Расслабиться? Зная, что я сейчас свергнусь в бездну? Какой в этом смысл?

– Нет, – еле слышно выдохнул я в шуме воды. – Нет, продолжим, вот только… Достаньте меня, если…

Я замолчал, не желая облекать свои страхи в слова.

И мы продолжили.

Он не шутил. На том участке пороги были просто жуткие. Я чуть не слетел, еле держался, меня болтало, как в стиральной машине, а потом поймало и затянуло под воду течение. До этого инструктор предупреждал меня, что под водой трудно сориентироваться, в какую сторону плыть, чтобы подняться на поверхность. Моим спасательным кругом были сани. Я должен был держаться за них. Доверять им. Подтянуться на них обратно.

Я это сделал. Еле-еле. Но никогда раньше я не испытывал и половины такой уверенности в том, что могу утонуть прямо здесь и сейчас. Когда я смог, я стал жадно хватать ртом чистый новозеландский воздух, а потом позволил воде нести меня, измученного, и больше испуганного, чем впечатленного, по течению. В те несколько секунд я в полной мере осознал, что смертен. Адреналин, путешествие, ландшафт, отсутствие Майка – все ополчилось против меня, я чувствовал себя эмоционально, физически и ментально вымотанным. Я уезжаю из Кайкуры. И я заранее в ужасе от испытаний, которые, без всяких сомнений, ждут меня в Куинстауне.

Присаживайтесь!

Когда начинаешь книгу с кульминационного момента повествования, преимущество этого приема в том, что в какой-то момент следует туда вернуться. Момент настал. Помните жуткую канатную дорогу «Лиса» над тем отвратительным каньоном? Помните, как мне пришлось разбежаться, прыгнуть и резко перескочить с одного каната на другой? И вот мы здесь.

После падения (ничуть не менее ужасного, чем это кажется по описанию) с канатной дороги открылся потрясающий вид на каньон. Подо мной сверкала бирюзовая река, а сам я проносился через ущелье к маленькой хижине, которую непонятно как прикрепили к противоположному утесу. Там меня ловили еще двое сумасшедших новозеландцев. Дрю тоже был там. Ах, да, забыл сказать – ему пришлось проехать по канатной дороге до меня, чтобы у него была возможность снимать меня с той стороны. Никто не берет в расчет бедного оператора! С дважды прикрученным к нему инструментом его честного труда, он ворчал, что, вероятно, должен быть другой, менее «захватывающий» способ туда попасть. Но нет, парни, которые работают с той стороны каньона, ежедневно добираются именно так. И, разумеется, единственный способ спуститься с того утеса – обратный путь по канатной дороге. К счастью, в этот раз уже прямой, без кошмарного падения, когда тебе кажется, что ты летишь в пропасть, – после первого рейса пара пустяков. Даже Дрю понравилось.

Мы в каньоне Шотовер недалеко от Куинстауна, оживленного альпийского городка, который держится на экстремальных видах активного отдыха. Это мекка для смелых искателей острых ощущений – чистый, процветающий (и очень дорогой) туристический объект, расположенный среди обычно заснеженных вершин и омываемый мягкими водами огромного озера Уакатипу. Мы отправились по живописному маршруту из Кайкуры через горы, образующие хребет на восточной стороне Южного острова. Вместо того чтобы подъехать с большой главной дороги, как разумные люди, мы прошли узкие тоннели и головокружительные спуски в нашем громоздком (и каким-то чудом оставшемся невредимым) фургоне, чтобы с интересом посмотреть вниз на Куинстаун. После ряда драматически крутых поворотов мы нервно ползли вниз к цивилизации на первой передаче, все время задаваясь вопросом, не окажется ли следующий поворот слишком резким для нашего огромного автомобиля.

После пережитых на «Лисе» острых ощущений по причине, которую вы скоро поймете, мы не идем вниз по склону каньона к небольшой посыпанной гравием автостоянке и нашему микроавтобусу, который доставил нас в это прекрасное место. Мы идем в другую сторону. Я еще не закончил свой рассказ.

Немного вперед – и мы доходим до еще одного устрашающего вида сооружения, привинченного к скале. Мы проходим через маленькую деревянную пристройку, в которой ютится крошечное кафе, и спускаемся по нескольким ступенькам к прицепленной к скале металлической платформе. А теперь что? Еще больше трюков, бросающих вызов гравитации, вот что.

Качели каньона Шотовер – это не те качели, которые вы найдете на любой детской площадке. «Детская» площадка предполагает что-то для развлечения, к тому же в данном случае речь не идет ни о каких или почти ни о каких площадках. Вас обвязывают уже привычными ремнями, простыми и страховочными тросами, и все они дугой уходят к середине большого троса, протянутого через каньон. Я сразу понимаю, к чему все это приведет. В отличие от банджи, который упруго подхватывает вас и подбрасывает обратно в воздух, когда вы достигаете конца свободного падения, здесь вы будете раскачиваться по каньону, как сумасшедшая метательная машина в человеческом облике. Еще больше ухмыляющихся, безумных новозеландцев с удовольствием рассказывают мне о разных способах, которыми можно взлететь в воздух. Вперед, назад или…

«А какой хуже? – глупо спрашиваю я. – Какой самый страшный?»

«Думаю, можешь попробовать “стул”», – гремит один из них.

После «Лисы» во мне еще бурлит адреналин, так что я глупо соглашаюсь на это своеобразное предложение.

И мгновенно жалею об этом.

Давайте обратимся к статистическим данным. Утес, на котором я нахожусь, возвышается более чем на сто метров над скалистым дном ущелья. Я должен пролететь в свободном падении около шестидесяти метров, а затем, раскачиваясь, еще двести. И все это сидя на стуле.

Старомодный поясной ремень безопасности пристегивает меня к пластиковому стулу, такому, на котором нормальные люди могли бы отдохнуть в саду. Я сижу спиной к обрыву. Задние ножки находятся прямо на краю платформы. Все к чему-то да привязано, надежные карабины повсюду прикреплены к металлическим перилам. Даже Дрю привязан, в своем новом камуфляжном жилете с несколькими карманами, которые так удобно использовать для крышек объективов и других деталей камеры. А его камера привязана к нему. Ясное дело, никто не хочет, чтобы что-то или кто-то свалился в ущелье. Что-то или кто-то, за исключением меня. Я это сделаю. Да? Адреналин закипает, я чувствую, как у меня колотится сердце.

Мне предлагается откинуться назад на спинку стула, как вы в детстве делали в школе, и предоставить все остальное гравитации. Сильная рука новозеландца сжимает страховочный трос, который один удерживает меня от падения назад в небытие. Как раз в тот миг, когда я чувствую, что вот, уже сейчас… Меня снова ставят почти вертикально.

«Ложная тревога, – произносит кто-то. – Сейчас…» Они со мной играют.

«У меня слабое сердце. Это вредно для здоровья», – говорю я с нервным смехом и слова застревают у меня в пересохшем горле. Ожидание – это пытка. Я опять откидываюсь назад. Жду ужасный переломный момент. И меня опять тянут.

«Это самый худший из всех возможных…» – шумно выдыхаю я, не зная, что и сказать. А потом поворачиваюсь к камере Дрю и вру: «На самом деле, нет. Ничего страшного». Отчасти это бравада, а отчасти нежелание доставлять удовольствие этим новозеландцам. Они явно упиваются моим страхом. Я знаю, что произойдет, но эти ложные старты только заставляют мое сердце биться быстрее и портят мне культурную речь.

Я отклоняюсь назад. Ну, попробуем еще раз.

И назад. Он опять поставит меня, я знаю.

И назад.

Я ошибся.

Эта сильная рука меня отпускает. Гравитация побеждает, и я падаю. Мой первый инстинкт – орать во все охваченные паникой легкие и обозвать этих новозеландских садистов самым плохим словом, которое может прийти в голову в такой момент. Звук «а» на конце этого слова почти утонул в моем падении. Я говорил, что я падаю? Вращаюсь. Кручусь. Сквозь ветер я слышу доносящийся сверху смех – надо мной, над моей беззубой руганью. В моем поле зрения размыто вращается шквал обычных ориентиров в пространстве – утес, небо, далекая река, утес, небо, река, утес, небо, РЕКА! А потом, внезапно, я перестаю падать. Я раскачиваюсь, взлетаю вверх и вдоль каньона по огромной свистящей траектории. И назад. И я выдыхаю. Смеюсь. В уединенных объятиях каньона целую свою татуировку «х» на руке и думаю о Майке, когда в конце концов качели замедляются и включается лебедка, чтобы поднять меня обратно.

«И все? – с вызовом спрашиваю я, когда моя голова появляется над платформой, – все, что вы можете предложить?» И тут же осекаюсь, осознав, что все еще болтаюсь в пространстве и, значит, остаюсь мишенью для жестоких выходок. И шутливо ухмыляюсь: «Вы, ребята, классные». Кто-то протягивает руку и отстегивает мой ремень безопасности. Стул вдруг отодвигается и на миг меня охватывает слепая паника. Но стул, как и я сам, конечно, привязан к чему-то еще. Меня тащат на относительно безопасное место.

Оказавшись на платформе, я отодвигаюсь от края.

Кто-то спрашивает: «Еще кто-нибудь хочет покачаться?»

Дрю прячется за камерой.

«А знаете что? – начинаю я, не будучи уверен, что кончу фразу, какой бы мыслительный процесс не происходил сейчас в моей голове. – Я покачаюсь еще раз».

Я представляю, что было бы, будь здесь Майк. Я почти чувствую, что он здесь. Детали я, может, и не продумал, но чувствую, что хочу, на этот раз сделать больше, чем минимум. Хочу быть чем-то большим, чем марионеткой во власти списка Майка и моего страха. Хочу продвинуться немного дальше. Чтобы доказать себе, что я могу. Сделать то, что сделал бы Майк.

Мгновение спустя, снова пристегнутый ремнями и на краю пропасти, я начинаю сомневаться в здравости этого рассуждения. Если бы Майк был здесь, мне не было бы абсолютно никакого смысла проходить через этот ад больше одного раза. Он превосходил меня во всем каждый раз. Что я делаю? На этот раз я по необъяснимой причине решил соскочить назад, заложив руки за голову в притворном безразличии. Нависая над обрывом, мне едва удается удержать скользкие от пота пальцы переплетенными.

«Скажи что-нибудь для потомства», – бормочет из-за камеры Дрю, и мой первый порыв – сказать ему, куда ему надо пойти.

Вместо этого я начинаю: «Здравствуйте и добро пожаловать…» И тут понимаю, что сказать-то мне, в общем, нечего, кроме: «Серьезно, если у вас есть список предсмертных желаний, лучше порвите его, потому что там попадается вот такое. А в том, чтобы это выполнять, нет ничего хорошего. И значит…» Я смотрю на реку внизу, подо мной. Зачем я это делаю второй раз?

«Сейчас я это делаю просто так, – признаюсь я. – С тем же успехом я мог бы просто уйти». И делаю это.

Прыгаю. И на этот раз мне страшно до тошноты от того, как быстро безопасная платформа превращается в едва различимую точку сверху. Я думал, что не видеть, как земля устремляется к тебе, это благословение, но чувство падения даже усиливается, когда ты видишь, как уменьшается стартовая площадка.

Достаточно. Это все. На сегодня. По дороге назад в Куинстаун уровень адреналина падает, и я с легкостью признаю, что совершенно вымотан. Все, чего я сейчас хочу – это чашечка хорошего кофе с пирожком. На удивление Новая Зеландия славится изумительными пирожками. Они пекут их размером с ладонь, обычно с говяжьим фаршем и подливкой или с мясом и сыром (этот вкусный), иногда кладут сверху картошку, но чаще слой теста, и это прекрасный перекус. Пирожки здесь повсюду и очень вкусные.

Так вот, я хочу пирожок. И кофе. И до конца дня абсолютно ничего не делать.

Если с музыкой

Размечтался. Никаких мне сегодня пирожков. На сегодня у меня еще одно задание. Правда, совершенно неопасное, но от того не менее страшное. Задание в духе «излучаем любовь и счастье», а на самом деле оно создано скорее для того, чтобы заставить меня почувствовать себя максимально неловко. Предполагается, что я поставлю колонки в центре города и (выражаясь словами Майка) буду «приглашать людей на танец, чтобы их осчастливить». Сильно сомневаюсь, что танец со мной вообще может кого-то осчастливить. И это еще не все. «Ты должен вовлечь не меньше десяти человек в общение и танец, неважно какой длительности». Мой пирожок от меня все дальше и дальше.

Это не первое «музыкальное» задание за время путешествия. Около двух месяцев назад в Окленде Рэйчел, супруга Роба Хэмилла, вручила мне укулеле и сказала, что у меня меньше недели, чтобы научиться играть и петь, а потом я должен буду исполнить песню перед ее семьей. Выбранной для этого случая песней оказалась «Я увижу тебя во снах»[30] – известная песня, которую записывали и исполняли такие звезды как Луи Армстронг, Бинг Кросби, Дорис Дэй, Элла Фицджеральд, Энди Уильямс и Пэт Бун. Ага, это, конечно, совсем не давит, когда тебе надо исполнить песню таких знаменитостей! Версия, которую мне дали послушать, это исполнение Джо Брауна, с ней он выступил с укулеле на трибьют-концерте в честь Джорджа Харрисона.

Я не музыкален. Абсолютно. Вы уже знаете, как я сильно переоценил свои способности в сфере барабанов, хотя я до сих пор верю, что тогда играл хорошо. Для ребенка. Когда я был маленьким, к маме на встречи комиссии по наркотическим средствам приходили друзья-хиппи. Они сидели у нас, пели песни Саймона, Гарфанкела и другие песни в стиле фолк. А мама подбирала на гитаре. Хотя этот стиль музыки меня не привлекал, это навело меня на мысль, что было бы круто научиться играть на гитаре. Я взял несколько уроков, но моя ставшая почти легендарной способность не «залипать» на чем-то одном, несмотря на мой нежный возраст, в то время уже проявилась. Так что я быстро перегорел.

И все же я написал одну песню. Это заняло несколько недель. Она называлась «У Мэнди ветрянка» и я до сих пор, много лет спустя, помню те проникновенные и лирические строки.

«У Мэнди ветрянка, у Мэнди ветрянка, у Мэнди ветрянка, о-о-о! О-о-о! О-о-о!» Это первый куплет. К тому времени, когда я наполовину завершил сочинение музыки, состоящей из двух или трех аккордов, Мэнди уже почти выздоровела. Перемены в ее состоянии вдохновили меня на второй (финальный) куплет: «Мэнди уже лучше, Мэнди уже лучше, Мэнди уже лучше теперь, о-о-о! О-о-о! О-о-о!»

Как я теперь догадываюсь, я, видимо, считал, что авторы сочиняют песни, которые поют, в режиме реального времени. Когда я сыграл свое произведение Мэнди, она просто посмотрела на меня с отвисшей челюстью, изумленная тем, что я могу быть настолько идиотом.

Мир был спасен от моего врожденного недостатка музыкального таланта, но, несмотря на этот бесспорный факт, я, возможно, и добился бы чего-то, если бы у меня было больше поддержки. Каким-то чудом в школе я превзошел других детей в элементарном задании на понимание музыки (мы должны были определить, какая из двух нот выше), и моей наградой оказалось то, что я удостоился королевской чести и стал счастливым обладателем одной из трех скрипок, принадлежащих школе. Мне дали несколько уроков и разрешили взять свой инструмент домой, чтобы попрактиковаться. Как-то вечером я был полностью поглощен тем, что выводил своим смычком нетвердые «коленца», когда случайно выглянул в окно и увидел, как мама и Мэнди покатываются от смеха, слушая производимый мною шум.

Это разом положило конец всем моим амбициям касательно скрипки (после этого я ее в руки больше не брал), но это еще не было концом моей музыкальной карьеры. Будучи взрослым, я перешел к организационной работе и управлял несколькими музыкальными группами. Музыкальную часть я оставил тем, кто знает, что делает; тем, кто не бросил обучение и добился успеха. Я люблю музыку, и Майк любил, но оба мы сами не умели ничего сыграть. Я часто жалею, что не умею сыграть хоть что-нибудь, одну-единственную песенку на гитаре или пианино. Невозможно сосчитать, сколько раз я хотел быть в окружении толпы красоток у костра на месте того парня, который, когда одна из девушек страстно мурлычет: «Кто-нибудь знает какую-нибудь песню?» – тихонько берет гитару и влюбляет в себя их всех.

Или вот менее дурацкий пример. Когда мне посчастливилось быть приглашенным в студию Эбби-Роуд в Лондоне и сидеть там рядом с Питером на записи музыки для фильма «Возвращение Короля» в исполнении Говарда Шора и Лондонского филармонического оркестра, нам устроили экскурсию по студии. В одной комнате стоял старый потрепанный вертикальный рояль.

«На этом рояле Битлз играли все свои знаменитые произведения, – сказал гид. – Кто-нибудь хочет сыграть?»

Если бывает когда-то в жизни тот самый момент, чтобы сбацать что-то эдакое на клавишных, то это был он. Но никто из нас не играл. Питер покачал головой. С нами был Элайджа Вуд, он тоже покачал головой. И я покачал головой. Опустошенный. Вместо того чтобы сыграть, мы подошли и по очереди нажали на одну клавишу с групповым чувством глубочайшего разочарования в себе.

Задание с укулеле было обречено стать унизительным падением. Рэйчел, которая, видимо, немножко разбиралась в игре на маленьких смешных четырехструнных инструментах, приложила все усилия, чтобы обучить меня аккордам, показала, какие пальцы куда ставить и как читать аппликатуры аккордов, которые она мне дала. Все казалось просто.

Но только казалось. Пока один палец неуклюже пытался взять нужную ноту, второй ему мешал. И это было больно. Мне было непривычно давить на струны. Я сидел в кафе, мой латте остывал, а сам я пытался преодолеть первые несколько аккордов. И у меня даже стало получаться, но я тратил вечность на переходы между ними. Это имеет значение, если я буду играть оооочень медленно? Я сделал паузу, чтобы глотнуть холодного кофе, а Дрю подобрал укулеле и с легкостью сыграл всю песню целиком, почти не глядя на лист с аппликатурами, а потом вернул мне инструмент.

«Я профессионально играю на гитаре, – пробормотал он в качестве объяснения. – Иногда». Ну конечно! Это откровение вызвало у меня легкую досаду, но зато он предложил помочь мне выучить песню.

Я целую вечность носился с укулеле. Практиковался в своей комнате, в парке рядом с отелем «Джуси Снуз» и везде, где только мог. Я загрузил исполнение Джо Брауна в телефон и снова и снова слушал его, стараясь запомнить слова и тихонько подпевая. Недостаточно было научиться играть на этой проклятой штуковине, надо было еще и спеть. Я не исполнитель. Не считая моего пятиминутного опыта комедианта (который у меня тогда был еще впереди), во всех ситуациях, когда я «выступаю» перед людьми, я просто отвечаю на вопросы в дружелюбно настроенном обществе. Эти люди хотят там быть. Хотят узнать, что я скажу. Это просто. Никто не захочет слушать мое топорное исполнение песни и смотреть, как мои пальцы сжимают гриф инструмента, похожего на игрушечную гитару для маленьких детей. Никто. А я собирался выступать перед Рэйчел, Робом и их детьми и выглядеть полным профаном. «Это будет ужасно», – думал я. И еще это будут снимать на камеру.

Так вот, я тренировался. И тренировался. И пальцы мои болели. Я думал, что мне хватит времени довести эту песню до ума, но в этом путешествии я редко распоряжаюсь своим временем. Наготове меня всегда уже нетерпеливо и требовательно ждет другое задание.

Другое музыкальное задание. Меня оторвали от укулеле, и вот я уже выбирался из фургона «Джуси», к которому подошла улыбающаяся Рэйчел. Мы уехали из Окленда и остановились в Гамильтоне, где она живет и где мне вскоре предстояло петь. Она прочла мне следующее требование Майка. Я должен выучить танец и исполнить его в составе музыкальной группы сына Рэйчел. И выступление сегодня вечером.

«Здесь можно курить?» – легкомысленно поинтересовался я, когда мы подошли к красному кирпичному зданию.

«Нет, – ответила Рэйчел, как мне показалось, с легкой иронией в голосе. – Это школа». Я фыркнул, убрал в карман свежескрученную сигарету и вошел за ней внутрь.

Я совсем не стушевался. Танцевать я умею. У меня прекрасное чувство ритма. Мама и папа танцевали рок-н-ролл, когда я был маленьким. Я наблюдал, как папа ловко кружит маму, как профессионал, пока музыка гремит из колонок. И мы с Мэнди подражали им. Я был первым на танцполе школьных дискотек, когда появился Элвис. Весь секрет в бедрах.

Тогда я был на коне, в центре внимания, безумный парень, трясущий бедрами. И показывающий все на что способен. Эту задачку я собирался выполнить одной левой. В конце дня? Пффф, давайте сделаем это сразу и разойдемся пораньше, думал я.

Я привык полагаться на свой природный талант. Мне нравится им управлять. В танце мне важно почувствовать музыку и поймать ритм, позволить телу двигаться туда, куда оно хочет. Не нравится же мне, как выяснилось (никто не удивится), когда я должен что-то выучить. Или, вернее, запомнить. Эти дети танцевали вместе каждые выходные бог знает сколько времени и часто выступали на танцевальных конкурсах.

«Пять, шесть, семь, восемь», – выкрикнул голос преподавателя (который скоро станет мне до боли знакомым), и комната вдруг наполнилась десятилетними детьми. Они исполняли недавно выученный набор движений в безупречном унисоне. И я с вытаращенными глазами стоял посреди них, пытаясь сообразить, каким должен быть третий шаг, не глядя на остальных, чувствуя себя все более неловко. Не было и речи о том, что мне удастся выучить это все за один день.

Кроме того, это было очень тяжело. Я вспотел, все тело ломило, и я выпил галлоны воды. Я даже не сделал перерыва, чтобы поесть суши, которые заботливо приготовила нам Рэйчел. Я заметил, как Дрю прервал съемку и несколько маки-роллов исчезли в его бороде, но, думаю, у него уже было отснято достаточно часов, где я лажаю, так что я не мог его осуждать. Я сам не понимаю, почему это оказалось настолько утомительно. Движения были достаточно просты, если бы только я смог запомнить их последовательность. Это не было сальто назад или брейк-данс. Мне стало казаться, что я похож на новорожденного шатающегося на неуклюжих ножках жирафенка, который изо всех сил старается встать на ноги посреди потрясающе синхронизированного хора из «Короля Льва».

Когда настало время выступления, единственное, на что я был способен, это лечь спать. Публика состояла в основном из родителей остальных танцоров, и они, должно быть, гадали, что за долговязый идиот портит обычное выступление их обожаемым потомкам. И это не та ситуация, где я мог бы спрятаться за спинами других. Я торчал, как башня, над ними всеми, по-дурацки (в соответствии с инструкцией) одетый, в бейсбольной кепке задом наперед, в брюках длиной в три четверти, изображающих брюки для хип-хопа, и пытался компенсировать свою полнейшую неспособность запомнить эти дурацкие движения тем, что жалко ухмылялся и время от времени издавал возгласы. По сути дела, я импровизировал всю вторую часть выступления. Выступления, продлившегося, как выяснилось, жалкие двадцать секунд. Двадцать! Я убил целый день и все утро и не смог справиться с двадцатисекундным выступлением. Но по восприятию оно показалось длиннее. По крайней мере, как несколько минут. Но нет, позже я в порыве непонятного мазохизма просмотрел вместе с Дрю отснятый материал, чтобы увидеть своими глазами, насколько по-дурацки я выглядел, и это правда продлилось позорно недолго.

Но вообще было весело. Мне понравилось. По крайней мере, так я сказал себе, когда отдышался, за сигаретой и чашечкой заслуженного кофе. Это заставило меня по-новому взглянуть на танцоров, которые часами разучивают танцы для больших шоу. Хотя у них-то, скорее всего, есть не один день.

На следующий день или через несколько дней мы с Робом, Рэйчел и их семьей съездили на деревенскую ярмарку, устроенную на аэродроме в сельской местности. Я просто обожаю деревенские ярмарки! Обожаю прилавки, животных, сельскохозяйственную технику, бургеры с тушеной свининой. Это рай. Здесь же, кроме обычных домотканых поделок и вкусностей, была еще и великолепная выставка старинных машин и самолетов, а с поросшей травой полосы, которая тянулась через всю территорию ярмарки, в небо постоянно взлетали сверхлегкие летательные аппараты и маленькие самолеты. Солнце ярко светило на безоблачном небе и вокруг не наблюдалось ни одного адреналинового наркомана в поисках острых ощущений. Прекрасно.

«Не пора ли тебе попрактиковать укулеле?» – самодовольно спросил Дрю, словно черная туча, которой обязательно надо закрыть собой солнце. Сегодня был тот самый вечер.

После этого идиллического дня на лоне природы, которым я просто наслаждался, меня ждал вечер, заранее испорченный нудным и плохим исполнением песни, которую я пытался выучить. Я отмахнулся от Дрю с его камерой и побрел прочь, напустив на себя сколь можно беспечный вид.

С краю ярмарки была большая беседка и там собралась толпа. Играла музыкальная группа. И это была не просто группа, а группа Рэйчел. Оказывается, она действительно кое-что знала об укулеле, как и другие девять женщин, которые пели и играли вместе с ней. «Завязки Фартука», теперь сменившая название на «Тостер Сильвии», – это группа из десяти музыкантш, играющих на укулеле. И звучали они потрясающе. Все мои предубеждения об этой, как я думал, гитаре комиков, инструменте, который я раньше слышал и видел только в руках Джорджа Формби, когда он распевал комичные песенки о мытье окон, фонарях и китайских прачечных, были забыты. Рэйчел и ее коллеги по группе были великолепны. Укулеле звучали прекрасно. Женщины в длинных юбках, жилетах и шляпах с перьями выглядели, как группа крутых девчонок из «стимпанка»[31], они по очереди брали главные партии вокала и безупречно гармонировали друг с другом. Я был сражен наповал.

Между песнями Рэйчел сделала шаг к микрофону.

«Вы могли заметить, что сегодня тут ведутся съемки», – начала она. Я съежился. – Это съемки документального фильма. Здесь находится Ройд Толкин, его брат умер от болезни моторных нейронов два года назад». Она запнулась и вытерла ладонью глаза: «Ройд выполняет список его предсмертных желаний».

Я понятия не имел, к чему она клонит.

«Ройд должен был за два дня выучить песню и, хотя он этого не знает, следующую песню поет он».

Я мечтал в это момент, чтобы земля разверзлась и поглотила меня. Теоретически я же в Новой Зеландии, такое развитие событий никогда нельзя исключать. Но этого не случилось. Вместо этого я прошел на свинцовых ногах к «сцене», и мне вручили винтажный летный шлем, чтобы я, по крайней мере, выглядел лучшим образом, даже если пение не задастся. Я подошел к микрофону в центре, голова у меня шла кругом, а сердце колотилось.

«Я не умею петь. И немного простужен, – забормотал я предварительные извинения. – Мне очень жаль, что я испорчу вам удовольствие от этого чудесного дня». Я не знал всех аккордов, не говоря уж о том, чтобы сыграть их вместе за один раз. Мне не удалось даже полностью выучить текст.

Рэйчел держала передо мной лист с текстом. Она хотя бы будет стоять рядом, пока я унижаюсь. Вечность прошла, пока я дрожащими руками нащупал струны для первого аккорда. Мне хотелось по крайней мере начало сыграть хоть сколько-то прилично. Чем раньше я начну, тем раньше все кончится. Я взглянул поверх голов людей (не меньше ста человек) и осторожно приступил к вступлению.

Через несколько тактов сзади меня полилась музыка. Остальные члены группы заиграли вместе со мной. Стоящий справа паренек, посчитав себя причастным, присоединился к ритмичной басовой партии, а нежные струны остальных укулеле звучали вокруг меня. Мои истерзанные нервы успокоились, волнение сменилось теплым и восторженным чувством. Мы звучали великолепно. Мы!

Я запел. Не прекрасно, но не так уж и ужасно. Группа сзади подхватила, и я понял, что мне все это нравится.

Темп был немного слишком быстрым для моих пальцев, но на общем звучании не отразилось, даже если я пропустил один аккорд… Или десять. Я играл, что знал, и продолжал петь. В этот момент я понял, зачем Рэйчел украдкой вложила мне в голову мысль о том, как важно уверено играть начало и конец песни. Об остальном-то, оказывается, было кому позаботиться.

А когда мы дошли до конца, мне надо было сыграть маленький припев, который я тренировал сотни раз, и я легко с этим справился. Толпа восторженно кричала и аплодировала, и мне было весело.

То было тогда. А это сейчас. Я только что слез с канатной дороги на каньоне. И качался на качелях. Два раза. У меня был сильный выброс адреналина, я ментально и физически вымотан. Мне отчаянно нужно выпить кофе и съесть пирожок, и я должен пригласить на танец десять человек прямо посреди Куинстауна.

Я уныло тащу динамик и подставку, а Дрю камеру. И мы направляемся к набережной.

– Ребята, а вы что делаете? – нас останавливает пара развязно-дружелюбных девушек.

Это не похоже на меня, но инстинкт подсказывает мне не обращать на них внимания и идти мимо. Я не хочу никому говорить, что буду делать. Я устал и смущаюсь. Но Дрю решает хватать быка за рога.

