Колин Гувер

Все твои совершенства

Colleen Hoover

ALL YOUR PERFECTS

All Your Perfects Copyright © 2018 by Colleen Hoover Atria Books, a Division of Simon & Schuster, Inc., is the original publisher

© Бараш О., перевод на русский язык, 2023

© Издание на русском языке, оформление. Издательство «Эксмо», 2023

* * *

Маргаритка – главный цветок этой книги.

Она символизирует плодородие и материнство.

А еще маргаритка символизирует вечную любовь – ту, которая выживет даже в самом страшном пожаре, ту, о которой Грэм напишет в письме Квинн:

«Я мог бы начать с того дня, когда мы встретились на лестнице».

1

Прошлое

Консьерж не улыбнулся, увидев меня. Эта мысль не дает мне покоя всю дорогу, пока я еду на лифте до нужного этажа. С тех пор как Итан переехал в этот многоквартирный дом, Винсент был моим любимым швейцаром. Он всегда улыбается, болтает со мной. Но сегодня он просто открыл дверь и с терпеливым выражением лица ждал, пока я войду. Даже не сказал: «Привет, Квинн. Ну как съездили?»

Наверное, у всех нас бывают не самые удачные дни.

Я смотрю на телефон: семь с копейками. Итан должен прийти в восемь, так что мне хватит времени, чтобы удивить его ужином. И своим присутствием. Я вернулась на день раньше, но решила ему об этом не сообщать. Мы так усиленно планировали нашу свадьбу, что прошло уже несколько недель с тех пор, как мы вместе ели настоящую домашнюю еду. И даже с тех пор, как занимались сексом.

На этаже Итана я выхожу из лифта и замираю. По лестничной клетке прямо перед дверью квартиры Итана расхаживает какой-то тип. Делает три шага, останавливается и смотрит на дверь. Три шага в другую сторону – и снова остановка. Я смотрю на него и жду, что он уйдет. И не думает. Ходит и ходит взад-вперед и пялится на дверь Итана.

На приятеля Итана он как-то не похож.

И потом, будь он приятелем, я бы его опознала.

Я подхожу к двери и откашливаюсь.

Парень смотрит на меня, а я указываю на дверь Итана, чтобы до него дошло, что меня нужно пропустить. Он отступает в сторону, и я подхожу к двери, стараясь больше не встречаться с ним взглядом.

Роюсь в сумочке в поисках ключа.

Наконец нахожу, и тут этот тип подходит и кладет ладонь на дверь.

– Вы собираетесь войти?

Я смотрю на него, перевожу взгляд на дверь. С какой это стати он спрашивает? Сердце начинает бешено колотиться. Итак, я стою в коридоре наедине с незнакомым типом, который интересуется, собираюсь ли я войти в пустую квартиру. Знает ли он, что Итана нет дома? Знает ли он, что я одна?

Я снова откашливаюсь, пытаясь скрыть страх. Тип вообще-то с виду безобидный. Но не думаю, что на бандите должно быть написано, что он бандит, так что кто его знает?

– Здесь живет мой жених. Он там… внутри, – вру я.

Парень энергично кивает.

– Да уж. Еще как внутри. – Сжав кулак, он бьет по стене рядом с дверью. – Внутри моей гребаной девушки.

Когда-то я ходила на курсы самообороны. Инструктор научил нас просовывать ключ сквозь пальцы острым концом наружу, чтобы в случае нападения ткнуть обидчика в глаз. Я проделываю маневр с ключом, чтобы быть во всеоружии, если этот псих на меня накинется.

Он делает выдох; воздух наполняется заметным ароматом корицы. Что за странные мысли меня посещают за секунду до нападения? Что за странные объяснения я буду давать в полиции? «Нет, я правда не помню, во что он был одет, но у него изо рта так приятно пахло! Как газировкой».

– Вы ошиблись квартирой, – говорю я ему, надеясь, что он уйдет не возражая.

Он мотает головой. Короткие, быстрые движения как будто должны показать, насколько я заблуждаюсь и насколько он прав.

– Я не ошибся квартирой. Я точно знаю. Ваш жених ездит на синем «Вольво»?

Интересно, он что, следит за Итаном? У меня пересыхает во рту. Глотнуть бы воды.

– Он около шести футов ростом? Черные волосы, носит куртку «Норт Фейс», которая ему великовата?

Я прижимаю руку к животу. Глотнуть бы водки.

– Ваш жених работает у доктора Ван Кемпа?

Моя очередь мотать головой. Итан не просто работает у доктора Ван Кемпа. Доктор Ван Кемп – его отец. Откуда этот тип столько знает об Итане?

– Моя девушка работает вместе с ним, – говорит он, с отвращением глядя на дверь. – И не только работает, ясное дело.

– Итан не стал бы…

Мне не дают договорить характерные звуки. Звуки секса.

Я слышу, как кто-то тихо произносит имя Итана. Но тихо оно звучит только по эту сторону двери. Спальня Итана находится в задней части квартиры. Кем бы ни была эта девка, она не молчит. Она выкрикивает его имя.

А он ее трахает.

Я вмиг отшатываюсь от двери. Да, это на самом деле происходит в квартире Итана, отчего у меня кружится голова.

Мой мир шатается. Прошлое, настоящее, будущее – все выходит из-под контроля. Парень хватает меня за руку, чтобы поддержать.

– С вами все в порядке? – Он подводит меня поближе к стене. – Извините. Не стоило мне это так сообщать.

Я открываю рот, но не могу выдать ничего, кроме сомнений.

– Вы… вы уверены? Может быть, это не из квартиры Итана. Может быть, это парочка в соседней квартире.

– Очень убедительно. Соседа Итана тоже зовут Итаном?

В его тоне звучит сарказм, но по глазам я вижу, что он тут же пожалел о том, что сказал. Очень мило с его стороны – найти в себе силы для сочувствия мне, притом что сам явно испытывает то же самое.

– Я ехал за ними, – говорит он. – Они там вдвоем. Моя девушка и ваш… друг.

– Жених, – поправляю я.

Я иду по коридору, прислоняюсь к стенке и в конце концов соскальзываю на пол. Наверное, мне не стоило так плюхаться, потому что я в юбке. Итану нравятся юбки, вот я и решила сделать ему приятное, но теперь мне хочется содрать с себя эту юбку, обмотать вокруг его шеи и задушить. Я так долго смотрю на свои туфли, что даже не замечаю, что парень сидит на полу рядом со мной, пока он не подает голос.

– Он вас ждет?

Я качаю головой.

– Думала сделать сюрприз. Меня не было в городе, уезжала с сестрой.

Из-за двери доносится еще один приглушенный крик.

Парень рядом со мной съеживается и затыкает уши. Я тоже.

Так мы и сидим. Стараясь ничего не слышать, пока все не закончится. А закончиться должно скоро. Итана надолго не хватает.

Две минуты спустя я говорю:

– Думаю, у них все.

Парень убирает ладони от ушей и роняет руки на колени. Я обхватываю себя, кладу подбородок на сплетение рук.

– Может, откроем дверь моим ключом? И посмотрим им в глаза?

– Не могу, – говорит он. – Сначала мне нужно успокоиться.

Он выглядит довольно спокойным. Большинство моих знакомых мужчин выломали бы дверь в мгновение ока.

Я тоже не уверена, что хочу смотреть Итану в глаза. Лучше всего сейчас уйти и притвориться, что ничего не произошло. Написать ему, что я приехала домой раньше, а он бы ответил, что работает допоздна, и я оставалась бы в блаженном неведении.

А еще можно просто пойти домой, сжечь все его вещи, продать свадебное платье и заблокировать его номер.

Нет, мама бы никогда этого не допустила.

О боже! Мама.

Я испускаю стон, и парень тут же выпрямляется.

– Тебя что, тошнит?

Я качаю головой.

– Нет. Не знаю. – Я поднимаю голову и прислоняюсь спиной к стене. – Просто представила, как взбесится мама.

Он немного успокаивается, поняв, что я не собираюсь помирать, а просто предвижу реакцию мамы, когда она узнает, что свадьба отменяется. Потому что никакой свадьбы, конечно же, не будет. Я уже сбилась со счета, сколько раз она упоминала задаток, внесенный за одно только место в очереди в шикарный отель, где намечалось свадебное торжество. «Ты хоть представляешь, сколько людей хотели бы пожениться в «Дуглас Уимберли Плаза»? Там выходила замуж Эвелин Брэдбери, Квинн. Эвелин Брэдбери!»

Мама любит сравнивать меня с Эвелин Брэдбери. Ее семья более знаменита, чем семья моего отчима. Таких семей в Гринвиче раз-два и обчелся. Поэтому мама, конечно же, не упускает случая упомянуть Эвелин Брэдбери как пример совершенства высшего класса. Мне наплевать на Эвелин Брэдбери. Я почти готова немедленно написать маме и поставить ее перед фактом: свадьбы не будет, а на Эвелин Брэдбери мне наплевать.

– Как тебя зовут? – спрашивает парень.

Подняв глаза, я понимаю, что впервые вижу его по-настоящему. Несмотря на то что сейчас явно один из худших моментов в его жизни, он неимоверно хорош собой. Выразительные темно-карие глаза под цвет взлохмаченных волос. Волевая челюсть, которая то и дело подергивалась от безмолвной ярости с момента, когда я вышла из лифта. Полные губы, которые то сжимаются, то разжимаются каждый раз, когда он смотрит на дверь. Мне интересно, смягчилось бы выражение его лица, если бы он не застукал свою девушку с Итаном? И еще в нем есть какая-то грусть. Никак не связанная с нашей нынешней ситуацией. Что-то более глубокое… как будто таящееся в нем. Я видела людей, которые улыбаются одними глазами, а он словно одними глазами хмурится.

– А ты красивее Итана. – Мое замечание застает его врасплох. Теперь на его лице написано только замешательство – видно, решил, что я к нему клеюсь (последнее, что сейчас пришло бы мне в голову). – Это не комплимент. Просто я кое-что поняла.

Он пожимает плечами, словно ему все равно, что я там поняла.

– Просто если ты красивее Итана, то, скорее всего, твоя девушка красивее меня. Не то чтобы меня это беспокоило. Может, меня это и в самом деле беспокоит. Это не должно меня беспокоить, но все же хочется знать, нравится ли она Итану больше меня. Из-за этого ли он мне изменяет. Возможно. Извини. Я вообще-то не склонна к самоуничижению, но сейчас я жутко зла и почему-то просто не в состоянии заткнуться.

Мгновение он пристально смотрит на меня, как будто его заинтересовала моя странная логика.

– Саша страшна как смертный грех. На этот счет можешь не беспокоиться.

– Саша? – Я недоверчиво произношу ее имя, затем повторяю его с ударением на последнем слоге. – Саша. Это многое объясняет.

Он смеется, следом смеюсь я, и это самое странное.

Смеюсь, когда следовало бы плакать. Почему я не плачу?

– Я Грэм, – говорит он, протягивая руку.

– Квинн.

У него даже улыбка грустная. Интересно, как он улыбается при других обстоятельствах?

– Я бы сказал, что рад познакомиться с тобой, Квинн, но это худший момент в моей жизни.

Горько, но правда.

– И в моей, – разочарованно говорю я. – Хотя я рада, что познакомилась с тобой сейчас, а не в следующем месяце, после свадьбы. По крайней мере, хоть не буду даром тратить на него брачные обеты.

– Вы должны пожениться в следующем месяце? – Грэм отводит взгляд. – Вот ведь засранец, – тихо говорит он.

– Это точно. – Собственно, я всегда знала, что Итан именно такой и есть. Засранец. С претензией. Но ко мне относится хорошо. Во всяком случае, мне так казалось.

Я снова наклоняюсь вперед и провожу руками по волосам.

– Господи, вот ведь мерзость.

Мама, как всегда, очень кстати со своей эсэмэской. Я достаю телефон и читаю:

«Дегустация торта перенесена на субботу, на два часа. Не наедайся перед этим. Итан составит нам компанию?»

Я глубоко-глубоко вздыхаю. Дегустации торта я ждала с нетерпением, считала ее самой важной частью всех свадебных приготовлений. Может, не говорить пока, что свадьба отменяется? И сказать только в воскресенье?

Снизу слышится бряканье, и я переключаю внимание с телефона на двери лифта. Они открываются, и я чувствую, что у меня в горле образуется комок. Увидев контейнеры с едой, я крепко сжимаю телефон в кулаке. Курьер приближается к нам, и с каждым его шагом мое сердце колотится все быстрее. Не сыпь мне соль на раны, Итан.

– Китайская еда? Ты что, издеваешься? – Я встаю и смотрю вниз на Грэма: он все еще сидит на полу и смотрит вверх, на меня.

Я машу рукой в сторону китайской еды.

– Это мое! Не его! Это я люблю китайскую еду после секса! – Я поворачиваюсь к курьеру, и он застывает, уставившись на меня и не понимая, идти ли ему дальше к двери. – Отдайте! – Я отбираю у него пакеты. Он даже ни о чем не спрашивает.

Я снова плюхаюсь на пол с двумя пакетами китайской еды и роюсь в них. Какое свинство: Итан просто повторил мой всегдашний заказ.

– Он даже заказал то же самое! Он кормит эту Сашу моей китайской едой!

Грэм вскакивает и вытаскивает из кармана бумажник.

Он расплачивается; несчастный курьер толкает дверь на лестничную клетку, как будто ему не терпится сбежать быстрее, чем на лифте.

– Пахнет хорошо, – говорит Грэм. Он снова садится и хватает контейнер с курицей и брокколи. Я протягиваю ему вилку и позволяю есть из контейнера, хотя курица – мое любимое блюдо. Но сейчас не время жадничать. Я открываю говядину по-монгольски и начинаю жевать, хотя и не голодна. Но будь я проклята, если Саше или Итану достанется хоть кусочек.

– Шлюхи, – бормочу я.

– Шлюхи, которые остались без еды, – говорит Грэм. – Может, оба умрут с голоду.

Я улыбаюсь.

После чего молча ем и думаю, долго ли собираюсь сидеть на лестнице с этим парнем. Я бы предпочла, чтобы дверь открылась, когда меня здесь не будет. Не хочу знать, как выглядит Саша.

С другой стороны, не хотелось бы пропустить момент, когда она откроет дверь и обнаружит, что за ней сидит Грэм и ест ее китайскую еду.

Поэтому я жду. И ем. На пару с Грэмом.

Через несколько минут он ставит контейнер на пол, лезет в пакет и выуживает два печенья с предсказаниями.

Одно он протягивает мне, другое раскурочивает сам. Разломив печенье, он разворачивает полоску бумаги и читает свое предсказание вслух: «Сегодня тебе повезет в крупном деловом начинании». Прочитав, он складывает пророчество пополам.

– Самое оно. Сегодня я как раз слинял с работы.

– Дурацкое предсказание, – бормочу я.

Грэм скатывает бумажку в крошечный шарик и швыряет им в дверь Итана. Я разламываю свое печенье и достаю предсказание. «Если прольешь свет на свои недостатки, все твои совершенности померкнут».

– А это мне нравится, – говорит он.

Я следую его примеру: комкаю предсказание и швыряю в дверь.

– Я – граммар-наци. Совершенства, а не совершенности.

– Поэтому мне и нравится. Единственное слово, в котором сделана ошибка, – «совершенство». Какая ирония.

Он подползает к двери, хватает бумажку и снова приваливается к стене. Бумажку он протягивает мне.

– Мне кажется, ты должна оставить это себе.

Я тут же отпихиваю его руку с предсказанием.

– Не хочу, чтобы что-то напоминало мне об этом моменте.

Он задумчиво смотрит на меня.

– Да. Я тоже.

Похоже, мы оба начинаем нервничать из-за того, что дверь может открыться в любую минуту. Поэтому мы просто прислушиваемся к их голосам и молчим. Грэм дергает нитки из джинсов на правом колене, пока на полу не образовывается кучка волокон, а колено остается почти голым.

Я беру нитку и кручу между пальцами.

– По вечерам мы обычно играли в одну словесную игру на ноутбуках, – говорит он. – Я это хорошо умею. Это я научил Сашу играть, но она всегда выигрывала. Каждый вечер, блин. – Он вытягивает ноги. Они намного длиннее моих. – Это производило на меня впечатление, пока я не увидел в ее банковской выписке плату за игру в восемьсот долларов. Она покупала дополнительные буквы по пять долларов за штуку, просто чтобы побить меня.

Я пытаюсь представить, как этот парень по вечерам играет в компьютерную игру, но у меня не получается. Легче представить, как он читает романы, два раза в день наводит дома чистоту, аккуратно складывает носки и венчает все это совершенство утренней пробежкой.

– Итан не умеет менять колесо. С тех пор как мы вместе, у нас два раза спускалась покрышка, и оба раза ему приходилось вызывать эвакуатор.

Грэм слегка качает головой:

– Я, конечно, не ищу для этого ублюдка оправданий, но в этом нет ничего страшного. Многие парни не умеют менять колеса.

– Я знаю. Это не самое страшное. Самое страшное в том, что я-то умею. Он просто мне не разрешал, потому что ему было бы неловко стоять и смотреть, как девушка возится с колесом.

В выражении лица Грэма я вижу что-то новое. То, чего раньше не замечала. Может быть, озабоченность? Он пронзает меня серьезным взглядом.

– Не вздумай простить ему это, Квинн.

От его слов у меня все сжимается в груди.

– Не прощу, – говорю я с полной уверенностью. – Вообще больше не хочу его видеть. Я все удивляюсь, почему не плачу. Может быть, это знак.

Он понимающе смотрит на меня, и морщинки вокруг его глаз немного разглаживаются.

– Плакать ты будешь ночью. В подушку. Вот тогда будет больнее всего. Когда останешься одна. – От этого замечания мне становится совсем тошно. Плакать не хочется, но я понимаю, что теперь все это может обрушиться на меня в любую минуту. Я познакомилась с Итаном, едва поступив в колледж, мы встречались четыре года. Слишком много всего между нами было, чтобы потерять это в один миг. И пусть я знаю, что все кончено, скандалить с ним я не хочу. Хочу просто уйти и покончить с этой историей. Мне не нужен ни разрыв, ни даже объяснения, но, боюсь, ночью, когда я останусь одна, я воображу, что мне требуется и то и другое.

– Нам, кажется, нужно сдать тесты на ЗППП.

Слова Грэма и страх, который меня после них охватывает, отходят на задний план, когда я слышу приглушенный голос Итана.

Он идет к выходу. Я поворачиваюсь к двери, но Грэм касается моего лица и снова привлекает к себе мое внимание.

– Худшее, что мы можем сейчас сделать, Квинн, это проявить эмоции. Не злись. И не плачь.

Я прикусываю губу и киваю, пытаясь удержать в себе все, что, как я хорошо понимаю, мне сейчас захочется выкрикнуть.

– Хорошо, – шепчу я, и в этот момент дверь начинает открываться.

Я пытаюсь сохранить самообладание, как Грэм, но неотвратимое появление Итана вызывает у меня тошноту. Ни один из нас не смотрит на дверь. Взгляд Грэма делается жестким, он размеренно дышит, не сводя с меня пристального взгляда. Я и представить не могу, что подумает Итан через две секунды, когда откроет дверь. Сначала он меня не узнает. Он подумает, что это просто случайная парочка расселась на полу на лестничной площадке его дома.

– Квинн?

Я слышу, как Итан произносит мое имя, и закрываю глаза, не поворачиваясь на его голос. Слышу, как Итан делает шаг из квартиры. Сердце, как мне кажется, бьется во всех частях моего тела, но сильнее всего – в ладонях Грэма, обхвативших мои щеки. Итан снова произносит мое имя, но это больше похоже на команду посмотреть на него. Я открываю глаза, но продолжаю смотреть на Грэма. Дверь распахивается еще шире, и девушка потрясенно ахает.

Саша. Грэм моргает, еще секунду держит глаза закрытыми и делает вдох, чтобы успокоиться. Наконец он открывает глаза.

– Грэм? – говорит Саша.

– Черт, – бормочет Итан.

Грэм не смотрит на них. Он продолжает смотреть на меня.

Спокойно, словно наши жизни не рушатся сейчас вокруг нас, Грэм спрашивает:

– Проводить тебя вниз?

Я киваю.

– Грэм! – Саша произносит его имя так, будто имеет право злиться на него за то, что он здесь.

Мы с Грэмом встаем. В сторону квартиры Итана даже не смотрим. Грэм крепко сжимает мою руку и ведет меня к лифту.

Она идет прямо за нами, потом стоит рядом с нами, пока мы ждем лифт. Она крутится возле Грэма, дергает его за рукав рубашки. Он сжимает мою руку немного сильнее, и я возвращаю пожатие, давая понять, что мы вполне способны обойтись без сцен. Просто войти в лифт и уехать.

Двери открываются, Грэм пропускает меня вперед, потом входит сам. Входит так, что для Саши не остается места. Он загораживает дверной проем, и мы вынуждены развернуться в сторону дверей. В сторону Саши. Он нажимает кнопку первого этажа, и, когда двери начинают закрываться, я наконец поднимаю глаза.

И замечаю две вещи.

1. Итана больше нет на площадке, дверь в его квартиру закрыта.

2. Саша гораздо красивее меня. Даже когда плачет.

Двери закрываются, и мы долго молча едем вниз. Грэм так и не выпустил мою руку, мы не разговариваем, но и не плачем. Молча выходим из лифта и идем через холл. Винсент открывает и придерживает для нас дверь, при этом смотрит на нас обоих извиняющимся взглядом. Грэм достает бумажник и сует Винсенту пригоршню банкнот.

– Спасибо за номер квартиры, – говорит Грэм.

Консьерж кивает и берет деньги, глядя на меня извиняющимся взглядом. Я обнимаю Винсента: скорее всего, мы больше не увидимся.

Вывалившись на улицу, мы с Грэмом, как оглушенные, стоим на тротуаре. Интересно, изменился ли для него мир, потому что для меня он определенно стал другим. Все стало другим – небо, деревья, прохожие. Все выглядит несколько безнадежнее, чем до того, как я вошла в дом Итана.

– Поймать тебе такси? – наконец спрашивает он.

– Я на машине. Вон она. – Я указываю на другую сторону улицы.

Он оглядывается на дом.

– Хочу убраться отсюда поскорее, пока она не спустилась.

Он, похоже, всерьез нервничает и сейчас вообще не в состоянии смотреть ей в глаза. По крайней мере, Саша старается. Она шла за Грэмом до самого лифта, а вот Итан просто вернулся домой и закрыл дверь.

Грэм оглядывается на меня, его руки в карманах куртки. Я плотно закутываюсь в пальто. Мне больше нечего сказать, разве что попрощаться.

– До свидания, Грэм.

У него отсутствующий взгляд, словно его вообще здесь нет. Он делает шаг назад. Два шага. Потом резко поворачивается и уходит в другом направлении.

Я оглядываюсь на дом: из дверей как раз вываливается Саша. За ее спиной стоит Винсент и смотрит на меня. Он машет мне, я поднимаю руку и машу ему в ответ. Мы оба знаем, что это на прощание. Больше ноги моей в этом доме не будет. Пусть даже в квартире Итана валяется куча моих вещей. Я бы предпочла, чтобы он их просто выкинул, – лишь бы больше не видеть его.

Саша смотрит налево, потом направо в надежде увидеть Грэма. Как бы не так. Зато она видит меня. Интересно, она вообще представляет, кто я такая? Сказал ли ей Итан, что в следующем месяце у него свадьба? Что только утром мы говорили по телефону и он уверял меня, что отсчитывает секунды до того, как сможет назвать меня своей женой? Знает ли она, что, когда я ночую у Итана, он не желает принимать душ без меня? И что простыни, на которых он только что ее трахал, подарила на помолвку моя сестра? Знает ли она, что Итан плакал, когда я ответила согласием на его предложение?

Наверное, не знает. Иначе вряд ли она так просто выбросила бы на помойку отношения с парнем, который за час произвел на меня большее впечатление, чем Итан за четыре года.

2

Настоящее

Наш брак не рухнул. Не развалился в одночасье.

Все происходило гораздо медленнее.

Он, скажем так, постепенно усыхал.

Я даже не уверена, кто виноват больше. Начинали мы мощно. Мощнее, чем большинство, я в этом уверена. Но за последние несколько лет у нас как будто кончились силы. Больше всего раздражает наше виртуозное умение притворяться, будто ничего не изменилось. Мы не говорим об этом. Мы во многом похожи, и одна из наших общих черт – способность избегать проблем, требующих повышенного внимания. В нашу защиту скажу одно: трудно признать, что браку пришел конец, когда любовь еще не ушла. Люди привыкли считать, что брак заканчивается только с утратой любви. Когда на место счастья приходит злость. Когда блаженство сменяется презрением. Но мы с Грэмом не злимся друг на друга. Мы просто стали другими.

Иногда люди меняются, но в браке это не всегда заметно, потому что супруги меняются вместе, в одну сторону. Но иногда люди меняются в противоположные стороны.

Мы с Грэмом так давно смотрим в противоположные стороны, что я даже не могу вспомнить, какие у него глаза, когда он внутри меня. Зато уверена, что он помнит, как выглядит каждый волосок на моем затылке, когда я отворачиваюсь от него по ночам.

Люди не всегда замечают, во что их превращают обстоятельства.

Я смотрю на свое обручальное кольцо и кручу его большим пальцем, вращаю по бесконечному кругу.

Когда Грэм покупал его, ювелир объяснил, что обручальное кольцо – символ вечной любви. Бесконечный круг. Начало становится серединой, а конца быть не может.

Но этот ювелир не сказал ни слова о том, что кольцо символизирует вечное счастье. Только вечную любовь. Беда в том, что любовь и счастье не совпадают. Одно может существовать без другого.

Я рассматриваю кольцо, палец, деревянную шкатулку, которую держу в руках. Внезапно из ниоткуда слышится голос Грэма:

– Что ты делаешь?

Я медленно поднимаю голову, совершенно не удивляясь внезапному появлению Грэма в дверях. Он уже снял галстук, три верхние пуговицы рубашки расстегнуты. Он прислоняется к дверному косяку и смотрит на меня, с интересом сдвинув брови.

Вся комната наполняется его присутствием.

Я наполняю ее исключительно своим отсутствием.

После всех этих лет, что я его знаю, в нем до сих пор остается что-то загадочное. Какая-то тайна читается в его темных глазах и лежит печатью на всех мыслях, которые он никогда не высказывает. Молчаливость – вот что привлекло меня в нем в день нашей первой встречи. Она придавала мне спокойствия.

Странно, но теперь из-за той же его молчаливости я чувствую себя неловко. Я даже не пытаюсь спрятать деревянную шкатулку. Слишком поздно, он смотрит прямо на нее. Я отвожу от него взгляд и тоже смотрю на шкатулку, которую держу в руках. Она лежала на чердаке, никто ее не трогал, о ней почти забыли. Я наткнулась на нее сегодня, когда искала свое свадебное платье. Просто хотела посмотреть, по-прежнему ли оно мне впору. Платье сидело безукоризненно, но я выглядела в нем иначе, чем семь лет назад.

Я выглядела более одинокой.

Грэм делает несколько шагов в спальню. На его лице я вижу затаенный страх. Он переводит взгляд со шкатулки на меня и ждет, что я объясню, почему держу ее в руках. Почему она вообще оказалась в спальне. Зачем я забрала ее с чердака. Зачем – не знаю. Но то, что я держу ее, безусловно, продиктовано сознательным решением, поэтому я не могу ответить чем-то невинным вроде «не знаю».

Он подходит ближе, и я чувствую острый запах пива. Он никогда не был большим любителем выпить, разве только по четвергам, когда ужинает с коллегами. И мне вообще-то нравится, как от него пахнет по вечерам в четверг. Наверняка, если бы он пил каждый день, да еще не знал меры, этот запах казался бы мне противным. И мы бы из-за этого ругались. Но Грэм знает меру во всем. У него есть распорядок, и он его соблюдает. Эту черту его характера я считаю одной из самых сексуальных. По четвергам я всегда с нетерпением ждала его возвращения. Иногда наряжалась для него и ждала его прямо здесь, на кровати, предвкушая сладкий вкус его губ.

Сегодня я забыла, что надо предвкушать, и это о многом говорит.

– Квинн?

Я слышу все его страхи, расколовшиеся и безмолвно сочащиеся между буквами моего имени. Он подходит ко мне, и я неотрывно смотрю ему в глаза. В них я читаю неуверенность и беспокойство и задумываюсь, с каких пор он глядит на меня именно так. Прежде он делал это с радостью и благоговением. Теперь от его взгляда мне хочется плакать. Мне надоело, что он так на меня смотрит, надоело, что я не знаю, как отвечать на его вопросы. Мы с мужем уже давно не на одной волне. Я больше не знаю, как с ним общаться. Иногда, когда я открываю рот, мне кажется, что ветер задувает все мои слова обратно в горло.

