Мазо де ля Рош

Новые времена

Mazo de la Roche

MORNING AT JALNA

© Гохмарк Э., перевод на русский язык, 2022

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2022

I. Дом в новой стране

Дом «Джална» в Онтарио был построен незадолго до того, как в США разразилась Гражданская война. Владелец дома, офицер Уайток, поселился здесь с семьей, как только родился второй сын. Вместе с женой, ирландкой Аделиной Корт, он переехал сюда из Индии, в романтическом порыве назвав поместье в честь военного гарнизона, к которому там был приписан его полк. Офицер Уайток успел устать от запретов армейской жизни. Он стосковался по свободе и просторам Нового Света. Аделина Уайток всегда была легка на подъем. И теперь они чувствовали себя пусть не первооткрывателями, но прониклись духом открытий, при этом окружив себя многочисленными благами Старого Света.

Их дом внушительных размеров из кирпича приятного для глаз оттенка с зелеными ставнями и пятью высокими трубами стоял на участке земли площадью в тысячу акров[1] всего в нескольких милях от озера Онтарио, на густолесистых берегах которого обитало огромное число птиц. Девственная почва была богата и неистощима в своем плодородии. Что ни посади, все произрастало в избытке.

Дети Уайтоков не знали другой жизни, кроме вольготной и исправной смены времен года. Детей было четверо: Августа, Николас, Эрнест и самый младший, Филипп. (Отец семейства изменил данному ранее слову быть в семье единственным Филиппом.) Родители им потакали, хотя временами строго наказывали. Отец, когда был детьми недоволен, отдавал распоряжения по-военному твердым голосом. Мать, когда гневалась, бывало, поднимала на них руку – нрав у нее был вспыльчивый. Дочь Августа переносила наказания с безропотным благородством; Николас – с определенной долей высокомерия; Эрнест – со слезами и обещаниями впредь вести себя хорошо. На маленького Филиппа почти никогда не сердились, а если такое случалось, тот ложился на пол, сучил ножками и кричал.

В тот летний день муж и жена со смешанным чувством радости и озабоченности ждали гостей – американскую пару из Южной Каролины.

– Не понимаю, – начал Филипп, – почему ты так обеспокоена этим визитом. Синклерам придется принять нас такими как есть. Нам нечего стесняться, как мы живем. Ручаюсь, что во всей провинции не сыскать прекраснее дома и большего порядка в ведении хозяйства, чем у нас.

– Ты только подумай, к чему привыкли они! – вскричала Аделина. – Огромная плантация с сотнями рабов у них в услужении… Мы и знать ничего не знаем о настоящем изяществе. Следовало бы отдать им несколько комнат, а не крошечную спальню и каморку для горничной миссис Синклер.

– Нашу гостевую крошечной не назовешь. Прекрасная, богато обставленная комната. Не понравится – пусть терпят.

– А как ты собираешься развлекать мистера Синклера? – не унималась Аделина. – Поведешь смотреть на турнепсовое поле? Покажешь пару телят?

Разговор прервала шумная беготня их сыновей по коридору и топот на лестнице. Когда Николас обогнал Эрнеста, младший брат издал притворно испуганный вопль. Обычно родители не замечали таких проявлений веселья, но сейчас Филипп насторожился.

– Когда приедут гости, пусть ни в коем случае так себя не ведут.

– Не переживай, – ответила Аделина. – Старших я отправляю на три дня к соседям. Вчера договорилась с миссис Базби.

– Гасси-то умеет себя вести, – заметил Филипп.

– Ей будет не хватать младших братьев. Но мне нужно встретить Синклеров в обстановке полного покоя. В последнем письме Люси писала о плачевном состоянии своей нервной системы.

– А тебе известно, – продолжал Филипп, – что Базби полностью на стороне янки?

– А я им не сказала, кто именно к нам приезжает. Просто друзья, с которыми познакомились во время последней поездки в Англию.

Филиппа не покидало беспокойство.

– Илайхью Базби все это не понравится, это уж точно.

– Синклеры приезжают не к нему. – Аделина говорила взволнованно. – Пусть не сует нос в чужие дела.

– Дети проговорятся.

– Еще чего не хватало, – воскликнула она и подозвала к себе троих старших.

– Вы на три дня отправляетесь к Базби, – объявила она.

– Ура! – закричал Николас. – Мне всегда хотелось попасть к ним на ферму. Там все работают, но находят время и для развлечений.

– Послушайте, дети. – По тону Аделины было ясно, что сейчас прозвучит важное предупреждение. – Ни при каких обстоятельствах не упоминайте, что наши гости приехали с Юга и, возможно, привезли с собой парочку слуг.

– Темнокожие! – вскричал Николас. – Ни разу не видел, жуть как хочу взглянуть.

– А они опасные? – поинтересовался Эрнест.

– Да нет же, дурачок, – успокоила его мать. – Запомни: у нас в гостях друзья, с которыми мы познакомились в Англии. Августа, я надеюсь на тебя.

– Я запомнила, – пообещала та своим низким голосом, которому суждено превратиться в контральто, – но рано или поздно Базби все узнают.

– Конечно, узнают, но если это случится сразу, у них это вызовет такое отвращение, что они тут же отправят вас домой. К ним вас отвезет Пэтси. А теперь идите и помните: от вас требуется достойное поведение.

С этими словами она отпустила детей.

– Поведение, черт возьми, – сказал Эрнест.

Августа пришла в ужас:

– Эрнест, откуда ты взял это жуткое выражение?

– Не знаю.

– Пожалуй, лучше тебе его забыть. А теперь умойся и причешись. – Она взяла его за руку.

Пэтси О’Флинн, слуга-ирландец из дома, где раньше жила Аделина, который приехал вместе с ними в Канаду, ждал на подъездной дорожке, как и экипаж, запряженный коренастым пегим жеребцом. За бахромой усов и запущенной гривой отчетливо просматривалась его морда.

– Давайте, ребята, – торопил Пэтси детей, – нет у меня времени по округе шляться: работы по горло, на двоих хватит.

Филипп и Аделина вышли на крыльцо, чтобы проводить детей. Казалось, они собираются в путешествие, а не к соседям на три дня. Дети были в некоторой степени избалованы. Офицер Уайток сам вынес их дорожную сумку, хотя Николас был крепким парнем. Аделина достала носовой платок и утерла Эрнесту курносый носик, хотя у него самого в кармане куртки тоже лежал чистый носовой платок, притом с инициалом «E» на уголке.

– Смотри, чтобы у него из носика не текло, – наставляла она Августу. Офицер Уайток подсадил Эрнеста в экипаж. Их мать подняла свое красивое лицо и звонко поцеловала каждого ребенка.

– С чем бы вам ни пришлось столкнуться, – сказала она, – принимайте это с вежливым спокойствием, берите пример с меня. Пэтси Джо, – обратилась она к вознице, – если по твоему недосмотру лошадка забредет в канаву и экипаж перевернется, как уже было однажды, тебе конец.

Экипаж отъехал. Неро, огромный черный ньюфаундленд, побежал рядом. Солнечные лучи проникали сквозь самую густую листву деревьев и блестели на крупе пегого жеребца, чьи копыта глухо ударяли по влажной песчано-глиняной дороге.

Когда перед их глазами появились разрозненные сооружения фермы Базби, Августа сказала Эрнесту:

– А теперь – ни слова о темнокожих. Не забудь.

– О темнокожих, черт возьми! – отозвался Эрнест. Времени отругать его не оставалось. Все выбрались из экипажа.

II. Гости

– Этот малыш мог бы порядком надоесть, но пока он довольно мил, – заметила Люси Синклер, обращаясь к мужу.

– Он, безусловно, хорошенький, – согласился Кертис Синклер.

Каждый из них обратил свой усталый взгляд на маленького Филиппа, который расположился поблизости на траве и старательно строил из кубиков домик. У него только получалось положить один кубик на другой, но он сосредоточенно нагромождал их и решительно надувал свои детские губки.

– Он обожает папу, – продолжала Люси.

– Вот уж типичный англичанин. – В тоне ее мужа слышалось как восхищение, так и недовольство. – Упрямый, самонадеянный тип.

– Эти люди, – возразила она, – наши друзья, и нам сказочно повезло, что попали сюда.

– Они – сама щедрость, – согласился он. – Утром Уайток сказал мне: «Будьте здесь как дома – и вы, и миссис Синклер, и слуги, – пока война не закончится».

Она вытащила кружевной платок и промокнула глаза.

– Что же с нами будет? – всхлипнула она.

Малыш оторвался от кубиков и подошел к ней. Потрепал ее по коленке:

– Бедная тетя. Не плачь.

Она погладила его белокурые локоны.

– Какой ты милый малыш. Нет, я не буду плакать. Буду смелее, тебе на радость.

Ее муж положил руку на ее второе колено. Рука была необыкновенно красива. Особенно ее всегда восхищал большой палец. Почти такой же длины, как и другие пальцы, он был идеально закруглен и с лункой на ногте. Она перевела взгляд с руки на его бледный профиль, с профиля – на сильную коренастую фигуру с заметным горбом. Он был горбуном и из-за своего физического недостатка не смог остаться на Юге и сражаться за свою страну, а уехал в Канаду, как и его слабая здоровьем жена, надеясь, что сможет как-то повлиять на судьбу Юга. Вывезти Люси из страны было необходимо в любом случае. Теперь он был разорен, но по-прежнему считал себя независимым плантатором с Юга.

Синклеры и Уайтоки познакомились незадолго до Гражданской войны в Англии, где отдыхали Филипп и Аделина. Их знакомство быстро переросло в дружбу. Пары притягивало друг к другу из-за ярких различий между ними: Синклеры были типичными каролинцами, а Уайтоки – англичанином и ирландкой. Уайтоки пригласили Синклеров приехать к ним в Канаду, но визит состоялся только сейчас, при трагических обстоятельствах.

С их приезда прошло три дня. Синклерам все казалось странным, таким северным, но приветливым, от семьи Уайтоков веяло здоровьем и добродушием. Дни стояли теплые, ночи – прохладные. Они спали на пуховой перине, на огромной кровати под балдахином. Это отдаляло их от мыслей о развалинах собственного дома, от всего того, к чему они были привычны. Они привезли с собой трех рабов, так как считали, что не могут обходиться без них. Та, что была личной горничной Люси Синклер, была симпатичной мулаткой. В обязанности второй входило готовить еду, и она уже начала ругаться с кухаркой Уайтоков. Третьим был мужчина, молодой здоровый афроамериканец.

– Сейчас опять позовут пить чай, а ведь я вполне могла бы обойтись без него. Ах, это вечное чаепитие! – заметила Люси Синклер, обращаясь к мужу.

Тот сочувственно крякнул.

– Потише, Люси, – предостерег он. – По-моему, даже ребенок прислушивается к твоим словам.

Маленький Филипп неодобрительно смотрел на них своими голубыми глазами. Вот-вот заплачет. Люси нагнулась к нему, будто любуясь возведенным им домом из кубиков.

– Как красиво! – воскликнула она и захлопала в ладоши.

– Скажи спасибо, Люси, что мы здесь. Дай Уайтокам понять, что ценишь их доброту. Вон Филипп идет. Наверное, жаждет выпить три чашки чая со сконами[2] и ежевичным джемом. Люси, улыбайся.

Ее не надо было просить дважды. При виде красавца-блондина Филиппа Уайтока довольная улыбка сама собой появлялась на лице любой женщины.

– Надеюсь, миссис Синклер, вам лучше, и вы не прочь выпить крепкого чая, – начал он. – Говорят, он ждет нас в столовой.

Восхищенным взглядом он проследил за тем, как она поднялась и расправила на юбке складки. И отвел глаза от безобразной спины Кертиса Синклера. Тут на улицу выбежала няня. Она схватила издавшего недовольный крик малыша и унесла его в дом.

Возле накрытого к чаю стола собрались Аделина Уайток и трое старших детей: Августа с длинными темными локонами и густой челкой на высоком лбу, замкнутая девочка-подросток; следующим по возрасту был пылкий Николас с красивыми темными глазами и волнистыми волосами. В его облике угадывалась смелость и чувство собственного достоинства, даже самоуверенность, но и благовоспитанность. Голубоглазый и светловолосый Эрнест был на два года младше брата. Казалось, Аделина сознательно постаралась вместе с детьми предстать перед гостями в виде живописной группы.

– Мой выводок, – сказала она, – здесь все, кроме малыша. Они на несколько дней уезжали к друзьям. Я подумала, так вам будет легче устроиться – зная, как сильно вы устали.

Синклеры поздоровались с детьми с церемонной учтивостью, что было очень лестно. Николас весь подобрался, как положено мужчине. Эрнест радостно улыбнулся. Августа, опустив глаза, хранила выражение неопределенности. Она не могла решить, нравятся ей эти рабовладельцы или нет. Хотя они гости ее отца, в доме, где она только что гостила, высказывались против них. Но как прекрасна эта женщина и как элегантно одета! Августа хоть и смотрела в пол, но не упустила ничего важного.

– Слава богу, – воскликнула Люси Синклер, – у меня нет детей, которые бы унаследовали трагизм нашей жизни! Я бы этого не перенесла.

Муж решил разрядить напряжение, вызванное ее эмоциональным всплеском.

– Наверное, все дети родились здесь, в «Джалне»? – предположил он.

– Вообще-то нет, – сказал Филипп. – Дочь родилась в Индии, где стоял мой полк. Я продал свой чин. Сначала мы поплыли в Англию и Ирландию, чтобы повидаться с родней, а уже оттуда – в Канаду.

Аделине Уайток было несвойственно позволить кому-то превзойти себя в выражении чувств. И теперь, приняв позу трагической актрисы, она ударилась в воспоминания о путешествии.

– Это было душераздирающе! – воскликнула она. – Прощаясь с родными в Ирландии, мы боялись, что больше никогда не увидимся. Отец, мать, мои дорогие братья – все рыдали. А потом начались тяготы плавания. Наша няня-туземка умерла, ее похоронили прямо в море.

– А мне надо было качать младенца! Вот этого, – вставил Филипп, указав на Августу, которая стыдливо опустила голову. – Николас родился в Квебеке. Эрнест первым из Уайтоков появился на свет в этом доме. – Отец обнял младшего из присутствующих детей за плечи, а Эрнест обвел гордым взглядом стол, за которым все расположились.

Аделина разлила чай.

– Я любуюсь вон теми прекрасными портретами – вашим и офицера Уайтока, – заметила Люси Синклер.

– В гусарской форме, – уточнила Аделина. – Мы заказали их прямо перед отплытием в Канаду.

– В Ирландии? – поинтересовалась Люси Синклер.

Аделина кивнула, стараясь не встретиться глазами с Филиппом.

– Нет, – твердо сказал он, – их нарисовали в Лондоне, они принадлежат кисти очень модного художника. Вы находите, что есть большое сходство?

Синклеры считали, что сходство идеальное, и восхищенно смотрели на портреты.

– Когда я думаю о том, какая участь ждет портреты четырех поколений семьи у нас дома, у меня разрывается сердце, – призналась Люси Синклер.

– Вам ни в коем случае нельзя терять бодрость духа, – сказал Филипп, глядя уверенным подбадривающим взглядом. – Все обязательно изменится к лучшему.

Все сидели за столом.

– В доме, где гостили мы с братом и сестрой, – вдруг обратился Николас к Синклерам, – мистера Линкольна считают прекрасным человеком.

– Неужели? – спокойно отозвался Кертис Синклер.

– Один из их сыновей сражается с янки, – продолжал Николас. – В доме все молятся за него и за мистера Линкольна. Вы считаете, что это неправильно?

– Никому не интересно тебя слушать, – строго сказал Филипп. – Ешь хлеб с маслом и помалкивай.

– Наш друг мистер Базби говорит, что Линкольн – герой, – подал голос маленький Эрнест.

– Еще хоть слово от одного из вас, – отрезал отец, – и вон из-за стола.

Мальчишки умолкли, но, казалось, были не так подавлены нагоняем, как их сестра.

– Я слышала, – сказала Аделина Уайток, – что Линкольны знать не знают, что такое хорошие манеры.

– Ни они, ни их сыновья, – согласился мистер Синклер. – Четверка неотесанных.

– О человеке судят по манерам, – снова заговорил маленький Эрнест. – В школьной тетрадке написано.

– Дети, – вмешалась мать, – можете выйти из-за стола.

Все трое встали, чуть поклонились взрослым и степенно вышли из комнаты. Оказавшись на улице, они радостно запрыгали по траве. Как же это необычно, когда в доме гости, причем из Америки.

– Там идет гражданская война, – сказал Николас.

– Это значит, они сражаются за то, чтобы стать гражданами? – спросил маленький Эрнест.

– Нет, глупыш, – приобняв его, сказала Августа. – Они очень элегантные и с хорошими манерами, эти мистер и миссис Синклер. Но янки не дают им спокойно держать рабов. Вот они и воюют.

– А вот и раб, – сказал Николас. – Я, пожалуй, с ним побеседую.

– Нет, не надо, – взмолилась Августа. – Ему это может не понравиться.

Отстранив ее сдерживающую руку, Николас зашагал прямо к темнокожему. Гасси и Эрнест остались в стороне.

– Вам нравится в Канаде? – спросил старший мальчик.

– Да-а, сэр, здесь хорошо, – сказал мужчина, подняв непроницаемые глаза к вершинам деревьев.

– Хорошо, что здесь нет войны?

– Да-а, сэр, хорошо, что здесь нет войны.

Эрнест подошел к брату. Ухватившись за его руку, он тоненьким голосом спросил:

– Вам нравилось быть рабом?

– Да-а, сэр, нормально.

– Но теперь вы свободны, ведь вы в Канаде, не так ли? – настаивал Николас.

– Я об этом не думаю, – сказал темнокожий.

– А как вас зовут? – спросил Эрнест.

– Джерри Крам.

– Мальчики! – сурово позвала братьев Августа. – Вам же велели не задавать вопросов. Ох и достанется же вам от мамы. Немедленно прекратите, лучше пошли погуляем.

Мальчики неохотно отошли. Они увидели, как красивая молодая мулатка-горничная вышла из боковой двери и задержалась рядом с темнокожим.

– Ей не полагается с ним говорить, – сказала Августа.

– Как же им не говорить, если они живут в одном доме? – Николас с любопытством рассматривал пару.

– Он с ней заигрывает? – спросил маленький Эрнест.

– И где ты такое слышал, Эрнест? – Августа взяла братика за руку и решительно увела в сторону.

– Я расспросил и личную горничную миссис Синклер, – сообщил Николас.

– Что такое личная горничная? – перебил Эрнест.

– Глупыш! Личная горничная помогает женщине одеваться, расчесывает ее, пуговицы пришивает. Вот Аннабелль каждый вечер сто раз проводит щеткой по волосам миссис Синклер. Вы видели, как блестят ее волосы? Это от расчесывания.

– У мамы волосы рыжие, – заметил Эрнест. – Она радуется, что они не достались никому из нас. Интересно, почему?

– Считается, что это изъян, – сказала Августа.

– Почему?

– Не знаю, но, наверное, лучше иметь черные, коричневые или золотистые.

– Гасси, я слышал, как маме сказали «ваши красивые волосы, миссис Уайток».

– Кто сказал?

– Кажется, мистер Уилмот.

– И что ответила мама? – поинтересовался Николас.

– Она сказала «вот еще, глупости».

– Она всегда так говорит, – заметил Николас. – Это ничего не значит.

– Ты думаешь, ей понравилось это замечание? – недоуменно спросила Августа.

– Конечно. Женщины обожают комплименты. Когда вырастешь, тебе тоже будет нравиться.

– Мне? Ни в коем случае. – Казалось, она даже обиделась.

В это время из рощи, в которую уводили аллеи поместья, придавая ему дух первозданной уединенности и величия, появились две мужские фигуры. Одна из них принадлежала Илайхью Базби, соседу и владельцу дома, где гостили дети. Он родился в Канаде и был не в меру патриотом, чем очень гордился. В сравнении с ним все соседи считались новоприезжими и, по его мнению, должны были искать его совета в делах страны. Один из его сыновей сражался на Гражданской войне США на стороне Севера, и отец этим гордился. К рабству он испытывал отвращение.

Вторым мужчиной был другой сосед, Дэвид Вон.

– Говорят, у вас гости, – начал Базби.

– Да, – ответила Августа. – Они приехали, потому что у нас тут мирно.

– Идите, познакомьтесь с ними, дядя Дэвид, – вставил Эрнест, потянув Дэвида Вона за рукав. В родстве с Уайтоками тот не состоял, но дети к нему обращались именно так. – Они хорошие, дядя Дэвид.

Но ни Дэвид Вон, ни Илайхью Базби не выказали желания познакомиться с южанами.

– Ноги нашей здесь не будет, пока они в вашем доме, – заявил Базби. – Вы знаете, как мы относимся к рабству.

Николас хитро прищурился.

– Наверное, они здесь надолго, потому что с ними приехали трое рабов, – сказал он.

При слове «рабы» мужчины в ужасе отпрянули.

– Рабы? – повторил Базби. – Здесь? В «Джалне»?

– Да. А вот и одна из них. Та полная женщина, что развешивает белье.

Женщина средних лет и с очень темной кожей была от них совсем близко, но, похоже, не замечала, что за ней наблюдают.

– Бедняга! – с чувством воскликнул Базби. – Вот судьба!

– Рабы могли бы уйти, если бы захотели, – сказала Августа. – Но им, оказывается, по душе жить в неволе.

Как раз в это мгновение темнокожая звонко расхохоталась и позвала кого-то из полуподвальной кухни.

– Это Синди, – объявил маленький Эрнест. – Она умеет готовить вкусный торт – называется «ангельский бисквит». Завтра попрошу ее такой приготовить. – С этими словами он сорвался с места.

Августа и Николас тоже продолжили прогулку. Когда они отошли, Илайхью Базби спросил:

– А эта темнокожая замужем?

– Откуда мне знать? – ответил Вон.

– Ну, если нет, то это надо исправить. Возмутительно, что она живет в одном доме с детьми. Они удивительно наблюдательны. Все замечают. Особенно этот мальчишка, Николас.

– Он не был бы сыном своей матери, не будь он удивительным, – заключил Дэвид Вон.

Илайхью Базби посмотрел на него испытующим взглядом и сказал:

– Не понимаю, почему миссис Уайток смогла подружиться с этими рабовладельцами, пригласить их приехать в «Джалну» и привезти с собой рабов, в то время как их страна объята гражданской войной. Я возмущен тем, что офицер Уайток допустил такое.

– Им очень скоро станет известно, что мы обо всем этом думаем, – сказал Дэвид Вон. – Что касается меня, нога моя не переступит порог их дома, пока эти люди живут с ними под одной крышей. – От волнения его чувственные губы дрожали.

Входная дверь открылась, на крыльцо, побеленные колонны которого уже начинал обвивать зеленью молодой дикий виноград, вышла женщина. Аделина Уайток спустилась с крыльца и легким шагом направилась к мужчинам.

– Очаровательная походка, – сквозь зубы заметил Базби. – Она грациозна, как лань.

Вон промолчал. Его глубоко посаженные глаза смотрели прямо на Аделину. В них было суровое обвинение. Она это увидела, но отказалась признать.

– Как же я рада видеть вас обоих! Я этого так ждала. Вы обязательно зайдите и познакомьтесь с нашими гостями из Южной Каролины. Сами увидите, они просто прелесть.

– Я отказываюсь знакомиться с рабовладельцами, – резко ответил Базби. – Вам должно быть известно, что я душой и сердцем с Севером.

– Я тоже, – тихим от напряжения голосом добавил Вон.

– Да вы тут же передумаете, как только познакомитесь с ними. Они очаровательны. А как они говорят! Голоса мягкие, благозвучные.

– Да я скорее трону кобру, чем пожму руку рабовладельцу, – заявил Илайхью Базби.

– Так вы не зайдете? – спросила она, будто бы сильно удивившись.

– Вы же знаете, что мой сын Уэллингтон сражается на стороне Севера? Эти люди ему враги. Нам в любую минуту могут сообщить, что он погиб.

– Миссис Уайток, вы читали «Хижину дяди Тома»? – поинтересовался Дэвид Вон.

– Читала, и миссис Стоу вызывает у меня негодование. Она взяла единичные случаи и описала их как повсеместные. Миссис Синклер даже слышать не приходилось о таких жестоких хозяевах, как Легри.

– Почему же тогда, – неприязненно продолжал Базби, – эти Синклеры привезли с собой рабов?

– Да потому что рабы умоляли взять их с собой. Они боготворят землю, по которой ходят их хозяин и хозяйка. Ах как приятно все это видеть. Эти южане – настоящие аристократы. И служат им верой и правдой. Когда я оцениваю грубоватое, сумбурное обслуживание, которое сама получаю, мне становится жаль себя.

– Миссис Уайток, – обратился к ней Илайхью Базби, – вы бы хотели, чтобы вам прислуживали рабы?

– Конечно, хотела бы.

– В таком случае мне за вас очень стыдно, – взволнованно вмешался Дэвид Вон.

Илайхью Базби рассмеялся.

– Не верь ей, Дэвид, – пояснил он. – Ее слова ничего не значат. Пыль в глаза, да и только.

– Эту пыль мне лучше не видеть. – Вон театрально махнул рукой в направлении трех рабов, которые собрались вокруг малютки Филиппа и восхищенно наблюдали за ним. – Эти рабовладельцы хоть понимают, что теперь находятся в свободной стране? Что несчастные темнокожие могут в любое время уйти, а те пусть сами себе прислуживают?

На крыльце появились Синклеры в сопровождении хозяина дома. Аделина по аккуратно подстриженному газону с торжествующей улыбкой направилась к ним. Оглянувшись, она коротко попрощалась с соседями.

– Какая же у этой женщины красивая походка! – повторил Базби.

Она знала, что за ней наблюдают. Чувствовала это каждой своей горделивой косточкой. Оборки длинного пюсового платья из тафты касались травы. Она наклонилась понюхать чайную розу, что росла у крыльца, и поднялась по ступенькам.

В руках у Кертиса Синклера был свежий номер газеты «Нью-Йорк трибюн». Новости оттуда составляли основу его долгих разговоров с Филиппом Уайтоком на военные темы.

Сейчас каролинец описывал маршрут, которым его семья добиралась до Канады. Отчалив из Чарлстона, они ненастной ночью прорвали оцепление и двинулись к Бермудским островам.

– Там нам удалось обменять доллары Конфедерации на фунты стерлингов.

– С потерями для себя, это уж точно, – вставила его супруга.

– Там мы смогли попасть на английское пассажирское судно, на котором благополучно добрались до Монреаля.

– Вот это приключения! – Аделина чуть ли не взлетела по ступенькам крыльца. – В приключениях вкус жизни.

Происходящие события сильно затрагивали Базби и Уайтоков, как и все население той части провинции на границе с США. Но эти две семьи были лучше остальных осведомлены о существовании подпольной группы агентов Конфедерации, посланных в Канаду, чтобы совершать проверки на границе и препятствовать поставкам янки в районе Великих Озер.

В то время как Илайхью Базби был яростным сторонником Севера, симпатии Филиппа Уайтока были с Югом, а Синклеры их только подогрели, хотя развитие событий заставило его осознать всю безнадежность их дела. Как военный, он понимал значение этих событий и их важность для Канады, понимал гораздо лучше, чем Илайхью Базби.

III. Домашний учитель

Люциус Мадиган был ирландцем, приехавшим в Канаду, чтобы совершенствоваться, но любил говорить, что в новой стране оказался в худшем положении, чем был в Старом Свете. Месяцев за шесть до настоящих событий он нанялся домашним учителем в семью Уайтоков. Дважды за эти месяцы он не являлся на службу по причине запоев, но по возвращении вел себя так кротко и выглядел таким нездоровым, что был прощен. Он был выпускником Дублинского университета и поездил по Европе. И Филипп, и Аделина с большим уважением относились к его образованию. Так или иначе, его время в «Джалне» подходило к концу, так как детей в скором времени отправляли в школу-пансион в Англии.

Мадиган по природе был несговорчив. Ему было почти физически больно согласиться с любым человеком по любому вопросу. Однако с детьми он был мягок. Их увлекали противоречивые мнения учителя. Он умолял их простить ему недостатки, потому что они, все трое, были единственными в мире людьми, мнение которых он ценил. Однажды Николасу, повторившему услышанные от учителя крамольные речи как свои собственные, досталась сильная затрещина от отца.

Мадиган был очарован Люси Синклер. У нее была неординарная внешность, новая для него; его завораживали медлительные элегантные движения ее рук. Этому мужчине была необходима женщина, чтобы возвести на пьедестал и поклоняться, но если она приносила разочарование, то из объекта поклонения превращалась в объект презрения. Несколько ранее такой женщиной была Амелия Базби – она предпочитала свое второе имя первому, Эбигейл: он поклонялся ей, пока она его чем-то не оскорбила. Теперь ее пышная фигура и громко высказанные мнения отталкивали его. Она ценила его невысоко из-за привычки к выпивке, но он был намного умнее ее братьев, и ей было не только стыдно, но и жаль, что она его потеряла.

В Люси Синклер он нашел идеальный объект для поклонения. Если Кертис Синклер что-то и заметил, то виду не подал. Внешне он был спокоен и очарователен, как и положено джентльмену с Юга.

– Ах какие манеры у этого человека! – восклицала Аделина, обращаясь к Филиппу.

– А что не так с моими манерами? – требовал ответа ее муж.

– У него манеры офицера кавалерии, – уклончиво парировала она.

В начале Гражданской войны в США Люциус Мадиган был в согласии с Севером, то есть настолько в согласии, насколько позволяла его натура. Узнав, что в составе Северной армии были ирландцы, он с жаром заметил:

– О, эти парни будут сражаться за свободу!

Но когда он почувствовал ненависть Илайхью Базби к Югу, его мнение изменилось – он терпеть не мог Илайхью Базби. Все связанное с Люси Синклер должно было вызывать восхищение или по крайней мере нуждалось в его защите. Базби, можно сказать, восхищенно поклонялся Линкольну. Люциус Мадиган его высмеивал.

– Он относится к тем, – говорил Мадиган, – кто сидит с дружками в кладовке продуктового магазина, остругивает палку и отпускает соленые шутки.

Он прямо так и сказал младшим Уайтокам, когда в тот же день гулял с ними в роще. Последние слова заставили Августу отвернуться, ее щеки залил румянец.

– Моя дорогая, – виновато сказал учитель, – простите, с языка сорвалось. Мне не следовало при вас это говорить.

Николас подмигнул сестре, что только увеличило ее смущение.

– Не могли бы вы повторить, мистер Мадиган? – попросил маленький Эрнест. – Я не расслышал.

Учитель пропустил эту просьбу мимо ушей и начал в возвышенной форме говорить о красоте деревьев. Среди ветвей сновали желтые зяблики, изящные лазурные птички и черно-золотые иволги. Среди леса была заросшая цветами поляна. Августа и Эрнест бросились их рвать.

Николас обратился к Люциусу Мадигану:

– Будь я взрослым, я бы пошел воевать. Только вот не знаю, на какой стороне. Все наши друзья за Север, а мама с папой и вы – за Юг.

– Я вообще против войн, – заявил Мадиган. – В Ирландии жизнь не была сладкой. И в эту страну я приехал не для того, чтобы оказаться вовлеченным в дела, не имеющие для меня никакого значения.

– Но ведь принципы у вас есть?

– Ни черта, – ответил Мадиган. – Были раньше, да сплыли, когда я увидел в Ирландии голодающих крестьян.

Эрнест подбежал к ним с охапкой цветов.

– Мистер Мадиган, – начал он, – вы бы хотели освободить рабов?

– Они все избалованы, – сказал Мадиган. – Пришлось бы им в Канаде зарабатывать на кусок хлеба, тогда узнали бы, что такое настоящий труд.

– И все же они рабы, – заметил Николас.

– Только не после прокламации Линкольна. Могли бы уйти все как один, но понимают, что живут в изобилии.

Детей интересовали южане со своими темнокожими рабами, только о них и шел разговор. Мальчики искали повод, чтобы порасспросить рабов об их жизни, но те мнений не высказывали. Их темнокожие лица-маски ничего не выражали. Августа же была до того замкнутой, что ей даже и в голову не приходило выведывать, что чувствуют другие.

По пути к дому дети наткнулись на отца и миссис Синклер. Филипп не без гордости показывал гостье фруктовый сад, который посадил по приезде в «Джалну».

– Я заказал саженцы в Англии, и они уже принесли довольно приличный для молодых деревьев урожай. Какой у меня оранжевый пиппин «кокса»![3] Ничего вкуснее я в жизни не ел.

– Пиппин, вот как? – удивилась миссис Синклер. – Хотелось бы попробовать.

– У меня есть и отличные канадские сорта. Мелкие яблоки «сноу»[4] – настоящее лакомство. Красные, с белой мякотью, нежные, как груши, с тонкими красными прожилками. Они созреют только поздней осенью, но скоро появится ранний «белый налив». Из него получается чудесный соус, густой, как масло, отлично идет с уткой. Деревья наши болезнь не берет, а что касается насекомых-вредителей – их уничтожают птицы. – Филипп Уайток без умолку и с видимым удовольствием рассказывал о выращиваемых культурах.

– А сколько человек работает у вас на земле? – поинтересовался Кертис Синклер.

– Шесть. Все отличные работники.

– У меня на хлопковых полях трудится более сотни, и все они нужны, чтобы выполнить работу, для которой потребовалось вполовину меньше белых работников. А еще нужно одеть и прокормить их большие семьи.

– Боже мой! Я бы не мог себе такое позволить.

– Хорошо, если хлопок удается продать, но бизнесу вредят янки своими оцеплениями. Это те, кто сделали деньги и до сих пор делают. Именно они изначально и продали нам рабов. – В словах Синклера слышалась едва сдерживаемая горечь.

– Да, я знаю, – сказал Филипп, хотя на самом деле знал об этом очень мало.

Некоторое время они шли молча.

– Офицер Уайток, – наконец сказал Кертис Синклер, – кажется, ваши симпатии – на стороне Конфедерации.

– Да, именно так.

– Янки разрушили нашу страну. У моего отца большие земельные владения, более семисот темнокожих. Некоторые разбрелись, но подавляющее большинство осталось, чтобы их кормили и одевали. Все возрасты: старики, дети. – Нерешительно помолчав, он поднял ясные глаза и взглянул прямо в свежее лицо хозяина дома. – Офицер Уайток, у меня есть некий план. Я участвую в одном предприятии, которое, надеюсь, положит конец деятельности янки в районе Великих Озер.

Глаза Филиппа расширились от удивления.

– Никогда не слышал ничего подобного, – заметил он.

– Но это правда, и позднее я расскажу вам подробности. А сейчас хочу узнать, согласитесь ли вы, чтобы участвующие в нашем предприятии люди приходили сюда, чтобы обсудить со мной дела. Это бы меньше бросалось в глаза, чем встреча в отеле. Если вы хоть сколько-нибудь возражаете против того, чтобы я таким образом воспользовался вашим гостеприимством, скажите лишь слово, и мы вместе с женой покинем ваш дом.

– Я с радостью предоставлю здесь место для ваших встреч с друзьями. – Филипп говорил с осторожностью, до конца не осознавая возможных последствий подобного проекта.

– Они не то чтобы друзья, – заметил Кертис Синклер. – Просто не желают видеть, как страна погибает в руках янки.

Филиппу было невдомек, о чем идет речь, но, будучи по натуре оптимистом, он предпочел бы обезопасить своих друзей. Сейчас обоих прогуливающихся мужчин обогнали дети в сопровождении учителя. Эрнест вгрызался белыми зубами в твердое зеленое яблоко. Филипп тут же отобрал его у мальчика и смачно шлепнул ребенка по заду.

– Тебе хорошо известно, – сказал он, – что от незрелых фруктов болит живот. Ты же не хочешь, чтобы твои стоны ночью мешали гостям спать?

– Я забыл. – Эрнест опустил голову.

Ему хотелось загладить свою вину. Он вклинился между мужчинами, взял за руку отца и, секунду помедлив, Синклера.

– Гасси говорила Эрнесту, чтобы не ел, – сказал Николас.

– Наверное, он не слышал, – вступилась девочка.

– Я постоянно делаю то, чего делать не должен, – сказал Мадиган. – И от своих учеников иного не жду.

– Не самые подходящие для их ушей речи, – возразил отец.

– Простите, сэр, но если я водружу себя на пьедестал, разве они будут мне доверять?

Филипп повернулся к дочери:

– Гасси, ты доверяешь мистеру Мадигану?

– А как же иначе, – спросила она, – ведь он целый день у меня перед носом?

– Как невежливо, – сказал Филипп, – немедленно извинись.

– Я отказываюсь, – горячо возразил Мадиган, – чтобы передо мной извинялись. Я не замечаю невежливости. Более того, я ее одобряю.

– Если бы я назвал вас лжецом, – спросил Николас, – что бы вы ответили?

– Я бы сказал: умница, сообразил, что к чему.

Тут все переключили внимание на выбежавшего им навстречу Неро.

Это был огромный пес с черной волнистой шерстью и кротким выражением морды. Наследник Нерона уже сам старел и тяжелел, но пока был активным и теперь радостно прыгал вокруг детей. Они резвились вместе с ним. Мадиган и ребята с собакой отстали.

– Мои несмышленыши, – сказал офицер Уайток, – совсем от рук отбились. Слава богу, скоро отправим их в школу.

– Отправьте их лучше во Францию, – предложил Кертис Синклер. – Я учился именно там.

– Так вы говорите по-французски?

– Да.

– У меня франкоговорящий канадец работает. Он бы с удовольствием с вами поговорил на родном языке. Кстати, он отличный резчик по дереву.

Теперь к ним снова присоединились дети и Неро, и все вошли в залитый закатными лучами дом. Филипп направился в большую спальню с примыкающим холлом, которую занимал вместе с Аделиной. Она расчесывала свои длинные волосы. У него всегда вызывали восхищение эти волосы, которые были рыжее гладких спелых каштанов. Только ей он об этом не сказал – скромностью она и так не отличалась, – а только спросил:

– Что ты наденешь к обеду?

– Вот это платье из зеленой парчи.

– Надо же, одеваться к обеду, – сказал он, положив ладони на изножье расписанной кожаной кровати с изображением чудесной композиции цветов и фруктов, среди которых виднелись хитрые рожицы обезьян. Кровать они привезли из Индии, как и сидевшего на спинке в изголовье пестрого попугая. – Одеваться к обеду, – повторил он, понимая, что она не услышала его слов из-за закрывших уши волос, – это страшное неудобство. Зачем сельскому джентльмену одеваться к обеду?

Услышав его, она спросила:

– А хорошо, если бы ты вышел к обеду, окутанный ароматами конюшни? Нет, делая все возможное, мы поступаем правильно. Синклеры это ценят. То чудесное платье, что было на ней вчера, она купила в Париже еще до войны. Что касается остальной одежды, она говорит, что та вся превратилась в лохмотья, а обувь – дырявая.

– Может, отдашь ей пару своей обуви?

– Моей? Ты разве не заметил, какие у нее маленькие ножки?

Он сказал, что не заметил.

Она просияла. Обвила руками шею мужа, поцеловала его.

– Любимый мой, – воскликнула она.

Он не знал, чем так угодил ей, и даже не пытался понять. Она продолжала:

– Для Люси большое горе, что у нее нет детей. Сегодня она из-за этого расплакалась, хотя, как она говорит, они разорены – их землю захватили янки, и детям оставить будет нечего.

– И хорошо, что нет, – заметил Филипп.

– Хорошо ввиду его уродства, ты считаешь. А ты заметил, какие у него красивые руки?

– Не хватало еще твоих, Аделина, нежностей в его адрес. Я этого не потерплю.

Филипп снял верхнюю одежду и в одном белье расположился перед мраморным умывальником. Мрамор был черный с блестящим отливом, а большой кувшин, раковина, мыльница и полоскательница были кремового цвета с ярко-красными розами. Филипп налил в раковину воды, хорошенько намылил руки мылом жены «Кашемировый букет», вымыл лицо и шею. Раскрасневшись, красавец Филипп вскоре был одет и готов к выходу в столовую.

Их гости, Синклеры, спускались по лестнице, Люси поддерживала бархатный шлейф. Они проследовали в столовую, куда через открытые окна врывался теплый бриз. На столе не было привычной для южан пищи, но шотландская похлебка, жареная утка с яблочным соусом, молодой картофель, свежий горошек и спаржа были превосходны. Открытый малиновый пирог со сливками из молока джерсейских коров все признали очень вкусным. Кофе показался Синклерам ужасным, но они пили его и улыбались.

На обеде также присутствовала чета Лэси. Он был британским контр-адмиралом в отставке, но все называли его «адмирал». Они жили на скудные средства и дом имели маленький, и вела эта пара себя, как, по их мнению, подобало их чину. Оба были вежливы, хотя и немного холодны. Оба были небольшого роста, полноватые, светловолосые и, как говорится, «миловидные». Внешне они были разительно похожи, хотя и не находились в кровном родстве. Именно внешнее сходство изначально стало причиной их взаимного влечения, и они обрадовались, когда их дети тоже оказались похожи на родителей.

Прежде чем пригласить их, Филипп Уайток специально заранее удостоверился, кому симпатизируют Лэси. После первого бокала вина адмирал Лэси полушепотом, но горячо обратился к Люси Синклер:

– Мадам, я всю жизнь янки не выношу.

– Ах, адмирал, – откликнулась она своим мягким южным выговором, – я бы обняла вас за эти слова!

Это услышала миссис Лэси. Потрясение отразилось на ее лице, которое еще больше порозовело, а рот принял форму буквы О. Адмирал счастливо заулыбался, не придавая значения чувствам жены, и повторил:

– Всю жизнь их не выношу.

– Они наживаются на этой войне, в то время как мы все теряем, – сказала Люси Синклер.

Кертис Синклер считал, что тему разговора нужно сменить на что-то полегче, так как боялся, что жена вот-вот расплачется. Поэтому он принялся расхваливать жареную утку.

– Должен вам сказать, – начал он, – что незадолго до отъезда из Ричмонда миссис Синклер за индейку платила семьдесят пять долларов.

Послышались возгласы изумления, а Аделина воскликнула:

– Как бы я хотела попасть в Ричмонд! Меня очаровало само название. Такое романтическое, такое культурное, не то что здесь у нас – дебри, да и только.

– Но у вас все есть, – возразила Люси Синклер. – Красивая мебель, изысканное белье, великолепное серебро! Не могу передать, как мы всему этому удивились – ведь мы представляли себе, что здесь стоят бревенчатые домики, а вокруг шныряют индейцы и волки.

Уайтоки не знали, радоваться им или нет. Филипп сказал:

– Такие условия вы найдете лишь намного севернее или западнее.

– Если хотите увидеть дикую природу, миссис Синклер, поезжайте в Ирландию, – предложил Люциус Мадиган с дальнего конца стола, где сидел вместе с учениками.

– У нас в армии Каролины служит много солдат ирландского происхождения, – сказала она, – и лучше них не сражается никто.

– Мой дед, маркиз Килликегган, – вставила Аделина, – тоже отлично сражался. За свою жизнь он сражался на дуэли семь раз.

– Маркиз? – широко раскрыв глаза, выдохнула Люси Синклер. – Так ваш дед был маркизом?

– Да, именно, – ответила Аделина, – и пьяницей горьким, даже для ирландского маркиза.

– Удивительно, как мама до сих пор не рассказала вам о дедушке-маркизе. Обычно она рассказывает про него сразу, – подал голос Николас.

Аделина вполне могла бы рассердиться. Вместо этого она с довольным видом рассмеялась вместе со всеми.

Маленький Эрнест, решивший, что уже слишком долго пребывает в забвении, объявил тонким голоском:

– Пока не приехали гости, мы обедали в полдень, а ужинали вечером. А почему сейчас не так?

– Да потому, что так, как сейчас, намного изысканнее, глупыш, – пояснил Николас.

Аделина сердито взглянула на сыновей.

– Будете дерзить – пойдете вон из-за стола, – пригрозила она.

Филипп спокойно добавил:

– В «Джалне» мы ведем сельскую жизнь. Вообще, в этой непростой части мира по-другому нельзя.

Мадигана, похоже, рассмешила какая-то шутка. Он беззвучно смеялся, но никто не обращал на него внимания. Адмирал Лэси рассказывал о первых годах после переселения в Канаду. Ему никогда не надоедали ни эти воспоминания, ни звук собственного голоса. Хотя в Гражданской войне в США он твердо стоял на стороне Юга, все же считал, что они плохо вели кампанию, и Кертис Синклер был с ним согласен.

После десерта три женщины и Августа перешли в гостиную. Учителя с двумя мальчиками поглотил темный газон с отблесками лунного света. Оставшиеся за столом мужчины наполнили бокалы портвейном.

– Я восхищаюсь вашей выдержкой, мистер Синклер, – заметил Филипп Уайток, – сомневаюсь, что смог бы сам держаться как вы.

– И для меня такое было бы невозможно, – согласился адмирал Лэси. – Я бы порывался что-то сделать.

– Вы имеете в виду, – уточнил Синклер, – что не бросили бы свою страну на произвол судьбы, сбежав за границу.

Адмирал немного смутился.

– Вам лучше, чем мне, известны пределы ваших возможностей, – скользнув взглядом по горбу Кертиса Синклера, сказал он.

Красивая рука южанина сжимала хрустальную ножку бокала.

– Нам, южанам, – сказал Синклер, – есть за что поквитаться. Нам недостаточно, как некоторым, сжечь свой дом и покинуть пожарища плантаций. Среди нас есть те, кто способен на большее, чем просто разрушить свою собственность. – Он замолчал и испытующе вгляделся в лица собеседников.

– Не сомневайтесь, наши симпатии на вашей стороне, за что бы вы ни взялись, – заверил Филипп Уайток.

– За исключением вступления в ряды армии Конфедерации, – с жаром добавил адмирал и осушил свой бокал. – Я сделаю все, что в моих силах. Но я стеснен в средствах. Денег дать не могу.

– Мы не без средств, – заносчиво ответил южанин. – Прошлой весной в бою убили офицера армии Федерации, полковника Далгрена. При нем нашли приказ штаба отдать на разграбление и сжечь Ричмонд. Этого мы им не простили и никогда не простим.

– Как подло, – провозгласил адмирал Лэси. – Не лучше «железнобоких» Кромвеля.

– Даже хуже, – согласился Филипп. – Так каков ваш план действий?

Однако Кертис Синклер ретировался. Нервно барабаня пальцами по столу, он тихо произнес:

– Для того чтобы рассказать о наших планах, мне потребуется некоторое время, а миссис Уайток уже, конечно, ожидает нас в гостиной. – Было понятно, что он не собирался продолжать разговор. Вскоре трое мужчин присоединились к дамам.

Филипп Уайток заметил, что в комнате царила нерадостная атмосфера. Люси Синклер сидела на голубом атласном канапе, красивыми складками струилось парижское платье, из-под которого виднелся кончик крошечной туфли. Она радостно восклицала, любуясь красотой слоников, сделанных из слоновой кости, которых Аделина сняла с полки, чтобы показать. Миссис Лэси сидела в стороне и с неодобрением смотрела на остальных. Не взглянув на нее, муж подошел прямо к Люси Синклер. Кертис направился к стоявшей возле шкафчика Аделине. Филипп уселся рядом с миссис Лэси.

– Неужели, – возбужденным шепотом спросила она, – все южанки ведут себя так кокетливо?

– Тсс, – прошептал он в ответ, – она может услышать.

– О чем вы тут шепчетесь? – воскликнула миссис Синклер. – Надеюсь, не о нас с дорогим адмиралом.

– Я вот думаю, – сказала миссис Лэси, – что после всего вами пережитого ожидала бы от вас больше сдержанности.

– Ах, – возразила миссис Синклер, – если бы вы знали меня раньше, то увидели бы огромную разницу. Однако у меня веселый нрав, и когда попадаю в хорошую компанию…

Разговор удачно перебили вошедшие через французские двери с террасы в комнату учитель и дети. Легкий летний бриз раскачивал занавески, и в комнате вместе с ароматом хвои ощущалась темнота ночи, едва нарушаемая горсткой далеких звезд и взошедшей над ущельем молодой луной. Козодой в исступлении жалобно и настойчиво тянул три свои ноты.

– Эрнест, – воскликнула Аделина, – тебе пора спать.

– Я пришел, чтобы пожелать всем спокойной ночи, – вежливо и сдержанно произнес мальчик и подошел к матери.

Она раскрыла ему объятия.

– Иди же, поцелуй меня поскорее и на этом закончим. – Она намеренно говорила с ирландским акцентом и картинно вела себя с ребенком, будто защищая его от всевозможных опасностей, подстерегающих его в жизни.

– Прекрасные дети! – заметила Люси Синклер, обращаясь к адмиралу. – Как я завидую родителям! Для нас с мужем это большое горе – не иметь детей. Как бы я любила дочь!

– У меня две дочки, – гордо сказал адмирал, – и один сын. Он служит в Королевском флоте.

Аделина звонко поцеловала Эрнеста.

– А теперь, – сказала она, – попрощайся со всеми остальными.

Нисколько не сопротивляясь, Эрнест обнял и поцеловал всех по очереди. Ему очень хотелось подольше оставаться в гостиной, при свете люстры. Обняв Люси, он сказал:

– Я могу прочитать «Бинген на Рейне»[5].

Люси обдало сладким дыханием ребенка. Она прижала его к себе и сказала:

– Прочитай для меня, ладно? Я обожаю декламацию.

Миссис Лэси, увидев объятие, подумала: «Уже до маленьких мальчиков добралась».

– Можно, мама? – спросил Эрнест.

– Можно, – величественно ответила Аделина, – только слова не забудь, а то опозоришься.

– Не забуду, – уверенно пообещал он. Встав так, чтобы быть лицом к зрителям, он начал тонким голоском:

В Алжире умирал легионер, солдат,

Без женских слез, забот, что были нарасхват.

Жизнь в теле полумертвом теплилась едва,

Склонился друг над ним, чтоб разобрать слова[6].

И так далее, до конца, без единой ошибки.

Все зааплодировали, Эрнест покраснел и бросился к матери.

– Кто же в этих краях научил его декламировать так эмоционально и внятно? – поинтересовалась Люси Синклер.

– Жена нашего настоятеля, – пояснила Аделина, – женщина чрезвычайно одаренная. Она обучает детей декламации и игре на фортепиано.

– Фортепиано! – воскликнула Люси. – Кто же из них играет?

Оказалось, что Николас. Опущенные глаза и поджатые губы выдавали его смущение.

– Давай же, – велела Аделина, – сыграй нам ту красивую пьесу Шуберта.

– Нет, мама, – он замотал головой, – я не могу.

– Как же, ведь ты на днях играл ее мне и девочкам, – сказала миссис Лэси.

– Это другое дело.

– Сейчас же подойди к инструменту, – приказал отец.

Николас поднялся и с унылым видом уселся за фортепиано. Он сыграл пьесу почти без ошибок.

– Сколько огня, какой финал! – вскричала Люси Синклер.

– Моя жена разбирается, – сказал Кертис, – ведь она училась музыке в Европе.

– Пусть и она нам сыграет, – предложила Аделина.

– Если бы я выбирал, что мне больше по душе, так это музыкальный вечер, – объявил адмирал, который вообще не различал мелодии.

– Лично мне нравится декламация, – не согласилась миссис Лэси.

– Ах, вы еще не слышали, как читает наша дочь, – сказала Аделина.

Николас, который удостоился аплодисментов за свою игру, вернулся к учителю и молча сел на диван у двери.

– Гасси, – сказал офицер Уайток, – встань и прочитай нам «Атаку легкой бригады»[7].

Без тени улыбки и полная девичьего достоинства Августа встала и нашла подходящее место, вдали от зрителей, чтобы читать громко и с выражением. Несмотря на юный возраст, у нее была яркая внешность, бледное, но пылкое лицо и черные волосы аккуратными кольцами до талии. Произнося слова: «Долина в две мили – редут недалече… Услышав: “По коням, вперед!”» – она слегка взмахнула правой рукой и устремила взгляд вдаль – «Под жерла орудий подставлены груди – Но мчатся и мчатся шестьсот»[8].

Люси Синклер не выдержала и расплакалась. От ее эмоций глаза адмирала наполнились слезами. Аделина обняла Люси за плечи и погладила по спине. Люси рыдала:

– Какое благородство, какой героизм. Ты, Гасси, прочитала великолепно.

– Мне всегда хочется плакать, когда слышу эти стихи, – призналась Аделина, – но слезы мне даются трудно.

Люциус Мадиган, будто бы говоря сам с собой, произнес:

– Не понимаю, зачем славить трагическую ошибку. Лучше уж о ней забыть.

– А что бы вы сделали, если бы у вас был приказ? – спросил учителя Николас.

– Убежал бы подальше, и как можно быстрее, – без заминки ответил тот.

Так как он был ирландцем, ответ посчитали смешным. Все, кроме Люси, рассмеялись. Она утирала слезы. Миссис Лэси взглянула на нее без всякой симпатии. Какое имеет она, американка, право растрогаться стихами «Атака легкой бригады»!

– Вот бы мистер Мадиган, – сказал маленький Эрнест, – спел нам какую-нибудь ирландскую песню.

– Ах да, пожалуйста. – Аделина просила с сильным чувством. – Хотя у меня от них сердце разрывается. – Она всегда говорила так, будто ее разбитое сердце было в Ирландии, хотя на самом деле радовалась, что уехала из страны. Конечно, она любила семью, но не ладила с отцом. – Миссис Синклер, думаю, вам саккомпанирует. Она так хорошо играет. Пальцы бегают по клавишам, будто ручеек по камешкам.

Вскоре все зачарованно слушали превосходный ирландский тенор Мадигана, исполнявшего «Последнюю розу лета»[9].

IV. Ночь

Когда Лэси уехали, Филипп Уайток и Кертис Синклер вышли на улицу, в бархатную темноту летней ночи – луны больше не было видно. Они прохаживались перед домом и говорили, говорили. Дверь оставалась открытой, и свет лампы из прихожей освещал фигуры проходящих мужчин. Контраст был разительным. Оба были без головных уборов, и Филипп был на голову выше спутника. Его румяная кожа, выразительные черты, широкие плечи и прямая спина, внешность, выдающая привычку отдавать команды, – все это у многих мужчин вызвало бы желание оказаться на месте Филиппа. Он укорачивал шаг, приспосабливаясь к неуклюжей походке южанина. Однако, несмотря на горб, в облике Синклера были благородство и яркость. И еще у него было лицо человека проницательного и ранимого.

Когда они наконец повернули к дому, южанин протянул руку:

– Спокойной ночи, офицер Уайток, и спасибо. Надеюсь, что никаким своим поступком не заставлю вас пожалеть о вашей доброте. – Они тепло пожали друг другу руки, и Филипп отправился к себе в комнату.

Он думал, что Аделина уже спит, но стоило ему на цыпочках войти в комнату, она резко села на постели. Статная фигура была едва различима в свете ночника, стоявшего на тумбочке в изголовье кровати.

– И чем вы там занимались? – требовала ответа жена. – О чем говорили?

– Спи. – Он был категоричен.

– Спать я не собираюсь. Я должна узнать, о чем был ваш разговор.

– Зачем? – Он подошел к ней.

– Затем, – она повысила голос, – что я женщина и не усну, пока не узнаю.

– Не дури и ложись спать, – ответил он.

Нащупав в темноте его руку, она приложила ее к своей щеке.

– Я вся горю от любопытства, – объявила она.

Он в шутку ущипнул ее за щеку.

– Боже милосердный! – воскликнула она. – Разве ты не понимаешь, что я женщина с сильным характером и могу принять участие в том, что вы замышляете.

Взбудораженный повышенным тоном попугай, громко протестуя на хиндустани, широко раскрыл клюв, откуда показался темный язык.

– Что мне была за охота жениться на ирландке, уму непостижимо. – Филипп уселся на постели рядом с женой.

Однако его настолько переполняли детали плана Кертиса Синклера, что он не удержался и кое-что поведал ей. По правде сказать, ей было совершенно необходимо знать об этом. Она не была обычной женщиной – от нее не отделаешься полуправдой. Она была человеком, с которым приходилось считаться. Иногда он почти хотел, чтобы она была слабовольнее, но, глядя в ее ясные глаза, в которых не было ни грамма печали, видя ее гордый, смело глядящий в будущее профиль, он просто не мог пожелать себе другую. Белоснежная оборка ее ночной сорочки доходила до шеи. Он ласково взял ее за подбородок.

– Так вот.

– Что? – нетерпеливо выдохнула она.

– Кертис Синклер является одним из организаторов подпольной группы – агентов Южной Конфедерации. Их посылает в Канаду президент Джефферсон Дэвис. – Запнувшись, Филипп теребил галстук. – Не уверен, Аделина, что должен все это тебе рассказывать, – заметил он.

– Я все равно все узнаю от Люси, – парировала она.

Он продолжал, став вдруг очень серьезным.

– Этим людям предстоит провести вдоль границы рейды с целью помешать поставкам Севера в районе Великих Озер.

Аделина откинулась на пышные пуховые подушки и от волнения задрожала всем телом.

– Какая восхитительная месть! – воскликнула она.

– Ей-богу, как злобно ты ухмыляешься.

– Меня охватывает злоба, когда я думаю об этих подлых янки. – Она вдруг тоже посерьезнела. – Какова наша роль во всем этом? – не успокаивалась она. – Ведь Синклеры наверняка ждут от нас участия, иначе он бы тебе не доверился.

– Роль у нас пассивная, – пояснил Филипп. – Просто позволить Кертису Синклеру принимать в нашем доме некоторых членов подпольной группы и отдавать им приказы.

– Я сама буду их принимать. – Она снова села. – И никто не посмеет говорить, что я не сыграла свою роль.

– У тебя в этом деле нет роли, – твердо сказал он. – Все, что тебе нужно сделать, – закрыть глаза и рот.

– И эти храбрецы будут здесь! Ни за что.

Когда она повысила голос, попугай, издав возглас недовольства, спорхнул с изголовья кровати. Он приземлился в изножье, прошел вдоль ее тела и, добравшись до лица, прижался пернатой головой к ее щеке.

– Бони, дорогой мой, – тихо проговорила она.

Он, не зная другого языка, отвечал ей ласковыми словами на хиндустани.

Филипп начал раздеваться.

– Посади птицу обратно на насест. Я отказываюсь ложиться с ним в постель, – сказал он.

Аделина встала и отнесла Бони в клетку. Оказавшись внутри, он выругался в адрес Филиппа: «Жулик, мошенник!»

Аделина, казавшаяся в пышной сорочке выше ростом, подошла к окну.

– Сирень почти отцвела, – сказала она, – но какой божественный аромат! Подойди поближе.

Они вместе вдыхали аромат сирени и сладость нетронутого деревенского воздуха. Вокруг не было ни звука, кроме слабого шуршания листвы и плеска ручья в зеленых глубинах ущелья.

Этажом выше в комнате Синклеров двое южан обсуждали как прошедший вечер, так и ожидавшие их впереди трудности.

– Я просто влюблена в этих Уайтоков, – воскликнула Люси Синклер. – Они такие естественные, спонтанные и симпатичные. У нее изумительная масть, не находишь? Эти золотисто-каштановые волосы, сливочная кожа, глаза! Слава богу, я отношусь к женщинам, которые могут восхищаться женской красотой.

– Хороший парень этот Уайток, – сказал Кертис Синклер. – Он вполне готов позволить мне воспользоваться своим домом как штабом. Конечно, все будет совершаться втайне. Члены группы будут приходить, только когда стемнеет. И уходить, создавая как можно меньше шума. Думаю, соседи ничего не заподозрят.

В этот момент в комнату вошла горничная Люси Синклер.

– Я тут, госпожа, пришла расчесать вам волосы. Боже правый, спутались-то как. – При этом она размахивала щеткой, как боевым оружием. Лицо сияло благородной целью. Когда госпожа, закутавшись в шелковый пеньюар, опустилась в кресло, девушка принялась нежными движениями расчесывать длинные светлые локоны.

– Ну как, Аннабелль, тебе удается ладить с остальной прислугой? – спросила Люси Синклер. – Надеюсь, ты с ними всегда вежлива.

– Право, госпожа, я только и делаю, что улыбаюсь, когда толкую с ними со всеми. Кроме этого ирландца, Пэтси, – ведь я и половины его слов не понимаю. – Аннабелль скрючилась от смеха при одной мысли о Пэтси.

Тут с большой стопкой свежевыглаженной одежды появилась Синди, которая начала раскладывать вещи по ящикам шкафа, одновременно громко сетуя, что пришлось до самого вечера ждать свободный утюг.

– Мы все, госпожа, в лохмотьях ходить будем, – скорбно заключила она, – если не достанем новой одежды, да поскорее. Вы только гляньте на энтот туфель! – Она для наглядности подняла ногу. Подошва ее туфли износилась до дыр.

– Потерпи, – успокаивала ее Люси Синклер. – Будет у нас новая одежда, как только закончится эта жуткая война. И тогда, я надеюсь, мы поедем домой.

Темнокожая воздела руки к небу.

– Я только и делаю, что молюсь, госпожа, чтобы это случилось, пока зима не пришла – говорят, здесь жуть как холодно и снегу навалит по пояс. Мы, темнокожие, как пить дать околеем.

Кертис Синклер стоял у окна, спиной к остальным. Когда слуги ушли, он обернулся и спросил:

– Где спят эти двое?

– В маленькой комнате рядом с нами. А Джерри устроился где-то в подвале.

– Нам не следовало везти с собой рабов, – сказал муж. – Слишком уж многого мы хотим от Уайтоков.

– Но ты же не захочешь, чтобы я сама со всем справлялась! – В ее голосе слышались истерические нотки. Она произнесла это дважды, голос ее дрожал.

– Конечно нет, – ответил он.

– А также имей в виду, что обе женщины нуждаются в новой одежде. И Джерри необходимы новая одежда и обувь. Всех троих нужно срочно обеспечить чем-то новым.

– Пусть идут ко всем чертям, – спокойно ответил он. – У меня нет на них денег.

Он достал часы и принялся их заводить. Она промолчала.

V. Визит к Уилмоту

На следующее утро Аделина пешком отправилась в сопровождении Неро навестить Джеймса Уилмота, англичанина, приплывшего в Канаду на одном с Уайтоками корабле. Он приобрел у извилистой реки участок земли с бревенчатым домом и жил просто, но с комфортом. У берега реки стояла плоскодонка. На маленьком причале лежала удочка. Перешептывались камыши.

Обычно Аделина навещала соседей верхом на любимом жеребце, но сегодня был секретный визит. Пройдя по заросшей травой тропинке, она постучала в дверь. В ожидании ответа ее охватило чувство тайны, всегда связанное с Уилмотом. Начнем с того, что он не распространялся о прошлой жизни. Она считала его холостяком, пока, спустя какое-то время после его заселения в дом, не обнаружила в результате его собственного признания, что он тайно покинул Англию, чтобы скрыться от ненавистной жены. Он лишился средств, обеспечивая существование ей и ее ребенку.

Когда жена, узнав о его местонахождении, последовала за ним, именно Аделина Уайток пустила ее по ложному следу.

Аделина не вспоминала этот разговор уже почти двенадцатилетней давности без лукавой усмешки. При встрече с бывшей миссис Уилмот она сразу же поняла, почему от нее сбежал муж.