Выясняется, что они австралийки и до смешного открыты.

– Звучит потрясающе. Мы придем. Где вы будете?

– На площади у набережной. Идет?

– Да, мы поможем. Будет весело!

Весело? Они рехнулись? Будет позорно, ужасно, неловко. Все слова противоположные значению слова «весело». Трудно себе представить, что мне действительно удастся пригласить на танец десять человек.

– Скоро увидимся, – бойко говорят они и удаляются в противоположном направлении. Дрю пожимает плечами, и мы идем дальше к берегу.

На меня прицеплен микрофон, чтобы записать звук, поскольку камеры не будет рядом. Это также означает, что я не смогу разговаривать с Дрю, он остается недалеко от площади и машет мне оттуда. Мы на этот раз действуем скрыто. Я спускаюсь ближе к причалу и начинаю медленно настраивать колонки. Как бы мне ни хотелось, чтобы это все уже кончилось, но начинать я не спешу.

«Дрю, если ты меня сейчас слышишь, это все равно, что ты рядом», – вру я, чувствуя себя одиноким и покинутым. Я ищу его глазами. Вот он, там, старательно делает вид, что не снимает. На нем наушники, и он улыбается и машет мне. Он меня слышит. «Уверен, что мне обязательно быть прямо здесь, в самом центре?» Показывает большой палец.

Я надеялся, что здесь будут выступать и другие уличные артисты, может, жонглеры или художники-карикатуристы, может, одна-две живые статуи. Но нет. Только я. Проходящие мимо туристы излучают почти осязаемое чувство, которое заставляет их уже сейчас обходить меня на большем расстоянии, чем необходимо. Это чувство опасения, что я сейчас стану, в лучшем случае, раздражающим источником шума. Я надеваю солнечные очки и тихо говорю Дрю в лацкан пиджака, утешая себя детской фантазией, что я тайный агент: «Это еще ужаснее и чудовищнее, чем я думал. На меня косо смотрят вроде “Что этот тип тут делает?”»

Колонки теперь установлены на подставке, и я вожусь со своим телефоном и тяну время, пока пытаюсь подключить его к динамику.

«А знаешь, Дрю, надо мне попытаться представить, что в этом нет ничего необычного, что люди постоянно так делают. Нет ничего особенного в том, чтобы устанавливать колонки».

Кого я убеждаю?

«Но вот разговаривать с самим собой довольно глупо».

Я понял, что понятия не имею, как работает динамик. «Надо было взять у тебя урок. Где звук?»

Думаю, все готово. Осталось только нажать на кнопку воспроизведения. У меня заготовлена хорошая веселая песня, которая будет звучать в цикле столько времени, сколько потребуется. Я опускаюсь на колени рядом с подставкой, пытаясь стать меньше.

«На меня очень подозрительно смотрят», – рассказываю я Дрю. Не знаю, зачем я сейчас с ним болтаю. Все, что я получаю в ответ, – это дурацкий большой палец или кивок головы. Думаю, из-за этого я чувствую себя немного более уязвимым. Но я по-прежнему в западне. Мой разум кричит мне, чтоб я бежал отсюда. Может, пропустить это задание? Нет смысла трепаться с Дрю. Он все равно не освободит меня от этого. И Майк не освободил бы, будь он здесь. Я должен. Меня тошнит от одной мысли о том, чтобы нажать на кнопку, включить музыку и начать трястись.

Как неловко, – смеюсь я про себя. «О, Майк!» – говорю я в эфир и целую татуировку на руке. У меня нет выбора, кроме как выполнить его приказ.

Я нажимаю на воспроизведение.

Говорю себе, что я дерзкий американец, очень общительный и веселый, музыка наполняет меня первобытным восторгом, я нахожусь в блаженном неведении о том, что такое унижение. Я начинаю танцевать. В своей голове я говорю сам себе с ярко выраженным американским акцентом: «Вот что я люблю! Зажигаем! Да, ребята!»

На самом деле, я напряженно дергаю руками и ногами, как заржавевшая марионетка. Я понимаю, что мне еще даже не удалось улыбнуться, поэтому быстро нацепляю на лицо глупую ухмылку и начинаю приближаться к прохожим.

– Потанцуете со мной? – спрашиваю относительно бодро выглядящую пожилую женщину, надеясь, что кажусь открытым. Я нежно беру ее за руку и иду рядом с ней.

Она смеется надо мной.

– Совсем чуть-чуть? – умоляю я.

Она только смеется и проходит мимо.

– Потанцуете со мной? – спрашиваю я молодую женщину в спортивном костюме.

– Зачем это? – спрашивает она меня с подозрительной улыбкой, даже не сбавляя шага. Как будто я сейчас должен назвать ее любимую благотворительную организацию и сказать, что это в ее пользу!

– Просто так, – с открытой улыбкой отвечаю я, пытаясь оставаться энергичным и заряжать других позитивом. – Для любви и счастья.

Она сбегает. Я ее не виню, это ужасно. Песня кончается и тут же начинается заново. А ни один человек еще даже не остановился со мной поговорить, ни разу не качнул в такт со мной бедрами. Я ищу глазами Дрю, но он, должно быть, отошел, должно быть, почувствовал, что ему надо сменить угол съемки. Я его не вижу. Зато вижу два знакомых лица. Австралийки пришли. Они бегут ко мне, искрясь от радости, весело галдят мне в лицо и начинают бешено выплясывать вокруг меня.

Ну что, двое есть. Начало положено.

Но атмосфера изменилась. Это уже не какой-то почти пятидесятилетний тип неловко покачивает бедрами и пытается затащить кого-нибудь с ним танцевать. Это молодая кровь. Неподдельный австралийский энтузиазм. Заразительное веселье. Люди начинают засматриваться на нас троих, им делается любопытно, – может, стоит поучаствовать? А мои неистовые новые подруги начинают завлекать их в танец. Как таким откажешь? А я просто улыбаюсь и танцую.

Вот нас уже шестеро. Семеро. Восемь. Я приглашаю еще двоих, и они бегут от меня без оглядки. Но мне больше не надо ничего делать. Австралийки пускают в ход свою магию, и вскоре у нас набирается десять человек. Мы восторженно кричим и выдыхаем с облегчением. Я это сделал! Ну то есть, мы это сделали. Можно сказать, что я сжульничал, но ведь нигде не было сказано, как именно я должен набрать десять человек. Никто не говорил, что нельзя завлечь двух до агрессивности веселых оптимисток, чтобы они сделали за меня всю грязную работу.

Ко мне подходит Дрю. Его камера выключена – верный признак того, что дело сделано. «Пойдем съедим по пирожку?» – спрашивает он.

Да. Пожалуйста.

Великий притворщик

Куинстаун – это не только адреналин. Совершенно точно нет. Только что я в леггинсах из лайкры и (к счастью, в длинной) футболке выучил парочку важных терминов, которые помогут мне справиться со следующим заданием. Теперь у меня есть базовые представления о таких важных вещах, как «корова», «кошка» и «собака мордой вниз». Вы угадали, теперь я займусь йогой. Мало того, я притворюсь преподавателем йоги и проведу тренировку.

Это не первый раз в этом путешествии, когда меня вынуждают выдать себя за уважаемого педагога. В Гамильтоне меня привели в начальную школу и сказали детям, что я известный гончар, который научит их некоторым премудростям работы на гончарном круге.

До рождения Стори я чувствовал себя неловко и неуверенно в окружении детей. Я не имел ни малейшего представления о том, как с ними надо общаться. Но при этом отцовство – единственная перемена, которая вошла в мою жизнь совершенно естественно. Зная, как быстро мне все надоедает и как мне трудно сосредоточиться на чем-то одном, я опасался, что не смогу стать хорошим отцом; но все мои сомнения рассеялись в тот миг, когда я взял Стори на руки. Отцовство было первым событием в моей жизни, которое (что прекрасно) не оставляло мне выбора, и впервые все в жизни обрело абсолютный смысл. Казалось, это так естественно. Огромные пробелы в знаниях, отсутствие опыта в том, чтобы нести ответственность за другого человека, – все это стало неважно. Ты просто делаешь. Это инстинкт.

Забавно, как такие значимые жизненные события меняют нашу точку зрения. До появления Стори я был бы физически не способен следить за внутренним и внешним благополучием малыша. Если бы мне пришлось менять испачканный подгузник, я бы несомненно весь скривился и с трудом сдерживал бы рвотные позывы. Но моя природная брезгливость ни разу не встала у меня на пути, если было нужно сменить подгузник Стори. Меня даже не подташнивало. Ни разу.

До того как заболел Майк, я не имел и малейшего представления о том, как ухаживать за такими больными. Я даже представить бы не мог, что бывают обстоятельства, когда взрослый человек требует такого ухода. Но опять же, ты просто делаешь. И то, что я это делал, меня изменило.

Так что гончарное дело далось мне легко. Там не надо было перебарывать что-то в себе. И поскольку я не испытываю неловкости бездетного взрослого среди детей, я просто получал удовольствие от всей этой возни с глиной и гончарным кругом. Это было милое, приятное задание, в конце которого я был со всех сторон облеплен серой влажной глиной и смеющимися счастливыми детьми. Я понятия не имел, как управляться гончарным кругом с педальным приводом, а о том, чтобы слепить горшок, я вообще молчу. Так что я просто целый час играл, безрезультатно, но к огромному удовольствию – как моему собственному, так и моих ничего не заподозривших учеников.

Но здесь на еженедельные занятия по йоге пришли целой толпой не дети, а взрослые люди. Детям было все равно, и они не сомневались в моем профессионализме касательно глины, но каким образом я теперь должен убедить полный зал регулярно занимающихся йогой людей, что я имею какое-никакое представление о том, о чем вещаю?

«Это Ройд. Ройд ведет ретриты йоги у себя дома, в Уэльсе», – представляет меня здешний постоянный тренер Санди. Она гибкая, по пластике меня с ней и сравнить нельзя и, в отличие от меня, на ней прекрасно сидит лайкра. А вот какую историю я ей наплел, чтобы завоевать здесь авторитет: я – мастер йоги, практически джедай, и путешествую по Новой Зеландии, чтобы посмотреть, какие медитации практикуют здесь. Люди в комнате (человек тридцать, если не больше) клюнули на мое вранье и верят, что удостоились чести меня лицезреть. Это большая честь для них, что я согласился провести разминку перед тренировкой. (Сглатываю).

Я вживаюсь в роль. Это все игра. Я ведь в своей жизни занимался йогой (раза два). Именно это я сказал Дрю по дороге сюда. Мы шли пешком, и я курил, потому что я совсем не тот человек, который ведет здоровый образ жизни. Я не пластичный. У меня коленки стреляют, и я весь вспотел. Но мне не придется заниматься йогой (не сейчас, по крайней мере), только наблюдать.

«Привет», – я стараюсь говорить тихим голосом, немного ниже обычного и добавляю дребезжащие нотки. Почти все в классе – женщины, и они смотрят на меня с обожанием и жадным ожиданием. «Да, у меня ретрит-центр йоги в Северном Уэльсе. Не знаю, бывал ли там кто-нибудь из вас?»

К счастью, никто. Передо мной разлито безмятежное море самого преданного внимания. Женщины излучают покой и смотрят на меня сияющими широко раскрытыми глазами. Они жаждут перенять мастерство этого гуру из Уэльса. Это как отнять конфетку у ребенка.

«В основе лежит природа, единение с землей, со всем, что вас окружает».

Они кивают в такт и улыбаются мне в ответ. Я начинаю с того, что предлагаю им принять позу покоя. Они нагибаются вперед и вниз, одновременно, как группа синхронисток по плаванью, и садятся на лодыжки, наклонившись вперед. Головы едва касаются ковриков для йоги, а руки протянуты ко мне, как в каком-нибудь религиозном ритуале.

«Сосредоточимся на минутку на дыхании. Вдыхаем и хорошо, медленно выдыхаем», – я хожу между ними почти крадучись и слышу, как мой голос доносится до их запрокинутых спин. Я мягко даю им команду отпустить из тела все тревоги, чтобы они прошли по рукам и вышли сквозь пальцы, выплыли из окон и улетели прочь. Дрю снимает из угла комнаты, стараясь не шевелиться. Случайно я ловлю его взгляд и чувствую, что предательский озорной смешок готов вырваться из моей груди. Я быстро отвожу взгляд и с трудом подавляю желание рассмеяться над этой нелепой ситуацией.

Я стараюсь копировать поведение главной (настоящей) тренерши, которая грациозно ходит среди участниц и кладет руки на их спины, пока я говорю. Я делаю то же самое. В фильме «Формула любви для узников брака»[32] есть такая сцена, когда загорелый инструктор в ярких плавках кладет руки (ненадлежащим образом) на кого-то в группе и каждый раз тихо произносит: «Бум». Я не могу выкинуть из головы эту сцену, и, может быть, поэтому мне так трудно сдержать свою веселость. Я борюсь с непреодолимым искушением сказать «бум». Нельзя смотреть на Дрю. Нельзя смеяться.

Вместо этого я сосредотачиваюсь. Я подражаю инструкторше и мягко кладу ладони на спины. Под моим руководством они принимают позу коровы, позу кошки и какие-то другие позы. Чувствую, что у меня начинает получаться. Разминка окончена, и я занимаю местечко на коврике у стены. Санди возвращается к своим обязанностям, и теперь я среди ее учеников.

Через несколько минут я уже весь мокрый от пота и еле удерживаюсь, чтобы не рухнуть. Слава богу, я в задних рядах, и никто не видит, какой я шарлатан.

Тренировка окончена, и я опять выхожу вперед и смущенно начинаю приносить извинения.

«Я не умею преподавать йогу. Я занимался йогой два раза в жизни. Теперь три. Простите меня, пожалуйста», – говорю я с искренним раскаяньем.

В ответ я слышу недоверчивые возгласы. «Но вы были неподражаемы!» – кричит кто-то. Они безоговорочно поверили. Кто-то даже подходит и спрашивает, где именно находится мой ретрит-центр йоги, потому что они хотят туда прийти, если окажутся в Уэльсе. Никто не высказывает никаких обид за мой обман. Все они по-прежнему такие же милые и излучают тепло, участие и всепрощение.

А что касается йоги, то могу сказать следующее.

Не припомню, чтобы Майк когда-нибудь в жизни занимался йогой. Это задание не было придумано с целью вдохновить меня на духовный рост. Нет, Майку просто захотелось надо мной поиздеваться. Но я его сделал. И может быть, еще открою когда-нибудь ретрит-центр йоги в Уэльсе.

Болван психованный

В детстве мы с Майком при каждом удобном случае бежали играть в лес около Халкина. Позже там же мы впервые опробовали пейнтбол на площадке, которая открылась. Цель игры в том, чтобы пробраться по лесу к флагу другой команды, схватить его и перенести на базу своей команды, и чтобы тебя при этом не подстрелили. Мы с Майком были в разных командах, что подпитывало нашу обычную конкуренцию. Я был уверен, что у меня неподражаемый природный талант к «армейским» играм, так что решил рассматривать эту игру, как серьезную тренировку. Вообразил, что у нас настоящие ружья с пулями, а не с дурацкими шариками с яркой краской, а сам я – крутой ниндзя и меня никто никогда не подстрелит.

Когда началась игра, все стали опасливо пробираться среди деревьев в разных направлениях. Поскольку я внушил себе, что пули настоящие, то и действовал крайне осторожно. Предугадать, в какую сторону двинется враг, было невозможно, честно говоря, я этого не знал и про себя самого. Не помню, чтобы там был какой-то общий план действий, так что я стал героем-одиночкой. Если будет надо, выиграю игру сам, решил я.

Я прошел вверх по склону пересохшего ручья к тому месту, где должен был быть флаг противника. У ручья были крутые берега, футов в десять высотой, на которых росли деревья. Идеальное прикрытие. Никто меня даже не увидит.

Я лег на живот и пополз по склону. Не спеша. Главное – скрытность. Никто не должен меня увидеть, а также услышать, как я ползу. Я продвигался дюйм за дюймом, как человек действия, о победе которого все будут говорить днями, если не неделями.

Пух!

Что это? Я увидел рядом с собой грязную лужицу и удивился, что могло ее вызвать. Я что, угодил в западню? Если и так, никакого успеха противнику это не принесло. В лесу было тихо. Меня не задело. Можно было двигаться дальше.

Следующий «пух!» ударил мне прямо по затылку. И это было больно. Очень больно! Внезапно боль пронзила меня всего. Меня подстрелили. Как такое вообще возможно?

Пока я терпел это позорное поражение, Майк наслаждался игрой. Он начал с того, что покинул свою базу и прочесал лес по периметру площадки. Он оказался на вершине крутого берега, посмотрел вниз и увидел какого-то клоуна, увлеченно ползущего по руслу ручья. На всеобщем обозрении. С таким видом, будто хорошо спрятался. Ну что же, он сам напросился!

Майк поднял ружье и небрежным жестом охотника направил вниз на свою утку. Он держал оружие по-гангстерски, одной рукой, с уверенностью, что предстоящая расправа не потребует особой меткости. Первый выстрел промазал. Всего один. Краска плюхнулась в грязь рядом с героем, который (что очень странно) даже не попытался уклониться от следующего выстрела; а просто замер и уставился на пятно рядом с собой, продолжая открыто лежать на том же месте. Поэтому Майк выстрелил еще раз, и пейнтбольный мяч ударил бедняге прямо в голову и разлетелся разноцветными брызгами. Выглядело все так, будто это его мозги разлетелись по лесу.

«Это был я», – с горечью признался я Майку, когда он закончил живописать свои подвиги. Конечно, он застонал от смеха и смеялся над этим много лет. Вот и все. А я с тех пор со здоровой осторожностью отношусь к пейнтбольным шарикам, они на удивление больно бьют. Следующие несколько раз, когда я играл в эту игру, я, вне зависимости от погоды, наряжался, как капуста, и напоминал мистера Мишлена. Потел, как корова на бойне, но все равно надевал шляпу с защитным клапаном сзади. Естественно, это не защищало от пуль, но помогало сделать удар не таким болезненным. В общем, после боевого крещения краской я решил, что не создан для пейнтбола.

А Майк, наоборот, подсел на пейнтбол.

Эта игра стала одним из его главных увлечений. Он стал полупрофессионалом со своей командой «Психованные Болваны», в которую также входили Али и Ловкач, о которых я упоминал ранее. И, кстати, это уже совсем другая игра. Дикая. Они носят непрочные жилеты; нет ни защитной одежды, ни дополнительной защиты, никаких признаков мистера Мишлена. Иначе пейнтбольные мячи отскакивали бы в сторону, а это засчитают за мошенничество. И оружие у них находится в другой лиге, чем у тех, кто играет для развлечения; такое, которое стреляет с большей силой и быстрее. Спусковые крючки настолько легкие, что могут за один раз выпустить целую очередь пейнтбольных мячей, каждый из которых обладает достаточной силой, чтобы действительно причинить боль. Они могут сильно ударить, иногда даже ранить. Но конкурентоспособным пейнтболистам все равно. Они привыкли к такому.

В полупрофессиональной игре две команды сходятся на прямоугольном игровом поле, усеянном надувными препятствиями, которые обеспечивают необходимое прикрытие. В начале игры довольно стандартная тактика заключается в том, что члены команд обстреливают друг друга залпом мячей по диагонали из угловых укрытий. Они эффективно ведут прикрывающий огонь, и любой, кто окажется на «линии огня», то есть потока краски, скорее всего, будет поражен двадцать раз подряд. Обычная тактика Майка заключалась в том, чтобы атаковать, продвигаться под прикрывающим огнем, оставаясь в безопасности, и занять позицию поближе к противнику для нападения. Майк и его команда тренировались в Рексеме[33] и впоследствии становились победителями многих соревнований.

Однажды они уговорили меня присоединиться к ночной игре, в которой Майку и его команде предстояло сразиться примерно с тридцатью любителями, включая меня. Правила были просты. Если в одного из нас стреляли, он вылетал. Но мы могли стрелять в горстку полупрофессионалов столько раз, сколько хотели. Независимо от их подготовки, наверняка тридцать из нас могли бы нанести один или два удара. Мы оказались рядом с кладбищем – просто идеальное местечко для засады на Майка и его соратников. Некоторые из нас присели на корточки, прячась за надгробиями или припаркованными там автомобилями. Мы намеривались облить их таким количеством краски, чтобы им ничего другого не оставалось, кроме как спасаться бегством. Победа должна была быть за нами.

Как вы понимаете, ничего подобного не произошло. Из темноты на нас неторопливо вышел маленький отряд Майка. Они болтали, смеялись, небрежно махали фонариками, ничто на свете не могло вызвать у них и тени беспокойства. И шли они прямо в расставленную нами ловушку. Пока мы все с позорным отсутствием меткости разряжали свое оружие, Майк и его приятели просто стояли и безжалостно вышибали нас одного за другим. Двух минут не прошло, как они застрелили нас всех.

Еще был случай, когда Стори с присущей юности самоуверенностью решил, что опыта компьютерных шутеров вроде Call of Duty будет достаточно для побед в пейнтболе. Ему захотелось попробовать свои силы против Майка.

Он был уверен, что Майку пойдет на пользу, если его наконец поставят на место. Я занял нейтральную позицию и приготовился наблюдать, не желая попасть под шквал ядовитых насмешек Майка. Как только началась игра, Стори пришлось спрятаться в укрытие. Воздух разрывала бесконечная череда пейнтбольных выстрелов. Стори почти сразу был зажат в угол, и ему ничего не оставалось, кроме как слушать этот устрашающий шквал. Каждый раз стоило ему только подумать о том, чтобы шевельнуться, шарик с краской тут же бил по надувной стене его укрытия. А когда он на секунду высунул из укрытия дуло своего ружья, в него прилетело штук десять шариков. Потом появился Майк и направил дуло своего ружья прямо на Стори. Он пощадил его и не стал причинять боль выстрелом, но вопрос о возможном превосходстве над Майком в этой игре был закрыт.

Для меня стало большим напряжением наблюдать за этим официальным поединком. Все равно что стоять на обочине зоны боевых действий – шумно, агрессивно и быстро. «Психованные Болваны» это умели. Майк это умел. Будь он все еще здесь сейчас, уверен, что он бы осуществил свое стремление и стал профессионалом. Я понятия не имел, что на пейнтболе действительно можно зарабатывать деньги, тогда он не был таким известным видом спорта в нашей стране. Он более развит в Америке, там и деньги с телевизионных трансляций, и спонсорство, и всяческая поддержка, но сейчас этот вид спорта начинает распространяться и у нас. И Майк был бы в самом авангарде этого процесса.

Горный велосипед Майка до сих пор стоит у меня в гараже. Просто пылится там. Мои колени никуда не годятся, так что я на нем не катаюсь. Велосипед у него тоже был серьезный, с передним и задним тормозом и разными не заводскими штуковинами. Велосипедный спорт был еще одной страстью Майка. Ему нравился экстремальный характер опасных спусков по хребтам между крутыми склонами, и он не пропускал ни одного резкого подъема и спуска. Причем на безумной скорости. Несколько раз он пытался затащить меня покататься с ним, но у меня кишка тонка для такого.

Он обожал сноубординг. А если поблизости не оказывалось снежного склона, то вейкбординг. Еще он купил каяк. Все, чего он хотел, – быть наедине с природой и получать адреналин от экстремальных видов спорта. Когда он перебрался в новый дом вдали от цивилизации, он еще купил безрассудно мощный мотоцикл. Помню, Али рассказывал мне, как Майк впервые опробовал это приобретение. Али наблюдал, как он пытается не потерять управление, несясь по полю на этом ревущем звере, как ковбой на быке.

В этом и состояло основное различие между нами. Моя страсть – держать все под контролем. Я люблю, чтобы все шло как надо. Люблю оставаться в безопасности. Я не наслаждаюсь чувством страха. У меня нет тяги ко всем этим безумствам. Но Майк… Майк по-другому реагировал на страх (если вообще был способен его испытывать). Мой страх – как подтекающий кран, вода капает при любом намеке на опасность. Не знаю, был ли у Майка вообще этот кран. Я не думаю, что Майк был моей противоположностью и наслаждался потерей контроля. Нет, я думаю, он наслаждался тем, чтобы удержать контроль в последнюю секунду. Он просто укрощал зверя, добивался контроля над неконтролируемым. Это было его видом искусства.

Толстый и приземистый

Что ни говори, а без банджи-джампинга и список предсмертных желаний не список, и Новая Зеландия не Новая Зеландия. И правда, что может быть естественней, чем кинуться с огромной высоты головой вниз с одной только резинкой, привязанной к ногам? Я жду около подвесного моста в ущелье Каварау на месте первого в мире коммерческого банджи. Его открыл в конце восьмидесятых экстремальщик Эй Джей Хаккет[34]. Своим сегодняшним кошмаром я обязан лично ему. Он сделал все это возможным.

Именно Хаккет превратил банджи-джампинг в популярное коммерческое развлечение, но сам этот вид спорта изобрел не он. В 1979-м парочка безумных студентов, членов «Клуба опасных видов спорта» Оксфордского университета, сверглась с Клифтонского подвесного моста в Бристоле. Здесь это слово пишется как bungee, а не bungy, но суть от этого не меняется. Bungee в переводе с диалекта Уэст-Кантри означает что-то толстое и приземистое и произносится примерно так же. В общем, эти бесстрашные пионеры банджи-джампинга выжили, но сразу же после безумного прыжка были арестованы. Как выяснилось, они вдохновлялись традицией тихоокеанского острова Пентекост республики Вануату.

Легенда острова Пентекост гласит, что одна женщина в попытке сбежать от мужа сбросилась с баньянового дерева, привязав к лодыжкам виноградные лозы. Муж последовал за ней (по всей видимости, не догадавшись так же обзавестись страховочным тросом из каких-нибудь природных материалов) и разбился насмерть.

Из этого мифа родилась традиция, называемая «наземный дайвинг». Сначала мужчины долго и кропотливо строят деревянные башни, а потом привязывают к себе виноградные лозы и сбрасываются в пропасть, чтобы не быть обманутыми своими женами. Предполагается, что этот ритуал благотворно сказывается на грядущем урожае батата и (как говорят) на здоровье и силе прыгающих. Больше всего это напоминает безжалостный мачизм. Для мальчиков ритуал является своего рода обрядом посвящения после обрезания. Тот, чей прыжок окончен благополучно, снимает ткань, прикрывающую интимные места, и демонстрирует старейшинам, что, без сомнений, стал мужчиной.

Самое существенное различие между наземным дайвингом и банджи-джампингом заключается в том, что наземные дайверы по-настоящему ударяются о землю. Перед ударом они пригибают головы и бьются о землю плечами, полагаясь исключительно на виноградную лозу. Ее длина должна быть тщательно выверена, иначе прыгун сломает шею. Слава богу, хоть этого меня делать не заставили! Мужской части моего организма ничто прямо не угрожает, а веревка рассчитана таким образом, чтобы я не ударился о землю, – утешая себя этим, я забираюсь в микроавтобус. Потому что нет, именно этого я делать не собираюсь. Я не на уроке истории. Может, это был и первый, но далеко не лучший опыт банджи-джампинга. Мы покидаем ущелье Каварау с его исторической банджи-платформой и отправляемся в горы.

На платформу банджи-джампинга в каньоне Невис (здесь должна звучать драматическая музыка).

Майку ни разу не довелось попробовать себя в банджи-джампинге, но, будь у него возможность самому выполнить желания из своего списка, он не упустил бы ни одного моста, платформы и утеса в Новой Зеландии, откуда доступен прыжок. Один раз я здесь уже это сделал. В середине приятной, безопасной прогулки взад-вперед по огромному Оклендскому мосту я остановился, чтобы неожиданно для себя с него спрыгнуть. Как ни странно, я мало испугался. Я нервничал, у меня немного пересохло во рту, но я глупо хорохорился.

Я спросил: «Можно просто разбежаться и прыгнуть?»

«Конечно, приятель. Как угодно».

Эти новозеландцы такие покладистые.

Окружающие меня массивные стальные балки придавали чувство уверенности – я стоял на прочной металлической платформе посреди моста. Что находится подо мной, я толком рассмотреть не мог, но знал, что это вода. Я видел простирающийся передо мной залив. Где-то там, внизу, на катамаране Роба Хэмилла, Дрю наводил на меня камеру. Когда пора было прыгать, я пробежал, сколько смог, и кинулся вниз спиной вперед.

Да, я недооценил, как это страшно! Я понятия не имел, насколько мы высоко. Нырнув в свободном падении к влажной синеве залива, я мельком увидел парусник Роба. Я побывал на самом верху его мачты на обратном пути от Коромандела и представлял, какая она головокружительно высокая. Теперь парусник казался игрушечной лодочкой далеко внизу. Я вскрикнул. Сердце подскочило в груди и чуть не выпрыгнуло из открытого в крике рта. Я ошибся. Это было очень страшно.