Я скучаю по дням, когда мне казалось, что я лопну, если немедленно не расскажу ему все-все-все. И по тем дням, когда ему казалось, что, пока мы спим, время обманывает нас. Иногда по утрам я просыпалась и замечала на себе его взгляд. Он улыбался и шептал: «Что я пропустил, пока ты спала?» Я переворачивалась на бок и рассказывала ему свои сны, и иногда он так смеялся, что на глазах у него выступали слезы. Он толковал хорошие сны и отметал дурные. Он всегда умел сделать так, чтобы я чувствовала, что мои сны лучше, чем у всех остальных.

Теперь он больше не спрашивает, что пропустил, пока я спала. Не знаю, то ли ему неинтересно, то ли мне просто перестали сниться сны, которыми стоило бы поделиться.

Я осознаю, что все еще верчу на пальце обручальное кольцо, только когда Грэм наклоняется и останавливает его пальцем. Он нежно переплетает свои пальцы с моими и осторожно отводит мою руку от деревянной шкатулки. Интересно, он намерен продемонстрировать мне, что я держу в руках что-то вроде взрывчатки, или это действительно то, что он сейчас чувствует?

Он приподнимает мое лицо, наклоняется вперед и целует меня в лоб.

Я закрываю глаза и слегка отстраняюсь, делая вид, что еще раньше начала делать это движение. Его губы касаются моего лба, когда я уже встаю с кровати, и ему приходится отпустить меня и смиренно шагнуть назад.

Я называю это танцем разводящейся четы. Первый партнер делает попытку поцелуя, второй ее отвергает, первый делает вид, что не заметил. Мы уже давно танцуем этот самый танец.

Я откашливаюсь, сжимаю в руках шкатулку и иду к книжному шкафу.

– Нашла на чердаке, – говорю я, наклоняюсь и задвигаю шкатулку между двумя книгами на нижней полке. Грэм сделал мне этот шкаф в подарок на первую годовщину свадьбы. Я была потрясена: он смастерил его из ничего и своими руками. Помню, когда он заносил его в спальню, то занозил ладонь, а я в знак благодарности высосала занозу. А потом толкнула его к шкафу, опустилась на колени и еще раз выразила благодарность.

Это было тогда, когда прикосновения друг к другу еще что-то сулили.

Теперь его прикосновение – просто очередное напоминание обо всем, чем я для него никогда не буду. Я слышу, как он идет ко мне через комнату, поэтому встаю и хватаюсь за книжную полку.

– Зачем ты принесла это с чердака? – спрашивает он.

Я не смотрю ему в глаза, потому что не знаю, что ответить.

Он сейчас стоит совсем близко; его дыхание скользит по моим волосам, каждый выдох шевелит волосы на затылке. Его ладонь накрывает и сжимает мою руку, которой я цепляюсь за книжный шкаф. Он прижимается губами к моему плечу в тихом поцелуе.

Я отчаянно хочу его, и это действует мне на нервы. Я хочу повернуться и наполнить его рот своим языком. Я скучаю по его вкусу, его запаху, его звукам. Я скучаю по тому времени, когда он был на мне, настолько поглощенный мной, что казалось, будто он готов разорвать мою грудь, просто чтобы увидеть мое сердце, когда мы занимаемся любовью. Странно, как можно скучать по человеку, который рядом. Странно, что можно скучать о сексе с человеком, с которым все еще занимаешься сексом.

Как бы я ни оплакивала наш брак, я сама отчасти, если не полностью, отвечаю за ту его разновидность, в которую он превратился. Закрываю глаза: я в себе разочарована. Это ведь я довела до совершенства свое искусство уклоняться. Я уклоняюсь от Грэма настолько искусно, что иногда даже не уверена, замечает ли он это. Ночью я притворяюсь, что засыпаю раньше, чем он ложится в постель. Когда в темноте мое имя слетает с его губ, я притворяюсь, что не слышу. Я притворяюсь занятой, когда он подходит ко мне, притворяюсь больной, когда чувствую себя хорошо, притворяюсь, что случайно запираю дверь ванной, когда принимаю душ.

Я притворяюсь счастливой, когда дышу.

Но мне становится все труднее притворяться, будто мне нравятся его прикосновения.

Они мне не нравятся – просто они мне необходимы. Есть разница. Поэтому я задумываюсь, не притворяется ли он так же усиленно, как я. Действительно ли он хочет меня так сильно, как утверждает? Вправду ли не хочет, чтобы я отстранялась? Или втайне благодарен мне за это?

Он обнимает меня одной рукой, и его пальцы касаются моего живота. Живота, который все еще легко влезает в мое свадебное платье. Живота, не испорченного беременностью.

По меньшей мере это у меня осталось. Живот, которому позавидовали бы большинство мамаш.

– Тебе когда-нибудь… – Его голос звучит тихо и нежно, и он, похоже, до смерти боится спросить о том, о чем собирается меня спросить. – Тебе когда-нибудь приходило в голову открыть ее?

Грэм никогда не задает вопросов, на которые ему не нужны ответы. Мне всегда это в нем нравилось. Он не заполняет пустоту ненужными разговорами. Ему либо есть что сказать, либо нет. Либо он хочет знать ответ на вопрос, либо нет. И он бы ни за что не стал спрашивать, не приходило ли мне в голову открыть шкатулку, если бы ему не нужен был ответ.

Сейчас эта его черта не нравится мне больше всего. Мне ни к чему этот вопрос, потому что я не знаю, как ответить.

Я не хочу, чтобы ветер снова затолкал мои слова обратно в горло, и просто пожимаю плечами. После многих лет, в течение которых мы совершенствовали искусство уклоняться, он наконец прекращает танец разводящейся четы на время, достаточное, чтобы задать серьезный вопрос. Единственный вопрос, которого я уже давно от него жду. И что же я делаю?

Пожимаю плечами.

Наверное, следующие мгновения могут объяснить, почему ему потребовалось столько времени, чтобы задать этот вопрос. В этот момент я чувствую, как его сердце замирает; он прижимается губами к моим волосам и вздыхает – ответного вздоха он не получит; это момент, когда он понимает, что, хотя обнимает меня обеими руками, удержать меня не может. Он уже давно не может меня удержать. Трудно удержать того, кто давно ускользнул.

Я не реагирую. Он отпускает меня. Я выдыхаю.

Он выходит из спальни.

Мы возобновляем танец.

3

Прошлое

Небо перевернулось.

Совсем как моя жизнь.

Час назад я была помолвлена с мужчиной, в которого влюблена уже четыре года. Теперь это не так. Я включаю дворники на лобовом стекле и смотрю в окно, как люди прячутся от дождя. Некоторые, в том числе Саша, бегут в дом Итана.

Непонятно, откуда взялся дождь. Никаких капель, предвещающих катаклизм, не было. Небо просто опрокинулось, как ведро с водой, и теперь огромные брызги тяжело падают на окно моей машины.

Интересно, Грэм далеко живет? Может, он еще на улице?

Я включаю поворотник и в последний раз в жизни выезжаю со своего обычного места на парковке у дома Итана. Я направляюсь в сторону, куда несколько минут назад пошел Грэм. Едва свернув налево, я вижу, как он ныряет в ресторан, чтобы спрятаться от грозы.

«Конкистадоры». Это мексиканский ресторан. Мне там не очень нравится. Но он нравится Итану, и это недалеко от его дома, так что мы едим здесь по меньшей мере раз в месяц.

С парковочного места перед рестораном как раз выезжает машина. Я терпеливо жду, пока она уедет, после чего паркуюсь на ее месте и выхожу. Что я скажу Грэму, когда войду в ресторан, я не знаю.

– Тебя подвезти?

– Составить компанию?

– Что скажешь о ночи секса в отместку?

Кого я обманываю? Меньше всего на свете мне хочется секса в отместку. И я пошла за Грэмом не поэтому, так что, надеюсь, увидев меня, он ничего такого не подумает. Я все еще не знаю, почему потащилась за ним. Может быть, потому, что не хочу быть одна. Потому что, как он сказал, слезы придут позднее, в тишине.

Дверь за мной закрывается, и, когда мои глаза привыкают к тусклому освещению ресторана, я замечаю Грэма. Он стоит у барной стойки. Завидев меня, он снимает мокрую куртку и вешает на спинку стула. Кажется, мое появление его совершенно не удивляет. Он отодвигает соседний стул и ждет в полной уверенности, что я подойду и сяду.

Я так и делаю. Сажусь рядом с ним, и никто из нас не произносит ни слова.

Безмолвные товарищи по несчастью.

– Могу я предложить что-нибудь выпить? – спрашивает бармен.

– Пару порций чего-нибудь, что поможет нам забыть последний час нашей жизни, – говорит Грэм.

Бармен смеется, но никто из нас не смеется вместе с ним. Он видит, что Грэм абсолютно серьезен, и поднимает палец.

– У меня найдется как раз то, что нужно. – Он идет в другой конец бара.

Я чувствую, что Грэм наблюдает за мной, но не смотрю на него. Мне совсем не хочется видеть, какие у него грустные глаза. Я расстроена за него чуть ли не сильнее, чем за себя.

Я ставлю перед собой вазочку с крекерами. Они все разной формы. Я выгребаю все палочки и раскладываю их на стойке в виде решетки. Затем достаю все крекеры в форме буквы «О», а Грэму подвигаю вазочку, где остались крендельки в традиционной форме узелков.

Я кладу свой крекер в центр сетки. Смотрю на Грэма и спокойно жду. Он смотрит на соломку, которую я стратегически разложила на стойке, и переводит взгляд на меня. На его лице очень медленно проявляется улыбка. Он достает из вазочки кренделек и кладет на квадрат над моим. Я выбираю место слева от центрального квадрата и аккуратно выкладываю очередной крекер.

Бармен ставит перед нами две рюмки. Мы поднимаем их одновременно и поворачиваем стулья так, чтобы оказаться лицом друг к другу.

Добрых десять секунд мы сидим молча и ждем, когда другой произнесет тост. Наконец Грэм говорит:

– Мне абсолютно не за что поднимать тост. Да сгинет сегодняшний день!

– Да сгинет.

Я полностью с ним согласна. Мы чокаемся и запрокидываем головы. У Грэма, похоже, пошло лучше, чем у меня. Он со стуком ставит рюмку на стойку, берет крекер и делает следующий ход.

Я тоже беру крекер, и тут в кармане куртки начинает жужжать телефон. Я достаю его и вижу на экране имя Итана.

Потом телефон достает Грэм и кладет его на стойку.

На экране высвечивается имя Саши. Смешно, ничего не скажешь.

Представляю, что они подумали, когда вышли и увидели, как мы вдвоем сидим на полу вместе и едим их китайскую еду.

Телефон лежит на стойке экраном вверх. Грэм кладет на него палец, но вместо того, чтобы ответить, толкает телефон. Я смотрю, как аппарат скользит по стойке и исчезает за ее краем. Слышу, как он с грохотом падает на пол по другую сторону стойки. Но Грэма, похоже, совершенно не беспокоит разбитый телефон.

– Ты сломал свой телефон.

Он закидывает в рот кренделек.

– Там нет ничего, кроме фотографий и сообщений от Саши. Завтра куплю новый.

Я кладу свой телефон на стойку и смотрю на него. На мгновение воцаряется тишина, но тут снова звонит Итан. Как только я вижу его имя на экране, у меня возникает желание сделать то же, что Грэм.

Так или иначе, мне тоже нужен новый телефон.

Звонки прекращаются, и от Итана тут же приходит эсэмэска. Я подталкиваю телефон. Мы оба смотрим, как он скользит по стойке и падает.

Мы возвращаемся к игре в крестики-нолики. Первую партию выигрываю я, вторую Грэм. Третья – ничья.

Грэм съедает еще один крендель.

Не знаю, то ли от выпивки, то ли я просто не в себе от всей этой неразберихи, но каждый раз, когда Грэм смотрит на меня, я чувствую, что его взгляд оставляет на коже мурашки. На груди и вообще везде. Не могу понять, из-за него я нервничаю или просто опьянела. В любом случае это лучше, чем опустошение, которое я чувствовала бы сейчас одна дома.

Я заменяю кусочек решетки, который только что съел Грэм, и говорю:

– Должна тебе кое в чем признаться.

– В чем бы ты ни призналась, это вряд ли превзойдет последние пару часов моей жизни. Давай колись.

Я опираюсь локтем о стойку, кладу голову на руку и искоса смотрю на него.

– Саша вышла из дома. После того как ты ушел.

Грэм по моему лицу видит, что мне стыдно. Его брови удивленно приподнимаются.

– Что ты натворила, Квинн?

– Она спросила, в какую сторону ты пошел. Я не сказала.

Я выпрямляюсь и поворачиваю стул так, чтобы сидеть к нему лицом.

– Но прежде чем сесть в машину, я обернулась и сказала: «Восемьсот долларов за игру в слова? Ты в своем уме, Саша?»

Грэм смотрит на меня. Пристально. Тут я задумываюсь, не перешла ли допустимую грань. Наверное, мне не следовало ничего говорить Саше, но уж очень я рассердилась. И ничуть об этом не жалею.

– Ну а она? Что она сказала?

Я качаю головой.

– Ничего. Разинула рот от удивления, но тут начался дождь, и она побежала обратно в дом Итана.

Грэм все пялится на меня. Ужасно. Лучше бы он рассмеялся или разозлился из-за того, что я влезла. Хоть что-нибудь.

Он молчит.

Наконец он опускает глаза и смотрит в пол между нами. Мы сидим лицом друг к другу, но наши ноги не соприкасаются. Рука Грэма, которую он держал на колене, немного подвигается вперед, пока его пальцы не касаются моей коленки чуть ниже края юбки.

Это одновременно и тонко, и очевидно. От его прикосновения у меня напрягается все тело. Не потому, что мне не нравится, просто не могу вспомнить, когда в последний раз ощущала такую же волну тепла от прикосновения Итана.

Грэм чертит пальцем круг на моей коленке. Потом снова смотрит на меня, но выражение его глаз меня не смущает. Хотя мне совершенно ясно, о чем он сейчас думает.

– Пойдем отсюда? – его голос звучит одновременно тихо и требовательно.

Я киваю.

Грэм встает, достает бумажник, кладет несколько купюр на стойку бара и надевает куртку. Потом наклоняется, переплетает свои пальцы с моими и ведет меня через зал за дверь, надеюсь, к чему-то, ради чего в этот день стоило проснуться.

4

Настоящее

Однажды Грэм спросил, почему я так долго принимаю душ. Не помню, какую тогда придумала отговорку. Кажется, сказала, что это меня успокаивает или что горячая вода полезна для кожи. На самом деле я подолгу бываю в ванной, потому что это единственное время, когда можно позволить себе горевать.

Я понимаю, что потребность горевать – это проявление слабости, ведь никто не умер. Нет никакого смысла так убиваться о тех, кого никогда даже не существовало.

Я уже полчаса как в ванной. Проснувшись утром, я ошибочно предположила, что сегодня приму душ быстро и безболезненно. Удивляться было нечему. Это происходит каждый месяц. С тех пор, как мне исполнилось двенадцать.

Я стою, прислонившись к стенке душевой кабины так, чтобы струи лились мне на лицо. Вода разбавляет мои слезы, отчего я чувствую себя не такой жалкой. Легче убедить себя, что я не плачу в три ручья, что большая часть влаги, стекающей по моим щекам, – это вода.

Я делаю макияж.

Иногда такое случается. Только что я стояла под душем, а через секунду меня уже там нет. Я теряюсь в своем горе. Теряюсь так, что к моменту, когда я выбираюсь из тьмы, оказывается, что я уже в другом месте. Вот оно, другое место: я стою голая перед зеркалом в ванной.

Я провожу помадой по нижней губе, потом по верхней. Откладываю ее и смотрю на свое отражение. Глаза покраснели от слез, но макияж нормальный, волосы зачесаны назад, одежда аккуратно сложена на стойке. Прикрыв грудь ладонями, я рассматриваю себя в зеркале.

С виду я совершенно здорова. Широкие бедра, плоский живот, упругая грудь среднего размера. Мужчины нередко задерживают на мне взгляд. Но внутри я совсем нехороша. По стандартам матери-природы я нехороша внутри, потому что у меня не работает репродуктивная система. В конце концов, мы существуем благодаря размножению. Оно необходимо для завершения жизненного цикла. Мы рождаемся, размножаемся, растим наше потомство, умираем, наши потомки размножаются, растят свое потомство, потом и они умирают. Поколение за поколением рождается, живет и умирает.

Прекрасный круг, который не должен прерываться.

А я… Я его разорвала.

Я родилась. Это все, на что я способна, пока не умру. Я стою за пределами круга жизни и наблюдаю, как вращается мир, а сама в это время нахожусь в тупике. И Грэм в тупике, раз он женат на мне.

Я натягиваю одежду, прикрывая тело, столько раз подводившее нас. Захожу на кухню и обнаруживаю там Грэма перед кофеваркой. Он смотрит на меня, а я не хочу, чтобы он знал о крови или о моем горе, поэтому совершаю ошибку – улыбаюсь ему. Тут же стираю улыбку, но поздно. Он решил, что у меня сегодня хорошее настроение. Мои улыбки вселяют в него надежду. Он подходит ко мне, потому что я, как идиотка, не успела взять в руки свое обычное оружие. Обычно я забочусь о том, чтобы у меня были заняты обе руки: сумочка, стакан, зонтик, куртка. Иногда все вместе. Сегодня мне нечем оградить себя от его любви, поэтому он обнимает меня и желает доброго утра. Мне остается только обнять его в ответ.

Мое лицо оказывается как раз между его шеей и плечом.

Его руки словно созданы для того, чтобы лежать на моей талии. Мне хочется прижаться губами к его коже и почувствовать языком, как по ней пробегают мурашки. Но если я так поступлю, то понятно, что за этим последует.

Его пальцы заскользят по моей талии.

Его рот, горячий и влажный, найдет мой.

Его руки освободят меня от одежды.

Он окажется внутри меня.

Он будет заниматься со мной любовью.

А когда он остановится, я буду преисполнена надежды.

А потом эта надежда вытечет из меня вместе с кровью.

И я пойду горевать под душем.

А Грэм спросит: «Почему ты так долго принимаешь душ?»

А я отвечу: «Потому что это меня успокаивает. Потому что горячая вода полезна для кожи».

Я закрываю глаза, упираюсь ладонями в его грудь и отстраняюсь. Я теперь так часто отстраняюсь от него, что иногда задаюсь вопросом: не отпечатались ли мои ладони на его груди?

– Во сколько ужин у твоей сестры?

Задавать вопросы – способ смягчить отказ. Если я, отстраняясь, спрашиваю о чем-то, это отвлекает внимание Грэма и делает мой жест менее личным.

Грэм возвращается к кофеварке и берет чашку.

Дуя на кофе, он пожимает плечами.

– Она заканчивает работу в пять. Так что, вероятно, в семь.

Я хватаю свое оружие. Сумочка, чашка, куртка.

– Хорошо. Тогда до встречи. Люблю тебя.

Я целую его в щеку, оружие надежно разделяет нас.

– Я тоже тебя люблю.

Он говорит моему затылку. Я редко даю ему возможность сказать эти слова мне в лицо.

Добравшись до машины, я отправляю сообщение Аве, моей сестре.

«Не в этом месяце».

Она единственная, с кем я сейчас могу это обсуждать. С Грэмом я перестала говорить о своем цикле еще в прошлом году. Каждый месяц с тех пор, как много лет назад мы начали пытаться завести ребенка, Грэм, узнав, что я не беременна, утешал меня. Вначале я ценила это. Даже страстно желала этого. Но шли месяцы, и я стала бояться говорить ему, насколько я сломлена. А если я начала бояться, что ему придется утешать меня, значит, он, скорее всего, уже устал от постоянного разочарования. В начале прошлого года я решила: подниму этот вопрос только в том случае, если результат будет иным.

Пока результат неизменен.

«Как жаль, детка, – пишет мне в ответ сестра. – Ты занята? У меня новость».

Я выезжаю с подъездной дорожки, переключаю телефон на Bluetooth и звоню ей. Она отвечает в середине первого гудка. Вместо приветствия она говорит:

– Я знаю, что ты не хочешь говорить о себе, так что давай поговорим обо мне.

Я рада, что она меня понимает.

– Так что за новость?

– Он получил эту работу.

Я сжимаю руль и стараюсь, чтобы в моем голосе звучало воодушевление.

– Что ты говоришь! Ава, вот здорово!

Она вздыхает и явно старается, чтобы в ее голосе звучала грусть:

– Мы уезжаем через две недели.

Я чувствую, как на глаза наворачиваются слезы, но на сегодня уже достаточно выплакалась. Я искренне рада за нее. Но Ава – моя единственная сестра, и теперь она уезжает на другой конец света. Ее муж Рид родом из Франции, из огромной семьи, и еще до того, как они поженились, Ава говорила, что рано или поздно они переедут в Европу. Ей всегда ужасно этого хотелось, поэтому я знаю, что она сдерживает свой восторг из чувства такта: мне-то грустно оттого, что она уезжает так далеко. Я знала, что Рид в прошлом месяце откликнулся на несколько вакансий, но где-то в глубине души эгоистично надеялась, что его никуда не пригласят.

– Вы переезжаете в Монако?

– Нет, Рид будет работать в «Империи». Это в другой стране, но до Монако всего час езды. Европа такая крошечная, даже странно. Здесь после часа езды доедешь в лучшем случае до Нью-Йорка. А в Европе за час оказываешься в стране, где говорят на другом языке.

Я даже не знаю, где находится «Империя», но для Авы это явно звучит лучше, чем Коннектикут.

– Ты уже сказала маме?

– Нет, – говорит она. – Представляю, какой она устроит спектакль, поэтому решила сказать ей об этом лично. Как раз еду к ней.

– Ну, удачи тебе.

– Спасибо, – говорит она. – Я позвоню тебе и сообщу, рвет ли она на себе волосы. Увидимся завтра за обедом?

– Да, я приду. И у нее будет целый день, чтобы успокоиться.

Мы заканчиваем разговор. Я застреваю на красном светофоре на пустой улице.

В буквальном и переносном смысле.

* * *

Мой отец умер, когда мне было всего четырнадцать. Вскоре мама снова вышла замуж. Меня это не удивило. И даже не расстроило. Отношения между родителями всегда оставляли желать лучшего. Нет, наверное, вначале у них все было хорошо, но к тому времени, когда я достаточно повзрослела, чтобы понимать, что такое любовь, я уже видела, что между ними ее нет.

Думаю, что оба раза мама выходила замуж не по любви. От спутника жизни ей всегда требовались в первую очередь деньги. Отчим покорил ее не столько своими личными достоинствами, сколько пляжным домиком на Кейп-Коде.

Вопреки ее гардеробу и манере поведения мама не из богатых. Она выросла в Вермонте, в довольно стесненных условиях – вторая по возрасту из семи детей. За отца она вышла замуж, когда он был умеренно богат, и после того, как родились мы с сестрой, она потребовала, чтобы он купил ей дом в Олд-Гринвиче, штат Коннектикут. То, что ему приходилось работать вдвое усерднее, чтобы позволить себе такую расточительную супругу, не имело значения. Думаю, на работе ему нравилось больше, чем дома.

После смерти отца в семье остались средства, но их было слишком мало, мама не могла вести образ жизни, к которому привыкла. Но вскоре она исправила положение. Они с отчимом поженились на частной церемонии всего через год после похорон отца. Ее режим экономии продлился менее восьми месяцев.

Хотя мы с сестрой выросли в богатом окружении, ни она, ни я не богаты и никогда богатыми не были. Все, что много лет назад оставил нам отец, мама давно потратила. А у отчима есть родные дети, которые после его смерти унаследуют все его имущество. Вот почему мы с Авой никогда не считали себя богатыми, несмотря на то что росли и воспитывались среди состоятельных людей. И вот почему, окончив колледж, мы сразу же начали работать и самостоятельно оплачивать свои счета. Я никогда не прошу у мамы денег. Во-первых, считаю, что взрослой замужней женщине негоже сидеть на шее у родителей. А во-вторых, она никогда не дает просто так. Всегда с какими-то оговорками.

Конечно, время от времени она что-то делает для нас с Авой, и мы ей за это очень благодарны. Например, на прошлое Рождество она подарила нам по машине. А когда я окончила колледж, еще до встречи с Грэмом, она помогла мне найти квартиру и оплатила первый месяц аренды. Но чаще всего она тратит на нас деньги с пользой для себя. Например, покупает нам одежду, которую, по ее мнению, мы станем носить, потому что ей не нравятся вещи, которые мы приобретаем сами. Или дарит нам на день рождения абонемент в спа-салон, посещать который мы должны вместе с ней. Она может заявиться к кому-то из нас домой, раскритиковать нашу мебель, а через два дня после ее отъезда приезжает фургон с новой мебелью, которую она выбрала сама.

Грэм просто ненавидит подобные выходки. Он говорит, что подарок – вещь приятная, но целый диван – это уже оскорбление. Не то чтобы я не благодарна ей за все, что она для меня делает. Просто я знаю, что должна сама прокладывать себе путь в жизни, потому что, хотя деньги меня окружают, они не оттягивают мне карманы.

В частности, я всегда была благодарна ей за наши еженедельные обеды. Мы с Авой в обязательном порядке обедаем с мамой в загородном клубе недалеко от ее дома. Я терпеть не могу это место, но всегда рада побыть с Авой, и мы все же достаточно любим маму, чтобы ждать этих еженедельных обедов с нетерпением.

Но я подозреваю, что теперь, когда Ава переезжает в Европу, все изменится. Всю следующую неделю она будет готовиться к переезду, а значит, этот наш обед последний. Полнота жизни, которую она сейчас переживает, только подчеркнула мою опустошенность.

– А ты не сможешь каждую неделю прилетать на обед? – спрашиваю я у Авы. – А то как я, по-твоему, должна развлекать твою мать в одиночку?

Когда мы говорим о маме, мы всегда называем ее «твоя мать». Мы начали говорить так в шутку еще в старших классах, но теперь произносим это так часто, что в ее присутствии нам приходится следить за собой, чтобы не оговориться.

– Бери с собой айпад и вызывай меня по скайпу, – говорит она.

Я смеюсь.

– Не искушай меня.

Ава берет телефон, читает сообщение и аж подпрыгивает.

– У меня собеседование!

– Быстро, однако. А что за работа?

– Учительница английского в местной средней школе. Зарплата хреновая, зато, если я буду там работать, научусь ругаться по-французски и по-итальянски в два счета.

Рид зарабатывает достаточно, чтобы Ава могла не работать, но она всегда работала. Она говорит, что роль домохозяйки не для нее, и, думаю, именно это привлекло в ней Рида. Детей никто из них не хочет, а Аве всегда нравилось быть занятой, так что им это только на руку.

Иногда я завидую ее нежеланию иметь детей.

Если бы я не чувствовала себя такой неполноценной без ребенка, не было бы всех этих проблем в моей жизни и браке.

– Мне будет так странно без тебя, Ава, – говорит мама, занимая свое место за столом. Я заказала ей, как обычно, мартини с двойной порцией оливок. Она кладет сумочку на соседний стул и снимает оливку с зубочистки. – Даже не думала, что твой переезд так меня взволнует, – продолжает она. – Когда приедешь навестить меня?

– Я еще даже не уехала, – говорит Ава.

Мама вздыхает и берет меню.

– Поверить не могу, что ты нас покидаешь. По крайней мере, у тебя нет детей. Не представляю, что бы я чувствовала, если бы ты утащила от меня внуков.

Я усмехаюсь про себя. Такой мастерицы устраивать спектакли, как мама, я в жизни не видела. Не уверена, что она так уж жаждала быть матерью, когда мы с Авой были маленькими, и точно знаю, что она не спешит становиться бабушкой. Хоть эта черта ее характера мне на руку. Она не пристает ко мне по поводу детей. Только молит Бога, чтобы я не вздумала кого-нибудь усыновить.

Два года назад на одном из наших совместных обедов Ава заговорила об усыновлении. Мама сразу встала на дыбы.

– Квинн, только не говори мне, что ты готова воспитывать чужого ребенка, – сказала она. – С ним ведь могут возникнуть… проблемы.

Ава просто посмотрела на меня и закатила глаза, а потом отправила мне сообщение под столом: «Да, ведь с родными детьми никогда не бывает проблем. Твоей матери надо бы посмотреться в зеркало».

Я буду ужасно скучать по ней.

Я пишу ей: «Уже по тебе скучаю».

«Я еще здесь».

– Послушайте, девочки, неужели вы так и не научились вести себя за столом?

Я поднимаю глаза: мама неодобрительно смотрит на наши телефоны. Я закрываю свой и засовываю в сумочку.

– Как поживает Грэм? – спрашивает мама. Спрашивает исключительно из вежливости. Хотя мы с Грэмом женаты уже больше семи лет, ей все еще хочется, чтобы это был кто-то другой. В ее глазах он недостаточно хорош для меня, но не потому, что она хочет для меня лучшего. Будь на то мамина воля, Грэм был бы Итаном, а я жила бы в таком же большом доме, как она сама, и она могла бы хвастаться всем знакомым, насколько ее дочь богаче Эвелин Брэдбери.