C того самого времени Уилмот вел осмысленно счастливую жизнь в компании своего слуги, компаньона, протеже и ученика, молодого человека по имени Тайт – полукровки с французскими и индейскими корнями. Именно он сейчас и открыл Аделине дверь. За годы жизни у Уилмота из загорелого юнца он вырос в мускулистого и стройного молодого человека. В тот год он сдал свой первый экзамен по курсу юриспруденции. Уилмот гордился им и относился почти как к сыну.

– Доброе утро тебе, Тайт, – сказала Аделина. – Дома ли мистер Уилмот?

– Он почти всегда дома, – почтенно склонив голову, ответил Тайт. – Я доложу ему о вас. Он как раз пришивает пуговицы к своим парадным брюкам. – Тайт выплыл из комнаты, и спустя пару мгновений появился Уилмот.

– Простите, Аделина, что заставил вас ждать. – Уилмот говорил официально, такая была у него привычка, но глубоко посаженные серые глаза смотрели на нее так пристально, что она залилась легким румянцем. – Не так уж часто вы меня навещаете, – добавил он, предлагая ей стул.

Садиться она не стала, а продолжала стоять лицом к нему.

– Я выполняю важную миссию.

Он успел привыкнуть к ее преувеличениям и терпеливо ждал продолжения.

– Да? – Он насторожился.

– Ах, не тревожьтесь, – вспыхнула она. – Я вас не прошу ничего делать. Мне просто нужно ваше сочувствие к тому, что затеяли мы с Филиппом.

– Вы с Филиппом? – удивленно повторил он.

– Мы с Филиппом хорошо ладим друг с другом, – объявила она, – когда мы заодно… Но сначала скажите мне, на чьей стороне ваши симпатии в американской Гражданской войне?

– Вы знаете: я ненавижу рабство.

– Как и наши гости с Юга. Но они унаследовали огромные плантации и сотни рабов. Эти темнокожие полностью от них зависят. Они были довольны и счастливы при своих хозяевах, но теперь на Юг вторглись солдаты янки, которые только и делают, что грабят и жгут все на своем пути. Ах, как же удручают рассказы о несчастьях, которые принесли эти негодяи той благополучной стране. Вы, конечно, помните, как ваша жена объехала всю Новую Англию, читая нотации и возбуждая ненависть к Югу. И ведь совала нос не в свое дело!

Уилмот не имел желания вспоминать ту женщину.

– Безусловно, эта война не наше дело, – отпарировал он.

И все же, выложив ему планы Кертиса Синклера, Аделина растрогала его – она ожидала, что сможет это сделать. Одного обстоятельства, что его бывшая жена сыграла роль в подогревании ненависти к Югу, было достаточно, чтобы пробудить в Уилмоте симпатию к той многострадальной земле.

Пока он раздумывал, она поймала его руку в свою и воскликнула:

– Ах, Джеймс, какой вы славный!

– Но я не давал никаких обещаний, – предупредил он. – И, надеюсь, вы не дадите вовлечь себя в какие-нибудь безрассудные действия.

– У нас с Филиппом нет в этом деле роли, кроме как закрыть глаза и рот. Не более как предоставить место для встреч.

– Встреч? – Он убрал руку и сурово посмотрел ей в глаза.

– Теперь, когда я вас переубедила, – сказала она, – вы должны сегодня вечером посетить «Джалну» и услышать подробности. Джеймс, вам это понравится.

– Вам известно, Аделина, что для вас я сделаю все, что угодно. – Его голос чуть дрожал. Но он по-прежнему имел суровый вид, так как вел довольно уединенную жизнь, и как только его простые черты начинали выражать настроение, менялось оно с большой неохотой.

Когда Аделина ушла, появился полукровка. Он стоял за дверью и слышал каждое слово, но лицо его ничего не выражало.

– Я думал, босс, вы попросите меня приготовить даме чашечку чая, – сказал он.

– Тайт, ты прекрасно знаешь, что принимать у себя дам не в моих привычках.

– Босс, но ведь миссис Уайток большая любительница выпить чаю.

– Нам до этого нет никакого дела, – отрезал Уилмот.

Оба помолчали, потом Тайт, искоса глядя на хозяина, спросил:

– Босс, вы рабов-то видели?

– Не видел. Сколько их?

– Три, босс.

– Как! – рявкнул Уилмот. – Как… это ведь так много. Мужчины или женщины?

– Мужчина и две женщины, босс.

– Ты говорил с ними?

– Я всегда приветлив с незнакомыми людьми, босс. Я говорил с ними. Та, что постарше, очень толстая; начнем с того, что она на сносях.

– Ого! – удивился Уилмот.

– Вот именно, босс.

– А этот мужчина – ее муж?

– Нет, босс. Мужа и троих детей она оставила на Юге, ведь она так предана своей хозяйке – ровно как я бы оставил жену и детей, если бы они у меня были, и уехал бы с вами.

– Должен тебя предостеречь, – сказал Уилмот, – не старайся распознать этих темнокожих. Лучше, Тайт, держись от них подальше.

– Я человек дружелюбный, босс. – Полукровка улыбнулся, обнажив белые зубы. – Кроме того, у меня нет классового сознания. Я и сам смешанных кровей. Белым меня не назовешь. Но мне белая девушка однажды сказала, что мой рот похож на цветок граната. Как думаете, босс, это был комплимент?

– Тайт, не напоминай мне о том романе, – грозно сказал Уилмот.

– Прошли годы, и теперь я стал благороднее. Вы, босс, слыхали о благородном краснокожем?

– Рад слышать о твоем благородстве, – сказал Уилмот, размышляя, пошло ли образование Тайту на пользу.

– Молодая рабыня, – продолжал Тайт беспристрастным тоном, – мулатка оттенка café au lait[10]. Видите, я немного знаю французский. Это очень красивая девушка, босс.

– Я требую, чтобы ты не смел подходить к той девушке.

– Да, конечно, – гордо согласился Тайт. – И все же она очень красива и зовут ее Аннабелль. У нее восприимчивое лицо – такое качество у женщин встречается нечасто.

– Не подходи к ней, – повторил Уилмот, – а то неприятностей наживешь.

– Неприятностей от кого, сэр?

– Видимо, от темнокожего мужика.

– Ой, нет, босс. Аннабелль даст ему сто очков вперед. Он безграмотный парень, ни читать, ни писать не умеет, правда, умеет считать в уме.

– Откуда ты все это знаешь, Тайт?

– Держу глаз и ухо востро. Это ведь и придает интерес жизни.

Тайт отошел. Отправился к речке, рыбачить в затененной заводи, где водилось много рыбы. Потом он почистил свой улов и приготовил обед. Умылся. Когда стемнело, он узкой тропинкой, по которой в то утро пришла Аделина, направился в «Джалну».

Появлялись ночные звуки и запахи, сначала будто бы неявно, украдкой, но постепенно заполняя темноту. Ароматы девственной почвы, кедра, ели, тополя бальзамического сладким облаком висели в ночном воздухе. Чирикали мелкие птицы, доверительно квакали лягушки, хором трещали едва пробудившиеся цикады – все они провожали день, встречали ночь.

Полукровка не предавался этим радостям сознательно, а впитывал их прямо через кожные поры – подошвы ног, кожу смуглого лица. Ночная прогулка явно была не бесцельна, так как он, резко свернув с ведущей в «Джалну» тропинки, перешел на другую – ту было бы сложно найти, не будь он так чувствителен к ощущению почвы и перемене в воздухе – и стал спускаться по ней в глубину ущелья. Там речка текла резво, невидимая, но четко выводящая свою ночную мелодию. Через нее перекинулся грубо сработанный мостик, по которому шел большой белый филин, чей слух, еще более острый, чем у Тайта, уловил появление молодого человека. Тяжело взмахнув крыльями, птица слетела с моста и скрылась в кроне большого дерева.

Тайт усмехнулся и, подняв воображаемый лук, отправил воображаемую стрелу в белую грудь филина. Будто бы удивившись, птица громко ухнула: «ха-а ха». Тайт остановился на мостике и прислушался. Ждать пришлось недолго. Из подлеска показался темный силуэт. Молодая мулатка молча взошла на мост и встала рядом с ним.

Он взял ее за руку, они постояли.

– Молодец, Аннабелль, что не заставила меня ждать, – сказал он. – Я ведь нетерпеливый парень, бросился бы на поиски, пока не нашел тебя, и тогда…

– Что тогда? – выдохнула она.

– Не скажу. Я совершаю поступки спонтанно. Иногда хорошие. Иногда плохие.

– Думается мне, Тайт, что ты хороший, – нежным голосом отозвалась Аннабелль.

– Почему же? – усмехнулся он.

– Ты такой образованный.

– Это значения не имеет. Нам вместе хорошо. А что до моего образования – что светит индейцу? Не больше, чем темнокожему.

– Я чуточку белая. У меня дедушка был белый. А бабушка – у него рабыней. Но красивая была.

– Как и ты, Белль, – красивая, как картинка.

Она сделала к нему шаг. Ему пахнуло теплым телом и дешевыми духами.

– Тайт, – прошептала она, – ты Боженьку любишь?

– А ты хочешь, чтобы я Его любил, Белль? – удивившись, спросил он.

– Конечно хочу. Я набожная. Мы все трое: Джерри, Синди и я – любим красивые богослужения. Ну и свадьбы с похоронами.

Секунду поколебавшись, Тайт произнес голосом, взволновавшим чувствительную девушку:

– Я тоже набожный.

– Но ты не католик, нет?

– Почему ты так подумала?

– Ты сказал, что в тебе есть французская кровь.

– А какую веру ты исповедуешь, Белль?

– Я баптистка. Но мне всякие религиозные мероприятия нравятся.

– И мне, – с жаром сказал Тайт.

– В этих краях нас, цветных, больше тридцати человек, – сообщила девушка с характерным выговором. – Есть и проповедник. Офицер Уайток – он позволяет нам устраивать богослужения в чистой и уютной сеннице. Следующее в это воскресенье. Будем петь и молиться за Юг – так хотим обратно домой. Придешь на богослужение, Тайт?

– С превеликим удовольствием, – подражая манере Уилмота, ответил Тайт и обнял девушку за плечи. Оба смуглые, щека к щеке, они сидели и слушали пение речки.

– А для тебя религия значит больше, чем любовь? – спросил он, проводя рукой по ее локонам – волосы девушки не были курчавыми.

– Куда больше, – прошептала она.

Он почувствовал себя чуть ли не отвергнутым.

– Почему? Ведь красивые девушки мечтают о любви.

– Я хочу любви мужчины, – был ее ответ, – но храню верность Боженькиной любви.

– Я тоже, – с жаром согласился Тайт.

На следующее утро, подняв глаза от рыбы, которую чистил, он объявил Уилмоту:

– Я поверил в Бога, босс. – Серьезный тон никак не подходил выражению глаз, а к длинным ресницам прилипла рыбная чешуя.

Уилмот посмотрел на него с сомнением.

– Что это на тебя нашло? – спросил он.

Тайт сморгнул чешую с ресниц.

– Я уже давно чувствую, что нуждаюсь в этом, – пояснил он. – И когда я бродил один в темноте, меня будто ярким светом ослепило.

– Надеюсь, это принесет тебе пользу, – неуверенно пожелал Уилмот.

– Уверен, что принесет, босс. Не рыбой одной жив человек.

– Ты бы лучше пошел и сообщил об этом мистеру Пинку, нашему настоятелю, – предложил Уилмот.

– А разве с вами посоветоваться нельзя, босс?

– Не считаю себя компетентным в этих вопросах. Лучше сходи к настоятелю.

– Но, босс, меня не крестили и конфирмации не проводили. Он же захочет сделать и то и другое.

– Делай как тебе угодно, – сказал Уилмот и вышел.

Наперекор опеке Уилмота, Тайт привык делать как ему угодно. И теперь с радостью отправился к мистеру Пинку, настоятелю маленькой церкви, построенной Уайтоками. Это была одна из двух сельских церквей на духовном попечительстве мистера Пинка. Здесь же, рядом с церковью, находился дом настоятеля, размером с нее, не меньше. Мистер Пинк сидел на крыльце и с удовольствием курил свою утреннюю трубку. Когда полукровка подошел поближе, он приветливо кивнул и сказал:

– Титус Шерроу, не так ли?

– Да, сэр, – вежливо ответил Тайт. – Явился, чтобы задать вам религиозный вопрос.

Настоятель посмотрел с интересом:

– Да, конечно.

– Скажите, пожалуйста, – продолжал Тайт, – является ли неверие грехом.

– Все мы в этом грешны, ведь никто из нас не верит так полно, как ему следует.

– Как полно верите вы сами, мистер настоятель?

– Этого я никогда никому не говорю.

– Я начинающий, – пояснил Тайт. – Вы рассказали мне все, что нужно.

– Присядьте, – предложил мистер Пинк, – я объясню подробнее.

Но Тайта уже и след простыл.

VI. Встреча

Вскоре сарай наполнится заготовленным в тот год сеном, которое пока золотилось под лучами утреннего солнца. Пол сенницы чисто подмели и, чтобы прибить пыль, побрызгали водой из лейки. Из чистых досок соорудили кафедру, на ней лежала Библия. Окно помыли и занавесили розовым ситцем. За все это отвечала мулатка Аннабелль. Когда-то, еще живя на Юге, она была на службе в церкви с витражами. Такие окна, она считала, придавали ощущение святости всему, что происходило внутри. В сеннице ощущение святости должны были придать розовые ситцевые занавески. Аннабелль молилась. И правда, когда сквозь занавеску пробивались солнечные лучи, сенницу заливал розоватый свет. По округе им удалось собрать тридцать кухонных стульев. Если молящихся собиралось больше, те, кому не хватало стульев, сидели в задней части сарая на куче прошлогоднего сена. Снизу доносилось мычание коровы, у которой забрали теленка.

Тридцать темнокожих ждали начала богослужения, их лица выражали предвкушение. Человек двадцать сидели на стульях. Остальные устроились на корточках на сене, оставив передний ряд стульев для белых участников. Ими были Аделина с Филиппом, чета Синклеров, Уилмот, Дэвид Вон и Илайхью Базби с женами. Эти две пары пришли подбодрить темнокожих, показать, что симпатизируют делу освобождения. Им было трудно сидеть рядом с Синклерами. Особенно безвкусной их элегантность казалась Илайхью Базби. Он диву давался их нахальству – явиться сюда им, рабовладельцам. Однако все трое их рабов умоляли их прийти, начистили им обувь, помогли одеться, как подобало по такому важному для них, темнокожих, случаю.

Темнокожие, из которых в основном состояло собрание, разными путями оказались в укромном уголке провинции Онтарио, где некоторые уже нашли работу и надеялись устроиться, в то время как другие только и ждали дня, когда смогут вернуться на родину. Среди тех, кто предполагал остаться в Онтарио, была пара таких, которые покинули разоренную плантацию хозяина, прихватив с собой то, что им приглянулось. На мужчине были золотые часы с цепочкой. Женщина по имени Олеандр облачилась в алое бархатное платье с бархатными оборками. На курчавую голову она надела розовый атласный чепец, завязанный под подбородком большим бантом. Синди едва сдерживала свое презрение к этой паре. А Аннабелль не было до них никакого дела. Сцепив руки на груди, она радостно предвкушала начало службы. Титус Шерроу наблюдал за ней из задней части сарая.

Среди темнокожих, нашедших убежище в этих краях, был человек, который раньше в родной деревне был проповедником. Это был мужчина лет сорока с низким выразительным голосом, широким плоским носом и влажными воспаленными глазами. У него был подвижный толстогубый рот, хорошие зубы.

Он взобрался на топорную кафедру и склонил голову в молитве. Титус Шерроу, стоявший уже почти снаружи, цинично, но с интересом обозревал происходящее.

Проповедник назвал псалом. Сборников церковных псалмов не было, но темнокожие знали их наизусть. От их мощных и проникновенных голосов на потолке сарая дрожала паутина. Целые месяцы, а иногда и годы прошли с тех пор, как они были на богослужении. Теперь они с восторгом изливали свои чувства.

После исполнения псалма проповедник тихим голосом прочитал «страдания Иова». Он произнес короткую речь, приветствуя собравшихся, и поблагодарил помогавших в организации службы. О войне Севера и Юга он не упомянул.

Аделина была разочарована, так как ожидала, что служба пройдет более эмоционально. Базби и Вон были разочарованы, так как ожидали вспышки эмоций, направленной против рабства. Темнокожие сдержанно ждали начала молитв.

Проповедник, пропев еще один псалом, сошел с кафедры и опустился на колени. Звучным голосом он начал молиться, сначала тихо, но постепенно продолжал все более страстно и менее разборчиво. Всплеск упоения прокатился по собравшимся темнокожим. Коленопреклоненные, они прижимали молящие руки к груди, поднимали глаза к потолку.

Теперь проповедник проговаривал лишь обрывки предложений: «О Боже… о Боже… Спаси нас… веди нас… из тьмы… спаси нас!»

Темнокожие раскачивались из стороны в сторону, по их лицам текли слезы. Аннабелль безудержно рыдала. Белым вдруг стало невыносимо жарко в этом сарае.

Такого Аделина вынести не могла и, к ужасу Филиппа, расплакалась. Она подалась вперед и закрыла лицо руками. Лента на чепце развязалась. Сам чепец чуть ли не упал с головы, выставив на всеобщее обозрение ее шелковистые рыжие волосы. Люси Синклер, пытаясь утешить, обняла ее за плечи. С другой стороны Филипп прошептал:

– Прекрати… возьми себя в руки! Аделина, ты меня слышишь? – Лицо его стало пунцовым. Он ущипнул ее.

– Ой, – громко произнесла она, затем выпрямила спину и поправила чепец.

Уилмот, чтобы скрыть сконфуженную улыбку, приложил ладонь ко рту.

Проповедник поднялся на ноги и объявил гимн. В нем был ликующий рефрен «Аллилуйя, мы спасены!». Эти слова повторялись снова и снова. Темнокожие восторженно прыгали и хлопали в ладоши. Они кричали: «Аллилуйя, Бог нас спас!»

Покинув пропитанную запахами сена и пота атмосферу сарая и оказавшись на свежем воздухе, Филипп почувствовал облегчение. Он не возвращался к сцене, которую Аделина устроила во время службы, пока они не оказались у себя в комнате с глазу на глаз.

– Мне еще никогда не было так стыдно за тебя, – сказал он.

– Почему? – рассматривая себя в зеркале, мягко спросила она.

– Выставить себя на всеобщее посмешище – и все из-за надрывной молитвы темнокожего проповедника.

– Меня это очень растрогало.

– А мне показалось нелепым. Что же касается тебя – все наши приятели наблюдали за тобой в недоумении.

– Неужели? – Ее это не расстроило. Она сняла чепец и поправила выбившуюся прядь.

Он припомнил ее сестру с мужем, настоятелем кафедрального собора Пенчестер в Девоне.

– Что бы подумали они, если бы стали свидетелями этой сцены? – настаивал он.

– Им бы пошло на пользу. Показало бы, что к молитве можно относиться серьезно, – отпарировала она и швырнула чепец на пол. – Ты осуждаешь – и даже высмеиваешь – мои глубочайшие чувства. Зачем тебе было жениться на ирландке? Тебе бы в подруги больше подошла флегматичная шотландка. Которая бы глядела на тебя, выпучив светлые глаза, и говорила: «Да ты, парень, славный боец».

Ее заплаканное лицо покраснело от гнева.

Филипп подобрал чепец с пола и надел на голову. Завязав ленты под подбородком, он игриво посмотрел на жену. Смеяться Аделина не собиралась – ведь она была страшно рассержена, – но ничего не могла с собой поделать. Комнату огласил сорвавшийся с ее губ звонкий смех. Филипп в чепце выглядел так нелепо, что она просто не могла не рассмеяться.

Из-за смеха они не услышали вежливого стука в дверь. Когда ее осторожно открыли, на пороге стояли трое детей. Они как раз отправлялись в церковь и сейчас, в парадной воскресной одежде, зашли узнать, как прошло богослужение темнокожих, на которое они бы пошли с большей охотой. В церкви они бывали уже сто раз. Не то чтобы они были нерелигиозные. Августа и Эрнест занимали особенно сильные позиции по этому вопросу и протестовали против современного легкомыслия.

Увидев отца с чепцом на голове и затуманенные слезами глаза Аделины – оказывается, она хохотала до слез, – мальчики пришли в восторг, но Августа смутилась.

– Не следует врываться к нам с папой, – сказала Аделина. – Почему вы не постучали?

– Мама, мы постучали, – хором сказали они.

Филипп бросил на детей суровый взгляд, но был так смешон в чепце с атласным бантом под подбородком, что мальчики прыснули со смеху, а Августа смутилась еще больше.

– Над чем это вы смеетесь? – потребовал Филипп ответа от сыновей. Он совершенно забыл о чепце.

– Над тобой, папа, – ответил Эрнест.

Филипп взял его за плечо.

– Потешаться надо мной задумали?

– Ты, папа, такой милый в этом чепце, – не моргнув глазом, ответил Эрнест.

Только тогда Филипп увидел в зеркале свое отражение и тоже расхохотался. Сняв чепец, он надел его на Августу.

– Ну-ка, посмотрим, какая девушка вырастет из Гасси.

– А что, неплохо, – заметил Николас.

Августа не увидела в глазах родителей ничего, кроме веселья. Она опустила голову и, как только осмелилась, сняла чепец и положила его на кровать. Попугай слетел с насеста и начал клевать чепец, будто задумав с ним разделаться.

Когда дети ушли, Аделина в изумлении сказала:

– Как вышло, что у меня такая невзрачная дочь?

– Честным путем, надеюсь?

– Что ты имеешь в виду? – Она сверкнула глазами.

– Ну, был же в Индии тот парень, Раджа?

Она не огорчилась.

– Какой Раджа? – невинно спросила она.

– Тот, что подарил тебе рубиновое колечко.

– Ах, что это было за время! – воскликнула она. – Какой цвет… какой роман! – Она задумчиво созерцала свое отражение в зеркале. Филипп же снял обмякший от жары воротничок и надел новый.

– Один Николас на меня похож. Слава богу, что не унаследовал мой цвет волос. Не выношу рыжих мужчин, – заметила она.

– У тебя отец рыжий.

– Я и его очень часто не выношу.

Дети тем временем вышли из дома на лужайку. Воскресная одежда придавала им налет солидности, но под ним угадывалась обида.

– Не понимаю, – пожаловался Николас, – почему нас не пустили в сенницу на службу. Там было бы намного веселее.

– Веселее, черт возьми, – вставил Эрнест.

– Мальчики, подумайте над своими словами. В церковь мы ходим не для веселья, – строго проговорила Августа.

– А мистер Мадиган как раз для этого, – сказал Николас.

– Пусть ему будет стыдно, – заключила Августа. – Но я не могу о нем так плохо подумать. Он ходит в церковь, потому что в его обязанности входит сопровождать нас.

– Тогда почему он улыбнулся, когда мы назвали себя окаянными грешниками? – спросил Николас.

– Возможно, он припомнил грехи, что совершил в Ирландии, и подумал, насколько лучше ему живется в Канаде.

Николас нахмурился и засунул руки в карманы.

– Я обязательно пойду на следующее их богослужение, – сказал он, – или хотя бы узнаю, почему не разрешают.

– И я, – вставил Эрнест. – Пойду или узнаю, почему не разрешают.

– Почему не разрешают, – заявила Августа, – можно узнать с помощью папиного бритвенного ремня.

Братья после этого замечания несколько приуныли. Однако тут же обрадовались, увидев Синди, которая им нравилась больше остальных темнокожих. Она приближалась к детям, неся на руках малыша Филиппа, в котором души не чаяла. Он Синди тоже обожал: обнимал полную шею, прижимался к ней нежным личиком и восторженно лепетал: «Добая Щинди».

– Он называет меня «добрая Синди», – воскликнула она, – ангелочек!

Старшие дети взирали на братика без энтузиазма. С ним, по их мнению, слишком носились.

– Синди, думаю, служба прошла успешно, – сдержанно сказала Августа.

– Успешно! Как же, мисс, слава тебе Господи, проповедник довел нас до того, что мы все глаза проплакали.

– И мама плакала? – спросил Эрнест.

– Конечно, плакала, да благословит ее Господь.

Дети смутились.

– Наверное, она хохотала до слез, – предположил Николас. – С ней такое случается.

– Если она и хохотала, – ответила Синди, – то над Олеандр, которая явилась на службу, вырядившись в наряды бывшей хозяйки. Выпороть бы ее хорошенько, эту дуру. Позор, да и только.

– Позор, черт возьми, – сказал Эрнест.

VII. Ночные пришельцы

Спустились сумерки. Луна еще не взошла, и наступила темнота. Удивительно, как троим мужчинам удавалось следовать к дому и не заблудиться. Однако дорогу им объяснили хорошо, и у одного из незнакомцев был фонарь. Въехав в ворота, они оставили коня и коляску, на которой прибыли. Дальше шли почти бесшумно, переговариваясь вполголоса. В речи слышался южный выговор.

Ньюфаундленд Неро имел чуткий слух. Когда мужчины подошли ближе, он глухо зарычал и величественно поднялся на крыльце, где любил сидеть теплыми вечерами. На него упал свет, льющийся из узких витражных окон по обеим сторонам от входной двери.

Дверь отворилась, вышла хозяйка. Проворно взяв Неро за ошейник, она потащила его в прихожую. Он не возражал и шел за ней, тяжело переваливаясь, но продолжая лаять и рычать на подходивших все ближе мужчин.

Увидев, что дверь закрылась, они поднялись на крыльцо – не украдкой, а с видом заглянувших вечерком приятелей. В дверь они не стучали, но ее открыла Аделина.

– Добрый вечер, – сказала она и улыбнулась, обнажив белые зубы, у одного из которых откололся уголок.

Мужчины степенно поклонились и утомленными с дороги глазами вбирали ее красоту, успевая взглянуть и на освещенную лампой прихожую, и ладную лестницу. Неро, запертый в комнатушке за прихожей, издавал булькающие рыки.

– Проходите, пожалуйста, – пригласила хозяйка, и все прошли в располагавшуюся справа от входа гостиную.

Ее освещала лампа с фарфоровым абажуром, разрисованным алыми розами. Здесь стоял стол из красного дерева, на нем в рамке фотография Уайтоков, сделанная в Квебеке, вскоре по приезде в Канаду. Они были изображены будто бы среди искусно сымитированной фотографом снежной пурги. Тяжелые шторы в этой комнате были плотно задернуты. Ни малейшее дуновение ветерка их не колыхало.

– Благодарим вас, мадам, – сказал один из пришедших.

– Садитесь, пожалуйста, – сказала Аделина, – я скажу мистеру Синклеру, что вы уже здесь. – Она благодушно смотрела на мужчин своими темными глазами.

Ее снова поблагодарили. Оставшись одни, все трое вздохнули с облегчением и вытянули ноги. Они проделали долгий и трудный путь. И теперь добрались до цели. Несмотря на усталость, они, не произнося ни слова, напряженно ждали.

Аделина проворно взбежала по ступенькам.

Над перилами показалась голова Николаса.

– Подслушиваешь… ах ты, сорванец! – прошипела она. – Живо к себе в комнату.

– Кто эти трое, мама?

«Какой он сдержанный и дерзкий одновременно», – подумала она. Но разбираться с сыном времени не было. Придерживая рукой пышную юбку, она поспешно поднялась по лестнице и постучала в дверь Синклеров.

Ей открыл собственный сын, Эрнест.

Увидев ее выражение, он извиняющимся тоном пояснил:

– Я всего на минутку зашел, мама.

Он был такой милый в зеленой бархатной курточке и с кружевным воротничком, что она не удержалась: обняла и по-матерински поцеловала в щеку.

– Входите, входите, – отозвалась Люси Синклер.

– А где мистер Синклер? – как можно спокойнее поинтересовалась Аделина. – К нему пришли.

– Он с вашим мужем в курительной комнате. – Люси Синклер старалась ничем не выдать волнения.

– Я сбегаю и скажу ему, – выкрикнул Эрнест и понесся по коридору к маленькой комнате в самом его конце. – Мистер Синклер спустится немедленно. Ему что-нибудь передать?

– Нет, не надо, тебе давно уже пора в постель.

Аделина устремилась вниз и с заговорщическим видом вошла в гостиную. К ее большому изумлению, она обнаружила там Августу и Николаса, которые любезно беседовали с тремя посетителями. На лестнице послышались шаги Кертиса Синклера. Дождавшись его появления, она вывела детей из комнаты. Подталкивая их впереди себя, она через входную дверь вышла с ними на крыльцо. Августа шла неохотно, с обиженным видом. Николас подпрыгнул на месте и вызывающе взглянул на Аделину через плечо.

– Это что еще за дерзкие выходки? – воскликнула она и шлепнула его по уху.

Августа вспыхнула.

– Мама, ты нам всегда говорила, что гостям следует оказывать радушный прием, – заметила она.

– И ты не дерзи, – сказала Аделина, – не то получишь то же, что и Ник.

– Кто эти люди? – ничуть не смутившись, настаивал Николас. – На вид они опасные. Совсем не похожи на мистера Синклера.

– Не твоего ума дело, кто они такие.

– А ты сама знаешь? – спросил он с озорной усмешкой.

– Конечно, знаю. Они здесь по делам, связанным с земельными владениями Синклеров. Время сейчас военное, и их перемещения необходимо держать в тайне. Смотрите, об их приходе никому не говорите.

Они послушно пообещали так и сделать, и она с таинственным видом удалилась.

– Она в своей стихии, – сказала Августа, критически глядя вслед матери.

– Ты говоришь как мистер Мадиган, – сказал Николас. Обняв сестру за талию – та еще не носила корсета, – он повел ее вниз по ступенькам, пока они не оказались на подъездной дорожке. – Давай потанцуем, – предложил он. – Раз, два, три – бросок ногой влево. Раз, два, три – бросок ногой вправо.

Охотно, потому что ночной воздух и мерцание звезд сделали ее безрассудной, Августа подхватила цепочку танцевальных движений. Их гибкие тела совместились, они танцевали, как прелестные марионетки, вдоль подъездной дорожки до самых ворот, и длинные черные волосы развевались у девочки за спиной. У ворот они внезапно замерли, прислушиваясь: топот копыт, скрип колес. Лошадь остановилась. Титус Шерроу и девушка-мулатка Аннабелль спешились. Он сжал ее в объятиях и жарко поцеловал.

Потрясенная Августа предпочла бы убежать, но Николас схватил ее за руку.

– Нужно же нам узнать, что происходит, – прошептал он.

Но чуткое ухо полукровки улавливало любой шепот. Одним прыжком он оказался возле брата и сестры, то ли угрожая, то ли извиняясь.

– Вы что, следите за мной? – резко спросил он.

Аннабелль пряталась в кустах.

– Да, – смело заявил Николас. – Хотим узнать, что ты задумал.

Тайт заговорил мягче:

– Я вывел бедную лошадку на небольшой моцион. Кто-то привязал его к столбу ворот, и он с ума сходил, так как его всего облепили мухи. Вот я и взял его на прогулку. Лучше об этом никому не рассказывайте. Знаете, происходит много всего подозрительного. – В мягком голосе звучала завуалированная угроза.

Брат с сестрой повернули к дому. Они не отрываясь смотрели на задернутые шторы гостиной.

– Гасси, как ты думаешь, что они там делают?

– Тайт не имел права говорить, что происходит много всего подозрительного, – воскликнула она.

– Но кто же эти незнакомцы?

– Там у них идет война, и думаю, они ищут у нас убежища.

– Одно ясно, – сказал Николас. – Нам следует смотреть во все глаза и держать ухо востро, и о том, что мы сегодня видели, не рассказывать Эрнесту. Он, знаешь ли, не в состоянии хранить тайну.

– Она давит тяжким грузом, вот здесь. – И Гасси приложила руку к груди.

Когда они бесшумно вошли в прихожую, их мать как раз несла в гостиную поднос, на котором стояли бокалы и графин с вином. Это зрелище их поразило, так как она не имела привычки носить подносы.

– И что это вы здесь торчите? – потребовала ответа она. – Николас, пойди и принеси из буфета банку с печеньем, да поскорее, – тут же добавила она.

Она ждала с подносом в руках, а Гасси неодобрительно наблюдала за происходящим.

– Мама, – предложил Николас, – позволь, я помогу отнести поднос.

Она ни за что бы не позволила, но он вместе с фарфоровой банкой печенья пролез в дверь следом за ней. Южане встретили его появление недоверчиво.

– Мальчишка надежен, как скала. Скорее умрет, чем проболтается о вашем приходе, – важно объявила Аделина и с угрозой посмотрела на сына.

Вернувшись спустя пару минут к Августе, он весь сиял от возложенной на него ответственности.

– Ура! – вскричал он. – В этом деле я погряз по уши.

– Николас, – отозвалась Августа, – жаль, что ты не умеешь держать себя в руках. Ты ведь знаешь: мистер Пинк поучает, что нужен самоконтроль. Его последняя проповедь была как раз на эту тему.

– Пусть сам себя контролирует и не затягивает проповеди, – надменно ответил Николас.

На верхней ступеньке появился Эрнест в ночной сорочке до пола и с крахмальной оборкой у шеи.

– Поднимайтесь-ка сюда, – позвал он. – Мистер Мадиган улегся на кровать и поет, а рядом бутылка.

Николас и Гасси бросились наверх.

Теперь все было пронизано духом тайны. Как Филипп ни старался жить обычной жизнью, это оказалось невозможно из-за всех этих тайных приходов и уходов вокруг него. Временами он сожалел, что позволил себе ввязаться в дела подпольной организации. Он опасался, что, если всплывут тайные собрания, это будет стоить ему дружбы по крайней мере с двумя соседями. Аделина ликовала. Она хотела бы участвовать более активно, а не просто играть ту пассивную роль, что ей предназначалась. Она подслушивала под дверью гостиной, желая узнать, если получится, что конкретно затевали эти люди. Она не понимала, как Филипп может не знать всех деталей.

– Почему бы тебе не настоять, – говорила она, – чтобы Кертис Синклер рассказал тебе все начистоту? Имеешь право знать.

– В одном я совершенно уверен, – ответил Филипп, – я не хочу знать больше, чем уже знаю.

– А что ты знаешь? – бросила она.

Но его было не подловить.

– Я предоставляю свой дом в качестве места для встреч. В итоге все.

– Ты невыносим, – воскликнула она. – Не позволю так со мной обращаться! Что же, я должна носить этим опасным людям угощение и так никогда и не узнать, зачем они сюда приходят?

– А ты у Люси Синклер спроси, – сказал он. – Она наверняка знает.

– Спрашивала уже. Говорит, что дала священную клятву не разглашать тайны.

– Звучит очень напыщенно, – заключил Филипп.

С непокрытой головой она отправилась по узкой тропинке к дому Уилмота. Был август, и солнце уже не палило, как в разгар лета. Откуда ни возьмись появлялись полные белые облака, тень от которых падала на покрытую зеленью землю. Иногда облака темнели и проливался дождь. Именно так было в то утро, и теперь сырая тропинка чмокала под ногами Аделины. Репей пристал к длинной юбке и там остался.

Тропинка недолго вилась вдоль реки, пока не показался домик Уилмота. Река напоминала цветом грудку голубя, хотя то там, то здесь сквозь облака проглядывало солнце, и бледная серость вспыхивала ярко-синим. В одно из таких мгновений Аделина стояла на берегу, погруженная в созерцание синевы. Но не успела она насладиться ею, как на нее неумолимо надвинулся слой облаков, не ради сумрака, а будто бы спокойно принимая наступление осени. У самой кромки воды были заросли камышей, которые здесь называли «кошачьими хвостами». Аделина решила попросить Тайта срезать их для нее. Дома у нее была китайская ваза, в которой они бы очень хорошо смотрелись.

Как раз тогда она увидела на реке плоскодонку Уилмота – весла мягко входили в бесшумную воду. В лодке были Тайт и девушка-мулатка Аннабелль. Она сидела в кормовой части, откинувшись назад и ведя рукой по воде. «Как праздная дама», – подумала Аделина.

– Я вижу вас обоих! – крикнула она. – И предупреждаю тебя, Тайт Шерроу, будь осторожнее, что бы ты там ни задумал.

Тайт поднял весла, и с них в реку стали стекать прозрачные капли воды.

– Я всего лишь катаю Аннабелль, – мягко отозвался он. – Она никогда не каталась на лодке.

– Белль, а хозяйка знает, что ты здесь? – спросила Аделина.

Девушка рассмеялась:

– Я ей все доложу, мисс Уайток. И не думайте переживать. Все доложу.

Аделина вдруг почувствовала, как влага с земли уже дошла до пальцев ног. Туфли насквозь промокли, но она не обращала внимания. С любопытством следила глазами за лодкой, которая таинственным образом плыла между окутанными дымкой зелеными берегами вверх по реке. Полукровка и мулатка. Что между ними? Надо предупредить Люси Синклер и Джеймса Уилмота, что Аннабелль грозит опасность. Но как дерзко девушка отвечала – и смеялась во весь рот! Вот уж развязная девчонка!

Аделина и сама смеялась, пока шла по тропинке к дому Уилмота. Еще издали она увидела, что он сидит за столом и что-то пишет. Углубился в свое занятие и был совершенно спокоен. Услышав ее смех, он поднял голову. От ее вида и звонкого смеха его сердце забилось чаще.

– Доброе вам утро, – сказала она.

– Миссис Уайток, – воскликнул он, вскочив на ноги.

– Разве я не Аделина… Джеймс?

– Стараюсь вас так не называть, даже в мыслях.

– А я вот нисколько не чувствую своей вины, думая о вас как о Джеймсе или называя вас по имени.

– Это другое дело.

– Почему другое?

– Я никому не принадлежу.

Она задумалась.

– Я отказываюсь принадлежать кому-либо настолько полно, чтобы не обращаться по имени к другу – тем более если оно у него такое импозантное и мелодичное: Джеймс. – Она вошла в комнату. – Дорогой Джеймс, простите, что прервала ваши занятия. Что у вас за тетрадь?

– У меня привычка, – пояснил он, – переписывать в тетрадь отрывки прочитанного – те, что произвели на меня особенно сильное впечатление.

– Как интересно! – воскликнула она. – Можно посмотреть? – Она склонилась над страницей.

Уилмот изо всех сил старался не смотреть на ее молочно-белую шею. Однако любому мужчине при виде ее трудно было бы удержаться от желания коснуться этой белизны.

– Описанная часть жизни человека, мы не устанем повторять, относится к неописанной, бессознательной части в малой непознанной степени. Ему и самому она неизвестна, а тем более – другим.

– Томас Карлейль, – сказал Уилмот.

Аделина посмотрела на него восхищенным взглядом.

– Какой вы умный! – выдохнула она.

– Вы согласны с Карлейлем? – поинтересовался Уилмот.

– Я ничего не поняла. Где мне? – скромно сказала она. – Но если вы, Джеймс, согласны, то и я согласна.

– Вот это новость, – с иронией усмехнулся он.

Сложив руки на груди, она произнесла с заговорщическим видом:

– Дело близится к развязке, Джеймс. Наши планы увенчаются грандиозным успехом.

Уилмот прикрыл дверь в кухню.

– Не переживайте насчет Тайта, – рассмеялась она. – Он плывет по реке вместе с Аннабелль.

– Эта девушка, – сказал Уилмот, – оказывает благотворное влияние на Тайта. Раньше он был своего рода скептиком с этой его поверхностной манерой. Зато теперь изучает Священное Писание. Когда они вместе, то, по его словам, говорят исключительно о религии. Короче, мне кажется, у него происходит переоценка ценностей.

– Дорогой мой Джеймс, – сказала Аделина. – Какой же вы легковерный.

– Легковерный? – Он был в замешательстве.

– Я хотела сказать: хорошо, что есть я, которая вас защитит. – Она прошлась по комнате, назревающие планы так и рвались наружу. Она вся горела нетерпением, что Синклеры ее во все посвятили.

– Что касается защиты, – сказал Уилмот, – думаю, вы сама нуждаетесь в ней.

– Ах, я вошла во вкус, – весело призналась она. – Когда я взбудоражена, как сейчас, у меня все получается. Джеймс, а вы никогда не отдаетесь чувствам?

– Боюсь, что отдаюсь.

– Ой, хотелось бы на это посмотреть.

– Аделина, – сказал он почти резко, – не искушайте меня.

Он подошел к открытой двери и выглянул на тихую и туманную улицу. От дороги по тропинке шли двое мужчин. Высокие и угловатые, они решительно подошли к дому и вдруг спросили:

– Где мы находимся, мистер? Мы сбились с пути.

Уилмот указал им дорогу в соседнее поселение, но они мешкали, будто что-то высматривая.

– Опять ваши друзья с Юга, – обратился Уилмот к Аделине.

– Только не эти. Судя по акценту – янки. Явились шпионить. Надо предупредить мистера Синклера. Дайте-ка я сама с ними поговорю. – Но когда она вышла, тех двоих уже не было. Лес, пустынная дорога – они будто испарились. Уилмот невольно встревожился и немного проводил Аделину. Неро был чем-то занят на берегу и тех двоих просто не заметил.

– Тоже мне, сторожевой пес! – с презрением заметила Аделина.

VIII. Вверх по реке

Это была старая плоскодонка, которая пропускала воду, но сидящей в хвосте Аннабелль нравилось медленно скользить вверх по реке с Титусом Шерроу на веслах и вести по воде кофейного цвета рукой с розовой ладонью. Ржавые уключины скрежетали при каждом движении весел, что не нарушало, а только подчеркивало окутанную дымкой тишину. Для Аннабелль Тайт был загадочным, почти сверхъестественным существом. Он говорил, что его индейские предки были хозяевами этой огромной страны, пока французы не явились и не завоевали их. Но в нем текла и кровь завоевателей. Он был свободен как ветер, в то время как она была рабыней, как и вся ее родня, и всех их насильно вывезли из Африки.

Раньше ее устраивало быть рабыней. Она находила счастье в безопасности. Мечтала о том дне, когда Синклеры вернутся на Юг вместе с Синди, Джерри и ею, Аннабелль. Воображение рисовало ей плантацию в прежнем виде – разоренной она представить ее себе не могла. Она знала, что Джерри тоже хотел вернуть прошлую жизнь и, как придет время, жениться на ней. Но все эти безмятежные мысли о будущем разбивались о зародившуюся у нее любовь к Тайту.

Синди предупреждала ее:

– Будь осторожна, береги себя, Белль. Не доверяю я этому индейцу. Глаз у него плутовской, а улыбка дрянная. И губы тонкие-тонкие. Такой скорее укусит, чем поцелует.

Синди же не видела милого изгиба его губ, когда он, подняв весла, разглядывал красивое лицо Аннабелль, ее соблазнительные изгибы. Но мысли Белль были лишь о возвышенном.

– Тайт, любишь ли ты Бога? – спросила она.

– Конечно люблю, – отозвался он, – но не так сильно, как тебя.

Ответ был возмутительный, и ей следовало бы схватиться за голову. Но она не возмутилась. Наоборот, на душе у нее стало тревожно и радостно одновременно, нервы затрепетали. Она не удержалась и счастливо рассмеялась.

– Ты и вправду плутишка, Тайт, – сказала она.

– Тебе придется научить меня хорошему, Белль.

Она представила себя вдвоем с ним, они муж и жена, живут в домике – может быть, на берегу той же речки. Она научит его хорошему, а он научит ее любить, но никогда, никогда не забывать Господа.

Они приплыли к небольшой поляне, где кто-то наверняка собирался построить дом. Здесь даже лежали бревна одинаковой длины, часть которых было не видно из-за зарослей ежевики. К своему превеликому удивлению, парочка в лодке заметила на одном из бревен двоих мужчин, которые сидели и изучали что-то вроде разложенной на коленях карты.

– Этих двоих я уже видел, – сказал Тайт. – Они ходили, расспрашивали всех в поселении.

– Куда им надо-то, Тайт?

– Не знаю, но думаю, они друзья мистера Синклера.

– Не похоже, чтобы эти приходились друзьями нашему хозяину.

– Белль, у тебя больше нет хозяина. Ты свободная женщина.

– И вовсе не темнокожая, – добавила она.

– Ты такая же белокожая – если не светлее, – чем я, Белль. – Он опустил весла и, подавшись вперед, положил руку на ее колено. – Положи рядом свою, – предложил он, – сама увидишь.

Прикосновение его ладони обожгло ее, будто огнем. Она страстно положила руку рядом.

– Эй, там, в лодке, – крикнул с берега незнакомец.

Тайт с достоинством повернулся в его сторону.

– Мистер, вы обращаетесь ко мне?

– К тебе, к тебе. – Мужчина поднялся на ноги и подошел к берегу. – Не подскажешь, не живет ли где-то поблизости человек по имени Синклер?

– Он тут у друзей гостил, – сказал Тайт. – Но, насколько я знаю, уже уехал.

– Он рабовладелец, – презрительно заметил незнакомец. – Привез с собой рабов. Кстати, вы, ребята, не из них ли будете?

– Может, и будем, – сказал Тайт.

– Вот как! Теперь вы свободны, вам это известно?

– Спасибо, что сказали, – ответил Тайт.

Аннабелль содрогалась в бесшумном хохоте.

– А что смешного? – не понял мужчина.

– Этот парень вовсе не раб, – сказала девушка. – Он индеец.

Незнакомец расплылся в улыбке.

– Никогда раньше не видел, чтобы индеец с мулаткой зажигал.

– Век живи, век учись, – сказал Тайт.

– А вы, наверное, янки, – прямо спросила Аннабелль.

– Он самый, – сказал мужчина, – как и мой друг. Мы беженцы с Севера. Не хотим воевать. Не хотим, чтобы нас забрали в армию. Много таких перебираются в Канаду. Мы думали, мистер Синклер поможет нам с работой.

– Так вы не против Юга? – Аннабелль всматривалась в лицо мужчины.

– Хочу ли я воевать с братьями? – уточнил он. – Нет, я за мир и процветание.

Теперь подошел и второй мужчина.

– Подскажите нам, где живет мистер Синклер, – попросил он. – Мы не будем ему докучать, только совета спросим.

– Он остановился в имении «Джална», – гордо ответила Аннабелль. – Это в здешних краях самое красивое место, но до наших плантаций ему далеко.

– И в каком же направлении отсюда оно находится? – спросил мужчина с нарочито беззаботным видом.

Она показала, и незнакомцы ушли, коротко поблагодарив.

– Не надо было им ничего говорить, Белль, – заметил Тайт. – Вид их мне не нравится.

– Но ведь они не вояки, – воскликнула она. – А так, несчастные беженцы войны.

– Похожи на убийц, – не соглашался Тайт.

Он причалил лодку, привязал ее к поваленному дереву и выбрался на берег.

– Надо посмотреть, куда они пошли, – сказал он. – Жди меня здесь, Белль.

– Будь осторожен, – крикнула она ему вслед. Мощное желание оберегать его захватило ее всю, и она с кротким участием неведомого ангела наблюдала, как его фигурка скрылась в зарослях. К ней близко подплыла бесстрашная птица. Голубая цапля, позаимствовав цвет неба, промелькнула в вышине. Она поджала ноги, как будто никогда больше не согласится их использовать, а будет все лететь и лететь на самый край света. Ах, если бы им с Тайтом жить на этом берегу реки, любить друг друга, служить Богу! Бревенчатый домишко в одну комнату – это все, что нужно. Мысли о надвигающейся зиме, о снежной поземке больше ее не пугали. Ей нечего будет бояться, если Тайт всегда рядом. О женитьбе он пока не говорил, но еще скажет, это уж точно. Она не заглядывала в будущее, когда он сдаст заключительные экзамены и станет юристом. Просто не верила, что это возможно. Такое не укладывалось у нее в голове. Она всегда представляла его подвижным полукровкой, у которого в венах течет и французская кровь. Среди темнокожих не найти таких умных, и язык у них не так хорошо подвешен.

Тайт уже возвращался размашистыми шагами.

– Они ушли, – сказал он, – но не в направлении «Джалны». Черт возьми, как пить дать, шпионы янки.

– Я бы испугалась, не будь тебя рядом, – призналась Аннабелль.

– А как же Бог? Разве он тебя не убережет?

– Да у него дел невпроворот с этой войной. И времени на бедную девушку вроде меня не будет.

Тайт бросил на нее нежный взгляд.

– Не переживай, Аннабелль. Я буду тебя оберегать. – Он забрался в лодку.

– И как долго? – страстно спросила она.

– Пока тебе не надоем.

Она радостно вдохнула.

– Я люблю тебя, Тайт. – Счастливая Аннабелль снова вела рукой по воде, а лодка медленно плыла вверх по реке.

Берег казался голубым от обилия горечавок и астр. Золотарник вырос такой высоты, что за ним оказалось укромное местечко. Аннабелль не заставила себя уговаривать и пошла за Тайтом в цветочное убежище. Они опустились на траву, и он осторожно обнял ее за талию. Она положила голову ему на плечо, гордая, что волосы у нее совсем не курчавые. Взгляд томных глаз был устремлен на его округленную шею.

– Не надо бояться, – прошептал он и положил жилистую руку ей на живот.

Тишину прорезал детский голос.

– Я вас вижу! – крикнул Эрнест. Вместе со старшими детьми он бросился к ним через подлесок.

– У вас тут пикник? – спросил Николас.

– Пока нет, – сказал Тайт.

Николас осуждающе посмотрел на Аннабелль.

– Ты нужна дома, – сказал он. – Синди ребеночка родила.

Аннабелль вскочила.

– А меня нет, чтобы помочь! – воскликнула она. – Боже мой! Проводите меня, дети, я побегу до самого дома. Доктор был? Акушерка?

– Только мама, – ответил Николас. – Наши слуги ужасно испугались. – От волнения его красивое юное лицо светилось.

– Вас послали за мной?

– Нет, мне велели Эрнеста увести. Ему пока эти дела непонятны.

– Непонятны, черт возьми, – сказал Эрнест. Он был так взбудоражен, что кружился на месте.

– Короткую дорогу к «Джалне» знаешь? – спросил Тайт у Николаса.

– Знаю. Пошли, Аннабелль. Посмотрим, как быстро ты бегаешь. – Он пошел вперед, мулатка легко побежала за ним.

– Этот младенец, – вслед им крикнул Тайт, – родился в свободной стране. Какая у него кожа?

– Черная, как пиковый туз, – отозвался Николас.

– Мы с Эрнестом пойдем за вами, – сказала Августа. Ее бледное лицо было еще бледнее обычного, хотя она и бежала. Она крепко взяла Эрнеста за руку. Земля у них под ногами была влажной и мягкой. Тонкие лиственницы и густые заросли вплотную подступали к тропинке, по которой скользнула пятнистая змея, на секунду замерев лишь для того, чтобы выбросить в их сторону желтый яд.

– Если бы здесь был Николас, – сказал Эрнест, – он бы убил ее.

– Нам следует любить каждую тварь Божью, – не согласилась Августа.

– Гасси, а ты любишь ребеночка Синди?

– Пожалуй, буду любить.

– А откуда Николас знает, что он темнокожий?

– Наверное, мама сказала.

– Расскажи мне, Гасси, как рождается ребеночек? Это занимает много времени или происходит быстро? – Он яростно взмахнул правой рукой. – Вжик, и все?

Августа твердо держала его за левую.

– Тебе следует постараться не думать об этом, пока не подрастешь, – сказала она.

– Пока не будет столько лет, сколько тебе?

– Нет, намного больше. Тебе следует постараться.

– Я стараюсь быть храбрым, – сказал Эрнест, бесстрашно вглядываясь во влажные августовские заросли.

– Храбрым быть получится не обязательно, но хорошо себя вести тебе ничего не мешает.

– Нас вознаградят, если мы хорошо себя ведем?

– Так нам обещано.

– А Синди хорошо себя ведет?

– Не знаю.

– Значит, ты не знаешь, младенец ей награда или наказание?

– Откуда я знаю, какую жизнь она ведет? – Они уже добрались до парка, распростертого вокруг «Джалны». Августа выпустила руку брата, и он побежал вперед. Аннабелль нигде не было видно, зато Николас и Люциус Мадиган вышли им навстречу.

– Полагаю, вы уже слышали о новоприбывшем? – поинтересовался учитель.

– А пиковый туз очень черный? – спросил Эрнест.

– Я не различаю цвета, – сказал Мадиган.

– Поэтому вы и носите этот ярко-зеленый галстук? – спросил Эрнест.

Мадиган коснулся галстука как бы с любовью.

– Я ношу его в память о дорогой Ирландии, – пояснил он. – Слава богу, от нее остались одни воспоминания.

– Мистер Мадиган, – не унимался Эрнест, – а расскажите мне, сколько времени занимает родиться?

Августа удалилась.

– Мои родители, – сказал Мадиган, – были женаты десять лет, когда появился я. Можно сказать, у меня ушло десять лет на то, чтобы родиться. Но теперь все происходит быстрее.

Николас с любопытством наблюдал, как трое мужчин шли к дому по подъездной дорожке, по сторонам которой офицер Уайток посадил молодые ели и сосенки, которые разрастались в ширину и высоту.

Один из мужчин спросил издали:

– Не здесь ли живет человек по имени Илайхью Базби?

– Нет, – ответил Николас, – но я покажу где.

– А зачем он вам? – спросил Эрнест, который всегда жаждал новых сведений.

– Мы хотим приобрести землю и поселиться на ней, – сказал мужчина.

Николас подошел с ними к воротам и показал, куда идти.

– Лжецы, – заключил Мадиган, глядя вслед мужчинам. – Шпионы они.

Эрнест ликовал.

– Прямо как пишут в книжках, – сказал он и побежал по дорожке за незнакомцами.

Люциус Мадиган увидел, что по ступенькам крыльца спускается миссис Синклер. Ее медленные грациозные движения вызвали в нем страстное желание услужить ей. Однако она на него даже не смотрела. Боялась, как бы он не заговорил о недавнем постыдном происшествии – рождении ребенка. Постыдным оно для Люси было потому, что она в панике скрылась в решетчатой беседке, расположенной среди деревьев. Беседка была построена лишь той весной и облюбована лазурными птичками, которые устраивали там гнезда и растили птенцов.

А вот сильная духом Аделина помогала в родах, держала младенца за ноги и шлепала по спинке, пока не закричал. Молодой врач Рэмзи явился слишком поздно, и она встретила его с насмешливой улыбкой.

– Вот возьму и устроюсь акушеркой, – сообщила она. – У меня младенцы появляются на свет быстрее, чем у вас. С этим вот за десять минут управились.

Врач осмотрел ребенка.

– Хорошо, что темнокожий. Синди знает, кто отец?

– Дорогой мой святоша, – воскликнула Аделина. – Синди честная женщина. У нее на Юге муж и трое детей. Все живут с ее матерью.

– Постыдилась бы оставлять их там, – сказал врач.

– Ах, она так предана хозяйке! Это же замечательно, что есть такая преданность.

– Чем же хозяйка заслужила такое отношение?

– Ах, если бы мы только получали по заслугам, упаси нас Бог, – сказала Аделина.

Люси Синклер бросила мягкий, почти молящий взгляд на учителя.

– Мы с мужем, – сказала она, – испили чашу стыда до дна. То, что сегодня произошло, как сказал муж, это последняя горькая капля.

Пуританская жилка в учителе как-то изменилась вследствие такой откровенности.

– Но ведь это не его вина, дорогая моя, не его, – поспешил сказать он.

– Действительно, не его, – согласилась она.

Нагнувшись, Мадиган сорвал цветок со скудного розового куста, росшего у крыльца.

– Последняя роза лета, – поэтично заключила она, но он до крови укололся шипом, и пришлось приложить ко рту большой палец.

Она понюхала цветок.

– Последняя роза, – прошептала она. – Ах, если бы вы знали, с каким ужасом я жду здешней зимы. Она очень страшна? – Люси подняла на него свои огромные голубые глаза.

– Ну, – рассудительно сказал он, – я провел здесь лишь одну зиму и должен сказать, что она оказалась не такой неприятной, как ледяные туманы Ирландии. Начнем с того, что офицер Уайток следит, чтобы в доме было тепло. Камины топят во всех нужных комнатах.

– Если наш план удастся, – сказала она в порыве откровенности, – не исключено, что мы сможем вернуться домой раньше, чем ожидали.

– Это было бы счастьем для вас, – заметил он, – но мне день вашего отъезда принесет лишь грусть.

– Как мило с вашей стороны говорить так, мистер Мадиган. Но боюсь, что и в нашем возвращении не будет ничего, кроме сожаления.

– А что касается ваших планов, – сгорая от любопытства и огромного желания ей услужить, сказал он, – я беспокоюсь за них, когда вижу торчащих неподалеку незнакомцев.

Желание пооткровенничать взяло в ней верх над осмотрительностью. Она говорила приглушенно.

– Вам не следует беспокоиться по поводу этих людей. Это южане, которые приехали к моему мужу по… важному делу. Ах, вы, наверное, понимаете. Они здесь для консультаций в отношении нашего главного дела. Я знаю, вы на нашей стороне.

– Душой и сердцем, миссис Синклер. Но должен сказать вот что: торчат здесь и другие люди. Шпионы янки. Только сегодня они наводили здесь справки о том, где проживает мистер Базби.

От изумления она выронила розу из дрожащих рук. Мадиган поднял цветок и вдохнул запах позднего лета.

– Если бы мне до некоторой степени были известны ваши планы, я бы больше преуспел в том, чтобы сбить шпионов со следа.

– Что же скажет муж?

– Ему следует признать во мне друга, которому можно довериться.

Щеки у Люси Синклер горели. Ее переполняло чувство гордости за этих смельчаков с Юга. Из взволнованного потока слов Мадиган узнал, что более сотни их, одетых в гражданское, в соответствии с приказом президента Конфедерации находились сейчас в этой части провинции с целью нанести как можно больше ущерба янки, располагавшимся по ту сторону границы.

– Они будут совершать рейды, – продолжала она. – Поджигать здания. Вам, ирландцу, захочется во всем этом участвовать, особенно если хотите, как вы сказали, нам помочь.

– Дорогая миссис Синклер, – начал Мадиган, однако не смог передать словами те чувства, что она в нем возбудила. Протянув дрожащую руку, он положил ее на плечо собеседницы. – Я сделаю все, что могу, – продолжал он, – но на самом деле я мало что могу сделать, кроме как предупредить вас об опасности.

Аромат, исходивший от ее элегантной одежды, так не соответствовавший этой северной сельской жизни, пьянил его. Чувствуя свою власть, она улыбнулась ему своей осознанно милой улыбкой.

– С той минуты, когда я услышала, как вы поете, – сказала она, – я поняла, насколько вы отличаетесь от местных. Ирландия, должно быть, удивительно романтичная страна.

– Да, это так, – с жаром согласился он, на мгновение позабыв, как рад был покинуть ее.

Тем временем из дома вышел человек и решительно направился к ним – он был с заметным горбом.

– Доброе утро, – холодно поприветствовал он учителя. – Мне надо поговорить с тобой с глазу на глаз, дорогая, – обратился он к жене.

Нахмурившись, Мадиган отошел. Он почувствовал себя оскорбленным и бессильным. Хотелось выпить, чтобы забыть ощущение своей неполноценности перед этим гордым неприглядным человеком.

Кертис Синклер сердито заговорил с женой.

– Я не потерплю твоего флирта с Мадиганом. Я рассчитывал, что у тебя хватит здравого смысла этого не делать. Но, несмотря на все наши несчастья, ты, похоже, ведешь себя так же фривольно, как и прежде.

– Как плохо ты меня знаешь, Кертис, – воскликнула она. – Пойдем-ка в более уединенное место, я расскажу тебе, о чем у нас был разговор с мистером Мадиганом.

Она прошла за дом, он следом – там было много травы и веревка для сушки белья, на которой на августовском ветру болтались тяжелые от влаги белые льняные простыни и большие скатерти. На грядке вымахавшие побеги спаржи были похожи на лес из перистых стволов, а внизу стрекотали кузнечики. Рядом лежали спелые фигуристые тыквы. Поспевали и помидоры – их уродилось так много, что самые перезрелые упали с ветки и, треснувшие пополам, лежали на земле курам на поклев.

За огородом было открытое пространство, а потом начинался яблоневый сад, и ветки деревьев были подперты кольями, чтобы не сломались под тяжестью плодов на случай раннего урожая. На открытом пространстве росло несколько сливовых и грушевых деревьев, среди листьев мелькали их фиолетовые и золотистые плоды.

– Здесь для тебя достаточно уединенное место? – спросил Кертис Синклер. Он смотрел на жену холодным, не располагающим к доверительности взглядом.

– Как здесь хорошо! – воскликнула она. – Трудно поверить, что до зимы всего пара месяцев. Как я боюсь ее прихода! – Она заранее содрогнулась.

– Тебя здесь не будет, – коротко сказал он. – Так что ты собиралась рассказать мне о том ирландце?

– Не надо принижать его достоинства, – сказала она. – Он знает больше, чем ты думаешь. Это необыкновенный человек и ученый.

– Надеюсь, – сказал Кертис Синклер нарочито сурово, – что ты не делаешь из себя посмешище, оказывая ему доверие. Это было бы опасно.

– Ах, нет, – снисходительно сказала она. – Наоборот, это он сообщил мне тревожную информацию. По его словам, здесь рыщут шпионы.

– Откуда, черт возьми, он знает? Ему сказали, что люди, которые приходят ко мне, скрываются от призыва в армию… Думаю, ты продолжаешь с ним флиртовать.

Она расплакалась:

– Нет, нет… я не испытываю к нему ни малейшей симпатии. Если мы встречаемся, то все время при детях.

– Сейчас детей не было.

– Ах, откуда такая неприязнь? Все идет хорошо, не правда ли?

Он заговорил мягче, положил свою маленькую красивую ладонь ей на плечо.

– Все идет довольно хорошо, но многое портит мне нервы. Например, эта выходка Синди.

Теперь ее слезы сменились смехом.

– Родить ребенка – выходка! Ах, мой дорогой, какой же ты смешной! – Она погладила его по руке. Ее бриллиантовые кольца сверкали на солнце.

Он успокоился.

– Так почему этот Мадиган считает, что видел шпионов? – ровным голосом спросил он.

– Приходили странные люди с вопросами. Он понял, что они янки.

– С какими вопросами?

– Например, как пройти к Базби. Николас пошел показать им дорогу.

– Они опоздали. – Он коротко рассмеялся. – Все уже улажено. Пусть тебя не удивляет то, что происходит. Даже мой внезапный отъезд.

Эти слова испугали ее окончательно.

– Ах, не надо, не надо, – воскликнула она. – Было бы ужасно осознавать, что ты в опасности.

– У меня такое же право на опасность, как и у любого другого мужчины, – сказал он.

– Я знаю, – быстро согласилась она, испугавшись, что он подумает, будто она намекает на его изъян, – но опасность, грозящая другим, ничего для меня не значит.

Они повернули назад к дому. Послышался крик новорожденного и возбужденная болтовня темнокожих женщин.

– Пропади пропадом эта Синди, – сказал он. – Почему нельзя было рожать в одном из домиков для рабочих, а не в хозяйском доме? Мне очень стыдно, что миссис Уайток пришлось исполнить роль акушерки для нашей рабыни.

– Чудесная женщина, – сказала жена. – Ее ничем не испугать. И гордится малышом, как будто сама его сотворила.

– Отец, наверное, какой-нибудь солдат из янки.

– Как можно такое говорить про Синди? Она предана своему толстому темнокожему супругу.