Я выжил. Теперь я здесь, в Южных Альпах, недалеко от Куинстауна, на грунтовой трассе, поднимающейся к самому высокому трамплину в Новой Зеландии, третьему по высоте в мире (он в три с половиной раза выше Оклендского моста). И у меня совершенно нет настроения хорохориться. Вам всегда скажут, что никто еще не умирал, занимаясь банджи-джампингом. (Для начала, это неправда). И, конечно, что никто не умирал на этой площадке, иначе ее уже закрыли бы. Но кто-то ведь погибает первым. Погрузимся ненадолго в пугающее исследование…

Предположим, что веревка и страховочный трос не подвели (в противном случае, вы сразу покойник), – это не отменяет огромного количества травм, которые вы можете получить. Эластичный трос дергает вас наверх, от чего повышается давление в верхней части тела (это еще называется «хлыстовая травма»). В результате может произойти кровоизлияние в глаз и, как долгосрочные последствия, ухудшение зрения. Одного человека парализовало после перелома шеи вследствие хлыстовой травмы. А если вы по какой-то нелепой случайности запутаетесь в тросе – такое тоже случилось как-то с одним неудачником, – вы можете повредить сонную артерию, и дело кончится инсультом. И учтите – все эти травмы произошли в свое время со здоровыми людьми в возрасте от двадцати до сорока лет. Мне почти пятьдесят. И я правильно сделал, что не стал все это гуглить до прыжка. Кроме того, было доказано, что банджи-джампинг повышает уровень стресса и понижает иммунитет. Так зачем я это делаю? Зачем люди вообще это делают?

Все это не отменяет того, что представительница компании «Эй Джей Хаккет», которая сейчас ведет наш микроавтобус, просто великолепна. Но я все равно дрожу от страха. Поднимая за собой облако пыли, мы взбираемся по одноколейной грунтовой дороге, которая находится в опасной близости к одной из достопримечательностей (и, между прочим, никак не огорожена). «Достопримечательность» – так называют здесь горные хребты, и понятно почему. Зубчатые альпийские вершины вздымаются вокруг нас, вызывая в воображении образы, ну-у-у… У меня это образы фильмов «Властелин колец», если честно. И просто, чтобы было ясно, почему я здесь, – если я, ведомый прекрасной, но безумной новозеландкой каким-то образом переживу это небезопасное путешествие на микроавтобусе, я буду вознагражден возможностью сброситься лицом вперед в одну из этих жутких пропастей. Спасибо, «Эй Джей Хаккет». И спасибо, Майк.

Трасса делает петлю вверх и выходит на плато среди вершин. Здесь есть большое здание и настоящая асфальтированная стоянка. Все совсем не так примитивно устроено, как можно было бы подумать. Внутри так вообще цивилизация! Магазинчик, кафе и широкая стойка регистрации, где меня взвешивают и оформляют. Потом я опять выхожу на улицу и получаю обычные для экстремальных видов спорта атрибуты. Еще Майк обговорил, что я должен быть в розовой пачке и держать в руках блестящую палочку. Да ради бога – это меньшее, о чем я буду волноваться в такой ситуации. Я еще не видел, как отсюда прыгают, но знаю статистику и выказываю необходимый уровень уважения (страха). После меня подъезжает полный автобус туристов (вот уж не хотел бы я делать это в туристической группе), и начинаются предсказуемые мужские комментарии по поводу моей розовой пачки. Мне не до смущения, каждая клеточка моего мозга вопит от ужаса в ожидании предстоящего.

Меня выводят с другой стороны здания, и я впервые вижу прыжок. С вершины этого плато выступает удобная смотровая площадка. Вдалеке, на полпути между этой горой и другой, двумя вершинами, разделенными впадиной с крутыми склонами, на тросах подвешена небольшая закрытая платформа. Тросы толстые, как кажется (к счастью), толщиной с мою руку.

«Как мы туда попадем?» – спрашиваю я, хотя не хочу услышать ответ. Меня подводят к проволочному… ведру (не могу найти лучшего слова). Это, должно быть, самая маленькая в мире кабинка фуникулера, такое ситечко размером с гроб, подвешенное к канату, который тянется к платформе. Меня пристегивают надежным карабином, и мы, раскачиваясь из стороны в сторону, начинаем наш путь в никуда. Я смотрю вниз, скала отступает, и мне открывается вид на впадину с высоты птичьего полета. Все выглядит ненастоящим. В моей голове крутятся всевозможные сценарии вероятной гибели. Так много факторов могут сыграть свою роль. Платформа рухнет, эта проволочная корзинка рухнет, любой из этих тросов решит вдруг лопнуть. И где мы окажемся? Насколько часто они проверяют износ всех этих канатов? Это я еще не начал паниковать насчет самого прыжка. Я цепляюсь за боковую часть этого сита, просто чтобы унять дрожь в руках.

Когда мы оказываемся на платформе, я вылезаю через маленькую дверь с таким видом, будто строение, на котором я оказался, чем-то безопаснее. На меня цепляют еще больше страховочного оборудования и спрашивают:

– Ты когда-нибудь уже занимался банджи раньше, приятель?

– Ага, – я с трудом говорю, так у меня пересохло во рту. – Я прыгал с Оклендского моста.

– Это ничто, – следует ответ. – Здесь даже вторичный рывок будет выше.

– Ясно.

Меня сажают на стул в опасной близости от края платформы и пристегивают ремнями. Стул толчком наклоняется, наполняя мою голову видениями того, как меня опрокидывают в пропасть, прежде чем успеют должным образом закрепить. Платформа скрипит на ветру, и этот скрежещущий металлический звук напоминает мне о закрывающихся дверях тюремной камеры или о каком-нибудь зловещем звуковом оформлении в фильме-катастрофе, которое предвещает разрыв металлических балок и тросов, ужасное метафорическое тиканье часов, обратный отсчет до трагедии. Я даже не пытаюсь скрыть страх. Как это можно сделать? Не думаю, что смог бы, даже если бы Майк был здесь. Представляю, как он сейчас наблюдал бы за мной и хихикал.

Мне показывают большие пальцы после того, как ремни на моих ногах и трос для прыжка прикреплены, и я пытаюсь встать. Ноги дрожат, как желе. Цепляясь за все что можно, я шаркающими шагами приближаюсь к пропасти. Сильные пальцы сжимают ремни сзади, и я вижу в своей руке блестящую розовую волшебную палочку феи. Я совершенно забыл, что держу ее! Я знаю, что трос как-то прикреплен к моим ногам, но сам его не чувствую. У меня вообще нет ощущения, что я к чему-то привязан. Для меня все выглядит так, будто я просто должен сброситься вниз навстречу неминуемой гибели.

– Окей, приятель, я начну обратный отсчет. На счет «три», хорошо?

Я трясу головой, стараясь не смотреть вниз и выворачивая шею назад.

– Нет, нет, не надо отсчета, пожалуйста! – говорю заикаясь. – Я сам прыгну.

– Хорошо, конечно. Когда будешь готов.

Там, наверно, другие уже ждут своей очереди. Не думаю, что «когда будешь готов» означает, что можно тянуть полчаса. Они хотят, чтоб я просто взял и сделал это. Время – деньги. С другой стороны, не думаю, что к такому можно приготовиться. Надо просто сделать это. Потому что Майк так сказал.

Я смотрю вниз.

Зачем?

То, что, по моим представлениям, находится ближе всего – огромная широкая река, прорезающая дно долины, – для меня всего лишь волосок, сверкающая тонкая нить паутины, бледно-голубая вена, прокладывающая свой каменистый влажный путь между горами. Я дергаюсь вперед, затем останавливаюсь. Я не могу этого сделать. Секундное колебание. Сердце кричит на меня, как свистящий поезд, который вот-вот сойдет с рельсов. Я опять выворачиваю шею и истерически обращаюсь ко всем, кто может меня слышать.

«Не делайте так! – предупреждаю я их с невесть откуда взявшимся альтруизмом. – Не надо начинать, а потом колебаться. Так только хуже. Просто идите». Решительный шаг.

Для Майка.

Прыгаю.

Площадка Невис щедро предоставляет вам восемь с половиной секунд свободного падения, прежде чем сработает эластичный трос. Первые пару секунд я кричу непристойности. Потом меня оглушает бьющий в уши ветер. В свободном падении на достаточно большой высоте вы не чувствуете скорости. Земля устремляется вам навстречу только в последнюю жуткую секунду. И как раз в тот момент, когда я чувствую, что вот-вот нырну прямо в эту огромную пенящуюся реку, в прикрепленном к моим ногам шнуре появляется сопротивление, и я по дугообразной траектории поднимаюсь обратно в воздух.

А потом несколько секунд опять падаю. И вверх. Вниз. Вверх. Вниз. Какая-то часть моего мозга вспоминает, что мне велели потянуть за спусковой трос, чтобы в конце не болтаться привязанным за ноги. Я инстинктивно делаю это и после волнительного момента, когда мои ноги высвобождаются, понимаю, что сижу выпрямившись и изо всех сил цепляюсь за веревку.

Улыбаясь и смеясь я целую татуировку на руке. Я сделал это. И все еще жив.

И нет, я никогда в жизни больше не хочу это повторять.

Бессмертная птичка

Майк слабел. Ему понадобилось инвалидное кресло, и он не мог сесть в него или встать из него без помощи. Помощь была нужна и чтобы лечь в постель, и чтобы встать с постели. У него еще хватало силы не висеть мертвым грузом, когда мы его поднимали, и он еще мог взять чашку и поднести ко рту, чтобы попить. Он еще ел твердую пищу, хотя жевать стал медленней и мог глотать только маленькие кусочки, так что долго пережевывал, боясь подавиться.

Он жил в доме Лауры, номер 34. Там ему установили специальную кровать. У нее были отдельные элементы управления для каждой стороны, можно было поднимать и опускать изголовье и нижнюю часть. Еще была функция массажа, которой Майк пользовался по утрам, чтобы стимулировать кровоток. Но у него все равно были проблемы со сном. Ему было больно. В отличие от меня, Майк не признавал болеутоляющие. Я при малейших признаках головной боли, даже покалывании в глазах приму пару таблеток «Парацетамола».

Майк в таких случаях говорил: «Ты что делаешь? Просто выпей воды». Но я сторонник простых решений. Выпил пару таблеток – и ты как новенький.

Майка, что естественно, беспокоило ухудшение его состояния, и нам понадобился врач. Отвезти его куда-то было сложным делом. Мы использовали приспособление, называемое «почечная доска», тонкую, но прочную доску формы вышеупомянутого внутреннего органа, которую мы могли подложить под него и, используя рукав из ткани, прикрепленный к этой доске, безопасно перенести Майка, соблюдая всяческую осторожность, с одной поверхности на другую. Но теперь даже это стало слишком сложно.

Лечащий врач зашел его навестить и тут же прописал успокоительное; по его словам, чтобы снять напряжение. Майк, как и следовало ожидать, с недоверием отнесся к лекарствам, и сразу принимать их не стал. Но через несколько дней, когда тревога совсем его измучила, он согласился.

Почти сразу таблетки возымели эффект, обратный ожидаемому. Тревожность Майка усилилась, сердце стало бешено колотиться. Впечатление было такое, будто его накачали адреналином. Я гадал, может ли быть, что его организм настолько непривычен к неестественному вмешательству и химическим препаратам, что они вызывают у него такие побочные эффекты. Дошло до того, что он почти разучился дышать. Он лежал на кровати, и ему было настолько трудно дышать, что приходилось концентрироваться на дыхании, как будто он уже не мог делать это рефлекторно. Ложиться становилось слишком болезненно. Любое покрывало на груди, даже тончайшая простыня, добавляло чувство давления. Он просыпался в панике, и ему с трудом удавалось перевести дыхание. Вместо кровати он стал спать в кресле с откидной спинкой.

Мы опять вызвали врача. Узнав о неблагоприятной реакции Майка на прописанное им лекарство, он просто увеличил дозу. Он дал Майку более сильное лекарство и посоветовал вместе с ним продолжать принимать предыдущее. Майк, который к тому времени уже долгий период не мог спать по ночам, сделал, как велел врач, надеясь хоть немного отдохнуть. Но стало еще хуже.

Майк перешел на беспорядочный режим сна. Он то погружался в беспокойный сон, то вновь выныривал из него, его мучили яркие кошмары. Он перестал есть обычную пищу, и было заметно, какие неудобства ему это доставляет. Как бы сильно ни хотел он проспать добрых восемь часов подряд, ему удавалось подремать не больше часа, а следующие пять часов он проводил в полудреме.

Однажды вечером я проводил викторину в баре в Молде, когда мне позвонила Лаура. Голос у нее был испуганный. С Майком плохо. Я немедленно все бросил и помчался к дому номер 34. Майк сидел в кресле и, казалось, не спал и не бодрствовал. Казалось, у него был бред – он говорил без слов, бормотал и стонал. На минуту засыпал, снова просыпался, с трудом переводя дыхание. Я всю ночь просидел с ним, боясь за него, не зная, что делать.

Когда настало утро, мы позвонили в хоспис в Рексеме. К тому времени мы с ними были на связи уже несколько дней. Майк еще раньше предполагал, что может настать момент, когда Лауре понадобится перерыв, а в этом хосписе были все условия. Там был врач, который разбирался в болезни моторных нейронов лучше, чем лечащий врач Майка и врачи больницы. Я рассказал ему о прописанных Майку лекарствах. Он пришел в ужас и сказал, чтобы Майк немедленно перестал их принимать. Но вред уже был нанесен. В то утро я описал по телефону симптомы Майка. Тот врач сказал, что это дыхательная недостаточность. Он получает недостаточно кислорода и не выводит токсины. Лекарства сделали только хуже. Ему нужно в больницу. Срочно.

Мы натянули на Майка спортивные штаны и джемпер, пока ждали скорую, которая приехала через полчаса. Майк был почти без сознания, когда его грузили в машину. Когда он просыпался, то широко открывал рот, отчаянно пытаясь заглотить больше воздуха. И ему было страшно. Нам всем было страшно. Врачи скорой сразу подключили ему кислород, и все мы рванули в больницу Рексема. Врач из хосписа также заведовал операционным отделением в этой больнице, он встретил нас в отделении скорой помощи. Майка надо было срочно подключить к аппарату для дыхания.

Прошло несколько мучительных часов. Мы с Лаурой сидели в палате у кровати Майка и беспомощно наблюдали, как он борется за жизнь. Он лежал на кровати, свесив голову набок. Он медленно моргал полуприкрытыми глазами с тяжелыми веками, как будто успокоенный. Привезли аппарат, это оказалась маска, которая закрывала Майку нос и давала дополнительный приток воздуха, когда он вдыхал, а потом помогала его выдоху выводить токсины. Через десять минут Майк уже был почти в нормальном состоянии. Потрясающая, невероятная перемена. Он был очень измучен, но опять мог дышать.

Все это заняло большую часть дня, так что Майку надо было остаться на ночь. Я сел на стуле около его кровати, тщетно надеясь, что он сможет поспать. Палата, однако, располагала к чему угодно, только не к отдыху. Ужасный белый свет оставался включенным до трех часов ночи, и почти не было минуты, когда никто не кашлял, не стонал или не звал сестру. В какой-то момент показалось, что все наконец затихли, но тут появились медсестры с большой тележкой лекарств и нарушили короткий покой. Майку надо было поспать. Ему был необходим отдых. А здесь отдохнуть было невозможно. Он опять стал впадать в состояние летаргии и задыхаться. У него начался рецидив.

Мне удалось связаться с врачом из хосписа и объяснить, что Майк не может восстановиться в переполненной палате.

Он предложил место в хосписе, и не прошло и часа, как Майка снова загрузили в скорую и повезли туда. Но ему становилось хуже. Опять. Там был еще один доктор, который много знал об аппаратах для дыхания. Он пришел посмотреть на Майка и быстро сообщил нам, что маски недостаточно. Носовые полости Майка разрушаются. Хрящ настолько ослаб, что не может держать носовые проходы открытыми. Типичный симптом болезни моторных нейронов. Из-за того, что носовые проходы закрыты, маска не может выполнять свою функцию как надо. Нужна маска на все лицо, которая будет закрывать также и рот. Но у них на месте сейчас нет подходящей.

Снова мы столкнулись с ожиданием, которое может закончиться фатально, и снова медицинского оборудования. Я чувствовал, как во мне поднимается волна паники. Я смотрел, как задыхается Майк, и не мог ничего сделать. Ему становилось хуже с каждой минутой. Я стал гуглить и искать, где можно раздобыть маску, закрывающую лицо полностью, как было нужно. Мне удалось найти одну в паре часов езды. Я уже собирался выбежать из хосписа, сесть в машину и рвануть, когда появилась доктор с так необходимым Майку оборудованием. Оказывается, она все это время занималась тем же, что и я, отчаянно обзванивая всех в поисках маски.

Она сняла неправильную маску, надела новую, и почти сразу Майк пришел в сознание. Ему медленно становилось лучше. Процесс восстановления был не таким быстрым, как в первый раз. Прошло несколько часов, прежде чем он оправился, но он все еще оставался очень слабым. Вся эта история выбила его из колеи. Через несколько дней он полностью пришел в себя, но слабость осталась.

Пострадали все части его организма. Руки очень ослабли. Стало труднее глотать. Есть было трудно по нескольким причинам. Майк стал очень полагаться на маску и радовался быстрому облегчению, которое она приносила, когда он снова надевал ее после того, как поест. Его стала пугать твердая пища, потому что он мог задохнуться. Сил не хватило бы, даже чтобы как следует откашляться. Он не мог прочистить горло. Пытался и издавал тонкий, дребезжащий звук, который преследует меня до сих пор.

У нас появился аппарат для облегчения кашля. Это отдельный аппарат, и действие у него агрессивнее, чем у аппарата для дыхания. Его прикрепляют, больной набирает сколько может воздуха, и на его выдохе надо нажать на кнопку. Аппарат сильно высасывает воздух из легких, в идеале устраняя любые закупорки дыхательных путей. С этим аппаратом возникло несколько проблем. Во-первых, его нужно использовать очень умеренно. Каждое его использование ослабляет легкие. Это шло вразрез с нашей философией – продлить жизнь Майка насколько возможно. Во-вторых, я боялся, что раз это помогает (как предполагалось) от удушья, значит, он может высосать и то небольшое количество воздуха, которое осталось в легких Майка, не устранив закупорку. Мне стало очень страшно кормить Майка. Я наблюдал за ним краем глаза, с ужасом осознавая, что любой кусочек пищи, которую я ему даю, может оказаться фатальным. Я ненавидел этот аппарат и то, через что Майку приходилось с ним проходить. Мы с Лаурой оба опробовали его на себе, чтобы понять, как он работает. Это просто ужас. То, как он полностью опустошает легкие, трудно вынести даже человеку, организм которого функционирует нормально.

Некоторое время Майк еще мог есть более мягкую пищу – яйца всмятку, пасту, хлеб, размоченный в каком-нибудь соусе. Персонал в хосписе был просто замечательный, а вот еда оставляла желать лучшего. Особенно если учесть, что Майк привык к здоровой пище. Он не выносил соль и сахар и привык есть все натуральное. Даже соленый вкус соуса к пасте вызывал у него раздражение в горле. Тогда я стал варить для него супы, которые разогревал там, на кухне.

Все мы исходили из того, что Майк пробудет в хосписе, только пока не окрепнет достаточно, чтобы вернуться домой. Мы по очереди дежурили у него. Все мы научились справляться с аппаратом для дыхания и подъемником. Клэр показала, как делать ему массаж, который может помочь. Мы ни на секунду не допускали мысли, что он может так и не набраться достаточно сил, чтобы выписаться из хосписа домой. Примерно через шесть недель я выступал на съезде в Кардиффе – это был шанс немного подзаработать, отвечая на вопросы и подписывая фотографии, и я не мог его упустить. Я был там, когда мне позвонила Лаура. Обезумевшая от горя.

Ее по телефону вызвали в офис хосписа, и кто-то (даже не врач, просто административное лицо) буднично сказал ей, что Майк умирает. Он доживает последние дни, и они оказывают паллиативную помощь, стараясь, насколько возможно, облегчить его уход. Они ни одной минуты не предполагали, что Майк сможет выйти из хосписа. Лаура поверить не могла, что ей так просто это сообщают, даже не в присутствии меня, папы или Мэнди. Я попросил, чтобы она записала меня на прием, и спешно выехал из Кардиффа.

Я примчался туда, готовый порвать всех на кусочки, и твердо заявил, что не только их понимание состояния Майка абсолютно ошибочно, но и форма, в которой они высказали свое мнение Лауре, неприемлема. Наш всегда участливый и прекрасный врач принес извинения за то, в какой форме эта информация была преподнесена, а потом перешел к своему профессиональному мнению. При нем через хоспис прошли несколько человек с болезнью моторных нейронов, он знает, как протекает эта болезнь, и имеет представление о ее симптомах. По его мнению, у Майка острая дыхательная недостаточность, и ему осталось жить около месяца.

Я не мог поверить в то, что слышу.

«Пошли вы…! Мы докажем, что это не так».

Не помню теперь, правда ли я его выматерил, но, произнес я это или нет, это было именно то, что я тогда чувствовал.

Месяц!

В небо (опять)

У меня спрашивают имя.

– Ройд, – отвечаю я. – Как Рой, но с «дэ».

Меня опять взвешивают. Это уже обычный ритуал. Как только я собираюсь предпринять что-то хоть отдаленно опасное и покинуть эту грешную землю, меня тут же взвешивают, чтоб убедиться, что оборудование, призванное уберечь меня от смерти, справится со своей задачей.

– Вы с ним? – спрашивают у Дрю. Он наконец набрался сил и присоединился ко мне для этого задания. – Как вас зовут?

– Дрю, – отвечает он, ухмыляясь. – Как Рью, но с «дэ».

Дрю взвешивают следующим, и он, конечно, весит больше, чем я, так что я могу утешаться мыслью, что раз это достаточно безопасно даже для него, со мной все точно будет в полном порядке. Мы опять поднимаемся в горы. На этот раз нам предстоит полетать на параплане. С самой высокой платной стартовой площадки Новой Зеландии. За это путешествие я не впервые поднимаюсь в воздух. По дороге в Куинстаун мне пришлось летать на винтажном биплане «Тайгер Мот» над озером Уанака, а на Южном острове я трижды поднимался в небо на вертолете.

* * *

После того, как мы пересекли горы по дороге из Кайкуры, мы отправились во Франц-Иосиф, причудливый городок на западе Южного острова. В этом городке с населением в несколько сотен человек вы не найдете почти ничего, кроме нескольких кафе, пары магазинчиков и переполненной вертолетной площадки. Но здесь есть своя достопримечательность – ледник.

В отличие от многих других ледников, ледник Франца-Иосифа легкодоступен. Он спускается с гор на высоте менее тысячи футов над уровнем моря. Легенда маори гласит, что ледник возник из слез девушки Хине Хукатэрэ, после того как ее возлюбленный погиб под лавиной. Несмотря на риск разделить его судьбу и опасность ходьбы по льду, мы погрузились в вертолет и полетели вдоль долины к плоской ледяной платформе, сформировавшейся на леднике. От полета дух захватывало, и со льдины открывался не менее впечатляющий вид. Гребни и расщелины огромной грязно-белой равнины скрыли от нашего взгляда другие группы туристов, которых мы видели сверху, пока летели, и наш гид старательно поддерживал иллюзию, что мы здесь одни. Впрочем, вероятность случайно столкнуться с другой группой там крайне мала. Длина ледника составляет около семи миль, и еще на несколько миль он тянется в ширину.

С массивными скобами и с шипами на ботинках мы медленно двинулись по льду. Идти с шипами было непривычно. Ландшафт здесь постоянно меняется, так что нас предупредили следовать прямо за гидом. Погода была ясная, солнечная и на удивление теплая. После того как мы залезли в ледяной туннель, меня спросили, не хочу ли я попробовать залезть на льдину. Я ухватился за эту возможность двумя руками (выражаясь фигурально). После того как на меня надели ремни и крепления, я спустился по веревке в своего рода расщелину (вряд ли вам бы захотелось свалиться в такую случайно), а потом вылез наверх с помощью пары жутковатых с виду топориков. Никогда в жизни не занимался ледолазаньем, и мне очень понравилось.

Дрю попросил пилота вертолета сделать возвращение «чуть более эмоциональным». Новозеландцев в таких случаях не приходится долго уговаривать, и вскоре мы вплотную подлетели к скалистому утесу, который возвышался над ледником, резко наклонились и камнем полетели вниз к зеленой равнине. Такое не забудешь.

В Куинстауне все стало еще интересней. Я смог познакомиться с достопримечательностями лично, с близкого расстояния, сидя в кабине вертолета без дверей. Мы были пристегнуты ремнями и крепко держались, потому что во время полета пикировали и делали виражи вокруг вершин, окружающих район Куинстауна. Нетрудно представить себе колонны хоббитов, гномов, эльфов и людей, которые бредут по этим местам к какой-то очень важной цели. Когда мы приблизились к аэропорту и наш полет подошел к концу, нам пришлось на несколько минут зависнуть над горой, ожидая посадки. Странно, я совсем не испытывал страха, кружа вокруг зубчатых утесов и скалистых хребтов, но именно это состояние парения в воздухе напомнило мне, каким неестественным и небезопасным может ощущаться полет на вертолете. Это не самолет. Если что-то случится с одной из этих винтовых лопастей, вы не сможете изящно скользнуть вниз и сесть в целости и невредимости. Нет, вы просто упадете. Быстро и резко. Как мешок картошки.

Мы не упали. Естественно. Немного подождали и направились обратно к вертолетной площадке аэропорта. А через один или два дня я вернулся и в третий раз полетел на вертолете, на этот раз к борту железной птицы были привязаны горные велосипеды. Мы долетели до поросшего травой плато среди вершин и выгрузили велосипеды. Экипированный GoPro, я смотрел, как вертолет (с гидом) улетает, и увидел, как Дрю ухмыляется, радуясь выпавшему шансу сделать несколько снимков с воздуха.

В последний раз я с радостью катался на велосипеде с Майком.

Перед резким ухудшением состояния Майка, перед тем как ему стало не хватать кислорода, Мэнди забронировала нам недельное пребывание в курортной деревне Center Parcs. Майк к тому времени уже передвигался на электрическом инвалидном кресле, очень переживал этот новый удар по своей независимости, и идея поездки не привела его в восторг. Мэнди хотела, чтобы мы проявили родственную заботу, сплотились вокруг Майка и получили удовольствие от общества друг друга, а Майк боялся, что с ним будут нянчиться, как с инвалидом. Я тоже сомневался в идее, но оценил желание нас объединить. Может быть, все пройдет хорошо, убеждал я себя. Мэнди и Крис взяли с собой Меган и Джейкоба, Эдан и Лаура тоже поехали с нами.

Когда мы приехали, то увидели, что в деревне особенно подчеркивается внимательное отношение к нуждам инвалидов, как будто в подтверждение опасений Майка. Ему дали номер с большим пандусом у входа, а его кровать (в номере было две односпальных кровати) была покрыта пластиковой пеленкой и по бокам у нее были поручни. Она выглядела как больничная кровать. Лицо Майка надо было видеть.

Мы все взяли в прокат велосипеды на выходные и катались, а Майк катался с нами в своем кресле. Наконец мы с ним были на равных. Кресло у него было быстрое, ездило гладко, и мы все, радостно улыбаясь, катались вокруг него зигзагами, а Майк пытался нас сбить. Где мы находимся, не имело значения. Мы были вместе, и нам было весело. Эдан весело проводил время с двоюродными братом и сестрой, втроем они гоняли на квадроциклах. Мы играли в настольные игры и болтали друг с другом. Это был чудесный отдых, и под конец мы все сошлись на том, что хотим повторить. Но вскоре после этого Майку резко стало хуже, и мы уже никогда этого не повторили.

Кататься в горах Майку бы точно понравилось. К счастью, спуск мне достался довольно мягкий, больше чтобы полюбоваться на пейзаж, чем пощекотать нервы, но и педали крутить почти не приходилось. Последнее сильно упрощало дело. Я говорил про свои плохие колени? На Северном острове мне довелось ехать на велосипеде мимо воняющих тухлыми яйцами бурлящих и горячих серных источников Таупо, и это стало настоящим испытанием для моих коленей и ноздрей. Единственное, что мне тогда понравилось, это разгоняться или совсем останавливаться. В какой-то момент наш гид показал нам серебристый папоротник, растение, символизирующее национальную идентичность Новой Зеландии. Я немного узнал об этом растении во время своего ночного приключения в поисках пищи и с радостью рассказал, как охотники и воины маори использовали бледно-серебристую нижнюю сторону папоротника, чтобы найти дорогу домой. Листья ловят лунный свет и освещают тропинку в лесу.

Мы спустились с горы в Эрроутаун, прелестный поселок с одной улицей, не испорченный коммерческими отношениями, в отличие от Куинстауна. Дрю ждал нас там с неизменной камерой на плече. Он пробыл в поселке какое-то время и изрядно потратился на кулон из зеленого камня для своей девушки (теперь жены). Вся эта поездка вынудила их отложить планы, которые они строили, чтобы привнести в свой мир немного жизни после боли утраты от выкидыша. Ожерелье в стиле хай-тек, которое он нашел, как ему сказали, помогало от бесплодия, если его носить. Спойлер: помогло.

Дрю рядом со мной. Мы стоим на поросшем травой склоне высоко над полями и лесами в ремнях и шлемах, и оба по отдельности привязаны к кому-то, у кого есть хотя бы небольшой опыт в прыжках с горы. На мне уже традиционно GoPro, но Дрю считает, что тоже сможет снимать на меньшую по размеру, но приличную вторую камеру, пока будет парить на параплане рядом со мной. Ни один из нас не делал этого раньше, так что не знаю, почему он так решил. Мне кажется, ему просто захотелось разделить со мной это приключение.