– Превосходно, – говорю я, не вдаваясь в подробности. Потому что, честно говоря, только предполагаю, что Грэм поживает превосходно. Я давно уже понятия не имею, что он чувствует или думает, поживает ли он превосходно, хорошо или отвратительно. – Просто великолепно.

– Ты хорошо себя чувствуешь?

– Я чувствую себя прекрасно. А что?

– Не знаю, – говорит она, окидывая меня взглядом. – Просто у тебя усталый вид. Ты высыпаешься?

– Ну ты даешь, – бормочет Ава.

Я закатываю глаза и беру меню. Мама обладает склонностью говорить гадости в лицо. Меня это никогда особо не беспокоит, так как мне и Аве достается поровну. Наверное, потому, что мы так похожи. Ава всего на два года старше меня. У нас одинаковые прямые каштановые волосы чуть ниже плеч. Одинаковые глаза того же цвета, что волосы. И, как утверждает мама, у обеих очень усталый вид.

Мы делаем заказ и в ожидании еды болтаем о пустяках.

Мы почти заканчиваем обед, когда кто-то подходит к нашему столику.

– Аврил?

Мы с Авой поднимаем глаза. Элеонора Уоттс перекладывает свою нежно-голубую сумку «Эрме» с одного плеча на другое. Ей кажется, что это ужасно тонкий маневр, но с таким же успехом она могла бы дубасить нас этой сумкой по голове, крича: «Посмотрите на меня! Я могу позволить себе сумочку за пятнадцать тысяч долларов!»

– Элеонора! – восклицает мама. Она встает, и они делают вид, что целуются. Элеонора смотрит на нас. Я заставляю себя улыбнуться.

– Квинн и Ава! Дамы, вы прекрасны, как всегда! – Я едва удерживаюсь, чтобы не спросить ее, не выгляжу ли я усталой. Она садится на свободное место и обхватывает сумку обеими руками. – Как поживаешь, Аврил? Я не видела тебя с тех пор… – Она замолкает.

– С торжества по случаю помолвки Квинн с Итаном Ван Кемпом, – заканчивает мама.

Элеонора качает головой.

– Поверить не могу, что прошло столько времени. Посмотреть на нас, так мы уже бабушки! Как это вообще могло случиться?

Мама берет свой бокал и отпивает глоток мартини.

– Я еще не бабушка, – говорит она так, словно хвастается. – Ава с мужем переезжают в Европу. Дети помешали бы их охоте к перемене мест, – говорит она, легкомысленно махнув рукой в сторону Авы.

Элеонора поворачивается ко мне, ее взгляд изучает мое обручальное кольцо и наконец возвращается к лицу.

– Ну а ты, Квинн? Ты ведь уже давно замужем, – говорит она со смехом, свидетельствующим о неведении.

Мои щеки горят, хотя я уже должна бы привыкнуть к таким разговорам. Я знаю, что люди не хотят быть бестактными, но от этого их замечания не делаются менее болезненными.

– Когда вы с Грэмом заведете ребеночка?

– Ты не хочешь детей?

– Продолжай стараться, и все получится!

Я прокашливаюсь и беру стакан с водой.

– Мы работаем над этим, – говорю я, прежде чем сделать глоток.

Я хочу, чтобы на этом все закончилось, но уж мама-то постарается, чтобы такого не произошло. Она наклоняется к Элеоноре, словно меня вообще здесь нет.

– Квинн борется с бесплодием, – говорит мама, словно это касается кого-то, кроме меня и Грэма.

Элеонора наклоняет голову и смотрит на меня с жалостью.

– О, бедняжка, – говорит она, накрывая мою руку своей ладонью. – Как жаль это слышать. А вы не рассматривали возможность ЭКО? Моя племянница с мужем не смогли зачать естественным путем, а теперь со дня на день ожидают близнецов.

Рассматривали ли мы возможность ЭКО? Она всерьез? Наверное, следовало бы просто улыбнуться и сказать, какая это отличная идея, но я вдруг понимаю, что у моей выдержки есть предел и он только что достигнут.

– Да, Элеонора, – говорю я, выдергивая руку. – Вообще-то у нас уже были три неудачные попытки. Это истощило наш сберегательный счет, и нам пришлось во второй раз заложить дом.

Лицо Элеоноры краснеет, и я тут же смущаюсь своего ответа, то есть понимаю, что мама, наверное, в шоке. Но я не смотрю на нее, чтобы убедиться. Я вижу, как Ава делает глоток воды, пытаясь скрыть смех.

– О, – говорит Элеонора. – Это… Мне очень жаль.

– Ничего, – вмешивается мама. – Все, через что мы проходим, дается нам не без причины. Даже испытания.

Элеонора кивает.

– О, я верю в это всем сердцем, – говорит она. – Пути Господни неисповедимы.

Я тихонько смеюсь. Подобные замечания я много раз слышала от мамы. Трудно сыскать такую бесчувственную особу, как Аврил Доннелли, хотя я знаю, что она не нарочно.

Мы с Грэмом начали пытаться завести ребенка всего через год после свадьбы. Я наивно полагала, что это произойдет с первого же раза. После первых нескольких неудачных месяцев я забеспокоилась. И рассказала об этом Аве… а еще меня дернуло рассказать маме. Я поделилась с ними своими опасениями еще до того, как рассказала о них Грэму. И у мамы хватило хладнокровия заявить, что, возможно, Бог думает, что я еще не готова иметь ребенка.

Если Бог не дает детей людям, которые не готовы их иметь, он должен был бы многое объяснить. Потому что некоторые матери, которых он таки счел готовыми к зачатию, вызывают большие сомнения. Например, моя.

Грэм поддерживал меня во всех испытаниях, но иногда мне интересно, испытывает ли он то же чувство безнадежности, что и я, когда нам задают вопросы. Отвечать на них становится все труднее. Иногда, когда нас спрашивают, почему у нас до сих пор нет детей, Грэм сваливает все на себя. «Я бесплоден», – говорит он.

На самом деле он далеко не бесплоден. В самом начале эпопеи он делал анализ спермы, и все оказалось в порядке. Даже более чем просто «в порядке». Доктор употребил слово «обильный». «У вас обильная сперма, мистер Уэллс».

Мы с Грэмом вечно шутили по этому поводу. Но сколько бы мы ни пытались обратить все в шутку, это означало, что проблема только во мне. Какой бы обильной ни была его сперма, она не производила никакого воздействия на мою матку. Мы занимались сексом строго по графику овуляции. Я регулярно мерила температуру. Я ела и пила только «правильные» продукты.

И ничего. Мы собрали все свои средства и попробовали ВМС, потом ЭКО – все бесполезно. Мы задумывались и о суррогатном материнстве, но, во-первых, это так же дорого, как ЭКО, а во-вторых, по словам нашего врача, из-за эндометриоза, диагноза, который мне поставили в двадцать пять лет, мои яйцеклетки просто не очень надежны.

Все оказалось бесполезным, и мы не можем позволить себе повторять то, что уже пробовали, или даже испытывать новые способы. Я начала понимать, что этого может никогда не случиться.

Последний год стал для меня особенно трудным. Я теряю веру. Теряю интерес. Теряю надежду. Проигрываю, проигрываю, проигрываю…

– А вы не думали об усыновлении? – спрашивает Элеонора.

Я смотрю на нее, изо всех сил стараясь скрыть раздражение. Я открываю рот, чтобы ответить ей, но мама наклоняется ко мне.

– Ее муж против усыновления, – говорит она.

– Мама, – шипит Ава.

Она отмахивается от Авы.

– Я же не говорю об этом каждому встречному. Мы с Элеонорой практически лучшие подруги.

– Вы не виделись почти десять лет, – говорю я.

Мать сжимает руку Элеоноры.

– Ну, по-моему, это не так уж долго. Как Питер?

Элеонора смеется, обрадовавшись, как и я, смене темы. Она начинает рассказывать маме о новой машине мужа и кризисе среднего возраста, который ну никак не может быть кризисом среднего возраста, – ведь Питеру далеко за шестьдесят. Но я ее не поправляю. Я прошу извинения и направляюсь в туалет – пытаюсь хоть так убежать от постоянных напоминаний о моем бесплодии.

Поправить ее следовало, когда мама сказала, что Грэм против усыновления. Ничего он не против, просто нам не удалось получить одобрение агентства из-за прошлого Грэма. Не понимаю, как агентство по усыновлению не приняло во внимание, что, кроме этой ужасной подростковой истории, в его прошлом нет ничего хуже штрафа за парковку. Но когда вы всего лишь одна из многих тысяч пар, подающих заявки на усыновление, даже один неверный шаг может вам повредить.

Так что мама ошибается. Ни один из нас не против, но мы не получили одобрения и больше не можем себе позволить продолжать попытки. Лечение истощило наш банковский счет, а теперь, когда дом заложен по второму разу, у нас нет на это средств, даже если бы нас одобрили.

В общем, куда ни кинь, всюду клин, и хотя многие думают, что мы что-то упустили, на самом деле мы рассмотрели все возможные варианты, и не один раз.

Черт возьми, когда Ава вернулась из Мексики, куда уезжала на три года, она даже привезла мне куклу плодородия. Но ничто не пошло нам на пользу, даже суеверия. В начале прошлого года мы с Грэмом решили пустить дело на самотек, надеясь, что оно решится естественным путем. Не решилось. И, честно говоря, я устала выгребать против течения.

Единственное, что не дает мне бросить все, – это Грэм. В глубине души я знаю, что если откажусь от мечты о детях, то потеряю Грэма. Я не хочу лишить его возможности стать отцом.

Это ведь я бесплодна. Не Грэм. Должен ли он тоже быть наказан моим бесплодием? Он утверждает, что дети для него не так важны, как я, но я знаю, что он просто не хочет причинять мне боль. И у него все еще есть надежда. Но через десять-двадцать лет он меня возненавидит. Он же человек.

Когда у меня возникают такие мысли, я чувствую себя эгоисткой. Я чувствую себя эгоисткой каждый раз, когда мы с Грэмом занимаемся сексом, потому что знаю: я цепляюсь за надежду, которой нет, втаскиваю его все глубже в брак, который в конце концов опостылеет нам обоим. Поэтому каждый день я провожу долгие часы в интернете в поисках хоть какого-нибудь ответа. Любого. Я состою во всех тематических группах, я читаю все доски объявлений, все истории о «чудесных зачатиях», просматриваю закрытые группы по усыновлению. Я состою даже в нескольких родительских группах на случай, если у меня все же появится ребенок. И тогда я буду хорошо подготовлена.

Единственное, в чем я не участвую онлайн, – это социальные сети. В прошлом году я удалила все свои аккаунты. У меня просто нет времени на бесчувственных чурбанов. Хуже всего было первого апреля. Я уже потеряла счет подружкам, которые считают, что объявить, будто они якобы беременны, очень смешно. У них совершенно нет сочувствия к людям в моем положении. Если бы они знали, сколько женщин годами мечтают о положительном результате теста, им бы и в голову не пришло над этим потешаться.

А особенно меня бесят те, кто наполняет ленту жалобами на своих детей. «Эви всю ночь не спала и плакала! Тьфу! Когда уже, черт возьми, она начнет спать по-человечески!» Или «Жду не дождусь, когда уже начнется школа! С ума можно сойти от этих мальчишек!»

Если бы эти мамашки только знали.

Если бы я была матерью, я бы не воспринимала ни единого мгновения жизни своего ребенка как нечто само собой разумеющееся. Я была бы благодарна за каждую секунду, пусть бы они ныли, плакали, болели или дерзили мне. Я бы дорожила каждой секундой их летних каникул и скучала по ним каждую секунду, когда они в школе.

Вот я и ушла из социальных сетей. Потому что от каждого подобного поста мне становилось все более горько. Я знаю, что эти матери любят своих детей. И не считают их обузой. Но они не понимают, каково это – не иметь возможности испытать то, что так их напрягает. И чтобы не возненавидеть всех, на кого я подписана, скопом, я решила удалить свои аккаунты в надежде, что это меня хоть как-то успокоит. Но такого не случилось. Даже без всяких соцсетей дня не проходит без напоминания о том, что я, возможно, никогда не стану матерью. Каждый раз, когда я вижу ребенка. Каждый раз, когда вижу беременную женщину. Каждый раз, когда сталкиваюсь с такими людьми, как Элеонора. Почти каждый фильм, который я смотрю, каждая книга, которую читаю, каждая песня, которую слышу. И в последнее время… каждый раз, когда мой муж прикасается ко мне.

5

Прошлое

Я никогда не приводила домой парней, разве что Итана. Вообще-то Итан тоже редко приходил ко мне. Его квартира лучше и намного больше, поэтому обычно мы зависали там. Ну а теперь я в собственном доме собираюсь заняться сексом с совершенно незнакомым человеком всего через несколько часов после того, как застукала жениха за интрижкой.

А если Итан способен на интрижку, то я уж точно способна на секс в отместку с необычайно привлекательным парнем. Весь этот день – сплошная череда странных происшествий. Так пусть случится еще одно. Я открываю дверь и быстро осматриваю квартиру: вдруг что-нибудь нужно убрать с глаз долой? При этом я понимаю, что убрать с глаз долой нужно практически все, а как это сделать, если Грэм следует за мной по пятам? Я отступаю в сторону и впускаю его в квартиру.

– Заходи, – говорю я.

Грэм входит вслед за мной и окидывает квартиру своим грустным взглядом. Квартирка маленькая, с одной спальней, и кажется еще меньше из-за того, что повсюду натыканы мои фотографии с Итаном. Задохнуться можно.

Оставшиеся приглашения на свадьбу все еще разложены на обеденном столе. Свадебное платье, купленное две недели назад, висит на дверце шкафа в прихожей. При виде его я прихожу в ярость. Снимаю его, сую в свадебную сумку и запихиваю в шкаф. Очень надеюсь, что оно изомнется.

Грэм подходит к стойке и берет в руки нашу с Итаном фотографию. На ней запечатлен момент, когда Итан только что сделал мне предложение и я согласилась. Я демонстрирую камере свое кольцо. Теперь я стою рядом с Грэмом и вместе с ним рассматриваю фото. Он проводит большим пальцем по стеклу.

– Похоже, ты тут по-настоящему счастлива.

Я не отвечаю, потому что он прав. На фото я выгляжу счастливой, потому что и была счастлива. По-настоящему счастлива. В своем неведении.

Сколько раз Итан изменял мне? Случалось ли это еще до того, как он сделал мне предложение? У меня множество вопросов, но я не так уж рвусь получить на них ответы – во всяком случае, устраивать Итану допрос с пристрастием не собираюсь.

Грэм кладет фотографию на стойку лицом вниз. Потом прижимает к ней палец и толкает ее через стойку бара – в точности так же, как мы проделали с телефонами. Фото перелетает через край, падает на пол кухни, стекло разбивается вдребезги.

Так неосмотрительно и грубо вести себя в чужой квартире! Но я довольна.

На стойке еще две фотографии. Я беру очередное фото нас с Итаном и кладу лицевой стороной вниз. Толкаю его через стойку, стекло разбивается, я улыбаюсь. Грэм тоже.

Теперь мы оба смотрим на последнюю фотографию. Без Итана. Я с отцом всего за две недели до его смерти. Грэм поднимает ее и подносит к глазам, чтобы рассмотреть поближе.

– Твой отец?

– Да.

Он ставит фотографию обратно на стойку.

– Эта пусть остается.

Грэм направляется к столу, где разложены оставшиеся свадебные приглашения. Я не занималась ими, это взяли на себя наши матери – моя и Итана. Они даже прислали их нам по почте. А эти мама завезла мне две недели назад и велела поискать финтифлюшки, чтобы их украсить, на Pinterest. Но у меня не было никакого желания делать хоть что-либо.

Теперь я, конечно же, их выброшу. Не хочу ни единого сувенира на память об этой личной катастрофе.

Я иду вслед за Грэмом к столу и забираюсь на него с ногами. Я сижу, скрестив ноги, а Грэм берет одно из приглашений и начинает читать вслух.

– Просим почтить своим присутствием бракосочетание Квинн Дайанн Уитли, дочери Аврил Доннелли и покойного Кевина Уитли из Олд-Гринвича, штат Коннектикут, и Итана Самсона Ван Кемпа, сына доктора и миссис Самсон Ван Кемп, также из Олд-Гринвича. Мероприятие состоится в престижном отеле «Дуглас Уимберли Плаза» вечером…

Грэм перестает читать и смотрит на меня. Он тычет пальцем в приглашение.

– Тут так и написано – «престижном».

Я чувствую, что заливаюсь краской.

Ненавижу эти приглашения. Увидев их в первый раз, я закатила истерику из-за их претенциозности, но моя мама и претенциозность – близнецы-сестры.

– Мамины выходки. Иногда проще позволить ей настоять на своем, чем затевать ссору.

Грэм приподнимает бровь и бросает приглашение обратно в кучу.

– Так, значит, ты родом из Гринвича?

Я слышу в его голосе осуждение, но его можно понять. Олд-Гринвич недавно признали одним из самых богатых городов Америки. И если вы – часть этого богатства, то принято считать, что вы лучше тех, кто к ней не принадлежит. А если вы не часть этого богатства, то осуждаете тех, кто к ней принадлежит. Это тенденция, с которой я не желаю иметь ничего общего.

– Ты не похожа на уроженку Олд-Гринвича, – добавляет он.

Мама сочла бы это замечание оскорбительным, но я только улыбаюсь. Я воспринимаю его как комплимент; собственно, так и было задумано. И он прав… Моя микроскопическая квартира и ее обстановка меньше всего похожи на дом, в котором я выросла.

– Спасибо. Я очень стараюсь не уподобляться отбросам высшего общества.

– Тебе пришлось бы стараться еще больше, если бы ты хотела всех убедить, что принадлежишь к высшему обществу. Это я в хорошем смысле.

Еще одно замечание, которое оскорбило бы маму. Этот парень начинает мне нравиться все больше и больше.

– Ты не голоден? – Я заглядываю на кухню, гадая, есть ли у меня хоть какая-нибудь еда. К счастью, он качает головой.

– Нет. Я сыт по горло всей этой китайской едой и неверностью.

Я тихо смеюсь.

– Да. Я тоже.

Грэм еще раз осматривает квартиру, начиная с кухни, гостиной и заканчивая коридором, ведущим в спальню.

Затем его глаза останавливаются на мне. Его взгляд так пристален, что у меня перехватывает дыхание. Он рассматривает меня, потом мои ноги. Я наблюдаю за ним, пока его глаза изучают меня в деталях. Раньше на меня так смотрел только Итан, и мне странно, что это делает кто-то другой. Странно и то, что мне это нравится.

Интересно, о чем думает Грэм, так рассматривая меня? Может быть, он не меньше меня потрясен тем, что он сейчас в моей квартире пялится на меня, вместо того чтобы у себя дома, стоя у своего стола, так же пялиться на Сашу?

Грэм засовывает руку в карман пиджака и достает маленькую коробочку. Открывает и протягивает мне. Там кольцо. Явно помолвочное, но гораздо меньше, чем то, которое Итан купил мне. И, честно говоря, оно нравится мне больше. Мне хотелось чего-то поизящнее, но Итан выбрал самое дорогое, что только мог позволить себе его отец.

– Таскаю его с собой уже две недели, – говорит Грэм. Он прислоняется к столу рядом со мной и смотрит на кольцо, которое я держу в руке. – У меня не было возможности сделать предложение, потому что она то и дело от меня отмахивалась. Я уже давно что-то такое подозревал. Что-что, а врать она умеет.

Последние слова он произносит так, будто восхищен этим ее умением.

– Мне нравится. – Я достаю кольцо из коробочки и надеваю на правую руку.

– Можешь оставить его себе. Мне оно больше не нужно.

– Ты должен вернуть его. Наверное, оно дорогое.

– Я купил его на eBay. Возврату не подлежит.

Я вытягиваю перед собой руки и сравниваю кольца. Смотрю на свое и удивляюсь, почему мне ни разу не пришло в голову заранее сказать Итану, что я не хочу ничего кричащего. Словно я так отчаянно хотела выйти за него, что лишилась собственного голоса. Собственного мнения. Себя самой.

Я снимаю свое кольцо с левой руки и кладу в коробку вместо того, которое Грэм купил Саше. Протягиваю коробку Грэму, но он не берет.

– Возьми, – говорю я и сую ему коробочку, пытаясь поменяться кольцами.

Он прячет руки за спину и опирается на них, чтобы я не могла всучить ему кольцо.

– На это кольцо ты бы могла купить новую машину, Квинн.

– За мою машину уже заплачено.

– Тогда верни кольцо Итану. Он может отдать его Саше. Ей оно, наверное, понравится больше, чем то, что купил я.

Он не берет кольцо, и я кладу его на стол. Отправлю по почте матери Итана. Она придумает, что с ним делать.

Грэм встает и засовывает руки в карманы куртки.

Он определенно красивее Итана. Я и раньше упоминала об этом и ничуть ему не польстила. Привлекательность Итана – это в первую очередь уверенность в себе и деньги. Он всегда ухожен, хорошо одет и немного самонадеян. Если человек считает себя красивым, в это в конце концов начинают верить и все остальные.

Привлекательность Грэма более естественна. У него нет никаких эффектных черт, которые выделялись бы сами по себе. Волосы каштановые, самого обычного оттенка. Глаза темные, но не кажутся черными или бездонными. Обычные карие глаза, может быть, из-за цвета они кажутся более грустными, чем если бы были голубыми или зелеными. Губы гладкие и полные, но ничего выдающегося, не будь они сейчас передо мной, я бы вряд ли их вспомнила. И не так уж высок, чтобы на его рост можно было бы обратить внимание.

Футов шесть, наверное.

Его привлекательность – это сочетание всего вместе. Вроде бы непримечательные черты, соединившись в единое целое, почему-то вызывают у меня томление в груди. Мне нравится, что он смотрит на мир спокойными глазами, притом что его жизнь в полном беспорядке. Мне страшно нравится его кривая улыбка – только половиной рта. Когда он говорит, он время от времени замолкает и проводит большим пальцем по нижней губе.

Это сексуально, причем без всяких стараний с его стороны. По-моему, я никогда не чувствовала такой физической тяги к кому-то, кого я так мало знаю.

Грэм смотрит на дверь, и мне кажется, что он передумал. Я чем-то его оттолкнула? Или он все еще думает о Саше? Он выглядит так, словно собирается на этом закончить. Он отталкивается от стола, а я остаюсь сидеть, ожидая, что он объяснит мне все причины, по которым ему не нравится эта идея.

Он перемещается таким образом, что оказывается прямо передо мной. Словно не зная, куда деть руки, прежде чем попрощаться со мной, он просто засовывает их в карманы джинсов. Его взгляд падает на мою шею, потом возвращается к лицу. В первый раз глаза кажутся самой выразительной чертой его внешности.

– Где твоя спальня?

Я шокирована его прямотой.

Я пытаюсь скрыть, что меня раздирает внутренний конфликт: больше всего на свете мне хочется отомстить Итану, трахнувшись с горячим парнем его любовницы. Но я знаю, что и Грэм здесь именно поэтому, и совсем не уверена, хочется ли мне самой стать объектом секса в отместку.

Но сейчас это лучше, чем остаться одной.

Я соскальзываю со стола и встаю. Грэм не отступает, так что, прежде чем я прохожу мимо него, наши тела на мгновение соприкасаются. Я чувствую это всем своим существом, но в особенности легкими.

– Пойдем.

Я все еще нервничаю, но уже не так сильно, как в миг, когда вставляла ключ в замок входной двери. Голос Грэма успокаивает меня. Все его присутствие успокаивает. Такой печальный человек не может вселять опасения.

– Я никогда не застилаю постель, – признаюсь я, открывая дверь в свою захламленную спальню. Включаю лампу, и в дверном проеме появляется фигура Грэма.

– Почему? – Он делает два шага в спальню, и это очень странное зрелище. В моей спальне стоит парень, которого я совсем не знаю. В той самой спальне, где я в данный момент должна была бы валяться на кровати с разбитым сердцем.

Ну а что Грэм? Кажется ли это ему таким же странным? Я знаю, что он подозревал Сашу, иначе не отправился бы за ней в дом Итана с обручальным кольцом, прожигающим дыру в кармане.

Ищет ли Грэм выход из положения? А я? И только сейчас это понимаю? Потому что я сейчас нервничаю и волнуюсь, и вообще веду себя так, как не должна бы всего через несколько часов после того, как моя жизнь изменилась к худшему.

Я молча смотрю на Грэма, и тут до меня доходит, что не ответила, почему не убираю постель.

Я откашливаюсь.

– Чтобы правильно застелить постель, требуется примерно две минуты. Это означает, что средний человек тратит целых тридцать восемь дней жизни на то, чтобы застелить постель, которую все равно вечером разберет.

Кажется, Грэм удивлен. Он одаривает меня своей кривой улыбкой, потом смотрит на кровать. Глядя, как он изучает мою кровать, я чувствую, что не готова. Я готовилась к тому, что вечером встречусь с Итаном. А не к сексу с чужим парнем. Не знаю, хочу ли я, чтобы горел свет. Не знаю даже, хочу ли оставаться в том, что на мне надето. Мне не хочется, чтобы Грэм снимал с меня одежду, предназначенную для другого мужчины. Мне нужно время, чтобы собраться с мыслями. Пока для этого не было подходящего момента, и я в нем отчаянно нуждаюсь.

– Мне нужно… – я указываю на дверь ванной. – Мне нужна минутка.

Губы Грэма изгибаются в чуть более широкой улыбке, в этот момент я понимаю, что эти невероятные губы вот-вот коснутся моих, и вдруг чувствую, что недостойна этого. Очень странно, потому что я всегда уверена в себе. Но Грэм устанавливает планку уверенности, которая для меня слишком высока. Его уверенность заставляет меня чувствовать нечто вроде робости.

Я закрываюсь в ванной и смотрю на закрытую дверь.

На мгновение я забываю, что вообще здесь делаю, но потом вспоминаю, что впервые за четыре года собираюсь заняться сексом с кем-то, кроме Итана. Нужно быть на высоте. Я открываю дверцу шкафа и просматриваю свои шмотки, чтобы найти самую непритязательную. Таковой оказывается розовая ночная рубашка с тонкими бретельками. Она непрозрачная, но отсутствие лифчика, который я сейчас снимаю, будет очевидным. Накидываю халат и подхожу к раковине. Стягиваю волосы в свободный пучок, чтобы не лезли в лицо, и долго чищу зубы и язык, пока не убеждаюсь, что мой рот не будет напоминать ему об украденной нами китайской еде.

Осматриваю себя в зеркале несколько дольше, чем требуется.

Просто в голове не укладывается, что сегодняшний день заканчивается именно так. Я… предвкушаю секс с мужчиной, который не мой жених.

Делаю глубокий вдох, чтобы успокоиться, и выхожу из ванной.

Сама не знаю, чего я ожидала, но Грэм выглядит все так же.

Он по-прежнему стоит перед дверью ванной в джинсах и футболке. И в куртке. И в ботинках. Я смотрю на его ботинки, а он шепчет: «Вау».

Я снова смотрю на него. Он теперь ближе. Его лицо совсем рядом, и мне очень хочется протянуть руку и коснуться его челюсти. Обычно я не обращаю внимания, какие у парней челюсти, но у него волевой, покрытый щетиной подбородок, а рот кажется таким же печальным, как глаза.

Он, похоже, тоже замечает, насколько мы близко стоим друг к другу, сразу же делает шаг назад и машет рукой в сторону кровати. Все подушки выровнены, одеяло заправлено под матрас без единой морщинки. Уголок аккуратно откинут, под ним виднеется простыня.

– Ты застелил мне постель? – Я подхожу к кровати и сажусь на нее. Я совсем не так представляла себе начало, но за последние четыре года я слишком привыкла к повадкам Итана.

Грэм приподнимает одеяло, я подтягиваю ноги и забираюсь в кровать. Отодвигаюсь достаточно далеко к стене, чтобы он мог присоединиться ко мне, но не тут-то было. Он только накрывает меня одеялом и садится на кровать лицом ко мне.

– Хорошо, да?

Я поправляю подушку и переворачиваюсь на бок. Он засунул края одеяла под матрас, и из-под него так просто не выбраться. Оно уютно и плотно охватывает мои ступни и ноги. На самом деле мне это даже нравится. Кажется, что даже верхняя часть одеяла каким-то образом обволакивает меня.

– Я в восхищении.

Он протягивает руку и заправляет мне за ухо выбившуюся прядь волос. Очень милый жест. Я почти не знаю Грэма, но могу точно сказать, что он добрый. Мне было ясно, что он добрый, уже тогда, когда Итан открыл дверь, а Грэм не дал ему в морду. Нужно иметь немалую уверенность и самообладание, чтобы спокойно справиться с подобной ситуацией.