– Многие женщины ничего не стесняются, – сказал он и глубоко вздохнул. – Однако все это здесь ни при чем. Есть дело более неотложное и потому важное. Люси… мне, возможно, придется ненадолго уехать.

– Надеюсь, не навстречу опасности, – приложив руки к груди, выдохнула она.

– Думаю, что нет. На границе собрались сто пятьдесят наших крепких парней. Мы будем совершать рейды на янки – жечь дома по ту сторону границы. В Чикаго много людей симпатизирует Конфедерации. Они двинутся на Кэмп-Дуглас. Там содержатся пять тысяч солдат с Юга. Как только их выпустят, все силы двинутся на Спрингфилд, штат Иллинойс, и освободят семь тысяч конфедератов. Бог мой, Люси, это дело огромной важности. Если мы преуспеем, то, возможно, спасем страну. – От волнения его глаза блестели.

Люси била дрожь. Она вытянула руку и для равновесия оперлась о ствол березы. Начал моросить дождь. Августовский пейзаж затянуло серой вуалью. Голуби на крыше растворились в дымке, но давали о себе знать доносившимся оттуда воркованием.

– Смотри, никому не проговорись об этом, Люси, – сказал он. – От твоей осторожности может зависеть моя жизнь.

– Я скорее умру, чем произнесу хоть слово об этом, но… эти шпионы. Они вызывают во мне ужас.

– Они опоздали, им нас не остановить. Уж очень хорошо мы все распланировали.

Они повернули головы и улыбнулись Аделине Уайток, которая выходила из дома вместе с ньюфаундлендом Неро, которого держала его за ошейник. У пса на морде было выражение лучезарной самоуверенности и добросердечия, какое редко встретишь на человеческом лице.

IX. Контрзаговор

Николас повел трех неизвестных янки к участку Базби. Если Уайтоки, Воны и Лэси прибыли из Англии и поселились в Онтарио, то именно деду Илайхью Базби был отведен земельный участок, когда он, лоялист Объединенной империи, после Американской революции покинул дом в Пенсильвании и на гужевой повозке перевез молодую семью в дикие места этой провинции. За предыдущие восемьдесят лет жизнь здесь сильно изменилась. Построили дороги, которые соединяли одно поселение с другим. По железной дороге от поселений можно было добраться до больших городов. Это уже не была жизнь первопроходцев. Здесь начали возделывать поля, и понемногу фермеры стали процветать.

У Илайхью Базби была большая семья, которая его немного побаивалась, но считала себя не хуже других. Члены семьи сочетали в себе пылкую преданность королеве с подозрительным отношением к английским манерам. Уайтоки им нравились, но часто смущало то, что Базби казалось высокомерием. Они питали вечную неприязнь к американцам и преувеличивали значительность имущества, которое им пришлось два поколения назад оставить в Пенсильвании. Их свободолюбивому духу была ненавистна сама мысль о рабстве, душой и сердцем они были с Севером, выступая против рабовладельческого Юга.

Их комфортабельный фермерский дом находился в четырех милях[11] от «Джалны». Николас вел мужчин по дороге, осторожно отвечая на вопросы, которыми его донимали шпионы. В том, что это шпионы, он не сомневался, и чувствовал себя в самой гуще леденящих кровь дел.

Члены семьи Базби собрались за столом и наслаждались трапезой. Незнакомцев, в духе старомодного гостеприимства, пригласили к столу. Те согласились, а Николас, которого здесь всегда встречали приветливо, сослался на то, что его ждут дома. Однако, выйдя из дома, он медлил – надеясь непонятно на что. Его мальчишеское воображение разыгралось из-за конфликта за рубежом, и он мечтал поучаствовать в каком-нибудь опасном мероприятии. Но ему пришло в голову лишь подбирать попадавшие с дерева на траву мелкие зеленые яблоки и швырять их в острый торец дома.

Тогда к нему вышла Амелия Базби.

– Не делай этого, – сказала она. – Еще окно разобьешь. И тогда с тобой будет разговаривать мой отец. – Но смотрела она приветливо. – Наверное, мистер Мадиган уехал от вас, – спустя секунду добавила она.

– Почему это вы так думаете? – спросил мальчик.

– Ах, не знаю.

– Ему все время что-то не нравится, если вы об этом, – предположил мальчик. – Но он не уедет. Он в «Джалне» обосновался прочно, пока мы, молодняки, не уедем учиться.

Амелия не могла удержаться и спросила:

– А он когда-нибудь говорит обо мне?

Николас уклонился от ответа и пробормотал:

– Мне следовало сказать «мы, молодняк». Это было бы грамотнее.

– Он требует от вас грамотности, да?

– Строго требует, – важно ответил Николас.

Амелия посчитала мальчика невыносимо самодовольным, но терпела, так как хотела узнать о Мадигане.

– Он когда-нибудь говорит обо мне? – повторила она.

– Никогда, – твердо сказал Николас и метнул еще одно зеленое яблоко в стену.

– Послушай, – сказала Амелия. – Не мог бы ты кое-что передать ему от меня?

– Пожалуйста, – согласился Николас. – Только чтобы было покороче. У меня память плохая.

– Скажи ему, – заливаясь румянцем, медленно проговорила она, – скажи ему, что я прошу меня извинить за то, что обидела его.

Николас уставился на нее. Ему все-таки стало интересно.

– Я бы хотел, чтобы вы мне сказали, кто эти незнакомые люди, расположившиеся у вас на кухне как у себя дома, – попросил он.

– Да я толком не поняла, – честно ответила она, – знаю только, что это янки.

– От одного этого слова у меня все внутри кипит.

– Но ведь ты не за рабство?

– Темнокожим нравится быть рабами. Мистер Мадиган говорит, что мы все рабы – той или иной привычки.

– Николас, какой же ты сообразительный!

Пришлось с ней согласиться. Пока бежал домой, он припомнил этот разговор и пришел к выводу, что держался хорошо.

Люциус Мадиган оказался в беседке, где с помощью глобуса проводил с Эрнестом урок географии.

– Вот этот маленький остров – Ирландия, – тыча костлявым пальцем, сказал он.

Эрнест подался вперед так, что почти уткнулся в глобус носом.

– Почему Ирландия такая маленькая? – спросил он.

– Из-за притеснения Англией, – сказал Мадиган.

– Наша страна очень большая, – гордо заметил Эрнест.

– Из-за размера все беды, – отпарировал Мадиган. – Большая мерзлая пустота.

– В данный момент, – не согласился Николас, – я вспотел, как конь.

– Пройдет не так много лет, – мрачно продолжал Мадиган, – и эту страну захватят американцы.

– У нас Северный полюс, – сказал Эрнест. – Его американцы у нас не отберут.

– Поживем – увидим, – сказал Мадиган.

– Вы ни за что не угадаете, сэр, с кем я говорил – к тому же говорил о вас, – вклинился в разговор Николас.

– Амелия Базби? – догадался Мадиган.

– Верно! А угадайте, что она сказала?

– Что любит меня? – предположил учитель с наигранной глупой ухмылкой.

– Не совсем. Она просит извинить ее за то, что оскорбила ваши чувства.

– Это ни одной женщине не под силу.

– Даже миссис Синклер? – Еще немного, и улыбка мальчика превратилась бы в оскал.

– За такую дерзость, – объявил Мадиган, – напишешь пятьдесят строчек. Начинай прямо с того места, где остановился в прошлый раз.

– Можно, я сначала отнесу Гасси подарок?

– Подарок?

– Ведь вы знаете, что у нее день рождения! Я дарю ей домашнего голубя. Как тяжело быть наказанным, когда в семье день рождения.

– Ладно, на этот раз я тебя прощаю, – сказал Мадиган, – но впредь попридержи свою непочтительность.

– Что такое непочтительность? – спросил Эрнест.

– Нахальство, – сказал Мадиган. – Смотри, остерегайся его.

– Нахальство, черт возьми, – воскликнул Эрнест и бросился за братом.

Августа, откинувшись, сидела в тени, среди белых берез. Сама она тоже была в белом, в честь дня рождения. Со счастливым выражением она теребила золотую цепочку с медальоном у себя на шее. Она думала, что такой красивой вещицы у нее не будет еще много лет. Но в то утро мама поднесла медальон к шее, а папа приподнял сзади копну темных волос и защелкнул замочек. На одной стороне медальона под стеклом были две переплетенные пряди волос: светлая – Филиппа и рыжая – Аделины.

Мальчики с трепетом наблюдали, как Августа раскрыла медальон и предъявила реликвии.

– Видите, пряди волос только на одной стороне, – объяснила она. – На другой у меня будут ваши две пряди и прядка малыша Филиппа, аккуратно переплетенные между собой. Тогда будет представлена вся семья.

От восторга Эрнест захлопал в ладоши и прилег рядом с сестрой, чтобы подержать в руках медальон. Он казался таким маленьким рядом с Гасси, что она почувствовала, как сердце, вдруг ставшее восприимчивым к новым эмоциям, защемило от любви к брату. Она потрепала его по щеке и поцеловала.

Николас, ревниво глядя на это, сказал:

– Полагаю, мой подарок тебя не интересует.

Тогда она увидела, что под мышкой он держал красивого лоснистого голубя, который выпятил грудку и во все стороны крутил головой.

– Это мне? – радостно воскликнула Гасси.

Николас опустил птицу ей на грудь. Голубь совершенно не испугался и принялся клевать медальон.

– Он твой, – сказал Николас, – и я построил ему голубятню.

Эрнест сел и протянул руку, чтобы потрогать глянцевые перышки.

– Он не улетит, – успокоил их Николас, – у него на ножке кольцо, к которому я привязал ленточку. – Он вложил конец «поводка» в руку сестры.

Все трое были совершенно счастливы в этот ослепительный день. Они откинулись на траву, Августа уложила голову Эрнеста себе на плечо и гладила ее. Изнутри на нее нахлынуло какое-то упоение. Николас положил ей голову на другое плечо.

– И меня гладь, – попросил он.

К вечеру Люциус Мадиган возник в комнате, где дети обычно занимались и делали уроки. Августа учила стихотворение, повторяя строчки монотонным голосом. Николас клеил бумажного змея, а Эрнест нарезал полосками бумагу для хвоста.

Лицо учителя было то ли довольное, то ли виноватое.

– Ну, у меня хоть и не день рождения, но вот подарок. Глядите-ка! – сказал он.

Подарок нельзя было не заметить сразу, потому что это была громоздкая диванная подушка из красного с золотом атласа и с кистями по углам.

– Должен вам сказать, – доверительно сообщил Мадиган, – пока тащил, мне стало так жарко, что уже хотел бросить ее на дороге.

Дети с любопытством рассматривали подарок, а голубь грациозно семенил, пока не добрался до конца «поводка».

– Какая красота! – сказала Августа.

– Спорим, я знаю, от кого подарок, – сказал Николас. – От Амелии Базби!

– Можно, я подержу подушку? – встрепенулся Эрнест. – Она тяжелая? – Он поднял подушку. – Да нет, легкая. Я мог бы всю дорогу эту подушку нести и не устал бы. – И тут же спешно уронил ее на пол.

Как бы измученный усталостью, Мадиган опустился на пол и положил голову на подушку.

– Теперь, – сказал он, – можем все вместе спокойно отдохнуть.

– У вас занятный педагогический метод, – сказала Августа.

– Я обучаю вас своим примером. Если понаблюдаете за мной, без труда поймете, чего не следует делать и кем не следует быть.

– Мы тут были вполне довольны, пока вы не пришли. – В голосе Августы было скорее удивление, чем недовольство.

– Такая уж у меня судьба, – сказал Мадиган, – приношу несчастье.

– Тогда почему, – спросил Николас, – Амелия Базби замуж за вас собирается?

Мадиган схватился за голову, будто ужасно расстроился.

– Только не говори, – воскликнул он, – что это так!

– Мама считает, – назидательно пояснил Николас, – что когда женщина начинает чрезмерно заботиться о мужчине, значит, она хочет за него замуж. Мама считает, что мужчине этого не избежать.

– Умен не по годам, – заметил учитель. – Скоро ты будешь обучать меня, а не наоборот.

В веселом расположении духа выйдя от детей, он понес диванную подушку на верхний этаж в свою комнату. На самом деле он не знал, что с ней делать, и его лицо теперь выражало озабоченность. В его комнате не было дивана, и подушку пришлось положить на довольно жесткий стул с тростниковым сиденьем. Тогда он понял, что стулом теперь не попользуешься – он просто не сможет сидеть на этой изысканной подушке. У него появилась мысль отнести ее обратно и сказать Амелии, что в его жизни для этого предмета места нет. Жаль, что детям уже показал. Они обязательно расскажут матери. У него появилась мысль той же ночью исчезнуть, а подушку оставить.

Дети и вправду рассказали матери о подарке Амелии. Сделали они это из озорства, но Аделина восприняла новость серьезно. Она хотела бы, чтобы Мадиган удачно устроил свою жизнь, но боялась, что когда он уедет из «Джалны», то будет бесцельно менять одну заурядную работу на другую. Она восхищалась его ученостью. Говоря о нем с посторонними, она преувеличивала его образованность до высочайших интеллектуальных достижений, а в разговорах с Синклерами называла его «этот никчемный ирландец, да поможет ему Бог». Его преклонение перед Люси Синклер было уж слишком очевидным.

– Я тут слышала, что молодая женщина подарила вам красивую вещицу, мистер Мадиган, – сказала она за чаем.

– Ах, мне от нее никакой пользы, – отозвался Мадиган.

– Полно вам, не говорите так. Нет большей пользы, чем от мягкого предмета под голову. Не так ли, мистер Синклер?

– Я уже забыл, когда отдыхал, – ответил он.

– Эта подушка из красного с золотом сатина с кистями по углам, – вставил Николас.

У него выходило «с кистьями».

– Дорогой мистер Мадиган, – вскричала Аделина, – как только покончите с чаем, обязательно принесите ее сюда. Умираю, хочу посмотреть. Вы тоже, Люси, не так ли?

– Ничто не интересует меня больше, чем хорошее рукоделие, – ответила Люси.

– А меня – меньше, – сказал Мадиган.

– Ах, какое нечуткое замечание! – наливая ему еще чаю, воскликнула Аделина. – Право, этот ирландец безнадежен. Создает о себе неверное впечатление. На самом деле у него доброе сердце и тонкая душевная организация, как…

– Как у ирландского волкодава, – перебил ее Филипп. – Пожалуйста, еще чаю.

Люциус Мадиган трясся в беззвучном смехе. Настроение у него вдруг стало приподнятое. В тот день он получил квартальную зарплату. Обычно по этому случаю он на несколько дней исчезал из «Джалны», а возвращался бледный, с покаянным видом и со значительно менее тугим кошельком. Однако сейчас деньги оставались нетронутыми, а сам он оказался в центре романтического приключения. Он согласился, что после чая принесет подушку для осмотра. Все решили, что она очень красивая. Филипп взгромоздил ее в гостиной на диван и положил на нее свою белокурую голову, что очень смутило его дочь, которая была озабочена тем, чтобы родители не потеряли чувство собственного достоинства. Малыша Филиппа перед сном принесли поиграть, и отец подкидывал его вверх, пока тот не завизжал от восторга и не обмочился.

Аделина отвела Мадигана в прихожую, где, приняв внушительную позу с одной рукой на стойке перил, увенчанной роскошной резной гроздью винограда, сказала:

– Люциус, мне нужно сказать вам кое-что важное – надеюсь, вы серьезно обдумаете и учтете.

Раньше она никогда не обращалась к нему по имени, у учителя на глазах выступили слезы. Он, бедный одинокий ирландец, к сожалению, лишний в этой стране мужественных первопроходцев. Он подумал о своей бедной матери в графстве Корк и о том, что за последние десять месяцев не написал ей ни строчки.

– Я серьезно обдумываю все, что вы говорите, миссис Уайток. – Он говорил чуть не плача.

– Так вот что я вам скажу, – продолжала она. – Вам надо жениться на Амелии Базби. Лучше не придумаешь.

– Но… – в панике начал он.

– Слушайте. Сразу видно: она от вас без памяти. Молодая здоровая женщина, которая будет о вас отлично заботиться. Добрая. Безумно хочет замуж – все ее сестры давно завели семьи.

– Но у меня нет средств. Семью создавать не на что.

Продолжая увещевать, Аделина понизила голос почти до шепота.

– Пусть это вас не беспокоит. Амелия – женщина со средствами. Дядя-холостяк оставил ей отличную ферму, которую она сдает в аренду. Кроме того, он оставил ей домик в городе. Вы могли бы сразу переехать туда. Амелии скоро тридцать, и она страстно желает зажить с супругом семейной жизнью. Она боготворит вас. Ясно как божий день.

– Но почему… почему? – пробормотал Мадиган. – Во мне нечего боготворить.

– Вы не знаете себе цену, – сказала Аделина. – С ирландцами всегда так. Мы чересчур скромны. Англичане так спокойно самонадеянны. Шотландцы так чванливы. Послушайте моего совета, Люциус, и попросите руки Амелии. Ручаюсь, она согласится за вас выйти.

Мадиган сцепил руки на груди, хотел что-то сказать, но не смог, снова открыл рот и наконец проговорил:

– Моей женитьбе на такой девушке, как мисс Базби, препятствует одно существенное обстоятельство.

– Только не говорите, что вы женаты.

– Слава богу – нет, но я католик.

Аделина удивилась, но не растерялась.

– Странно, – ответила она, – что вы сразу мне не сказали – наверное, боялись, что, если узнаю, не приму вас на работу.

– Причина именно в этом. – Учитель с вызовом посмотрел ей в глаза. – Не потому, что я стыжусь своего католического воспитания – но я отчаянно нуждался в работе и знал, что в местном сообществе категорически преобладают протестанты.

– Ну, – грустно согласилась она, – тогда боюсь, что в плане этого брака все безнадежно.

Тут о себе заявила несговорчивая натура Мадигана.

– Не понимаю почему, – сказал он. – Религии в любой форме я придаю мало значения. И лет пять не исповедовался.

– А ваша мать знает? – допытывалась Аделина.

– Нет, не знает.

– Бедная женщина – иметь беспутного сына.

– Я ее очень люблю.

– Надеюсь, вы ей часто пишете.

Мадиган заломил пальцы.

– Крайне редко, – признался он и с благодарностью посмотрел на прервавшего разговор Эрнеста.

– Идемте скорее, – позвал мальчик. – Там Неро подает папе лапу.

Они вернулись в гостиную. Неро сидел на задних лапах, а Филипп, наклонившись, протянул ладонь.

– Дай лапу, – сказал он.

Неро нерешительно посмотрел на руку, а когда команду повторили, на этот раз умасливающим тоном, положил свою мохнатую лапу на протянутую ладонь.

– Что за чудесная картина! – воскликнула Люси Синклер. – Какая уверенность, какая любовь между хозяином и собакой!

Улыбаясь, Филипп подошел к накрытому столу с остатками чая, взял кусочек глазированного кекса и предложил Неро, который проглотил его одним махом.

Диванная подушка была забыта всеми, кроме Аделины и Мадигана. Она то и дело поощрительно улыбалась ему. Уходя к себе в комнату, он забрал подушку с собой, и там она продолжала его преследовать. Если он просыпался среди ночи, на подушку обязательно падал свет луны. Стулом он не пользовался, так как боялся, сев на подушку, раздавить ее.

И это еще не все. Буквально на следующий день в ущелье, где он хотел найти убежище, ему повстречалась Амелия Базби. Она преподнесла ему тарелку с целой горой пирожных со взбитыми сливками собственного производства. Два дня спустя она подарила ему льняной носовой платок с вышитыми на уголке инициалами «L M». Почти незаметно для самого себя он договорился с ней о прогулке по берегу озера.

Погода стояла жаркая, было влажно. Дорога была ухабистая и каменистая, но Амелию, похоже, не волновали ни испорченная обувь, ни натертые ноги. Спустя немного времени она заработала мозоль на пятке, но не забывала бросать на спутника влюбленные взгляды. Она уверенно улыбалась, обнажая все до одного белые зубы.

На берегу она доказала, что лучше него умеет пускать «блинчики». Ей ужасно хотелось сбросить туфли с чулками и залезть ногами в прохладную зеленоватую воду, но из скромности она этого не сделала. Буйная волна, набегавшая на песок, вызывала в ней ощущение необузданности. Разметавшиеся черные локоны падали на светло-голубые глаза. Мадиган никогда раньше не замечал, как она привлекательна.

Аделина пригласила ее в «Джалну» на обед и за столом посадила рядом с Мадиганом. Амелию так смутило присутствие Синклеров, что она если и открывала рот, то только для того, чтобы положить туда еду. После обеда они с Мадиганом удалились на крыльцо, и там она сидела совсем близко к нему на одной из крепких дубовых скамеек.

– Эта девушка добивается Мадигана изо всех сил, – заметил Филипп, когда остался один на один с Аделиной. – Шансов на спасение у него никаких. А ты ее поддерживаешь и всячески содействуешь. Не отпирайся.

– Я хочу, чтобы к тому времени, как дети выйдут из-под его опеки, бедняга удачно устроил свою жизнь. Места учителя ему больше не найти.

– Как об учителе я о нем невысокого мнения, – сказал Филипп. – Начнем с того, что он слишком много пьет. И потом, никакой дисциплины. Это ты его наняла. Я просто смирился.

– Их браку препятствует одно обстоятельство, – сказала Аделина. – Люциус – католик.

Глаза Филиппа расширились.

– Илайхью Базби ни за что не смирится со смешанным браком, – сказал он.

– Ему говорить необязательно, – заявила Аделина. – Люциус не активный католик. Уже несколько лет ноги его не было в церкви, не считая нашей.

– Он не вырос в моих глазах, – сказал Филипп. – Хотел бы я помешать их браку, только зачем? Девица решила его захомутать, и как пить дать захомутает.

Филипп оказался прав. Пока все вокруг бурлило планами и контрпланами, Амелия Базби и Люциус Мадиган обручились. Он и сам не понимал, как это произошло, но, когда испытания закончились и он прибился к берегу, ощущал великое спокойствие, что было сродни счастью. В семье Амелии в целом были рады ее предстоящему отъезду. У нее был волевой характер, она никогда не сомневалась в своей правоте.

Она сама сшила свадебное платье, и пресвитерианский священник зарегистрировал брак в усадьбе Базби.

Амелия даже не пыталась скрыть торжество победы. Она заполучила мужчину, которого сама выбрала. Ни один человек в тех краях, даже сам настоятель мистер Пинк не мог сравниться с ним по учености. Безусловно, у него имелась склонность к хандре, но ее бодрости духа хватит на двоих. Она рассчитывала, что под ее воздействием – ведь она понимала, что ни перед чем не остановится – он получит должность профессора в университете.

На медовый месяц они отправились на Ниагарский водопад. Там, под рев падающей воды, они бродили, взявшись за руки. По ночам от темноты и интимной обстановки у него развязывался язык, и он изливал поэтические порывы своей кельтской души. Она не понимала и половины того, что он говорил, но слушать умела отлично, и ее круглые светлые глаза, широко раскрытые в темноте, упивались его воображаемым лицом, а аккуратные розовые уши – словами, слетавшими с его губ.

На третью, и последнюю ночь в Ниагаре Мадиган решил посвятить ее во все то, что знал о планах Кертиса Синклера. Из обрывков услышанных разговоров, в результате порывистой доверительности Люси Синклер он узнал больше, чем могли себе представить в «Джалне». Теперь, одурманенный воздержанием от алкоголя и потаканием животным наслаждениям, он выложил все, что знал. К своему ужасу, Амелия узнала о запланированных рейдах по ту сторону границы, о предстоящих поджогах, о подлежащих уничтожению поставках. По духу, по силе характера она была дочерью своего отца. Ничем не выдав своих истинных чувств, она крепко прижимала Мадигана к себе, пока он не заснул.

А сама провела первую в жизни бессонную ночь.

Когда наступило утро, она точно знала, что делать. Выскользнув из постели, она оделась, не потревожив сон Мадигана, и вышла на улицу небольшого города. Она знала, где искать коттедж, в котором размещался штаб шпионов янки, так как сидела со своим вязанием в комнате, когда они разговаривали с отцом. Тот знал, что ей можно доверять.

Некоторое время она провела в коттедже, рассказывая о своем открытии – правда, не сообщив, как именно его сделала. Она почти задыхалась от волнения, но слушатели были в крайнем отчаянии и хватались за любые намеки. К тому же Амелия была закутана, будто в плащ, в дух благодетельной надежности.

Разволновавшись, по дороге в гостиницу она сбилась с пути и вернулась позже, чем рассчитывала. Ее предрасположенность к влюбленности никоим образом не уменьшилась из-за того, что выболтал Мадиган. И она почти бежала – так сильно было ее желание вернуться к нему. Она собиралась просто сказать, что вышла на раннюю прогулку. Он никогда не узнает, как она воспользовалась его ночной доверительностью. Ею овладело ощущение власти и даже благородной справедливости. Она не предполагала, как глубоко в ее чувства проникла ревность к Люси Синклер.

В номере царил беспорядок. Люциус Мадиган снялся с места, забрав все свои вещи, и не оставил прощальной записки.

X. Различные события

Пока Амелия и Люциус Мадиган проводили свой короткий медовый месяц, роман между мулаткой Белль и полукровкой Титусом Шерроу неотвратимо двигался к завершению, к их взаимному удовольствию. Белль счастливо ожидала, когда выйдет замуж за этого грациозного обольстителя, а он был счастлив в уверенности, что ему удастся ее соблазнить.

Однажды утром, подавая на завтрак бекон с жареной картошкой, Тайт обмолвился Уилмоту, что находится в прекрасном расположении духа. Уилмот, подняв глаза от газеты за прошлую неделю, взглянул в гордое, но дружелюбное лицо своего протеже.

– Тайт, ты сегодня хорошо выглядишь и находишься в бодром расположении духа, – заметил Уилмот.

– У меня радостно на душе, босс, – ответил Тайт. – Причем даже лучше обычного. Не могу объяснить почему, но это так. Солнце светит ярко. Река течет спокойно. Вчера я на старой серой кобыле Уайтоков доскакал до озера, и оно оказалось таким же спокойным, как и река. Я завел кобылу в озеро, пока вода не стала доходить до ее живота. Вдоволь напившись, она повернула голову назад и взглянула на меня с благодарностью. Она благодарила, как женщина. В жизни очень много интересного, не правда ли, босс?

– Полагаю, что жизнь интересна настолько, насколько мы сами хотим, Тайт.

– Я очень любопытный, босс, – сказал Тайт. – Когда каникулы закончатся, я вернусь к изучению юриспруденции и еще больше узнаю, что правильно, а что – нет. Вы и сами многому меня научили.

– Из книг ты почерпнешь больше, чем из моих слов.

– А вы заметили, босс, что я стал религиозным?

– Нет, не заметил.

Тайт опустил глаза, но лишь на секунду.

– Я думал, вы заметили, что я стал смиреннее, чем раньше, – сказал он.

– Нет, не заметил.

– Мне нелегко быть смиренным, босс, потому что я по натуре гордый, но я учусь это превозмогать. У меня перед глазами отличный пример в лице моей подружки Аннабелль. Она учит меня смирению, а я учу ее выше ценить себя.

– Тайт, – мрачно сказал Уилмот, – я уже предупреждал тебя раньше и предупреждаю сейчас: избегай близости с этой девушкой. Это может для вас обоих закончиться большими неприятностями.

– Но мы так счастливы вместе, босс. Мы многому учимся друг у дружки.

– Лучше бы ты выучил, что я люблю завтракать, читая газету в спокойной обстановке.

– Нет ничего спокойнее газеты за прошлую неделю, босс. Все, о чем вы читаете, дела прошлые, и с ними покончено. По-моему, хорошо бы все газеты доставляли неделю спустя после их выхода.

– Иди! – Это было единственное слово, которое смог вымолвить Уилмот, несмотря на набитый тостом и беконом рот.

В хорошем настроении и полный радости жизни, Тайт добрался до места, выбранного им для утех с Аннабелль. Это была небольшая поляна среди густых зеленых зарослей. И она, и он протоптали сюда извилистые, едва заметные тропинки от дома Уилмота и из «Джалны». Ее сердце пело от радости, когда она приходила сюда, полная любви к Богу и стремления втянуть заблудшего Тайта в священную общность. Он же едва прислушивался к ее словам. Узкие глаза индейца смотрели на манящие формы ее юного соблазнительного тела. То самое место, тот самый день. Она позабудет о любви к Богу в пылу страсти к нему, Тайту. Миллионы листьев отгородили их от остального мира. Среди девственной листвы без страха порхали иволги, алые пиранги, лазурные птички и золотистые зяблики. Листья были глянцевые, как весной, а ведь пройдет всего несколько недель, и деревья облачатся в яркие краски осени. Спустя еще некоторое время их сдует ветром, и ветви деревьев будут стоять голые. Но сейчас – какая роскошь, какие дикие заросли! И не только деревьев. Вьюны и ползучие растения росли, находя в деревьях точки опоры. Лоза дикого винограда, прицепившись усиками к молодой ольхе, тянулась вверх, в объятия к молодому клену. По всей ее длине буйно разрастались зеленые гроздья мелкого винограда. Лоза упорно стремилась опутать то, что давало ей опору.

Какое здесь было уединение! Полукровка и мулатка сидели, крепко обнявшись. За их спинами лежали далекие континенты.

– Тайт, милый мой, – вздохнула Аннабелль, – разве не замечательно, что Бог свел нас с тобой? Остаток дней моих буду Его за это благодарить.

– Я тоже, – сказал Тайт, гладя ее бедро. – Я буду Его благодарить.

Стараясь подвести его к предложению руки и сердце, Аннабелль сказала:

– Очень скоро хозяин сообщит, что мы можем возвращаться на Юг. Что же тогда будет со мной? – Ее увлажненные глаза старались проникнуть в тайные глубины его мыслей.

– Я изучал философию, и в ней говорится: наслаждайся тем, что тебе достается, и оставь остальное на усмотрение богов, – ответил он.

– Но, Тайт, есть только один Бог.

– Это еще как сказать, – заметил полукровка. – Мистер Уилмот говорит о богах, а уж ему ли не знать.

Аннабелль очень удивилась этому замечанию и слегка отодвинулась от Тайта. Однако ему уже надоело ждать, чтобы она сдалась. Он грубо прижал ее к себе.

– Нет… нет! – Внезапно ее охватила паника, но против парня девушка была бессильна.

Между его тонкими губами показались белые зубы. Он вскинул голову, будто готовая к нападению кобра.

Ее крик услышал кое-кто еще. Об этих зарослях и поляне знали не только они с Тайтом. Кертис Синклер явился сюда извилистой тропинкой из «Джалны», собираясь тайно встретиться с одним из своих агентов.

Со стороны было бы трудно решить, которого из двух мужчин встреча привела в бóльшую ярость. Оба оказались в состоянии сильного напряжения. Кертис Синклер – от расстройства всех его планов, Титус Шерроу – от сладострастия.

Он первым подал голос, крикнув:

– Оставьте нас в покое, мистер! Не надо нам мешать. – Он был так взбешен невозможностью совершить задуманное, что сам не знал, что говорил. Взрывы эмоций были чужды его натуре.

Кертис Синклер, с другой стороны, не привык сдерживаться, хотя за последние месяцы приобрел значительный опыт самоконтроля. Теперь же, как хозяин и защитник мулатки, он дал волю оскорбленным чувствам излиться сполна. Опираясь на палку и хромая, он вошел в обрамленное листьями уединенное убежище и стоял, грозно глядя на парочку, – девушка замерла от неожиданности.

– Как вы смеете! – неистовствовал он, целясь палкой в Тайта. Удар пришелся по его орлиному носу. Пошла кровь. Аннабелль пронзительно завизжала.

– Отправляйся к себе, – кричал на нее Кертис Синклер. – Тебя следует хорошенько выпороть. И не попадайся мне на глаза!

Девушка быстро скрылась в зарослях, а хозяин продолжал стоять как вкопанный, отвоевав место греха. Тайт сорвал большой лист дикого винограда и утер кровь со рта и подбородка.

– Вы об этом пожалеете, мистер, – сдержанно сказал он. – Я мог бы дать вам сдачи, но драться с калекой не желаю.

– Пошел вон. – Синклер был в ярости. – Я расскажу обо всем твоему хозяину, не сомневайся.

– Ни один человек мне не хозяин. Мои предки владели этой страной. Нас, индейцев, никому не под силу превзойти.

– Бездельник несчастный! – сказал Кертис Синклер. – Убирайся, пока я снова тебя не ударил.

– Я не боюсь вас, – сказал Тайт. – И у Белль вас бояться нет причин. Она не рабыня, а свободная женщина. Когда-нибудь канадские индейцы и темнокожие вашей страны станут хозяевами, а вы, белые, будете рабами.

– Не нужна мне такая рабыня, – запальчиво сказал Кертис Синклер. – Пусть идет куда хочет. И рассчитывает только на себя.

Он отвернулся от полукровки и увидел, что по тропинке к ним идут двое. Тайт пошел прочь и вскоре исчез в глубине леса. Он не задержался в лесу, но можно было заметить, как он размашистыми шагами пошел по дороге к имению Илайхью Базби.

Безмятежность золотой августовской погоды нарушила Амелия, вернувшаяся в дом отца. Тот едва справлялся с навалившимися на него невероятными скандальными событиями. Не прошло и часа с тех пор, как на пороге возникла покинутая дочь, и тут явился Титус Шерроу с расквашенным носом и поведал о встретившихся ему в лесу незнакомцах.

Илайхью Базби был одновременно в ярости от того, как с дочерью обошелся Мадиган, и в страшном гневе на Филиппа Уайтока, оказавшего гостеприимство южанам. Он подробно расспросил Титуса Шерроу – Базби никогда не испытывал к нему ни расположения, ни доверия, но готов был поверить его рассказу, так как речь в нем шла о Кертисе Синклере. Однако все это меркло рядом с горечью того, что Мадиган бросил Амелию. Прискакав в «Джалну», Базби привязал лошадь к столбу, увенчанному железной конской головой. Филипп оказался в саду.

Хозяин тепло поприветствовал гостя.

– Хороший будет урожай яблок. Надеюсь, ваши зреют не хуже.

– Я не выращиваю ничего, кроме злаков, – сказал Базби. – На фруктах не заработаешь. Тут у нас дома такая каша заварилась, – тут же вырвалось у него. – Попадись мне в руки этот ваш учитель, как бы я его отхлестал.

– Мадиган? – расширив голубые глаза, воскликнул Филипп.

– Кто же еще? Женился на моей дочери и бросил ее через три дня, прохвост.

– Где он?

– Я бы и сам не прочь узнать. Амелия вернулась домой… брошенной женой.

– Ну, – заметил Филипп, – я вообще никогда не считал Мадигана надежным человеком.

Илайхью Базби посмотрел на него разъяренным взглядом.

– Да он подлец. Некстати вы его сюда взяли, это принесло несчастье моей семье.

– Что мне, по-вашему, нужно сделать? – спросил Филипп.

– Если можете, выясните, где он. И еще: смотрите в оба за этим Синклером. Он задумал что-то, и это не к добру. Мне кажется, офицер Уайток, что у вас в «Джалне» собрались странные люди. И это, безусловно, не делает вам чести в глазах окрестных жителей.

– Меня не интересует ничье мнение на сей счет, – отрезал Филипп.

Некоторое время спустя он разыскал Аделину, которая пересчитывала серебряные ложки.

– Пропали три крестильные ложечки, – сказала она вместо приветствия.

– И не только они, – сказал он.

– А что еще?

– Мадиган.

– Что ты болтаешь?

– Сбежал от жены. Только что был ее отец, все рассказал.

– А сама она где?

– Вернулась домой вместе с багажом. Можешь себе представить состояние Илайхью Базби.

– Ах, бедняга, – воскликнула Аделина.

– Кто, Базби?

– Нет, конечно. Люциус. Он вовсе не хотел жениться. Ах, надо было ему остаться у нас.

– Однако, – осуждающе заметил Филипп, – ты подталкивала его жениться на Амелии. И не можешь этого отрицать.

Аделина чистосердечно призналась, что совершила ошибку.

– Ведь я считала, что это ему на пользу, – сказала она. – Не могла же я предугадать, что из всего этого выйдет.

– Ты также не подумала, что молодняк останется без учителя.

– Сама буду их учить, – объявила она. – С твоей помощью.

Филипп тяжело вздохнул.

– Я невысокого мнения о Мадигане как об учителе, – сказал он, – но он все же лучше, чем я сам.

Как раз в это мгновение в комнату вбежал Николас с письмом в руке.

– Тебе письмо, мама, – тяжело дыша, сказал он. – От мистера Мадигана. Наверное, описывает, как проходит медовый месяц. Принести тебе разрезной нож?

– Да, – сказала Аделина, – и сразу убирайся. Мне нужно внимательно прочитать это письмо.

– Не желаешь ли, чтобы его прочитал тебе я? – Лицо мальчика светилось любопытством. – У мистера Мадигана необычный почерк, но я его легко разбираю.

– И я тоже, – сказал Эрнест, оказавшийся в комнате вслед за братом.

Аделина открыла письмо, но разобрать неровные строчки никак не могла. И не знала, что Николас стоял у нее за плечом. Он начал громко читать:

Дорогая миссис Уайток!

Умоляю, не думайте обо мне слишком плохо, но я понял, что не в состоянии оказаться перед лицом предстоящей жизни. Я возвращаюсь в Ирландию и, скорее всего, нахожусь на борту скотовоза. Я буду вам вечно благодарен за вашу доброту ко мне. Передайте, пожалуйста, сердечный поклон моим дорогим ученикам. Пусть мои книги останутся у них.

С уважением,

Люциус Мадиган

Как только Николас закончил читать, Аделина дала ему звонкую оплеуху.

– Бессовестный мальчишка, – сказала она. – Как ты смеешь читать мое личное письмо!

– Оно не такое уж и личное, – сказал он. – Всем известно, что мистер Мадиган скрылся и прислал свой привет только нам, детям.

– Филипп, – вскричала Аделина, – ты что, будешь молча смотреть на разнузданное поведение этого негодника?

Филипп сделал шаг к Николасу, но мальчик кинулся вон из комнаты.

– Пошли, – позвал он Эрнеста. – Будем делить книги!

– Книги, черт возьми, – сказал Эрнест. – Мне бы его компас и чернильный карандаш.

Но когда они вошли в комнату Мадигана, там была Августа, и в руках у нее была история петушиных боев.

– Я раньше эту книгу не видела, – с сомнением сказала она. – Как думаете, она рассчитана на наш возраст?

– Дай-ка посмотреть. – Николас взял у нее книгу. – Но откуда ты узнала?

– Да все уже знают, даже темнокожие. К тому же я стояла в коридоре, пока ты читал письмо. И сразу поднялась сюда.

– Вот он, компас, – победоносно провозгласил Эрнест. – Теперь буду знать, куда иду: на север или на юг. Мне это всегда было интересно. Гасси, ты возьмешь подушку?

Новость о том, что Мадиган бросил Амелию, и вправду распространилась с молниеносной быстротой. Однако это мало интересовало пятерых обитателей «Джалны» – Синклеров и их слуг. Их мысли были заняты тем, что для них было гораздо более важным событием. Речь шла об отъезде Кертиса Синклера, запланированном на следующий день.

Они с женой находились в спальне, она была в состоянии такого сильного волнения, что вся дрожала, безуспешно пытаясь это скрыть. У нее дрожали и руки, и чувственные губы.

– Ради бога, – сказал он, – постарайся взять себя в руки. Мне будет неудобно оставлять тебя в таком состоянии.

– Но я так за тебя боюсь. Ты окажешься в опасности.

– Я окажусь задействованным – я очень долго этого ждал. – Его лицо вдруг озарила ласковая улыбка. – Порадуйся за меня, милая. Вспомни о пяти тысячах солдат Конфедерации, которых мы освободим в Кэмп-Дугласе. К нам присоединятся и другие. Проклятые янки получат от нас сполна. Им не удержать нас в Союзе.

– Если бы мы смогли отколоться… спасти свою страну.

– Мы сможем. С нами удача. С нами правое дело. Жаль, что ты не даешь мне спокойно собраться, – раздраженно добавил он. – Твоя суета и вечная готовность расплакаться сбивают меня с толку.

– Я постараюсь, – покорно пообещала она.

В комнату вошел слуга Джерри со свежевыстиранными рубашками.

– Я принес вам запасную пару обуви, хозяин, – сообщил он, – не только рубашки. – Он показал на начищенную пару.

– Думаю, не стоит с собой много брать. Одной пары вполне достаточно.

– Эти у вас самые удобные, хозяин. Позвольте примерить.

Кертис Синклер сел, а темнокожий, опустившись на колени у его ног, стал надевать ему обувь.

– Жалко, – сказал Джерри, – что мне нельзя с вами, хозяин. Вы не привыкли сами одеваться. Нужно, чтобы я вам помогал.

– Для тебя найдутся более важные дела, – сказал Кертис Синклер. – Надеюсь, что довольно скоро твоя хозяйка сможет поехать ко мне. Тебе нужно будет сопровождать ее в пути. Если, конечно, ты не желаешь остаться в этой стране.

– Не приведи господи. – Все еще стоя на коленях, Джерри поднял глаза к потолку. – Я желаю вернуться на нашу плантацию. Как и Синди. Она хочет показать младенца отцу. Она о нем ничего не знает. Может, жив, может, помер.

– Ну, скоро мы все узнаем, – сказал хозяин. – А пока будь готов взять на себя ответственность, когда я пошлю за вами.

Когда темнокожий вышел, Кертис Синклер стал взволнованно шагать по комнате взад-вперед, а жена не сводила с него своих встревоженных глаз, стараясь проникнуть в тайные глубины его мыслей. По правде говоря, он был настолько поглощен предстоящей кампанией, что меньше всего беспокоился о домашних делах. В конце концов он подошел к шкафу и, достав конверт с банкнотами, вложил несколько ей в руку.

– Это деньги на расходы, когда я пошлю за вами. Видит Бог, я предпочел бы оставить больше.

Люси смотрела на деньги в некотором оцепенении. Она совершенно не привыкла к ответственности.

– Ч-ч-то мне с ними делать? – заикаясь, спросила она.

Он раздраженно выхватил деньги, положил их в кожаный кошелек и вернул в шкаф.

– Пусть пока лежат, – сказал он, – а когда придет время, отдай их Джерри на хранение. Ему можно доверять. Что касается тех двух женщин, меня нисколько не интересует, вернутся они с нами или останутся в Канаде. Из-за Синди и ее ребенка вас ждут дополнительные сложности в пути. И я сомневаюсь, что отец ребенка – ее муж. И Аннабелль, наверное, уже носит дитя от этого подлого полукровки.

– Нет, нет, ни за что не поверю, – воскликнула она. – Белль религиозна. Она глаза себе выплакала, когда ты рассердился. Ну, когда застал их обнимающимися на реке.

– Я ему нос в кровь разбил, – удовлетворенно заметил Кертис Синклер.

– Индейцы – они такие мстительные. Мне страшно думать о том, что он может сделать.

– Ничего плохого он мне сделать не может.

Весь день над домом нависала тревога ожидания. На следующее утро южанин вместе с хозяином верхом на норовистых конях, которым, кажется, как и Кертису Синклеру, было невтерпеж, тронулись в путь.

– Я даже не пробую благодарить вас и офицера Уайтока за то, что вы сделали для меня и моей семьи, – сказал он Аделине перед отъездом. – Мне никогда не отплатить вам, но я надеюсь, что в более благополучные времена вы приедете к нам на Юг. Мы заработали репутацию гостеприимных хозяев, хотя никто и ничто не может превзойти гостеприимством «Джалну».

– Мы наслаждались каждой минутой вашего визита, – провозгласила Аделина.

Обе жены стояли на крыльце, провожая отъезжающих. Обнявшись, они махали на прощанье и улыбались. Но они обе были во власти какого-то дурного предчувствия. Казалось, оно поднималось от самой земли, которая внезапно приобрела выражение осенней безропотности. Зелень травы и деревьев померкла. Листья слетали, порывистый ветер трепал ветки, будто хотел сорвать с деревьев хрупкое одеяние лета и оголить их перед натиском равноденствия.

Когда всадники были уже на полпути к воротам, из-за деревьев на дорогу выскочила фигура в голубом ситцевом платье. Это была Аннабелль. В мгновение ока она бросилась к стремени хозяина и, схватившись руками за его сапог со шпорой, подняла на него мокрые от слез глаза.

– Простите меня… простите меня, хозяин, – рыдала она. – Я не делала ничего плохого. Я не хочу, чтобы меня оставили здесь, когда вы все уедете домой!

Филипп Уайток успокаивающим движением положил руку на шею беспокойного коня Кертиса Синклера и бросил полный отвращения взгляд на искаженное лицо девушки.

– Я не потерплю никаких младенцев от полукровки, – отрезал Синклер.

– Нет… нет… их не будет, – рыдала Аннабелль, отчаянно хватаясь за стремя.

– Где этот тип?

– Не знаю. Он уехал.

– Встретишься с ним еще раз, и оставлю тебя здесь!

– Вы хотите меня продать, хозяин? – завыла она.

– Продать тебя в Канаде я не могу, да ты никому задаром не нужна. – Он пустил коня вперед. Они поскакали к воротам – Джерри уже их открыл и придерживал створки.

– Удачи вам, хозяин! – крикнул он, продолжая стоять и смотреть им вслед, пока они не скрылись из вида.

Филипп вернулся с наступлением темноты. Аделина завела его в спальню и прикрыла дверь.

– Какие новости? – решительно спросила она.

Она говорила взволнованно, Филипп отвечал осмотрительно.

– Синклера встретили сторонники Конфедерации, – сказал он. – Он полон надежд, но я, обдумав это дело, решил, что оно достаточно рискованно. Сегодня вечером он пересечет границу и окажется в Штатах. Тогда и начнется его кампания. Как Люси?

– Держится хорошо, но ужасно взвинчена. Честное слово, я отблагодарю Бога, когда все войдет в колею и мы снова заживем своей жизнью.

– Я считал, что ты получаешь удовольствие от визита Синклеров, – удивился он.

– Да, все так, но немного устала от хандры Люси. Она не всегда естественна. Вдобавок мне надоели эти темнокожие – они повсюду, куда ни бросишь взгляд.

Филипп рассказал ей о появлении Аннабелль на подъездной дорожке.

– Ну почему женщинам так необходимо быть несчастными? – воскликнул он. – Эта темнокожая. Люси Синклер. Амелия Базби. Все они твердо вознамерились быть несчастными. Потрясающе.

– Совсем нет, – сказала Аделина. – Во всех случаях несчастными их делают мужчины. Вот у меня, например, ум за разум заходит, как сохранять хоть какой-то порядок без Люциуса Мадигана. Видит Бог, он не был сильным приверженцем строгой дисциплины, но это было лучше, чем ничего.

– В женитьбе Мадигана вини саму себя.

– Я считала, что найти учителя ему на замену будет легко, но это оказалось невозможно. Ты только взгляни на этих троих. Совершенно от рук отбились.

Они подошли к обвитому плющом окну и увидели, как Августа, одетая во что-то белое, с книгой Мадигана в руке ходит по лужайке и с выражением читает:

Ах, милая, всего лишь день,

А в мире измененье!

Укрылось солнце, пала тень,

И птиц не слышно пенье.

Вот ветер опустил крыло,

Все небеса в смятенье.

И лета нет… оно ушло[12].

Николас, как воплощение молодой энергии и бессмысленной сосредоточенности, ходил на ходулях, которые смастерил Джерри. Темные волосы мальчика густо ниспадали волнами почти до самых глаз.

Эрнест находился в стороне. Держа перед собой компас учителя, он напевал:

– Хотел всегда я знать, куда же я иду: на север иль на юг, на запад, на восток. Теперь все ясно! Я хожу по кругу.

Прошла горничная, которая несла на руках малыша Филиппа – тот впал в глубокую детскую истерику.

– Как может выдержать сердце матери, – посетовала Аделина, – при виде своих взбалмошных детей?

– Ну, а чего ты хотела? – сказал Филипп. – Ведь они наполовину ирландцы.

XI. Вести с Юга

Жизнь в «Джалне» вошла в колею, все ждали вестей от Кертиса Синклера. Погода стояла пасмурная, по утрам был туман. Под вечер дымчатые солнечные лучи золотили стволы сосен. На полях и в садах шел сбор урожая. Предоставленные самим себе дети передвигались по усадьбе, как молодые бродяги, уходили в лес на пикники, катались на лошадях и, если повезет, ходили со взрослыми купаться на озеро. Красивое побережье, обрамленное деревьями, тянулось далеко, до самой Ниагары. Жизнь в «Джалне» была полна ожидания – все ждали предстоящих перемен, но не знали, каких именно. Женщины-служанки, Синди и Аннабелль, ничем не помогали своей хозяйке хоть как-то успокоиться. День и ночь они суетились над ней, готовили блюда южной кухни, стараясь вызвать аппетит, носили гоголь-моголь, смешанный с хересом. Они были в центре постоянных ссор в кухне, так как считали, что нет дела важнее, чем хорошее состояние хозяйки. Они то и дело задавали ей вопросы про мужа – она бы много отдала, чтобы знать на них ответы. Как скоро хозяин пошлет за ними? Как они будут добираться до родной страны? Скоро ли он пришлет деньги им на новую одежду для поездки? Ах как сильно они нуждались в новой обуви! Стремительно рос младенец Синди. Ему отдавали одежду, из которой выросли дети Уайтоков. Маленький Филипп решил, что с младенцем можно играть, как с игрушкой. Однажды, увидев, что тот присосался к набухшей груди Синди, он изо всех сил постарался оттеснить его, чтобы пососать самому. Рассмеявшись, Синди вытащила сосок из ротика малютки и, подняв Филиппа себе на колено, предложила молоко и ему. Золотистая головка заняла место черной и курчавой. Самый маленький уже так насытился, что не выразил ни малейшего протеста. Женщины залились громким смехом.

Аннабелль почти оправилась от своего страстного увлечения Тайтом Шерроу. После столкновения с Кертисом Синклером тот куда-то исчез. Предполагалось, что он уехал навестить родственников, живших в индейской резервации, но при этом говорили, что видели его в обществе шпионов янки. Достоверно известно, что Уилмот не знал его местонахождения и склонялся к мысли, что был бы не против, чтобы тот никогда больше не попадался ему на глаза, настолько отвратительными он считал попытки Тайта добиться Аннабелль. Сама девушка с раненым, но не разбитым сердцем нашла убежище в своей любви к Богу. Земная любовь теперь была для нее в преданности Джерри, в чьей компании она ощущала себя в полной безопасности, какой не чувствовала с Тайтом. В те дни она то плакала, то смеялась, эти состояния так часто сменялись одно другим, что иногда она рыдала во время смеха и смеялась, даже когда по щекам текли слезы.

Трое темнокожих вместе с малюткой прочно обосновались в подвале «Джалны», и частые ссоры привели к тому, что кухарка Уайтоков, получив месячное жалованье, просто исчезла без всякого предупреждения. Это была упрямая деревенская женщина, и Аделина на нее полагалась. Она и представить себе не могла, как будет сама управляться со своим сложным хозяйством. Жизнь и без этого чересчур сложна, жаловалась она Филиппу.

– Дом нам больше не принадлежит, – сказала она. – Куда ни посмотришь, кругом темнокожие. Они не приучены к чистоте. А что касается порядка, в жизни не встречала такой неопрятной женщины, как Люси Синклер. Разгуливает в своем розовом пеньюаре, волосы распущены, посмотришь на нее – растрепанная трагическая актриса.

– Она очень хорошенькая, – заметил Филипп.

Вряд ли можно было сказать что-либо менее подходящее. Глаза Аделины вспыхнули.

– Конечно, хорошенькая – она ведь и пальцем не пошевелит, чтобы сделать что-нибудь, лишь прихорашивается. Что же до меня, то я буквально сбилась с ног. Весь день ношусь вверх-вниз, слежу за порядком, пока все остальные его нарушают, – отпарировала она.

– Иди, сядь ко мне, – позвал Филипп.

Аделина бросила на него полный ярости взгляд.

– Что бы ни происходило в доме, тебе и дела нет, – бушевала она. – Кухарка пусть уходит. Кухню пусть занимают темнокожие. Дети пусть будут как маленькие дикари – тебе все равно, главное, чтобы на ферме и в конюшне все шло хорошо.

– Что мне, по-твоему, делать? – спросил он. – Дать мальчишкам попробовать бритвенного ремня?

– Гасси ничем не лучше. Сегодня она сообщила, что вырезает себе колтуны, даже не пытаясь их расчесать. Николас часами ошивается возле темнокожих. Я не верю ни одному слову Эрнеста. Даже малыш Филипп швыряет на пол пюре, если оно недостаточно сладкое.

Филипп пробурчал что-то, как подобает рассерженному отцу.

– Я со всеми разберусь, – сдавленно произнес он.

Оба замолчали, размышляя о том, что дом стал не тот, что раньше. Как бы им ни нравились Синклеры, невозможно было отрицать, что они сами ждут не дождутся, чтобы закончился этот продолжительный визит.

Филипп заговорил негромким голосом:

– Иногда меня посещают сомнения, что предприятие сторонников Конфедерации увенчается успехом. Ведь им противостоят мощные силы.

– Но они так хорошо все распланировали, – воскликнула Аделина. – У них обязательно получится.

Послышались легкие шаги: кто-то бежал по гравию.

– Папа, ты здесь? – позвал голос Николаса.

Филипп вышел навстречу сыну.

– Мистер Базби пришел, – тяжело дыша, сказал мальчик. – Хочет с тобой поговорить. Вести для миссис Синклер.

Тут появился Илайхью Базби. В доме он оказался впервые после приезда южан. Не делая попытки скрыть радость, он объявил:

– Ну что ж, офицер Уайток, – видимо, выдохся ваш друг-рабовладелец. Разгромлен, как Наполеон под Ватерлоо.

– О чем это вы? – переспросил Филипп.

Николас, чья самоуверенность возросла рядом с отцом, подражая его тону, сказал:

– Да, о чем это вы?

– Да о том, что не успел этот самый Синклер пересечь границу, как попал в руки к солдатам Союза. Кажется, его заковали в кандалы, и уверен, что повесят.

– Боже мой! – вскричал Филипп. – Ужас. Выдал какой-нибудь негодяй.

– Это опасный человек. – Лицо Илайхью Базби выражало удовлетворение. – И правильно сделали, что задержали. Я всегда говорил, что он здесь замышляет что-то нехорошее. Я всегда говорил, что вы и ваша жена, дав приют ему и его семье, навлекли на себя подозрения.

– Подозрения! – вскричал Филипп. – Какое дело Линкольну и его приспешникам, что делаем мы у себя в стране. Мы подданные Британии, и нам нечего их бояться.

– Ну что ж, – сказал Базби, – я просто решил сообщить вам, что случилось с вашим благородным джентльменом с Юга.

– Вы правы, – сказал Филипп. – Южане настоящие джентльмены.

– Они разбиты, – авторитетно заключил Базби. – Все их рассадники жестокости – их плантации – погублены. Их несчастные рабы свободны.

– Держу пари, – сказал Филипп, – что тем рабам гораздо лучше и они окружены не меньшей заботой, чем те люди, что батрачат на вашей ферме.

– Слава богу, – фыркнул Базби, – ни одна живая душа никогда не называет меня хозяином.

– Ясное дело, они дают вам имена похуже, – спокойно сказал Филипп.

Он проводил взглядом разгневанного Базби, который вскочил на коня и ускакал. Потом повернулся к сыну, но Николаса уже и след простыл – так ему хотелось передать новость о том, какое несчастье постигло Кертиса Синклера. Филиппу пришлось трижды его позвать, прежде чем он явился.

– Успел уже рассказать о случившемся? – допытывался отец.

Николас опустил голову.

– Говори: да или нет?

– Да, сэр.

– Ах ты, маленький мерзавец! Иди за мной в дом.

Николас повиновался, сердце его забилось очень быстро. Наказание было жестоким. Он не сдержался и вскрикнул от боли два-три раза, всполошив попугая Бони, который гнусавым голосом разразился громким потоком ругательств на хиндустани. Он свесил голову с насеста, захлопал разноцветными крыльями и от злости даже высунул свой темный язык. «Жулик! Жулик! Мошенник!» – крикнул он. И потом громко добавил три недавно выученных – неизвестно от кого – английских слова: «Ненавижу офицера Уайтока!»

Одновременно из подвальной кухни послышался еще более пронзительный крик, за которым последовали отчаянные вопли. Они принадлежали дуэту голосов Синди и Аннабелль.

С верхнего этажа чуть ли не слетела бледная, как смерть, Аделина. Филипп уже поджидал ее.

– Черт побери, что случилось? – почти прокричала она. Состояние у нее было полуобморочное. Филипп обнял ее за плечи, отвел в гостиную и прикрыл за собой дверь.

– Плохие новости, – сказал он.

– Из Ирландии? – спросила она, почему-то связывая неприятности с этой страной.

– Нет. Из Соединенных Штатов. Янки задержали Синклера. Базби приезжал позлорадствовать. Говорит, они его обязательно повесят.

– Боже милосердный! – вскрикнула Аделина. – Ах, бедняга! Так вот из-за чего крик стоит. Люси ничего говорить нельзя. Она умрет, если узнает.

– Я сейчас Николасу задал хорошую трепку, – сказал Филипп. – Он случайно услышал и, не теряя ни минуты, побежал рассказывать темнокожим.

– Вот маленький негодяй, пусть только на глаза мне попадется, я ему добавлю. – Как раз в это время она посмотрела в большое открытое окно: Николас с раскрасневшимся зареванным лицом шел мимо.

Филипп ее удержал.

– Ему достаточно. А ты лучше пойди к Люси. Скажи ей: Кертису повезло, что живой. Нельзя, чтобы она узнала о виселице. Вот, она уже сама спускается.

Взволнованный голос Люси Синклер перекрывал вопли из подвала.

– Офицер Уайток! Аделина! Случилось что-то ужасное. Ах, что мне теперь делать?

– Иди же, Аделина, – сказал Филипп. – Ты должна подойти к ней.

– Не могу… не могу! Лучше ты подойди.

Вместо ответа он взял ее за плечи и легонько подтолкнул в прихожую. У подножия лестницы женщины встретились. Аделина раскрыла объятия и прижала Люси к груди.

– Бедная моя овечка, бедный моя птенчик! Ох, эти подлые янки! Скоро они уже вторгнутся и в эту страну, всех женщин уведут, а мужчин предадут мечу!

При этих словах Люси Синклер свалилась без сознания на руки Аделине, которая практически доволокла ее до библиотеки и там уложила на кушетку. Тут же из подвала примчались и Синди с Аннабелль, за ними Джерри. Все трое бросились в ноги Филиппу и хором завопили:

– Спасите нашего хозяина, офицер Уайток! Они же его повесят, как пить дать, повесят.

Филипп решил взять ситуацию под контроль.

– Если у вас есть хоть крупица уважения к хозяйке, – сказал он темнокожим, – прекратите выть. – Принеси бренди для миссис Синклер, – обратился он к Аделине, – а я пошлю за врачом. – Его властный тон немного успокоил присутствующих. От глотка бренди Люси Синклер пришла в себя. Аделина поднесла к ее носу флакончик нашатырного спирта, повторяя, как ребенку: «Ну вот, ну вот».

Но с сознанием пришла истерика. Ничто не могло остановить темнокожих, и их голоса вторили голосу хозяйки. Это совершенно сбило Филиппа с толка. В ожидании врача он прохаживался взад-вперед перед домом. Когда доктор Рамзи пришел, он дал Люси Синклер снотворное, и она впала в глубокое забытье.

Врач и Филипп оказались с глазу на глаз.

– Доктор Рамзи, история тут трагическая. Я очень опасаюсь, что янки казнят нашего друга Синклера, конфискуют его имение и оставят бедную жену без гроша, – сказал Филипп.

– Я считаю, лучшее, что вы могли бы сделать, – сказал врач, – это как можно скорее избавиться от нее вместе со слугами. Вся округа видит в «Джалне» центр организации сторонников Конфедерации. Янки окажутся победившей стороной. А мы с ними соседствуем. Со своей стороны скажу: я против рабства, и это вам известно.

– Я тоже, – сказал Филипп. – Однако надеюсь, что обладаю свободой выбирать себе друзей.

Мужчины находились на крыльце, сидели на одной из крепких дубовых скамеек. В дверном проеме возникла Аделина. Ее медно-рыжие волосы распустились и падали на плечи. На бледном лице блестели темные глаза. Доктору Рамзи удалось скрыть свой восторг с помощью притворно хмурого выражения.

– Что за вздор, миссис Уайток, – сказал он, – придавать лицу такое трагическое выражение из-за неприятностей этих людей. От этого не уйдешь. Как говаривал наш величайший поэт?

Тогда увидишь, что на свет

Для мук родился ты[13].

– Мой вам совет: отправьте южан домой, там о них позаботятся. Иначе пострадает ваше собственное здоровье.

– Вы слышали, как выли эти темнокожие? – спросил Филипп. – Сейчас почему-то молчат. Странное дело!

– Молчат, – невозмутимо заявила Аделина, – потому что я их напоила.

– Напоила! – воскликнул врач. – Но чем?

– Настойкой опия.

– Боже правый! – вскричал доктор Рамзи. – Где они?

– В комнатушке за прихожей. Растянулись прямо на полу.

Действительно, забывшись тяжелым сном, темнокожие громко храпели. Опускаясь на колени возле каждого из них, доктор Рамзи осмотрел всех по очереди: пощупал пульс, оттянул веко. Вздохнув с облегчением, он поднялся на ноги.

– Благодарите Бога, миссис Уайток, – сказал врач, – что не прикончили их сильной дозой. Где вы взяли настойку опия?

– В аптеке купила, когда у Пэтси О’Флинна зуб болел, – просто ответила она. – И зубная боль утихла, и эти бедняги тоже. – Она удовлетворенно посмотрела на распростертые фигуры.

Тишина в доме и вправду стояла невероятная, после предшествующих ей бурных переживаний. Доктор Рамзи пообещал еще раз зайти пару часов спустя. Филипп с Аделиной стояли на крыльце, глядя ему вслед.

– Нам повезло, что в этом глухом месте есть хороший врач.

– Было бы еще лучше, – возмутилась Аделина, – если бы врачи не напускали на себя этот высокомерный начальственный тон! Вот я, например, не считаю себя выше других: в то время, как он утихомирил лишь одну хрупкую женщину, я справилась с тремя шумными темнокожими и нисколько не зазналась.

– Надо будет скрыться к тому времени, когда они все проснутся.

Тут появился малыш Филипп, который топал по коридору. Филипп-старший сел и усадил сына на колено. Дал ему послушать, как тикали большие золотые часы, висевшие поверх цветной жилетки на тяжелой цепи.

– Тик-так, тик-так, – пролепетал малыш.

– Любимое чадо, – провозгласил Филипп. – В нем я вижу будущего хозяина «Джалны».

– Надеюсь, это произойдет через очень много лет. – Она взглянула на него с внезапной нежностью.

– Иди ко мне, посиди на другом колене, – предложил он.

Так она и сделала.

Пока в доме происходили все эти события, трое старших детей пропадали в лесу. Они очень сблизились между собой – возможно, из-за нехватки друзей своего возраста, – поэтому когда наказывали одного, остальные тоже считали, что впали в немилость. И делили это бремя поровну, хотя рубцы были только у одного.