Сегодня утром на берегу озера Уакатипу я давал интервью новозеландской новостной программе Seven Sharp, и они послали двух операторов, чтобы сделать несколько дополнительных кадров для репортажа о моем путешествии. Так что тут на холме собралась целая армия репортеров. Теперь я не погибну, нельзя облажаться.

На самом деле, я очень слабо представляю, как все это должно работать. Очевидно, что надо просто бежать вниз по склону, пока можешь бежать. Пока огромный парашют, который я тащу за собой, не поднимет меня в воздух, где я буду, все еще дрыгая ногами, парить на солнышке в относительной безопасности. А что, если я не наберу достаточную скорость? Если пологий склон кончится прежде, чем я взлечу? Это уже не такой обрыв, как те, с которых приходилось сбрасываться до сих пор, но он все равно достаточно крутой. Что если ветра не будет?

И вот я бегу. Я это делаю. Все эти вопросы проносятся у меня в голове, а ноги подкашиваются. Я чувствую себя так, будто бегу, увязая в липкой патоке, будто что-то меня сдерживает. Я бегу, бегу и ничего не происходит. Ничего, кроме того, что мое падение со склона делается все вероятнее и вероятнее. Полагаю, что мой партнер бежит сзади меня. Почему я опять к кому-то привязан? Зачем делаю эти глупости? Однажды все пойдет не так и случится что-то ужасное. Может, это сегодня. Мы ведь недостаточно быстро бежим, чтобы взлететь? А если мы не взлетим, то упадем, что еще нам остается. Примерно пять тысяч футов вниз по каменистому крутому склону. А сейчас остановиться еще не поздно? У меня возникает нехорошее предчувствие, что этот репортаж попадет в Seven Sharp по весьма неприятному поводу.

И вдруг в одно мгновение я понимаю, что бегу в воздухе. Мы плавно поднимаемся вверх. Горы быстро удаляются, превращаясь в игрушечный ландшафт, и мы в огромном синем небе, где нет ничего, кроме мягкого свиста ветра, который несет над нами прекрасный парашют. Здесь надо упомянуть, что Дрю поднялся первым, так что смог снять мой взлет с воздуха. Но тот факт, что он не погиб, не убеждал меня в том, что и со мной этого не случится.

Это, возможно, одна из самых умиротворяющих и прекрасных вещей, которые я делал в своей жизни. Я – кондор[35], парящий над горными вершинами. Купол материи надо мной мягко укачивает, теплый ветер ласково несет вперед, я в полной безопасности. Невозможно не улыбаться. У меня даже есть маленькое матерчатое сиденье, достаточное, чтобы выдержать мой вес, чтобы меня не болтало в воздухе. Пока я осваивался, меня охватила секундная паника – мой напарник потянул за веревку и опустил меня на несколько дюймов в удобное положение. От этого толчка сердце екнуло, но после этого я был на седьмом небе.

Дрю парит рядом со мной и невозмутимо направляет на меня камеру. Я не вижу его бородатое лицо за объективом, но уверен, что он тоже широко улыбается. Я радостно машу ему рукой, и он машет в ответ. Чудесно!

Через некоторое время я вижу, что Дрю с партнером начали круто по спирали спускаться. Я уже достаточно осведомлен и не пугаюсь, хотя выглядит это, как катастрофическое падение. Но штопор – это просто более быстрый способ спуститься. Ему надо оказаться на земле раньше меня, чтобы снять мое приземление. С виду, надо сказать, способ не из приятных. Интересно, какая при этом гравитация!

«Хочешь так же?» – спрашивает меня мой партнер. Не говоря о том, что это лишило бы смысла жертвенный поступок Дрю, поскольку он не успел бы снять мое приземление, у меня нет никакого желания снижаться по-другому, кроме как грациозно, плавно и медленно. Я вежливо отклоняю это предложение. Вместо этого мы снижаемся огромными широкими кругами, постепенно приближаясь к земле, пока наконец не преодолеваем последние несколько футов, и вот я стою на поле, а парашют плавно опускается сзади меня.

Я чувствую себя освобожденным, и улыбка все не сходит с моего лица. Дрю, благополучно переживший спуск штопором, опускает камеру и улыбается мне в ответ. Легкого кивка головы достаточно, чтоб я понял – ему так же понравилось, как и мне. В этом приключении я нашел то, чем, будь у меня такая возможность, готов с радостью заниматься снова и снова.

Номер один

Даже если бы у нас были сомнения, что Майк выйдет из хосписа (а их не было), безнадежный врачебный приговор «один месяц» только укрепил нашу общую решимость. Майк обязательно выйдет. Он поедет домой. Мы никогда не рассматривали его пребывание в хосписе иначе, чем путь к восстановлению. Единственное, что оставалось под вопросом, – сколько времени это восстановление займет. Майк должен был окрепнуть достаточно, чтобы вынести переезд. Там он чувствовал себя в безопасности, зная – если что, врачи всегда под рукой. Там же всем необходимо было научиться как следует пользоваться всем оборудованием, которое понадобится, чтобы ухаживать за ним дома.

Я лично ничего не имел против хосписа и, наоборот, считал его прекрасным местом. Если бы не хоспис, Майку пришлось бы долго лежать в больнице, а тогда его состояние, без сомнения, ухудшалось бы много быстрее. Да, конечно, хоспис предполагает паллиативный уход, но мы никогда на это не настраивались. Майк медленно восстанавливался, мы пытались понять, какой именно уход ему нужен, а персонал оставался на высоте. Будь хоть день, хоть полночь – нас там всегда приветствовали широкими улыбками и чашечкой чая с сэндвичами. Они понимали, что мы ухаживали за Майком, и поддерживали нас, как только могли. Майк проводил время совсем не так уныло, как можно было бы подумать. Стеклянные двери вели из его палаты в ухоженный садик (хотя я всегда беспокоился, не могут ли через них залететь в палату осы и ужалить его). Сама палата была чистой и уютной, и к нему постоянно приходили посетители. Папа и Мэнди проводили у него много времени, заходили Стори, Али и другие друзья.

Но состояние Майка менялось. Он слабел. Дышать без помощи аппарата становилось все труднее. Цель же заключалась в том, чтобы использовать аппарат по мере необходимости, а не полагаться на него постоянно. Самой заметной переменой стала перемена в питании. Поначалу он нормально мог есть без маски, но со временем ему стало трудно пережить без нее прием пищи, главным образом потому, что еда во рту все больше затрудняла дыхание. И надеть маску – то, что раньше было простым действием и вызывало у Майка лишь шутки о том, что он не может дышать, – теперь стало ответственным и пугающим мероприятием.

Маску нужно было чистить каждые несколько часов, и, когда Майк стал больше полагаться на дыхательный аппарат, нам пришлось проявлять невероятную осторожность в своевременном снятии, чистке и замене маски. Это требовало координации. Там были два ремня, которые проходили через макушку Майка и заднюю часть его шеи, чтобы плотно прилегать к лицу. Замена маски требовала уверенного, но мягкого подхода, быстрого движения, которое должно было быть выполнено таким образом, чтобы не тянуть Майка за голову, так как его шея становилась слабее. И одновременно надо было выключить аппарат. Все эти шаги должны были быть очень выверенными, и я стал в этом экспертом.

Я чистил маску, вытирал неизбежно скопившуюся слюну и то, что еще могло в ней скапливаться, а сам краем глаза наблюдал за Майком и ждал, когда его сдержанный настойчивый кивок укажет, что он хочет надеть ее как можно скорее. Надеть ее обратно было столь же сложной задачей. После тщательного закрепления ремней вокруг головы Майка маску нужно было натянуть на лицо, убедившись, что она прилегает герметично, и одновременно нажать кнопку на аппарате. Если бы кнопка не нажималась, активируя помощник дыхания, надеть маску на его лицо было бы почти тем же, что просто зажать рот и нос рукой. Ужас. Иногда маска плохо прилегала, и сбоку начинала с шипением выходить струйка воздуха, что, конечно, означало, что Майк получает недостаточно воздуха для дыхания. Так что мне надо было выполнить определенную последовательность действий, чтобы снять ее и снова надеть под дополнительным давлением, ведь при утечке Майк не мог дышать полной грудью. Я буквально ненавидел себя, если мне не удавалось сделать все стопроцентно правильно с первого раза. Несмотря на стресс и страх, которые вызывала у него моя неспособность сделать все совершенно правильно, он даже сейчас не упускал случая высмеять мою неумелость, закатив глаза. Часто он подзывал меня подойти поближе к его рту и выдыхал: «Придурок!»

Обучение пользованию подъемником стало еще одним испытанием. Майк слишком ослаб, чтобы использовать методы, которыми мы пользовались раньше, так что медсестры в хосписе перемещали его с помощью подъемника. Мы сразу же прошли курс обучения тому, как осторожно маневрировать стропой под ним, прикреплять подъемник, затем поднимать его, чтобы перенести со стула на кровать или наоборот. Иногда мы использовали подъемник просто для того, чтобы поднять Майка со стула, отрегулировать и сделать более удобным его положение. Самым сложным было переместить Майка, не причинив ему вреда. Все его тело становилось слабее, и ему было все труднее и труднее удобно устроиться. Мы перепробовали все виды матрасов, которые нам могли предложить в хосписе – жесткие, мягкие, волнистые, ребристые, всевозможные, – но Майку было трудно спать на кровати, даже когда она была приподнята. Он стал спать в большом кресле рядом с кроватью, со стеной подушек вокруг головы, которую он с трудом удерживал в вертикальном положении. Его рука покоилась на подушке, а мерзнущие ноги были укрыты дополнительным одеялом.

Ежедневной рутины как таковой не было. Пребывание Майка в хосписе было полностью посвящено выздоровлению, и мы тихо праздновали каждое достижение: он смог немного поспать, ему стало чуть лучше, это поможет ему выздороветь. Если он спал днем, мы молча сидели рядом с ним, радуясь, что он смог получить столь необходимый отдых. Все, что мы делали, мы делали для того, чтобы он выписался из хосписа и вернулся домой.

До переезда в хоспис Майк жил у Лауры, ее дом мы называли «Номер 34». Папа установил там специальный унитаз, который сам подмывает и высушивает больного человека после использования, тем самым помогая сохранить достоинство. С его помощью Майк сам справлял естественные потребности. Даже до хосписа поход в туалет был непростой процедурой. Майка надо было посадить в инвалидное кресло, а потом через «почечную доску» пересадить на унитаз. Когда я помогал ему, я давал ему большое полотенце, и Майк держал его в зубах, а оно свисало по груди до колен. Он опирался о мои плечи, и я приподнимал его, чтобы снять трусы и снова посадить его на унитаз, все это под прикрытием полотенца.

«Все хорошо?» – спрашивал я. Он кивал.

«Точно?»

Он снова кивал и жестом просил меня уйти. Я ждал снаружи, слишком беспокоясь о нем, чтобы оставить его одного заниматься своими делами.

Он надо мной подшучивал: «Иногда на это требуется ну хоть пять минут». Каким бы ни был этот процесс утомительным и сложным для Майка, я не видел с его стороны уныния или чувства обреченности. Вечные шуточки и подколы.

Время в хосписе шло, и становилось все очевиднее, что «Номер 34» не приспособлен для его растущих потребностей. Специальный унитаз – это хорошо, но ковры на полу и планировка дома не были созданы для инвалидной коляски и подъемника. До хосписа Майк мог сидеть в саду и наблюдать, как перестраивают небольшой дом по соседству. Он шутил, что снимет этот дом, когда тот будет готов. И теперь мы стали понимать, что это шутливое предположение может неожиданно оказаться вполне реалистичным.

Я пообщался с человеком, который занимался перестройкой. Дом достался ему от родителей, и он собирался выставить его на рынок жилья. Я рассказал о ситуации с Майком, и он согласился сдать ему дом.

В этом доме, «Доме номер 1», было необходимо кое-что переделать, чтобы Майк мог туда переехать, и хозяин разрешил нам делать там все что нужно. Это было неплохо, ведь нам все равно было нужно время, чтобы научиться как следует пользоваться подъемником и аппаратами для кашля и дыхания. Майк тоже не был готов к переезду, хотя доказал, что врачи ошиблись, и прожил дольше отпущенного ему месяца. Учитывая, что передвигаться по дому он мог либо в своем инвалидном кресле, либо в подъемнике с маленькими колесами, нужно было проделать большую работу, чтобы на порогах между комнатами не осталось никаких неровностей. Мы убрали все ковры. Все полы должны были быть твердыми и гладкими, и еще надо было сделать душевую комнату.

Я связался со своим другом, строителем Диланом, который перекладывал мне крышу и кое-что ремонтировал в прежнем доме Майка за несколько лет до того. У Дилана фигура игрока в регби, черный пояс по какой-то борьбе, и выглядит он крутым мачо, но при этом добряк, каких поискать. Он тут же предложил сделать все возможное и невозможное, чтобы нам помочь, и мы приступили к работе над новым домом. Дилан сделал то, на что у меня не хватало времени, например, расширил подъездную дорожку, чтобы было достаточно пространства и Майк мог пересесть из машины в инвалидное кресло. Еще он пристроил к входной двери пандус.

Я часами выравнивал порог, выкладывал на маленьком крыльце плитку, чтобы инвалидная коляска практически скользила и ехала без всяких усилий, когда Майк приедет в свой новый дом. То же самое я сделал с каждым порогом в доме – я использовал крошечные клинышки и выравнивал каждую мельчайшую неровность плитки и пола, чтобы проезд из комнаты в комнату на коляске был максимально плавным. К тому же нам нужно было без усилий перевозить из комнаты в комнату подъемник, когда Майк будет на нем. Дилан помог построить душевую комнату, а я кропотливо выложил ее плиткой и залил цемент. Мы установили унитаз и душ, и я сделал порог между деревянным полом спальни и плиткой душевой комнаты идеально ровным.

Когда строительные работы были завершены, мы принялись за обустройство дома для Майка. Мы принесли его телевизор, его кровать и стул, повесили на стены его картины и распаковали его одежду. Все было идеально, все готово к переезду! Мы даже приготовили комнату для Эдана, чтобы он мог в любой момент приехать с ночевкой. Мы создали домашнюю атмосферу. Не сомневались, что он приедет до Рождества и мы отметим праздник здесь вместе с ним. И когда мы были уверены, что сможем достойно ухаживать за Майком, когда Майк был готов к жизни дома, мы заказали санитарную машину, и Майк уехал из хосписа. Он провел там три месяца, и в первые несколько недель нам сказали, что он проживет только месяц, что это паллиативная помощь. И вот, пожалуйста, он переезжал в новый дом. Был сентябрь, и до Рождества оставалось еще далеко.

Я держал Майка в курсе всех новостей о доме и показывал фотографии в процессе работы, пока он был в хосписе, но все равно, когда мы катили его по дорожке к дому и вкатили по пандусу к входной двери, это была непередаваемая, потрясающая минута. Но при этом и достаточно сложное мероприятие. Сначала надо было внести его аппарат для дыхания, потом целым и невредимым ввезти Майка, который практически был вынужден задержать дыхание, и уже в гостиной снова подключить аппарат. Но зато, когда все наладилось и он снова мог дышать, мы устроили ему поэтапный тур, показали его спальню и затем душевую комнату. Я обратил его внимание на все детали тонкой и многосложной работы, которую я проделал, чтобы его жизнь была проще.

«И что?» – спросил он насмешливо.

Майк вернулся.

Сердце тьмы?

Если вы посмотрите на карту юго-западной части Южного острова Новой Зеландии, вы не сможете отделаться от впечатления, что смотрите на побережье Норвегии. Название Фьордленд[36] взялось не зря. Несмотря на то, что это слово – недвусмысленная отсылка к скандинавскому слову «фьорд», сами новозеландцы не называют глубокие каналы, сформированные ледниками, «фьордами». Эти широкие водные пути с крутыми склонами, вызывающие в воображении образы баркасов викингов, выходящих в море, весел, скользящих по зеркальной воде под медленный ритм барабана из шкуры, или (для меня) воспоминания о Майке, ловящем рыбу со скалы, здесь известны как «звуки».

Фьордленд намного превосходит в размерах все другие национальные парки Новой Зеландии – это отдаленная, почти непроходимая и малонаселенная территория. Исторически сложилось так, что даже маори приезжали сюда только сезонно поохотиться, порыбачить и собрать зеленый камень из чистой воды тех рек, которые во множестве впадают в «звуки».

Туда-то я и направляюсь. И, к счастью, мое задание на этот раз всего лишь порыбачить. Судя по тому, как было сформулировано задание, это можно считать развлечением. Однако это мой, вероятно, единственный за это путешествие шанс выполнить другое задание, которое я получил две недели назад на острове Уаихеке, – поймать и самому приготовить рыбу.

Мы с Майком обожали рыбалку. В Норвегии большая часть нашего времени была посвящена добыче рыбы. Перед поездкой мы всегда заходили в местный магазинчик и восхищались выставленными там разнообразными блеснами и приманками. Я сам не знал, зачем мне это, но любил запастись там всевозможным снаряжением. Я совсем не разбирался в том, какая приманка или наживка нужна для какой рыбы и что при каких обстоятельствах лучше использовать. Я сорта рыб-то едва различал! Мог назвать такие общеизвестные, как лосось, макрель, форель, карп и окунь, и это все. У меня не было какой-то определенной техники ловли, требуемых для этого навыков или знаний. Неудивительно, что мне редко удавалось что-то поймать. Майк был более терпеливым и целеустремленным и добивался заслуженно большего успеха.

В мою предыдущую поездку, когда я был в Новой Зеландии на постпродакшне фильма, который продюсировал, я пользовался каждой возможностью порыбачить и отправлялся на рыбалку почти каждые выходные. Я побывал там восемь или десять раз и постоянно слал Майку фотоотчеты своих тщетных попыток выловить хотя бы что-то. Представлял себе, как он там сидит и закатывает глаза в ответ на мою полную неспособность к рыбалке. В мои последние длинные выходные я добрался до вершины Южного острова с твердым намереньем поймать, приготовить и съесть тут же на берегу реки лосося.

Не владея техникой и полагаясь на удачу, я закинул удочку в реку с уверенностью, что там и рыбы-то, скорее всего, нет. Когда я намотал леску, понял, что у меня клюет. Торжествуя, я вытащил небольшую рыбешку, все же не настолько маленькую, чтобы бросить ее назад. Мне удалось разжечь костер и смастерить примитивный вертел. Конечно, рыбешка упала с него и в результате была вся облеплена песком и пеплом, так что съесть ее было уже нельзя. Это было ужасно – провал, полная катастрофа. Дать мне теперь задание поймать и приготовить рыбу было абсолютно в духе Майка, он в очередной раз посмеялся над моей, ставшей легендарной, неудачей, но и в то же время дал возможность преуспеть на этот раз. И я должен преуспеть.

Пока я не оправдал его надежды. У меня уже несколько раз была возможность это сделать, но я каждый раз возвращался с пустыми руками. По дороге в Реглан, где сейчас находится Стори, было прекрасное местечко, где дорогу пересекает красивый ручей. Мы с ним и с Энди остановились на мосту и посмотрели вниз на кристально чистую воду. Мы увидели рыбу и решили, что ее можно просто достать из воды. Ну конечно! Не меньше часа мы с Энди закидывали в воду удочки с блесной, мушками и всяческой приманкой, но рыба, к нашему изумлению, не проявляла ни малейшего интереса. Стори, которому оставалось тихонько наблюдать за нами и за рыбой, попросил у меня разрешения попробовать.

«Конечно, пожалуйста!» – сказал я и отдал ему удочку. Учитывая мой большой (хотя и в основном неудачный) опыт рыбной ловли в разных странах, я был уверен, что, если уж у меня не клюет, Стори, у которого опыта вообще почти нет, точно ничего не поймает. Я смотрел, как он приближает приманку в воде. Затем, вместо того, чтобы опустить ее в воду, как делали мы с Энди, он стал танцевать ею по поверхности, копируя движения мухи. Минуты не прошло, как он поймал большую форель. Что тут скажешь, новичкам везет!

«Не понимаю, в чем сложность, – сказал он с улыбкой, наматывая удочку. – Тут делать нечего».

Ох уж это высокомерие молодости… Родительский инстинкт побудил меня поставить его на место, и я стал настаивать на соблюдении ритуала, которому мы с Майком всегда следовали в Норвегии. Первую пойманную рыбу вне зависимости от ее размера следует поцеловать и бросить обратно в воду.

«Дай-ка мне удочку! – попросил я Стори после того, как он небрежно чмокнул форель и отпустил восвояси в воду. – Хочу еще попробовать». Раз у него получилось, так и я смогу. Не подумайте, что я соревнуюсь с собственным сыном. Я решил скопировать его технику, которая мне показалась просто безукоризненной, простой и очевидной.

Ничего. Мы провели на мосту еще час, я дергал запястьями и изо всех сил убеждал рыбу, что моя приманка – это дерганая муха, и она отчаянно напрашивается, чтобы ее съели. Но нет, второй раз они на это уже не купились.

Около Нельсона на Северном острове я предпринял еще несколько попыток. Дабы привить мне еще кое-какие навыки выживания в дикой природе, Майк отправил меня на курс бушкрафта[37]. Вспоминая пауков, встреченных мною во время обучения в прошлый раз, я отнесся к этой идее с недоверием, но, к счастью, на этот раз никаких арахнид там не было, и я прекрасно провел день с преподавателем-экспертом по выживанию по имени Ян. Основной инструмент для выживания в лесистой местности – это хороший нож. Ян научил меня, как заточить лезвие даже дешевого ножика, чтобы он мог резать бумагу, как бритва. Ян показал, как важен и универсален в применении острый край. С его помощью можно заготовить растопку, разжечь костер, разделать лен на пряди, из которых можно сплести веревки и сделать силки, леску, сеть и многое другое. Под руководством Яна я с помощью ножа смастерил щипцы из найденных нами веточек и самодельной веревочки. Я научился строить статичные или пружинные силки для кроликов и опоссумов, и еще мы лакомились яблоками и орехами с его земли. Я часа два просидел в поле, медитативно плетя льняной браслет, который с тех пор ношу. А вечером, когда оранжевый закат лег на новозеландский кустарник, я стоял на гладких камнях в середине пенистого ручья, который протекает около дома Яна и ну никак не мог поймать рыбу. На следующее утро я рано встал (мы ночевали во флигеле его дома) и на рассвете попробовал еще раз.

Ни рыбешки.

Свет быстро меркнет, и мы доезжаем до нашего отеля во Фьордленде почти в темноте. Отель с большой постелью и завтраками находится на самом краю Фьордленда, на холме, и выходит на озеро Манапоури и горы за ним. Обустроившись в удобном номере, я выхожу на лужайку за зданием отеля, чтобы насладиться сигареткой и полюбоваться на догорающий над озером закат. Я с трудом сдерживаю волнение, думая о предстоящей мне завтра рыбалке. Еще и в таких местах! Майк обзавидовался бы.

Мне едва удается выкурить половину сигареты – это место кишит песчаными мухами. Я поспешно сбегаю в помещение, на ходу размахивая руками и смахивая этих маленьких монстров со своих волос и лица.

Меня предупреждали об этих мелких созданиях. Они крошечного размера, но становятся тем больше и наглее, чем больше вы продвигаетесь на юг Южного острова. Фьордленд печально славится чрезвычайно жарким климатом. Самая любимая пища песчаных мух после крови пингвинов (которых в моем окружении, увы, недостаточно) – это человеческая кровь. И кусают они больно. Это не комарики. Они не будут просто отсасывать кровь хорошеньким аккуратным хоботком. Такого точного и чистого, созданного природой медицинского шприца у песчаных мух нет, так что они просто больно раздирают вам кожу крошечными острыми, как бритва, челюстями, а затем лакают кровь из образовавшейся лужицы. При том, что новозеландцы утверждают, будто у них в природе нет ничего мерзкого (кроме обнаруженного Энди паука-иммигранта), эти крошечные вампиры – их самый мрачный и самый тщательно охраняемый секрет. Они сводили с ума поселенцев, местных жителей и туристов с 1773 года, когда капитан Джеймс Кук описывал лихорадочно расчесанные укусы своей команды, напоминающие язвы от оспы. А маори, надо думать, страдали от них еще задолго до того, именно поэтому они сюда только время от времени наезжали. Существует даже легенда, будто богиня подземного мира посчитала, что фьорды слишком прекрасны, чтобы портить их присутствием людей, и выпустила рой песчаных мух как мощный сдерживающий фактор.

И ее замысел работает. Я прячусь в дом за дверями и сеткой и полощу рот, просматривая ролики на YouTube.

Завтра будет ужасный день.

Наступает ясное, солнечное утро. Я осторожно выхожу и с облегчением понимаю, что песчаные мухи, видимо, предпочитают вечернее время. В воздухе их нет. Не знаю, придется ли мне с ними столкнуться на уровне воды, но пока ничто не мешает мне насладиться чашечкой утреннего кофе и сигаретой без аккомпанемента непрерывного голодного жужжания и страха быть съеденным заживо.

Наконец-то я могу оценить вид. Он прекрасен. Лужайка плавно спускается к более крутому лесистому склону, прямо у подножия которого блестит тихая и неподвижная гладь озера. Это напоминает мне место, где мы с Майком останавливались в одной из наших поездок в Норвегию. Осеннее солнце все еще низко стоит в небе позади меня и греет воздух, так что туман постепенно рассеивается, и я вижу открывающийся пейзаж. Я снова начинаю надеяться, что день будет чудесным. В таком месте Майк точно захотел бы оказаться. Мы с ним не раз обсуждали разные места и, просто глядя на эту дикую природу, я могу себе представить, что из всех мест, где я был в Новой Зеландии, именно здесь Майк чувствовал бы себя как дома. Он мог бы здесь даже поселиться, и песчаные мухи его бы не остановили. Меня захлестывает волна счастья, когда я представляю здесь Майка, в его стихии, в великолепном уединении, которое бы ему так подошло. Здесь как дома. А потом за волной счастья возникает резкая боль. Почему он не здесь? Я одновременно так остро ощущаю его отсутствие и его присутствие.

В каком-то смысле я привез Майка с собой. У меня с собой его куртка с капюшоном, которую он брал в Норвегию. И его зеленая шляпа «Тилли»[38]. Некоторое время назад я с болью перебрал вещи, которые он обычно брал в норвежские поездки, потому что знал, что какое-то задание из списка будет связано с этой шляпой. Я вытащил ее из рюкзака и, плача, поднес к лицу. Она все еще хранит его запах. Это была его любимая шляпа, во фьордах он постоянно ее носил на рыбной ловле и в походах. В ней он выглядел круче, чем я когда-либо в своей жизни, и я даже ни разу не решился ее померить. Но теперь он хочет, чтобы я ее надел.

«Можешь надеть мою шляпу Тилли, – говорилось в задании. – Посмотрим, принесет ли она тебе удачу, чтобы наконец поймать рыбу».

Нахал.

Но он прав. Мне нужна любая возможность привлечь удачу. И еще у меня есть чувство, что если на земле вообще существует такое место, где я прямо сейчас смогу что-то поймать, то это здесь.

Чуть севернее нашего отеля на берегу реки Уаиау около городка Те-Анау мы встречаемся с гидом. Грузим на маленькую моторную лодку с металлическим корпусом, которая на большую часть дня станет нашим домом, снасти для рыбалки и технику для киносъемки и спускаемся на воду.

Над рекой все еще туман. После первого поворота мы немного прибавляем скорость, и из тумана начинают выступать силуэты деревьев. Я сижу на носу и вглядываюсь в эту белую пелену и дикие места, чувствуя себя Мартином Шином в фильме «Апокалипсис сегодня». Лодка легко скользит по мелководью, и окружающий нас туман заглушает рев ее мотора. Сейчас мы чувствуем себя полностью отделенными от всего мира, здесь нет никого кроме нас. Только мы, эта река, эти деревья и солнце, которое постепенно прожигает в тумане дыру. Прекрасно.

Марк, наш гид, выключает подвесной мотор, и мы дрейфуем. Я смотрю через край лодки в воду, такую прозрачную, что трудно определить глубину. Вижу дно и закругленные края всех хорошо утрамбованных камешков на дне. И рыбу.

Я несколько раз забрасываю удочку, стараясь попасть в местечко под нависающими ветвями деревьев, где, как я уверен, должна быть рыба.

Я пускаю блесну проплыть немного по течению, прежде чем намотать и опять забросить. Марк комментирует и утверждает, что никогда никто из тех, кого он берет на рыбалку, не делал это так хорошо. Я предпочитаю умолчать о том, что хоть и умею ловко двигать запястьем и закидывать блесну точно в нужное место (это я делать научился), похвастаться уловом мне обычно не удается. Он говорит, что эта река кишмя кишит форелью и лососем. Это крупная рыба. А крупная рыба выходит ближе к концу дня, часто для того, чтобы полакомиться мышами, которые пьют воду у берега.

«Мышами?» – недоверчиво переспрашиваю я. Я видел в магазине в Куинстауне странную приманку в виде мышей, но решил, что это шутка. Оказывается, во Фьордленде развелось такое количество мышей, что они стали легкодоступным кормом для форели.

«Я несколько дней назад под вечер поймал крупную форель, – рассказывает Марк. – Разделал ее и обнаружил внутри двенадцать мышей. Двенадцать!» Я здесь точно что-нибудь да поймаю.