Рука Грэма ложится мне на плечо. Я не могу толком понять, что изменилось в нем с тех пор, как мы вышли из бара, или даже с тех пор, как вошли в спальню. Но чувствую, что его мысли уже не там, где были раньше. Его рука скользит по одеялу и останавливается на моем бедре. Всем своим видом он выражает нерешительность. Я пытаюсь немного разрядить напряженность.

– Все в порядке, – шепчу я. – Можешь идти.

От облегчения он тяжело вздыхает.

– Я думал, что смогу. Чтобы мы с тобой. Сегодня вечером.

– Я тоже думала, что смогу, но… еще слишком рано для мести.

Сквозь одеяло я чувствую тепло его руки. Он немного приподнимает ее и, обхватив меня за талию, наклоняется вперед.

Он нежно целует меня в щеку. Я закрываю глаза и с трудом сглатываю, чувствуя, как его губы приближаются к моему уху.

– Даже если бы было не слишком рано, я все равно не хотел бы стать для тебя орудием мести. – Я чувствую, как он отстраняется. – Спокойной ночи, Квинн.

Я лежу с закрытыми глазами, пока он поднимается с кровати. И открываю их, только когда он выключает свет и закрывает за собой дверь спальни.

Он не хотел бы быть для меня орудием мести?

Это комплимент? Или он просто дал понять, что ему неинтересно?

Секунду я размышляю над прощальными словами, но тут же задвигаю их на задворки сознания. О словах Грэма я подумаю завтра. А сейчас мне хочется думать лишь об одном: о том, что я потеряла за какие-то пару часов.

Сегодня для меня изменилось все. Итан должен был стать моей второй половиной на всю оставшуюся жизнь. Все, что я, как мне казалось, знаю о своем будущем, пошло прахом. Все, что, как мне казалось, я знала об Итане, оказалось ложью. Ненавижу его. Ненавижу, потому что теперь, что бы ни случилось, я никогда никому не смогу доверять так, как доверяла ему.

Я перекатываюсь на спину и смотрю в потолок. «Пошел ты в задницу, Итан Ван Кемп».

Кстати, что это за фамилия такая? Я произношу свое имя вслух и добавляю к нему эту фамилию:

«Квинн Дайанн Ван Кемп».

Никогда не замечала, как по-дурацки это звучит. Хорошо, что у меня никогда не будет такого имени.

Хорошо, что я поймала его на обмане.

Хорошо, что рядом со мной был Грэм.

Хорошо, что Грэм решил сейчас уехать.

В тот жаркий момент с Грэмом в ресторане я жаждала мести. Мне казалось, если я пересплю с ним, боль, причиненная мне сегодня Итаном, утихнет. Но теперь, когда Грэм ушел, я понимаю, что она не утихнет, что бы я ни делала. Это просто огромная, сплошная, болезненная рана. Сейчас запру входную дверь и больше никогда не выйду из квартиры. Разве что за мороженым. Завтра схожу за мороженым, но после этого больше никогда не выйду из квартиры.

Пока не закончится мороженое.

Я отбрасываю одеяло и иду в гостиную, чтобы запереть дверь. Тянусь к замку на цепочке и замечаю желтую бумажку, приклеенную к стене рядом с дверью. На ней номер телефона. А ниже – короткая записка:

Позвони мне как-нибудь. После того, как отомстишь.

Грэм.

Записка вызывает у меня смешанные чувства. Грэм симпатичный, и я уже поняла, что меня к нему тянет, но в данный момент мне претит сама мысль о том, чтобы снова начать с кем-то встречаться. Мои последние отношения закончились всего пару часов назад.

И даже если бы мне когда-нибудь вновь захотелось встречаться, последним человеком для этого стал бы бывший парень девицы, из-за которой все хорошее в моей жизни пошло прахом.

Я хочу держаться как можно дальше от Итана и Саши. А Грэм, к сожалению, только напоминает мне о них.

Как бы то ни было, записка вызывает у меня улыбку. Но лишь на секунду.

Я возвращаюсь в спальню и забираюсь под одеяло. Натягиваю его на голову и начинаю лить слезы. Правильно сказал Грэм: «Плакать будешь ночью. В подушку. Вот тогда будет больнее всего. Когда останешься одна».

6

Настоящее

Уезжая в Европу, Ава оставила мне подарок.

Пакетик экзотического чая, якобы помогающего при бесплодии. Беда в том, что вкус у него такой, будто высыпаешь себе горсть чая прямо на язык, а потом закусываешь кофейными зернами.

Так что… о чудодейственном оплодотворяющем чае не может быть и речи. Я снова оставляю все на волю случая. Я решила, что буду пробовать еще месяц. Может быть, два, а потом скажу Грэму, что больше попыток не будет.

Еще два месяца, прежде чем я скажу ему, что действительно готова открыть ту деревянную шкатулку на книжной полке.

Когда входит Грэм, я сижу на кухонной стойке в его футболке. Свесила голые ноги, ступни болтаются над полом. Он не сразу замечает меня, но, как только замечает, я становлюсь его центром внимания. Я усаживаюсь на стойку верхом и сжимаю ноги, открывая их ровно настолько, чтобы он мог понять, каковы мои планы на ночь. Не отрывая взгляда от моих рук, он тянет галстук, сдергивает его с воротника, роняет на пол.

Вот поэтому мне так нравится, что он приходит с работы позже меня. Обожаю наблюдать, как он снимает галстук.

– Особый случай? – Он ухмыляется и окидывает меня взглядом с ног до головы. Идет ко мне, и я одариваю его самой соблазнительной улыбкой. Улыбкой, говорящей, что этой ночью я хочу оставить все притворство позади. Притворство, будто у нас все в порядке, притворство, будто мы счастливы, притворство, будто живем той жизнью, которую выбрали бы, если бы могли выбирать.

Когда он оказывается рядом со мной, пиджак уже сброшен, а верхние пуговицы рубашки расстегнуты. Он скидывает ботинки, одновременно скользя руками вверх по моим бедрам. Я обнимаю его за шею, и он подается ко мне, готовый и нетерпеливый.

Его губы касаются моей шеи и подбородка, нежно прижимаются к моему рту.

– Куда тебя отнести? – Он поднимает меня и прижимает к себе; я обхватываю ногами его талию.

– Хорошо бы в спальню, – шепчу я ему на ухо.

Хотя я почти отказалась от шансов забеременеть, я, очевидно, все еще цепляюсь за кусочек надежды по крайней мере раз в месяц. Не знаю, проявляю я таким образом силу или слабость. Иногда мне кажется, что и то и другое.

Грэм роняет меня на кровать, путь от кухни до спальни усеян нашими вещами, как разбросанными хлебными крошками.

Он устраивается у меня между ног, а затем со стоном входит в меня. Я молча принимаю его.

За пределами спальни Грэм последователен во всех возможных отношениях. Но в спальне я никогда не знаю, что получу. Иногда он занимается со мной любовью терпеливо и самоотверженно, а иногда бывает требователен, тороплив и эгоистичен. Иногда, войдя в меня, он становится разговорчив, шепчет слова, от которых я влюбляюсь в него еще сильнее.

А иногда он сердит и громогласен и произносит вещи, заставляющие меня краснеть. Я никогда не знаю, чего от него ждать. Раньше это меня возбуждало.

Но теперь я предпочитаю видеть в постели лишь одну из его ипостасей. Требовательную, торопливую и эгоистичную. Когда он такой, я чувствую меньше вины, потому что в последнее время единственное, чего я действительно хочу от секса, – это конечный результат.

К сожалению, сегодня – не эгоистичная версия Грэма. Сегодня это полная противоположность тому, что мне от него нужно. Он наслаждается каждой секундой. Входит в меня размеренными толчками, одновременно пробуя на вкус мою шею и всю верхнюю часть тела. Я стараюсь казаться такой же увлеченной, время от времени прижимаюсь губами к его плечу или тяну его за волосы. Но трудно притворяться, будто я не жду, чтобы он быстрее покончил с этим. Я отворачиваю голову в сторону, чтобы он мог оставить свой след на моей шее, и жду.

Наконец он начинает набирать темп, и я немного напрягаюсь, предвкушая финал, но он неожиданно выходит из меня. Он скользит вниз по моему телу, втягивает мой левый сосок в рот, и я узнаю этот сценарий. Сейчас он спустится вниз, медленно пробуя каждую частичку моего тела, и, наконец, проскользнет языком между моих ног, где потеряет драгоценные десять минут, и мне придется слишком долго думать о том, какой сегодня день, сколько сейчас времени, что будет через четырнадцать дней, что я сделаю или скажу, если тест наконец окажется положительным, и как долго буду плакать под струями душа, если он снова будет отрицательным.

А сегодня я не хочу об этом думать. Я просто хочу, чтобы он поторопился.

Я тяну его за плечи, пока его губы снова не оказываются рядом с моими, и шепчу ему на ухо: «Все в порядке. Можешь кончать». Я пытаюсь снова направить его в себя, но он отстраняется. Я встречаюсь с ним взглядом впервые с момента, когда мы еще были на кухне.

Он нежно приглаживает мои волосы на затылке.

– Ты больше не в настроении?

Я не знаю, как, не задев его чувств, сказать ему, что я не в настроении с самого начала.

– Все в порядке. У меня овуляция.

Я пытаюсь поцеловать его, но, прежде чем наши губы встречаются, он скатывается с меня.

Я смотрю в потолок, гадая, что могло его рассердить в моих словах. Мы так долго старались, чтобы я забеременела. Все как обычно, ничего нового.

Я чувствую, что он встает с кровати. Смотрю на него и вижу, что он стоит ко мне спиной и натягивает штаны.

– Ты что, всерьез разозлился из-за того, что я не в настроении? – спрашиваю я, садясь. – Вспомни, что меньше минуты назад мы прекрасно занимались сексом независимо от моего настроения.

Он поворачивается и смотрит на меня, собираясь с мыслями. Разочарованно проводит рукой по волосам и подходит ближе к кровати. Сжатые челюсти выдают его раздражение, но, когда начинает говорить, его голос тих и спокоен:

– Я устал трахаться по медицинским показаниям, Квинн. Было бы здорово, если бы хоть раз я мог оказаться внутри тебя только потому, что тебе этого хочется. А не потому, что без этого ты не можешь забеременеть.

Его слова причиняют боль. Мне хочется огрызнуться, сказать что-то обидное в ответ, но в глубине души я знаю: он говорит так только потому, что это правда. Иногда я тоже скучаю по спонтанным занятиям любовью. Но дошло до того, что все наши неудачные попытки забеременеть стали слишком болезненными. Настолько, что я поняла: чем меньше секса, тем меньше разочарования. Если мы занимаемся сексом только в те дни, когда у меня овуляция, я чувствую разочарование реже.

Хотела бы я, чтобы он это понимал. Чтобы он знал, что иногда попытки даются мне труднее, чем неудачи. Я пытаюсь разделить его чувства, но это трудно, потому что я не знаю, действительно ли он разделяет мои. С чего бы? Это же не он терпит одну неудачу за другой.

Ладно, разочарование отложу на потом. А сейчас мне просто нужно, чтобы он вернулся в постель. В меня. Потому что он прав. Секс с мужем – обязательное условие для того, чтобы забеременеть. И сегодня у нас лучший шанс в этом месяце.

Я сбрасываю с себя одеяло и растягиваюсь на кровати. Прижимаю руку к животу, привлекая его внимание.

– Прости, – шепчу я, проводя пальцами вверх. – Возвращайся в постель, Грэм.

Его челюсти все еще сжаты, но глаза следят за моей рукой. Я наблюдаю, как он борется с собой: одна часть его существа хочет выскочить из комнаты, а другая – наброситься на меня. Похоже, он еще не уверен, что я хочу его; это мне не нравится, и я переворачиваюсь на живот. Если во мне есть то, что больше всего нравится Грэму физически, это вид сзади.

– Хочу только тебя, Грэм. Это все. Честное слово. – Вру.

Я испытываю облегчение, когда он стонет.

– Черт возьми, Квинн. – И вот он снова в постели, его руки на моих бедрах, его губы на моих ягодицах. Он просовывает под меня руку, прижимает ее к моему животу, приподнимая меня так, чтобы он мог легко скользнуть в меня сзади. Я испускаю убедительный стон и хватаюсь за края простыни.

Грэм обхватывает меня за бедра, приподнимается на колени и оттягивает меня назад, пока полностью не входит в меня.

С терпеливым Грэмом покончено. Сейчас рядом со мной комок эмоций, врывающихся в меня с нетерпением и гневом. Сейчас его интересует развязка, а вовсе не я, и это именно то, чего я хочу.

Я со стонами встречаю его толчки, надеясь, что он не осознает, что остальная часть моего существа отключена от процесса. Через некоторое время оказывается, что мы уже не стоим на коленях, а лежим, и он всем своим весом прижимает меня животом к матрасу. Он сжимает мои руки, вцепившиеся в простыни, и я расслабляюсь, когда он издает стон. Я жду, когда он наполнит меня надеждой.

Но этого не происходит.

Вместо этого он выходит из меня, прижимаясь к моей пояснице. Затем стонет в последний раз, уткнувшись мне в шею. Я чувствую, как он касается моей кожи, теплый и влажный, потом скользит по моему бедру и извергается в матрас. Неужели он только что… Именно так.

Он кончил не в меня. Слезы застилают мне глаза, я хочу выбраться из-под него, но он слишком тяжелый и все еще так напряжен, что я не могу пошевелиться.

Наконец я чувствую, что он расслабляется, и пытаюсь приподняться.

Он переворачивается на спину. Я откатываюсь от него и выдергиваю из-под себя простыню, чтобы вытереться. По щекам текут слезы, я сердито вытираю их. Я так зла, что даже не могу говорить. Грэм наблюдает за мной, а я лишь пытаюсь скрыть гнев.

И растерянность.

Грэм, конечно, мой муж, но сегодня он был всего лишь средством для достижения цели. И хотя я пыталась убедить его в обратном, он только что доказал это самому себе, не дав мне того единственного, чего я сегодня от него хотела.

Я не могу унять слезы, как ни пытаюсь. Натягиваю одеяло до глаз, а Грэм скатывается с кровати и хватает свои штаны. Мои беззвучные слезы сменяются рыданиями, плечи начинают трястись. Обычно я не веду себя так в его присутствии. Приберегаю это для долгих душей.

Грэм сдергивает с кровати свою подушку. Он выглядит так, будто разрывается на части: одна часть хочет утешить меня, другая, наоборот, на меня наорать. Злость берет верх, и он отступает к двери.

– Грэм, – шепчу я.

Мой голос останавливает его на полпути, он оборачивается и смотрит на меня. Кажется, он так обескуражен, что я даже не знаю, что сказать. Что мне жаль, что я хочу ребенка больше, чем хочу его? Не поможет, потому что это ложь. Ничего мне не жаль. Мне горько, что он не понимает, чем в последние несколько лет стал для меня секс. Он хочет, чтобы я по-прежнему хотела его, а я не могу. Секс и занятия любовью каждый раз дают мне надежду, что это тот самый единственный шанс из миллиона и я наконец забеременею. А потом те же секс и занятия любовью, которые дали мне надежду, приводят к тому, что надежда оборачивается отчаянием.

С годами весь процесс и сопутствующие ему эмоции слились воедино. Теперь я не могу отделить секс от надежды, а надежду от отчаяния. Секс есть надежда, есть отчаяние.

Секс-надежда-отчаяние.

Отчаяние. Отчаяние.

Теперь остается только отчаяние.

Он никогда этого не поймет. Никогда не поймет, что это не его я не хочу. Я не хочу отчаяния.

Грэм наблюдает за мной, ожидая, что я скажу что-нибудь еще. Но я ничего не говорю. Не могу.

Он слегка кивает и отворачивается от меня. Я вижу, как напрягаются мышцы его спины. Вижу, как сжимается и разжимается его кулак. Вижу, как он тяжело вздыхает, хотя и не слышу этого.

Он размашисто открывает дверь спальни и хлопает ею изо всех сил. С другой стороны двери раздается глухой удар. Я зажмуриваюсь и сжимаюсь в комок. Еще один удар.

И еще.

Я слушаю, как он пять раз ударяет в дверь с другой стороны. Слушаю, как он вымещает свою боль и обиду на деревяшке, потому что он знает, что больше ему некуда деться. Когда все смолкает… я больше не владею собой.

7

Прошлое

Забыть Итана оказалось непросто. И дело даже не в нем самом. Гораздо тяжелее, чем потерять Итана, было утратить отношения. Когда так долго не мыслишь себя без другого человека, трудно снова стать самим собой.

Прошло несколько месяцев, прежде чем я наконец полностью удалила его следы из своей квартиры. Избавилась от свадебного платья, фотографий, подарков, которые он дарил мне на протяжении нескольких лет, одежды, которая мне о нем напоминала. Я даже сменила кровать, но скорее потому, что просто хотела новую кровать, чем из-за напоминания об Итане.

Прошло уже шесть месяцев, и единственной причиной, по которой я пришла на второе свидание с этим парнем по имени Джейсон, послужило то, что первое не было полной катастрофой. И еще меня уговорила Ава.

Как бы сильно моя мама ни любила Итана – ей до сих пор хочется, чтобы я простила его, – думаю, Джейсон понравился бы ей еще больше. По идее, это должно было бы меня воодушевить, но ничего подобного. У нас с мамой очень разные вкусы. Я только и жду, чтобы Джейсон сказал или сделал что-то, что не понравилось бы маме. Может быть, тогда он стал бы для меня привлекательнее.

Он уже повторил несколько вопросов, которые задал мне в прошлую пятницу. Спросил, сколько мне лет. Я сказала, что двадцать пять, столько же, сколько было в прошлую пятницу. Спросил, когда у меня день рождения, и я сказала, что по-прежнему 26 июля.

Обычно я стараюсь не быть стервой, но с ним это трудно, ведь ясно, что он пропустил мимо ушей все, что я говорила ему неделю назад.

– Значит, ты Лев? – спрашивает он.

Я киваю.

– А я Скорпион.

Я понятия не имею, что это говорит о нем. Астрология никогда не была моим коньком. Кроме того, мне сейчас трудно сосредоточиться на Джейсоне, потому что позади него я вижу нечто гораздо более интересное. За два столика от меня сидит Грэм и ухмыляется, глядя в мою сторону.

Узнав его, я тут же опускаю взгляд на тарелку.

Джейсон разглагольствует о совместимости Скорпионов и Львов, и я смотрю ему в глаза, надеясь, что он не замечает моего смятения. Но моя решимость рушится, потому что Грэм встал. Я не могу удержаться, чтобы не заглянуть через плечо Джейсона и не посмотреть, как Грэм, извинившись, поднимается из-за столика. Он снова встречается со мной взглядом и направляется в нашу сторону.

Я тереблю салфетку на коленях и удивляюсь, почему при виде Грэма начинаю волноваться гораздо больше, чем рядом с Джейсоном. Я встречаюсь взглядом с Грэмом прямо перед тем, как он подходит к столу. Но, как только я смотрю на него, он отводит взгляд. И коротко кивает в сторону, в которую идет. Он проходит мимо нашего столика, его рука едва касается моего локтя. Его палец на секунду касается моей кожи. Я резко втягиваю воздух.

– Сколько у тебя братьев и сестер?

Я кладу салфетку на стол.

– По-прежнему одна сестра. – Я отодвигаю стул. – Сейчас вернусь. Мне нужно в туалет.

Джейсон отъезжает назад, привстает, когда я ставлю стул на место. Я улыбаюсь ему и поворачиваю в сторону туалетов. К Грэму.

Почему я так волнуюсь?

Туалеты расположены в задней части ресторана. Чтобы попасть в коридор, нужно свернуть за перегородку. Грэм уже скрылся за углом, поэтому я останавливаюсь, прежде чем повернуть. Кладу руку на грудь, надеясь, что это как-то успокоит разбушевавшиеся чувства. Быстро выдыхаю и захожу в коридор.

Грэм небрежно прислонился к стене, держа руку в кармане костюма. Его вид одновременно возбуждает и успокаивает меня, но я волнуюсь еще и потому, что мне неловко: я ведь так ни разу ему и не позвонила. Грэм улыбается мне своей ленивой полуулыбкой.

– Привет, Квинн.

Его глаза немного хмурые, несмотря на улыбку, и мне это нравится. Не знаю почему. Мне нравится, что он всегда выглядит так, будто борется с постоянным внутренним смятением.

– Привет. – Я неловко останавливаюсь в нескольких футах от него.

– Грэм, – говорит он, касаясь своей груди. – На случай, если ты забыла.

Я качаю головой.

– Ничего я не забыла. Довольно трудно забыть какую-либо деталь худшего дня в твоей жизни.

Мой ответ вызывает у него улыбку. Оттолкнувшись от стены, он делает шаг ко мне.

– Ты так и не позвонила.

Я пожимаю плечами, словно его номер телефона для меня ничего не значит. На самом деле я смотрю на него каждый день. Записка все еще прилеплена к стене, там, где он ее оставил.

– Ты просил позвонить после того, как отомщу.

Я как раз пытаюсь с этим разобраться.

– С парнем, с которым ты пришла?

Я киваю. Он подходит еще ближе, теперь между нами примерно два фута. Но мне кажется, будто он нависает надо мной.

– Ну а ты? – спрашиваю я. – Твое орудие мести – девчонка, с которой ты пришел?

– Моя месть свершилась две девчонки назад.

Мне не нравится его ответ. Не нравится настолько, что я решаю покончить с этим разговором.

– Ну… поздравляю. Она хорошенькая.

Грэм прищуривает глаза, словно пытается прочесть то, чего я не говорю. Я делаю шаг в сторону женского туалета и берусь за ручку двери.

– Рада была видеть тебя, Грэм.

Все еще щурясь, он слегка наклоняет голову. Я не знаю, что еще сказать. Захожу в женский туалет и позволяю двери захлопнуться за мной. Я делаю глубокий вдох. Ну и напряг.

Но почему напряг?

Я подхожу к раковине и пускаю воду. Руки дрожат, поэтому я мою их теплой водой, надеясь, что лавандовое мыло поможет успокоить нервы. Я вытираю руки и смотрю на них в зеркало, пытаясь убедить себя, что присутствие Грэма не так уж сильно подействовало на меня. Но это неправда. Руки все еще дрожат.

Шесть месяцев я все собиралась позвонить ему и шесть месяцев убеждала себя, что этого делать не стоит. И теперь, зная, что его жизнь продолжается и он встречается с другой девушкой, я, возможно, упустила свой шанс. Не то чтобы этот шанс был мне так нужен. Я по-прежнему уверена, что он слишком часто будет напоминать мне о прошлом. Если я все-таки решу начать новые отношения, пусть это будет кто-то совершенно новый. Никак не связанный с худшими днями моей жизни.

Может быть, кто-то вроде Джейсона?

Я шепчу «Джейсон». Нужно возвращаться к своему кавалеру.

Открыв дверь, я вижу, что Грэм не сдвинулся с места. Стоит и смотрит на меня, склонив голову набок. Я резко останавливаюсь, дверь захлопывается и ударяет меня в спину, подталкивая вперед.

Я бросаю взгляд в конец коридора, потом снова смотрю на Грэма.

– Разве разговор не окончен?

Он делает длинный вдох и шагает ко мне.

На этот раз он останавливается всего в футе от меня и засовывает руки в карманы.

– Ты как себя чувствуешь? – Он говорит тихо, как будто слова даются ему с трудом. Он так пытливо смотрит мне в глаза, что ясно: он имеет в виду все, что я пережила после разрыва. После того, как отменила свадьбу.

Мне нравится его прямота. Его присутствие действует на меня так же утешительно, как тогда, полгода назад.

– Хорошо, – говорю я, слегка кивая. – Осталось несколько проблем с доверием, но в остальном не могу жаловаться.

Он, похоже, почувствовал облегчение.

– Вот и отлично.

– Ну а ты?

Секунду он пристально смотрит на меня, но я не замечаю того, что надеюсь увидеть в его глазах. Вместо этого в них сожаление. Грусть. Словно он все еще не оправился от потери Саши. Он пожимает плечами, но ничего не говорит. Я стараюсь не подавать виду, что сочувствую ему, но кажется, мне это не удается.

– Может быть, эта новая девушка окажется лучше Саши. И ты наконец сможешь забыть ее.

Грэм усмехается.

– С Сашей покончено, – убежденно говорит он. – Можешь не сомневаться, я забыл Сашу в тот миг, когда встретил тебя.

Он не дает мне ни секунды, чтобы переварить его слова, и тут же добавляет:

– Нам пора вернуться к нашим спутникам, Квинн. – Поворачивается и выходит из коридора.

Я стою неподвижно, ошеломленная его словами. «Можешь не сомневаться, я забыл Сашу в тот миг, когда встретил тебя».

Я не могу поверить, что он только что сказал это. Не мог же он сказать такое и тут же взять и уйти! Я иду за ним, но он уже на полпути к своему столику. Я ловлю взгляд Джейсона: увидев меня, он улыбается и встает. Я пытаюсь взять себя в руки, но это не так просто: я вижу, что Грэм наклоняется, быстро целует свою спутницу в висок и снова усаживается напротив нее.

Он что, пытается вызвать во мне ревность? Если так, то ничего не выйдет. У меня нет времени на обескураживающих мужчин. У меня едва хватает времени на таких скучных мужчин, как Джейсон. А он обошел вокруг стола, чтобы отодвинуть для меня стул. Прежде чем я сажусь на свое место, Грэм снова смотрит мне в глаза. Клянусь, я вижу, как он слегка ухмыляется. Не знаю, почему я опускаюсь до его уровня, но я наклоняюсь и быстро целую Джейсона в губы.

Потом сажусь.

Когда Джейсон возвращается к своей половине стола, я четко вижу Грэма. Он больше не ухмыляется.

Зато ухмыляюсь я.

– Нам пора, – говорю я.

8

Настоящее

Когда Ава жила в Коннектикуте, мы с ней болтали по телефону почти каждый день, но теперь, когда она на другом конце света, стали, кажется, созваниваться еще чаще. Иногда по два раза в день, несмотря на разницу во времени.

– Мне нужно тебе кое-что сказать.

Ее голос слегка дрожит. Я закрываю входную дверь и иду со всеми пожитками к кухонному столу.

– Все хорошо? – Я пристраиваю на стол сумочку и беру в руку телефон, который прижимала к уху плечом.

– Да, – говорит она. – Все в порядке. Ничего такого не случилось.

– А что случилось-то? Ты меня пугаешь, у тебя явно дурные новости.

– Ничего подобного. Это… На самом деле у меня хорошие новости.

Я опускаюсь на диван в гостиной. Если новости хорошие, почему у нее такой несчастный голос?

И тут у меня в голове щелкает. Она может этого даже не говорить.

– Ты беременна?

Пауза. В телефоне наступает такая тишина, что я смотрю на экран, чтобы убедиться, что мы все еще на связи.

– Ава?

– Ну да, беременна, – подтверждает она.

Теперь надолго замолкаю я. Прижимаю руку к груди, словно сердце вот-вот выскочит. На какой-то миг я вообразила себе худшее. Но теперь, убедившись, что она не при смерти, я не могу понять, почему она не ликует.

– Ты хоть рада?

– Да, – говорит она. – Это, конечно, сюрприз. Не успели переехать – и на тебе. Но ничего, мы уже успели оклематься. Мы вообще-то в восторге.

Мои глаза наполняются слезами. Не знаю, почему мне хочется плакать. Все же хорошо. Она в восторге.

– Ава, – шепчу я. – Это же… обалденно!

– Знаю. Ты скоро станешь теткой. То есть ты, конечно, уже тетка, ведь у сестры Грэма есть дети, но мне как-то в голову не приходило, что я сама сделаю тебя тетушкой.

Я натужно улыбаюсь, но понимаю, что это бессмысленно, и заставляю себя натужно рассмеяться.

– А твоя мать скоро станет бабушкой.

– А вот это вообще ни в какие ворота, – говорит Ава. – Она не знала, что ей и думать. И сегодня либо топит себя в мартини, либо ходит по магазинам и скупает детскую одежду.

Я проглатываю мгновенную зависть: оказывается, мама узнала новости раньше меня.

– Ты… Ты уже сказала ей?

Ава сокрушенно вздыхает.

– Вчера. Я бы сказала тебе первой, но… Мне нужен был мамин совет. О том, как лучше тебе сказать.

Я откидываю голову на спинку дивана. Она боялась мне сказать? Неужели она думает, что я настолько неуравновешенна?

– Ты что же, думала, что я буду завидовать?

– Нет, – тут же отвечает она. – Не знаю, Квинн. Скорее, что расстроишься. Обидишься.

Я роняю очередную слезу, но на сей раз не слезу радости. И быстро ее смахиваю.

– Плохо же ты меня знаешь. – Я встаю и пытаюсь взять себя в руки, хотя она меня и не видит. – Ну, мне пора. Поздравляю.