Николас лежал на животе под низкими раскидистыми ветками великолепного бука. Эрнест, подражая настроению брата, растянулся во всю длину своего стройного тела. Августа сидела, сложив руки на коленях, погруженная в тревожные мысли о братьях.

– Как думаете, мы когда-нибудь еще будем счастливы? – сказал Эрнест.

– Сомневаюсь, – ответила Августа. – Возможно, мы будем не такие несчастные, но это не то же самое, что быть счастливыми.

– Я не мог не рассказать, что произошло с мистером Синклером, – сказал Николас. – Новость принес Илайхью Базби. Темнокожие все равно бы узнали. Я решил, что должен им рассказать.

– Думаю, что папа сам хотел им рассказать, – сказала Августа.

– Так или иначе, – продолжал Николас, – он был в сильной ярости. Хочешь, покажу рубцы?

– Нет. – Она отвернулась. – Пользы тебе от этого никакой, а меня начнет мутить.

– Меня не начнет, – сказал Эрнест. – Покажи-ка. Наверное, не хуже тех, что бывали у меня.

– У тебя не бывало ничего подобного. – Николас со стоном сменил положение на сидячее.

Эрнест тоже сел и придвинулся поближе к брату. Николас снял дорогую белую рубашку с жабо и оттянул вниз штаны с ягодиц.

– Уф! – воскликнул Эрнест. Он так поразился, так воодушевился увиденным, что дважды перекувырнулся. – Уф! – снова крикнул он.

– Ах, Гасси. – От волнения он почти не мог говорить. – Ты бы это видела! Ну правда, посмотри.

Августа исподтишка бросила быстрый взгляд и сказала:

– Если бы папа пришел сюда и увидел, что ты разделся почти догола, он задал бы тебе еще жару.

– Почему-то, – сказал Эрнест, – я сейчас чувствую себя не таким несчастным.

Августа посмотрела на него критическим взглядом.

– Довольно бессердечно с твоей стороны почувствовать себя не таким несчастным, увидев чужие рубцы.

– Но мне нравится их показывать, – возразил Николас.

– Тоже нехорошо. – сказала Августа. – Негоже хвастаться побоями, будто призами.

– В прошлом году на осенней ярмарке я получил приз за своего пони, – сквозь рубашку, которую он натягивал на себя, сказал Николас.

– А я, – гордо сказал Эрнест, – получил приз за то, что выпил порцию касторки.

– А что бы ты получил, если бы отказался ее пить? – спросила Августа.

Эрнест обиделся на этот вопрос, вскочил на ноги и отошел подальше. Вернулся он, жуя буковые желуди. Августа решительно отобрала их у него.

– Скверный мальчишка, – сказала она. – Эти желуди несъедобны, пока не ударят морозы.

– И даже тогда, – вставил Николас, – у него от них заболит живот, и он полночи будет плакать, не давая мне заснуть.

Эрнест повернулся к ним спиной.

– Я пошел домой, – сказал он. – Время ужинать.

Старшие дети следили, как его маленькая фигурка удалялась по тропинке, по сторонам которой росли тонкие березки. Он дважды обернулся, а во второй раз даже помахал рукой.

– Недолго он был несчастным, – заметил Николас.

– Проголодался, – пояснила Августа. – Это многое меняет.

– Полагаю, – сказал Николас, – что мистер Синклер больше не проголодается. По крайней мере, если знает, что его повесят.

– Жаль… жаль, что нет мистера Мадигана. – Голос Августы немного дрожал.

– Почему жаль?

– Ну, не знаю, просто он умеет подшучивать над серьезным. И становится легче. – Она подняла со лба тяжелые волосы и глубоко вздохнула. – Хорошо быть маленьким, как Эрнест, – добавила она. – Он может быть несчастным и немного погодя стать опять счастливым.

– Если бы ему задали трепку, как мне, – сказал Николас, – он бы ревел весь день.

– Просто он болезненный. – При этих словах она кротко сложила руки. – Мы должны об этом помнить.

– И все же он о себе высокого мнения, – сказал Николас, – и бывает жутко насмешливым. Например, когда ехидно говорит «черт возьми!».

– А вот это как раз следует прекратить. – Она осуждающе посмотрела вслед маленькой фигурке, постепенно исчезающей среди листвы.

Но не прошло и нескольких минут, как он припустил обратно.

– Я один боюсь идти, – выдохнул он. – Все время думаю про мистера Синклера. Как считаете, его уже подвесили?

– Правильно будет повесили, – заметила Августа.

– Я знаю, – согласился он. – Как думаете, его уже подвесили? – повторил Эрнест.

– Ты неисправим, – сдалась Августа, вставая и беря его за руку. – Я пойду с тобой. Что ты там ешь?

– Ягоды гаультерии. Там дальше густые заросли, как будто кусты ежевики.

Августа поскорее отняла у него ягоды.

– Застегни воротничок, – повернувшись к Николасу, сказала она. – Кто-то идет.

– Это Гай Лэси, – ответил Николас. – Он служит в Королевском флоте, а сейчас дома, в отпуске. Правда, он здорово выглядит в форме?

Стройный и симпатичный молодой офицер уже кричал им.

– Эй, вы! Помните меня?

Они хором промычали, что помнят. Дети немного смущались, а он вел себя сдержанно, как человек, умудренный жизненным опытом.

– А вы подросли! – воскликнул он. – Я бы вас ни за что не узнал.

Он положил ладонь Эрнесту на голову.

– Вот этот был тогда совершенной крохой.

– Нас теперь четверо, – сказал Николас. – Еще малыш… Филипп.

– Малыш, да?

– Ну, он уже ходит.

– Слышал, у вас гости из Каролины. Я бы не прочь с ними познакомиться. Мы в Королевском флоте явно симпатизируем Югу. Я вот слышал, что Франция хочет руку к этому приложить. Конечно, без помощи французов Вашингтону не удалось бы сделать то, что они сделали. Но все это, наверное, тарабарщина для вас, молодняка.

– Мы много чего слышали, – гордо заметил Николас.

– Вам повезло, – продолжал Гай Лэси, – живете в чудесном месте. – Он окинул взглядом подернутое дымкой голубое небо, плавно гнущиеся под тяжестью листвы лесные деревья и просветы между ветками, где, перекликаясь веселым чириканьем, порхали птицы, а шустрые рыжие белки и бурундуки бесстрашно и с любопытством смотрели на молодежь.

– Да, вам повезло, – продолжал Гай Лэси, – что живете здесь. У вас тут рай земной, и ты, Гасси, похожа на романтичную Еву. Ничего, что я назвал тебя Гасси, как раньше?

– Да, конечно, – пробормотала она, вспыхнув от смущения.

– Мы, мальчики, – подхватил Николас, – будем Каин и Авель. Я, Каин, сейчас убью вот этого парня. – Обхватив Эрнеста, он повалил его на землю, и они оба лежали там и смеялись.

– Гасси, – сказал Гай Лэси, – у тебя в волосах репей запутался. Вот здесь, видишь? Можно, я его вытащу? – С неустрашимостью матроса он взял длинную черную прядь и аккуратно вытащил колючку. – Какие шелковистые волосы! – воскликнул он и, улыбнувшись, посмотрел ей прямо в глаза.

Августа от смущения повернулась к братьям, которые уже поднялись на ноги, правда, заплаканное лицо Николаса все еще хранило следы наказания.

– Вы, молодняк, – обращаясь к мальчикам, сказал Гай Лэси, – идите в Королевский флот. Жизнь там что надо. – Чуть поклонившись Августе, он пошел прочь.

– Королевский флот, черт возьми, – сказал Эрнест.

Неторопливым шагом Августа следом за братьями двинулась к дому. Длинная прядь волос, из которой Гай Лэси вытащил репей, лежала у нее на плече. Она приподняла волосы и с удивлением посмотрела на них. Казалось, прядь уже ей не принадлежит. Гасси робко приложила ее к губам и поцеловала.

Все трое не торопясь вошли в притихший дом. Августа тотчас помчалась наверх – посмотреть, все ли в порядке с голубем. Она полюбила его с первой минуты, но сейчас по какой-то неизвестной ей причине она любила его еще больше.

Николас задержался в прихожей, покорно ожидая встречи с отцом. Эрнест заметил, что дверь в комнатушку за прихожей была закрыта. Это было необычно, и он тут же тихонько побежал выяснять, что и как, открыл дверь и заглянул внутрь. Синди, Аннабелль и Джерри неподвижно лежали на полу. Он захлопнул дверь и с визгом побежал назад.

– Темнокожие мертвы, – кричал он. – Все до одного! Умерли от горя!

На крики из своей комнаты вышла Аделина. Увидев мать, Эрнест стремглав бросился к ней в объятия. Она взяла его на руки, он прижался к ней и, продолжая кричать, обвил ее ногами, напитываясь материнским теплом.

XII. Вознаграждение

Следующие несколько дней после новости о поимке Кертиса Синклера федеральными силами в «Джалне» была напряженная обстановка. Никто из живущих в доме не оставался равнодушным. Впервые с тех пор, как дом был построен, Филипп боялся идти домой, проводя больше времени в полях и на конюшнях. Он посетил несколько осенних ярмарок, куда брал с собой Николаса и Эрнеста. Аделина радовалась тому, что они не мешались под ногами, потому что была раздражительна и понимала, что одному человеку не под силу одновременно управляться с хозяйством и успокаивать Люси Синклер. На самом деле Люси успокаиваться не желала, у нее случались частые истерики, по ночам снились страшные сны, в которых с жуткой ясностью ей виделась казнь собственного мужа. Темнокожим доставалось от доктора Рамзи за то, что, когда Люси теряла самообладание, они тоже срывались и громко вопили вместе с ней. Аделина часто наблюдала картину, когда трое слуг находились в комнате Люси, и все вчетвером рыдали в один голос. День и ночь темнокожие молились: «О, Лорд, спаси нашего хозяина!» Но даже во время молитвы они были убеждены, что он уже мертв. Они позабыли, что иногда он был суров, и превозносили его доброту, пока он не стал в их глазах святым мучеником.

Лишь на троих домочадцев трагичная судьба Синклера повлияла в меньшей степени. Первым был малютка – Синди дала ему имя Альберт, в честь принца-консорта, о котором впервые услышала в «Джалне». Ребенок удивительно быстро рос, проводя время то у материнской груди, то в первозданном глубоком сне. Вторым был самый молодой из Уайтоков с белокурой головой, изо всех сил старавшийся выйти из младенческого возраста. Он пытался бегать, падал и без слез снова вставал. Он начинал плакать, когда его брали на руки и несли, если хотел идти сам, или, что было еще хуже, когда его сажали на горшок. Он знал несколько слов и, похоже, считал, что их вполне хватит на всю жизнь, так что не прилагал никаких усилий, чтобы пополнить свой словарный запас.

Третьим домочадцем, который в некоторой степени был в стороне от унылых предположений относительно судьбы Кертиса Синклера, была Августа. В ту пору она жила будто во сне. Часто бывало, что она погружалась в себя, в свои мысли, но не смогла бы сказать, о чем думала. Одной из таких мыслей было воспоминание о встрече с Гаем Лэси. В нем для нее воплотилось все замечательные и волнующие качества молодого человека. Она бродила одна по лесу, смутно надеясь встретить его, но, однажды увидев, что он идет навстречу, спряталась среди ольхи, пока он не прошел мимо. Один раз, когда она вошла в гостиную, он разговаривал с Аделиной. Миссис Лэси послала его справиться о здоровье Люси Синклер. Мать Гая, повозмущавшись кокетством Люси, теперь прониклась к ней глубокой жалостью. Даже прислала Люси гостинцы в виде бланманже и банки виноградного желе. Увидев Гая Лэси, который все это принес, Августа, будто ослепленная странным видением, в панике выбежала из комнаты.

Позже Аделина сказала ей:

– Гасси, мне было стыдно перед Гаем Лэси за твою невоспитанность. Ну что ты ускакала, как трусливый заяц?

Гасси молчала.

– Почему ты это сделала? – настаивала Аделина.

– Я… я не знаю, – заикаясь, ответила Гасси.

– Вот когда мне было столько лет, сколько тебе, – сказала Аделина, – мальчишки за меня дрались.

– На дуэли? С пистолетами?

– Милосердный Боже, нет! Молотили кулаками и дергали друг друга за волосы.

Гасси, удивленно посмотрев на мать, пошла вон из комнаты. У выхода оглянувшись, она сказала:

– Мне бы не понравилось.

– Не знаю, откуда у нас взялась такая дочь, – позже заметила Аделина в разговоре с Филиппом.

– Как раз она и будет нам отрадой в старости, – благодушно ответил Филипп.

– Пусть она тебе будет отрадой в старости, а я не собираюсь прожить дольше, чем продлится расцвет моей жизни.

– Как раз рыжие, как известно, живут долго, – сказал он.

– Слава богу, никто из детей не унаследовал мой цвет волос, – бросив взгляд на свое отражение в зеркале, заметила Аделина.

– В кои-то веки я с тобой согласен, – сказал Филипп.

– Презренный англичанин! – воскликнула она. – Почему ты выбрал меня?

– Мне казалось, что это ты меня выбрала.

Перепалка могла бы закончиться ссорой, если бы они не увидели, что по коридору неслышно приближается Тайт Шерроу.

– Неужели нельзя было постучать? – удивился Филипп. – Обязательно укажу ему на это.

– Возможно, он услышал новость о Кертисе Синклере. – Аделина поспешила первой выйти навстречу полукровке.

– Простите за вторжение, – сказал он, – но на кухне мне сказали, что мадам Синклер можно найти здесь. – Он говорил с достоинством индейца, не забывая о французской, по его понятию, учтивости.

– Зачем ты хочешь с ней говорить? – требовательно спросила Аделина.

– Есть новости, – значительно произнес он.

– Ее муж мертв? – Аделина понизила голос, в нем слышался испуг.

– Возможно, – сказал Тайт, – но я так не думаю. У меня его письмо, написанное собственной рукой. Передали секретные агенты, с которыми я связан.

– Я не верю в твоем рассказе ни одному слову, – сказал Филипп. – Давай письмо.

Тайт отрицательно покачал головой.

– Нет, босс. Я поклялся честью своих предков, что не отдам письмо никому, кроме мадам Синклер, но могу вам его показать. – Отойдя на шаг, он достал из нагрудного кармана конверт и осторожно показал его Уайтоку.

– Почерк Синклера, – воскликнул Филипп. – Клянусь, что это так!

Тайт убрал письмо в карман.

– Видите, босс, я говорю правду и ничего, кроме правды, – сказал он.

– Я поддерживаю тесные связи с правительством Верхней Канады, – со значением сказал Филипп. – Читаю все газеты, какие только можно достать, но не встретил ни одного упоминания о мистере Синклере.

– Наверное, джентльмен не такой важный, как мы думаем, босс. – При этих словах на лице Тайта мелькнуло что-то похожее на ухмылку.

По лестнице в это время спускалась необычная процессия. Возглавляла ее Люси Синклер в черном кашемировом платье со шлейфом, казавшемся слишком теплым для мягкой осенней погоды. Правда, в те дни она постоянно мерзла, и Синди, шедшая следом, несла огромный шотландский плед с длинной бахромой. За Синди шла Аннабелль, неся в руках глиняную бутыль с горячей водой. Замыкал шествие Джерри с подносом, где стоял кофейник с кофе, графинчик бренди и фигурный флакончик с нашатырным спиртом. Кроме того, на подносе стояло серебряное блюдо.

Глядя снизу вверх, Уайтоки с опасением следили за спускающимися. Тайт не сводил глаз с Белль. Джерри закатил свои влажные черные глаза от ненависти к полукровке.

– Ах, дорогие офицер Уайток и Аделина, – слабым голосом начала Люси Синклер, – мне так неудобно вносить столько сумятицы в жизнь вашего дома, но… я так больна… и так убита горем.

Филипп подал ей руку, чтобы помочь одолеть последние ступеньки. Но Тайт смело вышел вперед и показал ей конверт.

– Его рука! Его собственная рука! – выдохнула она, почти теряя сознание.

Выхватив письмо у полукровки, она прижала его к груди.

– Я не смогу читать его, офицер Уайток. Не осмеливаюсь. Пожалуйста, скажите, что там написано, – повернувшись к Филиппу, попросила она и вложила письмо ему в руку. Пока он разрывал конверт, она для опоры прислонилась к резной стойке перил. В письме было всего несколько строчек.

Меня захватили вместе с Валландигэмом[14]. Думаю, что Линкольн через огневые рубежи Северной армии собирается отправить нас в Ричмонд. За меня не волнуйтесь. Я вернусь. Привет всем.

Всегда твой, Кертис.

Проявив необычайную стойкость, Люси Синклер взяла себя в руки и с помощью Филиппа осилила последние ступеньки. Темнокожие следовали за ней, и все вошли в гостиную.

– У вас, должно быть, от сердца отлегло, миссис Синклер, – сказал Филипп.

Прижимая письмо к груди, она сказала ровным голосом:

– Да, это так! Но когда я думаю, что муж находится во власти Линкольна – этого чудовища, этого придурка, – я умираю от злости.

– Постарайтесь не давать себе сосредоточиться на этих мыслях. – Низкий голос Филиппа действовал на нее успокаивающе. – Думайте лишь о том, что он жив.

Она подняла на него свои огромные голубые глаза.

– Увижу ли его еще?

– Конечно увидите, – с жаром сказал он, хотя был в этом совсем не уверен, и легонько потрепал ее по плечу.

Трое слуг не отходили от Люси Синклер ни на шаг и стояли рядом, будто статуи из эбенового дерева. Хотя и было слышно, как они дышат, в остальном они едва ли были похожи на живых, настолько мощной была их способность преуменьшать свою человеческую ценность. В окно было видно, как темная фигура Титуса Шерроу двигалась среди деревьев, подобно гибкому лесному зверю. Каждый порыв ветра сдувал на землю целый дождь пестрых листьев, но на кронах деревьев это почти не отражалось, настолько они были густыми.

Аделина, расплакавшись от радости хорошим новостям и обняв Люси Синклер, поспешила в подвальную кухню распорядиться, чтобы всем подали свежего чая. Трижды дергала она за шнурок колокольчика в гостиной, но ответа не было. Домашнее хозяйство было разлажено. Чайник, который постоянно кипятили, сейчас выпускал вверх плотные кольца пара, а крышка под давлением подпрыгивала. Аделина положила шесть полных чайных ложек индийского чая в серебряный заварной чайник с пухлой серебряной птицей на крышке и отправилась в чулан за молоком. Два больших ковша, полных молока джерсейских коров, стояли на полке и ждали, чтобы с них сняли сливки. Она опустила кружку в один из них и наполнила кувшин. Молоко выглядело так соблазнительно, что она сделала глоток, украсив свою подвижную верхнюю губу белесыми усиками. Сама она этого не заметила и, вполне довольная собой, потащила поднос наверх, в гостиную.

Филипп посмотрел неодобрительно.

– Оближи губы, – сказал он. – Сразу видно, ты пила прямо из кувшина.

– Кувшина я не касалась, – отрицала она с видом большого упрямого ребенка.

Вид Аделины немного ослабил нервное напряжение Люси Синклер. Она рассмеялась – впервые после отъезда своего мужа. Увидев, как осветилось ее утомленное лицо, услышав ее смех, трое рабов преобразились. Они тоже принялись радостно смеяться. Джерри хлопал себя по ляжкам и приговаривал:

– Хозяин живой! Хозяин в безопасности на Юге!

Женщины, Синди и Белль, тоже ликовали.

На улице темная фигура Тайта Шерроу едва заметно двигалась среди деревьев. Он увидел, что Филипп вышел из дома и что трое темнокожих мирно беседуют в огороде, потом услышал, как Аделина немного фальшиво поет у себя в спальне: «Мне снилось, я в мраморных залах жила…»[15] И только тогда решился вернуться к Люси Синклер.

Она лежала с закрытыми глазами на диване, занавески были задернуты от желтого сентябрьского солнца, а он стоял и смотрел на нее сверху вниз. Он вошел так тихо, что она ничего не услышала. И ей было невдомек, какие мысли пробудила у него эта картина – мысли, на которые туманно намекают рассказанные ему старинные сказки о беспомощных белых женщинах, плененных его индейскими предками.

Теперь же он напустил на себя свои лучшие французские манеры, будто закутался в плащ.

– Мадам, – начал он.

Она резко открыла голубые глаза.

– Мадам, – повторил он.

– Кто вы? – Она произнесла это так, будто в следующую секунду громко позовет на помощь.

– Я тот, кто принес вам хорошую весть, – мягко сказал он.

– Да, я помню. – Она села и посмотрела ему в глаза с безысходной искренностью. – Как к вам попало письмо? Я могу встретиться с передавшим его человеком?

– Мадам, оно попало ко мне с помощью многих. Я рисковал жизнью. Все это было ради вас, ведь мое сердце переполняет сочувствие к вам. Я всего лишь бедный студент, подрабатываю, чтобы платить за учебу в университете, но во мне течет благородная кровь, кровь французских и индейских предков. Есть такое выражение: «положение обязывает». Я стараюсь никогда об этом не забывать.

– Вы влюбили в себя мою маленькую Аннабелль. Это сделало ее несчастной, – с осуждением сказала Люси Синклер.

– Аннабелль научила меня любить Бога, – ответил он. – А меня она любила так, как пастух любит бедную заблудшую овечку, которой помогает вернуться в отару. Я очень беден.

– Что вы от меня хотите? – вдруг обретя решительность, спросила Люси Синклер.

– Я подумал, – мягко сказал Тайт, – что вы могли бы предложить мне вознаграждение. Сумму – не очень маленькую, – которая помогла бы мне доучиться в университете.

С получением письма в Люси Синклер будто бы влилась какая-то новая бодрость. Она поднялась с дивана.

– Где Джерри? Он знает, где лежат деньги.

Обычно непроницаемое лицо Тайта сейчас заметно омрачилось.

– Лучше за Джерри не посылать, – сказал он еще мягче. – Не беспокойтесь, мадам, я обойдусь и без вознаграждения. Мне достаточно того, что у вас стало легче на сердце.

– Вы обязательно получите вознаграждение, – запальчиво сказала она. – Я сама принесу. Ждите здесь.

В доме было тихо. Дети вместе с матерью поехали на фаэтоне отвезти тыквы, початки кукурузы, гроздья синего винограда, белые и бледно-голубые астры в церковь к празднику урожая. Голубь Августы, решив, что приближается весна, неустанно ворковал, издавая булькающие звуки. Это любовное воркование будоражило воображение попугая Бони, который раздулся, став в два раза больше обычного, без конца вертелся вокруг насеста и, сходя с ума от вожделения, закатывал глаза. Входная дверь была открыта. Пестрые осенние листья, ветром занесенные в дом, лежали на ковре.

Новая надежда придала Люси Синклер сил. Она поднималась по ступенькам с меньшими усилиями, чем все предыдущие недели. У себя в спальне она нашла оставленный мужем кошелек с банкнотами на расходы, связанные с путешествием домой. Она несколько раз пересчитывала эти деньги, но новый результат никогда не совпадал с предыдущим. Она посмотрела в зеркало. Там отражалось лицо, которое уже нельзя было назвать болезненным и утомленным тревогой – оно озарилось новой надеждой. Она поспешно спустилась. Тайт Шерроу ждал в гостиной: стоял очень прямо и смотрел отстраненным, но внимательным взглядом.

– Мадам, – чуть поклонившись, сказал он.

Руки у нее дрожали, и она не могла как следует пересчитать банкноты. Одна упала на пол. Тайт поднял ее и посмотрел с сомнением.

– Это деньги Конфедерации, – сказал он.

– Они вполне надежны, – ответила она. – Какая сумма пришлась бы вам по душе? Конечно, даже если я отдала бы вам все что есть, то не смогла бы отплатить вам за то облегчение, что вы мне дали.

– Я бы не хотел брать больше, чем вы можете дать, мадам. – Он не сводил жадных глаз с кошелька, на котором золотым тиснением были выбиты инициалы «CS».

Она вложила банкноты ему в руку.

– Считайте, я не могу.

Его проворные алчные пальцы быстро пробежали по банкнотам.

– Здесь, кажется, больше шестисот долларов.

– Возьмите двести – жаль, не могу дать вам больше.

Он вернул ей несколько похудевший кошелек. Поклонившись ниже обычного и опустив бегающие глаза, он сказал:

– Mille remerciments[16], мадам. – С ней он определенно был французом.

– Если у вас появятся еще новости о мистере Синклере, – сказала она, – я буду вам чрезвычайно признательна. – Она чуть улыбнулась и вдруг сделалась миленькой, приобретя какую-то девичью привлекательность.

Скорее выскальзывая, чем выходя из дома, Тайт Шерроу наткнулся на Джерри, или темнокожий нарочно вышел ему навстречу. Тайт старался избегать его с достоинством. Вступать в ссору с этим плотным темнокожим у Тайта не было никакого желания. Не то чтобы Тайт был труслив, но предпочитал разрешать споры и договариваться с соперниками мирным путем.

Джерри невероятно быстрым движением вытащил нож.

– Погляди-ка, – прорычал он низким голосом. – Я воткну его прямо в твои кишки, если близко подойдешь к моей девчонке Белль.

– Черномазый! – сказал Тайт.

– Поосторожнее, если не хочешь, чтобы я вспорол тебе брюхо, – заорал Джерри, забыв о том, где находится.

Вдруг рядом, как из-под земли, вырос Филипп Уайток, который встал всей своей рослой фигурой между ними. Подобно тому, как с восходом солнца тают ночные тени, они расступились.

– Прекратите это, – сказал он, – или я стукну вас друг о дружку лбами. И без ваших драк неприятностей достаточно.

– Босс, – сказал Титус Шерроу, – я человек миролюбивый и не лезу в драку со своей собственной расой. Я выше того, чтобы вступать в схватку с темнокожим.

– Никакой схватки не будет, – прорычал Джерри. – Тебе придет конец. Бог на моей стороне.

– Бог о тебе не очень-то хорошо думает, – сказал Тайт. – Если бы хорошо думал, ты бы не был рабом.

– Иди, Тайт. Дай сюда нож, Джерри.

Джерри с угрюмым видом отдал нож. Филипп с отвращением потрогал лезвие.

– Опасное оружие, – сказал он. – В этой стране мы ножи не используем. Хочешь драться – пожалуйста, но кулаками.

Филипп наблюдал, как уходили молодые люди: Джерри семенил, Тайт плыл; Джерри с лицом будто из черного дерева, Тайт смуглый, как сумерки; Джерри неуклюжий, Тайт грациозный. Филипп привык к индейцам Востока и считал, что это помогло ему составить мнение о Тайте. Ловкий парень. В темнокожих, он считал, понимать было нечего. Животные. Наверное, на плантации от них польза есть, но чтобы эдакий зверь болтался под ногами в доме у англичанина, вот уж нет.

Он стоял и смотрел, как две рыжие белки носились среди раскидистых ветвей старого дуба с коротким толстым стволом. Высокое было дерево, и листьев на нем уродилось несметное число, причем они до сих пор были зелеными и блестящими. Белки запасали на зиму желуди, но то и дело отвлекались, чтобы погоняться друг за дружкой.

– Пустоголовые сорванцы, – вслух сказал Филипп.

Он не заметил, как рядом с ним оказался Илайхью Базби.

– Красивый старый дуб, – заметил тот.

– Да. Стоит здесь лет сто, наверное. Люблю его очень. Ветви растут низко, и молодняку легко на него забираться.

– Гасси-то уж точно по деревьям не лазает.

– Конечно, лазает. Почему нет?

– Ну, мне вы всегда казались приличным британским отцом, который будет требовать от дочерей вести себя, как подобает леди.

– Вы серьезно?

Воцарилась тишина, которая, казалось, вполне устраивала Филиппа. Однако Илайхью Базби явился не просто так.

– Я хотел сказать, – переходя к делу, заговорил он, – что прошу прощения за свою резкость по отношению к этим вашим южанам. Могло показаться, что моя неприязнь распространяется и на вас. Просто меня глубоко задела тема рабства, и я тяжело переживал то, как с моей бедной дочерью обошелся этот ваш подлый учитель.

– Так вы пересмотрели свое мнение? – спросил Филипп.

– Ни в коем случае. Но с вами, ребята, я был всегда в хороших отношениях. Жена, похоже, винит меня в том, что они изменились. Знаю, что резко говорил о Юге. Я всей душой сочувствую янки.

– Вы всегда гордитесь тем, – сказал Филипп, – что ваши предки были лоялистами Объединенной империи и перебрались в Канаду после революции. Если вы так уважаете янки, то, вероятно, сожалеете, что предки уехали из Штатов.

Илайхью Базби вспыхнул. Он с трудом сохранял спокойствие.

– Я бы не смог жить в той стране, – сказал он, – даже если бы мне вернули все ценное имущество, оставшееся там от моей семьи.

Филипп посмотрел на него вежливым, но непроницаемым взглядом.

– Я принял близко к сердцу, – сказал Илайхью Базби, – что эти рабовладельцы сделали «Джалну» центром своей организации. Я был рад услышать, что этого человека, Синклера, захватили, не дав ему привести в действие свои злополучные планы. И был бы рад услышать, что Линкольн его повесил.

– Не понимаю, зачем вы рассказываете мне то, что я уже знаю, – сказал Филипп.

– Потому что хочу, чтобы вы поняли: мне жаль ту бедную женщину. Говорят, у нее добрая душа. Оказалась здесь в жутком положении, беспомощная, и с этими своими несчастными рабами. Знаете, я не сплю ночами, волнуясь за нее и сожалея о своих словах.

– Боже милостивый! – воскликнул Филипп.

Илайхью Базби продолжал:

– Я хочу что-нибудь сделать, чтобы показать, что отношусь к ней по-доброму. И сегодня утром мне выпал такой шанс. Письмо ее мужа перехватили и принесли мне.

– Хорошо сработано, – сказал Филипп.

– Я подумал, что письмо прощальное и что он написал его, когда был приговорен к повешению, но когда я обнаружил в нем добрую весть, то подумал, что сам принесу его сюда.

Ясные голубые глаза Филиппа смотрели на Илайхью Базби без всякого выражения.

Размеренный голос продолжал:

– Однако, когда я здесь оказался, как-то застеснялся зайти в дом. Миссис Уайток уже давно меня избегает.

– Не замечал.

– Ваша беда в том, – продолжал Илайхью Базби, – что вас по-настоящему не интересуют дела этой молодой страны. Такой человек, как вы, мог бы стать реальной силой, направленной на доброе дело, но вы сосредоточены на своих личных делах. Вас больше интересуют джерсейские коровы, чем судьба тех бедных беспомощных рабов.

– Их судьба не мое дело.

– А Линкольна вы считаете великим человеком или нет?

– Никогда не пытался это осмыслить.

– Вы вообще когда-нибудь думаете, офицер Уайток?

– Нет, если это необязательно. Полагаюсь на свою жену.

– Ничего нет проще с вами поссориться, сэр. Но я сюда пришел не для ссоры. Я пришел доставить письмо миссис Синклер. По пути мне встретился Титус Шерроу, и письмо я передал ему вместе с указаниями вручить леди лично в руки. Теперь же я хочу знать, выполнил ли он мое поручение.

– Да, безусловно.

– Хорошо. За доставку я дал ему нью-йоркский шиллинг. Считаю, что заплатил хорошо, так что не позволяйте ему вытянуть из вас еще.

– Нет, конечно, – сказал Филипп.

– Надеюсь, миссис Синклер вне себя от радости.

– Да, так и есть – и рабы тоже вне себя.

– Может быть, вы скажете ей, что письмо она получила с моей помощью?

– Обязательно, – кратко ответил Филипп.

Они распрощались. Тем временем полукровка по влажной извилистой, поросшей травой тропинке вернулся в дом Уилмота.

– Надеюсь, вы так же рады видеть меня, босс, как я рад вернуться, – заметил Тайт, пребывавший в хорошем настроении.

– Разумеется, я рад, – сказал Уилмот, – ведь ты все здесь оставил в адском беспорядке. Все не на своем месте, немытые кастрюли и сковородки, нет хвороста для растопки. Где тебя носило?

– Навещал бабушку, босс. Должен был вернуться раньше, но застал ее очень больной, и никого, кто мог бы за ней ухаживать. А по пути обратно мне встретился мистер Базби, который поведал, что у него для мадам Синклер письмо, в котором говорится, что ее муж жив. Мистер Базби не решался сам отнести письмо…

– Почему? – перебил Уилмот.

– Не знаю, босс, но он чего-то опасался. Дал мне нью-йоркский шиллинг, чтобы письмо доставил я. – Тайт вытащил монету из кармана и стал задумчиво ее рассматривать. – Не так уж много, но хватит на хорошую тетрадь для записи лекций, которые скоро начнутся. Лучше оставлю монету здесь, на полочке для часов, чтобы не потерялась. И приготовлю вам ланч. Боюсь, вы слишком мало едите, когда меня нет.

– Ни разу не поел по-человечески. – Голос Уилмота задрожал от жалости к себе.

Вскоре из кухни послышалось дребезжание моющейся посуды, а потом потянуло ароматами жареных сосисок и кофе. Тайт застелил стол чистой скатертью и накрыл на двоих. Уилмот, подвижное лицо которого было раздосадованным и голодным, придвинул себе стул.

– Ты очень много наготовил, – сказал он, поглядывая на шесть сосисок и гору жареной картошки.

– Свиные сосиски – другие не такие хорошие, – сказал Тайт, – и молодая картошка. Давайте, положу вам спелых помидоров, которые я подобрал по пути на грядке в «Джалне». И налью вам кофе. Сливки густые, как пудинг, босс.

К Уилмоту вернулось хорошее самочувствие. Конечно, Тайт его баловал, а он, несмотря на подозрения, терпел Тайта.

– У меня жизнь очень интересная, босс, – сказал Тайт. – Каждый день происходит что-то занятное. Скучно не бывает. И всегда я нахожу чем заняться. Сразу после ланча пойду ощипывать жирного гуся – того, что висит в кухне.

Некоторое время спустя он вернулся и поднес гуся прямо к носу Уилмота.

– Вы не считаете, босс, что у этого гуся резкий запах? – поинтересовался он.

– Убери от меня этот ужас! – понюхав, заорал Уилмот.

Тайт вдохнул запах туши, чуть ли не смакуя его.

– Да, запах довольно резкий, – заключил он.

– Унеси его отсюда и закопай, – приказал Уилмот.

Но когда чуть позже он зашел в кухню, Тайт сидел на низком стульчике и ощипывал гуся.

– Было бы жалко, босс, – пояснил он, – выбрасывать эти замечательные перья. А что касается вони, к ней на удивление быстро привыкаешь.

– По-моему – нет, – сказал Уилмот и хлопнул дверью.

Совсем скоро оба мирно сидели в плоскодонке – привязанная к маленькому причалу, она всегда была наготове. Тайт неторопливо греб, а Уилмот сидел в кормовой части, откинувшись на старую выцветшую подушку. Он рыбачил, используя кусочки гуся в качестве наживки. Поверхность воды на реке была гладкая, как стекло. Рябь от лодки колыхала разноцветные листья растущих прямо из воды ив. Пение неведомых птиц пронзало тишину, но самих певунов видно не было. Они сгрудились среди угасающей листвы, предвосхищая свой опасный перелет на юг. Однако голубые сойки и еще какие-то птицы, которые оставались здесь, расправили крылья и беззаботно носились над рекой, отражаясь, как в зеркале, в воде, которой совсем скоро суждено превратиться в лед.

– Я все еще размышляю о том, – сказал Тайт, – какую интересную жизнь я веду, босс. Со мной каждый день происходит что-то неожиданное. И хотя иногда бывают проблемы, они всегда как-нибудь решаются. Вы так не считаете, босс?

– Я не прошу лучшей жизни, – отозвался Уилмот.

XIII. Отъезд

Стой самой минуты, как Люси Синклер получила письмо от Кертиса, она буквально вся сгорала от нетерпения. Она не могла ни на чем сосредоточиться, даже на том, чтобы по-настоящему подготовиться к поездке на юг, которую считала неминуемой. Она приказывала Синди и Белль достать все ее платья, нижние юбки с воланами, обшитые кружевами рубашки и ночные сорочки, чтобы сложить их для поездки, но когда она созерцала этот арсенал нарядов, то впадала в полную растерянность и приказывала служанкам все убрать с глаз долой. Она не переставая волновалась о деньгах и то и дело пересчитывала то, что от них осталось, совершенно упуская из виду сумму, которую отдала Тайту Шерроу. Она плохо спала и просыпалась в слезах от кошмаров, в которых муж являлся ей с петлей на шее. Синди теперь спала на матрасе в комнате Люси прямо на полу. Когда ее будили звуки хозяйской тоски, она тоже начинала причитать. В соседней комнате от этого пробуждалась Белль, и в результате от громких голосов и шумных рыданий рабов просыпались дети. Аделину и Филиппа, спавших в своей комнате на первом этаже, шум не тревожил, а вот Неро, почивавший на коврике у их двери, важно поднимался по лестнице и смотрел на гостей с мрачным неодобрением. Потом он издавал недовольный горловой рык и возвращался вниз.

Жизнь троих старших детей из-за неупорядоченности в доме приобрела неожиданные краски. За детьми почти не смотрели, и они делали что хотели, следуя своим беспорядочным желаниям. Одевались во что хотели, ели когда хотели и что хотели. Они (то есть Августа и Николас) придумали игру – что-то вроде игры с продолжением, – в которой изображали путешественников, первооткрывателей новых земель и иногда пиратов эпохи королевы Елизаветы. Николас был то сэром Фрэнсисом Дрейком[17], то сэром Уолтером Рэли[18], в то время как Августа хранила верность роли сэра Ричарда Гренвилла[19]. Для Эрнеста не нашлось особого персонажа, поэтому он изображал всех цветных представителей новых открытых земель, а иногда даже испанцев Непобедимой армады[20]. Он целиком посвящал себя всем этим ролям, исполняя воинственные танцы, обменивая свои земли на пару бусинок или принимая христианство – с большим энтузиазмом брался за все, что от него требовалось.

Как раз сейчас испанцы захватили сэра Ричарда Гренвилла. Он, в лице Августы, стоял на палубе их флагманского судна.

Николас декламировал в своей лучшей манере:

Вот сэра Ричарда пленили наконец!

И с вежливым изяществом в глаза

Враг хвалит, не скупясь на словеса[21].

– Ты же испанцы. Давай пой ему хвалу, – обращаясь к Эрнесту своим обычным голосом, продолжал он.

– Ты достигнул высоких результатов, муша[22], – поспешно, но с подобающей высокопарностью произнес Эрнест.

– Вы только послушайте, – обратился Николас к воображаемой публике. – «Ты достигнул»! Сановный испанец не мог так говорить.

– Он бы говорил на ломаном языке, разве нет? – защищался Эрнест.

– «Ты достигнул» – не ломаный язык, а просто плохое знание грамматики. Кроме того, ни один испанец не скажет «муша». Ведь это по-французски. А испанец скажет «сеньор».

– Сеньор, черт возьми, – сердито сказал Эрнест. Он считал, что слишком уж часто подвергается критике.

Пока длились эти препирательства, сэр Ричард благородно и отстраненно стоял на палубе испанского галеона.

Теперь Эрнест выправился и говорил четко, ибо знал, что, если не удовлетворит требованиям роли, ее могут у него отобрать:

– Ты достиг высоких результатов, благородный сеньор.

И сэр Ричард наконец смог продолжать:

Служил я королеве и стране,

как рыцарь верный, честный, и поныне

Я, долг свой исполняя на войне,

Сражался, как положено мужчине.

Без сожаленья смерть встречая,

Я, Ричард Гренвилл, умираю[23].

С этими словами Августа растянулась на полу во весь рост. Ее длинные черные волосы расстелились по аксминстерскому ковру. Эрнест озабоченно посмотрел на ее распростертую фигуру.

– Она мертва, – объявил он.

– Глупый ты маленький простофиля. – Николас взглянул на братишку с пренебрежением. – Она просто изображает сэра Ричарда, как и полагается. Теперь тебе надо опустить тело: «и с почестью ушел в пучину».

Эрнест решительно ухватился за Августу.

– А пучина где? – потрясенно спросил он.

– Где кончается ковер. Раз, два – взяли, братва!

Августа лежала, скрестив на груди руки. Как бы Эрнест ни старался, он не мог опустить ее в море. От усилий он раскраснелся. Губы дрожали. Наконец он не выдержал и в гневе закричал:

– Я не могу! Не могу… и черта с два смогу, и стараться нечего!

Из пучины поднялась Августа. Она твердо взяла его за руку и увела в свою комнату.

– Отшлепай его там хорошенько! – вслед им крикнул Николас.

Оказавшись вместе с Эрнестом в комнате, Августа прикрыла дверь.

– Почему ты упорно продолжаешь говорить плохие слова? – спросила она.

– Не знаю.

– Потому что плохие слова тебе нравятся?

– Нет.

– От кого ты услышал «черта с два»?

– От мамы.

Августа задумалась:

– Иногда взрослые женщины, когда взволнованы, говорят неприличные слова. Но это не значит, что их может произносить маленький мальчик.

– Когда я их произносил, я не был маленьким мальчиком. Я был испанцем.

– Однако, согласись, – сохраняя строгость в лице, настаивала Гасси, – у тебя есть пристрастие к плохим словам.

– Мистер Мадиган говорил, что лучше все отрицать.

– Эрнест.

– Да, Гасси.

– Ты считаешь, что человеческие качества мистера Мадигана лучше, чем у нашего настоятеля, мистера Пинка?

– Когда мистер Мадиган говорит, слушать интереснее.

– Разговоры не то же самое, что поучение. Проповедь – не разговоры. К ней полагается прислушиваться со всей серьезностью.

Прибежавший Николас колотил в дверь.

– Дождя уже нет! Я – гулять. Вы идете? – крикнул он и потопал вниз по ступенькам.

– Эрнест, – сказала Гасси, – даешь ли ты твердое обещание не произносить плохих слов?

– Даю, – с жаром сказал он.

Она бросилась вниз вслед за Николасом. Прежде чем ринуться за ней, Эрнест зашел в комнату, где раньше жил Люциус Мадиган. Мальчик выдвинул самый маленький ящик во всем комоде и заглянул внутрь – там лежала стопка полотняных носовых платков. На уголке каждого из них была вышита буква М. Ему запретили их трогать, но теперь он решил взять один платок, потому что из носа немного текло, как это иногда с ним случалось. Он внимательно изучил инициал на уголке. Если перевернуть вверх ногами, M превращалась в W, первую букву его собственной фамилии. Он зашел в комнату сестры и обильно смочил платочек духами из флакона, который миссис Лэси подарила Августе на день рождения. С улицы его звал Николас. Он неслышно сбежал по лестнице. По коридору ковылял малыш Филипп, таща за собой игрушечную лошадку на колесах. Он тут же притопал к Эрнесту.

– Я хочу тоже, – попросил он.

– Нет. Ты еще мал. Я иду гулять.

– Я тоже гулять. Я большой.

– Большой, черт возьми! – сказал Эрнест.

Но малыш не отставал и все цеплялся за Эрнеста.

– Взять Филиппа тоже, – просился он, хватаясь за брата на удивление сильными розовыми ручками.

– Черта с два!

Осознав, какие слова он произнес, Эрнест зажал ладонью рот и выбежал из дома.

Малыш Филипп, посмотрев ему вслед, набрал воздуха и закричал:

– Люси-и! Люси-и! – И начал старательно карабкаться по лестнице вверх.

Люси Синклер прибежала вниз, подхватила его на руки и унесла к себе в комнату. Дело в том, что она обожала мальчика и баловала его изо всех сил. Но из-за своего милого характера, несмотря на все это, он продолжал располагать ее к себе. Среди обитателей дома сам он больше всех любил малютку Альберта. Едва завидев его, Филипп заливался веселым смехом, с восторгом обнимал Альберта и прижимал свое милое личико к пухлым щечкам темнокожего малютки. Если Альберт кричал, Филипп делал вид, что тоже плачет.

Ему был по душе великий беспорядок, царивший в комнате Люси Синклер, где ему разрешалось трогать все, что ни пожелаешь, где он прятался под кровать, когда за ним приходила няня. Это была рослая деревенская девушка, которая постоянно была не в ладах с тремя темнокожими. Помимо задания смотреть за Филиппом, которому она частенько не уделяла должного внимания, у нее были и другие обязанности. Однако ее злило, когда она замечала, что он предпочитает ей темнокожих, и она отпускала ему хлесткую оплеуху, когда он демонстрировал свои предпочтения. Делала она это прямо на глазах у темнокожих, которые принимались ее бранить и даже пытались силой забрать у нее малыша.

Эта девушка, Бесси, и теперь искала его. Когда Филипп услышал, как она идет по коридору и зовет его по имени, он, не теряя ни секунды, забрался к Люси под кровать. Теперь Бесси уже стояла на пороге.

Хорошим манерам она обучена не была, поэтому выпалила:

– Филиппа не видали?

– Нет, я его не видела, – вежливо ответила Люси.

– Держу пари, – сказала девушка, – что он увязался за остальным молодняком на улицу. Сам дурашка, да и те несмышленыши. Промокнут до нитки.

Когда она ушла, Филипп выполз из-под кровати, подбежал к Люси и обнял ее. Он отлично понимал, что она лгала, защищая его.

– Люси-и… Люси-и, – повторял он, обнимая ее. – Дай Филиппу тянучку. – Она положила конфетку ему в рот, и он побежал к окну, посмотреть, как Бесси продолжает его искать.

Теперь в комнату вошел Джерри.

– Я тут думаю про деньги, которые оставил хозяин, – сказал он. – Вы не хотите, госпожа, чтобы я их пересчитал и проверил, все ли целы?

Он направился к ящику, где лежал кошелек.

– Все деньги целы, – закричала Люси, – я только вчера пересчитывала!

Но его было не остановить. Он достал кошелек.

– Госпожа, – воскликнул он в ужасе, – пропало двести долларов. О боже, деньги украли!

– Не надо так возмущаться, – попросила она, – я дала денег Тайту Шерроу за то, что принес письмо, – тихо добавила Люси.

Джерри громко зарыдал.

– Господи помилуй! Что теперь будет! Мы никогда не попадем домой!

– Денег нам вполне хватит, – сказала Люси.

– Ах, этот индеец, – кричал Джерри. – И почему я не вспорол ему брюхо своим ножом! Но ничего, погодите, я до него доберусь!

К Джерри приковылял малыш Филипп.

– Не плачь, дядя, – сказал он. – Возьми Филиппа гулять. – В предвкушении малыш захлопал в ладоши.

– Прекрасная идея, – сказала Люси. – Его нянька ищет, а он прячется – да, милый? – Она приласкала ребенка.

– Как же я ненавижу эту Бесси! Она злая и не любит мальчика. Мы не дадимся ей, правда, малыш?

Джерри подхватил ребенка и посадил его на плечи, и Филипп сидел там, вцепившись в курчавые волосы, и вскоре они уже шли в направлении конюшни.

Люси Синклер безуспешно пыталась навести порядок в своих вещах. Она чувствовала, что в любой момент ей может прийти извещение, что настало время воссоединиться с мужем. Чем с большей энергией бралась она за приготовления к отъезду, тем сильнее становилась сумятица. Синди и Белль постоянно стирали, гладили, зашивали, носили стопки вещей вверх и вниз по лестнице, упаковывали и распаковывали дорожную сумку, с каждым днем усугубляя неразбериху. Ссоры в кухне стали такими частыми и такими шумными, что их уже невозможно было не замечать. У Синди случались приступы рыданий, так как она убедила себя, что ее семью на Юге уничтожили янки или что ее муж взял в жены другую. Джерри упорно добивался, чтобы Аннабелль вышла за него замуж, а она столь же упрямо откладывала заветный день. Мягко выражаясь, в «Джалне» все было вверх дном.

И вдруг как гром среди ясного неба пришла весть от Кертиса Синклера, чтобы жена ехала к нему. Писал он с плантации своего отца. Жену и слуг встретят на границе надежные люди, у которых будут для них деньги на поездку. За этим последовало ликование, принесшее сущий хаос. Аделина взяла дело в свои руки. Аккуратно и оперативно она руководила сборами, определила Синди и Белль стирать и гладить затейливое, богатое вышивкой белье. Подвал заполнил аромат горячей мыльной воды и грохот стиральной доски. Согнувшись над раковиной для стирки и сдирая кожу с костяшек пальцев рифленой поверхностью доски, они громко и радостно пели. Люси Синклер, несмотря на возражения Филиппа, раздала всей семье дорогие подарки. Аделине подарила нитку жемчуга. Августе – кольцо с лунным камнем, настояв, чтобы девочке сразу разрешили его носить. Николас получил золотые часы с цепочкой. Эрнесту досталась золотая ручка. Малышу Филиппу – булавка с бирюзой, придерживать слюнявчик. Она часами лежала без сна, решая, что подарить офицеру Уайтоку. И в конце концов предложила ему перстень с роскошным красным гранатом, принадлежавший Кертису Синклеру.

– Нет, нет, дорогая миссис Синклер, я не могу это принять. Во-первых, он для меня слишком пышный. Как видите, я ношу только принадлежавший отцу перстень-печатку с гербом семьи. Во-вторых, как только вы встретитесь, муж наверняка у вас его потребует.

– Он был бы счастлив, узнав, что я подарила перстень вам.

– Сомневаюсь.

– Ну, тогда я скажу ему, что он пропал.

Но Филипп подарка не принимал.

– Люси – лгунишка. Но подозреваю, что все женщины, видимо, врут мужьям, – заметил он в разговоре с Аделиной.

Когда возбуждение от предстоящего отъезда достигло апогея, Аннабелль внезапно решила, что хочет немедленно выйти замуж за Джерри и ехать на Юг в качестве жены. Было бы безопаснее путешествовать замужней дамой, ведь она слышала жуткие рассказы о том, как солдаты янки нападают на девушек. Она хотела, чтобы церемонию проводил темнокожий проповедник, который все еще регулярно вел службы. Не проходило и недели, чтобы к группе не прибавлялось еще несколько темнокожих – это были бродяги, являвшиеся непонятно откуда, но всегда радушно принимавшиеся. Илайхью Базби много делал, помогая им найти крышу над головой и заработать на кусок хлеба. Он не жалел на это денег.

Договорились, что свадьба состоится после молитвенного собрания в середине недели. Аделина Уайток дала невесте белое кисейное платье с широким клетчатым поясом. На Белль была соломенная шляпка с красными и желтыми цветами. Джерри впервые в жизни надел белый крахмальный воротничок, да такой высокий, что пришлось сильно помучиться. Выглядел он в нем очень гордым. На темнокожих женщинах были яркие шали, а за неимением таковых – накинутые на плечи красные одеяла. В их среде это была первая свадьба. И они ей радовались: громогласно пели гимны, топали ногами и хлопали в ладоши. Потом Уайтоки подали им ужин.

Для Филиппа и Аделины эти последние дни долгосрочного визита южных гостей были испытанием. Казалось, день отъезда не наступит никогда. Но наконец рассвет наступил, утро было ясное и ветреное. Филипп должен был отвезти Люси Синклер, ее слуг и багаж на железнодорожный вокзал, где их должен был встречать мистер Тилфолд – каролинец, много лет проживающий в Новой Англии. Он был влиятельным человеком, на которого можно было положиться: он сопроводит Люси до места, где ее встретят родные.

Экипаж ждал на гравийной дорожке перед дверью, Аделина вместе с детьми махала рукой с крыльца. Она надела подаренную Люси Синклер нить жемчуга, которая, хотя и не шла к ее будничному платью, но выражала живую признательность за подарок. Гасси подняла руку: на пальце красовалось кольцо с лунным камнем. Николас выпрямился во весь рост, в кармане у него были золотые часы, и цепочка от них сверкала на груди. Эрнест сделал вид, будто что-то пишет в воздухе золотой ручкой. Малыш Филипп посылал воздушные поцелуи, отчего у Люси навернулись слезы на глаза.

– Прощайте!

– Прощайте!

Добрые слова отдавались эхом среди падающей листвы.

Когда Уайтоки только поселились в «Джалне», жившая в Девоне сестра Филиппа прислала к ним супругов по имени Ковидак: садовника и кухарку. На этой тихой паре много лет держался весь дом, пока кто-то не убедил их уехать в Манитобу, где у них была родня, написав, что там якобы можно было заработать больше, чем в Онтарио, да и жизнь лучше во всех отношениях. И теперь вдруг, как раз в день отъезда Люси Синклер, Ковидаки появились в «Джалне» и попросили взять их на старое место службы. Это был такой приятный сюрприз, что Аделина восторженно прижала миссис Ковидак к себе и похлопала ее мужа по плечу. Погода в тот день стояла почти летняя. Аделина расцеловала по очереди детей и с Филиппом на руках отправилась в подвальную кухню. Миссис Ковидак еще не видела мальчика.

– Ах, какой милый, – воскликнула она и протянула к нему руки. – А пойдет он ко мне, дорогуша?

Филипп шел к кому угодно, независимо от цвета кожи или степени знакомства. Он тут же устроился на руках у миссис Ковидак, будто давно ее знал. И она, и муж были рады вернуться в «Джалну». Они были сыты по горло невзгодами жизни на Западе. С их лиц исчез свежий румянец, а сами они похудели и постарели. Но были полны энергии и, едва разобрав свой жестяной сундук, сразу окунулись в работу, восстанавливая порядок в доме. Миссис Ковидак то и дело восклицала, что ни разу в жизни не видела такой грязи в кухне и в шкафах. И на самом деле не успокоилась, пока с помощью Бесси не прибралась во всем доме, от мансарды до подвала. Аделина никак не могла дождаться возвращения Филиппа, чтобы уже рассказать ему о событии, увенчавшем этот замечательный день, и, будто факир, предъявить ему Ковидаков. Весь день она ходила по дому и пела, иногда мелодично, чаще фальшиво.

С наступлением вечера Аделина начала волноваться, не попал ли Филипп в аварию. Почему его еще не было? Дети встречали его у ворот. Дни стали короче, и вскоре совсем стемнело. Заухал филин, среди сухих листьев свистел холодный ветер.

Аделина уже почти собралась сама пойти к воротам, чтобы узнать, почему дети так долго не возвращались. И вообще их надо бы хорошенько наказать. Младший, Эрнест, как обычно, простудится.

Вдруг она услышала, что они бегут, а следом уже застучали копыта. Первым появился Николас. Он был вне себя от волнения.

– Приехали! – кричал он.

– Папа?

– Все! Они вернулись!

Из сумерек возникли лошади и экипаж. Он был полный, как и утром, когда выезжал из «Джалны». Джерри спрыгнул и встал рядом с лошадьми. Они проголодались и вели себя неспокойно. Филипп спешился.

– Что произошло? – взволнованно спросила Аделина.

– Ничего.

– Ничего? Тогда почему вы вернулись?

– Нас не встретили. Начальник вокзала задержал поезд, и я, чтобы удостовериться, прошел по всем вагонам. Следующий был только через шесть часов. Мы хорошо поели в ресторане, но вообрази разочарование миссис Синклер. Пришел другой поезд, и опять неудача. Вот и пришлось привезти их назад. Даже не знаю, что теперь и думать, черт возьми. – Он уныло смотрел на удрученное лицо Аделины.

Пока Филипп говорил, Джерри стоял возле лошадей, подобно статуе из эбенового дерева. Измотанные переживаниями Синди и Белль полулежали, завернувшись в свои шали. Малютка спал. Зато Люси Синклер посмотрела прямо на Аделину и не отвела взгляда от ее зачарованных глаз. Люси, которая была склонна уютно, неторопливо и с наслаждением устроиться среди подушек, сейчас сидела, вытянувшись в струнку. Хотя там были подушки, она, как живое воплощение трагедии, сидела, будто высеченная из камня. Когда Филипп помог ей выбраться из экипажа, она твердо проследовала мимо него и поднялась по ступенькам на крыльцо. Ее бледные губы были сжаты.

– Я больше никогда не увижу мистера Синклера, – обратилась она к Аделине. – Он мертв, я точно знаю.

Аделина попыталась обнять Люси, но руки ее не слушались и были безвольно опущены. Лицо выражало полное оцепенение. Воображение рисовало сцены, в которых Ковидаки и темнокожие вели борьбу за превосходство в подвале. Язык у нее приклеился к небу. Когда Синди и Белль выбрались из экипажа, она только смогла им сказать:

– Уложите свою хозяйку в постель. И принесите поднос с едой.

Люси Синклер и обе женщины скрылись в доме. Джерри, который до этого изображал статую, заговорил:

– Аннабелль – моя невеста, – сказал он, – а я еще ни разу с ней не оставался на ночь.

Взмахом руки Филипп приказал Джерри:

– Отвези экипаж на конюшню. Скажи, чтобы конюх покормил и устроил лошадей на ночь.

Дети, раскрыв рты, следили за происходящим. Эрнест вдруг заговорил.

– На ночь, черт возьми, – сказал он. Но относилось это к Белль и Джерри или к лошадям, никто не знал. Его слова вообще прошли незамеченными.

А вот то, что сказал Николас, – нет.

С выражением сильной озабоченности он спросил у матери:

– Теперь, когда она вернулась, мы должны отдать все подарки?

Этот простодушный вопрос снял заклятие, которое лишило Аделину дара речи.

– Паршивый мальчишка! – вскричала она. – Дрянной, неблагодарный сорванец! Не думаешь ни о ком, кроме себя!

– Я думаю о всех нас, кто получил подарки, – дерзко ответил Николас.

Она сбежала к нему по ступенькам, но он отскочил подальше.

– Филипп, – крикнула она, – лови его! Задай-ка ему хорошую порку.

– Совершенно естественный вопрос, – сказал Филипп. – Но раз так вышло, думаю, что должен предложить ей вернуть подарки. Миссис Синклер понадобятся все имеющиеся средства.

Аделина, чуть ли не сорвав нитку жемчуга с шеи, кинула ему.

– Бери… бери их! Оставь меня ни с чем, что бы возместило мне эти долгие месяцы терпеливого самопожертвования – ни с чем, кроме боли: в спине и в животе! – Как всегда, в минуты нервного напряжения у нее появлялся ирландский акцент.

Филипп ловко поймал жемчуг.

– Клянусь, – кричала она, – если кто-то и пострадал от этого визита, то это я!

– Ради бога, веди себя как подобает леди… если можешь! – взмолился Филипп.

– Конечно, – прошипела она, – ты еще и оскорбляешь меня при бедных детях! – Слезы текли по ее бледным щекам.

– Папа, должен ли я вернуть часы? – заговорил Николас.

– Это было бы достойным поступком.

Глаза мальчика наполнились слезами, и, достав часы из кармана, он отдал их отцу. Августа медленно стянула кольцо с тонкого бледного пальца и с покорным достоинством положила на ладонь Филиппа. Эрнест, до этого скрывшийся в кустах, теперь вернулся.

– Как насчет золотой ручки? – требовательно спросил Филипп, строго глядя на мальчика.

– Прости меня, папа, – сказал Эрнест, – но я ее потерял.

– Уже?

– Да, папа.

– Иди ко мне, – сказала Аделина.

Она раскрыла ему объятия, и он прижался к ней.

Чем бы закончилась эта семейная сцена, неизвестно, потому что появилась красная и запыхавшаяся миссис Ковидак. Без всяких предисловий она объявила:

– Мы с Ковидаком… мы думаем, что нам лучше уйти.

– Ах, это будет последней каплей, – провозгласила Аделина.

– Простите, мадам, – сказала кухарка, – но мы с Ковидаком… мы не привыкли работать с темнокожими. Они на кухне, где я только что навела порядок, уже устроили такое! Эти новобрачные требуют себе в подвале спальню, которую я готовила для нас с мужем. Это выше человеческих сил. Эти темнокожие просто шайка убийц, если хотите знать.

На крыльце появился малыш Филипп.

– Каббидак! Каббидак! – позвал он и бросился к ней, обняв за колени.

– Малыш вам рад. Мы все вам рады. Темнокожие здесь ненадолго… – с достоинством проговорила Аделина.

– Они говорят, что их хозяин мертв, – мрачно сказала миссис Ковидак.

– Нет-нет, он просто задержался на встрече с мистером Линкольном. А вы с мужем могли бы пока взять себе спальню в мансарде. Из подвала вам туда долго подниматься, но, как я уже говорила, это ненадолго. Постарайтесь терпеливо отнестись к темнокожим. Если бы вы только знали, как я устала, вы бы меня не покидали.

Ковидаков уговорили остаться. Темнокожие опять обосновались в подвале. Люси Синклер передвигалась по дому, будто в печальном трансе. Когда Филипп пошел возвращать жемчужное ожерелье, золотые часы с цепочкой и кольцо с лунным камнем, она сначала отказалась их принять, но потом дала себя уговорить. Блеснув огоньком своего прежнего характера, она запальчиво сказала, что когда за ней пошлют, если это случится, она все вернет Аделине и детям.

Несколько дней спустя, когда она оправилась от утомительного и неудачного путешествия, она сказала Филиппу, что решила продать Джерри и Белль. За пару молодых, здоровых и активных рабов можно было выручить хорошую сумму. Не знает ли Филипп кого-нибудь здесь, в Канаде, кто предложил бы ей хорошие деньги? Она не осознала того факта, что раскрепощение уже свершилось.

Прошло десять дней. Осенняя погода висела угрозой над последними цветами. Готовясь к перелету в теплые края, в сад слетелась стайка лазурных птичек. Они пели свои мелодичные песни и демонстрировали, без всякого позерства, свое божественное оперение.

Филипп Уайток всеми возможными способами старался узнать хоть что-нибудь о Кертисе Синклере. При этом он обдумывал возможность покупки небольшого дома для Люси и ее свиты. Безусловно, так дальше продолжаться не могло – ведь у человеческого терпения есть предел. Он часто сидел и размышлял, что ему теперь делать.

И тогда случилось неожиданное событие. С вокзала в наемной карете приехал мистер Тилфорд. Он был влиятельным человеком. И приехал он вооруженный пропусками и достаточной суммой денег, чтобы сопроводить Люси Синклер до Чарлстона. Он был старым знакомым, связь была посредством брака кого-то из членов ее семьи. Времени у него было в обрез. Компания должна была выехать на Юг уже на следующий день.

XIV. Визит окончен

Сприездом мистера Тилфорда по «Джалне», подобно лесному пожару, распространилось лихорадочное волнение. Оно охватило весь дом: от подвала до мансарды, от сарая и конюшни до двух домиков, в которых жили батраки. Все знали о приезде мистера Тилфорда и о том, что милая леди с Юга ранним утром следующего дня отправится в далекий и опасный путь, чтобы встретиться со своим странноватым мужем. Об отъезде знала вся округа, и все единодушно утверждали, что путешествие будет опасным. И соглашались, что в муже, к которому она ехала, было что-то странное. Однако мистер Тилфорд смотрел на ситуацию с непостижимым спокойствием. Ему нечего было сказать по поводу ужасного разочарования, которое постигло Люси Синклер, когда ее никто не встретил во время первой попытки вернуться на Юг. Ему нечего было сказать о разоренных плантациях. Было вполне очевидно, что сам он разорен не был. Это был опытный, хотя и довольно молодой бизнесмен, и будущее его виделось далеко не в мрачном свете. Его мать была северянкой, и именно через ее родственников он начал торговать хлопком с Англией. В разговорах с Уайтоками сильных пристрастий он не выказал. О тонкостях положения в Штатах он знал так много, а Уайтоки и Люси Синклер так ничтожно мало, что он предпочел обходить острые углы, а не пытаться погружаться в глубины.