Я достаю шляпу Майка, не только потому что она может принести удачу, но, главным образом, потому, что не хочу поймать рыбу, когда буду не в ней. Надеваю ее на голову и чувствую запах Майка. В своем воображении я ясно вижу его на скале вдали от берега в Норвегии. Он умиротворенно сидит в своей родной стихии, спокойный и уверенный. Если в этой шляпе я выгляжу хоть в половину так же круто, у меня все получится. Еще я надел под свою непромокаемую куртку его серую куртку с капюшоном. Странным образом я чувствую, что Майк почти здесь, так близко я его никогда не чувствовал.

Я забрасываю сеть в первый раз.

Второй.

Третий. Клюет!

Есть! Не могу поверить. Бережно наматываю леску и вытягиваю из холодной воды приличного размера форель. Работает! Шляпа работает. Я тихо улыбаюсь под впечатлением от момента, представляю себе, как Майк сейчас с гордостью смотрит на меня сверху.

Я это сделал, братик.

Я от души целую форель и пускаю ее скользнуть назад в реку.

Мне хочется насладиться моментом одному, и я прошу высадить меня на скалистом островке посредине реки. Беру с собой удочку, шляпу Майка и табак. Дрю с уважением относится к моим потребностям и просит Марка отвезти его немного вверх по реке, чтобы там он мог сделать с берега несколько панорамных кадров уходящей за поворот лодки. Или еще что-то там снять. Неважно. Я просто хочу побыть один.

И меня оставляют в покое наедине с тихим журчанием реки, текущей по мокрым камням; я один в дикой природе, но в голове и сердце со мной Майк. Я так близок к тому, чтобы все закончить. Это почти конец списка. По ощущениям, именно так. Я чувствую, что Майк сейчас ближе ко мне, чем во время всего путешествия, будто он сидит тут рядом со мной. Совсем как раньше, когда мы часами сидели рядом и рыбачили, и слова были лишними – мы просто любовались на окружающую природу и наслаждались покоем нашего мирка.

Я закуриваю сигарету, сжимая в руках шляпу Майка. Представляю, что он с улыбкой смотрит на меня и в его глазах светится гордость.

Он сейчас сказал бы: «Везучий ты ублюдок». А потом пошел бы и поймал рыбу еще больше, просто чтобы утереть мне нос. Мало того, скорее всего, он бросил бы ее в воду в надежде на еще больший улов.

Я скучаю по его подколам.

Я скучаю по Майку.

Не хочу, чтобы список кончился. Он привязывает меня к нему. Когда кончатся задания, в каком-то смысле это будет означать, что и Майка больше нет. Эти скудные слова заданий, которые от меня скрывали все это время и которых теперь почти не осталось, были самым приближенным к настоящему разговору с Майком. Хочу услышать его голос. Но мне ведь надо поймать еще одну рыбу. И приготовить.

Я возвращаюсь в лодку. Мы отправляемся на другую часть реки и, как это ни поразительно, проходит немного времени, и я уже поймал рыбу, которую могу оставить себе. На более широком участке реки мы вытаскиваем лодку на большой остров с корягами на берегу. Я замечаю, что на противоположном берегу растет лен, и спрашиваю Марка, может ли он отвезти меня туда, чтобы нарвать его. Он предлагает нарвать его для меня, и я принимаюсь потрошить и чистить форель. Ян, мастер по выживанию в дикой местности, был так добр, что подарил мне один из своих дешевых, но острых как бритва ножей, за качество которого ручался; с его помощью я быстро разделываю рыбу.

Я разделяю лен на волокна и плету недлинный шнурок, которым связываю самодельный каркас для стейка из форели, этой технике мы с Майком научились на курсах, которые посещали перед тем, как ехать в Норвегию. Я собираю хворост, разжигаю костер и жарю рыбу.

Как бы это банально ни звучало, я наслаждаюсь каждой минутой этого действа. Мне хочется повторить. Каждую секунду меня переполняют невероятные эмоции от осознания всего окружающего. Я не просто нахожусь в этом неправдоподобно красивом месте, месте покоя, безупречной нетронутой природы, я еще и жарю (на костре, который сам без спичек разжег) рыбу, пойманную мною в этой реке менее часа назад. Рыбу, которую я выпотрошил, почистил, разделал и привязал к самодельному деревянному приспособлению для жарки. И шнурок для этого приспособления я тоже сам сплел из растения, которое только что еще росло тут же, у реки. Мне нужно повторить. Это самая естественная вещь на свете, человек – охотник и собиратель, он живет на земле. Но почти все это большинство из нас забыли и, увы, заменили технологией, всем этим шумом и материализмом.

Но это… это Майк. Во всем этом.

На другой, более щегольской лодке приплывает коллега Марка. Эти лодки созданы для высоких скоростей, прекрасно подходят для глубоководных рек, и в то же время достаточно проворны и устойчивы, чтобы преодолевать песчаные отмели и притоки с перепадами глубины. Мы с Дрю заглатываем вкуснейшую рыбу в один присест и забираемся в лодку, чтобы промчаться по реке до большого озера Те-Анау, в которое на западе впадают «звуки». Некоторое время мы медленно скользим по поверхности его глубоких вод, обрамленных лиловыми зубцами Южных Альп.

Божественно.

Нам с Дрю разрешают поуправлять двумя лодками, и мы ведем их по тихой воде к устью реки и к быстро приближающемуся концу моего приключения.

Город-сад

После долгого переезда на машине из Куинстауна в Крайстчерч у меня остается чувство легкого недомогания. Пока мы едем на северо-восток, слева от нас некоторое время виднеются Южные Альпы, и мы периодически останавливаемся полюбоваться на огромные озера и удаляющиеся от нас горы, кинуть последний взгляд на этот эпический ландшафт, ставший для нас на несколько дней домом, во всем его великолепии. Потом мы направляемся еще дальше на восток. Ближе к побережью земля делается более ровной, а вместе с ней и наше настроение. Фьордленд все еще живо сохраняется в моей памяти, мне жаль, что я не смог пробыть там подольше.

Мы останавливаемся в чистом и удобном отеле «Джуси Снуз» около аэропорта. Отсюда еще надо немного проехать до самого города, и само это место не кажется чем-то необыкновенным. Функциональная, индустриальная зона. В зоне досягаемости несколько закусочных и перекрестков с круговым движением.

Прогулка по центру Крайстчерча вводит меня в уныние. Шесть лет назад этот город пострадал от одного из самых больших землетрясений в истории, зафиксированных в городской местности. Эпицентр землетрясения пришелся на место меньше чем в семи мелях от центра города, и это повлекло огромные разрушения. Многие здания в деловом центре заколочены и исписаны граффити, некоторые спрятаны за высокими ограждениями из рабицы. За многими из этих ограждений – большие участки голой земли. Здания здесь не подлежали восстановлению и были одно за другим снесены. Здесь целые кварталы могут быть непроходимыми и необитаемыми. Почти каждая улица хранит мрачное напоминание о катастрофе, постигшей Город-Сад.

Я целый час провожу в местном музее и проникаюсь этой относительно недавней главой истории города Крайстчерч. Музей позволяет оценить всю трагичность случившегося. Предыдущие землетрясения тоже наносили урон городу и были сильнее, но дальше от центра, пока в феврале 2011-го не случилась эта катастрофа. Когда произошел толчок, некоторые здания рухнули, а многие другие стали непригодны для жилья. Обширные районы вокруг города пострадали от разжижения почвы, из-за чего даже восстанавливать здания на этих участках стало небезопасно.

Трудно сказать, была ли моя эмоциональная реакция на Крайстчерч связана с собственным чувством потери из-за того, что я почти завершил список Майка, но мне показалась, что в этом месте царит атмосфера уныния. От нескольких работников музея я узнал, что за месяцы и годы после случившегося бедствия многие покинули город, уехали куда-то еще внутри страны либо перебрались в Австралию. Или еще дальше. Шесть лет прошло, а непохоже, чтобы здесь что-то восстанавливали. Они еще даже не снесли все полуразрушенные здания.

Теперь, когда я знаю больше, могу с облегчением заметить, что это не такая полная беспросветность, как мне показалось сначала. Среди руин возникла большая рыночная площадь, торговые точки и палатки с уличной едой, сделанные из ярко окрашенных металлических контейнеров для транспортировки. Рынок переполнен людьми, покупающими одежду и изделия ручной работы, а воздух насыщен сочетанием ароматов дюжины различных кухонь. В этом есть какое-то неповиновение, упорство перед лицом самых суровых обстоятельств, отказ сбегать или быть побежденным жестокой силой природы. Это напоминает мне о свойственной человеку борьбе за жизнь.

За обедом в Ботаническом саду Крайстчерча я знакомлюсь с доктором Клэр Райли, которая во многих отношениях олицетворяет это стремление и борьбу за жизнь, несмотря ни на что. В 2006 году Клэр поставили диагноз «болезнь моторных нейронов» с обычным безнадежным прогнозом от двух до трех лет. Несмотря на это, она, по ее словам, хотя и сразу же выбрала гроб, в котором хотела, чтобы ее похоронили (она его до сих пор держит дома, как напоминание о собственной смертности), приложила все усилия, чтобы побороть это страшное заболевание. Сейчас она работает и принимает участие в деятельности Ассоциации Болезни Моторных Нейронов (MNDA[39]) Новой Зеландии. Ради этого я и приехал в Крайстчерч. Чтобы поговорить с Клэр.

Я опасался собственной реакции на нашу встречу. Со смерти Майка я не общался ни с кем с БМН. Я не мог смотреть передачи или читать ни о чем, что связано со страданиями или неизлечимыми заболеваниями, и встречаться с неизлечимо больными. Не хотелось, чтобы поток болезненных воспоминаний помешал нашему разговору. Я боялся, что эмоции возьмут надо мной верх, и я просто не смогу разговаривать с человеком с тем же диагнозом, что был у Майка. Перед поездкой в Крайстчерч я некоторое время переписывался с Клэр по электронной почте, но личная встреча – это ведь совсем другое.

Но, к счастью, я не испытываю никаких неприятных эмоций, сидя здесь рядом с Клэр и партнером/опекуном. Она напоминает Майка, но не в том смысле, что мне хочется разрыдаться. У нее то же язвительное чувство юмора, та же решительность и готовность бороться. Она не позволила своему состоянию диктовать ей правила. Да, она прикована к инвалидному креслу, но ей все же удалось выполнить некоторые пункты из собственного списка предсмертных желаний. Она нашла возможность путешествовать и получать удовольствия от жизни, при этом еще и распространять информацию о БМН, предоставляя страдающим от этого заболевания площадку для обмена опытом и советами и бесценную поддержку. Что-то такое Майк и хотел создать в Великобритании. Клэр незаурядная женщина, она умеет воодушевлять других, с ней легко общаться.

Ее руки похожи на руки Майка, но дышать она может без помощи аппарата. Я с тревогой наблюдаю, как она ест, потому что помню об опасности поперхнуться. Пожалуйста, не подавись. Я смотрю, будучи наготове кинуться на помощь, но стараюсь сделать вид, что вообще не смотрю. Но мне не о чем беспокоиться. С ней все в порядке. Она расспрашивает о Майке, о моем путешествии по Новой Зеландии и о нашем фильме. Весь смысл фильма и этой книги в том, чтобы повысить осведомленность людей о БМН и, надеюсь, даже получить небольшой доход, который можно будет направить на медицинские исследования и оборудование. В начале путешествия, еще в Окленде, я встречался с другим представителем новозеландской ассоциации БМН и высказал желание провести в Веллингтоне благотворительный аукцион, когда выполню все задания. Теперь я обсуждаю с Клэр эту идею. Ассоциация БМН здесь много меньше, чем подобная организация в Великобритании, и я хочу сделать все от меня зависящее, чтобы привлечь к ней внимание и собрать деньги.

Мы вернулись в «Джуси Снуз», и это последняя ночь Дрю здесь. Основные съемки закончены, и я понимаю, что ему не терпится вернуться к своей опечаленной девушке. Утром он вылетает в Окленд, потом небольшой прыжок через Тасманово море в Австралию, чуть более длинный прыжок в Дубай и наконец домой, в Лондон. Прямо сейчас я совершенно не завидую предстоящей ему одиссее. Сам я собираюсь лететь в Веллингтон и пробыть там некоторое время перед возвращением домой. Там я должен провести благотворительный аукцион, и мне останется парочка заданий, прежде чем я перейду к последнему. Это, последнее, для меня не тайна. Я знаю, что это, и мне не терпится его выполнить. Если говорить по правде, я еще не готов вернуться домой. Чем дольше я буду тянуть все это, тем дольше Майк останется рядом со мной. В каком-то смысле.

Мы с Дрю с аппетитом уничтожаем буррито в забегаловке недалеко от отеля. Может, я его даже угощу. Прошло около трех месяцев, как я впервые увидел лохматого оператора, но с тех пор мы дышали одним воздухом день за днем и, могу сказать с уверенностью, стали настоящими друзьями, и я знаю, что эта дружба на всю жизнь. У нас много общего – хотя бы одно то, что мы оба потеряли братьев. Но нас объединяет не только его сопереживание тому, что я делаю. Он крутой парень, и я ему симпатизирую, хотя, конечно, не скажу ему этого; тем более не скажу, что буду скучать. Он сыграл в этом приключении ключевую роль, и я рад и благодарен ему за то, что он принял участие в этом путешествии.

После короткого и не слишком изысканного ужина я по-братски обнимаю его и желаю хорошего пути домой, а потом плетусь к себе в номер собирать вещи в Веллингтон.

Часть четвертая

Не конец

Ведро льда

Я в «Номере 1». Но что-то изменилось, обстановка кажется какой-то не такой. Майк смотрит на меня расширенными глазами. Что-то случилось. Аппарат для дыхания не работает. Он выключился. Я в панике. Я сдергиваю с него маску. Без аппарата с маской у него еще больше опасности задохнуться, чем без нее.

«Не волнуйся, – говорю как можно спокойней. – Я принесу запасной аппарат. Буду через десять секунд!»

Бегу через весь дом в комнату, которая должна там быть, но попадаю в какую-то другую, незнакомую, или я ее не узнаю. Запасное оборудование, запасная комплектация к нему и запасной аппарат. Все это должно быть здесь. Но в комнате все вверх дном. Почему тут никто не прибрался? Почему я не проследил? Не могу найти аппарат. Начинаю лихорадочно вытаскивать обрывки снаряжения, бросаю их через голову, шарю вокруг, пытаясь найти единственное, что может спасти Майку жизнь.

Я слышу его хрип, жуткий сосущий звук, который он издает, когда пытается набрать воздух в легкие. Но он не сможет без аппарата.

Плыву. Хлам вокруг меня, как море. Тону в океане масок, трубок, подъемников… Всего, кроме единственного нужного.

Единственного нужного Майку. Чтобы не умереть.

Тот же жутко реалистичный кошмарный сон. Снова и снова.

Когда Майк выписался из хосписа и переехал в собственное жилье, в «Номер 1», это было прекрасно… Но меня с тех пор не покидало чувство тревоги. Так многое могло в любую минуту пойти не так. Мы оказались в другом мире, нежели тот, в котором мы жили в «Номере 34». Там он все еще ел самостоятельно то, что я ему готовил, например, яйца всмятку, и дышал без маски. Мы с помощью «почечной доски» могли транспортировать его в туалет. Он был крепче и чувствовал себя лучше.

В хосписе мы научились ухаживать за Майком, пользоваться аппаратами для дыхания и кашля и безопасно его поднимать. А еще в хосписе, если бы что-то пошло не так, через несколько секунд появился бы медицинский персонал, постоянно готовый броситься на помощь. Но в «Номере 1» мы остались с Майком одни. Не то чтобы я не был уверен, что справлюсь с оборудованием и сделаю все что могу для удобства и безопасности Майка. Нет, но был страх, что случится что-то непредвиденное, и я не справлюсь. Меня ужасала мысль, что я могу оказаться бессилен что-то сделать. Бессилен в самый критический момент, когда я буду нужен дорогому человеку. Что этот кошмарный сон может оказаться правдой.

Майк уже не мог дышать без аппарата. У нас была запасная маска и второй аппарат на случай, если первый выйдет из строя, но что, если этого недостаточно? Я жил в страхе, что случатся перебои с электричеством. Никогда не показывал этого страха. Внешне я старался демонстрировать уверенность и веселость, даже когда по десять раз за час поправлял Майку маску. Иногда в маску попадал волосок, и тогда ее надо было снять и промыть, осмотреть при ярком освещении, чтобы там не осталось и маленькой частички волоса. Я чистил маску и поспешно надевал Майку, не желая оставлять его без нее надолго. Если мне не удавалось найти волосок, это означало, что всю процедуру придется повторить. Такое могло случиться несколько раз подряд, и каждый раз, оставаясь без маски, Майк был в опасности. Каждый раз ему требовалось время, чтобы восстановить дыхание, и только после этого можно было снова снять маску. А снимать ее приходилось регулярно, не только в случае таких неожиданностей, как попавший в нее волосок. Был еще конденсат, который неизбежно скапливался в самой маске и в трубках. В случае полной чистки мы пользовались запасной маской, но, занимаясь этой чисткой на кухне, я все равно прислушивался и подгонял себя, боясь, что вдруг запасная маска выйдет из строя.

Майк жил в инвалидном кресле и практически не двигался, и, хотя у него не было пролежней или мозолей от неподвижного сидения, ему редко удавалось найти удобную позу надолго. Он съезжал вперед или заваливался набок. Силы, чтобы самому выпрямиться, у него не было, так что ему надо было помочь это сделать. Все его перемещения, кроме самых незначительных, требовали использования подъемника – специального аппарата на колесах, к которому крепились ремни. Мы держали эти ремни на инвалидном кресле, под Майком, так что надо было только приподнять их в тех пяти местах, которые крепились к рычагу подъемника. Необходимо было проверить, не зажимает ли ремень какую-то часть его тела, потому что тогда ему будет больно, и все это с большой осторожностью, чтобы не сместить аппарат для дыхания. Все, что касалось Майка, требовало высокого уровня ответственности и хорошо скоординированных действий. Собрав ремни вместе, я держал в левой руке рычаг управления подъемником и мягко упирался коленом в бедро Майка, прежде чем медленно поднять его и притянуть к себе.

Майк мог пробыть в таком «подвешенном» состоянии очень ограниченный промежуток времени, и за это время я быстро поправлял подушки на кресле, чтобы ему снова стало удобно. Чтобы посадить его назад, требовалась такая же скоординированность. Надо было слегка надавить, чтобы притянуть его к себе и влево, но при этом не задеть его больное плечо. Майк обычно немного заваливался вправо, так что я старался чуть наклонять его влево, чтобы выиграть для него немного больше времени, прежде чем ему понадобится снова подвергнуться этой процедуре.

Это надо было делать примерно раз в полчаса. Между этим поправлять аппарат для дыхания. Туалет тоже занимал долгое время. С помощью подъемника его надо было поднять сразу на стульчак. Только на то, чтобы это сделать, могло потребоваться пятнадцать минут. Все это был труд, но я никогда не испытывал жалости к себе. Только к Майку. Бедный мой дорогой братик. Для него абсолютно все превратилось в испытание.

Я не мог жаловаться. Даже не помышлял об этом. Неважно, какой стресс испытывал я, неважно, как мне было страшно, как тяжело было сохранять внешнюю веселость, это ведь не я в маске сидел на кресле и страдал от боли. Еще ему каждый день делали уколы от тромбоза глубоких вен. В хосписе у него стали опухать ноги, и его отправили на УЗИ. Я тогда не знал, как лечат тромбоз глубоких вен, но Майк знал. И он с ужасом ждал результатов обследования. У него действительно нашли тромбы, и он вернулся, убитый этой новостью. Это означало, что ему надо будет делать уколы каждый день до конца жизни.

Эти уколы делаются в живот длинной иглой. А Майк, как я уже упоминал, очень боялся уколов. Я научился делать инъекции самостоятельно и делал почти всегда сам (иногда Лаура). Я старался менять место, куда вводил иглу, потому что иначе кожа затвердевает и инъекция делается болезненней. Майк так и не привык к уколам, так и не перестал покрываться холодным потом при одной мысли о них. Ну почему именно он? Это все равно что Майк заставил бы меня держать в руках паука каждый день.

В те минуты, когда Майк сидел спокойно, удобно устроенный в кресле, и смотрел телевизор, я выходил из дома с кофе и сигаретой и наблюдал за ним через окно его гостиной. Вскоре темные кольца от моей чашки с кофе образовали на подоконнике, куда я ее обычно ставил, диаграмму Венна[40]. Я курил и бездумно втыкал в игру Candy Crush, пока не замечал в доме какое-то шевеление, и тогда бросался внутрь, и спрашивал Майка, нужно ли ему что-то.

Конечно, в эти минуты можно было бы заниматься чем-то более продуктивным, например, учить иностранный язык. Чем-то другим, не Candy Crush. Через какое-то время у меня стали болеть большие пальцы, и Майк закатывал глаза, выражая свое отношение к моему ребячеству. Но в том смысл и заключался, что это было бессмысленно. Это стало для меня перезагрузкой. Просто минута-другая, когда я мог отключить свой перепуганный мозг.

Я все время варил Майку супы. Начал это делать, когда он был в хосписе, но в «Номере 1» перешел на новый кулинарный уровень. Я регулярно ходил в фермерский магазин неподалеку затариваться вкусными органическими продуктами, подходящими для людей с особыми диетическими потребностями. Майк и Лаура заказывали другие нужные с точки зрения вкуса и здоровья ингредиенты через интернет. Твердая пища была полностью исключена. Даже сухарики Farley’s, которые Майк привык есть на завтрак, измельчались и просеивались до однородной массы. Первое время я их просто размачивал, но потом любой твердый кусочек стал застревать у Майка в горле.

Супы я тоже растирал в однородное пюре, которое легко проглотить. Но его вкусовые рецепторы по-прежнему прекрасно работали, и ему нравилось, чтобы пища была вкусной и разнообразной. Когда я его кормил, я с волнением наблюдал за ним, боясь, что однажды он уже не сможет глотать. А когда я варил суп на кухне, я каждые две минуты заглядывал в гостиную и проверял его.

Раз в неделю приходила Клэр и делала ему массаж, а между ее приходами мы сами делали так, как она нас научила. В минуты отдыха я спрашивал Майка, не сделать ли ему массаж ног. Я снимал с его ног одеяло, стягивал тапочки и толстые походные носки, потом тонкие носки и наносил на ноги органическое кокосовое масло. Часто массаж приходилось прерывать, чтобы поправить его положение в кресле. Я срывался с места и бежал вымыть руки, прежде чем перейти к процедуре с подъемником и усадить его удобно, а потом продолжить.

Папа в основном бывал по утрам до моего прихода. Как правило, я сидел с Майком в дневное время, часто до девяти вечера, когда меня сменяла на ночь Лаура. Папа, приходя по утрам до меня, давал ей возможность пойти и немного поспать. Часто бывало, что я заходил и заставал рядом с Майком папу, нежно массирующего его руки. Такие сцены согревали меня и одновременно разбивали мне сердце.

Мы стали другой семьей. До болезни Майка мы редко обнимались и еще реже говорили, что любим друг друга. Если кто-то сказал бы что-то хоть отдаленно настолько пафосное, остальные просто посмеялись бы над ним. Насколько мы с Майком были близки с самого детства, но не обнимались и не выражали друг другу своих чувств. Но теперь все изменилось. Утром я входил, осторожно обвивал Майка руками и говорил, что люблю его, и то же самое делал каждый вечер, когда уходил.

Эдан, которому было одиннадцать, приходя навестить отца, делал то же самое. Мы обустроили в доме комнату специально для него, поставили там телевизор и игровую приставку. Он приходил, обнимал отца и рассказывал, как прошел его школьный день. Он такой прекрасный и чуткий мальчик! Он сидел с отцом, делал ему массаж рук или втирал ему в ноги кокосовое масло и смотрел с ним телевизор. Майк обожал сына и эти минуты с ним.

Читателю может показаться, что наша жизнь была сплошным мраком, но мы старались сделать ее сколь возможно нормальной. Веселой. Мы подшучивали друг над другом, а труд по уходу сглаживался юмором и дураченьем. Было много тревоги, которую я прятал за улыбкой, но было и много хорошего. Вечерами я не спешил домой, хотя это было единственное время, когда я мог расслабиться и отдохнуть, прежде чем утром все начнется заново. Чаще я оставался посидеть и посмотреть телевизор с Майком. Мы обожали канал Red Bull и зависали на программах об экстремальных видах спорта и выживании. Может показаться, что Майку должно было быть неприятно смотреть на людей, которые делают то, что он отчаянно хотел бы снова делать сам и никогда не сможет; но он обожал это. Мы смотрели сноубрдинг, вейкбординг, горный велосипедный спорт и тому подобное. Еще мы любили такие комедийные шоу, как «8 из 10 кошек начинают обратный отсчет» и «Буду ли я лгать тебе?», и пускали слюнки на кулинарных передачах вроде «Лучший пекарь Британии» и «Человек против еды». Думаю, если бы Майк выздоровел, он съел бы всю ту еду, которой избегал всю жизнь. Ему так и не пришлось откусить кусок большого американского бургера или набить рот блинчиками. И да, каким-то образом видеть их на экране стало для него утешением, а не пыткой.

Даже сидя перед телевизором, я продолжал присматривать за Майком. Часто спрашивал, не нужно ли ему что. Поднимал его, чтобы поправить кресло, и поправлял маску. А когда я собирался уходить, он, насколько мог говорить на слабом дыхании, просил у меня прощения. Он просил прощения за то, что я здесь с ним, присматриваю за ним, вожусь с ним. И каждый раз, когда он это говорил, это разрывало мне сердце. Я отмахивался. Ему не за что было извиняться.

«О чем ты? Мы прекрасно провели время!» – отвечал я.

Но он продолжал просить прощения. Почти каждый день. И благодарить меня. Я не хотел слушать от него слова благодарности, они не были мне нужны. Достаточно было его любви.

Я говорил: «Я тебя люблю, братик» – и отправлялся домой спать.

Смотреть все тот же кошмарный сон.

«Испытание ведром ледяной воды» – кампания, созданная в то время, чтобы повысить осведомленность о болезни моторных нейронов, стала сенсацией в интернете. В Америке болезнь моторных нейронов известна как латеральный амиотрофический склероз. Или болезнь Лу Герига. Лу Гериг в 1920–1930-х играл за нью-йоркский бейсбольный клуб «Янки» и получил прозвище «Железный конь» за свои сильные удары. В середине тридцатых его подкосила болезнь, позже названная в его честь. В 1939 году в возрасте тридцати шести лет он ушел из профессионального бейсбола, и через два года скончался. Другой бейсболист с тем же диагнозом, Пит Фрейтс, создал флешмоб «испытание ведром ледяной воды», чтобы собрать деньги и повысить осведомленность об этой болезни.

И вот первого ноября наш Майк, прикованный к инвалидному креслу и дышащий с помощью аппарата, решил, что хочет принять участие в этом флешмобе. Я и слышать об этом не хотел. Нельзя облить водой человека, дыхание которого зависит от аппарата. Потрясение, которому при этом подвергнется его организм, – это ничем не оправданный риск. Но он настаивал на своем. Он знал, что фамилия Толкин может привлечь дополнительное внимание к этому движению и большие пожертвования. Создавалось впечатление, что многие рискуют простудиться просто так, не понимая по-настоящему, о чем они повышают осведомленность и на что собирают деньги. Майк хотел, чтобы люди увидели его в маске, увидели, каково это на самом деле – страдать от БМН. Еще он думал, что это будет забавно.

На то, чтобы это спланировать, понадобилось время. Мы сообразили, что можем подсоединить дыхательный аппарат к удлинителю, чтобы он мог добраться до входной двери. Это было бы самое безопасное место, и мы могли бы снять маску на столько времени, сколько потребуется, чтобы опорожнить ведро над Майком, затем быстро вытереть его и надеть маску. Еще мы решили, что в ведре должен быть настоящий лед, а не ледяная вода. Кубики льда будут смотреться более эффектно, но при этом нанесут меньший вред его ослабленному организму, чем поток холодной воды. От них Майка будет легче отряхнуть, и он быстрее согреется.

В назначенный день я принарядился, надел пиджак и галстук и заготовил небольшую речь. Я присел на корточки в дверях «Номера 1» рядом с Майком в его маске и представил нас обоих. Несколько раз.

Каждый раз, когда я начинал о нем говорить, Майк смешил меня – переводил на меня свои выразительные глаза и расширял их. Наконец мне удалось снять нормальный дубль и объяснить, что Майк страдает БМН. Потом мы выключили камеру и сняли ему маску.

Я вывалил ему на голову лед. На дне ведра несколько кусочков рассыпались в ледяную пыль, а это мало отличалось от воды. Я стряхнул лед с его головы, мы быстро накрыли его полотенцем и надели маску. Шок и судороги, которые испытывает человек при внезапном погружении в ледяную воду, – это та самая потеря контроля, с которой сталкиваются люди с БМН. Для Майка то же самое, но в двойном размере. Но, несмотря на все риски, он искал этих острых ощущений не меньше, чем способов визуально привлечь внимание к проблеме. Ему нравилось это волнительное чувство. В его голову даже не закралась мысль, что это может оказаться для него слишком травматичным и опасным, что он не сможет или ему не следует этого делать. Он решил и все. Это напомнило нам о том, каким он был, пока им не овладел этот ужасный недуг.