– Квинн…

Я заканчиваю разговор и тупо пялюсь в телефон. Как могла моя родная сестра подумать, что я не порадуюсь за нее? Она же моя лучшая подруга. И я рада за нее и Рида. И конечно, не обижаюсь на то, что она может иметь детей. Меня возмущает одно: то, что она с такой легкостью забеременела случайно.

О боже! Что я за ужасная личность.

Нет, сколько бы я ни отнекивалась, мне и в самом деле обидно. Да еще трубку бросила. Это же один из лучших моментов в ее жизни, но она слишком меня любит, чтобы отдаться радости целиком.

А я такая эгоистка, что все ей порчу.

Я немедленно перезваниваю ей.

– Извини, – выпаливаю я, как только она отвечает.

– Да все нормально.

– Да ничего не нормально. Ты права. Спасибо, что ты так чутко относишься к нашим с Грэмом неприятностям, но в самом деле, Ава, я так рада за тебя и Рида. И рада еще раз стать тетей.

– Спасибо, Квинн, – говорит она, и я слышу в ее голосе облегчение.

– Хотя знаешь что?

– Что?

– Ты сказала своей матери раньше, чем мне! Этого я тебе никогда не прощу.

Ава смеется.

– Я пожалела об этом, как только сказала ей. Знаешь, какой была ее первая реакция? «И вы собираетесь растить ребенка в Европе? У него же будет акцент!»

– О господи, помоги нам.

Мы обе смеемся.

– И я должна буду дать человеку имя, Квинн. Надеюсь, ты поможешь, а то мы с Ридом никогда не договоримся, как его назвать.

Мы еще немного болтаем. Я задаю ей стандартные вопросы. Как она узнала. Да просто пошла к врачу. Когда ей рожать. В апреле. Когда они узнают, кто у них родится. А это пусть будет сюрпризом.

Уже к концу разговора Ава произносит:

– Да, прежде чем повесишь трубку… – И замолкает. Потом продолжает: – Ты уже получила ответ от последнего агентства по усыновлению, в которое вы обращались?

Я встаю и иду на кухню. В горле вдруг пересохло.

– Получила.

Достаю из холодильника бутылку воды и, открутив крышку, подношу ее ко рту.

– Звучит невесело.

– Что есть, то есть, – говорю я. – Я не могу изменить прошлое Грэма, а он не может изменить мое настоящее. Нет смысла зацикливаться на этом. На мгновение в трубке наступает тишина.

– Но существует же еще частное усыновление?

– А деньги где взять?

– Попроси у своей матери.

– Это же не сумочка, Ава. Я не допущу, чтобы твоя мать купила мне человека. Я бы осталась перед ней в вечном долгу. – Я смотрю на дверь: Грэм как раз входит в гостиную. – Мне пора, Ава. Люблю тебя. И поздравляю.

– Спасибо, – говорит она. – И я тебя люблю.

Я заканчиваю разговор как раз в тот момент, когда губы Грэма касаются моей щеки.

– Ава?

Он тянет руку к моей бутылке и делает глоток.

Я киваю.

– Ага. Она беременна.

Он едва не захлебывается минералкой. Вытирает рот и посмеивается.

– Серьезно? Я думал, они не хотят детей.

Я пожимаю плечами.

– Оказывается, они ошибались.

Грэм улыбается; мне нравится, что он искренне рад за них. Но его улыбка тут же гаснет, а в глазах появляется беспокойство, и это мне уже не нравится. Он ничего не говорит, но ему и не нужно. Я и так вижу его тревогу. Я не хочу, чтобы он спрашивал меня, что я чувствую по этому поводу, поэтому улыбаюсь еще шире и пытаюсь убедить его, что я в полном порядке. Потому что так оно и есть. Или будет. Как только все это окончательно устаканится в моей душе.

* * *

Грэм приготовил спагетти карбонара. Он настоял на том, что сегодня за ужин отвечает он. Обычно мне нравится, когда он готовит, но, похоже, он взялся за пасту, потому что боялся моей неадекватной реакции на такую иронию судьбы: родная сестра случайно залетела, а я шесть лет не могу забеременеть, как ни старалась.

– Ты уже получила ответ от агентства по усыновлению?

Я отрываю взгляд от тарелки с едой и смотрю на губы Грэма. Губы, с которых только что слетел вопрос. Сжимаю вилку и снова опускаю взгляд в тарелку.

Мы уже месяц не обсуждаем проблему нашего бесплодия. Равно как и то, что ни один из нас не проявлял инициативы, чтобы заняться сексом, с той ночи, когда он ушел спать в гостевую комнату. Я надеялась, что мы попробуем в следующем месяце.

Я киваю.

– Да. Они звонили на прошлой неделе.

Я вижу, как перекатывается комок в горле Грэма; он отводит глаза и бесцельно водит вилкой по тарелке.

– Почему ты мне не сказала?

– Я говорю тебе сейчас.

– Только потому, что я спросил.

Я снова молчу. Он прав. Я должна была сказать ему сразу, на прошлой неделе, когда мне позвонили, но мне было так больно. Я не люблю говорить о вещах, которые причиняют боль. А в последнее время боль причиняет все. Вот почему я теперь почти не разговариваю.

Но я не сказала ему еще и потому, что знаю, какое чувство вины гложет его из-за той истории. Истории, из-за которой нам отказывает уже третье агентство.

– Прости меня, – говорит он.

От его извинений мне тоже больно. Он ведь извиняется не за то, что сейчас огрызался. Он просит прощения, потому что знает: нам отказали из-за его давней судимости.

Это случилось, когда ему исполнилось всего девятнадцать. Он нечасто об этом говорит. Почти никогда. Авария произошла не по его вине, но это не имело значения, потому что он был нетрезв. Судимость так и осталась в его личном деле, и поэтому нас всегда будут снимать с дистанции, предпочитая нам супружеские пары без криминального прошлого.

Но это произошло много лет назад. Изменить ничего нельзя, и он уже достаточно наказан за то, что случилось, когда он был всего лишь мальчишкой. Не хватает только, чтобы его собственная жена тоже винила его.

– Не извиняйся, Грэм. Если ты будешь извиняться за то, что пролетаешь как кандидат в приемные отцы, то мне придется извиняться за то, что я не могу забеременеть. Тут ничего не поделаешь.

Его глаза на мгновение встречаются с моими, и я вижу в них вспышку благодарности.

Он проводит пальцем по ободку своего стакана.

– Все наши неприятности с усыновлением – прямой результат моего предосудительного поступка. А ты не виновата в том, что не можешь забеременеть. Есть разница.

Мы с Грэмом, конечно, неидеальная пара, зато мы идеально чувствуем, кого и за что следует винить. Он никогда не заставляет меня ощущать вину за неспособность забеременеть, а я никогда не винила его за тот давний поступок, из-за которого он и так чувствует себя достаточно виноватым.

– Разница, может, и есть, но небольшая. Давай просто оставим это.

Я устала от нашего разговора. Мы обсуждали эту тему много раз, но это ничего не меняет. Я кладу в рот очередную порцию пасты, думая, как бы нам сменить тему, но он продолжает.

– А что, если… – Он наклоняется вперед, толкая свою тарелку к середине стола. – Что, если ты подашь заявление на усыновление одна? Как будто меня и нет?

Я пристально смотрю на него, обдумывая возможные варианты.

– Ничего не выйдет. Мы же официально женаты. – Он не реагирует. А это значит, что он хорошо знает, о чем говорит. Я откидываюсь на спинку стула и смотрю на него с опаской. – Ты что, хочешь, чтобы мы развелись и я подала заявление одна?

Грэм тянется через стол и накрывает мою руку своей ладонью.

– Это ничего бы не значило, Квинн. Мы все равно были бы вместе. Но наши шансы могут повыситься, если бы мы просто… Ну, понимаешь… Притворились, что меня нет в природе. Тогда моя судимость никак ни на что не повлияет.

На минуту я задумываюсь над его предложением, но оно так же нелепо, как все наши продолжающиеся попытки зачать. Кто бы согласился, чтобы ребенка усыновила одинокая разведенная женщина, а не надежная супружеская пара с хорошим доходом и большими возможностями? Получить одобрение агентства непросто, а чтобы тебя действительно выбрали и родная мать согласилась, – нет, это почти нереально. Не говоря уже о доходах. Грэм зарабатывает вдвое больше меня, и мы все равно не сможем себе этого позволить, даже если мою кандидатуру каким-то чудом одобрят.

– У нас нет денег.

Я надеюсь, что на этом все закончится, но по выражению его лица понимаю, что у него есть и другие предложения. И еще, судя по тому, как неохотно он все это предлагает, подозреваю, что здесь не обошлось без моей мамы.

Я тут же качаю головой, хватаю свою тарелку и встаю.

– Это не ее дело. В последний раз, когда я говорила с ней об усыновлении, она сказала, что Бог даст мне ребенка, когда я буду готова. И, как я уже говорила Аве, последнее, что нам нужно, это чтобы она воображала себя членом нашей семьи.

Я несу тарелку к раковине. Грэм вместе со стулом отъезжает от стола и встает.

– Это была просто идея, – говорит он, следуя за мной на кухню. – Знаешь, один парень на работе рассказывал, что его сестра пыталась забеременеть семь лет. А три месяца назад узнала, что у нее будет ребенок. В январе должна родить.

Да, Грэм. Это называется чудом. Именно чудом, потому что шансы на то, что это произойдет, ничтожно малы.

Я включаю воду и начинаю мыть тарелку.

– Ты что, обсуждаешь это на работе?

Грэм теперь стоит рядом со мной и опускает свою тарелку в раковину.

– Иногда приходится, – тихо говорит он. – Люди спрашивают, почему у нас нет детей.

Я чувствую, что у меня перехватывает дыхание. Хватит с меня этого разговора. И Грэма с меня хватит. Но он прислоняется к стойке и опускает голову.

– Эй.

Я искоса смотрю на него, давая понять, что слушаю, но тут же снова переключаю внимание на посуду.

– Мы теперь почти не обсуждаем это, Квинн. Не знаю, хорошо это или плохо.

– Ни то ни другое. Я просто устала говорить на эту тему. Это все, к чему свелся наш брак.

– И что же, ты смирилась?

– С чем смирилась? – Я по-прежнему не смотрю на него.

– С тем, что мы никогда не станем родителями.

Тарелка выскальзывает у меня из рук и приземляется на дно раковины с громким стуком. Но не разбивается, как мое сердце.

Я даже не понимаю, как это произошло. Вцепляюсь в раковину, опускаю голову, и слезы просто начинают литься в три ручья. Черт. Иногда я сама себе невыносима.

Грэм выжидает несколько секунд, прежде чем начать меня утешать. Но он меня не обнимает. Наверное, чувствует, что мне неловко из-за слез, а в таких случаях объятия не помогают, это он давно усвоил. В его присутствии я обычно не плачу так отчаянно, как в одиночестве, но успела дать ему достаточно хорошо понять, что предпочитаю делать это наедине с собой.

Он проводит рукой по моим волосам и целует меня в затылок. Потом касается моей руки и отводит меня в сторону от раковины. Он берет тарелку и начинает домывать посуду. А я делаю то, что умею лучше всего. Просто ухожу – до тех пор, пока у меня не появится достаточно сил, чтобы притвориться, что этого разговора никогда не было. И он делает то, что умеет лучше всего. Он оставляет меня одну в моем горе, потому что я сделала все возможное, чтобы он не мог меня утешить.

Мы и вправду отлично играем свои роли.

9

Прошлое

Я дома, лежу на кровати и целуюсь с Джейсоном.

Это Грэм во всем виноват.

Я бы в жизни не пригласила Джейсона к себе домой, если бы не увидела Грэма. Но почему-то, увидев его там, я преисполнилась… чувств. А потом, наблюдая, как он целует свою девицу в висок, преисполнилась ревности. А позже, когда мы проходили мимо них и я увидела, как он потянулся через стол и схватил ее за руку, я преисполнилась сожаления.

Ну почему я так и не позвонила ему?

Надо было позвонить.

– Квинн, – говорит Джейсон. Перед этим он целовал меня в шею, но теперь перестал. Он смотрит на меня сверху вниз, и на его лице написано столько всего – только я не хочу ничего этого видеть. – У тебя есть презерватив?

– Нет, – вру я, – к сожалению. Я не ожидала, что сегодня приведу тебя сюда.

– Ничего страшного, – говорит он, снова прижимаясь губами к моей шее. – В следующий раз приду во всеоружии.

Мне не по себе. Я почти уверена, что никогда не стану заниматься сексом с Джейсоном. Я уверена, что после сегодняшнего вечера он больше не появится у меня дома. И еще больше уверена, что сейчас его выставлю. До ужина я еще не решила точно. Но после встречи с Грэмом понимаю, как должна ощущаться близость с другим человеком. И то, что я чувствую рядом с Джейсоном, меркнет по сравнению с тем, что происходит со мной рядом с Грэмом.

Джейсон что-то неслышно шепчет мне в шею. Его пальцы добрались до верха моей блузки и теребят лифчик.

Слава богу, в дверь звонят.

Я в спешке соскальзываю с кровати.

– Это, наверное, мама, – говорю я ему, поправляя одежду. – Подожди здесь. Я сейчас вернусь.

Джейсон перекатывается на спину и смотрит, как я выхожу из комнаты. Я бросаюсь к двери, точно зная, на что надеюсь, еще даже не открыв ее. Но все равно, посмотрев в глазок, ахаю. У двери стоит Грэм и смотрит себе под ноги.

Я прижимаюсь лбом к двери и закрываю глаза.

Что он здесь делает?

Прежде чем открыть дверь, я пытаюсь привести в порядок блузку и волосы. Наконец оказавшись с ним лицом к лицу, начинаю злиться на себя: с чего это я так волнуюсь в его присутствии?

Грэм даже не прикасается ко мне, но я чувствую его прикосновения повсюду.

Джейсон прикасается ко мне везде, но я нигде этого не чувствую.

– Что… – Получилось не слово, а какое-то безголосое сипение. Я откашливаюсь и начинаю сначала. – Что ты тут делаешь?

Грэм слегка улыбается и поднимает руку к дверному косяку.

Он ухмыляется и жует резинку – два самых сексуальных зрелища, какие я когда-либо видела одновременно.

– Я думал, что таким был план.

Я окончательно запуталась.

– Какой еще план?..

Он несмело усмехается. Но потом склоняет голову набок. И указывает мне за спину, в глубину квартиры. – Я думал… – Теперь он через плечо указывает себе за спину. – В ресторане. Ты так посмотрела… перед самым уходом. Я думал, ты сигналишь, чтобы я приехал.

Он говорит громче, чем мне бы сейчас хотелось. Я оглядываюсь через плечо, чтобы убедиться, что Джейсон не вышел из спальни. После чего, пытаясь надежнее отгородить Грэма от своей квартиры, выскальзываю за порог.

– Как я посмотрела?

Грэм слегка прищуривается.

– А ты разве не посмотрела?

Я качаю головой.

– И не думала. Я даже не представляю, как надо посмотреть, чтобы это означало: «Эй, бросай свою подружку и приходи вечером ко мне».

Губы Грэма сжимаются в тонкую линию, и он с легким смущением начинает смотреть в пол. Все еще с опущенной головой он поднимает глаза и спрашивает:

– Он сейчас здесь? Этот, с которым ты была на свидании?

Теперь мой черед смущаться. Я киваю. Грэм вздыхает и прислоняется к дверному косяку.

– Ох ты! Значит, я все не так понял.

Когда он снова поворачивается ко мне, я замечаю, что левая сторона лица у него красная. Я подхожу к нему ближе и дотрагиваюсь до его щеки.

– А это что?

Он улыбается, убирает мою руку со своей щеки, но не отпускает ее. Подольше бы не отпускал.

– Схлопотал пощечину. Все в порядке. За дело.

Теперь и я это вижу. Четкий отпечаток ладони.

– От подружки?

Он дергает плечом.

– После истории с Сашей я поклялся себе впредь быть абсолютно честным во всем, что касается отношений с девушками. Но Джесс… моя сегодняшняя подружка… этого не оценила.

– Что ты ей сказал?

– Расстался с ней. Сказал ей, что мне нравится другая. И что я собираюсь к ней домой на свидание.

– Потому что эта другая девушка, как тебе показалось, посмотрела на тебя?

Он улыбается.

– Я был в этом уверен. – Он проводит большим пальцем по моей руке и отпускает ее. – Ладно, Квинн. Может быть, в другой раз.

Грэм делает шаг назад, поворачивается, чтобы уйти, и мне кажется, что сейчас заберет все мои чувства с собой.

– Грэм, – говорю я, выходя в коридор. Он оборачивается. Не знаю, пожалею ли я о том, что сейчас скажу, но если не скажу, то точно пожалею. – Возвращайся через пятнадцать минут. Я его выставлю.

Грэм одаривает меня идеальной улыбкой благодарности, но не уходит. Его взгляд скользит мимо меня, за мою спину. Я оборачиваюсь и вижу в дверях Джейсона. Похоже, он взбешен. Имеет полное право.

Он распахивает дверь и выходит в коридор. Проходит мимо Грэма, толкнув его плечом. Грэм стоит молча, уставившись в пол. Я чувствую себя ужасно. Но если бы все произошло не так, я бы послала его позже, когда он выходил бы из моей квартиры. Отказ всегда отвратителен, как бы его ни преподносили.

Дверь на лестничную клетку захлопывается, и никто из нас не произносит ни слова, пока шаги Джейсона не затихают на лестнице. Когда все смолкает, Грэм наконец поднимает голову и смотрит мне в глаза.

– Тебе все еще нужны эти пятнадцать минут?

– Нет.

Я качаю головой и возвращаюсь в квартиру, Грэм за мной. Я открываю перед ним дверь, в полной уверенности, что он не уйдет отсюда так быстро, как в прошлый раз. Как только он заходит, я закрываю дверь и поворачиваюсь к нему. Грэм, улыбаясь, смотрит на стену у меня над головой. Я прослеживаю за его взглядом. Записка, которую он оставил полгода назад.

– Все еще висит.

Я смущенно улыбаюсь.

– В конце концов я бы все равно позвонила. Может быть.

Грэм отцепляет клейкую бумажку, складывает пополам и засовывает в карман.

– Теперь она тебе больше не понадобится. Я уж прослежу, чтобы к завтрашнему утру, когда я отсюда уеду, ты выучила номер наизусть.

– Ты так убежден, что останешься на ночь?

Грэм уверенно делает ко мне шаг. Он кладет руку на дверь рядом с моей головой и прижимает меня к ней спиной. И только в этот момент я понимаю, почему нахожу его таким привлекательным.

Это потому, что он заставляет меня чувствовать себя привлекательной. То, как он смотрит на меня. То, как он со мной разговаривает. Никто и никогда, глядя на меня, не заставлял меня чувствовать себя красавицей. Словно он едва сдерживается, чтобы не тянуться ко мне губами. Его взгляд падает на мои губы. Он наклоняется так близко, что я чувствую аромат жевательной резинки, которую он жует.

Мята.

Я хочу, чтобы он поцеловал меня. Хочу этого даже больше, чем хотела, чтобы меня перестал целовать Джейсон. А это о многом говорит. Но я чувствую, что, если между нами с Грэмом что-то произойдет, это должно начаться с полной прозрачности.

– Я целовалась с Джейсоном. До того, как ты пришел.

Мое признание, похоже, его не смущает.

– Я так и думал.

Я кладу руки ему на грудь.

– Я просто… Я тоже хочу поцеловать тебя. Но это странно после того, как я целовалась с кем-то другим. Хочу сначала почистить зубы.

Грэм смеется. Как же мне нравится его смех. Он наклоняется и прижимается лбом к моему виску, заставляя меня плотно сжать колени.

– Поторопись. Пожалуйста, – шепчет он, задевая губами мое ухо.

Я проскальзываю мимо него и спешу в ванную. Выдвигаю ящик и хватаю зубную щетку и пасту так, словно хочу обогнать время. Дрожащими руками выдавливаю пасту на щетку. Пускаю воду и начинаю яростно чистить зубы. Вычищая язык, я смотрю в зеркало и вижу, как Грэм входит в ванную. Смех да и только. Я уже полгода ни с кем не целовалась. А теперь избавляюсь от микробов одного парня, пока следующий ждет своей очереди.

Грэм, кажется, наслаждается нелепостью момента так же, как и я. Прислонившись к раковине, он наблюдает, как я выплевываю пасту. Ополоснув щетку, я отбрасываю ее в сторону и хватаю пустой стакан. Наполняю его водой, набираю ее в рот и полощу, пока не убеждаюсь, что во рту у меня почти стерильно. Сплевываю, набираю еще воды. Но на этот раз просто глотаю ее, потому что Грэм забирает у меня стакан и ставит рядом с раковиной. Он вытаскивает изо рта жвачку, бросает в мусорное ведро, а другой рукой обхватывает мою голову, даже не спрашивая, готова ли я. Он приближает свой рот к моему уверенно и нетерпеливо, словно последняя минута приготовлений была для него сплошной пыткой. Наши губы соприкасаются, тот уголек, который медленно тлел шесть долгих месяцев, наконец вспыхивает пламенем.

Он даже не утруждает себя вступительным, медленным поцелуем.

Его язык у меня во рту, как будто он уже был там много раз и точно знает, что делать. Он поворачивает меня, пока я не упираюсь спиной в раковину, а затем поднимает и сажает на тумбочку. Он устраивается между моих ног, хватает обеими руками за ягодицы и притягивает к себе. Я обвиваю его руками и ногами. Я в жизни не подозревала, что бывают такие поцелуи, хотя сейчас изо всех сил пытаюсь убедить себя, что это неправда. То, что его губы проделывают с моими, заставляет меня усомниться в навыках всех прежних парней.

Он начинает ослаблять давление, и я ловлю себя на том, что прижимаю его к себе, не желая, чтобы он останавливался. Но он останавливается. Постепенно. Он легонько чмокает меня в уголок рта и отстраняется. «Вот это да», – шепчу я. Открываю глаза и встречаю его взгляд. Но он не смотрит на меня с таким же восхищением, как я на него. Его лицо выражает явное уныние. Он медленно качает головой и прищуривается.

– Как же случилось, что ты так и не позвонила? Мы ведь могли так целоваться уже много месяцев.

Его замечание сбивает меня с толку. Настолько, что, пытаясь ответить, я начинаю заикаться.

– Я просто… Думаю… Думала, что твое присутствие будет слишком сильно напоминать мне об Итане. Обо всем, что случилось той ночью.

Он кивает, как будто все понимает.

– И сколько раз ты подумала об Итане с тех пор, как увидела меня сегодня в ресторане?

– Один, – признаюсь я. – Только что.

– Вот и хорошо. Потому что я не Итан. – Он поднимает меня на руки и несет к кровати. Укладывает меня, отступает и снимает рубашку. Я никогда еще не прикасалась к такой гладкой, упругой, красивой и загорелой коже. Без рубашки Грэм близок к совершенству.

– Мне нравится твое… – Я кладу палец на его грудь и вожу по ней кругами. – Твое тело. Очень красиво.

Он смеется, ставит колено на матрас и ложится рядом со мной.

– Спасибо, – говорит он. – Но оно не достанется тебе так сразу. – Он поправляет подушку под головой, устраиваясь поудобнее. Я приподнимаюсь на локте и сердито смотрю на него.

– Почему это?

– А куда спешить? У нас впереди ночь.

Конечно, он шутит. Учитывая тот поцелуй…

– Ну, и что мы будем делать, пока ждем? Разговаривать?

Он смеется.

– Ты говоришь так, будто разговор со мной – худшее, что можно придумать.

– Если мы будем слишком много разговаривать до того, как займемся сексом, я могу узнать о тебе что-нибудь, что мне не понравится. Тогда секс будет не таким интересным.

Он протягивает руку и с усмешкой заправляет мои волосы за ухо.

– А может быть, выяснится, что мы родственные души, и тогда секс будет умопомрачительным.

В чем-то он прав.

Я скрещиваю руки на подушке, кладу на них голову и перекатываюсь на живот.

– Тогда давай поговорим. Ты первый.

Грэм проводит рукой по моей руке и нащупывает шрам на локте.

– Откуда у тебя этот шрам?

– Мне было четырнадцать, и мы со старшей сестрой носились по дому. Я не знала, что раздвижная стеклянная дверь закрыта, и попыталась в нее выбежать. Разбила стекло и порезалась примерно в десяти местах. Но шрам остался только один.

– Вот ведь, черт побери.

– А у тебя есть шрамы?

Грэм немного приподнимается и указывает на свою ключицу. Там примерно четырехдюймовый шрам, и похоже, что травма, после которой он появился, была основательной.

– Автомобильная авария.

Он придвигается ближе и обхватывает обе мои ноги своими.

– Какой твой любимый фильм?

– Все, что снимали братья Коэн. А самый любимый – «О, где же ты, брат?».

Он смотрит на меня так, словно понятия не имеет, о каком фильме я говорю. А потом произносит:

– «Мы просто думали… что жаба… это ты».

Я смеюсь.

– «Черт! Мы в ловушке!»

– «Господь хранит, а Джордж Нельсон обнулит!»

Теперь мы оба смеемся. Мой смех заканчивается вздохом, а Грэм с довольным видом улыбается мне.

– Вот видишь? Нам нравится один и тот же фильм. Наш секс будет потрясающим.

Я улыбаюсь.

– Следующий вопрос.

– А что ты больше всего ненавидишь?

– Неверность и почти все овощи.

– Питаешься куриными наггетсами и чипсами? – смеется Грэм.

– Я люблю фрукты. И помидоры. Но на самом деле я не в восторге от всякой травы. Я пыталась полюбить овощи, но в прошлом году наконец решила смириться с тем, что ненавижу их, и вести здоровый образ жизни другими способами.

– Любишь физические упражнения?

– Только в чрезвычайных ситуациях, – признаюсь я. – Мне нравится заниматься чем-то на свежем воздухе, но только не обычной зарядкой.

– А я люблю бегать, – говорит он. – Это прочищает мозги. И люблю все овощи, кроме помидоров.

– Ой-ой. Как-то у нас не складывается, Грэм.

– Наоборот, все прекрасно. Ты будешь съедать мои помидоры, а я все остальные овощи с твоей тарелки. И ничего не пропадет зря. Просто идеальное совпадение.

Что ж, разумный взгляд, мне это нравится.

– Ну а что еще? Фильмы и еда – это поверхностно.

– Можно поговорить о политике и религии, но, думаю, эти темы нам следует поберечь до лучших времен, когда пройдет первая влюбленность.

Он говорит так уверенно, но в то же время как будто шутит. В любом случае я согласна, политики и религии лучше избегать. На эти темы ничего не стоит поругаться, даже если люди согласны друг с другом.

– Точно, об этом молчок.

Грэм хватает меня за запястье и вытаскивает его из-под моей головы. Он переплетает свои пальцы с моими и устраивает наши руки между нами. По-моему, очень мило, но я стараюсь не слишком на этом зацикливаться.

– А какой твой любимый праздник? – спрашивает он.

– Я все люблю. Но особенно Хеллоуин.

– Вот уж чего не ожидал. Тебе он нравится из-за костюмов или из-за конфет?

– Из-за того и другого, но в основном из-за костюмов. Люблю наряжаться.

– А какой у тебя был самый лучший костюм?

Я на мгновение задумываюсь.

– Наверное, когда мы с подружками изображали «Милли Ванилли». Две из нас весь вечер говорили, а две другие стояли впереди и шевелили губами.

Грэм перекатывается на спину и смеется.

– Наверное, впечатляющее зрелище, – говорит он, уставившись в потолок.

– А ты наряжаешься на Хеллоуин?

– Я не против, но с Сашей я никогда не наряжался, потому что она всегда выбирала что-то стандартное и развратное. Развратная чирлидерша. Развратная медсестра. Развратная ханжа. – Он на секунду замолкает. – Не пойми меня неправильно, я не имею ничего против развратных костюмов. Нет ничего плохого в том, что женщина демонстрирует свои достоинства, если ей этого хочется. Просто Саша никогда не просила меня наряжаться. Думаю, она хотела, чтобы все обращали внимание только на нее, и не хотела, чтобы мы одевались в парные костюмы.

– Ну и зря. Столько возможностей упущено.

– Правда же? Я мог бы нарядиться ее развратным квотербеком.

– Ну, если мы все еще будем разговаривать, когда наступит Хеллоуин, мы с тобой нарядимся парочкой развратников.

– Все еще будем разговаривать? Квинн, до Хеллоуина чуть больше двух месяцев. Когда он наступит, мы уже будем жить вместе.

Я закатываю глаза.

– Ты не слишком самоуверен?

– Ты это так называешь?

– Большинство мужчин сразу же хотят секса. А ты однажды мне отказываешь, а потом заявляешься полгода спустя только для того, чтобы снова отказать мне. Чтобы поговорить. Так что не знаю, стоит ли мне заморачиваться.

Грэм поднимает бровь.

– Не принимай меня за того, кем я не являюсь. Обычно я полностью за то, чтобы начать с секса, но у нас с тобой целая вечность, чтобы добраться до него.