Люси Синклер ушла к себе в комнату, чтобы заняться последними приготовлениями: навернуть волосы на папильотки, сложить всякие мелочи в туалетный кофр и снова их достать, приказать служанкам выполнить некоторые ее задания и изумиться, что все уже сделано. Что касалось Синди и Белль, было очевидно, что той ночью им едва ли удастся уснуть.

Они бы всю ночь сидели за разговорами, но мистеру Тилфорду необходимо было отдохнуть. В полночь гостя проводили в его комнату; он крепко держался на ногах и сохранял ясную голову, несмотря на весь выпитый им скотч. Что же касается Уайтоков, они узнали много нового о положении в Соединенных Штатах, о возможных итогах Гражданской войны в этой стране и ее перспективах на будущее. Они долго не могли уснуть и разговаривали. Наконец Филипп затих, хотя Аделина задала ему вопрос необычайной, по ее мнению, важности. Она повторила вопрос, придав тону властности. В ответ раздался громовой храп. Она сердилась, даже негодовала. «Грубая свинья», – попробовала фыркнуть она, но лишь хныкнула. Она сжала кулак и решила его ударить, но удара не получилось, только легкий шлепок.

Проснулась она от стука в дверь. Миссис Ковидак принесла утреннюю чашку чая. Было семь часов. За окном индюк, громко радуясь утру золотой осени, распустил свой роскошный хвост, чтобы покрасоваться перед супругами, которые волочили свои длинные ноги по сырой от росы траве. Филипп и Аделина сели на постели и принялись за чай и тонко нарезанный домашний хлеб с только что сбитым несоленым маслом. Ковидаки снова отвечали за домашнее хозяйство.

В дверь еще раз постучали, на этот раз едва слышно. Тем не менее у стучавшего была нужда, придававшая ему мужества войти в комнату. Это был Эрнест в белой ночной сорочке с оборкой у шеи.

– Итак, молодой человек, – сказал Филипп, – и зачем же ты явился сюда в такую рань?

– У меня заноза в пятке, – сообщил Эрнест и полез в постель к родителям.

– Чай! – воскликнула Аделина. – Осторожнее, здесь чайник.

– Залезай с маминой стороны, – приказал Филипп.

Эрнест забрался под бок к Аделине.

– Я принес иголку. Гасси не смогла вытащить. Велела пойти к вам. Сама чуть в обморок не упала. Можно мне чаю?

Аделина поднесла чашку к его рту.

Он довольно заурчал и взял кусочек хлеба с маслом.

– Правда, хорошо? – сказал он.

– Что? Заноза в пятке?

– Рано утром пить с вами чай.

– Давай допивай. Потом я возьмусь за твою занозу.

К сожалению, чай быстро выпили, хлеб с маслом съели. Розовую пятку Эрнеста извлекли на свет. Филипп принялся доставать занозу иголкой. Эрнест кричал.

– Ну же, ну же, терпи, как положено солдату, – сказал Филипп.

– Очень больно… не могу терпеть!

– Знаешь, в жизни чем больше барахтаешься, тем тебе больнее. Не двигайся! О, вот и заноза… смотри! – Он поднял иголку. – Маленькая совсем, зачем так вопить?

Эрнест был вне себя от восторга и побежал наверх, чтобы показать занозу Гасси. С этой минуты утренние дела понеслись с невероятной быстротой. В столовой был накрыт обильный завтрак, но Люси Синклер была так взволнована, что есть не могла. Правда, ей впервые после вестей о поимке ее мужа удалось выспаться. Хорошо, что Аделина собрала им в дорогу большую корзинку с едой. Люси Синклер была тщательно одета, и от нее веяло элегантностью, что было не совсем уместно, учитывая, какое путешествие ей предстояло. Прощалась она будто во сне.

Мистер Тилфорд поцеловал руку Аделины.

– Прощайте, милая леди. Дай нам Бог встретиться при более счастливых обстоятельствах, – сказал он. – Даже не думайте волноваться о миссис Синклер. Я прослежу за тем, чтобы она и ее слуги добрались до пункта назначения в полной безопасности. И не забудьте, что у меня имеется достаточно средств на случай любых чрезвычайных обстоятельств, – понизив голос, добавил он.

– Достаточно средств! – Дети услышали это и, когда кареты с лошадьми отъехали, окружили Аделину.

– Мама, – вкрадчиво начал Николас, – миссис Синклер отдала наши подарки?

– Алчный, жадный мальчишка, – вскричала Аделина. – Как ты можешь в такой момент думать о подарках? Конечно, не отдала.

– Значит, нам ничего не досталось за все наши труды, – сказал Николас. – Даже золотую ручку – и ту Эрнест потерял.

– Она еще может найтись, – вставил младший брат.

Августа посмотрела на него долгим и серьезным взглядом своих огромных глаз.

Филипп сопровождал путешественников до вокзала.

Как же отличалась эта сцена прощания от предыдущей! В тот раз Аделина и дети в приподнятом настроении махали отъезжающим с крыльца. Посылали воздушные поцелуи, поднимали повыше свои чудесные подарки, чтобы показать, какое удовольствие они им доставляют. Тогда уверенные, что все будет хорошо, они ждали возвращения Филиппа. Теперь же мистер Тилфорд все взял в свои руки. Филиппу оставалась роль зрителя. И все же Аделина не удивилась бы, если бы и на этот раз все в полном составе вернулись назад.

Хотя она и предупредила миссис Ковидак, что это не исключено, миссис Ковидак с жаром бросилась избавляться от следов пребывания в доме «иностранцев», как она их называла. Вместе с Бесси они скребли, натирали, подметали, вытирали пыль, раскрывали настежь окна, чтобы порывы ветра выдули «дух темнокожих», который, как она говорила, таился в каждом уголке.

Филипп подъехал по дорожке и натянул поводья перед крыльцом раньше, чем Аделине казалось возможным. Коренастый Ковидак, пребывая в бодром настроении, ждал его. Филипп соскочил с подножки экипажа, а дети забрались внутрь, чтобы прокатиться до конюшни.

– Только недолго, – крикнула им вслед Аделина. – Кухарка готовит горячий пудинг с заварным кремом!

– Ура! – закричали мальчики.

Филипп взбежал по ступенькам к Аделине и крепко обнял ее.

– Уехали, – сказал он. – Поезд, как ни странно, подошел вовремя. Все было по плану.

– Значит, мы снова одни? – спросила она и посмотрела на него, будто он возвратился из долгого и опасного путешествия. – И этот дом наш?

– Да и да, – сказал он. – Слава богу!

Подхватив младшего, он посадил его себе на плечи.

– Поехали, – сказал он и галопом поскакал по коридору.

У всех было невероятное ощущение праздника. На бельевой веревке, колыхаясь, сохли чистые простыни. В кастрюле весело кипел пудинг. В конюшне родились два джерсейских теленка. На траве темнели ягоды шелковицы. И несмотря на то что все это требовало труда: кто-то стирал простыни и замешивал пудинг, корова мучилась, рожая телят, дерево боролось с ветром и засухой, чтобы созрели ягоды, Филипп и Аделина во время долгого визита Синклеров пережили напряжение и нагрузку – этот день золотой осени мог бы быть спонтанным и не требующим усилий: так счастливы были все живущие в «Джалне».

– Сдается мне, что сегодня было бы хорошо устроить пикник, – сказала Августа.

– Я как раз собирался заметить, – сказал Эрнест, – что сегодня было бы хорошо устроить пикник.

– Прекрасная идея, – сказала Аделина. – Давайте поедем на озеро: устроим пикник и искупаемся. Я соберу корзинку, чтобы вкусно поесть. Джеймса Уилмота пригласим и семью Лэси. Как ты считаешь, Филипп?

– Именно то, что мне нужно, – сказал Филипп, – пикник на озере.

– Я как раз собирался заметить, – сказал Эрнест, – что пикник на озере – именно то, что мне нужно.

Филипп посмотрел на него ледяным взглядом.

– Обойдемся без твоих замечаний, – сказал он.

– Он во все встревает, – сказал Николас, – как будто важнее его в доме никого нет.

Эрнест опустил голову. Но длилось это недолго. Вскоре он уже принимал посильное участие в приготовлениях. Много раз бегали с купальными костюмами вверх и вниз по лестнице; много раз пыхтели вверх и вниз из подвала и в подвал, таская еду для пикника, миссис Ковидак и Бесси. Филипп отправил с нарочным приглашения семье Лэси и Джеймсу Уилмоту.

Последний явился в светлом жакете, узких брюках, широком темном галстуке и широкополой соломенной шляпе. У него была корзинка с филе семги, которая хранилась у него в холодильнике, как он сказал, на льду из «собственной реки». Он добавил, что семга пришла на нерест, доплыв до реки от самого моря. И сокрушался, что с каждым годом рыбы становится все меньше.

Лэси тоже с удовольствием присоединились к пикнику: родители, две маленькие дочки, ровесницы Николасу и Эрнесту, и сын Гай, все еще гостивший дома в отпуске со службы в Королевском флоте. При его появлении Августа пришла в не меньший трепет, чем при виде лазурного озера, чья сверкающая рябь подбиралась к кромке песчаного берега, по которому с важным видом расхаживала стайка куликов. Птицы совершенно не боялись приехавших на пикник людей, пока Неро не разогнал их своим бахвальским лаем. Он резвился на берегу, и его волнистая макушка и мохнатые лапы мелькали тут и там. Ежегодный пикник на озере был самым любимым его времяпрепровождением.

Малыш Филипп тоже участвовал в пикнике. Он в первый раз увидел озеро и был поражен его масштабами. Он не знал, что может быть столько воды. Каждый вечер перед сном его сажали в собственную жестяную ванночку. Как и озеро, она была голубая, и, по его мнению, была достаточно большой для чего угодно.

Теперь же отец поднял его в воздух и сделал вид, что собирается кинуть в воду.

Испугавшись, малыш вцепился в лацкан отцовского жакета.

– Нет, не надо, – захныкал он.

Николас и Эрнест наблюдали за потехой.

– Папа, – сказал Эрнест, – ты правда его бросишь?

– Конечно, брошу! – крикнул Филипп. – Опля, вон туда!

Августе надоели эти насмешки.

– Папа, – твердо сказала она, – дай я возьму малыша. А то он от страха штанишки намочит.

Филипп поспешно передал маленького дочери.

– Это очень плохая привычка, надо его отучать, – строго заметил он.

– Мужской пол более предрасположен обмачиваться, чем женский.

На это Филиппу ответить было нечего. Он воинственно посмотрел на дочь своими довольно выразительными голубыми глазами и ушел бросать палку в озеро, играя с Неро.

Искупаться решили перед ужином. Чета Лэси принимать участие в этом не собиралась, но вместе с дочками удалилась в кусты, где миссис Лэси надела на девочек в качестве купальных костюмов фланелевые ночные сорочки и сборчатые у колен панталоны. На Филиппе и Аделине были темно-синие ансамбли, причем ему он был узковат, так как был пошит несколько лет назад; у ее костюма был воротник-матроска и юбка-клеш до колена, причем и воротник и юбка были отделаны рядами белой тесьмы. У Николаса и Эрнеста были самые настоящие купальные костюмы из серой фланели с красными поясами, которыми мальчики очень гордились, хотя в них и было весьма неудобно. Августа с помощью Люси Синклер сшила себе костюм из светло-голубой саржи, с довольно короткой юбкой и не доходящими до локтя рукавами. Кроме того, на ней были длинные бумажные чулки белого цвета и туфли с эластичными вставками по бокам. Этот костюм она надела впервые.

В большом смущении Августа вышла из-за кустов. Она не знала, достаточно ли прилично одета, и завидовала самообладанию Аделины, хотя и не одобряла того, что та щеголяла перед адмиралом Лэси и его сыном.

Все повернулись в сторону Августы. Мальчики, мокрые после озера, куда их только что окунул Филипп, выбежали на берег.

– Погляди на Гасси!

– Привет, Гасси!

– Ты что, русалка, Гасси?

Все это они кричали ей и скакали как полоумные по берегу.

– Ты прекрасно выглядишь, дорогуша, – покровительственно сказал адмирал Лэси. – Вполне comme il faut, да, Гай? – Однако смотрел адмирал исключительно на Аделину.

Гай Лэси подружился с малышом Филиппом и как раз держал его на руках. Но ребенок хотел к Августе.

– Га-гасси, – заикаясь, пробормотал он, удивляясь непривычной одежде окружающих. Это был новый для него мир.

Августа взяла мальчика на руки. Странно, но ей казалось, что знакомое тельце, будто ширма, прикроет непригодность ее купального костюма. Филипп тесно прижался к ней.

Вид Гая Лэси смущал Августу еще больше, чем ее собственный. Хорошо было папе и братьям разгуливать полуголыми по берегу, но что говорить об этом молодом человеке, которого она привыкла видеть в форме!

– Пошли окунемся, – сказал Гай.

– Да, Гасси, иди, – крикнула Аделина и забрала у нее малыша.

Гай крепко взял Гасси за руку, и они степенно, как на церемонии, начали входить в прозрачную воду. Гасси считала, что ей следует что-то сказать. Проблема состояла в том, что в голову ничего не приходило, кроме: «Озеро очень большое». Когда слова сорвались с ее губ, она в своем воображении увидела их в виде предложения на верхней строчке тетради по правописанию. «Озеро очень большое». Дети, пишите аккуратно. Пожалуйста, без помарок. Потом ей привиделся учебник, вроде букваря, с заданием, которое начиналось так: «Озеро очень большое. Я вижу озеро. Оно большое, как море». Не удержавшись, она звонким голосом, который превратится в контральто, когда она повзрослеет, сказала:

– Оно большое, как море.

Гай Лэси издал легкий смешок.

– Гасси, ты когда-нибудь море видела?

– Да, только я этого не помню. Когда была маленькая, плыла на пароходе из Индии в Англию, а потом – в Канаду.

Она гордилась своим дальним путешествием, но Гай Лэси сказал:

– По сравнению с морем озеро неопасное.

– Правда? – выдохнула она, не сводя глаз с нечеткой линии горизонта. – А в море холоднее, чем здесь?

– Тебе вода кажется холодной? – заботливо спросил он. – Тогда нужно вот что: сделать «нырок».

– Нырок? – повторила она.

– Да. Считаю до трех, и мы оба делаем «нырок».

– Хорошо! – хихикнула она, и так необычно ей было хихикать, что она сразу же стала серьезной.

Гай начал считать.

– Один… два… три… нырок!

Они нырнули, и он держал ее за обе руки. Вода их поглотила, казалось, они почти утонули в бездонном озере. Она не дышала.

Вниз, а потом вверх на свежий воздух, и длинные локоны – Гай называл ее волосы «локонами» – обтекали ее плечи.

– Ах, Гасси, – смеясь, воскликнул Гай, – ты прямо как русалка: чудные черные волосы, манящие глаза. – Его белые зубы блестели на мокром лице. Ко лбу прилипла прядь соломенных волос.

Держась за руки, они плясали на воде, вверх-вниз. Гасси больше не было холодно. Кровь пульсировала в венах. Она почувствовала себя шальной, безрассудной – раньше с ней такого никогда не случалось.

– Опля! – крикнул Филипп и бросился к ним.

За ним устремились двое мальчиков, сестренки Гая и Аделина. Все начали брызгаться. Мальчишки решили «утопить» Гая, но получилось наоборот. Аделина была в восторге от этих шальных игр. Никто из молодых не вел себя так буйно, как они с Филиппом. Те, кто оставался на берегу, были тоже заняты делом. Адмирал Лэси отвечал за малыша Филиппа, который, сидя у него на руках, наблюдал, как сейчас чуть ли не утонет вся семья, но, будучи в безопасности, наслаждался зрелищем. Сложив ручки на своем круглом животике, он заливался веселым смехом.

– Девочки, осторожнее! – то и дело кричал адмирал Лэси дочерям.

– Смотри за сестрами, Гай! – кричал он сыну.

Ни один из них не обращал на него никакого внимания или вообще ничего не слышал.

Миссис Лэси занималась тем, что разбирала корзинку с едой и накрывала стол к чаю. На мелком чистом песке она расстелила скатерть. Надо сказать, что, несмотря на поспешные сборы, здесь было изобилие сэндвичей с ветчиной, сваренных вкрутую яиц, маринованных огурцов и кекса с сухофруктами.

Джеймс Уилмот не взял с собой купального костюма и принялся разводить огонь, чтобы вскипятить воды в котелке и сварить кукурузу, а также для чая. В этом деле он был экспертом и умел выбрать камни нужной формы под большой черный котелок. Однако больше всего он был озабочен семгой, которую привез. Солнце катилось за горизонт, бриз утих, и воздух приятно потеплел. Купающимся казалось, что можно не вылезать из воды весь вечер. Но Уилмот беспокоился о семге. Он соорудил для рыбы погребок среди кустов, чтобы она охлаждалась. И время от времени вынимал ее, чтобы понюхать. Она сохраняла свежий дух. Но он все-таки беспокоился и подошел к миссис Лэси.

– Я придерживаюсь мнения, что семгу необходимо съесть. В такой жаре она может испортиться, – сказал он.

– Вода закипела? – Миссис Лэси повернула к нему свое пунцовое лицо.

– Закипела.

– Тогда мне надо заложить туда кукурузу. – Один за другим она побросала стройные початки в кипящий котелок и велела мужу:

– Скажи детям, чтобы сейчас же вылезали. Они и так слишком долго торчат в воде. Меня удивляет, что миссис Уайток позволяет Эрнесту так долго не вылезать из озера. Это может погубить такого болезненного мальчика, – уже обращаясь к Уилмоту, добавила она.

– У миссис Уайток здравого смысла не больше, чем у ребенка, – пробурчал Уилмот.

Миссис Лэси была в восторге, услышав, как пренебрежительно он говорит об Аделине, а ведь до этого у нее создавалось впечатление, что он относится к ней уж слишком тепло и не скрывает восхищения. Сейчас Джеймс Уилмот показался миссис Лэси более дружелюбным, чем раньше. Она снова обратилась к мужу:

– Скажи Гаю, чтобы сейчас же привел сестер.

Адмирал усадил малыша Филиппа на песок, сложил рупором руки и крикнул:

– Эй, на судне! Этель! Вайолет! Всем сойти на берег! Мамин приказ!

– Ужин готов, – крикнул Уилмот, укоризненно глядя в сторону Аделины.

Купальщики начали вылезать, с них стекала вода. Каждый нашел укромное место среди низкорослых кедров, чтобы насухо вытереться и переодеться. Филипп вместе с Гаем, три смущенные девочки, каждая со своим полотенцем, Николас, который, почти не вытираясь, натянул свои узкие короткие брюки, нижнюю рубашку, батистовую рубашку и жакет, отороченный шелковой тесьмой. Его волосы уже начали высыхать очаровательными завитками на ушах и шее.

– Какая шевелюра мальчику досталась, – заметила миссис Лэси, обращаясь к Аделине – та как раз появилась во фланелевом халате и за руку с Эрнестом. Мальчик часто болел, и, опасаясь, что он простудится, она растерла его хорошенько и укутала в клетчатую шаль. Он был в хорошем настроении и шел, пританцовывая и волоча по земле бахрому.

Все расселись вокруг скатерти прямо на песке. Они проголодались и едва могли дождаться первого блюда. Это были горячие початки кукурузы, и есть их предстояло с солью и перцем, не жалея масла. Уилмот с котелком в руках обошел всех, положив на каждую тарелку лоснящийся початок с зернышками-жемчужинами. Единственными, кому кукуруза не полагалась, были малыш Филипп и Неро. Маленького Аделина держала на коленях и кормила с большой ложки размоченным в молоке и посыпанным коричневым сахаром хлебом.

– Ну какой же ангелочек, – воскликнула миссис Лэси. – Ни разу не заплакал.

– Как же я проголодался, – объявил Эрнест, и Аделина вдруг обнаружила кукурузу у него на тарелке. Схватив початок, она положила его перед Николасом. – Эрнесту кукурузу нельзя, – пояснила она. – От нее у мальчика кишечная колика.

– Но я хочу есть!

Миссис Лэси явно оскорбили слова «кишечная колика».

– Что мне поесть? – Губы Эрнеста дрожали, хотя он и понимал, что, отобрав у него кукурузу, мама поступила правильно.

Уилмот поспешно поднялся.

– Тебе достается первая порция семги, – сказал он и направился туда, где лежал горшочек. Откопав его, Уилмот порадовался исходящей от посуды прохладе. Под крышкой лежала аппетитная на вид семга. Глаза Эрнеста загорелись, когда на тарелку положили твердый розовый ломтик рыбы.

– А поблагодарить? – напомнила Аделина.

– Большое спасибо, сэр, – сказал Эрнест, которому все сильнее хотелось есть. Уж очень не терпелось ему откусить первый кусочек, но не успела рыба оказаться во рту, как он выплюнул ее на тарелку.

Все взгляды устремились на мальчика.

– В чем дело? – спросил Уилмот.

Подняв тарелку, он принюхался к рыбе.

– Воняет, – сказал Эрнест.

Родители сурово смотрели на сына.

– Как ты посмел выплюнуть ценный гостинец? – строго спросила Аделина. На ее нижней губе повисло кукурузное зернышко.

– Как ты посмел сказать, что рыба воняет? – настойчиво спросил Филипп.

Эрнест заплакал.

– Выйди из-за стола, – приказал отец.

– Ах, как же так! – воскликнул Гай Лэси. – Бедняжка!

– Нас это не касается, – сказал его отец.

– Этель… Вайолет… не глазейте, – сказала миссис Лэси дочерям.

Уилмот с достоинством встал, выложил семгу из тарелки Эрнеста обратно в горшочек и сердито удалился.

Неро, все это время голодным взглядом следивший за происходящим у стола и жадно принюхивавшийся к семге, теперь крадучись последовал за Уилмотом, как видно, с явно преступными намерениями, и только то, что участники пикника были всецело заняты своими делами, помешало им эти намерения распознать.

Уилмот поглубже зарыл семгу, сполоснул горшочек, в котором она лежала, чистой озерной водой и только тогда вернулся к столу. Филипп тут же протянул ему полную тарелку сэндвичей с ветчиной.

– Берите, старина, – сказал он. – Первый сорт. И огурчик не забудьте. Семгу, конечно, жаль, но все бывает. Помню, были мы как-то на пикнике в Индии…

– Прекрати, Филипп! – прервала его Аделина. – Не смей рассказывать про тот пикник. Хуже Эрнеста, этого маленького негодяя, честное слово.

– А что, Эрнесту вообще есть не дадут? – спросил Уилмот.

– Без ужина на боковую. Это его подлечит, – сказал Филипп.

Гай Лэси незаметно положил сэндвич в карман.

Тем временем изгнанник в одиночестве бродил по берегу. Он чувствовал себя обманутым и оскорбленным. Он был в такой ярости, насколько позволял его мягкий характер. Расхаживая по берегу, он ворчливо что-то доказывал сам себе. «Что же, я должен был проглотить эту вонючую рыбу, да? Пусть бы они все проглотили по огромному куску. Особенно мама с папой. Никому дела нет, что вдруг я заболею. Никому дела нет, если я есть хочу. Пусть у них будет их дурацкий пикник. Больно он мне нужен. Вот возьму и не стану есть целую неделю, будь я проклят!»

Солнце превратилось в светящийся алый шар и перебросило через безмятежное озеро огненную перемычку. Совсем близко к берегу проплыла стайка чаек. Из-за шума легкой набегающей на песок волны тишина казалась еще более умиротворенной. Эрнест прекратил свои кропотливые труды и в изумлении наблюдал за розовыми и аметистовыми облаками, плывшими рядом с заходящим солнцем.

Потом он немного успокоился. Непонятная дрожь – радость от красоты вечернего неба? – пробежала по всему телу. И тут он услышал голос Гасси – она звала его.

– Эрнест! Эрнест! Мы собираемся!

Он решил спрятаться на берегу в густых зарослях низкорослых деревьев. Но заросли оказались уж очень густыми, а деревья – уж очень таинственными. Краем глаза он видел, что Гасси торопится к нему.

– Эрнест! Послушай, милый! Мы уезжаем!

Она назвала его «милым»! Он пожалуется ей на то, как с ним поступили. Он лег ничком на песок и заплакал.

Она склонилась над ним.

– Понимаешь, ты же не можешь остаться здесь. Лошади у Пэтси О’Флинна уже наготове. Ты же не хочешь остаться здесь совсем один, правда?

Она помогла ему встать. Он вдруг почувствовал слабость, ноги стали как ватные. В ожидании пикника он почти не ел целый день. Однажды, не так давно, он услышал, как мама кому-то сказала: «Бедняга, он преждевременно постарел!» Теперь эти слова пришли ему в голову: «Преждевременно постарел. Это про меня».

Остальные участники, когда он вернулся с Августой, не обратили на него внимания. Собирали вещи, садились в экипаж и фаэтон Лэси, которые уже ждали у поворота. Уилмот прискакал на старой черной кобыле, у которой почему-то был похоронный вид. Он еще не оправился от того, чем кончилось дело с его гостинцем в виде семги. Однако остальные были в хорошем расположении духа.

– А где Неро? – крикнул Филипп. – Николас, поищи-ка его, только недолго.

Николас побежал вдоль берега, зовя собаку. Вскоре он вернулся, таща Неро за ошейник.

– Он вырыл семгу и съел ее! – объявил он.

На черной мохнатой морде Неро сияло плутоватое выражение.

– Боже милостивый! – воскликнула Аделина. – Ему конец!

– Боюсь, что закопал я ее недостаточно глубоко, – сокрушенно признался Уилмот.

– Этой собаке все нипочем, – сказал Филипп.

Дав Неро затрещину, он запихнул его в экипаж рядом с Николасом и Эрнестом.

– Пусть лучше бежит за лошадьми, – сказала Аделина.

– Слишком тяжело после съеденного. Это его погубит. – Филипп терял терпение. – Давайте, давайте. Садись сюда, Аделина. Малыш спит? Прощайте, Уилмот, – пусть в следующий раз удача улыбнется вам.

Уилмот на своей кобыле собрался первым.

– Предупреждаю вас, в следующий раз меня не приглашайте. Я обязательно все испорчу. Приятных сновидений, Неро! – обернувшись, крикнул он.

Гай Лэси сбоку подошел к экипажу. Он вспомнил, что в кармане у него сэндвич для Эрнеста, и незаметно достал его. Украдкой он предложил его мальчику, но не успел Эрнест протянуть руку, как Неро перехватил сэндвич и одним махом проглотил его.

– Надеюсь, теперь от него будет лучше пахнуть, – засмеялся Николас, – а то сейчас вонь противная.

– Не повезло, старик, – потрепав Эрнеста по коленке, сказал Гай. – Ты, наверное, совсем оголодал.

Миссис Лэси очень волновалась за дочерей.

– Гай, скорее, – позвала она. – Я так волнуюсь, не получили ли девочки солнечного ожога. Поделом мне, нечего было позволять им выходить на солнце без головных уборов. За этой нежной кожей глаз да глаз.

– Слава богу, – сказала Аделина, – мне нечего волноваться за кожу Гасси, ведь она смуглая, как у испанки.

Миссис Лэси взглянула на Гасси с сочувствием.

Прогулочный транспорт двинулся прочь от шума легких волн по дороге, покрытой толстым слоем пыли. Внезапно наступил вечер. Луна еще не появилась. Темнота от земли поднималась навстречу темному небу.

XV. Золотая ручка

Когда вся семья после пикника вошла в дом, в нем было необычайно тихо и темно. Обычно в это время здесь царило невероятное оживление: Люси Синклер одевалась к ужину, ее слуги спорили с кухаркой о том, как готовить ее фирменные блюда; Джерри за кухонным столом что-то поглощал в свое удовольствие; мальчики носились вверх-вниз по лестнице, пренебрегая приказом идти спать; малыш Филипп плакал, оказавшись один в темноте; Аделина и Филипп пытались, без особой настойчивости, навести порядок во всем этом хаосе; голоса Неро и попугая Бони вносили свою лепту во всю эту неразбериху; кто-то просил принести горячей воды, кто-то – керосиновую лампу, кто-то, спасаясь от вечерней прохлады, хлопал ставнями и дверьми.

Но сейчас все было не так!

Бесси, опрятная и в чистом фартуке, с улыбкой, вместо хмурого взгляда, встретила их в дверях и мягко взяла маленького Филиппа на руки.

– Купать его уже поздно, мэм, – сказала она Аделине. – Что, если я просто оботру ему губкой личико, ручки и ножки и уложу в постель?

– Так и сделай, – согласилась Аделина. – Мы все устали. Какой хороший и долгий день! Как тихо в доме!

Бесси просияла.

– Эта миссис Ковидак, – сказала она, – настоящее сокровище. Все у нас идет как по маслу, с тех пор как она вернулась, а темнокожие убрались вон. Она вам и поесть приготовила – еще не остыло.

– Ах нет, я не голодна.

Однако когда Аделина вошла в столовую и увидела освещенный люстрой соблазнительно накрытый стол, она передумала, поняв, что очень проголодалась. От супницы с овощным супом шел аппетитный аромат. После супа подали пышный, как пух, омлет, а после омлета – политый девонширскими сливками яблочный пирог, а уж готовить их миссис Ковидак умела.

Филипп, Аделина, Августа и Николас удобно расселись за столом. Какой бы приятной и милой ни была Люси Синклер, ее присутствие, несомненно, было в тягость. Да и Кертиса Синклера Филипп никогда не считал дружелюбным. Сейчас же он удовлетворенно смотрел на собравшуюся за столом семью. Правда, кое-кого не хватало.

– Где Эрнест? – поинтересовался он.

– Папа, ты велел Эрнесту идти спать без ужина, – осуждающе посмотрев на него, подала голос Августа.

– Ах да. Только не помню почему. – Он откусил хрустящую корочку домашнего хлеба.

– Потому что он выплюнул рыбу мистера Уилмота и сказал, что она воняет.

Это объяснение показалось Николасу ужасно смешным. Он буквально согнулся пополам от смеха.

– Хочешь отправиться вслед за братом спать? – спросил Филипп.

Это отрезвило мальчика. Все продолжали безмятежно и с аппетитом есть. И Филипп, и Аделина отметили обаяние и благоразумие Гая Лэси. Они посетовали, что его отпуск скоро заканчивался. Августа промолчала, но при первой возможности улизнула в свою комнату. Стемнело, запах осени висел в пропитанном влагой воздухе. Чиркнув спичкой, девочка зажгла стоявшую на туалетном столике свечу с воланом из набивной ткани и круговой глянцевой отделкой. В зеркале она видела свое отражение, но почему-то казалось, что в комнате с ней другая девочка – та, которой Гай Лэси сказал, что она похожа на русалку со своими длинными черными волосам и манящими глазами. Сказал ли он именно так? Она не запомнила, потому что все происходило как в тумане. И когда они плясали на воде, вверх-вниз, тумана стало в три раза больше, но и восторга – тоже. Она всмотрелась в большие темные глаза девушки в зеркале, стараясь разгадать их тайну. Она часто слышала, как восхищались глазами матери, называя их яркими, веселыми. Она замечала золотые искры в их карей глубине и как они могли меняться вместе с настроением. Но ее собственные глаза были всегда одинаковыми: суровыми, будто глаза грустной испанки, как однажды заметила Аделина.

С отражения ее внимание переключилось на согбенный силуэт ее голубя, который провел целый день в клетке – оставленный без внимания и совсем один. Раскаиваясь, она открыла дверцу клетки и заговорила с ним.

– Ах, мой милый голубок! Маленький, любимый… мой голубок.

Раньше она никогда не говорила ему нежностей. Сегодня же они легко слетали с ее губ. Сегодня вообще все было по-другому. Она говорила и говорила ему слова любви. Но он пока не забыл, что его бросили. Хоть он и высунул голову из-под крыла, но прошло некоторое время, прежде чем он решил встряхнуться, спрыгнуть с насеста и перебраться к ней на плечо. Здесь он снова встряхнулся, и из глубины его лощеного горла вырвалось восторженное воркование. Его тельце совершало нежные волнообразные движения.

– Маленький, любимый… мой голубок, – шептала Августа. – У моего любимого глаза голубиные. – Длинный день утомил ее, она опустилась на пол и осталась сидеть.

Залетевшие в комнату три листа дикого винограда слегка подрагивали на полу. Августу охватило странное ощущение счастья. Но ее покой нарушил звук чьих-то рыданий, доносившийся из соседней комнаты. Конечно, это был Эрнест.

Комнату мальчиков освещал тусклый свет луны. Он падал на кровать, где вырисовывалась жалкая фигурка сжавшегося в комочек Эрнеста.

Она вошла в комнату и села на край его постели. Он протянул руку и пошарил в темноте.

– Гасси, это ты? – прошептал он.

– Да, – тихо ответила она. – Я услышала, что ты плачешь. Есть хочешь?

– Есть? Нет. – Он задыхался от рыданий. – Есть я совсем не хочу, но… ах, Гасси, я совершил плохой поступок.

Она оттянула простыню и взглянула на его заплаканное лицо.

– Какой поступок, Эрнест? Расскажи Гасси.

– Здесь твой голубь? – спросил он.

– Да. Он много часов провел один. А теперь очень рад, что я вернулась.

Голубь ворковал, издавая горловые звуки.

Эрнест легко отвлекался, даже от настоящей трагедии. Сначала он сел на постели, потом встал на коленки и начал гладить голубя.

– Какой он милый! Уверен, что он знает и любит меня больше, чем Николаса. Гасси, правда, он меня любит?

– Расскажи, что ты натворил, – сказала она.

– А ты не расскажешь папе?

– Разве я когда-нибудь разглашала секреты?

– Нет. Но этот самый страшный из них.

– Дело касается золотой ручки?

Он бросился на кровать и натянул одеяло на голову.

– Как ты догадалась? – раздался приглушенный голос.

– Видела, как ты скрылся в зарослях. А потом вышел.

– Гасси, я просто ничего не мог с собой поделать.

– Где ты спрятал ручку?

– О, она в надежном месте.

В тусклом свете луны его лицо можно было принять за девчачье: розовое и нежное, с незабудковыми голубыми глазами и всклокоченными светлыми волосами, но рот – капризный и изысканно надменный – точно принадлежал мальчику.

– А ты понимаешь, Эрнест, что это воровство? – спросила она.

Он заполз под одеяло.

– Но, Гасси, вообще-то, ручка моя, – сказал он.

– Тогда почему ты плачешь?

Ответить он не мог.

– Мама, Николас и я вернули свои подарки: жемчужное ожерелье, часы с цепочкой и кольцо. Они уже не были нашими. И ручка уже не твоя. Взять ее значило украсть.

– Знаю… знаю, – застонал он.

– В Англии, не так уж много лет назад, – сказала она, – более чем за сотню преступлений можно было повесить человека…

– Даже мальчика? – осекся он.

– Да, даже мальчика. Мальчика можно было повесить за кражу овцы, а золотая ручка стоит дороже, чем овца.

– Так ты говоришь, за сотню преступлений? – произнес он дрожащим голосом.

– Больше сотни. Мистер Мадиган так сказал.

Эрнест пытался затеряться в одеяле. Гасси едва слышала, что он говорил.

– Тогда, – продолжал он, – меня можно было бы вешать каждый день. Ах, Гасси, скажи, что мне делать!

Она потрепала его по спине.

– Мы должны найти выход, – утешительно сказала она.

Из-за простыни появилось его покрасневшее личико.

– Только папе не говори, – умолял он. – Не хочу, чтобы мне устроили порку.

– Зачем ты все это затеял сегодня вечером? – спросила она.

– Мне было так одиноко, а теперь я так проголодался.

– Ляг лицом вниз и вдави в живот кулаки. Это поможет.

Он так и сделал.

– По-моему, от этого еще больше хочется есть, – сказал он.

– Послушай, – сказала Августа. – Оставайся здесь и не шуми, а я пойду на кухню и принесу тебе что-нибудь.

– Не оставляй меня одного! – всхлипнул Эрнест. Он пытался казаться младше своих лет.

– Тогда пошли, – уступила она.

Эрнест с удивительной легкостью соскочил с кровати.

– Полагаю, тебе известно, – сказала Гасси, – что я не должна этого делать. Это нарушение правил, понимаешь?

– А что, если бы утром ты обнаружила, что я умер с голоду?

– Нельзя умереть, не поев один раз. С тобой такое не впервые.

– Но такие угрызения совести у меня впервые. Гасси, а совесть где, в животе?

– Тебе лишь бы поговорить, – устало сказала сестра. – Надо поскорее с этим покончить, так что пошли, и ни звука. – Она посадила голубя в клетку.

Из-за неожиданного перехода от страха и одиночества к безопасности и комфорту в компании Гасси Эрнеста охватило не только радостное чувство, но и приятное ожидание приключения. Он еще никогда в это время не спускался в подвал. Он крепко держался за руку Августы, пока они шли, стараясь не дышать. В гостиной Филипп читал еженедельную газету. Они даже слышали шелест переворачиваемых страниц. Неро, который был рядом с хозяином, подошел к двери, посмотрел на них и заскулил.

– Иди сюда, дружище. – Филипп говорил, не вынимая трубки изо рта.

Дети бесшумно прокрались по коридору, мимо двери в спальню, из-за которой доносилось тихое и не очень мелодичное пение мамы. Она, конечно, не услышит, когда они пройдут мимо. Они спустились в подвал. Здесь было уютно и тепло. Лунный свет падал на свежевымытый кирпичный пол, образуя блестящие прямоугольники, и на висящую на стене медную кухонную утварь, от которой шло золотое сияние. Ковидаки и Бесси уже давно спали, уставшие после предпринятых ими усилий по устранению всех следов темнокожих.

Когда дети осторожно спускались по ступенькам, Эрнест прошептал:

– Мы прямо как ночные воры, да?

Не успели слова сорваться с его губ, как он понял, как поразительно хорошо они применимы к нему самому. Хорошо, что он стоял на нижней ступеньке, а то мог бы в смятении потерять равновесие. Тогда он приложил ко рту ладонь и поднял глаза на Августу: заметила или нет?

Даже если она и заметила, то ничего не сказала и прошла в чулан. В свете луны были видны ковши с молоком джерсейских коров, буханки хлеба и много всего вкусного, особенно соблазнительного для такого голодного человека, как Эрнест. Августа нашла свечу и спички. Она зажгла свечу и осветила полки.

– Молоко с хлебом? – предложила она.

Но он уже заметил остатки яблочного пирога и чашу с девонширскими сливками.

– Ах, Гасси, пожалуйста, можно мне это? – попросил он.

Ничего не говоря, она отрезала большой кусок пирога, положила на тарелку с отбитым краем, не забыв добавить побольше сливок. Словно жрица готического ритуала, она провела его обратно в кухню и поставила тарелку и свечу на выскобленный стол. Он сел на стул, она дала ему ложку.

– Если твои ноги замерзли, как мои, тебе нужно попить горячего.

Рот был слишком занят, чтобы что-то сказать, но в глазах была благодарность, и он ложкой показал на чайник. В этой кухне чайник всегда был горячим. Гасси поворошила под ним угли, и когда вода закипела, чай был готов.

Она села рядом с Эрнестом и налила им обоим крепкого индийского чая. Первый глоток был таким горячим, что у Эрнеста выступили слезы на глазах. Но он был счастлив: они вместе, вдвоем, и он не «третий лишний», как часто бывало!

– Николас и знать не знает, где я. Ему бы хотелось быть на моем месте, так ведь?

– Не знаю, кому бы хотелось быть на твоем месте, – сказала Августа.

Это замечание заставило его стушеваться, но ненадолго. Удовольствие от поздней трапезы, две чашки крепкого чая взбодрили его. Он все еще был голоден.

Она обстоятельно размышляла над его мольбой о втором куске пирога. Он был нежным ребенком. Второй кусок мог стать лишним для его пищеварения. И все же он так мало ел с самого завтрака.

– Рискну, – решила она и встала.

Эрнесту вспомнилась поговорка, услышанная от Люциуса Мадигана.

– Семь бед, один ответ, – сказал он.

Августа в отчаянии взглянула на него.

– Ты что, не можешь не думать о плохих поступках?

Он опустил голову и некоторое время не мог ничего сказать.

– Наверное, плохие поступки для меня естественны.

– Вид у тебя невинный, – сказала Августа, – это-то и опасно. И все же рискну дать тебе еще пирога.

Она так и сделала, они выпили еще чаю. Он смотрел на нее с любовью и благодарностью. Когда они шли по коридору назад, Эрнест чуть ли не прыгал от радости.

– Отличный вечер получился, не правда ли, Гасси? Наверное, ради такого удовольствия стоит совершить преступление или даже два.

Возобладает ли в нем когда-нибудь здравый смысл? От досады Августа взяла его за ухо и повела к лестнице. Он взвизгнул, протестуя. Приоткрытая дверь в гостиную теперь распахнулась настежь, на пороге стояли Филипп и Неро.

– В чем дело? – строго спросил Филипп.

– Я напоила Эрнеста чаем, – сказала Августа.

– А почему ты держишь его за ухо?

– Чтобы не шумел, идя мимо твоей двери, папа.

– Ей-богу, довольно странный способ утихомирить мальчика, да, Эрнест?

Два шага, и Филипп оказался рядом с ними. Подхватив Эрнеста, он поднял его так, что их лица оказались вровень, и поцеловал.

– Спокойной ночи, – сказал он, – а теперь – идите. – Наклонившись к Гасси, он коснулся ее лба своими светлыми усиками с навощенными кончиками. Один из них оказался колючим.

– Ты молодец, Гасси. – Он стоял, воздев руку к висячей керосиновой лампе, пока они поднимались по ступенькам, чтобы после погасить ее. Свет мягко падал на его обгоревшее на солнце бледное лицо, на голубые глаза, поднятые к детям, на волосы, слишком длинные и выгоревшие за время пикника до соломенного цвета. Оглянувшись на отца, Гасси чуть задержалась наверху. Не так уж часто у нее возникало чувство любви к родителю. В основном ее отношение к нему было неопределенным или с некой опаской. Но сейчас она увидела, какой он юный – юный, справедливый и добродушный по отношению к своим детям.

Когда прихожая потонула в темноте, Августа и Эрнест вошли в комнату мальчиков. Николас крепко спал. Он пробовал их дождаться, но не смог.

– Если бы он только знал, – прыснул Эрнест, – обо всем том, что я натворил, разве он бы мне не завидовал?

– У тебя странное отношение ко всему, – сказала Августа. – Ты помолился на ночь?

Он кивнул утвердительно и забрался в постель. Он не то чтобы соврал. Ведь она не спросила, помолился ли он сегодня. Он произнесет молитву, устроившись в постели рядом с Николасом, но только если не заснет. Неро решил спать у мальчиков. Он устроился в ногах, при этом кровать скрипнула под его тяжестью.

– Спокойной ночи. – Августа задула свечу и бесшумно вышла.

Как тихо – как стало пугающе тихо и темно, когда она ушла! Эрнест прижался к спине Николаса и засунул ледяные ноги под Неро. Тот недовольно заворчал, а Николас что-то забормотал во сне. Эрнест попытался произнести молитву, но ни за что не мог вспомнить начало. Ладно, он произнесет последнюю часть, так и закончит гораздо быстрее. Он зашептал:

Коль не дожить мне до зари,

Господь мой, душу забери.

В своей кроватке твой малыш,

Молю тебя, меня услышь!

Гоподь мой, защити меня

До у́тра завтрашнего дня[24].

Он не знал, правильно ли прочитал. И так сойдет. Яблочный пирог, сливки, крепкий чай создавали приятную тяжесть в желудке. На душе было спокойно – ведь он знал, что нужно делать.

Снизу из коридора послышался свист. Неро отлично знал, что звали его. Тяжело вздохнув, он неуклюже соскочил с кровати и, переваливаясь, сбежал по ступенькам. В ту же минуту Эрнест заснул крепким сном.

Августа сидела у окна в своей комнате. Уперев локоть в подоконник, она положила голову на ладонь. На плече у нее сидел сонный голубь. Ее не беспокоили открытые ставни, потому что пока она была с ним, он не вылетит, а если такое и случится, он вернется, как уже бывало много раз.

Она убрала волосы со лба, ощутив на лице прохладный ночной ветерок. С раннего возраста ей говорили, что ночной воздух вреден. От него случались все недуги и мог заболеть даже здоровый человек. Но было в ночи что-то, что соответствовало ей по духу больше, чем все радости дня. Росшие вдоль подъездной дорожки ели и сосенки сейчас были темными и таинственными. Ей представлялось, что по дорожке галопом несется всадник в бархатной накидке и султане. Он направляет коня под ее окно и поднимает руку. Под накидкой вспыхивает его нагрудный знак. Он опускает забрало, у него лицо Гая Лэси. Она склонила голову и закрыла глаза.

– Мой голубок… мой милый голубок, – шептала она, и голубь тихонько хныкал.

– У тебя любимого глаза голубиные, – шептала она, и голубь прижимался к ее щеке в исступлении от теплых чувств.

Когда она открыла глаза, всадник исчез. Но что это: не копыта ли стучат вдали? Нет, это был шум ручья, в прохладной темноте оврага, протекающего под грубо сработанным мостиком. На полной тайн лужайке молодая белая береза стояла обнаженная, и на траве ее ссохшаяся золотая листва казалась сброшенным одеянием.

Голова Августы склонилась к самому подоконнику. Голубь, которому стало трудно удержаться на плече, переместился на затылок. Бриз ерошил девочке волосы. Она поняла, что устала, и на какое-то время задремала.

Проснувшись, она увидела, что свеча уже догорала. Она подумала о братьях, удобно устроившихся в постели. Она быстро сняла одежду и достала из-под подушки ночную сорочку. Прежде, чем ее надеть, она поднесла свечу к зеркалу и задумчиво посмотрела на свое обнаженное отражение. Интересно, почему это ее так занимает? «Ха-а ха», – ухнул в овраге филин. Запертый в клетке голубь от крика филина вытащил голову из-под крыла и с любопытством посмотрел в сторону оврага.

Она не заметила, как подернутые дымкой утренние лучи солнца сквозь ароматные лапы сосен проникли в комнату. День становился короче. Она поняла, что наступило утро воскресенья. Сначала завтрак, и, видимо, на столе будут спелые груши, потом все облачатся в лучшую одежду, потом церковь.

Она вылила из рукомойника воду, которая с неприятным стуком ударялась о раковину. Было слышно, как в своей комнате ссорятся мальчики: спор был о том, нужно ли Эрнесту мыть уши.

– У тебя в ушах песок, я же вижу, – доносился голос Николаса.

– Да мои уши чище, чем у тебя, – сказал Эрнест. – Самые чистые уши в нашей семье.

– Иди, скажи это маме.

– Да пожалуйста.

– Какой же ты лгунишка!

Гасси поспешила вниз. Ей почему-то было легко и весело.

Филипп и Аделина уже сидели за столом и ели овсянку. Чтобы добиться сметанообразной консистенции, миссис Ковидак готовила ее целых два часа. Перед Филиппом стояла большая полная каши миска, и, когда вошла Августа, он как раз положил себе добавки. Как положено, она поцеловала обоих родителей и искоса взглянула на овсянку.

– Папа, мне, пожалуйста, совсем чуть-чуть, – сказала она.

– Что с тобой? – требовательно спросил Филипп.

– Ничего, просто я не люблю кашу.

– Если бы ты ела больше каши, то и цвет лица был бы лучше. Вот посмотри на маму.

– Это ирландский климат, – сказала Августа. – Здешний климат высушивает тебя. Мне миссис Ковидак говорила. – Она отстранилась от тарелки с кашей, которую Филипп поставил перед ней. – Ах, папа, – запротестовала она.

– Ешь давай, – приказал он.

В это время в комнату ввалились Николас и Эрнест.

– Мальчики! – воскликнула Аделина. – Разве так полагается приходить к завтраку в воскресное утро?

– Выйдите вон, – приказал Филипп, – и войдите, как положено, иначе останетесь без завтрака.

Подчинившись, они вдвоем вышли и снова вошли, на этот раз чинно.

– Если бы дома в Ирландии братья явились к столу в буйном состоянии, мой отец выгнал бы их на улицу и оставил бы без еды. – Она глубоко вздохнула. – Ах как прекрасно воспитан мой отец! Вежливый, любезный – настоящий ирландский джентльмен! Как я жалею, что он не живет поблизости, чтобы постоянно быть вам примером.

Это замечание почему-то показалось Филиппу смешным, он беззвучно рассмеялся. К счастью, как раз в этот момент миссис Ковидак поставила перед ним тарелку с яйцами-пашот на гренке.

– Держу пари, – сказал он Эрнесту, – что ты от голода едва дождался завтрака. Съешь свою овсянку, потом можешь съесть яйца-пашот.

– Я не голоден, – ответил мальчик. – Я бы лучше вместо еды сразу пошел в церковь.

– Боже мой! – Отложив нож и вилку, Филипп с тревогой посмотрел на сына. – Если так пойдет, он скоро духовный сан захочет принять.

– Да он с самого утра эти богоугодные речи ведет, – заметил Николас.

– Какое-то время мы говорили о моих ушах, – возразил Эрнест.

– В ушах у него песок, – сказал Николас.

После завтрака Аделина критически осмотрела обоих сыновей. Она заставила Эрнеста вымыть уши, а сама принялась за колтуны в густой волнистой шевелюре Николаса, которую он до этого просто пригладил щеткой для волос.

Наконец семья была готова отправиться в церковь и выглядела очень элегантно: Аделина в огромной юбке с кринолином, из-за чего в коляске она занимала два сиденья. Филипп управлял парой отменных быстроходных гнедых. Оба мальчика, одетые в бархатные курточки и шляпы с кисточками, сидели с отцом на переднем сиденье. Неро бежал рядом, а Августа с распущенными черными волосами устроилась возле матери.

Церковь находилась на небольшой, но заметной возвышенности и была окружена деревьями, с которых за последние три дня облетели почти все листья. Сверху был удивительной голубизны свод неба, похожий на южное море. По небу летела большая стая странствующих голубей – летела, будто над морем. Николас прицелился из воображаемого ружья, сделал несколько воображаемых выстрелов.

– Я сбил троих, – объявил он.

Обыкновенно Эрнест последовал бы примеру брата, но вместо этого он с достоинством прошел по дорожке к церкви. Его воскресные туфли слегка поскрипывали, и это ему нравилось.

Стройный молодой человек в морской форме прошел по дорожке к Гасси. Аделина весело поздоровалась с ним. Она дожидалась Филиппа, который повел лошадей и Неро в сарай за церковью. Аделина стояла среди церковного кладбища на участке, приобретенном Филиппом для семьи. Он был ровным, порос травой и еще не был могилой. В сознании у нее мелькнула непостижимая мысль, что в один прекрасный день, многие годы спустя, здесь вырастет могильный холм.

Зазвонил церковный колокол.

Оказалось, что Августа шла по проходу с Гаем Лэси. Колокол стих, и теперь Джеймс Уилмот играл на органе церковный гимн, и они с Гаем двигались в такт музыке. Свою морскую фуражку он держал на согнутой руке, а голову чуть склонил к Августе. У нее чуть не закружилась голова от великолепия этой минуты.

Родители и братья шли за ними. Потом Гай исчез, затерявшись на скамье Лэси. Августа опустилась на колени, найдя убежище за широкими полями шляпы и шелковистыми черными локонами. Она не ощущала ни радости, ни грусти, а будто бы видела сон, в котором просто наблюдала за происходящим, не участвуя в нем, и не желала ничего, кроме как оставаться, как в магическом кристалле, в этом сне.

Послышался звучный голос мистера Пинка. Эрнест обратил лицо с обожженным на солнце носиком на настоятеля и ловил каждое слово.

– Ибо беззакония свои я сознаю, и грех мой всегда передо мною.

– Отврати Лице Твое от грехов моих и изгладь все беззакония мои.

– Жертва Богу – дух сокрушенный; сердца сокрушенного и смиренного Ты не презришь, Боже[25].

Аделина самодовольно посмотрела на сгорбленные плечи маленького сына.

– Вытащи руку из кармана, – шепотом попросила она и успокаивающе взяла его руку в свою.

Служба продолжалась.

Когда настало время собирать пожертвования на строительство храма, Филипп поднялся со скамьи и присоединился к мельнику Томасу Брону. Они стали с подносом ходить по рядам. Филипп видел, что каждый член его семьи положил туда свое пожертвование. Когда очередь дошла до Эрнеста, тот торжественно положил на поднос золотую ручку, после чего победоносно скрестил руки на груди и посмотрел родителю прямо в глаза.

Филипп и Томас Брон прошествовали к алтарю и представили пожертвования настоятелю.

Мистер Пинк, не веря своим глазам и не сводя глаз с золотой ручки на подносе, порозовел больше обычного. В ту минуту его без преувеличения можно было бы назвать «мистер Скарлет»[26].

На лице у Филиппа Уайтока было невозмутимое выражение. Такое, будто увидеть золотую ручку на подносе пожертвований было обычным делом. Будто он не удивился бы появлению на подносе любого предмета. Филипп вернулся на свое место и бросил усмиряющий взгляд на Николаса, который трясся, давясь беззвучным смехом. На той стороне, где они сидели, царило оживление: явно происходило нечто удивительное. На другой стороне силились понять, что именно. Семья Лэси как раз сидела на другой стороне, и Августа радовалась, что Гай не видел, что сделал Эрнест. От неловкости она была близка к обмороку.

Однако скрыться от Гая ей не удалось. В толкучке на паперти она почувствовала на своем ухе его дыхание.

– Почему у вас там все оживились?

– Из-за того, что лежало на блюде для пожертвований, – пришлось ответить ей.

– Это ты положила?

Они уже вышли на открытый воздух, изумительно чистый и искрящийся голубым глянцем.

Она отпрянула.

– Я? Нет.

– Значит, это проделки маленького Эрнеста. – Он поймал мальчишку за руку. – Эрнест, не ты ли положил на поднос пуговицу от своих штанов? – шепнул Гай.

Эрнест радостно подпрыгнул: как хорошо было освободиться от давящей тяжести.

– Пуговицу от штанов, черт возьми! – сказал он.

Когда Уайтоки добрались до дома, Филипп взял Эрнеста за руку и повел в библиотеку.

– Ну, сейчас ему достанется, – сказал Николас.

– Гасси, – попросила Аделина, – объясни мне, в чем дело? Я не собираюсь оставаться в стороне.

– Папа объяснит. – Гасси бросилась вверх по лестнице.

Николас стоял под дверью библиотеки, приложив ухо к замочной скважине.

– Шлепков пока не слышно, – объявил он.

– А что говорят, слышно? – спросила Аделина.

Николас отпрыгнул в сторону, потому что дверь библиотеки открылась. В ту же секунду Бесси ударила в гонг, который привезли с собой из Индии, созывая семью на полуденный воскресный обед.

Филипп и Эрнест вышли из библиотеки, держась за руки.

Через день или два Гай Лэси появился в «Джалне», чтобы попрощаться, потому что его корабль скоро отплывал из Галифакса.

Аделина позвала дочь.

– Августа! Гасси, иди попрощайся с Гаем Лэси! Он уже на подъездной дорожке.

– Мама, пожалуйста, не надо, – отозвалась Августа.

– Почему же не надо? Он будет ждать. Он, знаешь ли, на тебя заглядывается.

– Лучше не надо. Скажи ему, что я больна.

– Еще чего. Сейчас же приходи.

Августа медленно спустилась. Аделина смерила ее взглядом.

– Что с тобой? – воскликнула она. – Бледная, как смерть. Покусай губы.

Августа была вынуждена подчиниться, чтобы к губам прилила кровь. Гай Лэси уже был у двери. Аделина распахнула ее, как только он постучал.

– Доброе утро! – сказала она теплым, приветливым тоном. – Пожалуйста, заходите! Ах как грустно, что вы отплываете. А куда именно?

– В Ирландию, миссис Уайток.

– В Ирландию! Надо же! Можно только мечтать! Гасси, милая, Гай сказал, что поплывет в Ирландию. Разве ты ему не завидуешь? – Она повернулась к лестнице, где только что стояла Гасси, но девочка исчезла.

– Простите ее, – смиренно сказала Аделина. – Ей что-то нездоровится. Если честно, она только сейчас узнала о вашем отъезде и расстроилась.

– Пожалуйста, передайте ей мои самые добрые пожелания, – сказал Гай, – и скажите, что я сожалею, что не увиделся с ней.

– Когда же ждать вас в следующий отпуск?

– Года через два.

Вскоре он, бодро насвистывая, пошел на конюшню, чтобы повидаться с Филиппом. Аделина взбежала по лестнице и ворвалась в комнату Гасси. Та лежала ничком на кровати, зарывшись лицом в подушку. Аделина взяла ее за плечи и перевернула.

– Как не стыдно! – повысив голос, гневно спросила Аделина. – К тебе наведался симпатичный молодой человек, а ты убежала и спряталась! Что, я совершенно не научила тебя хорошим манерам? Что, отец воспитывал тебя, чтобы наблюдать, к чему ты пришла? Да ты не что иное, как зашуганная и неотесанная деревенская девчонка! Гай Лэси так и думает, он мне сам сказал.

Этого Гасси не выдержала. Вскрикнув, как от боли, она отвернулась, спрятав лицо. Аделине стало ее жаль.

– Возможно, я ошиблась. Гай вроде не был так резок. Наверное, он просто сказал, что ты скромная. Честное слово, после всех неприятностей у меня что-то с памятью. Да… если уж на то пошло… он сказал «скромная и милая деревенская девочка».

Слезы благодарности текли из огромных глаз Гасси на ее стиснутые руки.

– Я очень рада, – прошептала она.

– Гасси, твоя беда в том, – сказала Аделина, – что ты чересчур ранима. Знаю, каково это: я и сама излишне чувствительна. А теперь встань, приведи себя в порядок. Возьмем мальчишек и пойдем за орехами.

Мальчики слушали под дверью. Услышав последние слова, Эрнест не сдержал радостного «ура» – собирать орехи было почти так же здорово, как устроить пикник на озере. Буковые желуди, фундук, орех серый, не говоря уже о поздней дикой ежевике. Неудивительно, что у Эрнеста вырвалось «ура!».

Аделина распахнула дверь.

– Кто сказал «ура»? – требовательно спросила она.

Эрнест опустил голову.

– Я, – ответил Николас.

– За что мне это наказание, – запричитала Аделина, – родить на свет таких змеенышей! Вон на кровати лежит моя единственная дочь – еще совсем дитя, – но готова крутить тайный роман с морским офицером! Здесь один сын подслушивает под дверью, а другой врет, глядя мне в глаза!

– Извини меня, мама, – сказал Эрнест.

– И меня тоже, – сказал Николас.

Августа пробормотала извинения. Но мысль о тайном романе ей понравилась. Она встала, причесалась и вышла к Аделине и мальчикам. Было слышно, как малыш Филипп с трудом поднимался по ступенькам: кряхтел, тяжело дышал, издавал детские возгласы победы.

– А этот, – продолжала Аделина, – вообще хуже некуда. Иду, моя радость!

По правде говоря, она была так счастлива, что не знала, что еще сделать, чтобы выразить, сколько она получала от жизни удовольствия.

XVI. События осени

Уилмот никак не мог решить, положиться ли на предвещающее бурю ноябрьское небо или поверить затишью на речке цвета лунного камня. Среди низкорастущих прибрежных кустов все еще зеленел кедр, краснели ягоды дикой розы и блестела клюква. Низко над речкой пролетела голубая цапля, ее голубизна отражалась в воде.

А цапля, в небо взмыв, доносит весть:

«Да, ветер есть»[27].

– Очень хорошие стихи, босс, – из зарослей клюквы раздался голос Титуса Шерроу. – Я ведь тоже немного поэт, так что могу судить.

Уилмоту приходилось знакомиться с детскими стихами Титуса, которые тот записывал в школьную тетрадку.

– У тебя, Тайт, бывают довольно милые рифмы, – благосклонно сказал Уилмот. – Очень, очень славные.

Тайт подошел поближе и вытащил из кармана газетную вырезку.

– Редактор газеты посчитал их достаточно хорошими, чтобы напечатать, босс, – сказал он с вежливым укором в голосе. – Не соизволите ли прочитать?

Пораженный, Уилмот прочитал стихи. Они были попросту слезливы и подписаны именем Тайта.

– Поздравляю, – сказал Уилмот. – Уверен, все в округе удивятся и обрадуются, узнав, что среди нас имеется настоящий поэт.

Слова Уилмота прозвучали покровительственно и немного удивленно.

– Я решил бросить юриспруденцию, потому что уверен: мне никогда не преуспеть в этой профессии. Лучше буду поэтом. Потом, зимой, думаю написать книгу, – ответил Тайт.

Уилмот и сам написал роман, который так и не был напечатан. Его охватило чувство уныния и жалости к заносчивому полукровке.

– Будь осторожен, Тайт, – сказал он. – Ты берешься за дело, с которым не справились многие, кто был умнее тебя. Одно дело, когда несколько твоих стишков напечатали в местной газете; совсем другое, когда написанное тобой оказывается под обложкой книги.

– Босс.

– Да, Тайт?

– Мне на роду написано преуспеть.

– Почему ты так думаешь?

– Ну, во-первых, когда я учился в школе в индейской резервации, я был не только самым симпатичным, но еще и самым способным. Учительница была не так уж и молода, но я вскоре обнаружил, что она в меня влюблена. Она завышала мне оценки, просто не могла ничего с собой поделать.

– Тайт, все сошлось одно к одному, чтобы ты зазнался, но ты не такой уж замечательный, как тебе кажется.

– Я думаю, босс, что вы замечательный, и все эти годы, что мы вместе, я стараюсь быть таким, как вы.

Уилмот удивленно уставился на него.

– Как вы считаете, я в этом преуспел, босс?

– Ну, ты же говоришь, что тебе на роду написано преуспеть.

– Как вы считаете, мы похожи, босс?

– Дело в том, – сказал Уилмот, – что мне на роду написано терпеть неудачи.

– Вы так забавно рассуждаете, босс, – надеюсь, вы не обижаетесь на мой смех.

– Что же смешного в неудачах?

– Босс, у вас есть симпатичный домик, лодка, четыре костюма, пять пар обуви, ружье и много чего еще. Вы не работаете. Я равняюсь на вас.

– Я много работал в Англии. Откладывал, сколько мог.

– Что вы больше всего цените в жизни, босс?

– Вопрос легкий – одиночество.

– Тогда почему вы меня при себе держите, босс?

– Этот вопрос я себе и сам задаю.

– А я могу на него ответить, босс. Потому, что вам одиноко. И мне одиноко. Великие всегда одиноки. Лорду Байрону было одиноко. У вас есть книга его поэзии и книга его жизни. Я их обе осилил и считаю его великим поэтом, любимцем женщин. Я точно такой же. Женщины мечтают заиметь меня в любовники. Помните мисс Дэйзи Вон – ту, что гостила в «Джалне», когда маленький Эрнест только родился, а я был еще очень молод?

– Я не испытываю желания услышать подробности той истории, – раздраженно заметил Уилмот.

Но Тайт продолжал, будто его и не перебивали:

– Эта молодая дама заблудилась в лесу. Именно я ее обнаружил и притязал на вознаграждение. Но сначала я провел с ней некоторое время в лесу. Она была очень мила и очень меня любила. Просто ничего не могла с собой поделать. И так всегда. Высокое ли у них общественное положение, низкое ли – они просто не могут меня не любить. Из самых недавних – Аннабелль. Считала, что любит Бога, а на самом деле любила-то меня. Не могла выйти за меня и отдала руку и сердце темнокожему Джерри. А мне жениться не пристало. Я поэт, жажду одиночества – как и вы, босс.