Когда настала моя очередь, я застегнул пиджак и собрался с духом. Но у Майка была другая идея. Он отправил Лауру в благотворительный магазин, чтобы подобрать мне наряд. Мне вручили пакет из магазина и велели пойти переодеться.

«Этого хочет Майк, – сказала Лаура с язвительным смешком. – Так что надень это, что бы там ни было». Конечно, я надел.

Итак, я вновь предстал перед камерой в облегающим красном платье с розовым боа из искусственных перьев (день был, надо сказать, прохладный) и горстью крупных красных перцев чили в руках. Перцы я должен был съесть.

«Мне уже холодно!» – проворчал я и откусил сразу несколько кусочков перца. Мой рот обожгло огнем, я принял дурацкую позу и приготовился к следующему шоку. Стори и его лучший друг Калум вылили на меня три огромных ведра ледяной воды. Майк, все еще с полотенцем на плечах, сидел у открытой двери на безопасном от брызг расстоянии и улыбался сквозь маску. Его глаза смеялись.

Это был прекрасный день. Изменение в нашем обычном распорядке. Мы не сидели в гостиной Майка перед телевизором. Для него самого этот день как будто стал выходным. Он получил свою долю сильных ощущений, когда проходил челленж сам, и удовлетворение от мысли о том, что это принесет пользу. И надо мной посмеялся. Разве это не радость – посмотреть, как меня с набитым чили ртом, в красном обтягивающем платье, обливают ледяной водой?

* * *

За год до того я организовал благотворительный показ второй части «Хоббита» «Хоббит: Пустошь Смауга» в нашем местном кинотеатре «Клуид». Да, да, того самого фильма, из которого меня вырезали в версии для кинотеатров, что тогда очень повеселило Майка. В декабре была готова последняя часть «Хоббит: Битва пяти воинств». И мне опять разрешили устроить перед официальным выпуском благотворительный показ. В отличие от прошлого года, на этот раз у Майка не было никаких шансов поприсутствовать.

Я решил провести вечером тихий аукцион[41] и занялся поиском интересных лотов для гостей. У нас был протезный держатель для носа Гэндальфа сэра Иэна Маккеллена с его автографом. Мой друг Джонни Даддл, который иллюстрировал Гарри Поттера, пожертвовал портрет Снегга с автографом, а Эд Ширан – гитару со своим автографом. Питер Джексон прислал коллекцию закулисных кадров со съемок, и мы распечатали их в виде постеров и расставили на мольбертах в фойе. От многих, в том числе от Питера, Мартина Фримана, Орландо Блума и Люка Эванса пришли видеообращения с выражением поддержки. Я смог раздобыть для всех гостей подарочные пакеты, в которых лежали шоколадные конфеты, щедро подаренные новозеландской кондитерской компанией Whitakers, ручки на тему «Хоббита» от авиакомпании Air New Zealand, носки из шерсти мериносов[42] и другие сувениры. Играла местная музыкальная группа Joy Formidable, очень успешная, они даже ездили с туром по Америке с группой Foo Fighters. В общем, вечер прошел с потрясающим успехом, но мои надежды по некоторым лотам не оправдались. Тогда в игру вступил Майк и выкупил несколько из них. Они с Лаурой вдвоем выиграли гитару с автографом Эда Ширана, чтобы подарить на Рождество Стори.

Когда наступило Рождество, мы должны были сделать то, что намеревались сделать еще несколько месяцев назад. Несмотря на пессимистичные прогнозы медицинского персонала хосписа, Майк был дома, и мы все могли отпраздновать Рождество с ним в «Номере 1», как и планировали. Обычно я не люблю все эти безвкусные безделушки, но Рождество – единственное время в году, когда я с энтузиазмом хватаюсь за любое китчевое украшение. Даже если на праздниках мой дом никто не увидит (обычно его мало кто видит), я все равно украшаю каждую комнату и вешаю гирлянды. Украшения и гирлянды у меня копятся годами. Я покупаю самую большую елку, которая только может влезть в мой дом, наряжаю ее украшениями, елочными шарами и мишурой. Я это обожаю.

Майк тоже обожал и хотел, чтобы то Рождество было как можно ярче и безвкусней. Я принес ему самую большую елку, какую его гостиная могла вместить, повесил на нее огни и блестящие игрушки. У Майка был трехфутовый кристалл со светодиодными лампочками, которые медленно меняли цвета и красиво отражались в самом кристалле. А на каминной полке у него стояли ароматические мерцающие электронные свечи. Когда мы зажигали огни на елке, его гостиная превращалась в сказочный грот, залитый теплым сиянием всех этих огней. Именно таким и должно быть Рождество.

Не знаю, чувствовал ли Майк, что это его последнее Рождество с нами, но в плане подарков он превзошел сам себя. Они с Лаурой часами сидели за его ноутбуком, тщательно выбирая щедрые подарки для всех членов семьи. В первое Рождество после того, как ему поставили диагноз, он подарил мне мужской браслет Links, но, к сожалению, вскоре после переезда в «Номер 1» он развалился. Теперь он подарил мне новый, и я по сей день ношу его не снимая. Стори получил гитару с автографом Эда Ширана, а когда свои подарки распаковывал на полу перед елкой Эдан, Майк сидел и смотрел на него счастливыми глазами. Он так радовался, когда видел счастливые лица тех, кто распаковывал его подарки! Жаль, что сами мы не могли подарить Майку так много из того, что подарили бы при нормальных обстоятельствах. Ему пришлось довольствоваться практическими вещами: суперудобной пижамой, красивой подушкой, одеялом, новыми тапочками и огромной банкой органического кокосового масла для массажа.

Это было прекрасное и памятное Рождество. За день к Майку заглянули все. Папа был там. Пришла Мэнди с мужем и детьми. Мама Лауры, Долли, тоже пришла. Она, как и мой папа, обычно приходила по утрам помочь Лауре. Я приготовил большой рождественский ужин и суп из ростков по специальному заказу Майка.

Майк неизбежно уставал во второй половине дня, поэтому мы немного сократили празднование и включили фильм. Несмотря на все обстоятельства и то, что Майка, как всегда, регулярно приходилось поправлять в кресле, делать ему инъекцию, чистить маску, отвозить его в туалет и кормить, это был один из лучших рождественских праздников, которые я помню. Рождество, наполненное смехом, любовью и счастьем.

Драконье золото

Я курил на улице около «Рокси» – великолепного, прекрасно отреставрированного кинотеатра в стиле ар-деко в пригороде Веллингтона Мирамир. В Веллингтон я вернулся несколько дней назад, чтобы устроить благотворительный аукцион в помощь новозеландской ассоциации БМН.

Подготовку я начал еще в Окленде в начале поездки и последние месяцы собирал для аукциона всевозможные лоты. Роб Хэмилл и Рейчел предложили в качестве лота день катания на их катамаране. Местные художники и мои друзья – Риеко и художник-протезист студии «Уэта» Джино Асеведо – пожертвовали свою живопись.

Главным призом и событием вечера стала маска орка, в которой я недавно рычал в лицо Питеру Джексону. Ричард из «Уэты» с большой готовностью отдал ее на доброе дело и даже установил на подставку в виде головы.

Мне многие помогли, за что я очень благодарен. Сам я был немножко занят, мотаясь по всей Новой Зеландии и выполняя желания из списка Майка, так что любая помощь была бесценна. Я некоторое время переписывался с Джоди О’Дохерти. Она работает в новозеландской ассоциации БМН, этим заболеванием страдает ее мать. Она оказала огромную помощь в координации мероприятия, как и Белиндали, наш замечательный новозеландский продюсер и монтажер документального фильма. И, конечно, Ричард Тейлор! Без его помощи и помощи его партнерши Тани Роджер мы просто не попали бы сюда, в «Рокси». Таня владеет «Рокси» вместе с деловым партнером Питера Джэми Селриком. В тот вечер там присутствовало так много людей, кого следовало поблагодарить! Джед Брофи великодушно предложил вести мероприятие и привел свою прекрасную жену Иоланду. Он там был не единственным гномом из фильмов о хоббитах, Питер Хэмблтон тоже пришел. Пришел и мой «брат» орк (разделивший со мной свое лицо) – Шэйн Ранги.

Да, мне пришлось говорить речь! И нет, не запланированную. Я просто болтался на улице, курил и радовался тому, что со мной девушка, с которой я встречаюсь, Джесс. Я стоял такой нарядный и довольный, готовый собрать сегодня деньжат.

Да, именно, я сказал «встречаюсь»! Притормози, Ройд!

Помните мое своеобразное стендап-выступление здесь, в Веллингтоне? Помните, я там рассказал, что облазил весь «Тиндер» и что после этих нескольких минут славы и позора мне надо было бежать на свидание? Так вот, это было свидание с Джесс.

Здесь требуются пояснения. Я годами ни с кем не встречался. Долгие-долгие годы болезни Майка. У меня не было времени и тем более никакого желания вступать в интимные отношения, да и вообще вступать в новые отношения с кем-либо. А после его смерти до самой этой поездки, может быть, до самого недавнего времени я чувствовал, что совершенно не способен вступить в романтические отношения. Потеря Майка привела к тому, что я каменел от одной мысли о близости, от того, что могу снова потерять близкого человека, если отношения завершатся. Это колея, из которой не было выхода.

Но это путешествие, моя новозеландская одиссея, дала мне шанс двигаться дальше. Я приехал со смутным предчувствием, что здесь с кем-то познакомлюсь. Я чувствовал, что почти готов. Чувствовал себя робким и неуверенным, но почти готовым к отношениям. Я начал с «Тиндера» не из какого-то расчета, а просто так казалось легче начать общение, чем в живом разговоре. Встретиться с кем-то вживую все еще было страшно, но фильтр первоначального общения в переписке казался безопасным способом набраться смелости, чтобы открыться хоть совсем немного незнакомке.

Поэтому мы обменялись кучей сообщений, а потом назначили встречу. И она прошла хорошо. Джесс смешная, обаятельная, амбициозная, красивая, и с ней очень приятно общаться. Проводить время с кем-то, кто не связан со списком желаний и фильмом, вообще казалось странновато, но это вносило свежую струю. До сих пор фильм и список определяли практически каждое мое движение. На первом свидании мы поболтали и посмеялись, и вечер закончился легким поцелуем. Я вскоре после этого отправился на Южный остров и думал, что на этом все и закончится, но мы продолжили переписываться. После моего возвращения из Крайстчерч мы встретились еще раз, и свидание прошло еще лучше. Не хочу показаться тщеславным, но то, что она пришла со мной, с моими друзьями и знакомыми на вечер, полностью посвященный Майку, очень много для меня значило. Всего несколько месяцев назад я даже представить себе не мог, что возведенные мной барьеры настолько ослабнут, что я смогу впустить кого-то в эту часть своей жизни. Но ее я впустил. И для меня самого это стало огромным шагом.

Я гордился собой, гордился тем, что я здесь с Джесс, и тем, что вечер состоялся. Ассоциация БМН и люди из мира кино (многие из которых мои близкие друзья) оказали мне здесь в равной степени неоценимую поддержку. Я понял, что опять готов произносить речи и чувствовал, что хочу поблагодарить всех. Пришли даже те, кого я не надеялся увидеть. Я даже удивился, когда вошел, потому что до этого провел какое-то время на улице, наблюдая за ажиотажем снаружи. Зал был полон.

Я болтал с Джедом и Шэйном, а потом заметил человека в инвалидной коляске в окружении его семьи. Я тут же понял, что у него БМН, и мне захотелось поговорить с ним. Его зовут Майк. Ну конечно! Мне было непросто обращаться к человеку с этим именем, не говоря о том, что он еще и страдает от того же заболевания, что и мой брат. Я уже преодолел рубеж общения с человеком с БМН, когда встречался с Клэр в Крайстчерч, так что не хотел отказываться от возможности поговорить с этим человеком. Я прекрасно представлял, каких усилий ему в его положении стоило сюда добраться и как непросто находиться в толпе людей, тела которых функционируют нормально. Я хотел, чтобы он почувствовал, что ему здесь рады, и чтобы ему было хорошо. Я хотел с ним поговорить. Мне было просто необходимо с ним поговорить. Я подошел, извинился, что перебиваю, и представился. Чтобы избежать очевидной путаницы, буду теперь называть его полным именем, Майкл.

Я присел на корточки рядом с коляской Майкла, и мы проговорили почти час. Он много улыбался и вообще оказался жизнерадостным и прекрасным человеком. И он был в восторге, что попал сюда. Мероприятие ему очень понравилось. Члены его семьи были такими милыми и обращались с ним с такой любовью! Было до трогательного знакомо видеть, как они сплотились вокруг него. Наконец, понимая, что скоро начнется аукцион, я извинился и объяснил, что выйду покурить. Майкл рассмеялся. Оказывается, он раньше был заядлым курильщиком и теперь завистливо посмеивался, досадуя, что БМН положила конец его любимой вредной привычке, но довольный, что может косвенно поучаствовать в курении, отпуская покурить меня. «Ройд, начинается!» – меня позвали внутрь.

Я беру микрофон и готовлюсь произнести свою незапланированную речь.

«Я должен поблагодарить своего брата, которому мы обязаны этим мероприятием. Он отправил меня в это путешествие; без него, без тех страшных мучений, которые он перенес и которые переносят другие больные, я бы не узнал, как важны некоторые вещи».

Семья. Поддержка. Любовь. Позитивный настрой.

«Просто выйдите отсюда и измените что-нибудь. Сделайте по-другому. Наслаждайтесь жизнью. Мой брат наслаждался жизнью, несмотря на все, через что ему пришлось пройти».

Я вижу Майкла, с которым познакомился меньше часа назад, и он смотрит с широкой улыбкой на лице. Вдохновленный его присутствием и памятью о брате, я продолжаю говорить. Мне нужен вдохновляющий пример. Надеюсь, он не будет против, если я привлеку всеобщее внимание к нему и его семье. Я указываю на него. Таким, как он, и посвящен весь этот вечер.

«Когда я встречаю таких, как вы, это разбивает мне сердце, но это же его и исцеляет, – говорю я, глядя в его улыбающееся лицо. Обращаясь к нему. – И когда я встречаю таких, как вы, я вспоминаю, зачем все это делаю».

Это правда.

Я еще немного топчусь на сцене и уступаю ее обратно Джеду и аукциону, во время которого опять сижу на корточках около коляски Майкла. Заветная мечта Майкла – кусочек драконьего золота, который выставил в качестве лота Джед. Такой же кусочек, как тот подарил когда-то мне, и который я положил в гроб Майка.

Когда доходит до него, я подзываю Джеда, и мы решаем, что этот лот выиграл Майкл.

Прошло меньше месяца с того вечера в «Рокси», а я опять еду в Веллингтон. С похорон. Майкл, с которым я познакомился на мероприятии, ушел несколько дней назад.

Когда я узнал, просто не мог поверить. Ну да, он был на коляске. Но такой оживленный! Он улыбался, он был счастлив, что оказался там. В этом и есть суть БМН – твое тело подводит тебя. Разум Майкла оставался таким же ясным, как был (думаю) всегда. А может, даже более ясным. По глазам было видно, что он полон жизни. Это все, что я видел, когда разговаривал с ним в тот вечер. Я не обращал внимания на разрушительное воздействие, которое болезнь оказала на его тело. Поэтому теперь я был потрясен. Потрясен и раздавлен.

Я связался с семьей и уважительно спросил, можно ли прийти на похороны. Учитывая, что последние похороны, на которых я был, это похороны Майка, я не знал, каково мне будет. Я не хотел сломаться, заново пережить собственное горе и похороны Майка, воспоминания о которых неизбежно нахлынут. Но я хотел пойти. И Джед захотел, когда узнал эту новость. Джед тоже много разговаривал с Майклом там, на вечере, и он принимал активное участие в помощи ассоциации БМН в Новой Зеландии, так что испытывал такую же острую потребность пойти на эти похороны, как и я.

Семья ответила, что они будут рады, если мы придем. Они рассказали, как Майкл был доволен вечером в «Рокси». И мы пришли.

Собралось очень много народу. Майкла многие любили, и он повлиял на жизнь многих людей. Я долго разговаривал с его семьей и узнал больше о человеке, которого они потеряли. Я смог сдержать собственные эмоции и чувствовал, что мне оказали честь, пригласив меня на прощание с этим прекрасным человеком, которого я видел всего один раз в жизни.

Возвращаясь на машине в Веллингтон, я чувствовал себя разбитым. Эмоции, которые я подавлял на похоронах, теперь рвутся наружу. Я вспоминаю время сразу после похорон Майка и снова чувствую эту сокрушительную пустоту. И я скорблю вместе с семьей Майкла, зная, через что они проходят сейчас и через что им еще предстоит пройти. Это не только потеря дорогого человека. Это гложущая пустота, потому что из тебя вырвали твою собственную сущность. Дело не только в том, что рядом больше нет отца, брата, сына, мужа или друга. Это дыра, которая остается в тебе, когда тебе больше не о ком заботиться день за днем. Тебе больше не на чем сфокусироваться. Нет цели. Они будут чувствовать себя такими же потерянными, как я после смерти Майка. Как бы странно это ни прозвучало, они будут тосковать по необходимости рано вставать (как когда Майкл был болен), по возможности пожертвовать всем ради заботы о том, кого любишь.

Эта ужасная абсолютная неопределенность, застой эмоций.

Я благодарен Майку за то, что он заставил меня сосредоточиться на этом списке желаний. Это мой выход из неопределенности. Я должен завершить список и найти дорогу назад в жизнь.

Пунаму

Во время путешествия мне открылось, что среди этого эпического списка заданий, которые вызвали во мне всю гамму эмоций – от ужаса до задумчивости, от печали до радости, – был пробел. Пустота. Недостающий пункт. Номер, который не содержал никаких инструкций от Майка. Место в списке, которое он не успел заполнить. Или, может быть, он нарочно оставил его пустым, чтобы я сам его заполнил?

Когда я давал интервью каналу Seven Sharp в Куинстауне, на берегу озера Уакатипу, я предложил зрителям придумать возможные задания для этого пункта. Мне хотелось, чтобы это было что-то в духе Новой Зеландии.

Предложений поступило множество – обычные экстремальные виды спорта и другие новозеландские безумства, и даже стрижка овец, но в конце концов я согласился с идеей, которую выдвинул Шай (партнер по полету на параплане, к которому меня тогда привязали). Он предложил резьбу по зеленому камню[43].

Оказалось, что зеленый камень, или на языке маори «пунаму», встречается исключительно на западном побережье Южного острова. Маори терпели во Фьордленде песчаных мух, чтобы собрать этот камень и изготовить из него красивые инструменты и украшения. Считалось, что украшения полностью пропитываются «маной», то есть жизненной силой резчика.

Но я вернулся в Веллингтон. Я не где-то в окрестностях Фьордленда или на западном побережье. Я даже не на Южном острове. Именно здесь мне удалось связаться с Оуэном Маппом и его женой Ханной.

Они живут в Палместон-Норт, городке в двух часах езды на север от Веллингтона. Здесь они делают украшения и преподают в местном университете.

Оуэн преимущественно работает с костью, но по зеленому камню он тоже эксперт, а это о чем-то да говорит. «Это нефрит, – поправляет он меня. – Зеленым камнем мы его зовем для туристов, так лучше покупают». Оуэну уже за семьдесят, а с нефритом он проработал всю свою жизнь, так что знает, о чем говорит. Здесь, в его доме, у него оборудована мастерская с внушительной коллекцией изделий из кости и камня. Его дом и верстаки завалены материалами, с которыми он работает и которые любит.

Мы сидим вокруг стола и рассказываем Оуэну, почему я здесь. Я рассказываю о Майке и фильме. У меня есть идея, что я хочу сделать, – пару подвесок, которые можно было бы соединить в одно целое. Я хочу подарить Эдану что-то, что будет символизировать его и его отца. По моей задумке, когда-нибудь настанет такой момент, когда Эдан захочет подарить одну из двух половинок кому-то, кто станет для него очень значим.

Оуэн внимательно слушал, задавал много наводящих вопросов. О Майке, об Эдане, об их отношениях. Затем рассказал, что вожди маори носили деревянные посохи со многозаходной резьбой, отражающей их происхождение и историю. Посох переходил из поколения в поколение, и каждый оставлял на дереве новые пометки. Этот посох становился в прямом смысле слова генеалогическим древом. Там были выступы, означающие отдельных людей.

Мы остановились на простой конструкции из двух прямоугольных деталей, одна с выступающим краем, а другая с соответствующим углублением. Эти половинки идеально соединятся друг с другом, став единым целым. Одна будет символизировать Майка, другая Эдана. Идеально. Все, что мне оставалось, – это сделать их. У Оуэна есть запас камней, большую часть из которых он на протяжении этих лет получал в подарок. Многие нужны для других проектов, но мне ведь надо совсем немного. В наше время запрещено собирать и продавать нефрит, так что большинство украшений делается из старых запасов. Я нахожу себе подходящий, грубо отесанный кусочек, примерно пять дюймов на три, и рисую на нем нужные фигуры.

Оуэн ведет меня в мастерскую, где хранятся все его режущие и шлифовальные инструменты, и показывает, как пользоваться резаком, как менять лезвие и переключать с одного резака на другой, как включается камнедробилка и шлифовка. Работу начинает он, но вскоре я вмешиваюсь и прошу разрешения попробовать самому. И вот я здесь, сижу и режу по камню. Оуэн не был уверен, насколько хорошо я владею камнерезным станком или насколько легко научусь им пользоваться. Это острый алмазный резак. Чтобы он не перегревался, к нему поступает вода. Я аккуратно провожу им по нарисованной линии. Оуэн быстро убеждается, что у меня получается, и уходит.

Какое-то время я провожу в мастерской. Работа идет медленно, но это очень терапевтическое занятие. Я делаю перерыв, чтобы вкусно поесть с Оуэном и Ханной и выпить вина, и каждую минуту наслаждаюсь их гостеприимством и прекрасным обществом. Но мне надо вернуться к станку, так что я извиняюсь и работаю до ночи. Они были так добры, что приготовили для меня гостевую комнату, и в конце концов, много позже них, я все-таки иду спать, а на следующее утро рано встаю, чтобы продолжить работу.

Мне приходится приезжать еще несколько раз (и каждый раз с ночевкой у Оуэна и Ханны), чтобы вырезать мои две фигурки. Я делаю одну сторону выпуклой, а другую вогнутой, придавая каждому прямоугольнику красивый плавный изгиб, и тщательно вырезаю, шлифую и подгоняю друг к другу две части, чтобы они идеально прилегали. После станка наступает момент бережно ошкурить их вручную. Благодаря Оуэну я в полной мере проникся духом перфекционизма. Работа с нефритом – небыстрое дело, а сделать надо идеально. Только тогда можно сказать, что работа завершена. Только тогда изделие в полной степени впитает вашу «ману».

А когда работа завершена, я подбираю обломок камня, образовавшийся в процессе работы. Он, может быть, четыре дюйма на дюйм размером, и он меня чем-то привлекает.

«Не возражаете, если я его тоже использую?» – спрашиваю я Оуэна. Мне хочется разрезать его на пять частей и наделать еще подвесок для других людей. Оуэн считает, что это замечательная идея. Это ведь тот же кусок камня, из которого сделано изделие Эдана, значит, все они будут иметь какую-то связь. Я решаю, что сделаю подвески папе, Лауре, Мэнди и ее дочке Меган и еще одну для Джесси.

Оуэн знакомит меня со своим другом по имени Стив – специалистом по изготовлению ювелирных шнуров и креплений. Стив показывает мне, как использовать специальную ручную машинку для плетения веревок, а также как вырезать украшающие их крошечные зажимы из рога. Я использую его очки с лупой, чтобы вырезать свои инициалы в миниатюре на зажимах. И вот я приступил к нанесению последних штрихов на все свои изделия.

Это долгий и медленный процесс. Я провожу, думаю, большую часть недели у Стива и, по крайней мере, в общей сложности две недели у Оуэна и Ханны в течение пары месяцев. И наслаждаюсь каждой минутой. В эти подарки я вложил свою любовь, свой дух, свою «ману». Я могу забрать их домой и подарить тем, кого люблю. Подарить им небольшую часть этого сумасшедшего путешествия, в котором я побывал. Маленькую часть Новой Зеландии.

И что особенно важно, подарить Эдану частичку его отца.

Майка.

Дома скоро наступит День Отца.

Стори в Реглане дорос тем временем до управляющего той самой кофейней, но ему удалось выкроить время, чтобы приехать к своему старику в Веллингтон на праздники, и я на седьмом небе от счастья. Я наслаждаюсь свободным временем здесь, провожу время с друзьями и веду необычно (для меня) насыщенную светскую жизнь. С Джесс мы тоже сблизились за это время.

Но к вопросу о Стори или о моей истории… Единственное, что я предполагал сделать, но не сделал, – это написать обо всем. На самом деле, главной причиной, по которой я продлил свое пребывание в Новой Зеландии, должна была стать эта цель, а не бурное развитие личных отношений. Еще до моего приезда сюда несколько издателей проявляли интерес к моей истории, истории Майка. Так что я нанял литературного агента. Мой хороший друг Джонно, муж Рэйко, который жертвовал свои произведения для мероприятия в «Рокси», подготовил инвестиционный трейлер для документального фильма. В него вошли наши с Майком видео и небольшой рассказ о том, каким, вероятно, будет это путешествие. Лондонская газета Metro опубликовала статью об этом, и ко мне обратились с просьбой написать книгу.

Я планировал засесть за книгу здесь, в Веллингтоне, когда список будет почти выполнен. И сначала все пошло хорошо. Я нашел подходящее место в прекрасном доме, где я сейчас живу, – столик для завтрака в эркере, через который прекрасно проникает солнечный свет. Я воображал, как буду сидеть там с кружкой дымящегося кофе и размышлять над книгой в золотых лучах солнца. Я накупил блокнотов, ручек, карандашей и листочков для заметок. Агент сказал мне, что, что бы я ни делал, что бы ни писал, я всегда должен задавать себе один и тот же вопрос «Зачем?» Зачем я это пишу? На все нужно «Зачем?» Поэтому я написал в блокноте «Зачем?» и прилепил эту бумажку на столе рядом с моими замечательными новенькими письменными принадлежностями. Отличное начало. И отправился завтракать. Потом встретился с друзьями… Короче говоря, в тот день я больше ничего не написал.

С тех пор прошло два месяца, и слово «Зачем?» на листке почти выцвело под ежеутренними солнечными лучами. И вдруг мне пришло в голову, что я вообще не уверен, смогу ли написать книгу. Все это еще слишком для меня живо. Мне понадобится помощь. Придумать бы, кто может написать этот текст, кто был частью этого путешествия, обладает необходимым сопереживанием и моим чувством юмора при этом… Может, кто-то, кто снимал меня и будет монтировать фильм…

Ну ладно.

Со Стори я делаю то, что сделал бы с любым человеком, кто никогда еще не был в Веллингтоне. Веду его в кафе «Шоколадная Рыба». Как без этого? Мы попиваем латте и смотрим на воду, как когда-то с Майком. Перекусываем и любуемся на самый великолепный закат в моей жизни. Небо залито алым цветом. Я снимаю, но кадр выглядит нереальным, как будто я залил объектив красной краской. Ночью мы идем тусить, встречаем моих друзей и в предсказуемо разбитом состоянии добираемся до бара.

На следующий день, в День Отца, мы оправляемся покататься по побережью. Какие прекрасные выходные! Мы оказываемся на другом конце полуострова от Мирамара, недалеко от Ситоуна, на небольшом скалистом выступе, вдали от человеческого жилья. Усаживаемся на мыс и смотрим на залив. Просто сидим, почти не разговаривая, как это сделали бы мы с Майком. В какой-то момент мы замечаем вдалеке горб кита. Я вытаскиваю бутылку, которую пытался бросить в море на пляже Черного Песка, бутылку с нашей с Майком детской фотографией. Ту, которая «я люблю объятия».

Я произношу несколько слов (это личное) и забрасываю бутылку как можно дальше в глубокую воду.

И обнимаю Стори.

Раскат грома

Звоню Мэнди и произношу несколько слов, прежде чем расплакаться. Не могу сдержать слезы. Мне только что сказали, что я могу умереть.

Я забронировал билет на самолет, как только понял, что у меня истекает виза. Мне не хотелось бы злоупотребить гостеприимством и рискнуть тем, что не смогу сюда вернуться. Это тот самый стимул, которого мне не хватало. Мне нужно было что-то, что подтолкнуло бы меня двигаться дальше, победило моего вечного внутреннего прокрастинатора. Я знаю, чем кончается список, и знаю, что это требует, чтобы я покинул Новую Зеландию, оставил своих друзей и радость, которую я обрел с Джесси. Я наконец-то наслаждаюсь своей жизнью. И все-таки хочу поехать. Я готов. Наверно.

Я старался извлечь максимум из оставшегося времени и провести его с Джесси. С ней я и был, когда совершенно внезапно у меня мучительно и резко, как никогда, заболела голова. Я прекратил то, чем занимался, и рухнул в состоянии агонии. Около часа казалось, что моя голова сейчас взорвется. Потом стало чуть лучше, но за вечер боль так и не прошла. Это было очень странно и неприятно, но, несмотря на очевидное беспокойство Джесси (а возможно, как раз из-за него), я махнул на свое странное состояние рукой. Не о чем беспокоиться.