У него такое серьезное выражение лица, что сразу понятно: он шутит.

Я приподнимаюсь на подушке и поднимаю бровь.

– Против секса я ничего не имею. Но за ним стоит привязанность.

Грэм просовывает под меня руку и притягивает меня к себе так, что моя голова теперь покоится у него на груди.

– Как скажешь, Квинн. Если ты хочешь, чтобы мы еще несколько месяцев притворялись, что мы не родственные души, меня это устраивает. Я прекрасный актер.

Я смеюсь над его сарказмом.

– Родственных душ не существует.

– Я знаю, – говорит он. – Мы не родственные души. Родственные души – это скукотища.

– Я серьезно.

– Я тоже. Совершенно серьезно.

– Ты идиот.

Он прижимается губами к моим волосам, целует в макушку.

– Какое сегодня число?

Как же он перескакивает с темы на тему. Я поднимаю голову и смотрю на него.

– Восьмое августа. А что?

– Просто хочу убедиться, что ты никогда не забудешь дату, когда мироздание снова свело нас вместе.

Я снова прижимаюсь к нему головой.

– Ты идешь напролом. Как бы это меня не отпугнуло.

Его грудь колышется от тихого смеха.

– Ничего такого не будет. Вот увидишь. Через десять лет восьмого августа в полночь я повернусь к тебе в супружеской постели и прошепчу на ухо: «Я же тебе говорил».

– Неужели ты такой мелочный?

– Мелочнее некуда.

Я смеюсь. Пока мы разговариваем, я то и дело смеюсь. Не знаю, как долго мы лежали в одной позе и разговаривали, и у меня еще к нему миллион вопросов, но я вдруг начинаю зевать. Я пытаюсь с этим бороться, потому что разговор с ним расслабляет даже больше, чем сон, и я хочу задавать ему вопросы всю ночь.

Наконец Грэм идет на кухню за стаканом воды. Вернувшись в спальню, он выключает лампу, забирается в кровать и обнимает меня со спины. Честно говоря, это не то, чего я сегодня ждала. Учитывая, что это он подошел ко мне в ресторане, а потом заявился ко мне домой. Я думала, у него на уме только одно. Как же я ошибалась. Я обхватываю его обеими руками и закрываю глаза.

– Я думала, это ты шутишь, что никакого секса не будет, – шепчу я.

Я чувствую, как он усмехается.

– Оставаться в штанах не так просто, как я пытаюсь изобразить. – Он прижимается к моим ягодицам, чтобы я поняла, что он говорит серьезно.

Кажется, джинсы на нем сейчас лопнут.

– Тебе же, наверное, неудобно, – поддразниваю я. – Ты уверен, что не хочешь передумать?

Он сжимает меня крепче, целует за ухом.

– Мне в жизни не было так удобно.

Его слова заставляют меня покраснеть в темноте, но я не отвечаю. Я не знаю, что ему ответить. Несколько минут я молчу и слушаю, как его дыхание замедляется и становится ровным. Прямо перед тем, как я засыпаю, Грэм шепчет мне на ухо:

– Я думал, ты окажешься той, что от меня ускользнула.

Я улыбаюсь.

– Я еще могу.

– Не надо.

Я пытаюсь сказать: «Не буду», но он кладет руку между моей щекой и подушкой и наклоняет мою голову, пока его губы не касаются моих. Наш поцелуй – как раз такой, как нужно. Не слишком короткий, но и не слишком долгий, чтобы привести к последствиям. Идеальный поцелуй в идеально выбранный момент.

10

Настоящее

– Еще две помады, – говорит Гвен. Она проводит ярко-красным тюбиком по моей верхней губе, но выходит за края так далеко, что я чувствую, как помада касается носа.

– Как здорово у тебя получается, – говорю я со смехом.

Мы в гостях у родителей Грэма, ужинаем с его семьей. Грэм на полу играет с Аделиной, пятилетней дочкой своей сестры Кэролайн. Трехлетняя Гвен сидит рядом со мной на диване и делает мне макияж. Родители Грэма на кухне, готовят еду.

Именно так мы проводим почти все воскресенья. Эти посиделки всегда мне нравились, а в последнее время вообще стали моим любимым времяпрепровождением. Не знаю, почему здесь, в окружении семьи Грэма, мне легче, но это именно так. Мне легче смеяться. Легче выглядеть счастливой. Легче даже позволять Грэму любить меня.

Я заметила, что есть разница в том, как я веду себя с Грэмом на людях и дома. Дома, когда мы вдвоем, я более замкнута. Я избегаю его прикосновений и поцелуев, потому что в прошлом эти вещи всегда приводили к сексу. И теперь, когда я так боюсь секса, я боюсь также всего, что к нему приводит. Но, когда мы находимся в обстановке, где его выражения привязанности не приводят ни к чему, я жажду всего этого. Мне нравится, когда он прикасается ко мне. Когда он целует меня. Мне нравится прижиматься к нему на диване. Я не знаю, замечает ли он эту разницу. Если и замечает, то никогда не подает виду.

– Сделала, – говорит Гвен. Она пытается надеть колпачок на помаду, которой только что мазала мне губы. Я беру у нее тюбик и помогаю закрыть. Грэм смотрит на меня, не вставая с пола.

– Черт возьми, Квинн. То есть… да.

Я улыбаюсь Гвен.

– Ты сделала меня красивой?

Она хихикает.

Я иду в ванную, смотрюсь в зеркало и тоже начинаю хихикать. Наверняка голубые тени производят именно для этой цели. Чтобы трехлетние дети могли мазать ими взрослых теть. Я умываюсь, и тут в ванную заходит Грэм. Он смотрит на меня в зеркало и корчит рожу.

– Ты что? Неужели тебе не нравится?

Он целует меня в плечо.

– Прекрасно выглядишь, Квинн. Всегда.

Я заканчиваю смывать макияж с лица, но губы Грэма не отрываются от моего плеча. Он оставляет на моей шее мягкий след из поцелуев. Поскольку я знаю, что эти поцелуи не приведут меня к извечной цепи «секс – надежда – отчаяние», они доставляют мне гораздо больше удовольствия, чем если бы он целовал меня в нашей собственной ванной в нашем собственном доме.

Как же это все хреново. Не понимаю, почему одни и те же его действия вызывают у меня разную реакцию в зависимости от обстановки. Но сейчас мне вовсе не хочется предаваться сомнениям, потому что у него, кажется, никаких сомнений не возникает. Похоже, он вполне доволен.

Он стоит сзади и прижимает меня к раковине, его рука пробегает по моему бедру и скользит к его внутренней части. Я хватаюсь за края раковины и гляжу на Грэма в зеркало. Он поднимает глаза, смотрит на мое отражение, а его пальцы начинают задирать подол моего платья, скользя по передней части бедер.

С тех пор как он в последний раз пытался склонить меня к сексу, прошло уже больше полутора месяцев. Дольше, чем когда-либо. Судя по тому, как все закончилось в последний раз, теперь он ждет инициативы от меня. Но напрасно.

Он так давно не прикасался ко мне, что мои реакции обострились. Его рука скользит в мои трусики, и я закрываю глаза. Моя кожа с головы до ног в мурашках, а поскольку я знаю, что это не может зайти слишком далеко, я хочу его, хочу, чтобы его губы и руки были на мне везде.

Дверь открыта, кто-нибудь в любой момент может пройти по коридору – в любой момент, а это еще раз подтверждает, что наши обжимания могут прекратиться в любую секунду. Вот почему рассудок не мешает моему телу наслаждаться.

Он вводит палец внутрь меня, а большим пальцем проводит вниз по моему центру, и это самое сильное мое ощущение от его прикосновений за последний год. Моя голова падает на его плечо, и он ищет ртом мои губы. Едва они соприкасаются, у меня вырывается стон. Он целует меня голодным, нетерпеливым поцелуем, словно отчаянно хочет получить от этого момента все возможное, прежде чем я оттолкну его.

Грэм настойчиво целует меня все время, пока прикасается ко мне. Он целует меня, пока я не кончаю, и даже когда я скулю и дрожу в его объятиях, он не прекращает поцелуев и прикосновений, пока мне не удается полностью успокоиться. Он медленно вытаскивает руку из моих трусиков и в последний раз, прежде чем отстраниться, погружает язык в мой рот. Я цепляюсь за раковину и тяжело дышу. Он целует меня в плечо и улыбается, выходя из ванной, так, словно только что покорил мир.

Мне требуется несколько минут, чтобы собраться с мыслями. Я убеждаюсь, что лицо у меня больше не красное, и возвращаюсь в гостиную. Грэм лежит на диване и смотрит телевизор. Он освобождает мне место на диване и притягивает меня к себе. Время от времени он целует меня или я целую его, и я чувствую себя так же, как раньше. И притворяюсь, что все в порядке. Я притворяюсь, что каждый второй день недели похож на воскресенье в доме родителей Грэма. Как будто, когда мы здесь, все остальное куда-то девается, есть только я и Грэм, и у нас все хорошо.

После ужина мы с Грэмом вызываемся мыть посуду. Он включает радио, и мы стоим рядом у раковины. Я мою, он ополаскивает. Он говорит о работе, я слушаю. По радио начинает звучать песня Эда Ширана, руки у меня все в мыльной пене, но Грэм все равно привлекает меня к себе, и мы начинаем танцевать. Мы прижимаемся друг к другу и двигаемся медленно-медленно – его руки на моей талии, я обнимаю его за шею. Его лоб прижат к моему, и хотя я знаю, что он смотрит на меня, я держу глаза закрытыми и притворяюсь, что мы – идеальная пара. Мы танцуем вдвоем почти до самого конца песни, но тут на кухню заходит Кэролайн и застукивает нас.

Через пару недель у нее должен родиться третий ребенок. Одной рукой она держит бумажную тарелку, а другой держится за поясницу. При виде нас она закатывает глаза.

– Даже не представляю, что вы творите дома, если и на людях не можете оторваться друг от друга. – Она бросает тарелку в мусорное ведро и направляется обратно в гостиную. – Вы, наверное, из тех отвратительно идеальных пар, которые занимаются сексом по два раза на дню.

Дверь закрывается, мы остаемся одни, песня заканчивается, и Грэм просто смотрит на меня. Я знаю, что замечание сестры заставило его задуматься, с чего это я проявляю такую нежность. Я уверена, что он хочет спросить меня, почему я так люблю его прикосновения на людях, но отшатываюсь от него, когда мы наедине.

Но он ни о чем таком не спрашивает. Он протягивает мне полотенце, чтобы я вытерла руки.

– Ну что, готова ехать домой?

Я киваю, но чувствую, что сейчас начнется. Во мне нарастает нервозность. Опасение, что моя нежность в гостях матери заставит его подумать, что она продолжится и дома.

Из-за этого я чувствую себя худшей женой на свете. Я веду себя так не потому, что не люблю его. Но, может быть, если бы я любила его сильнее, то и вела себя по-другому.

Хотя я и понимаю, насколько несправедлива к нему, это не мешает мне лгать ему по дороге домой.

– Кажется, у меня начинается мигрень, – говорю я в машине, прижимаясь лбом к пассажирскому окну.

Дома Грэм велит мне лечь в постель и немного отдохнуть. Пять минут спустя он приносит мне стакан воды и аспирин. Он выключает свет и выходит из комнаты, а я плачу, потому что ненавижу то, во что превратила наш брак. Сердце моего мужа – мое единственное утешение, но его физическое прикосновение стало моим врагом.

11

Прошлое

Я чувствую рядом с собой тепло его тела. Как хорошо: солнце уже взошло, а он все еще здесь. Еще не открыв глаза, я чувствую, как Грэм пошевелился. Его рука находит мою под подушкой, и наши пальцы переплетаются.

– Доброе утро.

Я открываю глаза и улыбаюсь. Он поднимает другую руку и проводит большим пальцем по моей щеке.

– Что я пропустил, пока ты спала? Что тебе снилось?

Как мило, кажется, это самое приятное, что я когда-либо слышала. Не знаю, хорошо это или плохо.

– Мне приснился какой-то странный сон. С твоим участием.

Он оживляется, отпускает мою руку и приподнимается на локте.

– Правда? Расскажи.

– Мне снилось, что ты пришел ко мне весь упакованный в костюм для дайвинга. И сказал, чтобы я тоже надела костюм для дайвинга, потому что мы собираемся поплавать с акулами. Я сказала, что боюсь акул, а ты ответил: «Но, Квинн, на самом деле это не акулы, а кошки!» Тогда я сказала, что боюсь океана. А ты ответил: «Но, Квинн, на самом деле это не океан, а парк!» Грэм смеется.

– Ну а потом?

– Я, конечно, нацепила костюм для дайвинга. Но ты не повел меня ни к океану, ни в парк. Ты повел меня знакомиться с твоей мамой. А я была жутко смущена и зла на тебя, потому что пришлось садиться за стол в костюме для дайвинга.

Грэм хохочет и падает на спину.

– Квинн, это лучший сон во всей мировой истории снов.

И мне тут же захотелось рассказывать ему все свои сны до конца жизни. А он поворачивается и смотрит на меня так, словно ему хочется до конца жизни оставаться у меня. Мне это приятно. Он наклоняется вперед и прижимается ртом к моим губам. Я бы с радостью провалялась с ним весь день в постели, но он отстраняется и говорит:

– Есть хочется. У тебя найдется какая-нибудь еда?

Я киваю, но, прежде чем он успевает подняться с кровати, тяну его обратно и прижимаюсь губами к его щеке.

– Ты мне нравишься, Грэм. – Я скатываюсь с него и направляюсь в ванную.

– Конечно, я тебе нравлюсь, Квинн! – кричит он мне вслед. – Мы же родственные души!

Я смеюсь и закрываю дверь ванной. Потом смотрю на себя в зеркало и чуть не плачу. Ну елки-палки! Тушь размазалась по всей физиономии. На лбу ночью успел выскочить прыщ. Волосы растрепаны, но в этом нет ничего сексуального и соблазнительного. Просто воронье гнездо, в котором всю ночь проспала крыса. Я испускаю стон и кричу: «Я собираюсь в душ!»

– А я найти еду! – кричит Грэм в ответ из кухни.

Вряд ли он что-нибудь найдет. Я не держу дома много продуктов – я ведь живу одна и готовлю редко. Я захожу в душ. Понятия не имею, останется ли он после завтрака, но, принимая душ, на всякий случай уделяю особое внимание определенным частям тела.

Минуты через три я слышу, что дверь ванной открывается.

– Нет у тебя никакой еды.

Услышав его голос в ванной, я от удивления поскальзываюсь и чуть не падаю. Для равновесия хватаюсь за перекладину душа, но тут же отпускаю ее и прикрываю руками грудь, потому что вижу, что занавеска кабинки шевелится.

Грэм заглядывает в душевую кабину. Он смотрит мне в глаза и больше никуда, но я все еще делаю все возможное, чтобы прикрыться.

– Нет у тебя никакой еды. Крекеры и коробка окаменевших хлопьев. – Он говорит так, словно нет ничего необычного в том, что я стою перед ним голая. – Хочешь, я схожу куплю что-нибудь на завтрак?

– Э-э… давай. – Я широко раскрываю глаза, все еще в шоке от его уверенного вторжения.

Грэм ухмыляется, прикусив нижнюю губу. Его глаза начинают медленно скользить по моему телу. «Бог ты мой, Квинн», – шепчет он. Задергивает занавеску в душе и говорит:

– Скоро вернусь. – И выходит.

Я слышу, как он шепчет: «Черт».

Я не могу удержаться от улыбки. Мне нравятся собственные ощущения.

Я подставляю лицо под брызги душа, закрываю глаза и позволяю теплой воде стекать по лицу. Не могу понять Грэма. Он в меру самоуверен и дерзок. Но его дерзость уравновешивается предупредительностью.

Он забавный и умный, он временами слишком прямолинеен, но все это кажется настоящим.

Он настоящий.

Если бы мне потребовалось охарактеризовать его одним словом, я бы выбрала именно это. Странно, об Итане я никогда не думала, что он «настоящий». В глубине души я всегда чувствовала, что его кажущееся совершенство всего лишь часть спектакля. Словно характер, который он демонстрировал на людях, был тщательно отрепетирован.

А Грэм, кажется, всю жизнь был именно таким, каким представляется.

Интересно, научусь ли я доверять ему? После истории с Итаном я сильно в этом сомневалась.

Закончив мыться, я вытираюсь и надеваю футболку и штаны для йоги. Понятия не имею, собирается ли Грэм сегодня выходить на люди, но, пока этого не выясню, стану ходить в том, в чем мне удобно.

Вернувшись в спальню, я беру с тумбочки телефон и замечаю несколько пропущенных сообщений.

Сохранил твой номер в контактах. Грэм, твоя родственная душа.

Что хочешь на завтрак? Макдоналдс?

Старбакс? Донатс?

Ты еще в душе?

Любишь кофе?

Не могу забыть тебя под душем. Тогда ладно. Куплю бейглы.

Развешивая в спальне выстиранное белье, я слышу, как вернулся Грэм. Когда я появляюсь в гостиной, он уже сидит за столом и выкладывает на него всякую всячину. Целую кучу.

– Ты не уточнила, чего хочешь, так что я принес все.

Я вижу коробку с пончиками, пакеты из «Макдоналдса» и «Чик-фил-Эй». Он даже купил бейглы. И «Старбакс».

– Ты пытаешься воспроизвести сцену завтрака из «Красотки», когда Ричард Гир заказал все меню?

Я улыбаюсь и сажусь за стол.

Он хмурится.

– Хочешь сказать, что кто-то уже такое проделывал?

Я откусываю от глазированного пончика.

– Ага. Если хочешь произвести на меня впечатление, придется быть оригинальнее.

Он садится напротив меня, снимает крышку со стаканчика «Старбакс» и слизывает взбитые сливки.

– Значит, мне придется отменить белый лимузин, который должен сегодня днем подъехать к твоей пожарной лестнице.

– Спасибо за завтрак, – смеюсь я.

Он откидывается на спинку стула и закрывает крышкой стаканчик с кофе.

– Какие на сегодня планы?

– Сегодня суббота, – я пожимаю плечами. – На работу не нужно.

– Я даже не знаю, кем ты работаешь.

– Сочиняю рекламу для одной фирмы в центре города. Ничего впечатляющего.

– В тебе все впечатляет, Квинн.

Я пропускаю комплимент мимо ушей.

– Ну а ты?

– Тоже ничего впечатляющего. Я бухгалтер в одной компании.

– Весь в цифрах, да?

– В детстве я хотел стать астронавтом, но потом решил, что покидать земную атмосферу как-то страшновато. А цифры не опасны для жизни, вот я их и выбрал. – Он открывает один из пакетов и достает печенье. – Думаю, вечером мы должны заняться сексом. – Он откусывает кусочек печенья. – На всю ночь, – добавляет он с набитым ртом.

Едва не подавившись, я пододвигаю к себе стаканчик кофе и делаю глоток.

– Ты так думаешь, да? А чем сегодняшний вечер так отличается от вчерашнего?

Он снова отламывает кусок печенья и засовывает в рот.

– Вчера я проявлял вежливость.

– Значит, твоя вежливость – всего лишь видимость?

– Нет, я действительно порядочный парень. Но при этом меня сильно влечет к тебе, и я хочу снова увидеть тебя без одежды. – Он улыбается мне, улыбается застенчиво и так мило, что я тоже улыбаюсь.

– Некоторым мужчинам изменяют, и они от этого становятся мстительными. А когда изменили тебе, ты сделался безжалостно честным.

Он смеется, но больше не заговаривает о потенциальном сексе. Минуту мы оба молча едим, а потом он спрашивает:

– Что ты сделала со своим обручальным кольцом?

– Отправила по почте матери Итана.

– А с тем, что я оставил здесь?

Я сдержанно улыбаюсь.

– Оставила себе. Иногда надеваю. Оно красивое.

Он бросает на меня быстрый взгляд и говорит:

– А хочешь знать, что осталось у меня?

Я киваю.

– Наши предсказания.

Я не сразу понимаю, о чем он говорит.

– От китайской еды времен измены?

– Ага.

– Ты сохранил их?

– Конечно.

– Почему?

– Потому что. – Он смотрит на свой кофе и двигает стаканчик мелкими кругами. – Если бы ты видела, что там на обратной стороне, ты бы не спрашивала.

Я откидываюсь на спинку стула и подозрительно смотрю на него. Мы с Итаном все время покупали эти печенья с предсказаниями. Я точно знаю, что у них на обороте, потому что это всегда казалось мне забавным. На большинстве записок стоит набор цифр, но в этом кафе ставят только одну цифру.

– Там должен быть просто номер.

– Ага.

В его глазах появляется озорной блеск.

Я склоняю голову набок.

– И что? У них один и тот же номер или что-то в этом роде?

Он серьезно смотрит на меня.

– Номер восемь.

Я выдерживаю его пристальный взгляд и на пару секунд задумываюсь. Вчера вечером он спросил меня о дате. Восьмое августа.

Восемь/восемь.

День, когда мы воссоединились.

– Ты серьезно?

Грэм мгновение сохраняет серьезный вид, но потом не выдерживает и смеется.

– Шучу, конечно. У твоего на обратной стороне была семерка, а у моего – пятерка или что-то в этом роде. – Он встает и уносит на кухню пустые упаковки от еды. – Я сохранил их, потому что помешан на порядке и не хотел мусорить на полу в коридоре. Я забыл, что они у меня в кармане, пока тем вечером не вернулся домой.

Интересно, сколько в этом правды?

– И они действительно еще у тебя?

Он нажимает на рычаг мусорного ведра, и крышка открывается.

– Конечно. – Он возвращается к столу и поднимает меня со стула. Обнимает меня за талию и целует. Поцелуй сладкий-сладкий, со вкусом карамели и сахара. Он прижимается губами к моей щеке, целует, а потом притягивает меня к груди. – Ты же знаешь, что я просто дразню тебя, верно? На самом деле я не думаю, что мы проведем остаток жизни вместе. Пока.

Мне, похоже, нравится его поддразнивание. Очень нравится. Я открываю рот, чтобы ответить, но тут раздается звонок. Он поднимает палец, вытаскивает телефон и тут же отвечает.

– Привет, красотка! – говорит он и, прикрывая динамик, шепчет мне: – Это мама. Не злись.

Я смеюсь и оставляю его наедине с телефоном, а сама иду к столу, чтобы собрать остатки продуктов, которые он притащил. Вряд ли все это поместится в холодильнике.

– Не очень, – говорит Грэм в трубку. – Папа сегодня играет в гольф?

Я наблюдаю, как он болтает с матерью. У него это так легко получается. Когда я говорю с мамой, я вся напряжена, на взводе и то и дело закатываю глаза.

– Да, обед – это неплохо. Можно я приведу девушку? – Он снова прикрывает телефон и смотрит на меня: – Готовь акваланг, Квинн.

Я не знаю, смеяться мне над его шуткой или злиться. Я даже не знаю фамилии этого парня. И не хочу знакомиться с его родителями. И очень твердо говорю «нет».

Он подмигивает мне.

– Ее зовут Квинн, – говорит он в трубку, отвечая на вопрос матери. И продолжает, наблюдая за мной: – Да, это довольно серьезно. Я встречаюсь с ней уже давно.

Я закатываю глаза от его лжи. Он просто невозможен.

– Подожди, я спрошу ее. – На этот раз он не прикрывает телефон и кричит даже громче, чем нужно, потому что я совсем рядом: – Детка! Тебе на десерт пирог или шарлотку?

Я подхожу ближе, чтобы до него дошло наконец, что я говорю серьезно.

– У нас даже не было ни одного настоящего свидания, – шепчу я. – И я не намерена знакомиться с твоей мамой, Грэм.

На этот раз он прикрывает телефон и указывает на стол.

– У нас только что было примерно пять настоящих свиданий, – шепчет он в ответ. – В «Чикфил-Эй», в «Макдоналдсе», в «Донатсе», в «Старбаксе»… – Он снова подносит телефон к уху: – Она предпочитает пирог. Так мы придем к шести? – Пауза. – Ладно. Я тоже тебя люблю.

Он заканчивает разговор и убирает телефон в карман. Я пристально смотрю на него, но недолго, потому что он подходит ко мне и щекочет меня, пока я не начинаю хихикать.

– Не беспокойся, Квинн. Когда попробуешь ее стряпню, тебе вообще никогда не захочется уходить.

Я тяжело вздыхаю.

– Ты совсем не такой, как я ожидала.

Он целует меня в макушку.

– Это хорошо или плохо?

– Честно говоря, понятия не имею.

12

Настоящее

Заехав на улицу, где живет Кэролайн, я вижу машину Грэма, припаркованную на ее подъездной дорожке. Но, похоже, кроме его сестры и ее мужа, здесь больше никого нет. Это меня успокаивает.

Вчера утром Кэролайн родила мальчика. Домашние роды. Вообще-то это первый мальчик, родившийся в семье Грэма после него.

Кэролайн – единственная из сестер Грэма, которая осталась в Коннектикуте. Табита живет в Чикаго. Эйнсли – юрист и живет везде. Она путешествует почти так же много, как Ава и Рид. Иногда я немного завидую их беззаботному образу жизни, но у меня всегда были другие приоритеты.

Мы с Грэмом принимаем большое участие в жизни двух дочек Кэролайн. Не только общаемся с ними по воскресеньям, но иногда водим их на прогулки или в кино, чтобы дать Кэролайн и ее мужу побыть наедине. Подозреваю, что с рождением их сына мы будем проводить с девочками еще больше времени.

Мне нравится смотреть, как Грэм возится с ними. Он прекрасно играет с девчонками и любит их смешить. И при этом очень заботится об их душевном спокойствии и благополучии. Он терпеливо и честно отвечает на каждое их «но почему». И хотя одной всего три, а другой пять, он относится к ним как к равным. Кэролайн шутит, что, когда они возвращаются от нас домой, они каждую фразу начинают словами: «А дядя Грэм сказал…»

Мне очень нравятся его отношения с племянницами, и я еще больше радуюсь, что увижу его еще и в роли дяди маленького племянника. Иногда в такие моменты я позволяю себе думать, каким замечательным отцом он мог бы стать, но никогда не позволяю, чтобы наше удручающее состояние омрачало отношения Грэма с его семьей. Поэтому я приклеиваю на лицо счастливое выражение и стараюсь никогда не показывать, как мне грустно.

Я репетирую улыбку перед зеркалом заднего вида. Раньше я умела улыбаться естественно, но теперь почти каждая моя улыбка – это маска.

Подойдя к входной двери, я думаю, что лучше – позвонить в звонок или просто войти. Если ребенок или Кэролайн спят, я буду последней свиньей, если разбужу их. Я толкаю дверь; в передней части дома тихо. В гостиной никого, хотя на диване разложены развернутые подарки. Я захожу в гостиную и кладу наш с Грэмом подарок на кофейный столик рядом с диваном.

Через пустую кухню я прохожу в помещение, где Кэролайн с семьей проводит большую часть времени. Вообще-то это пристройка, которую они сделали сразу после рождения Гвен. Половина комнаты служит гостиной, а другая – игровой комнатой для девочек.

Я почти дохожу до пристройки, но останавливаюсь прямо за дверью, потому что вижу Грэма. Он стоит возле дивана спиной ко мне и держит на руках новорожденного племянника. Вместе с малышом, завернутым в одеяльце, он покачивается из стороны в сторону. Если бы у нас все сложилось по-другому, это зрелище – мой муж с крошкой-племянником на руках – вызвало бы у меня исключительно прилив горячего обожания. Но сейчас я чувствую только боль. Эта боль заставляет меня задуматься, что за мысли сейчас роятся в его голове. А что, если в глубине души он в ярости из-за того, что я так и не смогла создать для него подобного момента?

Там, где я стою, меня никто не видит: Грэм повернулся ко мне спиной, а его сестра, вероятно, сидит на диване, и я остаюсь вне поля ее зрения. Я слышу, как она говорит: «Как ты естественно выглядишь».

Я жду реакции Грэма на услышанное, но ее попросту нет. Он продолжает смотреть на племянника сверху вниз.

А потом Кэролайн говорит кое-что еще, и это заставляет меня вжаться в стену за моей спиной. «Ты был бы таким хорошим отцом, Грэм». Ее слова вылетают в воздух как выстрел, долетают до соседней комнаты и попадают прямо в меня.

Уверена, что она бы этого не сказала, зная, что я ее слышу. Я жду ответа Грэма: интересно, найдет ли он хоть какой-нибудь ответ.

Нашел.

– Я знаю, – тихо говорит он, глядя на Кэролайн. – И я в отчаянии, что этого до сих пор не случилось.

Я прикрываю рот ладонью, потому что боюсь собственной реакции. Я задохнусь, или разрыдаюсь, или меня вырвет.

И вот я в машине.

Еду.

После этого я не смогу смотреть ему в глаза. Эти несколько фраз подтвердили все мои опасения. Зачем Кэролайн заговорила об этом? Почему он отвечает ей с такой прямотой, а мне никогда не говорит правды о своих чувствах?