– Не понимаю, что ты хочешь сказать, – еще более раздраженно произнес Уилмот.

– Я говорю о лорде Байроне, а также о нас с вами, босс, – терпеливо пояснил Тайт.

Уилмот повернулся, чтобы уйти, но Тайт преградил ему путь.

– Босс.

– Что?

– Вы однажды сказали, что я вам как сын.

– Бывает, сыновья рассуждают, как дураки.

– Простите, если обидел вас, босс, ведь я люблю вас сильнее, чем кого-либо еще на целом свете, даже сильнее, чем бабушку, дочь индейского вождя. С французской стороны во мне тоже течет благородная кровь.

– Ты это повторяешь без конца, – сухо заметил Уилмот. – Ты благородных кровей, и ты поэт.

– Надвигается зима, босс, и нам обоим нужна женщина, чтобы о нас заботиться: добрая, милая и трудолюбивая молодая женщина вроде Аннабелль. У нас бы появилось свободное время для поэзии. Она бы носила дрова, чистила рыбу и готовила. И вам это недорого обойдется.

– Поясни, – попросил Уилмот.

– Вот у меня в кармане письмо от Аннабелль. Она пробыла дома совсем недолго, когда узнала, что Джерри был женат еще с довоенных времен и что у него жена и двое детей. Она ушла от него и сейчас в Канаде присматривает за детьми в одной переехавшей сюда с Юга семье. Она по-прежнему печется о моей душе, босс, и хочет приехать и работать у нас. Хороший писатель вроде вас…

– Боже! – перебил Уилмот. – Тайт, не впутывай меня в эти дела. Ты, может, и поэт, но я не претендую ни на какое писательство.

– Вас нельзя не впутывать, – сказал Тайт. – Потому что вы великий человек. И вам должны прислуживать. – Его узкие темные глаза убедительно смотрели прямо на Уилмота. – Вспомните, как тяжело я заболел прошлой зимой и как вам пришлось за мной ухаживать? При этом вы сами тоже были не вполне здоровы. Как было бы прекрасно, если бы за вами и за мной ухаживала молодая здоровая женщина! Белль здорова. Она сильная. Она меня любит. Вами – восхищается. К тому же она девушка религиозная.

– И где бы она жила?

– Да прямо здесь, босс, с нами.

– Да о нас по всей округе поползут скандальные слухи. Я этого ни за что не выдержу.

– Люди, я считаю, ко всему привыкают. Вы пользуетесь огромным уважением.

– Ну, не знаю!

– Подумайте, как было бы хорошо! Есть домик, есть речка, и пусть в нашем распоряжении будет девица. Босс, она привыкла к рабству. И ей больше ничего не надо. Ну пожалуйста, позвольте ей приехать.

– Ни за что. – Уилмот отвернулся.

– Вы не согласитесь?

– Никогда.

Тайт глубоко задумался. Слышно было лишь, как безропотно текла река, впадая в объятия озера и принимая угрозу надвигающейся зимы.

– Босс, – со странной обольстительностью в голосе сказал Тайт, – ради вас я готов на этой девушке жениться.

– Ничего более нелепого мне никогда слышать не приходилось, – сказал Уилмот. – Ты и раньше вел сумасбродные речи, но чтобы такое! Собрался жениться на рабыне?

– Белль больше не рабыня. И потом, вы как-то сказали, что среди нас не свободен никто.

– А вот ты кичился благородством кровей. И тем не менее предлагаешь жениться на мулатке, – не унимался Уилмот.

– Кожа у Белль не черная, не коричневая и даже не желтая, – гордо заметил Тайт. – И глаза у нее как у белой.

– Не заметил, – сказал Уилмот.

– Ее отец, – продолжал Тайт, – джентльмен из Вирджинии.

– Все это настолько нежизненно, – сказал Уилмот, – терпения не хватает слушать.

– Но было бы вполне жизненно, если бы вы проснулись зимним утром и услышали, как трещит затопленный камин, и в нос вам ударил бы аромат пекущихся кукурузных лепешек. Вспомните, босс, не далее как сегодня утром вам пришлось трижды позвать меня и в довершение всего кинуть в мою дверь ботинком? И даже когда я все-таки встал, то гренка у меня подгорела, а яйца переварились. Совсем другое дело, если бы у нас была Аннабелль.

Уилмот подумал о предстоящей зиме. Он смягчился, но не до конца.

– Я не могу этого позволить.

– Но почему, босс? Назовите хотя бы одну реальную причину.

– Говоря словами проповедника, тогда вы бы с ней жили в грехе.

– Белль и я религиозные люди. Мы сразу поедем к моей бабушке в индейскую резервацию. Священник местной церкви проведет церемонию. Она будет простой, но законной. Совсем не такой, как свадьба Белль с Джерри, который был уже женатый – женатый и темнокожий, притом страшный как смертный грех.

– Тайт, – сказал Уилмот, – я не дам согласия на этот сомнительный союз, пока не посоветуюсь с соседями – Уайтоками.

– Думаю, это мудрое решение, – согласился Тайт.

За время их разговора Тайт вдруг стал более степенным, даже рассудительным. Он разглядывал мерцающую поверхность реки, небо, которое не было ни серебряным, ни золотым, а вобрало в себя оба цвета, на отражавшуюся в воде голубую цаплю.

Как ни странно, Аделина Уайток согласилась, что Уилмоту будет удобнее, если жена Тайта поселится у них в доме. Она заявила, что будто бы часто волновалась, что зимой, когда Тайт уезжал учиться в город, Уилмот страдал от отсутствия заботы.

– То, что парень воображал, – сказала она, – будто бы может когда-нибудь стать юристом, было настоящим безумием. Вам, Джеймс, не следовало его поощрять.

– Вы знаете, он способный, – сказал Уилмот. – Меня нередко поражает его восприимчивость. К тому же он предан мне – по-своему, но предан. За те годы, что он прожил со мной, я к нему очень привязался. Прочил ему какое-то будущее – получше, чем женитьба на отверженной мулатке.

– Я считаю, Белль для него слишком хороша, – решительно сказала Аделина. – Характер у нее мягкий. Религиозна. Тайта обожает. Когда она мне сообщила, что влюбленности к нему у нее больше нет, я ни на минуту ей не поверила. Она окажет на него хорошее влияние.

– Он больше не хочет быть юристом, – сказал Уилмот. – Собирается стать поэтом, как Байрон. Его стихи опубликовала местная газета.

– Серьезно? – изумилась Аделина. – Я бы хотела почитать.

– Они плоховаты, – сказал Уилмот. Хотя и заметил, что Тайт в его глазах сильно вырос.

Время было послеобеденное. На Аделине было нарядное зеленое платье, оттенявшее жемчужный блеск ее кожи, красновато-каштановый жар волос, которые Филипп попросту называл рыжими, а ее кольца с бриллиантами, изумрудами и великолепным рубином играли в отблеске горящих в камине березовых поленьев.

Носить столько колец для женщины в этой новоиспеченной стране было признаком дурного вкуса, подумал Уилмот. Однако, размышлял он, Аделина не принадлежала определенной стране. Она носила свою историю, будто накидку. Кольцо с рубином ей подарил Раджа, и оно смотрелось на ее пальце вполне естественно.

Она загляделась на первые снежинки, которые роились за окном, словно пчелы из улья. Одни оседали на раме, как будто хотели проникнуть в комнату, другие вихрем взмывали к серому небу. Они плясали в воздухе, исполняя бодрое аллегро, но были обманчивы, вселяя уверенность, что за веселой пляской не последует скорбной песни.

– Джеймс, – вдруг сказала Аделина, – вы довольны своей жизнью?

– Настолько, насколько это возможно.

– А вы когда-нибудь томитесь беспокойством?

– Беспокойством? Я? О, я прошел через все это еще в Англии. Здесь же я доволен, как корова на пастбище.

– Корова! – Она рассмеялась. – Вы и корова? Ах, Джеймс!

Он натянуто улыбнулся:

– Жую свою жвачку. Немного размышляю о смысле жизни и думаю, как мне повезло, что я здесь. Наверное, и вы беспокойством не томитесь?

– Будете меня презирать, если скажу, что томлюсь?

– Вам очень хорошо известно, что ни за что я вас презирать не буду, но… иногда я вам удивляюсь.

– Почему?

– Ну, у вас все есть… Красота…

Она грустно рассмеялась:

– Красота? Ее больше не осталось.

Он привстал:

– Раз вы говорите такие вещи, мне пора идти.

Она протянула руку и удержала его.

– Я получила письмо от Люси Синклер, – сказала она.

– Только не говорите, что вы ей завидуете.

– Как вам удается читать мои мысли! Слава богу, Филипп не такой, как вы. Мы постоянно на ножах.

– Я считаю миссис Синклер поверхностной особой, – сказал он.

– Вы жестоко ошибаетесь, Джеймс.

– Я всегда ошибаюсь, когда речь идет о женщинах.

– Люси отважная. – Голос Аделины зазвенел от страстного восхищения. – Ей пришлось пережить ужасные вещи, но она почти не жаловалась. Теперь наконец от нее пришло письмо.

– Да, вы уже говорили.

– Я веду настолько ограниченную жизнь, что приходится повторяться, иначе мне вообще нечего будет сказать.

– Простите, миссис Уайток.

– Миссис Уайток! – воскликнула она. – Мое терпение лопнуло! Подумать только, через столько лет дружбы я для вас всего лишь миссис Уайток!

Уилмот в растерянности покусывал ноготь.

– Подумать только, – продолжала она, – что после всех моих многочисленных злоключений…

От этих слов на чувственных губах Уилмота заиграла улыбка.

– Ваших злоключений, милая моя. Ну, можете жалеть себя, сколько вам угодно, но все вам завидуют. Жизнь, которую вы ведете, восхитительна.

– Но однообразна. Этого вы не будете отрицать.

– Лучше однообразие, чем перемены, выпавшие на долю Синклеров. Миссис Синклер рассказала вам, в каком состоянии находится их плантация?

– Там царит разруха, Джеймс. Но Кертис Синклер приобрел отличный дом в Чарлстоне – вернее, в том, что от него осталось. Она умоляет нас навестить их, когда условия станут более благоприятными. – Аделина вздрогнула, услышав доносившиеся сверху топот ног и детские вопли.

– Вот, послушайте, – сказала она. – Играют в эту отвратительную игру. «Старая ведьма» называется.

– И кто же изображает ведьму?

– Гасси, и она еще хуже мальчишек.

– Ну надо же, – сказал Уилмот, – а я-то думал, Гасси уж очень чинная для такой игры.

– У нее сейчас несуразный период. То она несносная дикарка, то чопорная барышня. То робкая, то дерзкая… Слышите? Даже младший весь в этой игре.

Так оно и было. Малыш Филипп шумел больше всех.

Аделина вскочила на ноги и подошла к лестнице.

– Дети! Немедленно идите сюда! – позвала она оттуда.

Они неохотно спустились, Августа вела за руку малыша.

– Вы доведете меня до нервного расстройства, – сказала мать. – Ах как мне не хватает чудесного мистера Мадигана! При нем в доме был покой.

– Я раньше не слышал, чтобы ты так говорила, мама, – заметил Николас. – Речь шла всегда о том, что при нем не было никакой дисциплины.

– Можешь поблагодарить свою счастливую звезду, молодой человек, что здесь мистер Уилмот, а то бы я тебе показала, что такое дисциплина, – произнесла она серьезным тоном.

– Дисциплина, черт возьми, – вставил Эрнест.

Аделина позволила себе издать что-то вроде крика.

– Милосердный Бог! Неужели я дожила до того дня, чтобы услышать дерзость от собственного ребенка!

– Эрнест, скорее извинись, – взмолилась Гасси.

– Извини, – сказал мальчик. – Я больше не буду так делать.

Сторонний наблюдатель мог бы вполне подумать, что Аделина вот-вот лишится чувств, если бы не ее прекрасный цвет лица. Она заговорила низким грустным голосом.

– Сквернословие и неграмотность, – печалилась она. – И что мне с ним делать?

– Ничего страшного, – сказал Уилмот, – итог близости с неграмотными. Скоро все забудется.

Малыш Филипп, увидев, что Эрнест впал в немилость, сжал кулачок и ударил его, но брат даже не заметил этого.

– Для меня загадка, – продолжала Аделина, – каким образом этим никудышным детям удастся получить образование в этой дикой стране.

– Мама, а она более дикая, чем Ирландия? – спросил Николас.

– Ирландия, – ответила Аделина, – старейшая христианская страна в Европе. Именно из Ирландии Иосиф Аримафейский отправился в качестве миссионера в Англию к живущим там дикарям.

Дети ушли.

– Я договорилась, чтобы дочь Илайхью Базби – та, которую покинул муж, Люциус Мадиган, – до весны служила гувернанткой при наших детях. А потом мы отвезем двоих старших учиться в Англию, – сказала Аделина.

– Почему бы вам не отправить Николаса в колледж Верхней Канады? – предложил Уилмот. – У них вполне сносная репутация.

– Да потому, что я жажду перемен, – усмехнулась Аделина.

– Невероятно, – сказал Уилмот. – Я считал, что после отъезда ваших многочисленных гостей вы вполне счастливы в «Джалне».

– Всем нужны перемены, – сказала она.

– Всем, кроме меня, – возразил Уилмот.

– Жизнь удалась!

– Не удалась… если вас нет рядом.

Он посмотрел на нее то ли вопросительно, то ли нежно. Среди его замечаний редко проскальзывали похожие на задушевные, и она на секунду оцепенела.

– Такова доля жены первопроходца! – провозгласила Аделина. – Что в вас хорошего, Джеймс, – добавила она, – то, что вы понимаете, что я хочу сказать, даже если я говорю только половину.

– Рад, что во мне есть что-то хорошее. – Теперь его голос звучал отстраненно.

Аделина вдруг поднялась с места и стала в слегка эксцентричную позу.

– Видите ли вы во мне нечто примечательное? – спросила она.

– В вас нет ничего не примечательного, но что бросается мне в глаза в данную минуту, так это что на вас надет один из этих новомодных турнюров.

Она рассмеялась.

– Вам нравится, Джеймс? – сквозь смех потребовала она ответа.

– Я полагаю, что в турнюре нет ничего, что может нравиться или не нравиться.

– Но как вы считаете, мне идет?

– А Филиппу нравится? – вопросом на вопрос ответил он.

– Нет.

– Значит, и мне не нравится.

Аделина выпятила нижнюю губу и обиженно надулась, и это казалось Уилмоту более привлекательным, чем улыбки других женщин, но он и вправду считал, что турнюр уродовал фигуру.

На лестнице послышались шаги. В дверях появились все четверо детей, Гасси вела маленького Филиппа.

– Что там еще? Вы опять здесь? – воскликнула Аделина.

– У нас для тебя прелестный подарок, мама, – сказал Николас. – Мы разбирали комнату миссис Синклер и нашли кое-что, завязанное в платок, а также записку «вернуть моим дорогим друзьям» – но, видите ли, она забыла.

– Мое жемчужное ожерелье, – вскричала Аделина, хватая его.

– Мои часы с цепочкой, – сказал Николас, забирая их.

– Мое кольцо с лунным камнем! – Гасси надела его на тонкий бледный палец и подставила руку под свет.

– Филипп булавка, – сказал малыш, теребя ее на слюнявчике.

– А как же я? – дрожащим голосом спросил Эрнест. – Как же я и моя золотая ручка?

– Не переживай, ангел мой. – Аделина прижала сына к себе. – Я отдам тебе лучшую папину ручку.

XVII. Ручка из слоновой кости

– Где ручка из слоновой кости? – рявкнул Филипп из библиотеки. – Никто ее не видел?

Наверху Эрнест хихикнул и тут же прикрыл рот рукой. Он ждал, чтобы ответила мама. Она так и сделала.

– Ручка из слоновой кости, Филипп? – отозвалась она. – Твоя лучшая ручка из слоновой кости?

– Ты прекрасно знаешь, – взревел он, – что у меня всего одна ручка из слоновой кости. И я желаю знать, кто ее взял.

– А ты, случайно, никому ее не отдал? – подмигнув детям, спросила она.

– Я желаю знать, где она, – кричал он, уже стоя у нижней ступеньки. – Я не такой дурак, чтобы отдать ее.

– Может, ее взял мистер Синклер?

– Была здесь еще вчера. Взял кто-то из домочадцев, и мне жаль этого человека. – Он обвел глазами группу, стоявшую наверху, и остановил взгляд на Эрнесте.

– Вот что я тебе скажу, – сладчайшим голосом сказала Аделина. – Мы сейчас все пойдем вниз и поищем вместе с тобой. Пойдемте, дети.

Все спустились.

– А тебе не приходило в голову, что ее мог взять Неро? Увидел, подумал, что кость, и сгрыз, – оказавшись внизу, сказала Филиппу Аделина.

– Неро не взял бы ее прямо с письменного стола.

Пес, отдыхавший на медвежьей шкуре, закатил невинный глаз и зевнул, словно чтобы все удостоверились, что в его зубах не застряло ни кусочка слоновой кости. Он будто намекал, что сам никогда не позволит себе критиковать семью, но необходимость защищаться пока никто не отменял.

Эрнест нагнулся и заглянул Неро в открытую пасть – пес опять зевнул.

– Следов ручки не видно, – объявил мальчик.

Николас тоже навис над собакой.

– У него наверняка была бы кровь на языке, – сказал он.

Неро тут же перевернулся на спину, будто предъявляя себя для проверки.

– Он на вас обиделся, – сказала Августа.

– Пес невиновен, – заключил Филипп, – но кто-то все же копался в моих вещах, и я обязательно выясню кто.

– Лучше всего поискать всем вместе, – предложила его жена. – Пойдемте, дети.

Все принялись рыскать по комнате. Августа была в том возрасте, когда принято критически относиться к родителям. Она спрашивала себя: «Зачем нам продолжать в том же духе?» Зная, что надежды найти ручку нет – та лежала в комнате Эрнеста, – Августа безучастно заглядывала во все углы. Николас же вел поиски с удовольствием: открывал ящики книжного шкафа-бюро и заглядывал вовнутрь.

– Есть идея, – не выдержал Филипп.

– Правда? – отозвалась Гасси. Она не собиралась быть невежливой, но Филиппу замечание не понравилось. Он вытаращил глаза.

– Что такого необычного в том, что у меня возникла идея? – настойчиво спросил он.

– Все зависит от самой идеи, – сказала дочь, хотя и немного испугалась его выражения.

– Чаще всего идеи бывают у меня, – заметил Эрнест.

– Услышу от тебя еще хоть слово, перекину тебя через колено и высеку, – ответил ему отец и обратился к Аделине: – Знаешь, что я думаю? Ручку украл Бони.

Пребывая в очень хорошем настроении, Аделина направилась в их с Филиппом спальню, остальные – за ней. Бони находился в клетке, висел на перекладине головой вниз. Он недоброжелательно посмотрел на Филиппа.

– Ненавижу офицера Уайтока, – отчетливо произнес он.

– Ясное дело, – сказал Филипп, – старый ты дьявол, потому ты и украл у меня ручку.

Все приступили к поискам в этой комнате, а Бони, по-прежнему вниз головой, глумливо болтал. Эрнест нашел на туалетном столике Аделины кусочек тянучки в обертке и положил себе в карман.

Наконец Филипп не выдержал.

– Я не могу больше тратить на это время. Придется воспользоваться старой ручкой. В одном можно не сомневаться: птиц у нас в доме больше не будет. – Он удалился. Но у двери обернулся. – Дети, если кто-то из вас найдет ручку, то получит вознаграждение, – сказал он.

– У тебя появился шанс, – шепнула Аделина Эрнесту, – получить отличное вознаграждение.

– Ручка лучше, – ответил он.

Однако, чем больше он размышлял о моральной ответственности, тем унылее становилось у него на душе. С тянучкой за щекой он лежал на диване в комнате для уроков, думая о своем положении. Он не крал ручку из слоновой кости. Ее стащила мама – и отдала ему. Но она сказала как-то ему: то, что принадлежит мужу, принадлежит и жене. Например, дети. Если не мама стащила ручку, то кто? А Гасси сказала как-то ему, что брать краденое еще хуже, чем красть самому.

Как раз в эту минуту в комнату вошла Гасси.

– Как мне поступить с ручкой? – спросил он у сестры.

– Отдать, – твердо ответила она.

– Папе?

– Разумеется.

– Но ведь мне от него достанется. Ах, Гасси, я не хочу, чтобы он меня отшлепал. – В его глазах стояли слезы.

– Тогда отдай ручку маме.

– Но я не хочу с ней расставаться.

Гасси подошла поближе и посмотрела на брата. Ее ресницы черной бахромой обрамляли бледные веки миндалевидных глаз. Под юбкой сзади она привязала диванную подушечку, как будто у нее турнюр.

– Тебе нравится? – спросила она.

– Прелестно.

Она повернулась боком, чтобы он лучше видел ее турнюр.

– По-моему, немного великоват, – заметила она.

– Чем больше, тем лучше.

Гасси взглянула на него неодобрительно.

– Откуда тебе знать? Ты и турнюра-то никогда раньше не видел, пока мама не стала его носить.

– Мне нравится, когда они большие, – настаивал он. – Еще я люблю большие кринолины и узкие талии.

– Ах, Эрнест, – внезапно вспыхнула она, – как бы я хотела быть красивой.

– Я считал тебя красивой, – изумился он. – И думал, все девчонки красивые.

– Нет, конечно, – сказала она. – Вот ты действительно симпатичный. Я слышала, как миссис Синклер сказала маме, что тебе надо было родиться девочкой и что для мальчика ты слишком красив.

Как раз в это мгновение в комнату вошел Николас. Он услышал слова Гасси и теперь пустился в пляс, напевая:

– Ах какой красивый мальчик, и какую знатную взбучку он получит, когда папа узнает о ручке!

Эрнест вытащил из-под себя ручку и с гордостью рассматривал ее.

– Не собираюсь я ее отдавать, – объявил он.

Августа пересекла комнату и оказалась возле Эрнеста – турнюр было хорошо видно.

– Ты ни за что не будешь счастлив, – сказала она, – пока ручка будет у тебя.

– Почему? – дрожащим, но настойчивым голосом спросил он.

– Да потому, что у тебя есть совесть. У Николаса, – продолжала она, – совести нет. Он в состоянии получать удовольствие от плохого, даже не думая: хорошо это или нет? А тебе надо, чтобы твоя совесть была чиста.

Эрнесту понравилось, что его подвергли анализу. Он не всегда до конца понимал, что говорила Гасси, но умела она это делать почти так же хорошо, как мистер Пинк.

– Поэтому-то мне и странно, – продолжала она, – что ты так часто совершаешь плохие поступки.

– Я стараюсь не совершать их, – сказал он.

– Ты должен стараться еще больше, особенно теперь, когда у нас поселится миссис Мадиган, которая будет нас учить.

– Как она может зваться миссис Мадиган? – спросил Николас.

– Так ведь она вышла за него замуж.

– А почему тогда она не поехала с ним в Ирландию?

Гасси затряслась в беззвучном смехе.

– Он просто от нее сбежал, – прошептала она.

– Почему?

– Он ее не выносил.

– Но женатые так себя не ведут. Им положено быть вместе и заводить детей, – сказал Николас.

– Только не ирландцам.

– Но ведь мама ирландка, – заметил Николас. – Она что, тоже может сбежать?

– Я бы не удивилась, – сказала Августа.

В тот же день миссис Мадиган с двумя дорожными сумками и коробкой для чепца появилась в «Джалне». Турнюр она не носила и с неодобрением смотрела на Аделину. До замужества Амелия была школьной учительницей, и потому у нее была уверенность, что она сможет наставлять молодых Уайтоков и держать их под контролем. То недолгое время, что она была женой Люциуса Мадигана, оставило у нее в душе неизгладимый след. Она надеялась и даже иногда молилась – сухо, как пресвитерианка, – чтобы он к ней вернулся.

– Как ты думаешь, – спросила Аделина Филиппа, – будет ли приличным поселить ее в комнате, где жил Люциус?

– Почти как если бы он сам вернулся. – Филипп улыбался.

Все организовали именно так, но дети не захотели, чтобы она спала на их этаже, в мансарде. Когда она там появилась, сверкающая чистотой и пышущая здоровьем, все трое встретили ее у двери комнаты, и лица их выражали скорее неприступность, чем гостеприимство.

– В этой комнате, – начала Августа, – обычно обитает мой голубь.

– Голубь и попугай в одном доме! – воскликнула миссис Мадиган. – В первый раз встречаю такое! Еще и летают по всему дому! Разве вы не видите, сколько от них грязи?

– Мы не возражаем, – сказал Николас.

– Нам даже нравится, – утирая нос рукавом, добавил Эрнест.

Миссис Мадиган резко шлепнула его по руке.

– Противный мальчишка! Я поражена твоим поведением, – строгим тоном сказала она.

– Ему делали замечания, и много раз, – сказала Августа, – но он все равно забывает.

– Теперь не забудет, как только я проведу здесь некоторое время. – Ее раскрасневшееся лицо выглядело по-настоящему угрожающе.

После некоторого молчания она снова заговорила.

– Птицу ко мне в комнату больше не пускай, – обратилась она к Августе. – Пахнет.

– И от мистера Мадигана пахло, – сказал Эрнест. – Мама так говорила, – торопливо добавил он.

– Не может быть, – почти прокричала она. – Это невозможно!

– Да он почти не мылся, – вставил Николас.

– И кровать эта неудобная. Он сам говорил, – добавил Эрнест.

– Не думаю, – сказала Гасси, – что мистер Мадиган хотел бы, чтобы вы здесь спали.

– Я его жена, – решительно заявила гувернантка.

– Вы уверены? – спросил Эрнест.

Мальчик не знал, что его вопрос ставил под сомнение законность их брачного союза. Он просто считал этот союз сомнительным. Однако миссис Мадиган пришла в ярость.

– Уходите отсюда вон, все уходите, и не приближайтесь к моей комнате, пока я вас не позову.

Уроки начались на следующее утро, и миссис Мадиган объявила, что никогда в жизни не встречала такого невежества.

– Мистер Мадиган на самом деле не учил нас ничему, кроме латыни и поэзии, – пояснила Августа.

– Это и называют классическим образованием, – добавил Николас.

– И какую же пользу такое образование принесет вам в этой стране, хотела бы я знать? – буравя его глазами, поинтересовалась миссис Мадиган. – Что вам следует знать, так это сколько кордов[28] в поленнице и сколько платить в месяц наемному рабочему со ставкой три шиллинга в день. А также множество важных дат.

– Я знаю дату открытия Колумбом Америки, – сказал Эрнест. – Одна тысяча шестьдесят шестой год.

– Неверно!

– Так мистер Мадиган сказал.

– Эрнест не прав, – с готовностью вмешался Николас. – Одна тысяча шестьдесят шестой – это год первого проведения скачек «Гранд Нэшнл».

– Мисс Базби, – начала Августа.

– Миссис Мадиган, – гордо поправила гувернантка.

Августа вежливо склонила голову:

– Миссис Мадиган, считаете ли вы Шекспира автором приписываемых его перу пьес?

– Если это был не он, я хотела бы знать кто.

– Я могу сказать кто, – ответил Эрнест. – Это был Чарльз Левер.

Миссис Мадиган настолько раздражило это замечание, что она дала Эрнесту пощечину. Это поразило всех троих детей до глубины души. Они не ожидали, что эта женщина способна так унизить. Хотя она и жила по соседству, раньше они ее видели редко. И считали добродушной и немного глуповатой. Теперь же она находилась у них в доме и была облечена властью.

– Это тебя научит относиться ко мне с уважением, – сказала она.

От удара щека из розовой стала красной. Эрнест сначала отшатнулся, а потом сидел с очень прямой спиной и вел себя с ней пристойно. Миссис Мадиган проявляла к двум другим детям чуть ли не излишнюю доброжелательность, будто бы желая показать, что означает быть у нее на хорошем счету. Но они не реагировали. Это были высокомерные и необщительные дети – так она доложила о них дома.

На выделенную ей кровать постелили чистое белье и положили одеяла. Щеткой для чистки ковра прошлись по полу. Когда Бесси собралась убрать кое-какую одежду, оставшуюся от Люциуса Мадигана, гувернантка ее остановила.

– Можете оставить одежду мужа. Я о ней позабочусь, – категорически заявила она.

Бесси передала эти слова миссис Ковидак, и та даже не пыталась скрыть злорадства.

– По-моему, это неприлично, – сказала она. – Она и недели не провела замужем.

Увидев, что Амелия Мадиган потащилась домой, дети собрались в дверях ее комнаты. Ей же не терпелось рассказать родным о событиях дня и о том, как она поставила Эрнеста на место.

– Как вы думаете, – спросила Августа братьев, – она хочет, чтобы он вернулся?

– Конечно, хочет! – сказал Николас. – Еще как.

– Вот было бы здорово, – сказал Эрнест, – если бы он вдруг вернулся – прямиком в эту кровать – и дал ей пощечину.

– А ты расскажешь маме с папой, что она сделала? – спросил Николас.

– Нет, – ответил Эрнест. – Я с ней сам рассчитаюсь.

Старшие дети зачарованно наблюдали, как он снял с кровати громоздкий валик, отогнул постельное белье с одеялом и уложил валик под них, устроив его поудобнее.

– Ах, Эрнест, – воскликнула Гасси. – Как похоже получилось! Боюсь, бедняжка до смерти испугается.

– Пока не совсем похоже, – сказал Николас. – Помните, как однажды он был подвыпивший и улегся спать прямо в одежде, да еще и с трубкой? Постель загорелась, он проснулся. Он потушил пожар, попросил нас никому об этом не рассказывать, и мы не рассказали, а он нас тоже не выдавал.

– Он был прекрасный благородный человек, – заключил Эрнест.

– Сейчас, когда он уехал, мы ценим его гораздо больше, – сказала Гасси и открыла шкаф. Там она обнаружила старый твидовый пиджак Мадигана, помятую фетровую шляпу и пахучую трубку.

Дети обернули пиджак вокруг верхней части валика и натянули одеяло повыше. Они нахлобучили шляпу на макушку чучела, а трубку положили на подушку. На некоторое время они замерли от восхищения, но, услышав на лестнице шаги, убежали в комнату Гасси. Голубь тут же слетел ей на голову. На всем свете не было для него насеста прекраснее, чем эти шелковистые черные волосы.

Дети ждали, затаив дыхание.

Они готовились что-то услышать, но крик ужаса миссис Мадиган превзошел все их ожидания. Для этого крика требовались мощные легкие. С такими она могла бы петь в вагнеровской опере. Было слышно, как она побежала вниз. Да так быстро, что они бы не удивились, приземлись она в прихожей в один прыжок.

Дети растерянно смотрели друг на друга.

– Наше сооружение оказалось лучше, чем мы думали, – сказала Гасси.

– Кажется, она испугалась, – сказал Эрнест. В окно было видно, как Амелия бежала к своему дому. – Опупела до чертиков, – добавил он.

– Если ты думаешь, что кому-то нравятся твои бранные слова, то ошибаешься, – сказала Августа.

– Мы с Гасси можем и похуже ругаться, если захотим, – сказал Николас, – но мы для этого слишком благоразумны.

– Хотелось бы послушать хоть немного, – сказал Эрнест. – Гасси, давай, ты первая.

Но у всех троих появилось сильное желание обследовать кровать Люциуса Мадигана. Она оказалась в том же виде, в каком они ее оставили. Миссис Мадиган подвоха не обнаружила. Они все аккуратно разложили по местам.

Час спустя их позвали в гостиную. Уже темнело, и в камине ярко горело пламя. Аделина и Филипп сидели как судьи. Неро лежал на медвежьей шкуре. От камина шел такой жар, что пес тяжело дышал. Ему приходилось вставать и отходить в более прохладное место, но как только пыхтение прекращалось, он опять ложился на шкуру. Аделина вязала крючком чехол на чайник. Филипп играл в «веревочку» с младшим сыном, сидевшим у него на коленях. Когда вошли трое старших детей, он командным голосом армейского офицера спросил:

– Что там я слышал о вашей гувернантке?

– Вообще-то, – сказала Гасси, – мы не знаем, что ты слышал.

– Что ты хочешь этим сказать, мисс? – строго спросил он.

– Если бы мы знали, то ответили бы лучше, – сказала она.

– То есть выдумали бы что-нибудь подходящее, – предположила Аделина.

– Мне от вас нужна только правда, – сказал Филипп. – Как вы с ней поступили?

– Я думаю, она расстроилась из-за розыгрыша с возвращением мужа.

– После всех потраченных мной усилий нанять ее, – вставила Аделина, – она ушла без всякого предупреждения и прислала человека за вещами.

– Папа, а что, если она взяла твою ручку из слоновой кости? – спросил Эрнест.

– Без дерзостей, молодой человек, – сказал отец.

– Эрнест, иди, подержи мне пряжу, – позвала Аделина.

Он радостно подошел, зная, что они с мамой заодно. Если среди домашних занятий и было у него любимое, то это было как раз держать пряжу для мотков или снизывать бисер, и оба дела у него получались отлично.

– И я! – сказал малыш Филипп. – Я дерзать пязу! – Он старательно пытался слезть с колен отца.

– Он говорит, что тоже хочет держать пряжу, – объяснил Эрнест.

– Ничему не могу его научить, – посетовал Филипп-старший. – В его возрасте я первоклассно играл в домино. – Он опустил малыша на пол.

– Ты и сейчас играешь довольно хорошо, – любезно заметил Николас.

Отец протянул было руку, чтобы коснуться сына, но передумал – скрестил руки на широкой груди и с мрачным видом уставился на огонь.

– Я был против Амелии Базби, – сказал он Аделине.

– Амелии Мадиган, – поправила она.

– Брак этот был никакой, – продолжал он. – Женщина производит впечатление неграмотной. Мадиган ее ни за что бы не выдержал.

– Она умеет читать и писать, – заметила Августа.

– И до замужества преподавала в школе, – добавила Аделина.

– Я не мог бы вынести присутствия в доме этой женщины, – вздохнул Филипп. – Мне и так приходится со многим мириться.

– Но ты, папа, редко бываешь дома, – сказал Николас.

– Я занятой человек, – пояснил Филипп. – Руковожу посевами и уборкой урожая. Его вывозом из фруктового сада. Выведением лошадей, крупного рогатого скота и овец. Я первым поднимаюсь по утрам и последним ложусь спать. С наступлением зимы свободного времени у меня значительно прибавится.

– У каждого сезона свои недостатки, – сказала Августа.

– Было бы жестокой ошибкой всякого присутствующего здесь ребенка считать, что если с виду я добродушный и покладистый, то стерплю любую дерзость. – Он с такой силой швырнул в огонь сосновое полено, что искры разлетелись в разные стороны, а Неро испугался и запрыгнул на диван.

Темнота за окном опустилась, как черный занавес, но в комнате ей успешно противостояли мерцающий свет камина и живые краски собравшихся. Чтобы совершенно покончить с темнотой, Бесси задернула шторы. Увидев ее, малыш Филипп понял, что настало время ему идти спать, и спрятался под диван, на котором лежал Неро. Обычно отец заступался за него, но сегодня хмуро сказал:

– Унеси его, Бесси. Уже и так слишком поздно. Он начинает выходить из повиновения.

Когда мальчика вытащили из-под дивана, он просительно поднял ручки.

– Ачу сех цевать. – Он с готовностью сложил алые губки.

– Он говорит, что хочет всех поцеловать, – желая показаться в выгодном свете, перевел Эрнест.

– Когда мне нужно будет от тебя услышать, что говорит Филипп, я тебя спрошу, – сказал отец.

– Но он ведь плохо говорит, – нерешительно возразил Эрнест.

– Он говорит так же ясно, как и ты, к тому же знает, когда держать язык за зубами.

Филипп-старший с тяжелым вздохом встал, как будто испытывая боль в спине, подошел к письменному столу, на котором лежала коробка с сигаретами, и взял одну. С недавнего времени он предпочитал курить их, а не трубку или сигары, хотя Аделина сигареты считала недостойными мужчины.

– Ты поступил нехорошо, мой дорогой, оставив себе ручку из слоновой кости, – шепнула она Эрнесту.

– Поэтому он и сердится? – покосившись на папу, шепнул он в ответ.

– Да. Он не успокоится, пока не получит ее назад. – Она с любовью взглянула на мужа, как бы доказывая, что она его понимает. – Видишь, у него из ноздрей пар идет? – почти вплотную приблизив губы к розовому уху Эрнеста, прошептала она.

– Да, мама.

– Это ярость. Скрытая от глаз, она теплится, но готова в любой момент вспыхнуть. Не будет у нас в «Джалне» покоя, пока ты не вернешь ручку из слоновой кости.

– Ладно, верну, – согласился он, взяв бремя ручки на свои плечи, как будто она не имела к ней никакого отношения – и именно этого она и добивалась.

Некоторое время Эрнест размышлял, каким образом лучше всего вернуть ручку, и решил, что лучшего способа, чем тот, каким он вернул золотую ручку, не найти. Интересно, думал он, где теперь та золотая ручка, – наверное, ее продали в пользу миссионерского общества, для которого в то воскресенье и проводили сбор пожертвований.

На следующий день снова было воскресенье – первое в декабре.

Дувший весь ноябрь ветер утих, и внезапное безмолвие с резким понижением температуры оповестило всех о приходе зимы. И самое главное, начался сильный снегопад, обволакивающий все вокруг. Снег, бывало, и раньше моросил, но ничего подобного пока не было. Всю ночь тихо и медленно без перерыва падали крупные снежинки, как будто знали, что у них вполне достаточно времени совершить задуманное. Просто стереть с лица земли все до единого заметные объекты: сгладить края, прикрыть заборы и ворота, замести дорожки, превратить самые высокие деревья в не что иное, как места для обустройства снежинок. Под их тяжестью гнулись ветки. На каждый воротный столб водрузили по белой царственной короне.

Тишина стояла необыкновенная. Небо висело низко. Казалось, земля испустила дух.

Филипп был к этому готов. Ровно в пол-одиннадцатого конюх подогнал к входной двери большие семейные сани. Они сверкали, как рояль. Медвежьи шкуры висели сзади, а также, аккуратно сложенные, лежали на сиденьях – готовые к тому, чтобы прикрыть колени удобно устроившегося семейства. Два гнедых жеребца нетерпеливо всхрапывали и, возбужденные перезвоном верениц бубенцов на хомутах, били копытом по снегу – им не терпелось пуститься вскачь. На фоне беспорядочного перезвона бубенцов мелодично пел висевший на дуге серебряный колокольчик.

Пока семейство рассаживалось в санях, лошадей едва удавалось сдерживать. Провожая их, Бесси с малышом Филиппом на руках села у окна. Когда они наконец стали отъезжать, мальчик послал им воздушный поцелуй, и они ответили тем же. Отец помахал ему кнутом с красным бантом. На Филиппе-старшем была бобровая шапка-пирожок. Аделина надела котиковое манто и шляпку-ток, и ее огненные волосы выигрывали рядом с красновато-коричневым мехом. Августа была совсем как взрослая в своем красном бархатном жакете, отделанном тем же мехом. Войдя в церковь, мальчики стянули свои шерстяные шапки, и оказалось, что их непокорные волосы торчат во все стороны. Августа посмотрела на обоих с укором.

Эрнест сидел между родителями. Одну руку он держал в кармане и не сводил глаз с молитвенника, которым очень гордился, – его мальчику прислала к Рождеству тетка из Англии. Он сгорал от нетерпения, ожидая, когда начнется сбор пожертвований. Им овладели чувства добродетели и покоя. Жизнь виделась ему чередой радостных воскресений, перемежающихся время от времени днем рождения или Рождеством.

Ручка, которую он теребил в кармане, была не только сделана из отличной слоновой кости, но еще и имела изящную резьбу в виде цветков и листьев лилии. Удивительно, сколько красоты можно вложить в такую небольшую вещицу.

Эрнест находился в глубокой задумчивости, когда Филипп поднялся со скамьи и присоединился к мельнику Томасу Брону. Вскоре он с подносом подошел к своему семейству, чтобы каждый мог положить туда пожертвование. Аделина, Гасси и Николас положили свои дары на поднос и выжидательно смотрели на Эрнеста.

Он достал из кармана ручку из слоновой кости и эффектным жестом положил ее в самый центр. Сделав это, он поднял глаза на отца, отчасти робко, но с уверенностью, что совершает акт самоотречения.

Брови Филиппа взметнулись вверх, но он не медлил ни секунды. Быстрым движением он взял ручку с подноса для пожертвований и засунул ее себе за ухо. Похожий на служащего из бакалейной лавки, он зашагал по проходу, а орган уже заиграл музыку, возвещающую окончание богослужения. Филипп, рослый и независимый, стоял у алтаря с ручкой из слоновой кости за ухом. Вернувшись на скамью, он лукаво подмигнул Эрнесту.

XVIII. Ночной гость

Осень, Рождество и зиму Августа, казалось, проживала как-то по-новому – никогда прежде такого не было. У нее даже было чувство, что она заново родилась. Ребенком, как раньше, она себя больше не ощущала. О Гае Лэси сознательно не думала, но он мелькал среди ее мыслей, как яркая нить среди вышивки. Впервые в ее молодой жизни она размышляла, какой эта жизнь будет. Друзья никогда не спрашивали ее, кем она хочет стать, хотя и интересовались у Николаса, какую профессию он избрал для себя. «Конечно, служить в армии, – отвечал он, – а после отставки у меня будет ферма в Канаде». Если этот вопрос задавали Эрнесту, он говорил: «Я останусь жить дома, с мамой и папой». Все считали само собой разумеющимся, что она, девочка, выйдет замуж и уйдет жить в дом к мужу. «Какая жизнь была бы впереди, – размышляла она, – если ты жена морского офицера и не имеешь настоящего дома?»

Уже прошло несколько месяцев, как было принято решение, что двоих старших детей осенью отвезут в Англию и устроят учиться в школы, а двое младших останутся в Канаде под надежным присмотром. Однако план осуществить не смогли, потому что подходящий человек на тот момент не нашелся. О миссис Ковидак не было и речи, так как она была даже не в состоянии смотреть за малышом Филиппом. Эрнест был настолько развитой, что нужен был кто-то, способный его учить. «Жаль, – говорил отец, – что и ирландец, и девица Базби оказались негодными».

Эрнест, встав навытяжку, заявил, что, если Гасси и Николас едут учиться в Англию, он тоже хотел бы поехать, но ему объяснили, что посылать троих сразу вышло бы слишком дорого и что ему придется ждать своей очереди.

– Когда смогу поехать я? – спросил он.

– Через пару лет.

– Но мне без Гасси и Николаса будет одиноко. Не с кем будет играть.

– С тобой будет младший брат, – бросив на него отсутствующий взгляд, ответила Аделина, которая с головой ушла в подготовку к отъезду.

– Я бы хотел, чтобы мистер Мадиган вернулся домой, – сказал Эрнест.

– Домой? – переспросила Аделина.

– Он часто называл наш дом своим.

– Думаю, сейчас он как раз у себя дома в Ирландии, с матерью.

– Бедняга. – Эрнест вдруг стал похож на умудренного жизнью старичка.

Как ни странно, Августа и Николас были, кажется, готовы оставить его в «Джалне». Сестра оставила подробные инструкции, как ухаживать за голубем. Николас объяснил, как кормить кроликов. Эрнест слушал с притворной покорностью, а сам недоумевал, каково было бы им, если бы их оставляли дома, а он бы отправлялся в увлекательное путешествие в Англию. Внутри он весь кипел от бессилия.

Миссис Лэси, которая сама учила своих дочерей, дала несколько уроков и молодым Уайтокам. Успеха эти уроки не принесли. В одних случаях соседские дети ужасали ее своим невежеством. В других – потрясали своими знаниями. Все это был результат преподавания Мадигана. И все же дети считали его во всех отношениях лучше тех, кто с его отъездом пытался впихнуть книжные знания в их головы.

Миссис Мадиган в их глазах была таким посмешищем, что при одной мысли о ней они разражались громким хохотом.

Были дни, когда Августа вела себя по-детски, как и братья. В другое время она держалась от них в стороне, стараясь нащупать тропинку к своей женской природе. Она до такой степени была противоположностью матери, что общение друг с другом для них мало значило. То, что Аделина считала просто нелепым, Августе наверняка показалось бы убогим. То, что могло ужасно разозлить Аделину, проходило незамеченным для Августы. То, что дочь считала значительным, мать могла принять за банальное. Августа тяготела к одиночеству. Аделина обожала компанию. Ночной сон Августы нередко тревожил образ Гая Лэси. Молодой человек возникал из темноты в форме морского офицера и сиял улыбкой. В такие минуты она впадала в оцепенение и ждала, что он заговорит, но он исчезал так же бесшумно, как и появлялся.

Был еще один гость, на этот раз самый настоящий. Люциус Мадиган как-то зимним вечером поднялся по лестнице и оказался прямо в комнате для уроков, где трое молодых Уайтоков сидели и делали вид, что занимаются. Аделина и Филипп как раз уехали погостить в Квебек.

Мадиган появился в дверном проеме и улыбнулся детям.

Увидеть его здесь было так естественно, что в первое мгновение они даже не сообразили, что надо удивиться. Он просто вернулся из прошлой жизни, чтобы ошеломить их.

– Какое чудное зрелище! – воскликнул он. – Трудитесь над уроками! Ах, мои дорогие, дайте я вас обниму. – Он широко развел руки, чтобы обхватить всех до одного.

Первым пришел в себя Эрнест. Он вскочил и подбежал к Мадигану.

– Нам на Рождество подарили снегоступы, – выпалил он. – Хотите посмотреть?

– Хочу всей душой, – сказал Мадиган.

Мальчик убежал.

– Люциус, при вас здесь было гораздо лучше, – сказал Николас.

– Тебе не следует называть мистера Мадигана по имени, – поправила Августа.

– Раньше я иногда это делал, правда, Люциус?

– Да, и мне это нравится, – сказал Мадиган.

Он прошел в комнату и сел к детям за стол. Выглядел он так, как раньше, когда выходил из запоя. Его взгляд остановился на Августе.

– Ты как-то изменилась, Гасси, – сказал он. – Ты это сама чувствуешь?

– Да она все та же, – не согласился Николас. – Любит командовать.

Августа подняла на Мадигана свои миндалевидные глаза.

– То, что я помню, стало другим, – сказала она.

– Ты начинаешь осознавать, что у тебя есть прошлое, – сказал Мадиган. – Это вызывает грусть, Гасси. Но не позволяй прошлому тебя тревожить. Это ужасно. – Он взъерошил себе волосы, и они встали дыбом, как от испуга.

– Вы собираетесь увидеться с миссис Мадиган? – прямо спросил Николас.

– Да, я увижусь со своей матерью, миссис Мадиган, как только соберу денег на дорогу, – ответил Мадиган.

– Я говорю о вашей жене, – пояснил Николас.

– Боже! – вскричал ирландец. – Неужели эта девица Базби называет себя миссис Мадиган? – У него было выражение убитого горем человека.

Дети весело расхохотались. Эрнест как раз вернулся вместе со снегоступами. Затем каждый высказался по-своему.

– Она стала нашей учительницей, но мы быстро от нее избавились, – сказал Николас.

– Однако она успела дать Эрнесту пощечину, – сказала Августа.

– Хотите, – сказал Эрнест, – я продемонстрирую вам, как я застелил ее постель, положив туда ваше пальто, шляпу и трубку? Это ее отпугнуло.

– Как раз за пальто я и пришел, – сказал Мадиган. – Там в подкладку зашиты мои сбережения, а мне ох как нужны деньги. – Он испытующе вгляделся в лица детей. – Надеюсь, в подкладке никто не ковырялся, – сказал он.

– По крайней мере, на нашу честность можете рассчитывать, – заверила его Августа.

Эрнест бухнул снегоступы на стол, прямо поверх учебников. Мадиган осмотрел их с неподдельным интересом.

– Как бы я хотел вас в них увидеть! – Его усталые глаза загорелись. До этой минуты дети не понимали, как много для них значит его присутствие.

– Как вы узнали, что родители в отъезде? – спросила Августа.

– Расспросил людей в поселении, – скромно ответил Мадиган. – Но я ненадолго. Вот только денежки свои заберу и отчалю.

– Жаль, что нам нельзя поехать с вами, – сказал Николас.

– Покинуть этот рай? – воскликнул Мадиган. – Если хотите моего совета, растите здесь и никогда, никогда и никуда не уезжайте. Если бы я остался в Ирландии, я не был бы сегодня так несчастен.

– Мы с Гасси следующей весной едем в Англию, в школу, – сказал Николас, – а вот этот молодой человек, – он покровительственно потрепал Эрнеста по макушке, – останется в «Джалне», вместе с братиком.

– Нет, не останусь! Ни за что! – увернувшись от трепавшей его голову руки, крикнул Эрнест. – Да я отсюда раньше вас сбегу.

Мадиган выглядел как воплощение печали.

– Нет ничего хуже, чем школы в Англии, – сказал он, – если только это не школа в Ирландии. Я как раз в такой учился.

– Папа говорит, что мы многому научимся.

– Вы научитесь стоически переносить ежедневные побои – и это только после первой четверти, во время которой вы каждую ночь будете плакать, пока не заснете.

– Почему нас будут бить? – не моргнув глазом, спросил Николас.

– Для развлечения, – сказал Мадиган. – Старшие мальчики бьют младших, развлекаясь их страданиями.

– Но не будут же они бить девочку, – сказала Гасси.

– Есть вещи похуже физической боли, – сказал Мадиган. – Для меня, например, побои были не так страшны, как нравственное унижение.

– Расскажите нам, пожалуйста, – сказал Эрнест. – Я так люблю слушать про страдания.

– Знаете, я не голоден, но меня мучает ужасная жажда. Как думаете, у вашего папы в графине, который стоит в буфете, не могло остаться капли виски? Только ради бога, чтобы слуги вас не услышали, потому что если эта женщина Базби обнаружит, что я здесь, обязательно захочет со мной встретиться.

– С вами хотят встретиться ее отец и братья, – сказала Августа.

Мадиган некоторое время выглядел подавленным.

– А голубь все еще живет у тебя? – спросил он.

– Он радость моей жизни, – чинно ответила Августа.

Николас пробежал два пролета ступенек – верхний, для носкости покрытый линолеумом, и нижний, устланный красным «вильтоном». Вскоре он вернулся с графином, до половины наполненным шотландским виски, и бокалом. Мадиган налил себе выпить.

– От чистого мне больше пользы, – сказал он и осушил бокал.

– Гасси, ты сказала «радость», – начал он. – Что касается меня, я перестал чувствовать эту эмоцию, но рад слышать, что голубь приносит тебе радость. А ты, Николас? Есть что-то, что приносит радость тебе?

– Ходьба на снегоступах. Когда я в лесу на снегоступах, меня переполняет радость.

– А ты, Эрнест?

– Мне радостно от того, что вы снова здесь, – сказал мальчик.

На глаза Мадигана навернулись слезы. Рука с бокалом задрожала. Дом безмолвствовал, весь в снегу. Августа положила свои изящные, чистейшей белизны руки со сплетенными пальцами на стол перед собой.

– Не допустите, чтобы родители отправили вас куда-то учиться. Вы можете погибнуть от тоски по дому. С вами будут плохо обращаться, и вы будете несчастны.

– Что же нам делать? – спросила Августа.

Мадиган осушил второй бокал.

– Я бы на вашем месте сбежал, – взглянув на янтарную жидкость в графине, сказал он.

Августа не сводила глаз с покрытого снегом оконного переплета.

– Как? – пробормотала она.

– Советую вам, – сказал Мадиган, – надеть вот эти замечательные снегоступы и скрыться в лесу. И никогда не возвращаться. – Он положил локоть на стол, а голову опустил на ладонь. Он выглядел смертельно усталым.

– Выпейте еще, – предложил Николас.

Мадиган отказался с достоинством.

– Мне необходима свежая голова, – сказал он. – Я должен найти свои сбережения. И уйти отсюда до рассвета. – Он поднялся и не очень твердой походкой направился в свою бывшую спальню, дети за ним. Августа шла медленно, склонив голову, и волосы обрамляли ее бледные щеки; она будто бы глубоко задумалась о чем-то очень далеком. Николас твердо шагал рядом, словно мог справиться с чем угодно. Эрнест, нежный, но упорный, шел последним.

– Извините, но здесь спит мой голубь, – сказала Августа Мадигану. – Я не могу взять его к себе, потому что он усядется мне на подушку.

– Я не возражаю, – сказал Мадиган. – Только скажи, как его зовут, чтобы я мог с ним поговорить.

– Каждое время года я даю ему новое имя, – сказала Августа. – Но имена эти секретные, знаем их только он и я.

– Однажды я слышал, как ты назвала его Мортимером, – заметил Эрнест.

– Мортимер это второе имя Гая Лэси. – Николас издевательски ухмыльнулся. – Ничего себе имечко для птицы!

Голубь тем временем поудобнее устроился на насесте. Августа подошла к нему и погладила шелковистую спинку.

Пока Мадиган снимал пальто с вешалки, мальчики не сводили с учителя глаз. Но стоило ему перевернуть его, как они увидели, что подкладка взрезана. Мадиган сунул палец внутрь, но там ничего не было. Он приуныл.

– Надо же, вспомнил, – сказал он. – Деньги-то я сам взял на медовый месяц с этой девицей Базби.

– Миссис Люциус Мадиган, – поправил Эрнест.

Мадиган сжал кулаки.

– Сейчас я тебя как отшлепаю! – пригрозил он.

– Она мне пощечину дала, – сказал Эрнест.

– Это запрещено, – сказала Августа. – Если требуется наказание, то его устраивают родители.

– И им нравится его устраивать, – добавил Эрнест.

Мадиган присел на край кровати.

– Мне надо отдохнуть, – сказал он. – Завтра на рассвете поднимаюсь. Нужно уйти до того, как меня обнаружат слуги. – Он по очереди заглянул в каждое детское лицо. – Вас я никогда не забуду. – Голос его дрожал, в глазах стояли слезы. Он откинулся на пуховую перину и тотчас же уснул.

Августа принесла толстое одеяло, которое называлось «стеганое», и укрыла его. Все трое стояли и озабоченно смотрели на учителя. Снаружи ветер хлестал снегом по окнам, окутывая дом глубокой дремотной тишиной, нарушаемой лишь заливистым храпом Люциуса Мадигана.

Августа зашла в свою комнату и достала с наружного, облепленного снегом подоконника четыре бурых плода, с виду похожих на яблоки – коричневых и сильно сморщенных. Дав каждому из братьев по одному, она мягко положила третий плод в изгиб руки спящего.

XIX. Проделки детей Уайтоков

Утром гостя уже не было, и никто в доме, за исключением детей, не знал о его приходе. Даже не осталось следов на снегу – их замело снегом.

Но брошенная жена каким-то образом все же прослышала о том, что супруга видели неподалеку, и по сугробам проложила путь до «Джалны», чтобы расспросить о нем. На ее длинную массивную юбку налип снег до самых колен. Она решительно вошла в комнату, где дети рисовали географические карты.

– Никто не видел моего мужа?

– Он потратил все свои сбережения на медовый месяц, – сказал Эрнест и послюнявил карандаш, которым собирался закрасить Ирландию в зеленый цвет.

Она подошла поближе и нависла над ним.

– Как ты смеешь оскорблять меня? – Ее щеки пылали, злые глаза округлились, зубы торчали изо рта.

– Эрнест не хотел вас оскорбить, – сказала Августа. Ее голова склонилась над картой, черные шелковистые волосы упали на лицо.

– Гасси лишь дала ему бурое яблоко, – сказал Николас. – Но мы даже не знаем, съел он его или нет.

– Съел, съел, – сказал Эрнест. – Я знаю, так как нашел в постели косточки.

– Значит, он здесь ночевал! Когда он ушел? – Разозленная женщина яростно мерила комнату шагами, комья снега падали на пол.

– Мисс Базби… – начал Николас.

– Миссис Мадиган, – поправила она, брызгая слюной и багровея еще больше, если такое вообще было возможно.

– С виду это было маленькое коричневое яблоко, а на самом деле – «мушмула». Их не едят, пока они не станут прелыми.

– Ты сбиваешь миссис Мадиган с толку, – вежливо и с достоинством сказала Августа. – У нас всего одно мушмуловое дерево[29], и плодоносит оно первый год.

– В каждом плоде «мушмулы» пять твердых косточек, – продолжал Эрнест, словно преподавая урок. – Их я и нашел в постели мистера Мадигана. Хотите, покажу?

Вместо ответа она резко развернулась, решительным шагом вышла из комнаты и спустилась по лестнице. Появившийся Неро, которому она никогда не нравилась, схватил зубами подол ее юбки и проводил до входной двери. Двумя этажами выше дети подбежали к окну, чтобы удостовериться, что она ушла.

Не успела она скрыться за завесой падающего снега, как послышался мелодичный звон бубенцов и появились приехавшие на день раньше Филипп с Аделиной. Дети бросились вниз по лестнице им навстречу. Аделина, блистающая красотой в своих котиковых манто и шляпке, обняла всех троих, а когда принесли малыша, то переключилась на него.

В последующие дни они жили счастливо, и семья была им оплотом в середине зимы. Но безмятежный покой не мог длиться вечно, особенно когда в доме распущенные дети, у которых куча свободного времени.

– Бесстыдная вы троица, – заявила Аделина, глядя на старших детей и прижимая малыша Филиппа к себе, будто свое единственное сокровище. – Если бы у меня в юные годы было так мало здравого смысла, мой папа выставил бы меня за дверь с цыганами кочевать.

– Как здóрово! – обрадовался Николас.

– Почему ты всегда говоришь «мой папа», а не «моя мама»? – поинтересовалась Августа.

– Потому, что я похожа на папу.

Дети задумались об этом, стараясь осмыслить ее слова, но им это не удалось.

Спасение пришло от Уилмота, который решил не дать им остаться неучами.

– Аделина, когда ваш молодняк поступит в школу в Англии, их там засмеют, как недорослей, – сказал он.

– Но почему? Не понимаю. – Ее это даже обидело. – Николас довольно хорошо играет на фортепиано, Гасси и Эрнест могут читать стихи.

– А как же математика?

– Я вот справляюсь без нее, – гордо ответила она.

– Вы бы справились, даже если были бы полным неучем. – Он редко говорил с такой неудержимостью. Теперь же попытался сгладить неловкость. – Я собирался предложить вам, что буду весь остаток зимы давать детям уроки, если, конечно, вы не против, – поспешил добавить он.

– Ах, Джеймс, это было бы божественно! – Не успел он опомниться, как она обеими руками обняла его за шею.

Он отстранился, но ее сладкий аромат успел ударить ему в нос, доставив большое удовольствие.

– Ну, божественным я бы это предложение не назвал, – холодно сказал он, – и предполагаю, детям оно тоже таким не покажется, но постараюсь, чтобы им было интересно, если позволите им приходить ко мне домой. Пять раз в неделю, с девяти до двенадцати.

На том и порешили.

Теперь-то подаренные детям на Рождество снегоступы нашли широкое применение.

Это была зима больших пушистых сугробов, которые в тени отливали голубым, будто одолжили цвет у неба. Ночью все земное подчинялось величавому блеску луны. Дети собрались в путь заблаговременно, чтобы идти не спеша и успеть к девяти добраться до дома Уилмота. Как только встали, они сразу надели мокасины, поддев под них по две пары толстых шерстяных носков, вернее сказать, по одной паре чулок и по одной паре носков. Оказавшись на улице, они прикрепили снегоступы.

За время, прошедшее с Рождества, дети к ним привыкли и в снегоступах уже не чувствовали себя неуклюжими, ноги не спотыкались одна об другую, они могли с легкостью передвигаться по снегу, оставляя за собой следы, похожие на тень пролетевшей птицы. Часто в этот утренний час было очень морозно, но дети не возражали. В желудках у них было тепло от овсянки, которую готовили два часа. У мальчиков на головах были красные вязаные шапочки с болтающимися помпонами, а у Августы – капюшон того же цвета с красным шелковым бантом под острым подбородком. На спинах дети несли ранцы с книгами.

Задолго до того времени, когда нужно было отправляться к Уилмоту, Неро устроился на крыльце и не сводил глаз с входной двери. Он тоже съел миску овсянки, не говоря уже о корочках от бекона и остатках тоста с джемом, запитых чаем. Он был сыт, но сгорал от нетерпения, предвкушая прогулку. Он был неудержим. И, прибежав к дому Уилмота намного раньше детей, стал скрестись в дверь, чтобы его впустили.

Как всегда, дверь детям открыл Тайт Шерроу. Сидевший за небольшим столом Уилмот приветствовал учеников безмятежным пожеланием «доброго утра». Не снимая снегоступов, они неуклюже прошли на кухню, при этом Неро по дороге решил хорошенько отряхнуться. И только потом устроился у плиты и принялся выгрызать комья снега из покрывавшей его густой черной шерсти.

Уилмот отнесся к урокам со всей серьезностью. Он с интересом и вопреки своим ожиданиям обнаружил, что ученики кое-что знали. И знаний у них было больше, чем он им приписывал. Ирландец со своим беспорядочным методом их многому научил. Но несмотря на свои преимущества, дети были не такими прилежными студентами, как полукровка Титус Шерроу. У того было мощное умение сосредоточиться, отсутствовавшее у детей. Он очень гордился выученным, но Уилмот временами размышлял, отличался ли он теперь, хоть в какой-то степени, от молодого дикаря, каким был во время их с Уилмотом знакомства. Пока шли уроки, Тайт обычно стоял в проеме двери, ведущей в кухню, и, скрестив руки на груди, напряженно вглядывался то в одно, то в другое лицо. Чаще всего он хранил чинное молчание, однако когда Уилмот вдруг загорался и острил, говоря что-то особенно яркое, Тайт сгибался пополам в беззвучном смехе и бил себя по бедру.

Неро, в конце концов перегревшись, со вздохом поднимался и переходил в более прохладное место и, снова вздохнув, укладывался на пол. Но вскоре возвращался к теплой плите.

В начале года молодая мулатка Аннабелль вернулась в «Джалну», где ее радушно встретили Аделина и кухарка, миссис Ковидак. Ей было что рассказать о разрухе на Юге, и от этих рассказов у обеих женщин разрывалось сердце. Зато их мнения расходились в том, как они оценивали предстоящую женитьбу Тайта на Аннабелль. Аделина считала это чистой благодатью: добрая молодая женщина с крепким здоровьем берется прислуживать Уилмоту, содержать в чистоте дом и радовать Тайта. Что было бы с Уилмотом, если бы Тайт уехал на Запад, что он нередко грозился сделать!

– Он никогда бы там не задержался, – сказал Филипп. – Лентяй он, этот Тайт. А на Западе надо трудиться.

Что же касается миссис Ковидак, она Тайту никогда не доверяла и считала, что Аннабелль для него слишком хороша. То, как он важничал, выводило ее из себя. Однако выяснив, что Аннабелль любит Тайта и что ее ничем не отговорить, она связала из светло-голубой шерсти шаль, так называемое «облако», чтобы молодой женщине было тепло во время медового месяца, и в придачу перчатки того же цвета.

Но медового месяца, собственно, не было.

– Джеймс, – обратилась Аделина к Уилмоту, – думаю, именно вы должны выдать Аннабелль замуж. Я занимаюсь организацией церемонии. Она поможет нам немного развлечься во время длинной зимы.