Дней пять я проявлял осторожность, а потом все повторилось. Минуту назад со мной все было в порядке, даже более чем. А потом… Меня как будто стукнули по голове молотком. На этот раз моя агония продлилась несколько часов, и на следующее утро я проснулся все еще с головной болью.

На этот раз Джесси настояла, чтобы я сходил к врачу. Он померил мне давление и провел общий осмотр. Затем он нахмурился и сказал, что хочет перестраховаться. Он подробно разъяснил, что все эти симптомы могут указывать на кровоизлияние в мозг. Он позвонил в главную больницу Веллингтона, поговорил с неврологом и описал мои симптомы, и невролог посоветовал срочно вызывать скорую и ехать в больницу. Мне нужно было сделать томографию мозга и немедленно.

В это время я уже чувствовал себя нормально, но спорить не стал. От меня не ускользнуло то, как все засуетились. Однако я отказался вызывать скорую и сам доехал до больницы. Когда я зарегистрировался, невролог меня уже ждал. Внимание медицинского персонала начало меня тревожить. Меня поспешно отвели в кабинет и сделали томографию. Голова болела, но несильно. Беспокоиться не о чем.

Быстро пришли результаты томографии, все оказалось абсолютно нормально. Как я и думал. Но есть одна проблема. Дело в том, что КТ может показать только недавнее излияние в мозг. А мне стало плохо примерно неделю назад, и головная боль сейчас – это долгосрочное последствие. Невролог объяснил, что по результатам этого обследования невозможно исключить, что я действительно перенес кровоизлияние в мозг, но доказательства этого могут содержаться только в моей спинномозговой жидкости. А единственная возможность это проверить – люмбальная пункция.

Люмбальная пункция.

Такое нарочно не придумаешь! Конечно, я сразу вспомнил, как травмировало Майка то, что ему пришлось перенести эту процедуру сначала в детстве с подозрением на менингит, а потом во взрослом возрасте, чтобы официально подтвердить БМН. И вот когда я почти завершил список его предсмертных желаний, мне сообщают, что мне нужно сделать то же самое.

«Это обязательно? – жалобно спрашиваю я невролога и сестру. Но я уже знаю ответ. – Конечно, необязательно…» Я жду «но».

«…но вы очень сильно рискуете».

Тут все дело в том, что через несколько дней я должен лететь домой. На высоте давление повышается. Если у меня было кровоизлияние в мозг, даже небольшое, высота может спровоцировать его снова. Если это произойдет, для меня есть только два исхода. Я либо умру, вероятно, довольно быстро, либо навсегда останусь в вегетативном состоянии. Смерть или кататония. Веселенькая перспектива? Люмбальная пункция покажет, было ли у меня кровотечение или нет. Если нет, я могу лететь. Если да, то меня нужно будет немедленно доставить в больницу, чтобы мне могли вскрыть череп и спасти жизнь. Дай бог, спасти. Я даже не знаю, каковы шансы пережить операцию.

Все, что я знаю, это что я не хочу делать люмбальную пункцию.

«Можно мне две минуты, чтобы позвонить?» – спрашиваю я.

«Конечно», – кивает невролог.

Мэнди говорит, что я должен это сделать. Если не сделаю, то, скорее всего, умру, говорит она без обиняков. Я склонен с ней согласиться. Вытираю слезы и звоню Стори.

Он не подходит.

Я сбрасываю и понимаю, что зря ему звонил. Что я ему скажу? Хорошо, что я не повесил на него это бремя. Он бы прыгнул в машину и помчался на юг как сумасшедший. Но к тому времени, как он доехал бы, я в любом случае был бы уже либо в полном порядке, либо мертв, либо в операционной. Не стоит ему ради этого ехать шесть часов на машине, терзаясь страхом и волнением.

Звоню Джесси на работу, чтобы рассказать ей. Она грозится, что сейчас уйдет с работы и приедет сюда, чтобы быть со мной.

«Нет, нет, все в порядке, – говорю я, стараясь сгладить ситуацию. – Все будет нормально. Все хорошо».

Все не хорошо.

За звонками, слезами, курением и самокопанием прошло минут сорок. Набираюсь смелости вернуться в здание. Невролог и медсестра там, где я их оставил. С места не сошли. Ждут меня.

«Извините, пожалуйста, – бормочу я. – Я думал, вы пока чем-то другим занимаетесь».

«Честное слово, ничего страшного, – улыбается невролог и уже более требовательно продолжает, – вы приняли решение?»

Я говорю им, что сделаю люмбальную пункцию. Он удовлетворенно кивает. Все уже подготовлено, они не хотят рисковать. Через несколько минут я уже лежу на кровати в позе эмбриона в больничном халате с открытой спиной, и мне вводят местный наркоз. Это происходит прямо сейчас. Я изо всех сил напускаю на себя равнодушный вид.

Со мной было не как с Майком. Мне даже не особенно больно из-за наркоза, который мне сделали, а Майку было больно. Я чувствую только, как входит большая игла. Чувствую ее внутри. В моем позвоночнике. Странное чувство. У меня берут немного жидкости и обрабатывают прокол. Это все. Они спешат отправить жидкость на исследование, а я остаюсь один, все еще свернувшись в позе эмбриона. Я плотнее закутываюсь в одеяло и прижимаю его к подбородку так, что побелели костяшки пальцев. Думаю о Майке, о том, как он прошел через это, и понимаю, что он, должно быть, чувствовал в то время. Это долгое путешествие, путешествие, в которое он отправил меня, закончилось на том, что мне выпало получить тот же опыт. Круг замкнулся. Понимаю, что, может быть, через несколько минут меня отправят на срочную операцию на мозге с неизвестным исходом. Но сейчас я растворяюсь в воспоминаниях. О Майке. О нас.

Отпускаю их.

Плачу.

Рыдаю как ребенок.

Через двадцать минут результаты готовы. У меня в спинномозговой жидкости нет крови. Я в порядке и мне безопасно лететь домой.

Прощание

Майку стало резко хуже после Рождества. Он стал слабеть, боль в плече усилилась. Оставаться без маски стало много труднее, даже на совсем короткое время. Мы пытались просунуть сбоку маски соломинку, чтобы он мог хотя бы пить. Он все еще получал удовольствие от вкуса и любил холодный кофе. Но ему не хватало жидкости.

И от этого он слабел.

Зависимость от маски, хотя и была обусловлена жизненно важной необходимостью, имела пагубные последствия. Чтобы прокладка оставалась герметичной, я каждые несколько дней брил Майка. Но вокруг рта скапливалась влага, а сбрить все появляющиеся волосы бывало непросто, и в результате Майк получил инфекцию. Ему были нужны противовоспалительные для руки и плеча… Ему была нужна жидкость… Ему были нужны антибиотики.

Пропить курс «Ибупрофена» нормальным образом он не мог, потому что не мог глотать. Может быть, ему с трудом удалось бы проглотить детский «Ибупрофен», но этот вариант тоже исключался из-за содержащегося там сахара. С сахаром его организм не справился бы. Мы рассматривали как вариант свечи. Это весьма эффективный способ введения лекарства. Врач Майка сказал нам, что свечи по рецепту у нас в стране не продают. Я поговорил со своей двоюродной сестрой Рейчел, которая живет во Франции, и она была потрясена. Сама она могла просто пойти в аптеку и свободно купить практически любые лекарства в виде свечей. Но после того, как мы поговорили с врачом в хосписе, выяснилось, что получить свечи все-таки возможно. Нам в очередной раз пришлось побегать, чтобы достать необходимое.

Зато свечи помогли! Ненадолго…

Больше тревожил недостаток жидкости в организме. У Майка в шее не осталось (или почти не осталось) сил. Его голова падала на бок, и ее приходилось постоянно поддерживать множеством подушек. Поднимать и регулировать его кресло несколько раз в час стало еще сложнее, Лоре нужно было держать его за голову, пока я поднимал его. Носить шейный бандаж он бы не смог, тот душил бы его и раздражал кожу. И это повлияло бы на маску. Ему нужна была жидкость.

Я просил врача срочно поставить ему капельницу с физраствором для внутривенного введения жидкости. Врач сопротивлялся этой идее. Казалось, врачи считали, что дни Майка все равно сочтены и нет смысла продлевать его страдания. Предполагалось, что мы должны дать ему достойно уйти из жизни. Нет. Нет и еще раз нет. Майк мучался от жажды. Аппарат для дыхания тоже осушал его, он страдал от сухости в горле. Ему просто нужна была жидкость. Мы втирали ему в губы маленькие кубики замороженного кофе, чтобы дать ему хоть немного влаги.

Наконец медсестра принесла антибиотик от инфекции. Хотя нам казалось, что будет непросто найти у Майка неразрушенную жизнеспособную вену, ей все-таки удалось вставить канюлю. Как только в кровь Майка начала поступать жидкость, он заметно оживился. Это работало! Я опять спросил, нельзя ли, раз канюля уже вставлена, ввести после антибиотика физраствор. У медсестры была капельница с физраствором в машине, но без разрешения врача она не могла ее употребить. Я снова повторил тот же разговор с врачом.

Я вышел, прижимая к уху раскаленный телефон, и молил о помощи. Мне хотелось кричать: «Вы должны это позволить! Вы убиваете моего брата!» Я готов был кричать в голос. Физраствор уже был здесь, и при этом просьба позволить медсестре его использовать встречала такое сопротивление. Просто немыслимо. Наконец мне удалось уломать врача, и я кинулся в дом, чтобы показать медсестре поднятый вверх большой палец.

Проблема с капельницами в том, что нельзя постоянно колоть лекарство в одну вену. Время от времени медсестры вынуждены были переставлять канюлю. Они меняли руки, меняли вены и вкалывали Майку новую порцию физраствора. И с каждым разом ему становилось лучше. Он стал много живее.

Был вечер вторника. Я задержался немного дольше обычного. Когда я обнял Майка на прощание и сказал: «Я тебя люблю, братик», он опять нашел в себе силы прижаться ко мне головой. Я пришел домой примерно в полдевятого, очень усталый. Сгреб какую-то еду и сел смотреть что-то бессмысленное, просто чтобы отвлечься. Заснул.

Утром в среду я отправился туда снова. Между нами было пятнадцать минут на машине. Я как раз отъезжал от дома, когда получил сообщение от Лауры.

«Ты скоро будешь?»

Я послал короткий ответ, что буду через десять минут, и подумал, что у нее была тяжелая ночь и она очень хочет спать. Я успел.

В ответ пришло одно слово: «Скорее». Я не знал, что это значит, и решил, что ей надо с чем-то помочь. Может, Майку нужно в туалет. В то время для этого уже требовалось участие двоих. Какова бы ни была причина спешки, я поднажал и приехал, насколько мог, быстро. С визгом притормозил у двери и кинулся внутрь.

Лаура ждала меня у двери в гостиную. Папа и Стори были на кухне. Мама Лауры тоже была здесь.

«Майк не реагирует», – сказала Лаура глухим голосом.

В тот момент я даже не понял, что это значит, но поспешил в гостиную и увидел Майка. Он был в маске, аппарат для дыхания работал, обычная башня из подушек подпирала его голову. Он не шевелился, его глаза были открыты. В моей голове мелькнула мысль, что он еще не проснулся. Он несколько дней не мог закрыть глаза и стал спать с открытыми.

«Майк!» – мягко позвал я. Потом чуть погромче: «Майк?» Мне все еще казалось, что он просто крепко спит. Я позвал его еще громче, перешел на крик. Потом обернулся на Лауру и на ее лице прочел те чувства, которые быстро поднимались во мне самом.

Страх. Паника.

«Вызвать скорую?» – спросила Лаура.

Я отчаянно закивал: «Да!»

Скорая приедет и сделает что-нибудь, чтобы он проснулся, говорил я себе. Я не знал, что именно можно сделать, но был уверен, что они знают. Может, капельницу или еще что-то. Я не знал.

Папа услышал мой голос или, вернее, услышал что-то в моем голосе, когда я кричал: «Майк!» Он вошел в гостиную и в отчаянье смотрел на сына. Беспомощно. Со страхом.

«Майк не реагирует», – сказал я и увидел, как кровь отливает от его лица.

Папа отодвинул меня в сторону, чтобы видеть младшего сына. «Нет!» – зарычал он с невообразимой болью, недоверием и протестом в голосе.

Потом начал повторять снова и снова: «Майк!» Мы все пытались разбудить Майка.

Бригада приехала быстро. Спокойный и уверенный врач быстро вбежал в дом. Он задавал быстрые четкие вопросы, одновременно делал Майку ЭКГ и проверял его пульс. Он был слабым, но был. Майк был все еще жив. Все еще там. Шумно подъехала машина скорой помощи в мигающих синих огнях.

Они захотели переложить его на пол, чтобы оказать ему помощь. Он уже и так сидел на ремнях от подъемника, так что, пока Лаура расстилала на жестком полу одеяла, я подключил подъемник и начал опускать его со стула. Я опустился на коленях на пол и баюкал Майка на руках, опуская его вниз. Но мне казалось, что этого не надо делать. Майк уже много месяцев, а может быть, и год, не лежал на ровной поверхности. Я был уверен, что выпрямить его, положить на твердый пол – плохая идея, независимо от того, насколько важна процедура, которую ему собирались сделать. Я знал, что это усугубит его страдания и боль. Должно было быть другое решение. Я объяснил, что думаю, и принялся усаживать Майка обратно в кресло. Им придется все делать в этом положении.

Так они и делали.

Недолго.

А потом он умер.

Я оказался в кошмарном сне, где все мои худшие страхи сбылись. Я был раздавлен.

Я вышел на улицу и позвонил Мэнди. Я не мог говорить. Но она все поняла и сразу же примчалась.

Там в доме все еще работал аппарат для дыхания. Он все еще пытался заставить Майка дышать. Я выключил его. И снял маску. Странно, но мне все еще казалось, что без аппарата маска может его задушить. Это было символично. Пока он был в хосписе и потом в «Номере 1», я понимал, что маска и аппарат – это то, что сохраняет ему жизнь. Выключить аппарат и снять маску означало, что он действительно умер.

И это осознание приносило непередаваемую боль.

В этом хаосе меня успокаивало присутствие Стори. Пока я снимал маску, он тихо стоял рядом, легко касаясь руками головы Майка. Чтобы он ни делал для Майка, меня это поддерживало. Давало мне силу.

Пришли два коронера. Один вел себя так нетерпеливо, будто у него на сегодня целый большой список вызовов, но один из полицейских, которые тоже приехали, отвел его в сторону и тихо что-то сказал.

Мне он сказал: «Будем ждать, сколько вам надо», – понимая, что мы ждем приезда Мэнди.

Все мы по очереди попрощались с Майком, побыли с ним, а потом приехала Мэнди и тоже успела попрощаться. Потом я ушел на задний двор, потому что не хотел видеть, как его увозят коронеры. И все мы просто стояли в слезах, в оцепенении, потрясенные и эмоционально не готовые даже осознать ту потерю, которую только что понесли. Казалось, само время остановилось. Как мы сможем жить дальше после этого?

К тому времени, когда коронеры и врачи уехали, было позднее утро. Мы пошли в школу Эдана и ждали в кабинете директора, пока его вызовут с урока. Он вбежал, с лукавой улыбкой спрашивая, что случилось. Я еле устоял на ногах. Мне пришлось собрать все силы, чтобы это выдержать. Мне казалось, будто я виноват перед ним.

«Мне так жаль, твой папа умер».

Лаура рассказала, что та ночь прошла как обычно, если не считать того, что Майк постоянно хотел кубиков льда. Шли часы, и он поглощал их формочка за формочкой. Ранним утром Майк некоторое время оставался неподвижным, и она подумала, что может отдохнуть. У Майка было устройство, которое помещалось между его телом и локтем и пищало, если надавить. Это был простой способ позвать кого-то из нас, если ему было что-то нужно. Проснувшись в тот день рано утром, Лаура осознала, что ее не разбудил писк, она проснулась сама. Это-то и было не так. Она говорила, что присутствие Майка теперь ощущалось по-другому, как будто он заснул крепче обычного. Уверен, что тогда она мне и написала. Она сказала, что Майк дождался моего приезда. Мой брат дождался меня, чтобы попрощаться.

Дома

Нелегко было уезжать из Новой Зеландии, но я чувствовал, что мне пора. Время, проведенное здесь, было прекрасно, но учитывая мою истекающую визу и встряску, которую я получил с этой головной болью и люмбальной пункцией, я был готов ехать домой. Я прощался с Джесси с надеждой, что нам удастся продолжить зародившиеся отношения. Я обожаю Новую Зеландию и уверен, что скоро вернусь. Любовь на расстоянии редко бывает жизнеспособна, а Новая Зеландия находится на практически самом большом расстоянии из возможных, но я не был готов разорвать отношения, которые стали для меня первыми за эти годы.

Конечно, мне также пришлось оставить там Стори. Пока. Я прилетел из Веллингтона в Окленд и проторчал там несколько часов перед вылетом в Лос-Анджелес. Стори предлагал приехать на машине из Реглана в Окленд, чтобы повидаться со мной в аэропорту, но я отговорил его от этой затеи. Я знал, что прощаться лично будет слишком тяжело. Он хорошо здесь устроился, счастлив и наслаждается своим новозеландским приключением.

Зато я позвонил ему из оклендского аэропорта, и мы проговорили целую вечность. Я был готов ехать, но в то же время горевал о своем отъезде. Вся эта одиссея по Новой Зеландии, приключение со списком предсмертных желаний создавало эмоциональную связь с Майком. А теперь эта глава подошла к концу.

Мне было необходимо двигаться дальше, и все же я оставлял позади то, что не хотел потерять.

В самолете я сидел в каком-то оцепенении. В Air New Zealand мне великодушно повысили класс до премиум-эконом, но я все равно был подавлен. Меньше всего мне хотелось с кем-то говорить. Мне хотелось просидеть спокойно эти тринадцать (или сколько там) часов полета, погруженным в свои печальные мысли. А потом точно так же провести еще одиннадцать часов полета в Великобританию. Рядом со мной сидела девушка, которую (как я вскоре узнал) звали Кирсти. Бортпроводники постоянно подходили к ней и спрашивали, все ли с ней в порядке, не нужно ли ей чего-нибудь. Они были внимательны и заботливы, но Кирсти явно было не по себе. У нее что-то было не так. Я гадал, не потеряла ли она кого-то. Во мне поднялась волна сочувствия, и захотелось как-то помочь ей или утешить.

Наконец я наклонился к ней и спросил: «Все в порядке?» Мы как раз набрали высоту.

Вскоре я узнал, что Кирсти в первый раз летит на самолете. Она летела в Англию работать, а ее семья осталась в Новой Зеландии. Полет совершенно ошеломил ее, она была парализована страхом. Этот и следующий полет я провел в разговорах с ней, пытаясь отвлечь ее от ужасного осознания того, что она находится на высоте в восемь миль в большой металлической трубе с крылышками. Говорю теперь об этом не чтобы рассказать о своем великодушном поступке и о том, как сделал все возможное, чтобы развеять ее страхи, а потому что на самом деле это она мне помогла.

За болтовней я забыл о собственных тревогах и потерях. И к тому моменту, когда я увидел папу, я был уже абсолютно счастлив, что вернулся домой.

В аэропорту Манчестера меня встречает папа, я вижу его серьезное лицо, и меня охватывает радость. Я обхватываю его руками и говорю, что скучал.

Папа показывает на мою машину, старую машину Майка:

– Она все еще на ходу. Я каждую неделю завожу мотор.

Долго же меня не было!

– Можно я поведу? – спрашиваю я. Не имею ничего против, чтобы вел он. Просто хочется опять сесть за руль.

– Конечно, сын. Ну, рассказывай о своей поездке!

– Расскажу, но сначала ты расскажи, – отвечаю я, – чем ты занимался все это время?

– А, да, знаешь, чем и всегда.

Мне хочется послушать об этом «чем и всегда», о том, как здесь день за днем шла жизнь долгие месяцы моего отсутствия. Я везу его в Честер, к нему домой, и мы говорим всю дорогу. Потом я еду последние двадцать минут пути один.

Домой.

Я рад вернуться в Уэльс. Странное, но приятное чувство. Я испытываю странную легкость, как будто с моих плеч упало тяжелое давящее бремя. Список заданий почти выполнен. Этот список – моя связь с Майком, и мне грустно его завершать, но в то же время это дарует освобождение. Я счастлив, что выполнил желания Майка, много счастливей, чем был в начале пути, когда на меня давил страх перед грядущим и необходимость выполнить все так, чтобы Майк мог мной гордиться. Меня не было шесть месяцев, и теперь меня утешает и приветствует все та же неизменная хорошо знакомая дорога к дому. Солнечные лучи падают через ветровое стекло, когда я сворачиваю на маленькую улочку, ведущую к дому, и мое сердце наполняется радостью. Хотя, когда я уезжал из Новой Зеландии, это было похоже на то, что я оставляю Майка, здесь он тоже есть.

У меня дома есть что-то вроде святилища Майка. Когда он умер, я вообще не хотел забирать ничего из его вещей. Нам надо было обойти «Номер 1» и решить, что делать со всеми этими вещами. Я не хотел ничего этого видеть. Ни подушек, которые поддерживали его голову, ни черных новозеландских шарфов, которыми я привязывал его руку к подъемнику, чтобы она не падала, когда он был под капельницей. В то время совершенно все предметы были слишком пронизаны болезненными воспоминаниями. А я не хотел вспоминать. Не теперь. Но, к счастью, у нас не было необходимости срочно освобождать его дом от вещей. Когда же мы вернулись, я понял, что очень хочу забрать эти предметы. Я подавлял свою реакцию на его потерю и отбросил всякую мысль о памятных вещах, а теперь, когда я обошел дом, понял, что мне необходимо посмотреть своему горю в глаза. Я должен был иметь возможность рассматривать эти неживые вещи не как болезненное напоминание о моем горе, а как частички Майка. Они всегда будут напоминать мне о лучших временах, когда он был здесь. И вот теперь они живут в моей спальне на первом этаже, и я каждый день говорю ему «доброе утро» и «спокойной ночи». Прощаюсь. И здороваюсь. И когда я чувствую себя немного потерянным и слишком остро ощущаю его потерю, я обнимаю подушку, на которую он клал голову. И это помогает.

Я толкаю дверь и вдыхаю затхлый запах своего давно пустого дома. Я дома. И Майк ждет здесь. Я подхожу к его святилищу, здороваюсь, долго стою и смотрю. Здесь он отвечает мне улыбкой с нескольких фотографий. Здесь его жетоны из наших норвежских поездок, его кольца и бусы, подаренный ему папой скарабей. Конверт с семенами незабудок, которые мы раздавали всем на его похоронах, и их потом посеяли во всех уголках мира. На стенах моего дома висят напечатанные им гравюры. И у меня все еще осталось немного его праха.

Я постарался вернуться домой не слишком поздно, чтобы бросить вещи и сразу поехать на Моэль Фамау, где развеяна большая часть праха Майка. До отъезда в Новую Зеландию я каждый божий день ездил на эту гору, чтобы побыть с ним. И я хочу поехать туда теперь.

Недолгая поездка – и вот меня согревает вид старой знакомой дороги. Я паркуюсь на стоянке (не попрекая Майка двумя фунтами, которые мне это стоит) и по протоптанной тропинке поднимаюсь в гору, а потом спускаюсь на наше место. И сижу в солнечных бликах под деревом, где мы развеяли его прах, и наливаю себе из термоса кофе.

Тишина. Покой. Я сижу час или два, улыбаюсь иногда сквозь слезы и вспоминаю последние шесть месяцев.

В каком-то смысле кажется, что я не уезжал. Все здесь в точности так же, как в день моего отъезда. Как будто я моргнул и вообразил это эпическое путешествие, а сам все еще сижу здесь. Но все по-другому. Я другой. Я давно не испытывал этого странного ощущения. Думаю, это можно назвать удовлетворением. И еще я чувствую успокоение. Как будто сделал что-то важное, чего-то достиг. Майк попросил меня все это выполнить, и я выполнил. Для него. И для себя. И как бы я ни любил сюда ездить, находиться в умиротворяющих объятиях Моэль Фамау, я больше не буду превращать это в ежедневное паломничество. Не могу. Мне надо двигаться дальше. Достаточно того, что я просто знаю – гора здесь и Майк здесь.

«Спасибо! – произношу я громким шепотом, когда солнце вдруг вспыхнуло ярче. – И я скучаю, Майк».

Джесси написала сообщение, что у нас ничего не получится. Я не должен был удивиться. Нас разделяют двенадцать тысяч миль и двенадцать часов. У нее утро – у меня вечер. У меня день – у нее ночь. И я должен был это предвидеть. Последние недели в Новой Зеландии она немного от меня отдалилась. Уверен, что она уже знала или в глубине души догадывалась – ей будет достаточно немного все обдумать, чтобы понять, что оставаться в отношениях на разных концах планеты малоосуществимо.

Думаю, меня пленило незнакомое прекрасное чувство – открыться настолько, чтобы пустить кого-то в душу. Впервые за долгие годы. Я оптимистично сказал, что хочу продолжать отношения, не потому что считал это возможным, а просто потому что не хотел терять то, что начал обретать заново – душевную связь.

Поэтому ее решение ранило меня до глубины души. Как бы я ни радовался тому, что оказался дома, несмотря на удовлетворение и покой, которые я испытал, поднявшись на гору, я еще далек от эмоциональной стабильности. Эти шесть месяцев были очень полезны, но процесс еще не завершился. Я боролся с горем от потери Майка, как мог, и нескольких демонов мне удалось победить, но, конечно, мне все еще тяжело, я все еще испытываю чувство потери. Так что я расплакался и корил себя за то, что по глупости завязал отношения, открылся в них и стал так уязвим. Единственная причина, по которой я избегаю впускать кого-то в мою жизнь и мое сердце, – это страх потери.

Но она была права. У нас совершенно точно ничего бы не получилось. И теперь, когда после ее столь ошеломившего меня отказа прошло несколько недель, я могу заявить со всей искренностью – я не жалею. Да, я глубоко переживаю эту потерю, но в целом все это пошло мне на пользу. Она помогла мне справиться с длительной хандрой, вылезти из созданной мною же трясины. Она выпустила меня из самого себя в пространство большей общительности и открытости. И, может быть (я только допускаю), дала мне понять, что любить и быть любимым стоит того, чтобы рискнуть возможной потерей.

Глаза, затуманенные слезами

Я сразу знал, что под конец должен буду отправиться в Перу. Больше всего на свете Майк хотел попасть сюда. Увидеть Мачу-Пикчу. Его друг побывал там и разжег в Майке это страстное желание, которое было с ним всю его взрослую жизнь. Ему так и не довелось здесь побывать. Во всяком случае физически. Но теперь он здесь, со мной, часть его праха, сухая и невредимая, висит у меня на шее в маленькой деревянной шкатулке.

Несколько дней назад я прилетел в Куско, вышел из аэропорта и, тяжело дыша на высоте в одиннадцать тысяч футов, взял такси до отеля. Меня приветствовали горячей чашечкой «кока-чая» – настоя из листьев коки, который, как считается, облегчает симптомы высотной болезни. По-моему, он не помогает. По крайней мере, у меня голова закружилась еще сильнее. Пару дней я провел, неспешно осматривая город, часто останавливался отдышаться, любовался потрясающей архитектурой. Когда-то Куско был столицей империи инков, а теперь представляет из себя эклектическое смешение стилей. Испанские конкистадоры принесли сюда повальную в Европе того времени оспу. Коренные жители, у которых не было иммунитета, мерли как мухи. Еще испанцы разрушили большую часть архитектурных сооружений и построили свои на остатках возведенных инками каменных стен. Огромные каменные блоки, тщательно вырезанные и плотно подогнанные по форме с помощью технологии кладки, называемой ашлар, разожгли и мой интерес к руинам Мачу-Пикчу.

У меня возникло впечатление, что в Куско многие местные носят традиционные яркие перуанские наряды и на улицах много торговцев, продающих всякие безделушки по явно завышенной цене. Все эти покрывала, одежда и украшения выглядели, конечно, очень соблазнительно, но я не сомневался, что они будут более аутентичными, если немного отойти от туристической тропы. Несколько раз ко мне подходили женщины и предлагали за деньги сфотографироваться с ламой. Я быстро решил, что, если захочу такую фотографию, найду себе ламу и сам.

Через три дня я на автобусе спустился из нагорного Куско в Священную долину. Это были ужасные несколько часов, автобус петлял по горной дороге без всяких заграждений, но каким-то чудом нам удалось не свалиться вниз с высоты тысячи футов. Не знаю, был ли наш водитель безрассудным или в высшей степени уверенным в себе, а может, он только что получил какие-то ужасные новости, которые привели его к желанию покончить с жизнью, но мы мчались вниз с горы, почти не обращая внимания на другие автобусы, которые поднимались с противоположной стороны с такой же скоростью. Удачно, что окна автобуса были запотевшими от влаги, и это избавило меня от возможности наблюдать полную картину нашего безрассудного спуска.

Спустившись вниз, я сразу стал лучше дышать (отчасти от облегчения, отчасти от резкого снижения высоты), теперь мы ехали по Священной долине. Пейзаж был просто потрясающем. Вокруг возвышались крутые Анды, а их нижние склоны были превращены во впечатляющие засаженные террасы. Мы проехали несколько деревень и достопримечательностью одной из них оказалась большая статуя улыбающейся морской свинки.