Впервые до меня доходит, каким разочарованием я стала для его семьи. Что говорят ему сестры? А мать? А если для них важнее его дети, а не то, чтобы я оставалась его женой?

Я никогда не думала об их точке зрения. А теперь думаю, и мне это не нравится. Мне стыдно. Как будто не только не даю мужу возможности стать отцом, но и лишаю его семью возможности любить ребенка, которым Грэм вполне бы мог обзавестись, если бы не я.

Я заезжаю на парковку, чтобы собраться с мыслями. Вытираю слезы и велю себе забыть, что вообще слышала этот разговор. Достаю из сумочки телефон и пишу Грэму сообщение:

«Жуткие пробки. Скажи Кэролайн, что я приеду завтра».

Я нажимаю «Отправить» и откидываюсь на спинку сиденья, изо всех сил стараясь выбросить их разговор из головы. Но он проигрывается снова и снова:

«Ты был бы таким хорошим отцом, Грэм».

«Я знаю. И я в отчаянии, что этого до сих пор не случилось».

* * *

Через два часа Грэм возвращается домой от Кэролайн и застает меня у холодильника. Когда я расстроена, я всегда начинаю чистить холодильник, и именно этим я занимаюсь последние полчаса. Он кладет на кухонный стол ключи, портфель, бутылку воды.

Он подходит ко мне, наклоняется, целует в щеку. Я заставляю себя улыбнуться; никогда еще притворная улыбка не давалась мне с таким трудом.

– Как съездил? – спрашиваю я.

– Хорошо. – Он лезет через мою голову в холодильник и достает бутылку минералки. – Малыш такой славный.

Он ведет себя совершенно непринужденно, словно сегодня не признался вслух, что в отчаянии от того, что до сих пор не стал отцом.

– Тебе дали его подержать?

– Нет, – отвечает Грэм. – Он все время спал.

Я снова перевожу на него взгляд. Почему он мне лжет?

Я пытаюсь сдержать себя, внутри у меня все как будто горит, и я никак не могу забыть его признание, что он в отчаянии. Почему он остается со мной?

Закрываю холодильник, хотя так и не вымыла боковые ящики. Мне нужно выйти из кухни. Я чувствую себя слишком виноватой, когда смотрю на Грэма.

– Я сегодня лягу поздно. Скопилась куча работы, нужно наверстать. Если проголодаешься, ужин в микроволновке.

Я иду в кабинет. Прежде чем закрыть за собой дверь, бросаю взгляд на кухню. Грэм стоит, вцепившись руками в стойку и опустив голову. Он стоит так почти целую минуту, а потом с силой отталкивается от стойки, словно на что-то злится. Или на кого-то. Прежде чем я успеваю закрыть дверь в кабинет, он смотрит в мою сторону. Наши взгляды встречаются. Мы смотрим друг на друга несколько секунд, и мне вдруг впервые кажется, что передо мной совершенно незнакомый человек. Я даже не представляю, о чем он сейчас думает.

Я знаю, что сейчас должна спросить его, о чем он думает. Должна сказать ему, о чем думаю я. Настал момент, когда я должна быть с ним честной и признать, что, возможно, нам следует открыть шкатулку.

Но вместо того, чтобы проявить мужество и наконец сказать правду, я задыхаюсь от малодушия.

Я отвожу от него взгляд и закрываю дверь.

Мы возобновляем свой привычный танец.

13

Прошлое

Cегодня каждая минута, проведенная с ним, удивляет меня больше, чем предыдущая. Каждый раз, когда он открывает рот, улыбается или прикасается ко мне, у меня возникает только одна мысль: «Как угораздило Сашу променять этого парня на Итана?»

Что для одного – ничего, для другого – все.

Его родительский дом оказался именно таким, как я себе представляла. Смех, разговоры и родители, которые смотрят на него как на дар божий. Он младший из четырех детей и единственный мальчик. Сегодня мне не удалось познакомиться с его сестрами: две из них живут за пределами штата, а третья не смогла прийти на обед.

Грэм унаследовал внешность от папы. Его отец – крупный мужчина с грустными глазами и веселой душой. Мать миниатюрная, ниже меня ростом, но держится с уверенностью, даже увереннее Грэма.

Ко мне она отнеслась настороженно. С одной стороны, ей явно хочется, чтобы я ей понравилась, с другой – не хочется, чтобы ее сыну снова разбили сердце. Должно быть, ей когда-то понравилась Саша. Она пытается выведать о наших «отношениях», но Грэм не кормит ее ничем, кроме басен.

– И как давно вы встречаетесь?

Он обнимает меня за плечи и говорит:

– Не очень долго.

День.

– Грэм уже виделся с твоими родителями, Квинн?

Грэм говорит:

– Несколько раз. Они чудесные.

Никогда. И они ужасны.

Его мать улыбается.

– Очень хорошо. Где вы познакомились?

– В моем офисном здании, – говорит он.

Я даже не знаю, где он работает.

Грэму это доставляет удовольствие. Каждый раз, когда он придумывает о нас очередную байку, я сжимаю его ногу или толкаю локтем, пытаясь подавить смех. Вот он рассказывает матери, что мы встретились у торгового автомата:

– Ее «Твизлеры» застряли в автомате, поэтому я сунул доллар и купил другую пачку, чтобы ее пачка выскочила. Но ты не поверишь, что случилось.

Он смотрит на меня и призывает врать дальше.

– Расскажи им, что было потом, Квинн.

Я сжимаю его ногу так сильно, что он морщится.

– Его «Твизлеры» тоже застряли в автомате.

Грэм смеется.

– Можешь поверить, а? Никому из нас не досталось «Твизлеров». Поэтому я пригласил ее на обед в ресторанный дворик, а все остальное, как говорится, история.

Мне приходится прикусить щеку изнутри, чтобы удержаться от смеха. К счастью, он был прав насчет маминой стряпни, так что я больше ем, чем говорю. Его мать потрясающе готовит.

Когда она идет на кухню допекать пирог, Грэм говорит:

– Устроить тебе экскурсию по дому?

Я хватаю его за руку, и он выводит меня из столовой. Как только мы оказываемся наедине, я толкаю его в грудь.

– Ты раз двадцать солгал родителям меньше чем за час!

Он хватает меня за руки и притягивает к себе.

– Но было же весело, разве нет?

Я не могу удержаться от улыбки.

– Да. Ужасно весело.

Грэм наклоняется к моим губам и целует меня.

– Ты хочешь типичную экскурсию по типичному дому или предпочитаешь спуститься в подвал и посмотреть на мою бывшую детскую?

– Это даже не вопрос.

Он ведет меня в подвал и включает свет.

На лестничной клетке на стене висит выцветший плакат с изображением периодической системы химических элементов. Мы спускаемся по лестнице, он щелкает еще одним выключателем, и перед нами открывается комната подростка, которая выглядит так, будто ее не трогали с тех пор, как он съехал. Словно это секретный портал прямо в сознание Грэма Уэллса. За обедом я наконец-то узнала его фамилию.

– Она не хочет делать здесь ремонт, – говорит он, пятясь в комнату. – А мне все еще приходится спать здесь, когда я у них ночую. – Он пинает баскетбольный мяч, лежащий на полу. Мяч сдулся, поэтому едва катится. – Ненавижу это все. Напоминает мне старшие классы школы.

– Тебе не нравилось в старших классах?

Он быстро обводит рукой комнату.

– Химия и математика интересовали меня больше, чем девчонки. Представь, каково мне было в старших классах.

Его комод завален наградами за успехи в учебе и фотографиями в рамках. Ни одного спортивного трофея в поле зрения. Я беру одно из семейных фото и подношу к глазам, чтобы рассмотреть. Это фотография Грэма и трех его старших сестер. Все они всячески выказывают любовь к матери. А в центре другой фотографии – долговязый подросток с брекетами на зубах.

– Ну и ну!

Он стоит у меня за спиной, заглядывая мне через плечо.

– Я тогда был ходячей иллюстрацией к брошюрам про трудный возраст.

Я кладу фотографию обратно на комод.

– Теперь по тебе этого не скажешь.

Грэм подходит к кровати и садится на одеяло с картинками из «Звездных войн». Он откидывается на локти и восхищенно смотрит на меня, пока я продолжаю оглядывать комнату.

– Я уже говорил тебе, как мне нравится это платье?

Платье как платье. Я не была готова к встрече с родителями человека, с которым даже не в отношениях, поэтому у меня оказалось не так много чистой одежды. Я выбрала простое темно-синее хлопчатобумажное платье, а поверх надела белый кардиган. Когда я вышла из спальни одетая для поездки, Грэм по-морскому отдал мне честь. Я сразу же повернулась, чтобы пойти и переодеться, но он поймал меня и сказал, что я выгляжу прекрасно.

– Говорил, было дело, – отвечаю я, поворачиваясь на каблуках.

Его взгляд медленно скользит по моим ногам.

– Хотя не буду врать. Лучше бы надела костюм для дайвинга.

– Больше никогда не буду рассказывать тебе сны.

– Будешь, куда ты денешься, – со смехом говорит Грэм. – Каждый день нашей совместной жизни.

Я улыбаюсь и поворачиваюсь, чтобы прочитать грамоты, висящие на стене. Их у него целая куча.

– Ты интеллектуал? – Я бросаю на него взгляд. – В смысле, вправду умный?

Он пожимает плечами.

– Просто немного выше среднего. Побочный эффект того, что был ботаником. Чтобы заигрывать с девчонками, я совершенно не годился, вот и занимался в основном зубрежкой.

Он что, разыгрывает меня? Если бы мне пришлось угадывать, каким он был в старшей школе, исходя из того, что я знаю о нем сейчас, я бы сказала, что он был квотербеком в общешкольной команде, а его девушка – капитаном чирлидеров.

– Ты был девственником, когда окончил школу?

Он морщит нос.

– Аж до второго курса колледжа. Мне было девятнадцать. Представляешь, в восемнадцать лет я еще даже не целовался с девушкой. – Он наклоняется вперед, зажав руки между коленями. – Вообще-то ты первая девушка, которую я сюда привел.

– Не может быть. А как же Саша?

– Она пару раз приходила на обед, но я никогда не показывал ей свою старую спальню. Даже не знаю почему.

– Неважно. Ты, наверное, говоришь это всем девушкам, которых приводишь сюда. А потом соблазняешь их на своем одеяле со «Звездными войнами».

– Открой верхний ящик, – говорит он. – Уверяю тебя, что найдешь презерватив, который валяется там с тех пор, как мне исполнилось шестнадцать.

Я выдвигаю ящик и разгребаю барахло. Сплошной мусор. Старые квитанции, папки с файлами, мелочь. А в глубине презерватив. Я смеюсь, вытаскиваю его и верчу в руках.

– Срок годности истек три года назад. – Я смотрю на Грэма, а он смотрит на презерватив в моей руке, словно размышляет о том, насколько точны сроки годности. Я засовываю презерватив в лифчик. – Оставлю себе на память.

Грэм одобрительно улыбается мне. Мне нравится, как он смотрит на меня. Я порой и прежде чувствовала себя хорошенькой. Даже красивой. Но до него я и не представляла, что значит чувствовать себя сексуальной.

Грэм снова наклоняется вперед, пододвигаясь к краю кровати. Он сгибает палец, подзывая меня подойти ближе. И снова в его глазах это выражение. Как тогда, в ресторане, когда он коснулся моего колена. Этот взгляд сейчас вызывает во мне точно такой же жар, как и тогда.

Я делаю несколько шагов, но останавливаюсь, не дойдя до Грэма.

Он выпрямляется.

– Подойди ближе, Квинн.

Страсть в его голосе пронзает мне грудь и живот. Я делаю еще шаг. Он хватает меня под коленом сзади и подтаскивает к себе вплотную. От его прикосновения у меня по ногам и рукам пробегают мурашки.

Он смотрит на меня снизу вверх, а я вижу его сверху. Его кровать стоит довольно низко над полом, так что его рот находится в опасной близости от линии моих трусиков. Рука, которой он обхватил мою ногу, начинает медленно скользить вверх по задней части моего бедра, и я сглатываю слюну.

Я не готова к ощущениям, которые вызывает во мне его прикосновение. Я закрываю глаза и слегка покачиваюсь, крепко держась обеими руками за его плечи. Я снова смотрю на него сверху вниз, как раз в тот момент, когда он прижимается губами к моему животу, прикрытому платьем.

Не переставая смотреть мне в глаза, он скользит другой рукой по задней части моего другого бедра. Я полностью поглощена собственным сердцебиением. Я чувствую его везде, во всем теле.

Грэм начинает потихоньку сминать подол моего платья обеими ладонями. Он скользит руками по платью до самой талии и прижимается ртом к верхней части моего бедра. Я провожу руками по его волосам и тихо ахаю, когда его губы скользят по моим трусикам.

Черт возьми.

Я чувствую сильный жар его губ, когда он целует меня туда. Поцелуй нежный, прямо в переднюю часть моих трусиков, но это не имеет значения. Я все равно чувствую его всем телом и вздрагиваю. Я вцепляюсь пальцами в волосы Грэма, прижимаюсь ближе к его рту. Его руки теперь на моих ягодицах, он тянет меня к себе. Нежные поцелуи становятся страстными, и еще до того, как он успевает стянуть с меня трусики, по мне пробегает дрожь, неожиданная, внезапная, взрывная.

Я со стоном отстраняюсь от него, но он притягивает меня обратно к своему рту, целуя меня еще сильнее, пока я не хватаю его за плечи, потому что мне нужна опора, чтобы оставаться на ногах. Все мое тело начинает дрожать, и я изо всех сил стараюсь сохранять спокойствие и оставаться в вертикальном положении, когда вся спальня кружится вокруг меня.

Мои руки трясутся, а ноги слабеют, и тут поцелуи прекращаются. Он скользит губами по моему бедру и смотрит на меня снизу вверх. Я изо всех стараюсь глядеть ему в глаза, когда он еще немного приподнимает платье и целует обнаженную кожу моего живота.

Грэм обхватывает меня за талию. Я совершенно запыхалась и немного в шоке от того, что только что произошло. И как быстро это произошло. И от того, что я хочу от него большего. Я хочу опуститься на него сверху и использовать этот презерватив.

Словно читая мои мысли, Грэм говорит:

– Как ты думаешь, насколько точен этот срок годности?

Я опускаюсь к нему на колени и сажусь верхом, чувствуя, насколько серьезен этот вопрос. Я провожу губами по его губам.

– Уверена, что срок годности указан просто из предосторожности.

Грэм хватает меня за затылок, просовывает язык мне в рот и со стоном целует меня. Он запускает пальцы в мой лифчик и вытаскивает презерватив, затем перестает целовать меня ровно на то время, чтобы разорвать упаковку зубами. Он поворачивает меня и толкает на свое одеяло со «Звездными войнами». Я подцепляю большими пальцами трусики и снимаю их, пока он расстегивает молнию на джинсах. Я лежу на спине на кровати, а он встает коленями на матрас и надевает презерватив. Я даже не успеваю хорошенько рассмотреть его, когда он опускается на меня сверху.

Он целует меня и начинает медленно входить внутрь.

Все мое тело напрягается, и я начинаю стонать. Может быть, даже слишком громко, потому что он смеется прямо мне в губы.

– Ч-ш-ш, – с улыбкой шипит он мне в рот. – Мы сейчас, по идее, исследуем дом. А не друг друга.

Я смеюсь, но, как только он снова начинает толкаться в меня, задерживаю дыхание.

– Господи, Квинн…

Он дышит мне в шею, продолжая толкаться. Сейчас мы оба говорим слишком громко. Оказавшись внутри меня, он замирает, и мы оба изо всех сил стараемся вести себя как можно тише. Он начинает двигаться, я ахаю, но он закрывает мне рот глубоким поцелуем.

Он попеременно то целует меня, то смотрит на меня с такой страстью, какой я, кажется, никогда не встречала.

Его губы зависают прямо над моими, время от времени касаясь их, пока мы стараемся молчать. Он не сводит с меня глаз, двигаясь внутри.

Он снова целует меня, когда приближается к финалу.

Его язык глубоко у меня во рту, и единственная причина, по которой я знаю, что он вот-вот кончит, – это то, что он задерживает дыхание и на несколько секунд перестает двигаться. Поскольку он старается молчать, это почти незаметно. Мышцы его спины сжимаются под моими ладонями, и он ни разу не отводит от меня взгляда, пока наконец не отрывается от моих губ.

Я жду, что он рухнет на меня, тяжело дыша, но ничего подобного. После того как все закончилось, он каким-то образом продолжает опираться на локти, наблюдая за мной, словно боясь, что может что-то пропустить. Он склоняется ко мне и снова целует. И даже выйдя из меня, он все равно не падает на меня сверху. Он переносит весь свой вес на бок и опускается рядом со мной, не прерывая поцелуя.

Я провожу рукой по его волосам и прижимаюсь к его губам. Мы целуемся так долго, что я почти забываю, где нахожусь. Делая паузу, чтобы глотнуть воздуха, он некоторое время молча наблюдает за мной, его рука все еще на моей щеке, а затем он опускает голову и снова целует меня, как будто не знает, как остановиться. Я тоже не знаю, как это сделать. Больше всего на свете я хотела бы оказаться где-нибудь в другом месте. У меня… У него… Где угодно, только не здесь, где нам в конце концов придется остановиться и вернуться наверх.

Я не новичок в сексе. Но кое-что для меня совершенно ново. Чувство, что ты не захочешь, чтобы это заканчивалось после того, как все давно закончилось. Желание спрятаться в его груди, чтобы быть ближе к нему. Может, для него это не в новинку, но, судя по его взгляду на меня между поцелуями, я бы сказала, что в выражении его лица больше удивления, чем узнавания.

Мы еще несколько секунд смотрим друг на друга. Никто из нас не произносит ни слова. Может быть, ему просто нечего сказать, но я не могу говорить из-за сильного стеснения, растущего в груди. Секс был великолепным. Быстро, но невероятно.

Но то, что происходит сейчас… Неспособность отпустить… Нежелание прекращать целоваться… Неспособность отвести взгляд… То ли это просто незнакомая мне пока сторона секса, то ли что-то более глубокое. Как будто секс – это еще далеко не все. Словно есть такой уровень близости, о существовании которого я и не подозревала.

Грэм на несколько секунд закрывает глаза и прижимается лбом к моему лбу. Быстро вздохнув, он отталкивается от меня, словно ему пришлось закрыть глаза, чтобы оторваться. Он помогает мне подняться, я ищу свои трусики, он избавляется от презерватива и застегивает джинсы.

Я одеваюсь в тишине. Мы не смотрим друг на друга. Он поднимает с пола пустую упаковку от презерватива и бросает в мусорное ведро рядом с кроватью.

Теперь мы стоим лицом друг к другу. Я скрестила руки на груди, а он смотрит на меня с таким видом, будто ему не верится, что эти пятнадцать минут вообще были. А я гляжу на него так, словно хочу все повторить. Он открывает рот, словно собирается что-то сказать, но тут же быстро встряхивает головой, делает шаг вперед, хватает меня за подбородок и снова целует. Это страстный поцелуй, как будто ничего еще не закончилось. Я целую его в ответ с такой же страстью.

Нацеловавшись, он ведет меня назад к лестнице. Мы останавливаемся, чтобы перевести дух, и он, смеясь, прижимается губами к моим волосам.

Мы поднимаемся на две ступеньки, и тут я соображаю, что так и не посмотрелась в зеркало. Я только что занималась сексом с этим парнем, а сейчас пойду и буду мило улыбаться его родителям. Я лихорадочно расчесываю волосы пятерней и поправляю платье.

– Как я выгляжу?

– Как девушка после секса, – улыбается Грэм.

Я пытаюсь толкнуть его в грудь, но он проворнее меня. Он хватает меня за руки и поворачивает, пока я не упираюсь спиной в стену лестничного пролета. Он поправляет мне пару прядей волос и вытирает мне большими пальцами глаза.

– Ну вот, – говорит он. – Прекрасно выглядишь. Сама невинность, словно только что ходила и осматривала дом.

Он снова целует меня: вероятно, он хочет, чтобы поцелуй получился коротким и нежным, но я хватаю его за голову и притягиваю ближе. Я не могу насытиться его вкусом. Я просто хочу вернуться к себе домой, в свою постель с ним, целовать его. Я не хочу подниматься наверх и притворяться, что хочу пирога, когда единственное, чего я хочу, – это Грэм.

– Квинн, – шепчет он, хватая меня за запястья и прижимая их к стене. – Как по-твоему, сколько тебе нужно времени, чтобы съесть кусок пирога?

Приятно узнать, что наши ценностные ориентиры совпадают.

– Чертовски мало.

14

Настоящее

Несмотря на то что каждый четверг, когда Грэм возвращался домой, от него пахло пивом, я никогда не видела его пьяным. Думаю, он никогда не выпивает больше двух пинт зараз, потому что все еще испытывает чувство вины из-за гибели своего лучшего друга Таннера много лет назад. Опьянение напоминает ему о его отчаянии. Точно так же, как секс напоминает мне о моем отчаянии.

Интересно, что его так расстроило сегодня вечером? Это первый четверг, когда домой его привел коллега. Я наблюдаю в окно, как Грэм, спотыкаясь, направляется к входной двери, одной рукой неловко обнимая парня, который изо всех сил пытается дотащить его до дома.

Я подхожу к двери и открываю ее. Грэм тут же поднимает глаза и широко улыбается мне.

– Квинн!

Он машет мне рукой и поворачивает голову к парню, который его привел.

– Квинн, это мой добрый друг Моррис. Да… Мой добрый друг.

Моррис виновато кивает.

– Спасибо, что довели его до дома, – говорю я. Протягиваю руку и отрываю от него Грэма, обняв его за плечи. – Где его машина?

Моррис тычет большим пальцем через плечо: машина как раз въезжает на подъездную дорожку. Из нее выходит другой коллега мужа. Я его помню – видела у Грэма в офисе. Кажется, его зовут Брэдли.

Брэдли идет к двери; Грэм между тем обнимает меня обеими руками, наваливаясь всем весом. Брэдли протягивает мне ключи и смеется.

– В первый раз удалось заставить его выпить больше двух, – говорит он, кивая в сторону Грэма. – Он много чего умеет, но только не выпивать.

– Слабак, – смеется Моррис. Оба машут на прощание и идут к машине Морриса. Я вхожу в дом вместе с Грэмом и закрываю дверь.

– Я собирался взять такси, – бормочет Грэм. Он отпускает меня, идет в гостиную и падает на диван. Я бы рассмеялась, сочтя это забавным, если бы не подозревала, что причина, по которой он решил сегодня напиться, как-то связана с его отчаянием после того, как он взял на руки новорожденного. Или, может быть, с отчаянием, которое вызывает у него наш брак в целом и которое он хотел на время заглушить.

Я иду на кухню, чтобы принести ему стакан воды. Когда я возвращаюсь в гостиную, он сидит на диване. Я протягиваю ему воду, замечая, что у него стали совсем другие глаза. Он делает глоток и улыбается мне. Он уже очень давно не выглядел таким счастливым и довольным. Теперь, когда я вижу его пьяным, я понимаю, каким грустным он всегда выглядит, когда трезв.

Я и не замечала, что печаль затягивала его все глубже и глубже. Не замечала, наверное, потому, что печаль похожа на паутину. Ее не видишь, пока в нее не попадешь, и тогда приходится отчаянно цепляться за себя, чтобы вырваться на свободу.

Интересно, как долго Грэм пытался вырваться на свободу? Я уже много лет как перестала. Просто позволяю себе и дальше вязнуть в паутине.

– Квинн, – говорит Грэм, откидывая голову на спинку дивана. – Ты такая чертовски красивая. – Его глаза скользят по моему телу и останавливаются на руке. Он обхватывает пальцами мое запястье и притягивает меня к себе. Я цепенею. Я не поддаюсь этому притяжению. Лучше бы он настолько опьянел, чтобы просто вырубиться на диване. Но он достаточно пьян лишь для того, чтобы забыть, что не пытался склонить меня к сексу с той ночи, когда спал в гостевой комнате. Он достаточно пьян лишь для того, чтобы притвориться, что все у нас не так плохо, как на самом деле, все так же ярко, как раньше.

Грэм наклоняется вперед, хватает меня за талию и усаживает на диван рядом с собой. После пьяного, расплывчатого поцелуя он опрокидывает меня на спину. Мои руки закинуты за голову, а его язык у меня во рту, такой приятный на вкус, что я на мгновение забываю, что он застал меня врасплох. Мгновение превращается в два, и вот он уже задирает мою футболку до талии, а его брюки расстегнуты. Каждый раз, когда я открываю глаза и смотрю на него, он смотрит на меня глазами, такими непохожими на мои собственные, такими далекими от уныния, которое въелось в меня навсегда.

Его внезапное избавление от печали достаточно интригует меня, чтобы позволить ему обладать мной, но недостаточно, чтобы ответить ему с той же страстью.

В начале нашего брака мы занимались сексом почти ежедневно, но именно четвергов я ждала с особым нетерпением. Это был один из моих любимых вечеров недели. Я надевала кружевное белье и ждала его в спальне. А иногда надевала его футболку и ждала на кухне. На самом деле было неважно, что я надевала. Стоило ему переступить порог, и я уже оказывалась раздетой.

В нашем браке было так много секса, что я знаю каждый дюйм его тела. Я знаю каждый звук, который он издает, и что означают эти звуки. Я знаю, что ему больше всего нравится быть сверху, но он никогда не возражал, если оказаться сверху хотелось мне. Я знаю, что он любит держать глаза открытыми. Знаю, что он любит целоваться во время секса. Я знаю, что ему нравится заниматься этим по утрам, но больше всего – поздно вечером. Я знаю все, что нужно знать о нем в сексуальном плане.

И все же за последние два месяца… у нас вообще не было секса. Ближе всего к сексу за это время оказались те несколько минут, когда мы обжимались в ванной в доме его родителей.

С тех пор он не пытался склонить меня к сексу, как и я его. И мы вообще не вспоминали, когда в последний раз занимались сексом.

С тех пор я перестала следить за циклом овуляции, и, честно говоря, это стало большим облегчением. Прошла пара месяцев после того, как я перестала контролировать цикл, и поняла, что предпочла бы вообще больше не заниматься сексом. Тогда каждый раз, когда начнутся месячные, это будет совершенно ожидаемо и не вызовет отчаяния.

Но как примирить потребность избегать секса с моей потребностью в Грэме? То, что я не хочу секса, не значит, что я не хочу его. Просто сейчас это другое желание. Эмоциональное. Ведь именно мои физические желания никогда не заканчиваются хорошо. Я хочу его прикосновений, но, если их допустить, это приведет к сексу. Я хочу его поцелуев, но, если буду целовать его слишком долго, это приведет к сексу. Я хочу его заигрываний, но, если они мне слишком понравятся, это приведет к сексу.

Я так хочу наслаждаться своим мужем без того, в чем он нуждается больше всего и чего я хочу меньше всего. Но он приносит столько жертв ради меня; должна же и я делать то же самое для него. Я просто хочу, чтобы секс не был для меня жертвой.

Но это жертва. И сегодня я ее принесу.

Прошло слишком много времени, и он был слишком терпелив.

Я перекидываю одну ногу через спинку дивана, а вторую опускаю на пол как раз в миг, когда он входит в меня.

Он толкается в меня снова и снова, его теплое дыхание скользит по моей шее.

Сегодня тринадцатое.

А что будет через четырнадцать дней?

– Квинн, – шепчет он, его губы едва касаются моих. Глаза у меня закрыты, тело расслаблено – я позволяю ему использовать меня, чтобы секс прогнал хмель. – Поцелуй меня, Квинн.

Я приоткрываю рот, но так и не открываю глаза. Мои руки безвольно закинуты за голову, и я считаю по пальцам, сколько дней прошло с тех пор, как у меня в последний раз были месячные. Может быть, у меня вообще овуляция? Я почти заканчиваю считать, когда Грэм берет мою правую руку и обвивает ее вокруг своей шеи. Он зарывается лицом в мои волосы, хватает меня за ногу и обвивает вокруг своей талии.

Ничего подобного.

Пять дней после овуляции.

Я разочарованно вздыхаю: нет ни малейшего шанса, что это к чему-нибудь приведет. Я и так с трудом заставляю себя заниматься сексом, а этот раз даже не засчитывается. Очень жаль. Ну почему это не могло произойти на прошлой неделе, а не сегодня?

Грэм надо мной замирает. Я жду, что он кончит, но в нем не чувствуется никакого напряжения. Он просто отрывается от моих волос и смотрит на меня сверху вниз. Его брови сдвинуты, он качает головой, а потом снова зарывает лицо в мою шею и прижимается ко мне.

– Могла бы хотя бы притвориться, что еще хочешь меня. Я как будто занимаюсь любовью с трупом.

Он тут же замолкает, словно испугавшись собственных слов.

По моим щекам текут слезы, и он с сожалением выходит из меня.