– Развлечься! – повторил он. – Я бы не назвал брак развлечением. И если я кого-то и женю, то Тайта.

Она рассмеялась. Ее радовала мысль, что у Уилмота появится кроткая и трудолюбивая служанка, которой не надо будет платить жалованье, а только содержать. Она принесла две подушки из гусиных перьев и положила их в комнатушке за кухней Уилмота, которую займут Белль и Тайт. Сверху на каждую подушку она положила по накидке с оборкой, где красным были вышиты следующие слова:

«Мне снилось: жизнь –  краса, картинность,

Проснулся, понял: жизнь –  повинность».

Увидев подарок, Тайт был в восторге, на что Аделина и надеялась.

– Босс, – сказал он, – издавна хотелось мне изящества, и теперь оно у меня есть. Мы с Аннабелль будем спать, и приснится нам красота. Вы, босс, будете просыпаться, и ноздри вам будут щекотать ароматы жареной картошки с беконом… – Тайт задумался, Уилмот уткнулся в книгу.

– Можно поинтересоваться, что вы читаете, босс? – спросил Тайт.

– Как проходит венчание, – ответил Уилмот. – Хочу узнать, какие ты собираешься давать обещания.

– Так вы не помните, как проходит венчание, босс? – будто бы изумившись, спросил Тайт.

– Не помню, – кратко ответил Уилмот.

– Думаю, лучше всего было бы нам с Белль уехать в индейскую резервацию, – сказал Тайт, – и чтобы нас поженил тамошний священник. Бабушка будет рада познакомиться с невестой, мы можем погостить у нее несколько дней и встретиться с остальными членами племени. Это будет познавательным опытом для Белль и радостным событием для бабушки.

Услышав это предложение, Уилмот вздохнул с облегчением. Чем меньше новобрачные были бы у него на глазах, тем больше это пришлось бы ему по нраву. Время от времени он сожалел, что позволил паре поселиться в доме. Ему здесь было так уютно, только длинными зимними вечерами довольно одиноко. Он скучал по бойкому обществу Тайта – в этом не было сомнений.

Поэтому когда как-то вечером в вихре небольшой пурги и со звоном санных бубенцов молодые появились у него на пороге, он их радостно приветствовал. Раньше он не замечал – или забыл, – как красива Белль. Вообще, парой они были очаровательной. Они запросто устроились в комнатушке за кухней. Как и предсказывал Тайт, утром Уилмот проснулся, потому что в ноздри ему ударил великолепный аромат горячих лепешек. Никогда раньше ему не доводилось пить такого кофе, как заваривала Белль. Никогда раньше он не знал, что из курицы можно приготовить такое обильное и такое нежное блюдо. И вела себя молодая жена в доме тихо, как мышка. Ходила в мягких тапочках. Никогда не повышала голоса. Тайт, чтобы не докучать Уилмоту, тоже стал спокойнее и задумчивее. И Уилмоту было невдомек, какое бурное веселье овладевало мулаткой и полукровкой в его отсутствие, если он уходил к соседям на ужин или просто в гости. Тайт и Белль пели, танцевали и шумели. Без устали гонялись по дому друг за дружкой. Словом, вели себя так, что стены дрожали.

Зима все тянулась, и Уилмот позволил и Тайту приложить руку к обучению детей. Оказалось, что тот обладал удивительной способностью заинтересовать молодых Уайтоков уроками. Уилмот признал в Тайте прирожденного учителя. К тому же сам он будет только рад, когда дети уедут учиться в Англию. Ему нравилось их учить, но все же они отнимали у него слишком много времени. Сами дети еще никогда не были так счастливы. Они тепло привязались к Уилмоту, с интересом учились у Тайта. Когда к середине утра Аннабелль появлялась с подносом, на котором были горячий шоколад и тарелка с еще теплой, намазанной маслом кукурузной лепешкой, дети светились счастьем. Мальчики не смотрели в будущее, они жили настоящим. Зато Августа ждала весны – времени удивительных свершений.

Великий пост принес с собой еще более сильные снегопады. Ходить на снегоступах было одним удовольствием, особенно когда сначала солнце, с приближением весны набиравшее тепло, размягчало снежную поверхность, а потом ледяной ночной холод сковывал землю и сверкающая корочка твердела. Как это было великолепно – приседая, съезжать на снегоступах вниз по скользкой поверхности любимого склона!

В Великую пятницу Уилмот поручил преподавание Тайту. Сам он помогал настоятелю с пасхальной музыкой и провел день между церковью и его домом. Детей с разрешения Уилмота пригласили провести день у него дома. Белль приготовила праздничный обед. Они с Тайтом притворно официально подавали на стол, но вскоре все пятеро без всяких церемоний вместе сидели и ели лимонный пирог, орехи и изюм и пили черно-смородиновый напиток. Тайт курил сигару Уилмота. Он то и дело растягивался на диване и издавал возглас неутомимой жизненной энергии.

Аннабелль вдруг стала серьезной.

– Сегодня очень торжественный день, – сказала она. – День распятия нашего Господа. Нам следует думать об этом, а не только веселиться.

– Что можно сделать для торжественности? – спросил Эрнест.

– Подумать про миссис Мадиган, – предложил Николас.

– Меня от нее просто тошнит, – сказал Эрнест.

Аннабелль сидела, подняв глаза к потолку, и некоторое время молчала.

– Я знаю, что можно сделать, – наконец сказала она. – Разыграть религиозную сцену. Я такую дома видела, давно это было – до войны. Можно показать толпу, желающую распять нашего Господа. Можно показать Распятие – не настоящее, конечно, понарошку, – она ободряюще потрепала Эрнеста по плечу, – а потом можно и славное Воскресение.

– Как это, расскажи, – попросила Августа. – Было бы чудесно.

Пока Белль делилась планом, как разыграть божественные события, все пятеро были равны: трое молодых Уайтоков, грациозный полукровка, освобожденная рабыня. Именно она всем руководила. Остальные молча ловили каждое ее слово.

– Я возьму на себя роль солдата, – наконец предложил Тайт.

– Ты считаешь, что справишься с ней как положено? – спросила Августа.

– Посмотрим! – задорно ответил он.

Аннабелль с восторгом смотрела на Августу.

– Маленькая мисс, – сказала она, – ты, конечно, будешь Мадонной, ведь у тебя лицо такое как надо и красивые волосы.

Тайт тоже посмотрел на Гасси, как будто никогда раньше ее толком не видел.

– А кем буду я? – подал голос Эрнест.

– Ты будешь нашим Господом, – ответила Белль.

– А я? – потребовал ответа Николас. – Кем-нибудь ужасным, ну пожалуйста.

– Пилатом, – тут же отозвалась Белль. – Тогда Тайту и мне придется изображать толпу.

– Так, – согласился Николас. – Давайте начинать, пока есть время.

Они освободили комнату для сцены – все, кроме Тайта, который сходил в сарай и вернулся с двумя брусками, сколоченными гвоздями в виде креста. Все это он положил на пол.

– Я же не по-настоящему буду распятый? – Эрнест, несмотря на то что его выбрали на роль Иисуса, немного побаивался.

– Мы не позволим ни одному волоску упасть с твоей милой головки, – прижав его к себе, пообещала Аннабелль. Она принесла кусок белой ткани и обернула ее вокруг мальчика.

– Он должен быть голый, – сказал Тайт.

Против этого взбунтовалась скромность Эрнеста.

– Нет-нет, – воскликнула Аннабелль, – он и в таком виде вполне подходит.

Она прикрыла своим голубым шарфом плечи Августы и расчесала ее длинные волосы. Белль была в своей стихии. Каждого из детей она расположила так, чтобы добиться лучшего эффекта. Николас вымыл руки в раковине с водой и громко сказал:

– Я не нахожу никакой вины в этом человеке.

– Распять его, – крикнул Тайт и принялся скакать вокруг Эрнеста, при этом его движения напоминали воинствующие пляски индейцев. Он схватил Эрнеста и уложил его на крест. Августа опустилась на колени в ногах, по ее лицу катились настоящие слезы. Николас забыл, что он Пилат, и, издавая дикие крики, стал плясать вместе с Тайтом. Белль, забыв о воспитании, подпрыгивала так высоко, что ее голова чуть ли не ударялась о потолок, при этом выкрикивая «Спаси нас, Господи!» Эрнест лежал на кресте, сжимая и разжимая розовые кулачки от воображаемой боли. Неро лаял что было сил. Ситуация вышла из-под контроля.

В комнате было невообразимо жарко. Никто не заметил людей за окном. И только когда в дверь, которую Тайт запер на задвижку, громко постучали, она распахнулась и на пороге возникли Уилмот, Аделина и Филипп. Галдеж в комнате сменился пугающей тишиной.

XX. Наказание

Тишину нарушил Уилмот, и такого голоса у него никто из присутствующих раньше не слышал.

– Мне за вас стыдно. За всех до единого, – сказал он.

– Оргия какая-то. Не что иное, как оргия, – взревел Филипп.

– Чем бы все это закончилось, – вступила Аделина, – если бы мы не появились, я даже боюсь себе представить. Но хотела бы я знать, очень хотела, – добавила она дрожащим от любопытства голосом.

Тайт сохранял спокойствие. Он с чувством собственного достоинства встал и расправил плечи.

– Мы и вправду немного увлеклись, но, – Тайт сделал приглашающий жест рукой, – если вы присядете, леди и джентльмены, мы разыграем свою сценку, и вы поймете, что в этом не было ничего дурного.

Аннабелль неудержимо рыдала.

Когда дверь открывали, Неро выскочил на улицу. Теперь же он скребся в дверь, чтобы его впустили.

– Молодые люди, первое, что вам нужно сделать, это прибраться, – сказал Уилмот.

– Эрнест, – продолжал Филипп, – сними эту белую штуку. Гасси и Николас, собирайтесь домой.

– Нам надеть снегоступы? – спросили дети.

– Давайте я все объясню, – предложил Тайт.

– От тебя мне объяснений не нужно. – Под неодобрительным взглядом Филиппа спасовал бы кто угодно, но лицо Тайта было невозмутимым. Он обратился к Уилмоту:

– Вы меня знаете, босс, и понимаете, что я не совершу позорящих вас действий. Мы разыгрывали религиозную сцену. Расчувствовались и увлеклись. Босс, это так прекрасно – испытать душевный подъем от религиозных чувств.

– Отведи Аннабелль в ее комнату, – коротко приказал Уилмот. Он стоял, скрестив руки на груди, и наблюдал, как Тайт уводит рыдающую мулатку. – Я ужасно сожалею о происшедшем, – добавил он, обращаясь к Аделине.

– Все это наглядно показывает, что смуглые расы не в состоянии себя контролировать. Будь я здесь, взяла бы все в свои руки и сцена получилась бы по-настоящему религиозной. – Глаза у Аделины блестели. Она с интересом изучала крест, на котором до этого был распростерт ее сын.

– Да ты бы прыгала и кричала не хуже остальных, – вполголоса пробурчал Филипп.

Нечасто случалось, чтобы детей вечером везли в больших красных санях со шкурами бизона. Но сейчас они уютно устроились на заднем сиденье, до самого подбородка укрытые мехом, их раскрасневшиеся щеки пощипывал ледяной воздух, а в уши лился разноголосый звон санных бубенцов. Ясная вечерняя погода усиливала каждый звук и каждый образ до полного великолепия. На темно-синем небе взошла луна, в свете которой деревья отбрасывали тени на сверкающий снег, а гривы лошадей были как летящий металл.

Аделина наслаждалась стремительным полетом по гладкой дороге, безграничной сверкающей пустыней.

– Филипп, нельзя ли поехать длинной дорогой, мимо церкви? В такой вечер я обожаю кататься в санях. Словно вся земля принадлежит нам одним.

И они поехали длинной дорогой, а Неро побежал короткой, и, когда они со звоном пролетели по подъездной дорожке между рядами покрытых снегом сосенок и елей, ждал их на крыльце. Аделина и дети пошли в дом (Эрнест был такой сонный, что буквально валился с ног), а Филипп отвез лошадей и сани в конюшню.

Когда он вернулся пешком и снег скрипел под его размашистым шагом, лунный свет все еще лился на мир, и земля казалась крошечной по сравнению с мощным величием луны. Филипп вошел в дом и прислушался. Семья находилась в гостиной, оттуда доносился шум и голоса.

– Мама, я хочу есть, – тоненьким голоском сказал Эрнест.

– Я тоже, – ответила Аделина. – От катания в санях появляется аппетит.

Вдоволь насладившись поездкой, она позабыла о позорной сцене в доме Уилмота и теперь широко улыбалась детям. Все сняли с себя теплую одежду, и, стоило Аделине устроиться в кресле, Николас, опустившись на колени у ее ног, помог ей стянуть меховые сапожки, а Эрнест забрался к ней на руки и повторял: «Мама, я хочу есть». Неро схватил теплый сапожок, хорошенько его встряхнул и унес под диван.

От двери раздался звучный голос Филиппа:

– Значит, вот как вас тут наказывают, молодняк. Ну, поубавится у вас бодрости, когда вами займусь я.

– И еще поубавится, когда вами займусь я, – вставила Аделина. Столкнув Эрнеста со своих колен, она потянулась, чтобы отвесить оплеуху Николасу.

Он увернулся.

– Мы вообще не виноваты. Это Тайт и Аннабелль. Она что-то похожее видела на Юге, – сказал мальчик.

– Вам не следовало участвовать в таком представлении, – сказал Филипп. – Эта пара подает вам плохой пример. Хорошо, что вы – все трое – отправляетесь весной в Англию, в школы, где вас воспитают так, как никогда еще не воспитывали.

Мысль о том, чтобы остаться дома, когда Августа и Николас уедут в Англию, была невыносима для Эрнеста. Но сейчас известие о том, что он тоже едет с ними в ужасающую английскую школу, прозвучало еще страшнее. Как всегда, если Эрнест расстраивался, его организм настойчиво требовал пищи.

– Я хочу есть, – ныл Эрнест.

– Спать! Всем! – приказал отец.

– Спасибо за чудесную прогулку в санях, – сказал Эрнест.

– Прогулка в санях, – заметил Филипп, – была на радость маме. А вы оказались там случайно. – Он улыбнулся в светлые усы. – Считайте, вам повезло, что до утра вас не взгреют.

На него взметнулись три пары печальных глаз.

– А утром взгреют? – спросил Эрнест.

– Перед завтраком, – подумав, сказал Филипп. – Бритвенным ремнем.

– А Гасси? – поинтересовался Николас.

– С ней мама разберется.

– Я бы предпочла, чтобы ты, папа, – степенно сказала Августа.

– Что? Ты бы предпочла, чтобы я?

– Да, папа.

– Аделина, ты слышишь?

– Видишь ли, меня они очень боятся. – В голосе жены звучали самодовольные нотки.

– Ну можно мне маленькую сухую корочку хлеба? – попросил Эрнест.

Филипп вскочил, сквозь широкие двери прошел в столовую и вернулся, неся емкость с печеньем в виде деревянной бочки с серебряными ободками.

– Вот, возьмите, – сказал он, – но есть будете у себя. А теперь немедленно в постель.

Он вытащил Неро из-под дивана и отнял у него сапожок Аделины.

– А пряжка где? – строгим голосом обратился он к псу, который тут же выплюнул недостающую деталь.

Августа отнесла сапожок матери и спросила ее:

– Мама, не могла бы ты сообщить мне, какое будет наказание?

– Доза корня ревеня, – усмехнулась Аделина. – Одновременно и наказание, и лечение: омерзительный вкус и одновременно спасение от приступа разлития желчи.

– А почему у меня должен случиться приступ разлития желчи?

– Ты и я – обе прекрасно знаем, как на печень влияет возбуждение эмоций.

Мальчики с печеньем уже поднялись до середины лестницы, Августа пошла следом. Есть совершенно не хотелось, перед глазами плыли жуткие видения корня ревеня. Ее мутило.

Комнату заливал лунный свет. Августа закрыла за собой дверь и отдалась тишине и этому свету. Она переживала один из периодов одиночества. Казалось, она не связана ни с одним человеком, ни с одним местом. Ни даже с «Джалной». И все же мысль об отъезде ее пугала. Если бы можно было улететь вместе с голубем – только вдвоем – в какую-нибудь древнюю прекрасную страну! И хотя она ощущала душевную легкость, тело было тяжелым, как никогда. И руки, и ноги отяжелели, и почему-то легкость в голове. Она почувствовала странное головокружение и обиду на родителей за то, как они с ней обошлись. На их чуть ли не шутливую суровость, на их отказ считать ее почти взрослой. «Если бы Гай Лэси был здесь, – подумала она, – он бы встал на мою защиту».

XXI. План

Той же ночью погода изменилась. Ветер разбушевался и носился по земле, обещая скорое наступление весны. Троим молодым Уайтокам, за неимением снегоступов, пришлось для утреннего похода к Уилмоту надеть галоши и пробираться по глубоким сугробам. В то утро им казалось, что на них ополчился весь мир. Их не покидало безрадостное настроение. У Уилмота вид тоже был безрадостный, а у Тайта – трагический. Аннабелль вообще не появилась, так что никакого шоколада в то утро не было. Уилмот отпустил детей пораньше. Дело было в Пасхальную субботу.

Всю дорогу домой детей сопровождали вороны. Чернокрылые птицы, каркая, носились по ветреному небу, как пираты по обдуваемому штормами морю. «Кар-кар-кар», – кричали они, как бы бросая вызов спящей земле, и, словно цепами, били крыльями по небу.

– Слякоть какая, – сказал Николас. – Даже если бы у нас и были снегоступы, мы бы не смогли в них идти.

– В этом году больше и не пойдем, – сказала Августа.

– Думаете, мистер Уилмот оставит наши снегоступы себе, Тайту и Белль? – спросил Эрнест.

– Вполне возможно, – сказала Августа.

Она упрямо тащилась по подтаявшему снегу. Красные от холода голые руки она сложила вместе, как в молитве.

– Жизнь стала ужасно тоскливой, – сказала она.

– Как считаешь, станет лучше или хуже? – спросил Николас.

– Хуже, – ответила она.

– Еще тоскливее?

– Еще тоскливее.

– Тоскливее, черт возьми! – не выдержал Эрнест.

Закапал ледяной дождик.

– Папа до меня даже не дотронулся, – сказал Эрнест. – Я сказал, что у меня начинается простуда. А больно было бритвенным ремнем? – хитро поглядев на Николаса, спросил он.

– Замолчи! – крикнул Николас и толкнул Эрнеста так, что тот сел в ледяную лужу.

И оттуда задиристо посмотрел на сестру.

– Гасси, а тебе понравился корень ревеня? Трудно было проглотить?

Эрнест ни за что не заговорил бы так с Августой, если бы не сидел в этой ледяной слякоти и не чувствовал себя таким несчастным.

Августа отвернулась.

– Сейчас меня этим вырвет, – простонала она и скрылась в густых зарослях кедра.

– Видишь, что ты сделал, – сказал Николас и дал Эрнесту подзатыльник.

Больно не было из-за шерстяной шапочки, но обидно было ужасно, и Эрнест, после того как остальные скрылись за деревьями, на некоторое время остался сидеть в ледяной слякоти. Над головой снова пролетела стая ворон, каркая, будто насмехаясь над ним. «Кар-кар-я-я-я!» – кричали они. Опять закапал ледяной дождик, словно из-под их крыльев.

Эрнест собрался с силами и потащился в сторону дома. Казалось, ему туда не добраться. Он особо и не беспокоился: не доберется, и ладно. Можно лечь в снег и замерзнуть насмерть. Вот тогда семья пожалеет. Все заплачут, даже папа. Эрнест с удовольствием представил себе эту сцену. Страдания Гасси и Николаса ничего не стоили по сравнению с тем, что переживает он сам. Что такое несколько ударов бритвенным ремнем или доза корня ревеня по сравнению с его страданиями?

В доме было правило оставлять галоши на крыльце, если только не входишь через боковую дверь. Однако Эрнест прошел в дом, оставляя на ковре комья снега. К нему выбежал малыш Филипп. Удивительно, как за прошедшие месяцы он из младенца вырос в мальчугана. Несмотря на светло-голубое отороченное тесьмой платьице, несмотря на длинные волосы с золотистыми прядями до плеч, он смотрелся и двигался как мальчик.

– Я тозе иду, – сказал он, пытаясь подняться вслед за Эрнестом по лестнице.

– Нет, – сказал Эрнест. – Тебе нельзя.

– Потему?

– Потому что я заболел.

– Забоел? – повторил Филипп. – Затем?

– Зачем люди болеют? – повторил Эрнест. – Я, наверное, умру, и тебе будет все равно. Всем будет все равно.

Малыш воспринял это как чрезвычайно смешную шутку. Он сначала фыркнул, а потом расхохотался во все горло.

– А я не забоел, – сказал он сквозь смех.

– Какая безграмотная речь! – воскликнул Эрнест. – Я не забоел! Видимо, ты имеешь в виду, что не заболел. Ну тогда почему бы так и не сказать? Вот что я хотел бы знать. – Он свесился с перил, презрительно глядя вниз на братика.

– Что я слышу? Кто это плохо обращается с бедняжкой-малышом? Пройдите в свою комнату, сэр, и переоденьтесь в сухое, – из спальни сказала Аделина.

Эрнест дотащился до верха, но переодеваться не стал. Рухнул на кровать и заснул.

Следующие три недели он пролежал в постели – у него оказалась сильная ангина. В течение тех недель и наступил конец зимы, сопровождаемый шумом половодья и вихрем вьюг. Весенняя погода была не по сезону теплой. Когда Эрнест пошел на поправку, деревья уже облачились в одеяния из молодых розовых бутонов, на лужайке появились одуванчики, а в птичнике и хлеву – выводки щебечущих, хрюкающих, блеющих и мычащих существ. Эрнест слышал, как журчал ручей, сбрасывая с себя оковы зимы. Николас, который после чая приходил в комнату делать уроки, не говорил ни о чем, кроме рыбалки: какая наживка подходит для какой рыбы, где ловить лучше всего. Николас приходил сюда, чтобы составить Эрнесту компанию и вместе делать уроки, но он их не делал. Только говорил о рыбалке и управлении парусной лодкой.

Однажды в субботу – уже был май – Тайт Шерроу взял Августу и Николаса на лодочную прогулку. Тайт то ли купил, то ли еще как-то заполучил небольшой парусник. Не спросив ни у кого разрешения, он решил с Августой и Николасом походить под парусом по сверкающей поверхности озера. От дома Уилмота они по реке гребли до самого озера – Тайт сидел на веслах. Там, на уединенном лесистом берегу они обнаружили маленькую лодочную станцию, где и стоял парусник. С помощью двух юных Уайтоков Тайт перетащил его по каменистому пляжу и спустил на танцующую зыбь воды и поднял паруса. Они раздувались от майского бриза.

– Вам никогда не доводилось ходить под парусом? – спросил Тайт.

– Ты прекрасно знаешь, что нет, – ответила Августа. – Но нам ужасно хочется попробовать.

– Пожалуйста, возьми нас, – умолял Николас.

– А папа разрешит?

– Ему необязательно говорить, – сказал Николас. – Да и маме тоже. Они с нами очень строги, с той самой вечеринки в Пасхальную пятницу. Нам незачем стремиться к хорошему поведению.

Тайт придержал лодку, чтобы брат с сестрой забрались в нее.

– Свобода – лучшее, что есть в жизни, если умеешь ею наслаждаться, – сказал он.

– Зачем ты женился, Тайт? – подставив под бриз лицо, спросила Августа. – Теперь ты всегда должен думать о Белль.

– Ты считаешь, что Белль мне мешает? – спросил он.

– Ну, ведь ты больше не свободен?

Тайт обнажил свои белые зубы в загадочной улыбке.

– Женившись на Белль, я получил еще больше свободы, – сказал он. – Когда я уезжаю, она вместо меня ухаживает за боссом. Когда я дома, она ухаживает за нами обоими. Вся работа на ней. Она привыкла быть рабыней, и свобода ей не нужна. Я – другое дело. Я потомок индейских воинов и благородного французского исследователя. Для меня – или свобода, или смерть.

– И для нас, – вдыхая весенний ветер, сказал Николас. – Правда, Гасси?

Парусник, как живой, несся по волнам, которые становились больше по мере того, как он отдалялся от берега. Ранняя зелень побережья сливалась с голубовато-зеленой водой. Водоплавающие птицы подлетали близко к суше. Наземные птицы радостно хлопали крыльями у кромки озера.

Вокруг все было в движении. Куда ни кинешь взгляд, одни элементы перетекали в другие. Августе казалось, что раньше она не знала настоящей радости. Это и есть свобода, думала она, отправиться куда хочешь и когда хочешь. Она всматривалась в лица своих компаньонов. Странная непроницаемая улыбка так и не сошла с губ Тайта. Николас сосредоточенно сдвинул брови, изо всех сил стараясь не упустить действий Тайта, когда он управляется с парусом. В то же время лицо мальчика выражало глубокий покой.

– Что, если мы никогда не вернемся назад? Помнишь, как мистер Мадиган говорил о побеге? – обратилась к нему Августа.

– Хорошая мысль, – сказал Николас и через секунду обратился к Тайту: – Жаль, что у нас нет легкого парусника. Это было бы как раз то, что нужно.

– Почему бы вам не попросить маму купить вам его?

– Почему маму? – спросил Николас. – Покупки у нас совершает папа.

– Но убеждает жена, – сказал Тайт.

– А Белль убеждает тебя?

– У нас денег нет, – сказал Тайт.

– А как же покупать без денег?

– Есть разные пути, – сказал Тайт. – И все они мне известны, – непринужденно добавил он.

Августа, запрокинув голову назад, упивалась первозданной свежестью весеннего дня.

– Мы – брат и я – подумываем уйти из дома.

Удивить Тайта было невозможно. И сейчас он смотрел так, словно ничего другого не ожидал.

– На что вы будете жить, моя маленькая леди, и где? – все же спросил он.

– У нас есть друзья, – без колебаний ответила Августа. – Мистер и миссис Синклер. Они пригласили нас к себе, в Чарлстон, – мы можем приехать в любое время и пробыть там, сколько хотим. Видишь ли, Тайт, родители собираются отвезти нас учиться в интернат, в Англию.

– А мы не хотим туда ехать, – вставил Николас.

– Мой юный сэр, – сказал Тайт, – в Англии вы получили бы великолепное образование – лучше, чем в любом другом месте на всей земле. Именно в Англии получил образование мой босс, и здесь на всю страну не найдется ни одного человека с образованием как у него. Жаль, что у меня нет такой возможности, как у вас.

– Мы не хотим получать образование, – не сдавался Николас. – Мы хотим свободы.

– И необыкновенных приключений, – добавила Августа.

– В английских школах к нам будут относиться как к дикарям, – сказал Николас. – Дразнить будут. Даже маленького брата.

– Вот вам мой совет. – Тайт задумчиво остановил свои раскосые глаза на лицах, которые с готовностью повернулись к нему. – Вам надо получить как можно больше книжных познаний. Они дадут вам надежную опору, за которую можно держаться. Вы будете слушать, как другие говорят – как ведут пустые разговоры, – и размышлять о том, насколько вы знаете больше, чем они. В размышлениях приятно проводить время, мисс, – он обратился прямо к Августе, – лучше занятия и не придумать. Ваше лицо, мисс, говорит о том, что вы созданы для размышлений.

– И приключений, – добавила Августа.

– И приключений, – согласился Тайт. – Однако, смотрите-ка, ветер изменился. Нам нужно менять направление.

Какое-то время они были заняты парусом. Николас отлично управлялся с ним. Спустя некоторое время они заштилели, и пока все отдыхали, Августа решилась рассказать Тайту о своем плане. Николас тоже слышал это впервые. Но слушал, не поведя и глазом, так что со стороны могло показаться, что именно он и разработал план действий, настолько хорошо он владел собой.

Вернувшись с парусной прогулки, Августа и Николас вошли в дом через боковую дверь, что было обычным делом, на цыпочках миновали комнату матери, откуда было слышно, как она рассказывает сказку малышу Филиппу, чтобы тот сидел тихо, пока она осторожно вычесывает колтуны из его золотистых волос. Она прервала рассказ, чтобы заключить: «Твои волосы, мой маленький, словно из чистого золота».

В последнее время у Филиппа начался период, когда он ощутил себя личностью, взгляды которой отличаются от взглядов семьи и от взглядов любого другого человека в целом мире.

– Нет, – сказал он.

– Вот глупыш! – воскликнула Аделина. – Откуда ты знаешь, какого цвета у тебя волосы? Говорю тебе: из чистого золота, а ты – копия папы, и кроме него здесь из мужчин и посмотреть-то не на кого.

– Нет, – сказал Филипп.

– Сиди тихо, – прикрикнула Аделина, – а то я тебя отшлепаю!

– Нет, – сказал Филипп.

– Ты будешь меня слушаться?

– Нет.

Послышался звук несильного шлепка. Филипп вскочил на ножки и с громким плачем выбежал в коридор. Когда он увидел Августу и Николаса, пытающихся подняться по лестнице и скрыться наверху, плач перешел в смех, и малыш уверенно пошел с ними, взяв каждого за руку.

– Гасси… Ники… – заискивающе сказал он.

– Ну что, берем его с собой наверх? – спросил Николас.

Августа кивнула, и Филипп, держась за их руки, поднялся по ступенькам.

– Филипп… Филипп… иди сюда, мама наденет тебе чистое платьице! – звала Аделина.

– Нет, – сказал Филипп.

На второй лестнице они обнаружили Эрнеста. Он был занят своей тайной игрой. Для той требовались несколько списанных шахматных фигур, клочки бумаги и цветные камешки. Он писал шахматным фигурам инструкции, перемещал их со ступеньки на ступеньку, при этом произносил реплики вроде: «Да здравствует король», или «Одинокая моя судьба», или «Позвать волков на ужин». Августа и Николас к игре относились с почтением. Разобраться в ней не пытались, но понимали, какой поддержкой она была для Эрнеста во время болезни. Когда они вместе с Филиппом шли по ступенькам мимо брата, стараясь не потревожить его благостного одиночества, он посмотрел на них подозрительно.

Вскоре он тоже пришел к ним в комнату Августы. Они не могли не заметить, каким бледным было его лицо и что на горле была фланелевая повязка, от которой шел приятный запах эвкалипта.

– Я там на ступеньках слышал ваши разговоры, – сказал Эрнест.

– Разговоры о чем? – спросил Николас.

– Ты же занимался игрой, – сказала Августа.

– Я могу играть и слушать одновременно, – сказал он.

– И что же ты слышал? – жестко спросил Николас.

– Вроде бы о том, как убежать, – с хитрым видом сказал Эрнест и даже привстал на носки.

– Я убезать, – сказал малыш Филипп, тоже с хитрым видом.

– Ну, теперь все знают, – сердито крикнул Николас.

– Если вы убежите, я с вами. – Эрнест встал в героическую позу. – С вами я бы убежал хоть на край света.

– Что ты знаешь о побеге? – спросил Николас.

– Знаю, что мистер Мадиган посоветовал нам это сделать.

Августа пребывала в глубокой задумчивости.

– Думаю, лучше все рассказать Эрнесту. Секреты хранить он умеет – это мы знаем по его тайной игре. Кроме того, он будет помогать нести припасы и управлять парусником.

Николаса это не убедило.

– Эрнест еще маленький, – сказал он.

– Я больсой, – выпятив грудь, сказал малыш Филипп.

Снизу послышался голос Аделины – она звала Филиппа.

До этого Августа, сама не зная почему почувствовав, что утомилась, положила бледную щеку на стол и прикрыла глаза. Теперь же она резко вскочила.

– Тебе нужно к маме. – Она взяла его на руки и пошла вниз. Ему нравилось у Августы на руках, там было удобно. Ее склоненное над ним лицо вдруг подействовало на малыша успокаивающе. Он бросил попытки быть мальчишкой и на какое-то время вернулся в младенчество. От него шел поток нежности, который через ее руки проникал прямо в жилы. С сильно бьющимся сердцем она задержалась на середине лестницы, не зная, может ли идти дальше.

Аделина опять позвала Филиппа.

– Мы уже идем, мама, – откликнулась Августа. Она передала ребенка матери.

– Это самый непослушный из всех моих детей, – сказала Аделина. – Когда ему будет лет семь, то справиться с ним сможет только мужчина. – Филипп обнял ее двумя руками за шею и крепко поцеловал в губы.

Августа медленно поднялась по лестнице.

Эрнест составлял список вещей, которые им следовало взять с собой.

– Ты посмотри на него, – воскликнул Николас. – Не успели мы согласиться, что он едет с нами, как он уже взял все в свои руки.

– Я хорошо составляю списки, – ответил Эрнест. – Смотрите. – Он протянул им лист писчей бумаги, на которой четким почерком были записаны два пункта:

Эвкалипт

Корень ревеня

– Это еще зачем? – требовательно спросила Августа.

– Понимаешь, я никогда не выхожу из дома без эвкалипта… – пояснил Эрнест. – А корень ревеня – для тебя… на случай, если… будет приступ разлития желчи, – помолчав, добавил он.

Августа без колебаний вычеркнула этот пункт.

– Нам будут нужны одеяло и водонепроницаемая простыня… – сказала она.

– Мой компас и тетрадь для ведения судового журнала, – вставил Эрнест.

– Фонарь, – продолжил Николас, – и харчей вдоволь.

Записав все это, Эрнест захлопал в ладоши.

– Ой, как интересно! – воскликнул он и рассмеялся.

– Это серьезное дело, – сказала Августа. Она настаивала, что они будут продолжать делать уроки, но каждую свободную минуту уделять списку и подготовке к путешествию. План Августы состоял в том, чтобы переплыть озеро и на американской стороне сесть в поезд. Лодку они сбудут американцам, таким образом получив деньги на железнодорожный билет.

– А где взять денег заплатить Тайту за парусник? – спросил Николас. Руководила всем Августа, разногласий по этому поводу не было. – И мы даже не знаем, продаст ли он ее!

– Тайт продаст что угодно, – ответила она. – За лодку мы ему заплатим подарками, доставшимися нам от Синклеров. Моим кольцом и часами Николаса.

Пока двое старших размышляли над предстоящими убытками, Эрнест был занят тем, что втирал в горло мазь, при этом напевая какую-то мелодию. Его вклад в расходы на длинное путешествие состоял лишь из воображения и мужества. Именно он предложил взять с собой голубя Августы.

– Мы могли бы его выпустить, как Ной, и птица прилетела бы домой вместе с нашим посланием о том, что мы убежали, у нас все хорошо и мы счастливы, – сказал он.

Николасу эта идея понравилась сразу, а вот Августу пришлось убеждать. Она втайне надеялась, что, если голубь перенесет плавание хорошо, он мог бы добраться с ними до пункта назначения. Однако, если ей пришлось бы выпустить его на волю, как с ковчега, она знала, что он найдет дорогу назад, а когда окажется на месте, миссис Ковидак позаботится о нем. Дважды голубь улетал и оба раза благополучно возвращался в «Джалну».

В ту ночь ей не спалось, так как в голове роились мысли о будущем. Наутро весенний ветер необычайной свежести гремел за окном ставнями, ворошил ветви, ворошил ее волосы и принес за ее окно дикого голубя, и тот проворковал слова любви ее голубку.

Ей в душу закралось подозрение. Не был ли ее голубок девочкой? Раньше ей это в голову не приходило. Толком не одевшись, она бросилась вниз по лестнице и оказалась у комнаты родителей. Она постучала, и ей открыла Аделина в новом розово-белом пеньюаре. Филипп наносил на лицо мыльную пену.

– Мама, – начала Августа, – как ты считаешь…

– Гасси, – начала Аделина, – как ты считаешь… – ее голос был громче, – как ты считаешь, мне идет розовый? Говори.

– Нет, – честно ответила Гасси.

– Я так и думала! – воскликнула Аделина и тут же принялась снимать пеньюар. – И все же меня в магазине удалось уговорить! С моим цветом волос якобы это будет смотреться элегантно.

– Так оно и есть, – сказал Филипп. – Гасси просто завидно. Правда, Гасси?

– Да, папа. – У нее было более важное дело. – Вообще-то, я пришла спросить кое-что существенное.

– Ну, давай, – водя станком по подбородку, сказал он.

– Как ты считаешь, может ли мой голубь быть девочкой? У птицы появился дружок. И очень настойчивый, – сглотнув слюну, выпалила она.

– В этом нет ничего невероятного, – сказал Филипп. – Только не впускай парня в дом.

– Как ты думаешь, это тот, кого миссис Ковидак назвала бы ухажером?

– Да, тот самый, – сказал Филипп.

– Какая же ты глупышка – глупее некуда, – сказала Аделина. – И тебе ничего не остается, как отпустить голубя на волю, к диким птицам. Ей только того и надо.

Августа медленным шагом пошла по коридору. Не успела она дойти до лестницы, как Аделина позвала ее:

– Вернись, Гасси!

Августа вошла в комнату матери.

– Поцелуй же меня! Да поскорее! – воскликнула Аделина.

Объятие длилось всего лишь мгновение. У Августы осталось ощущение, что ее обхватило что-то горячее и сильное. Нежности в том поцелуе было мало. Скорее он был выражением физического желания властвовать или, возможно, если бы Августа это понимала, жажды отгородиться от мира в объятиях своих детей.

В тот же день с Тайтом была заключена сделка, которую следовало держать в тайне на все времена. Тайту передали кольцо Августы и часы Николаса. Дети стали владельцами отличного маленького парусника. Всю следующую неделю Тайт учил их, как им управлять. Не проходило и дня, чтобы они не опоздали к чаю. Уилмот страдал приступом люмбаго и с радостью согласился, чтобы Тайт проводил с детьми уроки математики в беседке в «Джалне». Вместо этого они плавали по озеру на паруснике. На заброшенной лодочной станции хранились запасы продовольствия в дорогу. Все это они втихомолку приносили и прятали. Такими густыми были заросли низкорослого кустарника, такими потайными были тропинки, протоптанные Тайтом и детьми, что им удавалось следовать плану без помех, никому не попадаясь на глаза. Будто члены забытых племен, украдкой ходили они по лесным дорожкам и носили добычу.

– Увидим ли мы когда-нибудь свой дом? – однажды вечером, когда подготовка была окончена, спросил Эрнест.

– Когда разбогатеем, – торжественно сказал Николас, – мы вернемся домой и привезем всем подарки.

XXII. Отплытие

– Нужно сытно позавтракать, – сказала Августа, – чтобы наш путь хорошо начался.

Мальчики согласились, но когда сели к столу, аппетита у них почти не было. Филипп как раз доедал яйца с ветчиной и подставил детям загорелую щеку для поцелуя. Удивительно, но он, кажется, ничего необычного не заметил. Аделина еще не вставала.

– Ну, – весело начал Филипп, когда все трое уселись за стол, – как всегда, радуетесь, что пора в школу?

– Даже больше, чем всегда, – загадочно ответила Августа.

Филипп редко брал на себя труд в виде умственных усилий, чтобы проанализировать замечания своих отпрысков, однако это показалось ему странным и достойным внимания.

– Почему? – потребовал он объяснения.

Ответ взял на себя Эрнест.

– Потому что мы начинаем изучать Евклидову геометрию, – сказал он.

Филипп уставился на них.

– Ах вы, проказники! – наконец сказал он.

Николас начал смеяться. Филипп был в хорошем расположении духа и тоже расхохотался.

– Вижу, твоя простуда почти прошла, – сказал он Эрнесту.

– Да, – гордо ответил Эрнест. – Но я беру с собой свою красную фланелевую повязку и пузырек с эвкалиптом, на случай, если приболею.

Николас больно ударил его под столом.

– Ой! – воскликнул Эрнест.

– Выйди из-за стола, – сказал Филипп Николасу.

Тот встал и побежал вниз, в подвальную кухню, где младший член семьи сидел в детском стульчике и ел кашу. Николас потрепал его по плечу.

– До свидания! – сказал Николас.

– До видания! – Малыш Филипп помахал ложкой и бросил ее на пол.

Миссис Ковидак принялась выпроваживать Николаса из кухни.

– Оставь братика в покое, – сказала она. – Золотой был ребенок, пока не пришел ты. Неприятности одни от тебя.

Трое путешественников собрались в коридоре. Было слышно, как в гостиной проворно стучала швейная машинка – портниха уже принялась за работу. Под этим прикрытием они через боковую дверь выскользнули из дома и побежали по тропинке, ведущей к дому Уилмота, но вскоре свернули на секретную дорожку до лодочной станции. Лес был полон жизни, звенели птичьи голоса.

Когда они бежали по устланной зеленым мхом дорожке, Эрнест увидел, что по щекам Августы текут слезы.

– Гасси, почему ты плачешь?

– Жизнь печальна. – Она смотрела на него большими грустными глазами.

Эрнест был озадачен:

– Что ты хочешь этим сказать, Гасси? От этого и мне печально на душе.

Ответить она не могла.

– Может быть, нам лучше еще побыть дома?

Николас бежал впереди.

– Эрнест, если начнешь ныть, можешь возвращаться, – сказал старший брат.

Эти слова возымели нужный эффект. Эрнест мужественно зашагал вперед. Когда он украдкой взглянул на Гасси, слез видно не было. Он взял ее за руку.

Тайт их ждал. Припасы уже были погружены на лодку, которая покачивалась на воде у маленького причала.

– Все готово, – сказал Тайт. – А вам пора отчалить, потому что босс уже поправился. Собирается сегодня вас учить, даже учебники заранее разложил. Немного погодя он отправит меня искать вас. А, вот и Аннабелль. Вам лучше отправиться в путь, пока за вами не послали поисковую партию.

– Тайт, а ты будешь членом поисковой партии? – спросила Августа.

– Я буду ею руководить, – сказал Тайт. На его тонких губах играла улыбка.

– И куда же ты их поведешь? – спросил Николас.

– Не поведу, а уведу… в сторону, – ответил Тайт.

– Как здорово! – сказал Эрнест.

– Это грех, – неожиданно заговорила Белль. – Боже, прости нас за то, что мы творим. Грех, что мы совершаем.

– Грех, черт возьми! – сказал Эрнест и от возбуждения запрыгал на одном месте.

Это были дети, привыкшие, чтобы их обслуживали. Они стояли и ждали, пока Тайт аккуратно разложил их уже погруженные припасы в лодке, которая слегка покачивалась среди сверкающих на солнце волн, будто ей не терпелось в путь. Каждая легкая волна набегала на берег, страстно желая найти себе игрушку, будь то мелкая раковина или травинка. Стайка серебристых рыбешек, вылупившихся тем же утром, по-младенчески неустрашимо метнулась в залитую солнцем заводь.

Тайт почтительно подал Августе руку, помогая забраться в лодку. На запястье она несла голубя, привязанного за лапку ленточкой. Белль впервые увидела его и горестно вскрикнула.

– Ах, мисси, не берите с собой бедную птичку. Ему не надо плыть на лодке! Он ведь погибнет, как пить дать, погибнет.

– Я не могу допустить, чтобы он обо мне горевал, – сказала Августа.

– Оставьте его мне! Даю слово, что буду о нем заботиться! – Аннабелль расплакалась.

– И тогда все поймут, что ты знала о предстоящем плавании. Не дури. – Тайт толкнул лодку от берега. – Иди сюда, утри слезы и помогай, – сказал он.

Они встали бок о бок и принялись толкать лодку. Они зашли на глубину, толкая изо всех сил. Голубь тихо устроился на запястье Августы и глядел своими круглыми глазами-бусинами. Эрнест сидел у руля. Николас управлял парусом. Лодка безжизненно двигалась, только потому что ее толкали. Николас поднял голову и смотрел на парус. Эрнест вцепился в штурвал. Гасси с голубем сидели неподвижно, как во сне.

Вдруг лодка дрогнула. Парус издал негромкий звук, будто заговорил. И все ожило. Лодка затанцевала на волнах. Парус дернулся в руках мальчика.

– Поплыли! Поплыли! – кричала Аннабелль, будто ликуя, но вскоре была уже в слезах. – Что с нами будет? – заламывая руки, причитала она.

Она была не единственной, кто тревожился. Из зарослей с выпученными глазами выскочил Неро. Он тяжело дышал – это было видно по пузырям, которые он пускал из блестящих черных ноздрей. Перебирая лапами, собака добралась до борта лодки.

– Он может нас опрокинуть! – крикнула Гасси.

Но Тайт не отставал от пса. Вода уже доставала Тайту до подмышек, но он неотступно следовал за псом и схватил его за ошейник. Казалось, что он задушит Неро – так сильно Тайт тянул его к берегу. Тут с неба подул ветер, паруса раздулись, превратив ленивое движение в стремительное и целеустремленное. У детей перехватило дыхание от того, как быстро отдалялись Тайт и Неро – две барахтающиеся в воде фигуры, как далеко осталась заламывающая руки Белль…

– Уплываем! Уплываем! – крикнул Николас.

– Прощайте все! – пропела Августа.

– Я у руля! У меня компас! – провозгласил Эрнест.

Даже голубь хлопал крыльями и издавал возбужденные возгласы.

Парусник танцевал на сине-зеленых волнах, которые под ним журчали и булькали. Громко хлопал парус, натянутый так, будто желал оторваться от мачты. Чайки целой стайкой какое-то время парили рядом и раскричались от жадности, когда Августа кинула им кусок хлеба. Однако на озере дети были не одни. Вдали виднелась большая шхуна. На нее Августа и навела подзорную трубу, подарок миссис Лэси ей на день рождения. Когда-то труба принадлежала Гаю Лэси, и Августа считала ее, наряду с голубем, своим бесценным сокровищем. На самом деле этот подарок занимал в ее сердце даже более почетное место, чем голубь. Она поднесла к глазу подзорную трубу, и ее длинные волосы развевались на ветру позади нее.

Совсем скоро не стало видно ни лодочной станции, ни фигурок людей. Скрылась из вида и шхуна. Остались позади чайки. Эрнест посмотрел на безбрежные просторы озера.

– Мы переплывем прямо на другой берег? – с некоторым страхом спросил он.

– Прямо на американскую сторону, – ответила Августа.

Все быстрее и быстрее плыл парусник, словно торопившийся добраться до самых истоков весны. Ветер был попутным, солнце теплым, бриз прохладным. Августа оказалась прирожденным капитаном. У нее началась новая жизнь и появились новые полномочия. Она отвечала за припасы для экипажа. Она знала, куда направляется. Она была свободна. Оба мальчика полностью полагались на нее. Николас считал, что все прочитанное им о приключениях привело к этому, величайшему из них. Эрнест душой и сердцем радовался приобретенной свободе: больше нет уроков, больше нет ограничений.

– Гасси, – поглядывая на корзину с едой, сказал он, – я проголодался.

Николас при мысли о корзине, набитой вкусненьким, немедленно развеселился.

– Я умираю с голоду, – сказал он.

Гасси сняла чистую белую салфетку с горы сэндвичей и дала каждому по одному и еще по чашке кофе.

– Как здорово, – сказал Эрнест. – Почему плакала Белль?

XXIII. Поиски

Утро было таким свежим, таким заряженным энергией мая, так звенело потоками птичьего пения, что Аделина просто не могла не запеть свою любимую песню. «Мне снилось, я в мраморных залах жила, – пела она громким, хотя и не очень мелодичным сопрано. – Со мною – рабыни и слуги…»

Она смахивала пыль со стоящих в шкафу привезенных из Индии безделушек – она считала, что сама обращалась с ними с большей заботой и нежностью, чем любая горничная. Но когда в открытом французском окне возник темный силуэт Титуса Шерроу, она от неожиданности уронила обезьянку из слоновой кости с причудливой резьбой, и та с легким стуком упала на пол. Из фигуры, похожей на темное, не предвещающее добра изваяние, Тайт мгновенно преобразился, став проворным и грациозным. Он подобрал обезьянку, восхищенно посмотрел на нее, вложил фигурку в протянутую руку Аделины и низко поклонился.

– Вы пели великолепно, мадам. Я рад, что мне довелось хоть немного послушать, – сказал он в своей лучшей французской манере.

– Ты дурачок, – ответила она, возвращая обезьянку в шкаф, но комплимент способного полукровки пришелся ей по душе. Не так уж много комплиментов доводилось ей слышать в этой глуши.

Она бросила на него вопросительный взгляд.

– Босс послал меня узнать насчет детей.

– Насчет детей? – изумилась она.

– Сегодня они почему-то не пришли к нам на урок. Босс поправился после люмбаго и очень хочет продолжать учебу. Я тоже… – Тайт говорил так медленно, что Аделина потеряла терпение.

– Вот проказники, – сказала она, – околачиваются где-нибудь. Поищи их, они найдутся.

– Я уже искал, мадам. Сейчас одиннадцать часов. И Неро беспокоится. Скулит и таращит глаза, словно хочет что-то сказать.

– Да они прогуливают, – сказала Аделина.

И сама отправилась к Уилмоту, к ней присоединился Неро. С деловым видом он вел ее по тропинке. Она заметила, что его черная волнистая шерсть была влажной. Ну что за собака! Еще так рано, а он уже искупался в речке, а ведь не молод! Она наслаждалась прогулкой, но время от времени громко звала детей.

– Гасси! Ник! Эрнест!

Уилмот сидел на скамейке у входа, грелся на солнышке.

– Не вставайте. – Она радостно поприветствовала его. – Ах, Джеймс, как приятно вас снова увидеть! Но лицо у вас все еще изможденное. – Он и вправду внешне был противоположностью Аделине, чей здоровый вид и энергичность были под стать весеннему утру. – Эта канадская зима, – добавила она, – выкачивает из людей все силы.

– На самом деле, – ответил Уилмот, – меня перекормили. С появлением Аннабелль стол мой ломится под тяжестью сладкой выпечки и горячего хлеба. Я говорю ей, бедняжке, что она убивает меня своей добротой.

– Но вам нравится, что она здесь, не правда ли, Джеймс?

– Надеюсь, я не выгляжу неблагодарным.

– Но тогда почему бедняжка?

Аделина уселась на скамейку рядом с ним и понизила голос.

– Иногда я со страхом думаю о том, что Тайт с ней плохо обращается… Я слышал, как она плакала, – прошептал он.

– Я с ним поговорю, – сказала Аделина. – Но сейчас он пошел искать детей. Те убежали с уроков.

– И кто их за это осудит в такой-то день? – вздохнул Уилмот.

– А вы от чего желали бы убежать? – рассмеявшись, спросила Аделина.

– От самого себя.

– А, это у вас после люмбаго. Пройдет день-два, и вы заговорите по-другому. – Она вскочила и подошла к кромке воды.

– Гасси! Николас! Эрнест! – сложив руки рупором, прокричала она. – Где вы? Дома вам достанется от отца! – Она вернулась к Уилмоту. – Вообще-то, он даже не знает, что они прогуливают, – сказала она.

Хоть и был голос Аделины сильным и звонким, ни единый звук не достиг ушей трех беглецов. Когда дело уже близилось к вечеру и Филипп вернулся с полей, Аделина была очень сердита, но нисколько не встревожена. Филипп сказал, чтобы она не волновалась. Молодняк, как он считал, отправился на разведку. Им в кровь, по его мнению, ударило весеннее настроение. Они вернутся до наступления темноты, и как же мальчишкам достанется от него! Когда навели справки, оказалось, что с собой им миссис Ковидак ничего для пикника не давала. Видимо, случилось что-то нехорошее.

Наступил вечер, и Филипп велел Тайту Шерроу организовать поисковую партию. Тайт знал каждый метр леса вдоль реки и даже дальше. Светила полная луна, тихий майский вечер открылся во всей своей таинственности и очаровании. Каждое дерево, будто накидкой, было окутано тайной. Свет луны скрывал от глаз устроенные среди ветвей птичьи гнезда.

Филипп пошел вместе с поисковой партией. Странно было видеть темные силуэты мужчин в гротескных на вид позах, оживших в свете фонарей у них в руках. Говорили только о дурных предчувствиях – о том, что видели поблизости медведей, о волках, которые выли прошлой зимой. Филипп сильнее всего боялся реки, которая текла от самых дальних холмов мимо дома Уилмота и терялась в озере. Своим страхом он поделился с Уилмотом, но ничего не сказал Аделине. Она проявила характер, отправившись на поиски, как и мужчины со всей округи. Они настаивали, чтобы она осталась дома за компанию с остальными женщинами, но она посчитала это унизительным.

– Как я останусь дома, – плакала она, – когда мой молодняк в опасности! Не бывать такому, пока меня ноги носят! – И понесли ее ноги туда, куда отправились мужчины. Время от времени она набирала побольше воздуха и выкрикивала имена детей. Дважды за ночь участникам поисковой партии дали перекусить на одной ферме. Когда луна зашла, в темноте еще мелькали огни и перекрикивались голоса.

Ночи были короткими. На рассвете трое мужчин собрались в гостиной Уилмота, чтобы составить план дальнейших поисков. Это были Филипп, Уилмот и Тайт Шерроу. Аннабелль принесла им полный поднос сэндвичей с ветчиной, свежего горячего хлеба и большой кофейник. Но хлеб подгорел, а за кофе Уилмоту пришлось извиняться.

– Бедная девушка, – сказал он, – она места себе не находит. Так переживает, что сама не своя.

– Я за вас волнуюсь, – сказал Филипп. – Всю ночь на ногах, а сами едва оправились от люмбаго. А что касается кофе – бывало и хуже.

– Только не за столом у моего босса, – поднимаясь с места, сказал Тайт. – Я отнесу его Аннабелль, и она сварит вам свежий кофе. – Он понес кофейник в кухню.

Спустя минуту они услышали, что Аннабелль плачет, а Тайт что-то тихо говорит.

– Кажется, бедная девушка считает, что она каким-то образом виновна в исчезновении детей, – сказал Уилмот.

Филипп вскочил и направился в кухню.

– Аннабелль, – начал он, – какой вздор, что в случившемся ты винишь себя, если только… ты что-то знаешь и не говоришь?

Рыдая, она опустилась на колени.

– Боже, прости меня! Ах, мистер Уайток, простите меня!

Филипп повернулся к Тайту:

– Что все это значит?

Тайт мягко поднял женщину с колен.

– Белль настолько религиозна, сэр, что винит себя во всем, что произошло с сотворения мира.

– Белль, ты хочешь что-то мне рассказать? – спросил Филипп.

Тайт поддерживал ее под руки.

– Говори же, Белль, – мягко сказал он. – Расскажи джентльмену все, что знаешь.

– Ничего я не знаю. – Она говорила пылко и настойчиво. – Ничего не знаю, помоги мне Бог.

Филипп вернулся за стол с разогретым кофе.

– Странная они пара, – сказал он Уилмоту. – Интересно, каким окажется их отпрыск.

– Боже упаси, никаких отпрысков, – глотнув обжигающего кофе, сказал Уилмот.

– Что касается бедных детей – при свете дня примемся за поиски на реке, – сказал Филипп.

– Уверен, они не утонули. Мы их найдем в лесу, – ответил Уилмот.

Однако искали на реке, по-весеннему полноводной. Искали даже в ручье, который вился через «Джалну», но и следа беглецов не нашли. Чтобы продолжать поиски, работу на фермах приостановили. Детей искали все соседи.

Стало известно, что Филипп Уайток за информацию о местонахождении детей назначил вознаграждение в одну тысячу долларов.

Ни один человек не искал их так упорно, как Титус Шерроу. Он водил поисковую партию в самую чащу леса. Следуя по основной дороге из поселения, искавшие шли до самого озера, с которого дул легкий ветер, но берег там был настолько изрезанным, а растительность настолько густой, что надежды на удачу не было. Весельная лодка Уилмота была надежно привязана к маленькому причалу.

За всеми этими действиями весьма заинтересованно наблюдал Неро. Необычайно сообразительный, он заглядывал в каждые заросли, осторожно рыл землю в каждой впадине, громко лаял на каждого незнакомца. Он принес обрывок красной фланели от горловой повязки Эрнеста и положил ее к ногам Аделины. Узнав ее, она повалилась на землю и залилась слезами.

День прошел, о беглецах не было ни слова. Наступила ночь, темная и ветреная. За ней – утро, серое и ветреное. Сообщили в полицию и в армейское подразделение провинции. В полдень было сумрачно. Из полутьмы появился голубь Августы. Белый, как привидение, он прилетел на крышу над окном спальни девочки и печально заворковал. Первой его увидела Аделина, и ей показалось, что он хотел сказать: «Гасси больше нет… Гасси больше нет…»

XXIV. Беглецы

Дети, хотя и жили все время в нескольких километрах от озера, мало знали о его капризах. Дважды за это лето они ездили на семейный пикник на берегу и с удовольствием купались, а с наступлением темноты разжигали огромный костер. Однажды зимой, одев потеплее, их в санях возили смотреть на огромные торосы из льда, образовавшиеся от бьющихся о берег волн. Когда на озере бушевал шторм, шум прибоя был слышен даже в «Джалне». Гулкие мощные удары подстегивали фантазию детей. Иногда мальчики воображали, что «Джална» была в осаде и что на них двигались полчища яростных индейцев, которые били в тамтамы и выкрикивали угрозы. В такие минуты Августа уходила и пряталась в летней беседке, погружаясь в свои собственные смутные грезы. Иногда все трое подолгу гуляли в лесу, где рев озера сливался с шелестом веток.

Сейчас же они были на лоне вод залитого солнцем внутреннего моря и плыли прямиком на юг, к американским берегам. Ветер был благоприятным, так что им не приходилось управлять ни одним из парусов. Суденышко и трое путешественников просто переправлялись в манящую Америку. Августа взяла с собой карту, на которой значился тот самый порт, в который они планировали прибыть. Разложив карту на коленях и склонившись над ней, она размышляла, какое расстояние им надо пройти, и пыталась рассчитать, сколько на это уйдет времени. Она считала, что продать парусник не составит большого труда – он был свежевыкрашенный, а паруса – белые, как ее голубок. Птица, казалось, была довольна своим новым окружением. Теперь его любимая Гасси всегда была рядом, скармливала ему лакомые кусочки и нежно ворковала. По-прежнему привязанный за лапку, он прохаживался по дну парусника и пил из специально для него поставленной жестянки. И все же Гасси задавалась вопросом, был ли это мальчик? Она не могла забыть о госте, который явился без предупреждения и вел себя как воздыхатель.

Помимо карты у Августы была и тетрадь, так как она намеревалась вести журнал, куда записывать все детали путешествия по воде и по суше, а Эрнест держал при себе подзорную трубу и компас. Он уже начал по-хозяйски обращаться с подзорной трубой, и Августа даже немного жалела, что позволила ему взять ее в пользование. Он тем не менее был с трубой осторожен. Ведь он был мальчиком нежным и недавно после болезни. В подзорную трубу он смотрел назад, на канадские берега – настолько заросшие, что казались одним большим лесом, за исключением одного места, где по кучке домов и церковному шпилю можно было определить поселение. Однако знакомым оно не выглядело. Дети были исследователями в новой вселенной.

Каждый раз Эрнест, посмотрев в подзорную трубу, сверялся с компасом и время от времени поворачивал руль. К этому делу он не подпускал ни Августу, ни Николаса. Это было его задачей, выполнение которой повышало его престиж среди остальных. Как всегда, когда он был взбудоражен, ему хотелось есть. Еще до того, как настало время хорошенько подкрепиться, он просил дать ему сэндвич, следом еще один и еще. Потом уже проголодались и остальные. Августа на крышке корзины расстелила белую скатерть, которую дала им с собой Белль, и аппетитно разложила еду. Они могли лишь предположить, сколько было времени, так как часов у них не было.

Николас был доволен и полон уверенности. Необъятные просторы озера он воспринимал как радостный вызов. Он считал, что знает все, что нужно знать, чтобы, если нужно, совершить кругосветное путешествие. Трапезу дети завершили, съев по большому куску кекса с изюмом и запив холодным чаем. Они насытились и внезапно осоловели. Эрнест вообще крепко уснул в положении сидя, положив руку на руль. Следующим сдался Николас. Он сидел и смотрел на изысканные цвета заката, его лицо было окрашено последним отблеском лучей, пока был уже не в состоянии держать открытыми свои большие темные глаза. И все же продолжал бороться со сном.

– Николас, я буду нести дозор до рассвета, – сказала Августа. – Потом тебя разбужу. Один офицер должен всегда нести вахту.

Августа помогла Эрнесту перебраться с кормы на дно парусника, где он растянулся во весь рост. Она подвязала руль веревкой и села на место Николаса, который устроился рядом с Эрнестом. Она накрыла обоих пледом. Потом принялась успокаивать голубя, поглаживая его по светлым перышкам. И устроилась сторожить на всю ночь.

Теперь она осталась наедине с огромной ответственностью. Но, несмотря на это, ощущала чудесную свободу. Будто пущенный стрелой, парусник мчался на юг, к американским берегам. Огней суши видно не было, но взошла огромная луна, которая залила озеро своим сиянием. Волны покрылись серебром. Серебрился и парус. Голубь стал неподвижной серебряной птицей, уткнувшей серебряный клювик в серебряную грудку.

Августа не давала себе надолго задерживать взгляд на силуэтах братьев, беззаботно спящих на дне парусника. Они казались совершенно беспомощными и, как она считала, во многом полагались на нее. Но это ее не пугало. Она принялась считать звезды, которые, когда луна начала уходить, стали ярче.

Спустя какое-то время она увидела на поверхности озера движущиеся огни. Это был пароход, который, как казалось, надвигался на них. Он уже был так близко, что Августа слышала, как работают двигатели и как крутится барабанное колесо. Пароход подошел почти вплотную, но чудом проплыл мимо. Однако за ним поднялись волны, от которых маленький парусник сильно качало; казалось, он вот-вот перевернется. Мальчики продолжали мирно спать. Потом мало-помалу лодка перестала качаться. На озеро опустился покой и звездное сияние. Августа опустила голову на колени и уснула.

Дети и голубь спали так спокойно, так безмятежно, и ветер раздувал белый парус так уверенно и, с повязанным веревкой рулем, гнал лодку так, будто ее вела какая-то сверхъестественная сила. Можно было подумать, что четверо путешественников были околдованы и очнутся только с наступлением дня.

Солнце еще не встало, но у горизонта неслись облачка абрикосового и золотистого цвета, поймавшие первые краски поднимающегося солнца. Они отбрасывали цветные тени на парус маленькой лодки и на лица двух мальчиков, выводя их из мира снов. Голубь проснулся, расправил крылья, как будто готовый к полету, и заворковал.

Гасси так долго проспала, положив голову на колени, что, когда голубь разбудил ее своим воркованием, была не в состоянии двигаться. Она медленно подняла голову и, оказавшись лицом на восток, встретила первый пурпурный луч восходящего солнца.

– Гасси! – позвал ее Эрнест.

– Да, Эрнест.

– Ты что, спала?

– Задремала.

Николас резко сел.

– Ты сказала, что будешь нести дозор.

– Ничего же не случилось.

– Я хочу есть, – объявил Эрнест.

Есть хотели все.

Парусник несся вперед в розовом сиянии восхода. Озорная рябь превратилась в волны – как будто опаленные огнем. Парус туго натянулся, беря разгон от легкого ветра. Облака побелели и, будто ангелы в белых одеяниях, уплыв с восточной стороны, бросили тени на поверхность озера. Само озеро вдруг показалось чужим и даже опасным.

– Я хочу есть, – боязливо взглянув на облака, повторил Эрнест.

– Ты не будешь есть, пока не умоешься, – сказала Августа, – и ты, Николас, должен умыться.