Там мы сделали остановку, без сомнения, чтобы пополнить прибыль множества киосков, выстроившихся вдоль обочины дороги. Еще одна безделушка-ловушка для туристов.

В этих местах морские свинки (здесь их называют «куи») были одомашнены пять тысяч лет назад. Здесь они повсюду. Свинки здесь – самый очевидный источник пищи, за что их даже почитают. А в соборе города Куско можно увидеть изображение на тему Тайной Вечери, на которой Иисус и его ученики готовятся съесть одного из этих пушистиков в качестве основного блюда. В киосках для туристов, что расставлены на обочине в Священной долине, вам с готовностью предложат отведать приготовленных «куи». Несчастные грызуны были целыми, если не считать того, что их проткнули от задницы до рта и поджарили на открытом огне. Их скрюченные конечности без мяса торчали из обугленных туловищ, а их мертвые разинутые рты обнажали почерневшие клыки паразитов. Скажем честно, в целом это та же крыса, поджаренная на палочке. Не хочется порочить то, что на протяжении пяти тысячелетий было неотъемлемой частью культуры, но выглядит это мерзко. Я вполне могу поверить, что по вкусу их не отличить от курицы (так полагается говорить о самых невкусных и спорных деликатесах), но я пробовать не стал.

Поездка на автобусе закончилась на железнодорожной станции, где также не обошлось без огромного количества уличных торговцев и множества ярких цветов. Я сел на поезд до Агуас-Кальентес, деревни, расположенной среди предгорий под самим Мачу-Пикчу. Поезд следовал по руслу реки Урубамба, и мой обзор снова часто загораживали запотевшие окна, но на самом деле это только добавляло растущей таинственности прекрасному пейзажу. Это был крутой подъем по улицам города на уровень моего отеля, и я все больше сосредотачивался на истинной причине, по которой я здесь.

Я почти не спал от перевозбуждения. Представлял себе, в каком восторге был бы Майк. Я совершил долгий перелет через океан, поднялся в великолепные Анды в Перу, и теперь был недалеко от почти мистического наследия, которое Майк так отчаянно хотел посетить. Я несколько раз просыпался ночью проверить время на телефоне и засыпал короткими урывками. Не хотелось опоздать на автобус, мое предвкушение росло с каждым часом.

Утром я ушел из отеля затемно. Моей целью было очутиться на руинах на рассвете. Еще я думал, что таким образом избежал давки, но, когда я пришел на место, откуда меня должен был забрать автобус, я увидел в потемках сотню туристов, придерживающихся того же плана. Я упал духом, присоединившись к бесконечной очереди, стоящей предсказуемо вдоль ряда киосков с обычным ассортиментом (но на этот раз здесь были еще непромокаемые плащи и кофе). Мрачно прикинул, что стояние в очереди займет время и я пропущу восход. Но потом очередь стала двигаться, причем быстро. Автобусы заполнялись пассажирами и отъезжали большой колонной, один за другим, и я почти тут же оказался в одном из них, едущим в Мачу-Пикчу, и стал вглядываться сквозь запотевшее стекло в светлеющее небо.

Недолгое ожидание у входа – и я в Мачу-Пикчу. На развилке тропинки почти все сворачивают направо, видимо, там есть плавный спуск в гущу руин. Я следую за меньшинством налево. В гору. Стараюсь подниматься как можно быстрее. Я хочу уйти от всех. Остаться один. Найти особое место, не заметное туристам, вдали от самых протоптанных троп. Пепел Майка в водонепроницаемом мешочке на шнурке у меня на шее. Я ношу его у сердца с тех пор, как приехал в Куско. В рюкзаке у меня за спиной лежит коробочка, которую мне дала Мэнди и которую я должен здесь открыть.

Мне удалось уйти от тех нескольких человек, которые тоже свернули налево, и я оказался на вершине. Я впервые бросаю взгляд на выложенные из камня стены и задаюсь вопросом, смогу ли отсюда рассмотреть расстилающиеся подо мной руины. Я не уверен в этом, потому что сейчас нахожусь над пеленой низких облаков, которые закрыли мне обзор и восход солнца. Стена, рядом с которой я нахожусь, исчезает в тумане недалеко от меня. Я иду по тропинке и подхожу к крутым ступеням, высеченным в камне горного склона. Изношенные непогодой и тревожно скользкие, они зловеще спускаются в облачную завесу. Вокруг меня утренняя тишина. Время от времени сквозь мрак доносится чей-то голос, но рядом никого нет. Может быть, надо спуститься по ступенькам.

Я начинаю осторожный спуск. Один шаг, теперь другой, кажется, что я растворяюсь в тумане. На мне старые походные ботинки Майка, за спиной рюкзак, и вскоре я понимаю, что дальше спускаться по ступенькам слишком рискованно. Я понятия не имею, что скрывает тонкая белизна, прилипшая к горному склону. Может, там ничего опасного нет. А может, скала в несколько тысяч футов высотой. Шаг за шагом я боком спускаюсь на поросший травой выступ. Его ширина примерно два метра, и он огибает холм вокруг. Я вижу, что на небольшом расстоянии справа от меня он переходит в заросший травой склон, который идеально мне подойдет.

Теперь я нахожусь в облаке. Смотрю вниз – ступени исчезают в небытии. Я нервно пробираюсь по заросшей тропинке, даже приблизительно не представляя, что находится подо мной. Тропинка ровная, так что я уверен, что не оступлюсь, но насколько она прочная? Наряду со страхом, что тропинка заведет меня в пропасть, я испытываю эмоциональный подъем при мысли, что сейчас сделаю то, для чего приехал. Это конец. Даже не знаю, смогу ли я.

Я смог. Сажусь. Чувствую, как в уголках глаз набегают слезы. Достаю коробочку Мэнди, снимаю шнурок с миниатюрным гробиком с прахом Майка, и кладу их на камень перед собой. В окутанной туманом абсолютной тишине этого перуанского горного склона мой разум – это какофония сбивчивых голосов. В этом месте все идеально. Конечно, это именно то, чего хотел бы Майк. И все же меня одолевают те же сомнения, которые мучали меня последние несколько дней. Как бы сильно Майк этого ни хотел, но мне очень трудно заставить себя развеять его прах. Может, это и идеальное место, окутанное туманом и тайной, на вершине мира, но есть что-то неправильное в том, чтобы сделать это здесь и сейчас. То, что я здесь один, кажется неправильным. Я не чувствую себя достойным провести эту церемонию в одиночку. Мне хочется разделить это прощание с другими. С теми, кто любил Майка. Кого он любил. Здесь должен был быть Эдан. И папа, и Лаура. И Мэнди, хотя она не летает на самолетах, так что ее можно вычеркнуть. Но Стори мог бы быть здесь. Лучший друг Майка Али мог бы быть здесь. Не я один.

Мои глаза наполняются слезами, осознание того, что я собираюсь сделать, давит. Не только из-за того, что я один в такой момент, на самом деле, я просто не чувствую себя готовым окончить это путешествие. Я не хочу, чтобы оно кончилось. Мне нужна помощь, поддержка. И (на миг удивившись тому, что телефон здесь прекрасно ловит) я звоню Мэнди.

«Просто развей прах, Ройд, – говорит она, выслушав сбивчивые бормотания о моих душевных терзаниях. – Это то, чего хотел Майк. Просто развей его прах. Ты же не хочешь сказать, что проделал весь этот путь до Мачу-Пикчу впустую?»

Я вешаю трубку, в голове сумятица. Звоню папе.

«Просто сделай то, что тебе кажется правильным, сын», – его мягкий, сильный и добрый голос укутывает меня как одеяло, успокаивает.

Он прав. Это я должен решить. Я звоню Эдану, Стори, Лауре и Али. Не чтобы посоветоваться. Я хочу, чтобы их голоса были со мной, с Майком. Это может помочь мне понять, что делать.

Но не помогает.

Я сижу.

Но нельзя же просто сидеть здесь целую вечность, так что я достаю и открываю коробочку, которую мне дала Мэнди. Первое, что я вижу, – Майк. Смотрит прямо на меня. Это его паспортная фотография. Мэнди всегда носит ее с собой.

И теперь он смотрит прямо на меня, в мои покрасневшие, полные слез глаза.

Я не выдерживаю, и теперь слезы льются рекой. Это прекрасно. Майк смотрит на меня сияющими глазами, а уголки его губ приподняты в дерзкой улыбке (вероятно, совершенно неуместной для фотографии на паспорт). И это тоже очень больно. Я здесь ради тебя, Майк. Я это сделал. Я на Мачу-Пикчу. Ты на Мачу-Пикчу. Я некоторое время смотрю ему в глаза, чувствую, что он здесь. Я не стыжусь слез и не прячу боль.

Наконец я заставляю себя открыть коробку. Внутри браслет Майка «Стусси». Майк годами одержимо собирал бусины со всех уголков мира, облазил в поисках весь интернет. Какие-то бусины ему раздобыл папа. Какие-то – Мэнди. И он собрал браслет из бусин, на каждой из которых была выгравирована мотивирующая надпись. Там были такие слова, как «любовь», «жизнь», «память».

Я с трудом читаю их сквозь слезы. И понимаю, что я решил. Я смотрю вверх, в тихую пустоту клубящегося облака на склоне горы, и рационализирую свое решение. Неизвестно, какой отсюда открывается вид. Насколько я знаю, на склоне горы по ту сторону долины есть «Макдоналдс». И Майку не нужно смотреть на это каждый день. И в любом случае, я не позволю на меня давить, заставляя сделать это ради документального фильма.

Я не развею его прах.

Не могу. И не хочу. Я хочу приехать сюда с Эданом, когда он станет постарше. И со Стори. Я хочу должным образом разделить этот момент последнего прощания с Майком. Хочу, чтобы другие, те, кто его любил, тоже попрощались, совершили это путешествие и своими глазами увидели, где упокоится частичка Майка.

Я не развею его прах.

Вот и все. И я чувствую, как гора упала с моих плеч, когда я принял это решение.

Я еще час сижу там, упиваясь тишиной и одиночеством. Утреннее солнце выползает из-за горных вершин, и туман развеивается. Облако расступается, и я обнаруживаю, что сижу над пропастью. Заглядываю через край и вижу отвесную скалу, уходящую на тысячи футов вниз. Подо мной ничего нет. Смотрю вверх и вижу Анды. Вижу горы, лощины и деревья. И хотя я, конечно, потрясен тем, насколько опасно, на самом деле, было сюда забираться, и насколько страшнее будет теперь возвращаться, карабкаясь по этой узкой тропинке и поднимаясь по скользким ступеням, красота вокруг приводит меня в восторг. Вскоре я снова вскарабкаюсь по каменным ступеням и смогу увидеть весь Мачу-Пикчу, раскинувшийся подо мной, как на открытке с изображением этого удивительнейшего в мире места.

А прямо сейчас я счастлив, что сижу на утесе на склоне горы и восхищаюсь природным великолепием.

Только я.

И Майк.

Мой брат.

Правильно будет предоставить последнее слово ему. Его список предсмертных желаний, оставленный мне с любовью, кончается словами, которые он кропотливо, буква за буквой вывел своими прекрасными яркими глазами.

Люблю тебя и благодарю, братик. Надеюсь, что ты провел лучшее время в своей жизни. Моя жизнь не была бы прежней без тебя. Живи на полную катушку. Я живу через тебя. Я все еще с тобой душой, всегда.

Послесловие

Спасибо! Вы преодолели сотни страниц моей болтовни, так что теперь самое время предоставить слово Майку. Я позволил себе немного менять порядок, чтобы он соответствовал хронологии книги, и оставил под некоторыми заданиями дурацкие комментарии, но вот список, который он мне оставил:

Выход на похоронах. Пожалуйста, сваляй дурака перед тем, как начнешь говорить. Споткнись, и как можно драматичней. Рассмеши их всех за меня и разряди обстановку.

Сноубординг. Помнишь стринги с леопардовым принтом, наручники, солнцезащитные очки и ковбойскую шляпу? Само собой, помнишь… Надеюсь, не слишком холодно.

На самом деле, Майк указал местом для выполнения этого задания Новую Зеландию, но, учитывая, что основная часть задач была запланирована там на лето, было трудно рассчитывать на снег. Я все равно собирался в Авориаз, чтобы развеять прах Майка, так что мне показалось уместным воспользоваться склонами.

В прошлый раз, когда мы были в Новой Зеландии, мне было трудно ходить и приходилось опираться на трость. Проникнись духом этого путешествия, нарядившись Гэндальфом. Вживись в роль. Говори всем, что они не пройдут, и преграждай им путь волшебным посохом.

Тебе надо предложить людям сфотографироваться с тобой. Ты должен сделать тридцать девять фотографий. Пожалуйста, не меньше тридцати девяти лиц. Тридцать девять. Столько, сколько лет я тебя любил, бро.

Тебе нужна новая татуировка. Думаю, ты знаешь, что надо сделать, Ройд. В память обо мне навсегда.

У тебя слишком длинные волосы. Сбрей их. И пока это делаешь, удали волосы на ногах прекрасным успокаивающим воском или, если ты предпочитаешь оставить волосы на голове, выдери их на всем теле и оставь на голове… О, какой выбор:)

Как бы я ни жалел свои кудри, на самом деле, выбора у меня не было. На всем теле было мало что выдирать. Если вы поняли мой безволосый намек. И, хотя я не упоминаю об этом в книге, мне действительно удаляли волосы на ногах воском. И, кстати, это больно.

Возвращайся на пляж Черного Песка на западном побережье. Я тебе кое-что написал по телевизору. Ты это помнишь. Для меня это колоссально важно. Напиши это, положи в бутылку и брось в море. Перед этим возьми фотографию и сделай сто флаеров формата А6.

Твои навыки управления лодкой оставляют желать лучшего. Помнишь Норвегию? Почему бы не исправить это, научившись правильно ходить под парусом?

Каякинг в Соборной бухте. Спасибо за то, что любил меня и так обо мне заботился, я с тобой всегда.

Окленд – скай-джампинг и прогулка в небесах.

Покатайся на гоночной машине V8.

ХОББИТОН. Ты – художник. Для тебя должны быть приготовлены материалы. Предложи посетителям Хоббитона нарисовать их портреты или нарядись мистером Бэггинсом, открывай дверь шумным прохожим и проси их помолчать, потому что ты пытаешься заснуть. Мне дорого это место и время, которое мы провели здесь. Я с тобой и я везде. Я люблю тебя, бро.

Здесь я выбрал художественный вариант. Оглядываясь назад, жалею, что не выбрал оба сразу.

Скайдайвинг в Таупо.

Тебе нужно новое лицо. Мы прекрасно провели время в мастерских «Уэты». Почему бы тебе не проверить, не завалялась ли у них где-нибудь запасная маска орка? Она тебя только украсит.

Кладовая природы. Помнишь книжку, которую я начал писать? Отправляйся на поиски пищи и готовь, сиди и наслаждайся лесом, просто будь здесь и сейчас и почувствуй, что мой дух с тобой. Я думал об этом, когда представлял тебя здесь:

«Ветер молчит, и мы размышляем, земля вращается, но мы неподвижны, наши тела могут ослабеть, но наш разум найдет утешение. Просто будь внимателен и наслаждайся моментом. Мы – энергия, мы – любовь, мы едины».

Зоопарк Веллингтона ищет волонтеров для развлечения детишек? Стань волонтером на этот день и нарядись, как они захотят, чтобы развлечь детей. Поскольку ты любишь пауков, пожалуйста, сделай все возможное, чтобы помочь избавляться от тарантулов, или, по крайней мере, подержи их в руках.

Ты считаешь себя смешным. Найди «ночь открытого микрофона» в комедийном жанре и посмотри, будут ли смеяться над твоими шутками.

Случайные добрые поступки. Найди людей, которым нужна помощь, пусть даже в самых незначительных вещах. Дари людям цветы, обнимай незнакомцев, угощай бездомных обедом, оставляй на клейких бумажках дружеские записки, подойди и поговори со стариком на пляже, улыбайся людям и делай их день ярче.

Оденься хиппи и распространяй вокруг себя любовь, раздавай листовки. Ты должен быть действительно счастлив, когда будешь это делать, и чувствовать любовь и объятия.

Уличная любовь. Заводи разговоры с незнакомыми людьми, твоя миссия – добиться от них поцелуев, проблема в том, что ты не можешь сказать им об этом прямо, тебе придется применить актерские способности.

Значит так, братан. Подходишь к людям, притворяешься, что вы знакомы, твоя миссия состоит в том, чтобы хотя бы один из этих людей признал, что тебя помнит, и пожал тебе руку или взял телефонный номер. Или напросись к незнакомцу домой на чай.

Полдня в Затерянном Мире. Спуск по веревке.

Рафтинг/тюбинг по черной воде.

Поплавай с морскими котиками.

Поплавай с дельфинами и узнай о них больше. Дельфин Мауи обитает у берегов Новой Зеландии, и на сегодняшний день в живых осталось всего пятьдесят пять особей, Международный Союз Охраны природы считает их находящимися на грани полного исчезновения. Самая большая угроза для них – запутаться в рыболовных снастях. Дельфин Гектора обитает у побережья Новой Зеландии и занесен в список исчезающих видов, в живых осталось около 7000 особей. Я не знаю, есть ли какие-то негативные последствия от плавания с ними, проверь перед тем, как это делать.

Я люблю дельфинов. Я думаю, что негативные последствия, безусловно, есть. И туристическая индустрия в Кайкуре была сильно расшатана. Я жалею, что залез в воду и поплавал с ними, пусть даже так недолго, прежде чем понял, насколько это неправильно. Море – это их среда обитания, а не наша. Я уверен, что Майк согласился бы со мной, и я надеюсь, что мое нежелание заниматься этим является небольшим шагом в направлении повышения осведомленности.

Прошлая Жизнь. Интересно, была ли у тебя регрессия в прошлую жизнь, знали ли мы друг друга раньше? Бояться нечего, просто посмотри, что произойдет.

Речные санки.

«Лиса».

Я не только спустился по ней, еще и на качелях покатался. Причем дважды. Выкусил?

Распространяй любовь и счастье. Установи усилитель, микрофон, музыку в центре города и пригласи людей на танец, чтобы их осчастливить. Ты должен вовлечь не меньше десяти человек в общение и танец, сколько бы на это времени ни ушло.

Боязнь сцены. Караоке, тут ты у меня просто не отделаешься. Два варианта:

Надень платье и веди себя, как девчонка, у тебя это хорошо получается. Спой девичью песенку мягким бархатистым голосом. Может быть, потанцуешь? Только для меня.

Или

Надень то, что тебе нравится, выбери по-настоящему грустную песню и стань по-настоящему эмоциональным, держи наготове носовые платки, рыдай ПО-НАСТОЯЩЕМУ громко.

Как раз нашлась большая музыкальная группа, играющая на укулеле, поэтому в итоге я разучил песню и исполнил ее вместе с ними. Вживую! Уверен, Майк одобрил бы такую интерпретацию.

Найди танцевальную группу. Разучи и исполни с ними что-нибудь и не забудь соответственно случаю одеться: бейсболка задом наперед, мешковатые штаны и т. д.

Сходи на урок йоги – учитель опаздывает, и ты вызываешься его заменить. В лайкровых штанах, пожалуйста.

Ты – знаменитый в Британии художник-керамист/гончар и предлагаешь свои услуги по обучению работе на гончарном круге. Ты в измазанном глиной белом фартуке, и тебе говорят, что надо делать, за две минуты до того, как ты войдешь в комнату. Наслаждайся.

Оклендский мост – влезть и заняться банджи-джампингом.

Спуск по канату в Невис. Надень, пожалуйста, розовую пачку и держи покрепче свою волшебную палочку.

Тандемный полет на параплане/дельтаплане.

Управляй самолетом сам.

Прогулка на ледник с гидом.

А мы ведь так и не полюбовались на Новую Зеландию с высоты! Отправляйся в полет на вертолете без дверей – наслаждайся, я всю дорогу с тобой, бро.

Хели-байкинг.

Новозеландская велосипедная тропа.

Отправляйся во фьорды ловить форель. Можешь надеть мою шляпу «Тилли», посмотрим, принесет ли она тебе удачу в том, чтобы наконец поймать рыбу. Разведи костер (по-норвежски), приготовь рыбу и наслаждайся. Я всегда с тобой, так что, если получится разжечь костер, считай это моей заслугой.

Бушкрафт/выживание. Тренировка один на один.

Резьба по зеленому камню.

Это задание заполняет оставленный Майком пробел.

Гребля на байдарках, стоя в юбке из травы и лифчике из кокосов.

Это я почти выполнил. Достать доску для гребли было несложно. А вот юбку из травы да еще и лифчик из кокоса… Не так-то просто.

Съемочной группе удалось найти светящийся лаймово-зеленый манкини, но я наотрез отказался отклоняться от прямых пожеланий Майка. Только когда Энди предложил пойти со мной в одних стрингах (которые Рейчел откуда-то достала), я в конце концов согласился. Получившиеся сцены, в которых бедному Энди пришлось сидеть позади меня, раскачиваясь на доске, и наблюдать, как светящийся купальник в стиле Бората коварно влезает все глубже между моими ягодицами, не попали в документальный фильм. И это правильно. И также это не вошло в книгу. Никто не хочет видеть или представлять себе такое. Извините.

Посети активный вулкан.

Я действительно отправился в однодневную поездку на остров Уайт и гулял там вокруг активного кратера. С тех пор и до написания этой книги во время извержения вулкана там погибло несколько туристов. Из уважения к ним я решил не включать это задание в книгу.

Катание на реактивной лодке «Хукафаллс».

Тут и рассказывать особенно нечего. Терминал для реактивного катера находится прямо рядом с креветочной фермой, которую я предпочел бы посетить. Но прогулка на лодке оказалась веселой. Смехотворно быстрой, мокрой и вызывающей прилив адреналина. Лодка, умело управляемая красивой новозеландкой, развернулась на бешеной скорости и понеслась над водой. Я бы повторил, просто чтобы еще раз восхититься ее мастерством.

Посети прослушивания, занятия по актерскому мастерству, пению, танцам. Что первое предложат, то и делай.

Это такие вещи, что им не всегда находилось место в книге. Я действительно поприсутствовал на прослушивании для спектакля «Виндзорские насмешницы» в Веллингтоне. Я не актер, и язык Шекспира для меня как древнегреческий, так что это безусловно было непросто. Но я справился. Как я думал. Я наслаждался недолгим беспокойством о том, что придется отказаться от роли (из-за занятости), когда мне ее предложат, прежде чем выяснилось, что прослушивание было фиктивным. Постановка уже шла. Актеры, про которых я думал, что они прослушиваются вместе со мной, были уже набранной труппой.

Тебе от меня подарок. Я хочу, чтобы ты его принял. Раз ты это читаешь, значит, приблизился к концу моего списка. Жаль, что нам пришлось подправить первоначальный план, но посмотри на это с другой стороны – я все такой же потрясающий, а ты все такой же придурок! Некоторые вещи никогда не изменятся.

Подарком был браслет Майка «Стусси».

Ты еще не поедешь домой, ты отвезешь меня на Мачу-Пикчу. Будет здорово, если Эдан сможет встретиться с тобой там, чтобы осуществить мою мечту.

Люблю тебя и благодарю, братик. Надеюсь, что ты провел лучшее время в своей жизни. Моя жизнь не была бы такой без тебя. Живи на полную катушку. Я живу через тебя. Я все еще с тобой душой, всегда.

ххххх

Благодарности

От лица Майка и всей нашей семьи хочу поблагодарить всех тех, кто самоотверженно отдавал все, чтобы поддержать Майка теплом, любовью и помощью, которая была так важна.

Также тех, кто помогал и продолжает помогать осуществить это путешествие – от всего сердца (от нас и Майка) спасибо!

О Ройде Толкине

Будучи правнуком Дж. Р. Р. Толкина, Ройд Толкин рос на рассказах и легендах. В его воображении навсегда поселились герои «Хоббита».

Вдохновленный полученными им ролями в фильмах Питера Джексона «Властелин колец: Возвращение короля» и «Хоббит: Пустошь Смауга», он решил стать продюсером. Ройд уже спродюсировал два фильма и продолжал работать, когда в 2012 году его младшему брату Майку диагностировали болезнь моторных нейронов. Ройд отказался от всего и ухаживал за братом до самой его смерти 28 января 2015 года.

С тех пор Ройд снял полнометражный фильм «В моем ведре дыра», который показывает, как он путешествует по Новой Зеландии и выполняет список предсмертных желаний, оставленный ему Майком.

Ройд живет в Уэльсе.

О Дрю Каллингеме

Дрю родился в Беркшире и всегда интересовался литературой. В университете изучал английский язык, но потом (вероятно, по глупости) отказался от предложенного ему места в престижной магистратуре у бывшего тогда поэтом-лауреатом Эндрю Моушна и вместо этого расправил крылья.

Жил в Ирландии, Америке и Италии, работал в сфере юриспруденции в Белфасте и много лет профессионально занимался музыкой, пока не нашел свое призвание в киноиндустрии. Стал профессиональным оператором, кроме того пишет сценарии, срежиссировал и смонтировал несколько полнометражных фильмов и сейчас пишет свой первый роман. Живет в Нортгемптоншире с женой Викторией и дочерью Индианой.

Примечания

1

«Адам и Муравьи» – английская рок-группа.

2

Адам Ант («Муравей») – основатель группы.

3

Tiswas – детская телепередача, которая транслировалась по субботам. Название расшифровывается как Today Is Saturday: Watch And Smile – «Сегодня суббота, смотри и улыбайся» (англ.).

4

Кенни Эверетт – британский комик.

5

Чемпионат по каштанам проводится в Англии в Норгемптоншире во второе воскресенье октября. Соревнующиеся бьются каштанами на веревочках, и побеждает обладатель самого крепкого каштана.

6

«Тамагавк» – модель велосипеда.

7

«Чоппер» – модель велосипеда.

8

Песня в стиле рэп «Главарь Рокка» из дебютного альбома the Lords of the Underground «Here Come the Lords».

9

Курорт в Альпах.

10

Скейт-трюк.

11

Крупнейшая авиакомпания Новой Зеландии.

12

Неофициальное распространенное название одного из старейших пабов в Оксфорде, который в действительности называется «Орел и Дитя».

13

Компания по производству спецэффектов и реквизита для кино и телевиденья.

14

Роберт Оливер Рид, британский актер, часто игравший маргиналов.

15

Журнал о кино, издается с 1979 года.

16

Greyhound – автобусная компания в Северной Америке, обслуживает более 3 800 пунктов назначения.

17

Dirty Sanchez (в русском переводе – «Другие Чудаки») – юмористическое шоу, в котором трое парней исполняют опасные трюки и издеваются друг над другом.

18

Jackass (в русском переводе «Чудаки») – американский комедийный сериал.

19

Собирательное название более 100 видов насекомых, обитающих в Новой Зеландии.

20

Канадский композитор.

21

Съезд для любителей фэнтези и научной фантастики. Собирается регулярно с 1987 года.

22

Sparrow – воробей

23

Шоу комедийных импровизаций, транслируется ВВС с 2007 года.

24

Приложение для гей-знакомств.

25

Пещеры Вайтамо – одна из главных достопримечательностей Северного острова Новой Зеландии.

26

Дама Вера Маргарет Линн – английская певица.

27

Американский актер, музыкант и общественный деятель.

28

Палеотическая диета – современная система питания, основанная на сходстве с питанием древнего человека.

29

Название сборника британской блюз-рок-группы Fleetwood Mac.

30

«I’ll See You In My Dreams».

31

Направление научной фантастики.

32

Английское название Couples Retreat.

33

Город на севере Уэльса.

34

Алан Джой Хаккет, новозеландский предприниматель.

35

Самая крупная летающая птица западного полушария, семейство грифов.

36

Крупнейший национальный парк Новой Зеландии.

37

Навыки выживания в дикой природе.

38

Tilley Endurables – канадская шляпная компания.

39

The Motor Neurone Disease Association.

40

Это широко используемый стиль диаграммы, который показывает логическую связь между множествами.

41

Аукцион, проводимый без аукционеров, ставки делаются на листе бумаги.

42

Порода овец в Новой Зеландией, славится особенно качественной шерстью.

43

Разновидность нефрита в Новой Зеландии.

Content

Ройд Толкин
Вдаль и вдаль ведут дороги. Путешествие двух братьев

Предисловие

Часть первая Начало и конец

Прогулка по доске

Где тормоза?

Chief Rocka

Прах и стринги

Вниз по кроличьей норе

Моэл Фамау

Часть вторая Туда и обратно

Бегииите!

Скарабей

Самсон

Камень и бутылка

Где живет вера

Над облаками

Жажда скорости

Хоббиты и гамми

Икар

Герои и чудовища

Кладовая природы

Ты надо мной смеешься

Официальный диагноз

Затерянный Мир – Новый Мир

Часть третья По воде

Случайные поступки

Надежда

Благочестивая Птица Доброго Предзнаменования

Присаживайтесь!

Если с музыкой

Великий притворщик

Болван психованный

Толстый и приземистый

Бессмертная птичка

В небо (опять)

Номер один

Сердце тьмы?

Город-сад

Часть четвертая Не конец

Ведро льда

Драконье золото

Пунаму

Раскат грома

Прощание

Дома

Глаза, затуманенные слезами

Послесловие

Благодарности

О Ройде Толкине

О Дрю Каллингеме

Примечания