– А я не грязный! – Эрнест показал чумазые ладошки и хихикнул.

– И я не грязный, – сказал Николас, выставляя вперед еще более запачканные руки. Его лицо было еще грязнее рук.

– Умываться, быстро, – приказала Августа, бросив им мыло, мочалку и полотенце.

Они послушались, но сильно перегнулись через борт лодки.

– Эй, осторожнее, а то упадете за борт! – предупредила она. Мальчики в ответ лишь рассмеялись. Мыло выскользнуло из рук и уплыло. Потом началась борьба за полотенце.

– Осторожнее! – крикнула она, и ребята повернули к ней свои мокрые смеющиеся лица.

Но улыбки сошли с их лиц, когда порыв ветра завладел парусом и лодка сильно накренилась. Посерьезневший Николас взял на себя парус. Августа была у руля.

– А где компас? – потребовала она ответа у Эрнеста.

Влажные кончики волос стояли дыбом у него на голове.

– Я хочу есть, – заныл он. – А компас найду, когда позавтракаю.

– Можешь взять себе что-нибудь из корзины, – сказала Августа. – Не могла же я дать вам есть с неумытыми лицами.

– У тебя лицо тоже грязное, – хохотнув, съязвил Николас. Эрнест тоже рассмеялся.

Мальчики вдруг перестали быть преданной командой. Августе показалось, что они настроены против нее. Она услышала, как Эрнест сказал: «Компас, черт возьми!» Команда была на грани мятежа.

Девочка присела на корточки у планшира, вымыла лицо и руки. Братья уже принялись за кекс с сухофруктами. Они жадно ели его и запивали большими глотками холодного чая.

– Хочешь? – спросил Николас, предлагая ей большой кусок с орехами и изюмом.

Оба заговорщически улыбались.

– Спасибо, нет, – холодно ответила она и съела сэндвич с курицей.

Солнце уже взошло и ярко светило. Свежий ветер усилился до умеренного. Мальчики вдруг вернулись в разумное состояние и могли теперь подчиняться приказам.

– Что я должен делать? – спросил Николас, когда ветер, будто дразнясь, сменился.

– Разве ты не знаешь? – сказала Августа.

– Нет.

– Но я думала, ты умеешь управлять парусами.

Эрнест смотрел в подзорную трубу.

– Когда мы уже доплывем до Чарлстона?

Гасси осторожно переместилась поближе и разложила перед ним карту.

– Ты ведь понимаешь, что сначала мы должны добраться до американского берега, продать парусник, купить железнодорожные билеты и поездом ехать в Чарлстон.

– Никакого берега я не вижу, – сказал Эрнест.

– Мы доплывем туда в свое время.

– У меня болит горло, – сказал Эрнест.

– Не надо было брать с собой этого парнишку, – заметил Николас, обращаясь к Августе. – Он только ноет и жалуется.

– А ты заткнись, – сказал Эрнест.

– Если бы не этот парус, то ты бы пожалел о сказанном, – крикнул в ответ Николас.

Эрнест захныкал.

– Гасси, – всхлипывал он, – Гасси…

– Не будь с ним так строг, Николас, – сказала Августа. – Он же младше всех.

И снова мальчики смотрели на нее как на капитана. Но озеро больше не было с ними дружелюбным. Его безбрежность вселяла страх. На быстрых волнах появились барашки. Ветер стал холодным. Гасси накинула плед на плечи Эрнесту и пыталась успокоить голубя, который суетился и клевал привязанную к лапке ленточку.

– Интересно, который сейчас час? – сказал Николас. – Жаль, у меня нет с собой часов.

– Жаль, что у меня нет с собой щетки для волос или расчески. – Гасси попробовала привести волосы в порядок пальцами.

– Я думаю, – глядя в подзорную трубу, сказал Николас, – сейчас около полудня.

Эрнест выхватил у него трубу.

– Кто тебе разрешил ее взять? – Голос у него был капризный.

– Мальчики, нам нельзя ссориться, – сказала сестра. – Впереди долгое путешествие. Нам даже может грозить опасность. – Она огляделась вокруг на необъятные просторы набегающих волн.

– Опасность? – повторил Эрнест. – А мы доберемся до Чарлстона, как ты думаешь?

– Если будем нормально себя вести и не поссоримся, – ответила она.

– Я буду, – сказал Эрнест. – Я даже позволю Николасу смотреть в мою подзорную трубу. – У него хватило совести назвать ее своей. Он выставил руку с трубой. Николас потянулся за ней. И… они ее выронили. Ударившись о планшир, подзорная труба упала за борт. Никто не понял, как это произошло. Пытаясь достать ее, Эрнест чуть не свалился в воду. Гасси едва успела спасти его, схватив за волосы. Он расплакался так, будто случилось ужасное несчастье. Потом его тошнило кексом. Он перегнулся через борт, а Гасси держала его на руках. В шлюпку ударила волна, которая разбилась о борт и попала внутрь. Они оказались по колено в воде.

– Прости меня, – сказал Николас. – Прости, Гасси.

Эрнест вглядывался в потоки воды за бортом.

– Вы не видели, куда она уплыла? – дрожащим голосом спросил он.

– Она перевернулась и затонула, – сказал Николас. – Прости.

– Это ничего, – сказал Эрнест. – У меня же есть компас. – Он полез в карман. Потом во все остальные карманы. Подняв мокрые от слез глаза на Гасси, он спросил дрожащим голосом:

– Гасси, ты не знаешь, где мой компас?

– Я найду его, – крикнул Николас и начал рыться в вещах.

– Следи за парусом! – только успела крикнуть Августа.

Гик уже начинал зловеще раскачиваться, а парус бился так, будто желал оторваться от мачты.

– Я думала, – продолжала Августа, – ты умеешь управлять парусом. – Слова срывались с ее губ, но звук голоса тонул в шуме ветра и хлопающего паруса. – Я думала, ты знаешь, как это делать, – повторила она.

– Нет, не знаю, – ответил он.

– Так ты не знаешь, что нужно делать? – крикнула она.

– Нет! – ответил он и заплакал.

– Парус нужно спустить! – крикнула она и на четвереньках поползла по воде, беспокойно плещущейся на дне лодки.

Неуправляемый парус привел в движение руль, который начал бесконтрольно болтаться, и лодка теперь находилась в их власти. Она крутилась и неуклюже барахталась среди зеленоватых волн. Августе и Николасу все-таки удалось спустить паруса. Она подвязала руль, чтобы не двигался. Теперь лодку перебрасывало с гребня одной волны на другую.

Как только Эрнест увидел Николаса в слезах, его собственные слезы высохли. Он перестал искать компас и стал смотреть на набегающие волны.

– Гасси, почему вода из голубой стала зеленой?

– Потому что облака.

– Как ты думаешь, когда мы увидим землю? – продолжал он.

– Думаю, довольно скоро.

– Я был бы этому рад, а ты?

– Мне не страшно, – твердо ответила она.

Это придало мальчикам бодрости.

– Я хочу есть, – сказал Николас.

Она дала им сухого печенья и по инжиру.

– Вам на обед, – объявила она и широко зевнула.

– А почему ты зеваешь? – поинтересовался Эрнест.

– Я всю ночь сторожила.

– Разве ты не спала? Даже не задремала?

– Не помню. – Голос у нее был сердитый.

– Можно еще чаю, – требовали мальчики.

Она набрала в бутылку воды из озера. Зеленые волны порывались затопить и бутылку, и лодку. Сквозь закрывающие небо облака робко проглядывало солнце. Тусклые лучи его света касались волн: то рядом, то далеко. Озеро походило на холодный непроходимый океан.

Вскоре Эрнест обнаружил компас, и все трое склонились над ним.

– Оказывается, мы плывем на восток! – громко воскликнула Августа, стараясь, чтобы ее услышали. – Николас, займись рулем. Постарайся изменить курс!

Но Николасу не удавалось изменить беспорядочный курс лодки, которая соскальзывала с одной волны, барахталась во впадине, потом, накренившись, поднималась на следующую и вела себя так, будто в любой момент перевернется.

Эрнест перебрался к сестре.

– Гасси, тебе страшно?

Она помотала головой.

– Нет, не то чтобы страшно, но я должна найти верный курс. Ветер сбил нас с пути. – Она крепко держала Эрнеста за руку.

– Я не слишком ломался, когда потерял подзорную трубу, а? – Своими глазами цвета незабудки, еще влажными от слез, он заглядывал ей в лицо, ища поддержки. Она с грустью подумала о своем бесценном сокровище.

Облака расступились, дав солнцу протиснуться между ними. Казалось, озеро наслаждается своим буйным танцем на ярком, хотя и холодном солнце. Будто аккомпанируя неукротимому балету волн, пронзительно свистел ветер и, как глухой барабанный бой, вдали гремел гром. Детям ничего не оставалось, как наблюдать за погодой, которая, похоже, вознамерилась их поразить.

Среди множества туч, что с самого рассвета то собирались, то рассеивались на неспокойном небе, сформировалась одна – более отчетливая, более грозная, чем другие. Теперь облака уплывали от нее к горизонту, после них оставалось фоном странное зеленоватое пространство. Грозная туча приняла форму человека – в длинной накидке и с угрожающе поднятой рукой. И эта рука с костлявым запястьем была не просто поднята, а направила указательный палец вниз, прямо на лодку.

– Гасси, тебе страшно? – с дрожью в голосе спросил Эрнест. – Он в нас тычет?

– Это всего лишь весенняя туча, – ответила она. – Меня волнует, что мы сбились с курса.

– Когда озеро успокоится, – сказал Николас, – поднимем парус, и я займусь рулем.

– Николас, тебе страшно? – тоненьким голоском спросил Эрнест.

– Нет!

– Ты бы хотел оказаться дома?

– Нет, – отважно ответил брат.

– В озере кто-то мертвый! – в ужасе закричал Эрнест. – Утонул младенец!

Это была дохлая рыбина – мертвенно-бледная, она крутилась в волнах.

Начался дождь: слепящей стеной он лил из той самой грозной тучи. Он был такой сильный, что расплющил верхушки вздыбившихся волн и подчинил себе все небо. Лодка вместе с юными обитателями, казалось, стала объектом его мстительности. Эрнест весь сжался, зарывшись лицом в вымокшую на дожде юбку Гасси. Николас больше не пытался казаться храбрым. Он прополз по залитому водой дну лодки, чтобы быть ближе к сестре. Ослепленные проливным дождем и вымокшие до нитки дети прижались друг к другу. Они не разговаривали, но Гасси тонкими холодными, но ласковыми руками время от времени гладила мальчиков по спинам. Голубь весь сжался и сидел у нее на плече, спрятав клюв на груди, его мокрые крылья безвольно поникли. Он походил на очень старую птицу, хотя был молод.

Казалось, дождь лил очень долго, хотя прошло всего полчаса. Сколько было времени, определить не удавалось. Небо и озеро заволокли странные желтоватые сумерки. Ветер поутих, однако буйные волны сверкали белыми барашками, которые ближе к горизонту тянулись непрерывной вспенившейся полосой.

Николас, устыдившись пролитых слез, улыбался Гасси.

– Я хочу есть, – сказал он.

Собственно говоря, он заставил себя улыбнуться.

– Посмотрим, что осталось в корзине, – улыбаясь в ответ, сказала Гасси.

Но содержимое корзины плавало в воде. Николас взял оттуда кусок пирога, но тот развалился прямо в руке. Мальчик выбросил его за борт. Под натиском следующей волны лодку качнуло, корзина перевернулась, и содержимое оказалось в воде и распалось на кусочки. Николас успел спасти кукурузную лепешку.

– Ничего, есть можно, – откусив, сказал он. – Хочешь? – предложил он Эрнесту.

Но братишка отрицательно покачал головой и прижался к Гасси.

– Мне больше никогда не захочется есть, – пробормотал он.

По движению облаков было понятно, что еще одного проливного дождя не избежать.

– Надо спеть гимн, это поможет, – предложила Гасси.

Эрнест поднял голову.

Их юные голоса были едва слышны среди рева природных элементов. Мальчики подняли глаза туда, где, они надеялись, их мог услышать Бог, и пели:

Отец наш вечный, защити,

Волну шальную укроти!

Ты скажешь –  океан готов

Не выходить из берегов.

Спаси, Господь, мы как в аду,

Те, кто в морях попал в беду[30].

Мальчики смотрели вверх, а Гасси сидела, опустив глаза с тяжелыми веками, ее очень бледное лицо проглядывало сквозь массу мокрых волос, ниспадающих на плечи с обеих сторон. Она могла сойти за юное создание, порожденное бурей и страданием из природных элементов.

Едва они закончили гимн, как над ними разверзся второй ливень. Его они пережидали, прижавшись друг к другу, в полном молчании, и Эрнест снова спрятал лицо в одежде сестры. Этот проливной дождь продолжался меньше времени, чем предыдущий, но оказался еще более пронизывающим. Если и оставались еще у детей крошечные невымокшие участки, теперь их выявили и наполнили до краев.

Когда дождь прекратился – неохотно, продолжая некоторое время моросить, – облака уплыли на запад и показалось бурлящее зеленое озеро. Вода на дне лодки бултыхалась туда-сюда, на ее поверхности плавали крошки еды и сокровища, которые дети взяли с собой. Солнце теперь светило ярко и несло с собой тепло. Эрнест повернулся к остальным, его лицо почему-то было в красных и белых пятнах. Он поднял заплаканные глаза к небу и с подозрением посмотрел на озеро.

В нем барахталась мертвенно-бледная рыбина.

– Рыба! Рыба! – закричал он и бросился к Гасси.

– Это уже другая рыба, – сказал Николас каким-то странным хриплым голосом. – Она больше. – Он поглядел на рыбу с любопытством.

В следующее мгновение лодка, оказавшись во впадине, сильно покачнулась, мертвая рыба на волне взмыла вверх и, изогнувшись, метнулась в лодку.

– Николас… убери ее! – приказала Гасси пугающе настойчивым тоном.

Мальчик, пошлепав по воде, поймал рыбу двумя руками, но она оказалась такой скользкой, что он, испугавшись, выпустил ее из рук.

– Она живая! – крикнул он. – Живая! Хочешь, сама убери!

В отчаянии Гасси вырвалась из рук Эрнеста, схватила мертвую рыбу и швырнула за борт. Волна накрыла ее, та исчезла из вида.

Поискав в корзине среди размокшей еды, девочка обнаружила инжир и предложила его мальчикам. Николас охотно съел свой, но Эрнест отвернулся.

– Я не буду больше есть, – сказал он.

И опять устроился возле Гасси, вцепился в нее и зарылся лицом в одежду. Сестра обняла его, поняв, что еще никогда в жизни она не чувствовала себя такой усталой. Все тело болело. Утомление давило на веки. Ей казалось, что она закрыла глаза всего на несколько минут, но, открыв их, поняла, что ветер стих и волны улеглись. Она увидела напрягшуюся фигуру Николаса, пытающегося поднять парус. Но тот сопротивлялся, потому что так намок, что как только мальчику удавалось его немного поднять, в парус попадал порыв ветра, гик отклонялся наружу, и лодка неловко кренилась. Они дрейфовали, подчиняясь толчкам бурных волн.

– Я умираю от голода, – хрипло сказал Николас. – И промок до нитки. Ты, Гасси, ужасно выглядишь. Как ты думаешь, Эрнест умирает?

– Ах, если бы у меня было что-нибудь теплое и сухое – укрыть его, – сказала она.

– Посмотри на голубя! Вот этот точно умирает.

Голубь смирился с «поводком», лишавшим его свободы. Коготки тонких лапок были повернуты внутрь, на них покоилась испачканная грудка. Глаза были закрыты. Протянутое Гасси кукурузное зернышко он не удостоил вниманием.

В отчаянной попытке завершить путешествие, добраться до манящей американской земли девочка собрала последние крупицы мужества. Холодные пальцы плохо гнулись, и ей не сразу удалось развязать державшую голубя ленточку. Даже свободный, он продолжал сидеть, сжавшись в комок.

– Гасси… что ты делаешь? – изумился Николас.

– Отправляю его домой. Дорогу он найдет. Увидев, куда он полетит, мы поймем, в какую сторону нужно двигаться нам.

Из-за облаков как раз выглянуло солнце. Голубь продолжал сидеть, пока первый теплый луч не коснулся его, и тогда он, будто почуяв новую жизнь, расправил и устремил в небо два острых, как зубцы, крыла. Энергично взмахнув ими, он взлетел на верхушку мачты. Там было неспокойно: насест раскачивался под ним, как тонкое деревце в бурю. Но голубь продолжал сидеть, глядя на солнце, неподвижный, как алебастровое изваяние.

Мокрые дети, дрожа, наблюдали за ним, как зачарованные.

Вдруг он резко расправил крылья и взмыл вверх. Это был уже не голубь Гасси, а птица, летящая между небом и озером. Голубь без запинки выбрал направление и устремился прочь, все уменьшаясь и уменьшаясь, пока не стал размером с пушинку.

– Я так и думала, – сказала Гасси. – Мы дрейфуем в обратном направлении – туда, откуда отплыли.

– Может быть, – своим новым хриплым голосом сказал Николас, – мы снова увидим дом.

Августа стояла, одной рукой держась за мачту, а другой защищая глаза от яркого солнца.

XXV. Спасение

Аделина Уайток проснулась с восходом солнца. Рассвет был великолепный. После нескольких часов тяжелого сна под действием сонного зелья пламенеющий восход ударил ей в лицо. Резко открыв глаза, она увидела, что над ней склонился Филипп, и первая мысль в еще не проснувшемся мозгу была: «какой у него смешной вид!» – на лице желтоватая щетина, глаза воспалены. Тут она вспомнила. И к ней вернулись кошмары нескольких часов одурманенного сна.

– Не пугайся так, – сказал он. – У нас наконец новости.

– Новости? – с трудом садясь в постели, повторила она. – Новости? Ради бога – какие именно?

Он помог ей подняться:

– Не те, что тебе хотелось бы услышать.

– Кто-то обнаружил их тела? – прошептала она.

– Нет. Думаю, они живы. Здесь молодой человек, они взяли его лодку. А привел его Тайт Шерроу. Лучше тебе самой к нему выйти. Постарайся держать себя в руках, дорогая.

Она прижимала руку к груди, пытаясь унять сильно бьющееся сердце.

– Кто он такой?

– Молодой клерк из города. Владелец маленького парусника, которым он пока только учится управлять. Держал его на лодочной станции, которую сам построил…

– Значит, они утонули? – дрожащими губами прошептала она.

– Мы пока не знаем. Иди, поговори с ним.

Филипп провел Аделину по коридору, который почему-то показался ей чужим. Молодой человек был на крыльце, Тайт Шерроу рядом.

Белокурый и худощавый незнакомец с готовностью шагнул ей навстречу.

– Меня зовут Бланчфлауэр. Боюсь, что ваши дети взяли мою лодку.

– Бланчфлауэр, – повторила Аделина, будто этим можно было отсрочить принесенную им страшную весть. – Когда-то в Ирландии я знала человека с таким именем.

– Я работаю в городе, в Королевском банке. Много лет откладывал деньги на лодку… и мне страшно подумать, что она могла стать способом…

– Вы считаете, дети могут на ней плыть по озеру?

– Миссис Уайток, на лодочной станции ее нет. – В его взгляде читалась жалость к ней.

– Я обнаружил, что парусника этого джентльмена на лодочной станции нет, – вступил в разговор Тайт Шерроу, – и отправился в город, чтобы что-нибудь разузнать.

– Этот парень, – кивая на Тайта, перебил банковский клерк, – пешком дошел до города, чтобы найти меня. Наверное, шел всю ночь. Но обратно нас довезли. Я увидел, что лодки нет. Там были следы детских ног. Боюсь…

– А лодку вы не видели? Я имею в виду, на озере?

– Нет, миссис Уайток. И боюсь, что озеро немного бурлит. – На лице молодого человека было выражение глубокой озабоченности.

– Хуже всего, что молодняк не имеет ни малейшего представления о том, как обращаться с парусом, – заметил Филипп.

Тайт поднял на Филиппа утомленные глаза.

– Босс, – сказал он глухим скорбным голосом, – я знаю в Стеде человека, у которого есть пароходик. Он возит на нем группы на пикники. Если бы у меня были деньги, чтобы ему предложить.

– Ты должен отвести меня к этому человеку, и поскорее. – Филипп говорил нетерпеливо и очень взволнованно. – Ты сможешь справиться со скакуном?

– Я все что угодно смогу, босс, если это во имя хорошего дела.

– Я тоже должна поехать! – воскликнула Аделина.

Отговорить ее было невозможно, но ей нужно было переодеться.

Тайт, ставший серьезным от груза ответственности, первым отправился поговорить с владельцем парохода. Когда он галопом несся по проселочной дороге, иногда через большие лужи, он думал не о себе и не о лошади. Им глубоко завладела мысль о спасении детей. Небо заволокло грозовыми тучами. Собирался сильный дождь. Над озером гремели отдаленные раскаты грома.

Юный Айзек Базби, за которым в срочном порядке послал Филипп, прибыл в «Джалну». Не успел он явиться, как пошел проливной дождь. Аделина была в отчаянии, она ходила из комнаты в комнату, волоча за собой длинные юбки, заламывая руки, стараясь увидеть что-либо за стеной затуманившего окна дождя. В полдень было сумрачно. Из полутьмы появился белый силуэт голубя Августы. Дождь прекратился.

Молодой клерк, владелец парусника, оставался с Аделиной. Он выбежал на мокрую лужайку, чтобы узнать, в чем дело, когда Бесси вскрикнула от волнения, обнаружив белого, как привидение, голубя. Аделина вышла за ним.

– Это птица Гасси? – схватившись за горло, спросила она.

– Горничная побежала наверх, чтобы открыть окно спальни вашей дочери, – ответил Бланчфлауэр. – Говорит, что ее питомец залетит прямо в дом.

Вдвоем они наблюдали за той частью крыши, куда приземлился голубь. Им было видно, как он медленно, будто от усталости, залетел в комнату Гасси. Это окончательно добило Аделину, и она бы повалилась на землю, если бы ее не подхватил Бланчфлауэр. Тут их и увидел Филипп, который как раз вернулся сказать, что договорился о найме пароходика.

– Дети потерялись… утонули, – только и сумела вымолвить Аделина. – Голубь прилетел сообщить об этом.

– Нельзя терять надежды, – ответил Филипп и взбежал на два пролета вверх, в комнату Гасси.

Когда он спустился обратно, то двигался медленнее.

– Ну как? – спросила Аделина.

– Это ее голубь… и он весь грязный. Но, я думаю, прилетел он с хорошей вестью… Ты на пароходе поплывешь? Владелец как раз его готовит. У Айзека Базби скакун наготове.

Молодой Бланчфлауэр вполголоса обратился к Филиппу:

– Вы считаете, что миссис Уайток должна отправиться с нами? Вдруг мы обнаружим, что парусник перевернулся и… пуст?

– Моя жена, – гордо ответил Филипп, – не из тех женщин, которых не берут с собой.

Два часа спустя свежевыкрашенный и готовый к летнему обслуживанию пароходик беспорядочно плавал по озеру в поисках лодки с пропавшими детьми. На борту находились капитан и его экипаж из двух людей, Филипп с Аделиной, Уилмот и Айзек Базби, Бланчфлауэр и Титус Шерроу.

Тайт обладал самым острым зрением. Он стоял на носу и спустя несколько часов поисков первым увидел парусник.

– Нашел! – закричал он. – Нашел! Вон, смотрите!

Но маленькой лодки пока больше никто, кроме него, не видел. Все столпились на носу парохода. Аделина забралась на сиденье, Филипп ее поддерживал. Наконец она заметила шлюпку, и в ней три маленькие, еле живые фигурки.

– Они мертвы! – закричала она, вырываясь из рук крепко державшего ее Филиппа.

– Не смотри туда, – сказал он. – Не смотри.

Двигатель парохода замедлил ход. Когда два судна почти поравнялись, Тайт прыгнул за борт. Раздался всплеск воды, и он быстро поплыл к шлюпке. Пароход встал.

– Дети! Дети! – кричала Аделина. – Я здесь! Поднимите головы!

К ней повернулись три маленьких бледных личика. Она вместе со всеми на пароходе видела, как Тайт перелез через борт шлюпки… И именно он поднял детей одного за другим, и передал в протянутые с парохода руки.

– Этот полукровка – отличный парень, – заметил Бланчфлауэр, обращаясь к Филиппу. – Все четко сделал, я такого раньше не видел.

– Он будет щедро вознагражден, – сказал Филипп.

– Как замечательно, – продолжал Бланчфлауэр, – что он обнаружил мою лодочную станцию и предположил, что дети убежали на лодке.

– Он вообще замечательный парень, – согласился Филипп. – Вот и мистер Уилмот подтвердит. – Филипп продолжал разговор, но думал о другом. Он неотрывно смотрел на три безжизненные фигурки, промокшие и едва в сознании. Именно он принял каждого из рук Тайта в свои и перенес в каюту.

– Гасси… Ник… Эрни… – повторял он. – Папа здесь… вы в безопасности. Мама здесь… скажите что-нибудь.

Но лишь стоны срывались с посиневших губ. Николас первым откликнулся на происходящее.

– Тайт… – с трудом произнес он, но не смог продолжить.

– Да… да… Тайт нашел вас. Он первым увидел шлюпку, – сказал Филипп.

– Хорошо, что вы нас нашли, – сказал Николас и улыбнулся.

– Какой у него хриплый голос! – воскликнула Аделина. – Ах какой у него несчастный вид!

– Но он улыбнулся, – заметил Филипп.

Юный Бланчфлауэр нес Гасси. Она казалась ему красивой и романтичной. Переступая через порог маленькой, пахнувшей краской и мастикой каюты, он подумал: «Надо же, я будто жених из былых времен, вношу украденную невесту в пределы своего замка!» Он был безнадежный романтик, этот юноша.

Пароходик, совершив свою первую за сезон вылазку, развернулся и направился домой. В каюте стояли два скользких дивана из конского волоса, и детей, завернутых в одеяла, положили на них. Больше всего родители волновались за Эрнеста. Несмотря на многократные глотки бренди, его продолжала бить дрожь. Он был в полубессознательном состоянии. Аделина держала его на руках. Филипп смотрел за двумя старшими детьми: растирал им руки и ноги, успокаивающе гладил по спине. На палубе Тайт Шерроу сидел на корточках под теплым приятным солнцем. Выражение глубочайшего покоя лежало на его лице, словно вуаль. Уилмот почему-то избегал его.

Владелец парусника, Питер Бланчфлауэр, сошел с парохода на свое суденышко. Он был благодарен судьбе, что оно к нему вернулось в целости и сохранности – правда, еще и в грязи. Он шлепал по воде, в которой плавало то, что осталось от путешествия детей. Он нашел пустую жестянку и начал вычерпывать воду.

– Хотите, я вам помогу? – перегнувшись через перила парохода, спросил Уилмот.

– Только, сэр, если вы сами этого хотите.

– Вы держите путь на лодочную станцию?

– Да. Ветер попутный. Мы приплывем раньше остальных – ведь от пристани им придется добираться сушей. Не откажусь от вашей компании, сэр.

Ловко перемахнув через перила, Уилмот тоже сошел в шлюпку. Вдвоем они привели в порядок парусное снаряжение. Айзек Базби сверху наблюдал за их действиями.

– Я считаю, вы в равной с Тайтом Шерроу степени заслуживаете вознаграждения, – сказал он хозяину парусника.

Бланчфлауэр поднял голову, и его лицо на весеннем солнце показалось особенно открытым, скромным и привлекательным.

– Я ничего не сделал, – не вынимая изо рта зажатой в зубах веревки, сказал он.

– Я, пожалуй, соглашусь. Вознаграждение нужно поделить, – сказал Уилмот. Он считал, что ему было бы спокойнее на душе, если бы Тайту досталось не полное вознаграждение. Во всем этом спасении ему виделось что-то сомнительное, вот только что именно, он сказать не мог.

Однако Бланчфлауэр упирался, отказываясь от каких-либо притязаний на вознаграждение. Тайт стоял поодаль – гибкая темная фигура, переливающийся на солнце торс – и слушал отстраненно, будто все это было ему чуждо.

Как раз в это время пароход и лодка в разных направлениях двинулись по бурлящему весеннему озеру: пароход возвращался в Стед, а парусник, подгоняемый бризом, на лодочную станцию. Филипп успел крикнуть Уилмоту и Бланчфлауэру, что приглашает их на ужин. Поэтому, водворив лодку на место и сообщив Аннабелль новость о спасении, они вдвоем пешком отправились в «Джалну».

– Даже не могу себе представить жизни лучше, чем та, что ведете вы и Уайтоки, – по пути заметил Бланчфлауэр. – Когда у меня будет отпуск, я хотел бы приехать сюда и расположиться лагерем у вас на реке – если можно, конечно.

– Добро пожаловать, – сказал Уилмот, которому молодой человек показался подходящей компанией. Он даже поделился с ним, что много лет назад написал роман, но так и не нашел в себе мужества отправить рукопись издателю. Бланчфлауэр, закоренелый читатель, с жаром заверил его, что ничего не порадует его так, как возможность прочитать этот роман.

Когда они дошли до «Джалны», семья уже вернулась, у дверей стоял экипаж врача, а дети были уложены в постели. Им дали теплого молока с хлебом, правда, Николас глотал с трудом – у него воспалились миндалины. Маленький Эрнест лежал с блаженной улыбкой на лице просто потому, что мог держать за руку маму и смотреть припухшими глазами в ее заботливое лицо. Он не заметил ни ее бледности, ни темных кругов под глазами. Будто его оглушила радость безопасности своей постели и мамы рядом. Николас устроился на диване в библиотеке, Неро расположился рядом на коврике, и папа был поблизости. Время от времени Филипп спрашивал: «Все в порядке, старик?», и Николас кивал, чувствуя, как к глазам подступали слезы, и протягивал к Филиппу руку.

Августа приняла горячую ванну, выпила мясного бульона и легла в постель. Она слышала, как над головой воркует голубь. Она несказанно устала, и ей хотелось просто тихо лежать, наслаждаясь тем фактом, что ее и мальчиков спасли от таящейся в озере опасности.

Она задремала, но проснулась от того, что кто-то стоял у постели и смотрел на нее. Это был Бланчфлауэр с чашкой горячего кофе в руках.

– Ваша мама несла вам кофе, – пояснил он, – но выглядела такой утомленной, что я предложил помочь. У меня сестренка ваших лет, – добавил он.

Она не пыталась скрывать от него свою слабость.

Подложив руку под спину, он помог ей немного подняться и приложил чашку с кофе к губам. Она стала пить.

Больше никогда в жизни не пила она ничего вкуснее. Больше никогда в жизни юноша не казался таким прекрасным. Ей даже хотелось поцеловать ему руку. Вместо этого она прошептала:

– Я совершила побег.

– Я тоже… однажды, – сказал он и поправил ей одеяло. – Я убежал… в Канаду.

– Я этому рада, – прошептала Гасси. Когда она в следующий раз открыла глаза, его уже не было, но облик этого человека успешно изгнал из ее фантазий образ Гая Лэси.

XXVI. Тайт и Белль

Спустя неделю Уилмот сидел за письменным столом в своей маленькой гостиной, но не писал, а думал, положив голову на руки. Думал он о Бланчфлауэре, который прочитал рукопись романа Уилмота, написанного десять лет назад, и отозвался о нем восторженно. Уилмот его мнение ценил. И Аделина Уайток даже пообещала, со всей своей природной восторженностью, взять рукопись с собой и доставить прямо в логово лондонского издателя. Она обрадовалась возможности сделать это ради друга и настроена была вполне решительно.

Сейчас Уилмот пытался выбросить из головы явное состояние тревоги мулатки Белль. Раньше она постоянно улыбалась и буквально светилась счастьем. Теперь же на ее подвижном лице читалось беспокойство и подавленность. У нее были воспаленные глаза, будто она не спала ночей и много рыдала. А должна бы быть счастливой, как никогда. Ведь она замужем за человеком, которого явно и, можно сказать, слепо обожает. Да, слепо, и при этом она свободна – как может быть свободна женщина, влюбленная в Тайта. В придачу ко всем остальным причинам для ее счастья предложенное Филиппом Уайтоком вознаграждение было выплачено Тайту в полном размере. Полукровка сначала решил хранить наличные у себя под матрасом, и так прошли первые две ночи. На третью ночь, однако, Уилмота разбудили истерические рыдания Белль. И были они не истерикой невоспитанного полудикого существа, а плачем женщины с разбитым сердцем на глубинах отчаяния.

Уилмот вскочил и без стука вошел в спальню к молодым. В комнате было темно, если не считать света луны. Было видно, что Тайт прижимает Белль к груди, и она размахивает руками, пытаясь освободиться из его объятий.

– Так, что у вас здесь происходит? – жестко потребовал ответа Уилмот.

Белль с головой залезла под одеяло, но кровать сотрясалась от ее рыданий. Тайт поднялся и стоял лицом к Уилмоту, его бронзовую фигуру скрывала ночная сорочка. Они вышли в другую комнату.

– Я терпел, сколько мог, – сказал Уилмот. – Но теперь всему этому надо положить конец.

– Белль захворала, босс, – сказал Тайт.

– Она ждет ребенка?

– Босс, – с укором в голосе сказал Тайт, – не думаете же вы, что я причиню вам такое неудобство… Нет… Белль захворала, потому что она уж очень религиозна. Все время обвиняет себя в грехе. Всю себя истерзала выдуманными грехами.

– Есть ли у тебя предположения касательно ее выдумок?

– Нет, ни одного.

– Сам к ней пойду, – сказал Уилмот. – Возможно, мне она расскажет.

– Умоляю вас, босс, этого не делать. Это ее только распалит… Ей нужно сменить обстановку. Моя бабушка искусно лечит больных – травами и хорошим советом. Если вы сумеете обойтись без нас, босс, я отвезу Белль в гости к бабушке, в индейскую резервацию.

На самом деле сейчас перспектива обходиться без смуглой пары была Уилмоту очень по душе. Раньше он находил удовольствие в присутствии дома красивой мулатки. У нее был мягкий характер, веселый нрав, и она очень заботилась, чтобы ему было комфортно. А теперь перемена в ней вызывала лишь уныние! Белль ужасно изменилась внешне, но еще больше – в душе. Когда пара отбывала на старом грязном рыдване, который невесть откуда взялся, Уилмот провожал их отъезд вздохом облегчения.

Но каким пустым, совершенно покинутым казался дом! Даже шум реки, продирающейся сквозь камыши, наводил на мысль об одиночестве. Уилмот переносился мыслями в те дни, когда им с Тайтом было достаточно компании друг друга. Конечно, его приглашали ужинать в «Джалну», в дом настоятеля, к Лэси и к Базби, но он все равно скучал по Тайту. Во-первых, он очень привык к его физическому присутствию, к плавным, но таким явно мужским движениям, его серьезному мелодичному голосу. Уилмот дал Тайту крышу над головой, когда тот был почти неграмотным подростком. В нем он нашел восприимчивого ученика, с такой любовью к книгам, с такими, казалось бы, амбициями, что они вдвоем без умолку говорили о его изучении юриспруденции, мечтали, что он станет знаменитым юристом. Но это были лишь разговоры. Ну какие в этой стране были шансы у юриста-полукровки? Да Тайт и не был по-настоящему амбициозен – не более, чем когда-либо был сам Уилмот. Жизнь, которую они вели, подходила им идеально. Они были идеальными компаньонами.

По правде сказать, Уилмот испытывал ревность к роли Аннабелль в жизни Тайта. Даже ее отличная стряпня не возмещала потери компаньона.

Тайт не сказал, когда они с Аннабелль приедут обратно. Иногда с их отъездом, если неделя выдавалась дождливой, Уилмота посещали сомнения, что они вообще вернутся. Ему казалось, что в их прощании была какая-то законченность, какой-то итог.

Однажды вечером, когда дождь прошел и Уилмот на своей плоскодонке собирался отплыть от причала, свойственный голосу Тайта серьезный приглушенный тон прозвучал у него прямо за спиной.

– Босс, я вернулся.

Услышав это, Уилмот остолбенел и на секунду лишился дара речи.

– Где Белль? – наконец спросил он.

– Она по-прежнему в резервации, босс.

– У твоей бабушки?

– Нет, босс… у моего кузена. Я ее продал.

– Как ты мог?.. Это же противозаконно.

– Только не по законам индейцев, босс.

– Белль, наверное, убита горем. Это гнусно – так с ней обойтись.

Тайт легко спрыгнул с причала в плоскодонку.

– Босс, – сказал он, – Белль – рабыня. Она привыкла, что ее продают и покупают.

– Ты совсем не думаешь о ее чувствах. Как этот твой кузен будет с ней обращаться?

– Он будет обращаться с ней очень хорошо. Он добрый… вдовец, трое маленьких ребятишек. Ему нужна жена, босс. А нам – нет.

– Вся эта история отвратительна. Убирайся из лодки! – Уилмот повысил голос. Его охватила ненависть к жестокому полукровке.

– Белль – религиозная молодая женщина, – сказал Тайт. – Мой кузен – религиозный человек. Я приложил все усилия, чтобы стать религиозным, босс.

– Ты лицемер, Тайт.

– Наоборот, босс. Я очень искренен. Я поступаю и думаю, как хочу, в то время как другие только хотят как-то поступить и что-то подумать. Больше всего я бы хотел служить вам – думать о том, что вы говорите.

– Убирайся из лодки! – повторил Уилмот.

Вместо ответа Тайт подобрал валявшуюся здесь же, на причале, удочку. Там же стояла банка с наживкой. Тайт выбрал червяка и аккуратно насадил его на крючок. Плоскодонка дрейфовала вниз по течению. Тайт забросил удочку с наживкой сбоку, и почти сразу на нее поймался отличный лосось.

– Сколько лет этому твоему кузену? – требовал ответа Уилмот.

– Шестьдесят, босс.

– Сколько он тебе заплатил? – Уилмоту с трудом дались эти слова.

Тайт задумчиво смотрел на рыбу.

– Кузен заплатил мне сорок долларов наличными, босс. Кроме того, он выделил мне два акра земли с гравийным карьером. Он из состоятельных индейцев, босс. О Белль хорошо позаботятся. С мужем ей очень повезло.

От берега реки поднимались мягкие ароматы начала лета. У самой кромки воды цвела калужница. И Уилмот уже меньше злился на Тайта. Пытаться его изменить бесполезно. Он был так же текуч и так же стабилен, как и сама река.

Будто послушная тень, он скользил по дому, восстанавливая нарушенный Уилмотом порядок. По вечерам они вдвоем садились ужинать. Узкий молодой месяц поднимался над рекой и сиял им серебряным светом.

– Мне кажется, босс, – заметил Тайт, – что мы с вами не из тех мужчин, что женятся. Нам так хорошо в компании друг друга. А женщина была бы лишней (последнее слово он сказал по-французски).

XXVII. Еще одно путешествие

Беглецы так ослабли, когда их привезли домой, и так обрадовались этому, что даже не задумывались, выпадет ли на их долю возмездие за смелую выходку, но по мере восстановления сил их ожидания страшного наказания росли. Они сильно ошибались.

– Молодняку, по-моему, уже и так пришлось много пережить, – сказал Филипп Аделине, и та согласилась. Она и сама была так счастлива, что они целы и невредимы, что отмахнулась от всего, что нарушило бы душевное спокойствие.

По-настоящему радостный день наступил, когда дети смогли вместе со взрослыми сесть к столу, который накрыли к чаю. Были там и Уилмот с Бланчфлауэром – молодого человека приняли в семейный круг.

– Дети очень изменились, – заметил Уилмот. – Мне кажется, повзрослели. – Он смотрел на них и ласково улыбался, а это случалось нечасто.

Филипп бросил на детей благодушный взгляд.

– У них зверский аппетит, – сказал он, – но все потеряли в весе. Эрнест решительно исхудал.

– Морское путешествие пойдет им на пользу. Вернутся розовощекими, – сказал Уилмот.

– Взять, к примеру, Гасси. – Ярко-голубые глаза Филиппа остановились на дочери. – Желтая, как цыпленок.

Бланчфлауэр бросил на Августу полный восхищения взгляд.

– Мне кажется, – сказал он, – что лицо мисс Гасси имеет нежный оттенок слоновой кости.

От его замечания мальчики затряслись от давившего их смеха. Августа не поднимала длинных ресниц.

– У меня ум за разум заходит при мысли о том, сколько мне еще предстоит сделать до отплытия. Вы только подумайте – одеть шестерых! – вставила Аделина.

– Я насчитал, что вас пятеро, – не согласился Уилмот.

– Как же, а малыш? – воскликнула Аделина. – Больше никогда не выпущу детей из поля зрения.

– Ох и тяжело вам с ним будет! – сказал Уилмот.

Филипп подмигнул ему.

– Как же, вы забыли, что по пути сюда я взял на себя всю заботу о Гасси? Правда, Гасси? Я делал все – все до последнего – для этого младенца.

Мальчиков снова начал давить смех.

Филип, увидев, что они уже покончили с чаем, велел им встать из-за стола.

– И не вздумайте выходить из комнаты! – крикнула им Аделина. – Мой долг – заботливо растить тех немногих детей, что у меня остались, – повернувшись к Бланчфлауэру, добавила она.

– Я не знал… простите, – с полным сострадания лицом пробормотал он.

У нее к глазам подступили слезы.

– Это все мои истерзанные нервы, – ответила она. – Я забыла, сколько у меня детей.

– Четверо, все живы-здоровы, – рассмеялся Филипп, – и мы благодарны Богу, что их не больше.

– Младший у нас такой милый! – Ее глаза светились гордостью. – Блондин, весь в отца. А рыжих нет – сразу ясно, что я скромная женщина. Ах, мои измотанные нервы – они совершенно расстроились. Вы не поверите, а ведь я сильно изменилась. Я стала другой, так ведь, Гасси?

Для Гасси это уже было чересчур. Она подошла к матери и посмотрела на нее сверху вниз. Ее взгляд выражал огорчение и жалость. Она была рослая девочка, но Аделина усадила ее себе на колено и лучезарно улыбнулась всем присутствующим. Уилмот, протянув руку, усадил к себе на колено Николаса, своего любимца. Увидев это, Эрнест тут же забрался на колени к Филиппу и взял еще один скон. Бланчфлауэр решил, что никогда еще не встречал такой любящей семьи.

– Я слышала, – сказала Аделина, – что Тайт Шерроу вернулся без Белль и что они расстались. Это правда, Джеймс?

– Я расскажу, когда молодняк отправится спать, – ответил Уилмот.

– Ну пожалуйста, расскажите сейчас, – попросил Эрнест. – Мы обожаем сплетни.

Филипп громко расхохотался:

– Вы даже не знаете, что такое сплетни.

– Мы их много слышим, – сказал Николас, – но на озере ничего интересного не услышали. Расскажите нам!

– Нет… нет. – Уилмот легонько столкнул его со своего колена.

Филипп взглянул на часы:

– Настало время всем троим отправляться в постель. Доктор Рамзи велел вам, молодняку, еще две недели ложиться спать к заходу солнца. Так что пожелайте всем спокойной ночи и отправляйтесь к себе.

Встав во весь рост, Августа сначала наклонилась поцеловать мать, потом Филиппа, за ним – Уилмота. Когда очередь дошла до Бланчфлауэра, она нерешительно остановилась.

– Давай, Гасси, поцелуй его хорошенько. – В голосе Аделины были смеющиеся нотки.

Копна шелковистых волос Августы упала на Бланчфлауэра. Она едва коснулась его лба губами, еще бледными после пережитых ею испытаний.

Уже в своей комнате она подумала: «Почему, ну почему я не поцеловала его как следует! Но стоило мне это сделать, все бы смеялись надо мной».

Какое это было райское наслаждение – находиться дома, в безопасности. Какое это было блаженство – проснуться ночью и почувствовать под собой устойчивую кровать. Слышать, как дождь стучит по крыше, зная, что до тебя он не доберется.

Следующие несколько недель были заполнены подготовкой к путешествию по суше и по морю. Трое мальчиков родились в Канаде, Августа – в Индии, но она совсем не помнила своего первого плавания.

Было решено, что дети еще не окрепли для уроков. Уилмот, в свою очередь, с удовольствием наслаждался теплой погодой, новой густой растительностью, обилием рыбы в речке, звенящим в лесу птичьим пением и, не в последнюю очередь, возвращением Тайта в качестве холостяка. Он методично отгонял от себя мысли о способе достижения этого статуса.

Из тех, кто имел отношение к предстоящему путешествию, Неро меньше всех понимал, но больше всех чувствовал. Ему ничего не говорили, но он все и так знал. Например, что он слишком большой, чтобы спрятаться в ручной клади. Он надеялся, что сможет потеснее прислониться к чему-нибудь, что сопровождало путешественников в дороге, и они случайно возьмут его с собой. Когда первый дорожный сундук спустили вниз и поставили в прихожей, он сел, прислонившись к нему всем своим мохнатым телом. Когда появились другие сундуки и чемоданы, он обнюхал каждый из них по очереди и решил их все взять под охрану. Но когда члены семьи, одетые в дорогу, явились в прихожую, Неро поднимал на них молящие глаза, и этот взгляд мог бы растопить каменное сердце. Но все были так поглощены своими собственными делами, что едва замечали пса. Время от времени он тяжело вздыхал. В последний день перед отъездом Тайт Шерроу принес жесткий кожаный ремень и прицепил его к ошейнику Неро. Тайт был сильным, но и он устал тащить Неро по лесу к дому Уилмота. Только месяцы спустя преданный ньюфаундленд вернется в «Джалну», если не считать ежедневных посещений дома, дабы удостовериться, что все в порядке, и, возможно, урвать у миссис Ковидак второй обед.

Что касается птицы Августы – теперь это уже определенно была голубка, – она сблизилась с голубями и сооружала гнездо, полагаясь на умелую помощь со стороны дородного джентльмена, который и раньше оказывал ей особые знаки внимания. За два дня до отъезда семьи голубка снесла яйцо, которое занимало все ее мысли. Оно значило для птицы больше, чем глубокая привязанность, которой Гасси одаривала ее многие месяцы.

Дети почти полностью оправились после пережитых трудностей, но в некоторой степени изменились – больше всех Августа. Она еще подросла, и детское тело обрело новые, недетские формы. Ее большие глаза, которые всегда тяготели к задумчивому выражению, теперь часто казались витающими в облаках и даже грустными. Она была погружена в свои мысли, но, наверное, не смогла бы сказать, о чем думает. Иногда на ее губах играла таинственная улыбка. Она разводила руки и с интересом их рассматривала, но тут же сжимала их в кулаки, будто трагическая актриса, и убирала за спину. Подтрунивания отца, задевающие слова матери стали почти невыносимыми. Ей хотелось расплакаться. В то же время ее переполняла благодарность за великодушие, которое родители проявили по отношению к их побегу. Она с ужасом ждала морского путешествия, одна мысль о движении корабля вызывала у нее морскую болезнь.

Заметно изменился и Николас. Он был смелее и, кажется, забыл, каким бедствием закончился его морской побег. Он бравировал тем, какую опасность ему пришлось пережить, и немного этим кичился. На корабле не оставалось не исследованного им уголка. Чувства благодарности из-за снисходительности родителей он не испытывал, но демонстрировал ее желанием взять под свою опеку малыша Филиппа, водить его по палубе и носить на руках в разные части корабля. И везде они были любимцами. Аделина пообещала, что когда они доберутся до Англии, она пригласит к малышу подходящую няню.

Мальчики не были похожи внешне, но кто бы ни увидел, как они двигаются, ни услышал их смех, все признавали в них братьев. Малыш Филипп стремился делать все, что делал Николас, а Николас подражал отцу: его походке, речи, военной выправке.

На второй день плавания Эрнест, который среди круговорота жизни на корабле, посреди движения моря и пассажиров вел довольно одинокую жизнь, брел по прогулочной палубе, где в шезлонгах полулежали дамы, приходя в себя после приступа морской болезни или просто наслаждаясь соленым воздухом. На одной из них Эрнест задержал взгляд. Она кого-то напоминала – кого-то, кто ему нравился очень-очень давно, когда он был совсем маленький. Теперь же он, одетый в подпоясанную ремнем рубашку почти до колен, полосатые чулки и шнурованные сапожки, считал себя заядлым путешественником.

Он поспешил туда, где, прислонившись к перилам, стояла Августа.

– Гасси, угадай, кого я сейчас видел.

– Я угадывать не умею. Лучше сам скажи, – мечтательно посмотрев на него, сказала она.

– Миссис Синклер!

– Она тебя заметила?

– Нет. Я убежал. Расскажем ей, как отправились к ней в гости?

– Ради всего святого – нет.

– Можно было бы сказать, что просто передумали.

Августа склонила голову к перилам.

– Я умру от стыда, – сказала она. – Мама ей расскажет, что мы убежали из дома и нас вернули домой всех в слезах. Лично я встречаться с Синклерами не собираюсь. Запрусь в каюте и скажусь больной.

– А мне что делать?

– Что хочешь.

У Эрнеста было чувство, что Гасси избавилась от него, хотя он считал, что всегда относился к ней по-доброму. Он повернулся и поспешил вдоль палубы.

Люси Синклер сидела на том же месте.

Он подошел к ней.

– Вы меня помните, миссис Синклер?

Она изумленно посмотрела на мальчика.

– Ах, да ведь это же маленький Уайток! Вот так встреча! А родители тоже здесь?

– Да, все здесь. Кроме Гасси.

– Гасси нет? Где же она?

– Я… я даже не знаю.

В мыслях у Эрнеста образовалась уместная пустота, но он продолжал восхищенно созерцать Люси Синклер, ее отороченный бархатом фуляровый плащ, собранные в красивый шиньон волосы.

В этот момент появился улыбающийся Кертис Синклер – он сильно отличался от человека, которого помнил Эрнест.

– Ах, Кертис, – воскликнула его жена, – маленький Уайток совершенно сбит с толку твоими пушистыми бакенбардами.

– Уайток, – растерянно повторил Кертис Синклер. – Ну как же… это ведь Эрнест! Мальчик мой, все семейство на борту?

– Все, кроме Гасси, – сказал Эрнест, не сводя ясных голубых глаз с бакенбардов. Они сильно меняли внешность американца и, по мнению Люси, улучшали ее. Несомненно, его физический недостаток был не так заметен, когда такие красивые бакенбарды расходились в стороны к плечам. Выражение подвижного лица стало более уверенным. Само лицо округлилось. У Синклера был вид джентльмена, оказавшегося на пике моды.

К ним как раз приближались Филипп и Аделина, которые под руку гуляли по палубе. Увидев Синклеров, Аделина вскрикнула от восторга.

– Какая удачная встреча, – сказал Филипп, – и какой сюрприз! Даю слово, Синклер, вы потрясающе выглядите. Долго их отращивали?

– Не так долго, как кажется, – поглаживая бакенбарды, ответил Синклер.

– Я слышала, что в Лондоне это повальное увлечение, – заметила Аделина. – Ужасно хочется убедиться, что они настоящие.

– Не отказывайте себе в удовольствии, которое я могу предоставить, – улыбнулся Кертис Синклер.

– Вам тоже надо отрастить бакенбарды, офицер Уайток, – перебила Люси Синклер. – На вас они будут роскошно смотреться.

– Желтые бакенбарды, – сказала Аделина. – По-моему, ничего менее привлекательного и не сыскать.

– Мне хватает и усов, – сказал Филипп.

На палубу вышел Николас, который держал за пухлую ручку младшего Уайтока. Синклеры их ласково поприветствовали, отметив, что мальчики подросли и похорошели.

– А жаль, что вы не взяли с собой Гасси. Она очаровательный ребенок.

– Она с нами, – сказал Филипп. – Должна быть где-то здесь.

– А Эрнест сказал, что ее нет на борту.

Филипп протянул длинную руку и схватил Эрнеста за воротник.

– Что за чепуха? – В его голосе звучала угроза.

– Где твоя сестра? – требовательно спросила Аделина.

– Ее нет. Наверное, упала за борт, – дрожа, проговорил Эрнест.

– За борт! – воскликнула Аделина пронзительным голосом. На них начали посматривать находившиеся рядом пассажиры.

– Прикажите спустить спасательную шлюпку, – крикнула Люси.

– Может, она у себя в каюте, – предположил Эрнест. – Я сбегаю, посмотрю. – Он исчез. Аделина бросилась за ним. Дверь в каюту оказалась заперта. Она стала колотить в нее и звать дочь по имени.

Дверь открылась, на пороге стояла Августа.

– Мама, – сказала она дрожащим голосом, – я не могу предстать перед Синклерами… после того, что сделала… Пожалуйста… пожалуйста, позволь мне остаться здесь.

– Ах, как же меня перепугал этот маленький негодник! – Аделина принялась трясти Эрнеста за плечи, а Гасси умоляла ее перестать.

– Я сама виновата, мама. Не наказывай его, пожалуйста. Эрнест это сказал, чтобы защитить меня.

– Тебе бы гордиться таким приключением, – сказала Аделина. – Синклерам было бы приятно думать, что вы отправились к ним в гости.

– Нет… нет. Это было так… глупо, – сказала Гасси. – Не говори им, пожалуйста!

– Ну что за дети? Все нервы мне измотали своими проделками!

– Так я побегу наверх, скажу, что с Гасси все в порядке? – тихо спросил Эрнест.

Когда он уже выбегал, в каюту вошел Филипп. Аделина стала охотно, но довольно сбивчиво рассказывать. Эрнест слышал ее голос, когда уже легко бежал по коридору. Жизнь показалась ему ужасно интересной. Обнаружив, что Синклеры полулежат на тех же шезлонгах, а Николаса с младшим Уайтоком нигде не видно, он устроился возле шезлонга Люси.

– Возможно, Гасси и упала за борт, но я спас ее. Она хотела погостить у вас в Чарлстоне, но на озере был шторм. Так вот, я спас и ее, и Николаса. Только никому не говорите. Награды мне не нужны. Гасси плачет, потому что боится, что я об этом расскажу. Я вообще не хочу быть героем, просто мне нравится спасать членов семьи.

– Как же ты спас Гасси? – спросила Люси Синклер.

– Прыгнул за борт, – благодушно ответил он. – Хорошо, что я отличный пловец. И спас ее дважды. Только никому не говорите.

Удивленные и озадаченные Синклеры пообещали молчать.

Вернулись Филипп и Аделина.

– Ну и характер у нашей дочери! – воскликнула Аделина. – Ветер в голове. Я не успеваю уследить за ее настроением. – Она опустилась в шезлонг.

– Я считаю, что у вас удивительная семья, миссис Уайток, – сказала Люси Синклер. – Мы с мужем восхищаемся ею безмерно.

– Да, они у меня бойкие ребята, – вздохнула Аделина. – Николас пошел в мою семью. Эрнест и малыш – типичные Уайтоки. А вот Гасси не похожа ни на кого, кроме причудливой самой себя.

В это самое время Гасси, оставшись одна в каюте, заперла дверь, открыла чемодан и вытащила подзорную трубу. Это был подарок Бланчфлауэра прямо перед отплытием. Она рассказала ему, как потеряла свою трубу, – рассказала без стеснения и без всяких намеков. И тогда он поведал ей, что перед его отъездом из Англии дядя подарил ему подзорную трубу – полузабытая, она лежала на полке в гардеробе без дела и без внимания. И не примет ли Гасси ее, спросил он, в качестве прощального подарка, как небольшой знак его к ней расположения. Она скромно приняла подарок, но решительно скрыла его от семьи. Это было ее бесценное сокровище.

Теперь же, достав трубу из чемодана и смахнув с нее пыль огромным шелковым платком, по праву принадлежавшим ее отцу и пахнувшим его сигарами, она подошла к открытому иллюминатору и поднесла ее к глазу.

В дверь каюты громко постучали. Это был Николас.

– Гасси… выходи! Напоследок на Канаду посмотришь. Миссис Синклер умоляет тебя выйти.

– Не думаю, что имею желание выходить.

– Папа приказывает тебе выйти! И знаешь, Синклерам ничего не сказали. Давай, приходи.

Без дальнейших колебаний Гасси, ощутив прилив храбрости, с подзорной трубой в руках последовала за Николасом наверх, на палубу. На море немного штормило. Поднимался и опускался смутный каменистый берег. Между берегом и морем летали темные безумные чайки.

– Начинается качка, – сказал Кертис Синклер и встал рядом с Гасси.

– Я вам завидую, – произнес он со своим южным акцентом.

Она не поверила своим ушам.

– Но… почему? – еле слышным низким голосом спросила девочка.

– Потому что вы в первый раз в жизни плывете в Англию и у вас есть подзорная труба, – улыбнулся он.

Она предложила ему взглянуть, но он отказался.

– Нет, мисс Гасси, лучше я понаблюдаю, как в нее глядите вы. Если не возражаете, меня восхищает эта картина. – Он отошел чуть поодаль и наблюдал оттуда.

Сильный свежий ветер сдувал волосы с лица Гасси. Она поднесла трубу к глазу, обращая взор в будущее, а не на удаляющийся берег. Весь остаток путешествия она выглядела мечтательной и какой-то отстраненной.

Аделина и Филипп были рады снова попасть в компанию Синклеров. Оказалось, что они направлялись в один и тот же отель в Лондоне. Синклеры были полны жизни и, видимо, вполне состоятельны.

– Честное слово, – обратилась Аделина к Филиппу, – я запрыгаю от радости, когда мы доберемся до Лондона и я смогу нанять для малыша настоящую няню – он меня измучил.

– Он уже мальчик, а не малыш, – сказал Филипп. – Синклеры его обожают.

– Филипп, – с серьезным видом сказала Аделина, – как ты думаешь, откуда у них деньги? Я считала, что когда Юг потерпел поражение, они разорились.

– Хлопок. – Глаза Филиппа засияли. – Отец Синклера отправил хлопок в Манчестер. Теперь же Синклер едет туда для совершения дальнейших шагов. Он советует мне вложить деньги в хлопок.

– С большой радостью поехала бы с ними во Францию, – сказала она, – но дети связывают нас по рукам и ногам. Я думала, что Гасси частично возьмет на себя заботу о малыше, но – нет, она лишь бродит с этой дурацкой трубой.

– Я все устрою к твоему удовольствию, – сказал Филипп. – Даю тебе слово.

Она бросилась к нему и трижды поцеловала.

– Детям понравится у родителей в Ирландии, – после третьего поцелуя сказала она. – Я тебе не говорила, что они будут нас встречать? Я получила от мамы письмо.

– Нет, не говорила, – удивился он.

– Значит, забыла.

Он примирился с неизбежным.

– Очень мило. – Он рассудил, что это лучше, чем принимать ее родителей в «Джалне». – Только не говори, пожалуйста, своему отцу, что я собираюсь отлично заработать на хлопке, – твердо добавил он.

– Разумеется, не скажу – ведь он наверняка захочет взять у тебя в долг.

Плавание было спокойным и солнечным. Когда корабль пришвартовался к причалу в Ливерпуле, родители Аделины уже ждали их. На следующий день они все вместе с Синклерами отправлялись в Лондон.

Аделина гордилась родителями, гордилась тем, какое впечатление они произвели на Синклеров. Вообще, они мало изменились с тех пор, когда она видела их в последний раз.

Шестеро взрослых и четверо детей заняли большую гостиную в отеле «Адельфи».

– Теперь понятно, от кого дорогой миссис Уайток достались ее прекрасные глаза и… волосы, – заметила Люси Синклер, обращаясь к Ренни Корту, отцу Аделины.

– Глаза хороши, – ответил Ренни Корт, – а вот волосы… наверное, для женщины это бедствие.

– Меня они восхищают безмерно, – ответила Люси Синклер. – Ваша дочь – женщина поразительной красоты, я других таких не встречала. И дети у нее прекрасные. Я завидую ей – иметь таких детей.

– Мы с женой забираем детей в Ирландию, – сказал Ренни Корт, – погостить у нас на долгий срок.

– Как интересно! – воскликнула Люси Синклер.

Примечания

1

Одна тысяча акров – 4 047 (четыре тысячи сорок семь) квадратных километров. (Здесь и далее прим. перев.)

2

Скон – традиционное блюдо английской, ирландской и шотландской кухни. Скон представляет собой небольшую пышную, но плотную булочку из пшеничной или овсяной муки.

3

Cox’s pippins – сорт яблок.

4

Сорт яблок snow apple, похож на сорт «макинтош».

5

Стихи Каролины Нортон (1808–1877), британской писательницы, поэтессы и социальной активистки.

6

Пер. Веры Соломахиной.

7

Стихотворение английского поэта Альфреда Теннисона (1809–1892).

8

Пер. Юрия Колкера.

9

Стихи ирландского поэта Томаса Мура (1779–1852), музыка ирландского композитора Джона Стивенсона (1761–1833).

10

Кофе с молоком (фр.).

11

Примерно шесть с половиной километров.

12

Стихи Роберта Браунинга (1812–1889), английского поэта и драматурга. (Пер. Веры Соломахиной.)

13

Строки из стихотворения шотландского поэта Роберта Бернса (1759–1796) «Человек был создан для печали. Траурная песнь». (Пер. Самуила Маршака.)

14

Клемент Лейрд Валландигэм (1820–1871) – американский адвокат и политик, лидер фракции Медноголовых Демократической партии США, выступающей против Гражданской войны в США.

15

Из английской романтической оперы «Богемская девушка», написанной Майклом Уильямом Балфом (1808–1870) на либретто Альфреда Банна (1796–1860).

16

Тысячу раз благодарю (фр.).

17

Фрэнсис Дрейк (1540–1596) – английский капитан, военно-морской офицер и исследователь.

18

Уолтер Рэли (1552–1618) – английский придворный, государственный деятель, писатель, историк, моряк, солдат и путешественник.

19

Ричард Гренвилл (1542–1591) – английский морской командир, мореплаватель, вице-адмирал.

20

Непобедимая армада – крупный военный флот, собранный Испанией в 1586–1588 годах для вторжения в Англию во время англо-испанской войны (1585–1604).

21

Альфред Теннисон «The Revenge – a Ballad of the Fleet». (Пер. Веры Соломахиной.)

22

Скорее всего, имеется в виду слово «monsieur» – месье (фр.).

23

Пер. Веры Соломахиной.

24

Классическая детская молитва XVIII века. Напечатана в Первой английской детской хрестоматии (The New England Primer) для обучения чтению детей американских колонистов. (Пер. Веры Соломахиной.)

25

Библия, псалмы 51:3, 51:9, 51:17.

26

Pink – розовый (англ.); scarlet – багровый (англ.).

27

Пер. Веры Соломахиной.

28

Мера дров, равная 3,63 куб. м.

29

Оно же «мушмула германская».

30

Пер. Веры Соломахиной.

Content

Мазо де ля Рош
Новые времена

I. Дом в новой стране

II. Гости

III. Домашний учитель

IV. Ночь

V. Визит к Уилмоту

VI. Встреча

VII. Ночные пришельцы

VIII. Вверх по реке

IX. Контрзаговор

X. Различные события

XI. Вести с Юга

XII. Вознаграждение

XIII. Отъезд

XIV. Визит окончен

XV. Золотая ручка

XVI. События осени

XVII. Ручка из слоновой кости

XVIII. Ночной гость

XIX. Проделки детей Уайтоков

XX. Наказание

XXI. План

XXII. Отплытие

XXIII. Поиски

XXIV. Беглецы

XXV. Спасение

XXVI. Тайт и Белль

XXVII. Еще одно путешествие

Примечания