Его горячее дыхание касается моей шеи, но теперь я чувствую только отвращение. И запах пива, которое придало ему смелость, чтобы произнести эти слова.

– Слезь с меня.

– Извини. Мне очень жаль.

В его голосе звучит искреннее раскаяние, но мне наплевать. Я толкаю его в грудь.

– Слезай, мать твою.

Он перекатывается на бок и хватает меня за плечо, пытаясь повернуть к себе лицом.

– Квинн, я вовсе не хотел… Я пьян, прости…

Я встаю с дивана и прямо-таки выбегаю из гостиной. Не жалею слушать его извинения. Я иду прямо в душ и смываю Грэма с себя вместе со слезами.

«Могла бы хотя бы притвориться, что еще хочешь меня».

Я зажмуриваюсь от унижения.

«Как будто я занимаюсь любовью с трупом».

Я сердито вытираю слезы. Конечно, ему кажется, будто он занимается любовью с трупом. Потому что так и есть. Я уже много лет не чувствую себя живой. Я медленно разлагаюсь изнутри, разлагается и наш брак, и скрыть это уже невозможно.

И Грэм больше не может этого выносить.

Выйдя из душа, я рассчитываю найти его в нашей постели, но его там нет. Он, наверное, так пьян, что просто вырубился на диване. Как бы я ни злилась на него за его слова, я все же достаточно сочувствую ему, чтобы убедиться, что с ним все в порядке.

Я иду в гостиную через темную кухню и даже не замечаю, что он стоит у стойки, пока не оказываюсь совсем рядом. Он хватает меня за руку, и я вскрикиваю от неожиданности.

Я поднимаю глаза, хочу наорать на него, но не могу. Что толку орать на человека, если он говорит правду? Лунного света из окна достаточно, чтобы я заметила, что печаль вернулась в его глаза. Он ничего не говорит. Просто притягивает меня к себе и обнимает.

Нет… Он в меня вцепляется.

Вцепляется пальцами в футболку у меня на спине и прижимает меня еще крепче. Я чувствую, как он жалеет о том, что позволил этим словам сорваться с его губ, но он больше не извиняется. Он просто молча держит меня в объятиях, потому что знает, что извиняться сейчас бесполезно. Извинения нужны, чтобы выразить раскаяние, но от них горькая правда не перестает быть правдой.

Я позволяю ему обнимать меня, пока обида не берет верх. Я отстраняюсь и на мгновение опускаю взгляд. Хочу ли я что-нибудь ему сказать? Хочет ли он мне что-нибудь сказать? Мы оба молчим. Я разворачиваюсь и иду в спальню. Он следует за мной. Мы забираемся в постель, поворачиваемся друг к другу спинами и избегаем неизбежного.

15

Прошлое

Кусок пирога я съела в один присест.

Родителей Грэма несколько обескуражил наш поспешный уход. Он сказал матери, что у нас билеты на шоу фейерверков и нам нужно идти, а то мы пропустим грандиозный финал. Я была рада, что она не уловила метафорического подтекста его вранья.

По дороге домой мы почти не разговариваем. Грэм говорит, что любит ездить ночью с опущенными стеклами. Он включает музыку погромче, хватает мою руку и не отпускает всю дорогу до моего дома.

Наконец мы добираемся до моей квартиры, я открываю дверь и, уже пройдя половину гостиной, вдруг замечаю, что он не вошел вслед за мной. Я оборачиваюсь: он стоит, прислонившись к дверному косяку, словно и не собирается входить.

Я вижу в его глазах беспокойство и возвращаюсь к нему.

– С тобой все в порядке?

Он кивает, но как-то неубедительно. Его взгляд обводит комнату и останавливается на мне. Он смотрит как-то слишком серьезно. Я уже начала привыкать к озорной, саркастичной стороне характера Грэма. А теперь снова вижу его напряженным и сумрачным.

Грэм отталкивается от двери и проводит рукой по волосам.

– Может быть, это… слишком много. Слишком быстро.

К моим щекам сразу же приливает жар, не предвещая ничего хорошего. Это тот самый случай, когда в груди все горит от злости.

– Ты издеваешься? Разве не ты потащил меня знакомиться с родителями раньше, чем я узнала твою фамилию? – Я прижимаю руку ко лбу: в голове не укладывается, что он собирается пойти на попятную. После того, как трахнул меня. Я недоверчиво смеюсь над собственной глупостью. – С ума сойти.

Я отступаю, чтобы закрыть дверь, но он делает шаг вперед, открывает ее и притягивает меня к себе за талию.

– Нет, – говорит он, категорично покачав головой. – Нет. – Он целует меня, но отстраняется раньше, чем у меня появляется хотя бы шанс отпихнуть его. – Это просто… Господи, ну не знаю даже, как сказать…

Он запрокидывает голову, словно это поможет ему справиться с замешательством. Отпускает меня и выходит в коридор, где начинает расхаживать взад-вперед, собираясь с мыслями. Вид у него такой же удрученный, как в первый раз, когда я его увидела. Когда он так же расхаживал перед дверью Итана.

Грэм хватается за дверной косяк и делает шаг ко мне.

– Мы провели вместе один день, Квинн. Один. Это было прекрасно, весело, и ты такая красивая. Я бы хотел подхватить тебя на руки, отнести в постель и оставаться там с тобой всю ночь, и завтра, и послезавтра, и это… – Он проводит рукой по своим непослушным волосам и прижимает ее к затылку. – У меня от этого кружится голова, и я чувствую, что если сейчас не уйду, то буду очень разочарован, когда пойму, что ты не чувствуешь того же.

Секунд десять я пытаюсь въехать в то, что он сейчас произнес. Открываю рот, чтобы сказать ему, что он прав, что все произошло слишком рано и слишком быстро, но вместо этого брякаю:

– Понимаю. Это ужасно.

Он подходит ближе.

– Вот именно.

– Ты когда-нибудь чувствовал такое раньше? Так быстро?

– Никогда. Ничего похожего.

– Я тоже.

Он скользит рукой по моей шее и проводит пальцами по волосам. Другой рукой он обхватывает меня за талию и прижимает к себе. У самых своих губ я слышу шепот: «Ты хочешь, чтобы я ушел?» Я отвечаю ему поцелуем.

Все, что происходит дальше, уже не вызывает у нас никаких сомнений. Они исчезают после того, как он пинком захлопывает дверь. Ничего страшного, если мы слишком быстро сорвем друг с друга одежду. Без малейших колебаний мы направляемся в спальню.

И в течение следующего часа он задает мне только один вопрос:

– Хочешь теперь побыть сверху?

Он спрашивает только раз, но я говорю «да» раз пять, пока все не заканчивается.

Теперь он лежит на спине, а я обнимаю его так, будто иначе мы не уместимся на кровати. Наши ноги переплетены, я рисую пальцем круги на его груди. Мы почти все время молчим, но не потому, что нам нечего сказать. Скорее просто размышляем о том, какой была жизнь два дня назад по сравнению с тем, какова она сейчас.

Слишком многое нам нужно осознать.

Грэм водит пальцами вверх и вниз по моей руке.

Его губы касаются моей макушки в быстром поцелуе.

– Итан когда-нибудь пытался вернуть тебя?

– Да, несколько недель звонил. Сам понимаешь, без толку. А Саша?

– Ага, – говорит он. – От нее спасу не было. Звонила мне по три раза на дню целый месяц. Голосовая почта все время была забита.

– Нужно было сменить номер.

– Я не мог. У тебя ведь нет других моих контактов.

От этого признания я улыбаюсь.

– Если честно, я бы вряд ли тебе позвонила.

Я оставила твой номер на стене, потому что мне было приятно, что он там висит. Но не думала, что есть смысл тебе звонить, учитывая, как мы познакомились.

– Ты все еще так считаешь?

Я ложусь на него сверху, и озабоченное выражение его лица сменяется улыбкой.

– В данный момент мне совершенно все равно, как мы познакомились. Главное, что познакомились.

Грэм целует меня в уголок рта и переплетает наши пальцы.

– Я вообще-то думал, что ты вернулась к Итану, поэтому и не звонила.

– В жизни бы не вернулась. Особенно после того, как он попытался свалить всю вину на Сашу. Изобразить ее роковой женщиной, которая его соблазнила. А однажды даже назвал ее шлюхой, после чего я вообще перестала с ним разговаривать.

Грэм качает головой.

– Саша не шлюха. Она не такая плохая девчонка, просто иногда принимает ужасные, эгоистичные решения. – Он перекатывает меня на спину и начинает лениво чертить пальцем круги на моем животе. – Я уверен, они так поступили, потому что думали, что их не поймают.

И как он может так спокойно говорить? Я несколько недель места себе не находила от злости. Я приняла все произошедшее на свой счет, словно они завели роман, чтобы насолить нам. А если послушать Грэма, они сделали это, вообще не думая о нас.

– Ты еще общаешься с ней?

– Черт возьми, конечно нет, – говорит он со смехом. – То, что я не считаю ее плохим человеком, не значит, что я хочу иметь с ней дело.

Я улыбаюсь его признанию.

Грэм целует меня в кончик носа и отстраняется.

– Ты рада, что все так случилось? Или тебе его не хватает?

Похоже, он спрашивает об этом не из ревности. Грэма просто интересует моя жизнь. Поэтому я отвечаю с полной откровенностью.

– Какое-то время не хватало, но, если подумать, у нас действительно не было ничего общего.

Я перекатываюсь на бок и подпираю голову рукой.

– Внешне у нас было много общего. Но здесь, – я касаюсь груди, – я так не чувствовала. Мне казалось, что я люблю его, но не думаю, что эта любовь выдержала бы испытание браком.

Грэм смеется.

– Ты говоришь так, будто брак – это ураган пятой категории.

– Не всегда. Но я уверена, что в каждом браке есть моменты пятой категории. И не думаю, что мы с Итаном смогли бы их пережить.

Грэм задумчиво смотрит в потолок.

– Понимаю. Как муж я бы разочаровал Сашу.

– Черт возьми, почему?

– Дело тут больше в ней, чем во мне. – Грэм дотягивается до моей щеки и что-то с нее стирает.

– Тогда это она разочаровала бы тебя как жена, а не ты ее как муж.

Грэм одобрительно улыбается.

– Ты помнишь, что было в твоем печенье с предсказанием?

Я пожимаю плечами.

– Надо же, что вспомнил. Что-то о недостатках да еще с ошибкой.

Грэм смеется.

– Там было сказано, что, если ты прольешь свет на свои недостатки, все твои совершенности померкнут.

Мне приятно, что он сохранил мое предсказание. А еще приятнее, что он запомнил его наизусть.

– У нас всех полно недостатков. Сотни. Словно крошечные дырочки по всей нашей коже. И, как гласит предсказание, иногда мы проливаем на свои несовершенства слишком много света. Но некоторые предпочитают не замечать собственных недостатков, зато на чужие проливают столько света, что больше ничего в людях не видят. Они потихоньку расковыривают эти дырочки, которые потом становятся огромными прорехами, – и это все, что от нас остается. Один гигантский, зияющий изъян.

Грэм смотрит мне в глаза, и хотя то, что он говорит, немного удручает, он не выглядит разочарованным.

– Саша как раз такой человек. Женись я на ней, она в конце концов разочаровалась бы во мне, что бы я ни делал. Она не умеет видеть в людях хорошее.

Теперь я спокойна за Грэма. Мне было грустно представить его несчастливо женатым. И вообще мысль о возможном несчастливом браке мне слишком близка. Я хмурюсь, понимая, что сама чуть в это не вляпалась. Я смотрю на свою руку, машинально потирая безымянный палец без кольца.

– Итан тоже. Но я не замечала этого, пока мы не расстались. Я поняла, что без него мне лучше, чем с ним. – Я снова смотрю на Грэма. – Но я так долго думала, что он мне подходит. Наивная дурочка. Больше себе не доверяю.

– Не будь к себе такой строгой, – говорит он. – Теперь ты точно знаешь, что искать. Когда встречаешь того, кто тебе подходит, он не пробуждает в тебе комплекс неполноценности, ковыряясь в твоих недостатках. Он тебя воодушевляет, потому что сосредоточен на твоих лучших сторонах.

Я молюсь, чтобы он не почувствовал сейчас, как сильно бьется мое сердце. Я с трудом сглатываю и выдавливаю жалкую фразу.

– Это… да, это красиво.

Он пристально смотрит на меня, потом закрывает глаза и прижимается ко мне губами. Мы молча целуемся с такой силой, что, когда отрываемся друг от друга, я чувствую, что не могу дышать.

Я опускаю взгляд и делаю тихий вдох, прежде чем снова посмотреть ему в глаза. Я заставляю себя улыбнуться в попытке ослабить напряжение в груди.

– Даже не верится, что ты сохранил это предсказание.

– А мне не верится, что ты полгода хранила мой номер на стене.

– Квиты.

Грэм тянется ко мне и проводит большим пальцем по моим губам.

– Как ты думаешь, в чем твой самый большой недостаток?

Я целую кончик его большого пальца.

– Семья – это недостаток?

– Нет.

Я раздумываю еще мгновение.

– У меня их много. Но, наверное, единственное, что я хотела бы в себе изменить, – это неумение разбираться в людях. Когда я смотрю на человека, мне трудно понять, о чем он думает.

– Вряд ли многие умеют разбираться в людях. Им просто кажется, что они умеют.

– Может быть.

Грэм устраивается поудобнее, закидывает на себя мою ногу, в его глазах появляется озорной блеск. Он наклоняется вперед и проводит своими губами по моим, дразня меня движением языка.

– Попробуй прочитать мои мысли, – шепчет он. – О чем я сейчас думаю? – Он отстраняется и смотрит на мои губы.

– О том, что хочешь переехать в Айдахо и купить картофельную ферму.

Он смеется.

– В самую точку, Квинн!

Он перекатывается на спину, притягивая меня к себе. Я толкаю его в грудь и сажусь, оседлав его.

– Ну а ты? В чем твой самый большой недостаток?

Улыбка исчезает с лица Грэма, и его глаза внезапно снова становятся грустными. Какие у него разные выражения лица. Когда ему грустно, он выглядит печальнее всех, кого я когда-либо знала. Но, когда он счастлив, он выглядит счастливее всех, кого я когда-либо знала.

Грэм переплетает свои пальцы с моими и сжимает их.

– Однажды я совершил по-настоящему глупый поступок, который привел к ужасным последствиям.

Он понижает голос, и я понимаю, что ему не хочется говорить об этом. Но я все равно рада, что он продолжает.

– Мне было девятнадцать. Я был со своим лучшим другом Таннером и его шестнадцатилетним братом Алеком. Мы ехали с вечеринки, я, как самый трезвый, повез всех домой. Всего две мили.

Грэм сжимает мои руки и делает глубокий вдох. Он не смотрит мне в глаза, поэтому я знаю, что его история плохо кончится, и уже переживаю за него. Не из-за этого ли у него иногда такой грустный вид?

– В полумиле от моего дома случилась авария. Таннер погиб, Алека выбросило из машины, и он получил несколько переломов. Авария произошла не по нашей вине. Грузовик проехал на знак «Стоп», но это не имело значения, потому что я был нетрезв. Меня обвинили в вождении в нетрезвом виде, и я провел ночь в тюрьме. Но так как у меня не было судимостей, меня обвинили только в причинении вреда несовершеннолетнему и приговорили к году условно за то, что случилось с Алеком. – Грэм тяжело вздыхает. – Представляешь? Меня обвинили в травмах, полученных Алеком в аварии, но не обвинили в гибели моего лучшего друга.

Я смотрю на него и чувствую тяжесть его печали в собственной груди.

– Ты так говоришь, словно чувствуешь себя виноватым, что тебя не обвинили в его гибели.

Глаза Грэма наконец встречаются с моими.

– Я каждый день чувствую себя виноватым за то, что я жив, а Таннер нет.

Я жалею, что он счел своим долгом рассказать мне об этом. Конечно, об этом трудно говорить. С другой стороны, я ценю его откровенность.

Я подношу его руку к губам и целую.

– Со временем действительно становится легче, – говорит Грэм. – Иногда я говорю себе, что с таким же успехом мог бы сидеть на пассажирском сиденье, а Таннер за рулем. Мы оба повели себя глупо той ночью. Оба были виноваты. Но как бы то ни было, я жив, а он нет. И я все время спрашиваю себя: а будь я трезвым, моя реакция оказалась бы лучше? А если бы я не вообразил, что достаточно трезв, чтобы сесть за руль? А если бы сумел свернуть и пропустить этот грузовик? Из-за этого я и чувствую себя таким виноватым.

Я даже не ищу слов, чтобы его разубедить. Есть ситуации, не имеющие положительных сторон. Все плохо, куда ни кинь. Я наклоняюсь и касаюсь его щеки. Потом прикасаюсь к уголкам его печальных глаз. Мои пальцы двигаются к шраму на его ключице, который он показал мне прошлой ночью.

– Так вот откуда у тебя этот шрам?

Он кивает.

Я опускаюсь на него сверху и прижимаюсь губами к его шраму. Я покрываю его поцелуями, поднимаю голову и смотрю Грэму в глаза.

– Мне жаль, что так случилось.

Он заставляет себя улыбнуться, но улыбка исчезает так же быстро, как и появилась.

– Спасибо тебе.

Я прижимаюсь губами к его щеке и нежно целую.

– Мне жаль, что ты потерял лучшего друга.

Грэм резко выдыхает и обнимает меня.

– Спасибо тебе.

Я провожу губами от его щеки к его рту и нежно целую его. Затем отстраняюсь и снова смотрю на него.

– Мне очень жаль, – шепчу я.

Несколько коротких секунд Грэм молча наблюдает за мной, а потом переворачивает меня так, чтобы оказаться сверху. Он прижимает руку к моему горлу и нежно сжимает пальцами подбородок.

Не отрывая взгляда от моего лица, он входит в меня, его рот с нетерпением ждет моего вздоха. Как только мои губы приоткрываются, его язык ныряет между ними, и он целует меня так же, как трахает.

Неторопливо. Ритмично. Решительно.

16

Настоящее

В первый раз, когда мне приснилось, что Грэм изменяет мне, я проснулась посреди ночи вся в поту. Я хватала ртом воздух, потому что во сне плакала так сильно, что не могла дышать. Грэм проснулся и сразу же обнял меня. Он спросил меня, что случилось, и я разозлилась на него. Помню, что оттолкнула его, потому что продолжала злиться, словно он действительно изменил мне. Когда я рассказала ему, что случилось, он рассмеялся, обнял меня и целовал, пока я не перестала сердиться. Потом он занялся со мной любовью.

На следующий день он прислал мне цветы. На открытке было написано: «Извини за мое поведение в твоем кошмарном сне. Пожалуйста, прости меня в том сне, который увидишь сегодня ночью».

Открытка сохранилась. Я улыбаюсь каждый раз, когда вспоминаю о ней. Некоторые мужчины неспособны извиниться за ошибки, которые совершают на самом деле. Но мой муж просит прощения за ошибки, которые совершает в моих снах.

Интересно, извинится ли он сегодня вечером?

Интересно, ему действительно есть за что извиняться?

Не знаю, почему я стала такой подозрительной. Это началось в тот вечер, когда он пришел домой настолько пьяным, что наутро ничего не помнил. И продолжалось до прошлого четверга, когда он пришел домой и от него совсем не пахло пивом. Прежде я никогда его не подозревала, несмотря на всю недоверчивость, которой наградил меня Итан. Но в прошлый четверг что-то было не так. Он пришел домой сразу после работы и переоделся, не поцеловав меня. И с того вечера я чувствую себя не в своей тарелке.

Сегодня страх выстрелил мне прямо в грудь. Так сильно, что я ахнула и прикрыла рот рукой.

Как будто я могла чувствовать его вину, где бы он ни был в ту секунду. Я знаю, что так не бывает: не может связь между двумя людьми быть настолько тесной, чтобы они чувствовали друг друга даже на расстоянии. Скорее это неприятие, которое медленно нарастало, пока наконец не заняло центральное место в моей совести.

Между нами все очень плохо. Мы почти не общаемся. Мы не проявляем друг к другу нежности. И все же ходим по комнатам нашего общего дома и притворяемся, что мы все еще муж и жена. Но после той пьяной ночи Грэм, похоже, перестал жертвовать собой. Прощальные поцелуи становились все более редкими. Приветственные поцелуи полностью прекратились.

В нашем браке он наконец-то опустился до моего уровня.

Либо ему есть за что чувствовать себя виноватым, либо он наконец перестал бороться за выживание брака.

Но разве не этого я хотела? Чтобы он перестал так упорно бороться за то, что принесет ему только больше страданий?

Я нечасто пью, но держу в доме вино на крайний случай. Сейчас, кажется, как раз крайний случай. Первый бокал я выпиваю на кухне, глядя на часы.

Второй выпиваю на диване, наблюдая за подъездной дорожкой.

Вино мне нужно, чтобы развеять сомнения. Я смотрю в бокал, и мои пальцы дрожат. Желудок наполняется беспокойством, словно я нахожусь внутри одного из своих ночных кошмаров.

Я сижу на дальней правой стороне дивана, поджав под себя ноги. Телевизор выключен. В доме темно. Я все еще наблюдаю за подъездной дорожкой, когда в половине восьмого наконец появляется машина Грэма. Я отчетливо вижу его, когда он выключает мотор, а фары тускнеют и гаснут. Я его вижу, он меня – нет.

Он сжимает руль обеими руками. И сидит, и сидит в машине, словно меньше всего на свете ему хочется оказаться дома, со мной. Я делаю еще один глоток вина и смотрю, как он прижимается лбом к рулю. Раз, два, три, четыре, пять…

Пятнадцать секунд он сидит вот так. Пятнадцать секунд страха.

Или сожаления. Не знаю, что он чувствует.

Он отпускает руль и выпрямляется. Смотрит в зеркало заднего вида и вытирает рот. Поправляет галстук. Вытирает шею. Разбивает мне сердце. Тяжело вздыхает и наконец выходит из машины.

Войдя, он не сразу замечает меня. Он идет через гостиную, направляясь на кухню, которая ведет в нашу спальню. Он почти доходит до кухни и наконец видит меня.

Я подношу бокал ко рту. Выдерживаю его пристальный взгляд и делаю еще один глоток. Он молча наблюдает за мной. Наверное, гадает, что я делаю, сидя в темноте. Одна. С вином. Он переводит взгляд с меня на окно гостиной. И понимает, что отсюда его машина видна как на ладони. И я могла прекрасно видеть, что он проделывал, сидя в машине. А теперь он задается вопросом, видела ли я, как он стирал ее следы с губ. С шеи. Как поправлял галстук. Как прижимался головой к рулю. Со страхом. Или сожалением. Он не смотрит мне в глаза.

Вместо этого он смотрит вниз.

– Как ее зовут?

Я почему-то стараюсь, чтобы вопрос не прозвучал злобно. Я говорю тем же тоном, каким спрашиваю, как у него прошел день.

Как прошел день, дорогой?

Как зовут твою любовницу, дорогой?

Несмотря на мой дружелюбный тон, Грэм не отвечает.

Он медленно поднимает глаза, пока не встречает мой взгляд, но продолжает отрицать все молча.

Я чувствую, как у меня сводит живот, словно меня физически тошнит. Я потрясена тем, как сильно его молчание злит меня. Потрясена тем, насколько наяву это больнее, чем в самом кошмарном сне.

Я не думала, что это может быть хуже кошмарных снов.

Я кое-как встаю, все еще сжимая свой бокал. Мне хочется его бросить. Не в мужа. Просто швырнуть во что-нибудь. Сейчас я ненавижу Грэма всеми фибрами души, но все же не виню его настолько, чтобы швырять в него бокалом. Если бы я могла запустить им в себя, я бы так и поступила. Но это невозможно, поэтому я бросаю бокал в нашу свадебную фотографию, висящую на стене в другом конце комнаты.

Бокал с вином ударяется о фото, разбивается, стекает кровью по стене и по всему полу, я повторяю:

– Как ее, черт побери, зовут, Грэм?!

Мой голос больше не звучит дружелюбно.

Грэм даже не вздрагивает. Он не смотрит на фотографию, не смотрит на кровавый пол под ней, не смотрит на входную дверь, не смотрит себе под ноги. Он смотрит мне прямо в глаза и говорит: «Андреа».

Произнеся ее имя, он отводит взгляд. Он не хочет видеть, что делает со мной его беспощадная честность.

Я вспоминаю день, когда мне предстояло встретиться с Итаном после его измены. Когда Грэм взял мое лицо в свои ладони и сказал: «Худшее, что мы можем сейчас сделать, Квинн, это проявить эмоции. Не злись. И не плачь».

Тогда все казалось проще. Тогда Грэм был на моей стороне. А теперь я осталась одна.

Мои колени касаются пола, но Грэма нет рядом, чтобы подхватить меня. Едва произнеся ее имя, он вышел из комнаты.

Я делаю все то, чего Грэм в тот прошлый раз советовал мне не делать. Проявляю эмоции. Злюсь. Плачу. На коленях подползаю к бардаку, который устроила на полу. Собираю осколки помельче и складываю в кучку. Сквозь слезы я не вижу всех осколков. Продолжая плакать, хватаю рулон салфеток, чтобы вытереть вино с деревянного пола.

Я слышу, как льется вода в душе. Он, наверное, смывает с себя следы Андреа, пока я смываю следы красного вина.

Слезы для меня привычное дело, но на этот раз они другие.

Я плачу не из-за того, чего никогда не было. Я плачу о том, что подходит к концу.

Я беру осколок бокала, подвигаюсь к стене и прислоняюсь к ней. Вытягиваю ноги перед собой и рассматриваю, что осталось от бокала. Переворачиваю руку и прижимаю стекло к ладони. Оно пронзает мою кожу, но я продолжаю давить сильнее. И смотрю, как оно все глубже и глубже проникает в ладонь. Смотрю, как вокруг начинает выступать кровь.

Почему-то грудь все равно болит сильнее, чем рука. Намного сильнее.

Я роняю осколок и вытираю кровь салфеткой. Подтягиваю к себе ноги и обнимаю колени, зарываясь в них лицом. Я все еще всхлипываю, и тут в комнату возвращается Грэм. Я обхватываю себя еще крепче, и он опускается на колени рядом со мной. Я чувствую его руку, потом его губы на своих волосах. Он обнимает меня. Он притягивает меня к себе и садится у стены.

Я хочу закричать на него, ударить его, убежать от него. Но все, что я могу сделать, это свернуться калачиком и плакать.

– Квинн.

Его руки крепко обнимают меня, а лицо зарывается в мои волосы. В его голосе, произносящем мое имя, звучит страдание. Ненавижу его. Я затыкаю уши, потому что не хочу слышать его голос. Но он больше не говорит ни слова. Даже когда я отстраняюсь от него, иду в спальню и запираю дверь.

17

Прошлое

Неразлучные.

Вот какими мы стали.

Прошло два с половиной месяца с тех пор, как я якобы «посмотрела» на него в ресторане. Хотя мы проводили вместе каждую свободную минуту, мне все равно казалось мало. Я никогда в жизни никем так не увлекалась. И не думала, что такое возможно. Это не похоже на нездоровую одержимость, потому что, если бы я захотела личного пространства, он бы мне его давал. Просто оно мне не нужно. Он не собственник и не чрезмерно меня опекает. Я не ревнива и не требовательна. Просто время, которое мы проводим вместе, похоже на эйфорическое бегство от мира, и я хочу получить от него как можно больше.

За те десять недель, что мы встречаемся, мы спали порознь всего один раз. Ава поссорилась с Ридом, поэтому я позволила ей переночевать у меня, и мы всю ночь говорили гадости о мужиках и ели нездоровую пищу. Это было до ужаса весело, но через пять минут после того, как она вышла за дверь, я позвонила Грэму. Через двадцать минут после того, как она ушла, он постучал в мою дверь. Через двадцать одну минуту после того, как она ушла, мы уже занимались любовью.

По сути, так оно и было. В течение десяти недель ничего, кроме секса, смеха, секса, еды, секса, смеха и еще раз секса. Грэм шутит, что в какой-то момент мы должны выйти на плато. Но только не сегодня.

– Господи, Квинн, – стонет он мне в шею, падая на меня сверху. Он запыхался, и я ничем не могу помочь, потому что тоже не могу отдышаться.

Этого не должно было случиться. Сегодня Хеллоуин, и нам нужно поехать на вечеринку к Аве и Риду, но, как только я натянула свое развратное платье-футболку, Грэм не смог оторвать от меня рук. Мы чуть не занялись сексом в коридоре возле лифта, но он отнес меня обратно внутрь, чтобы сохранить достоинство. Он согласился нарядиться на Хеллоуин так, как я предложила еще в августе. Мы решили изображать самих себя, только развратнее. Но мы не могли толком понять, как должны выглядеть в образе развратников, поэтому решили просто идти в своей одежде. Зато на мне тонна косметики. Грэм говорит, что его работа состоит в том, чтобы весь вечер меня тискать и вообще обеспечить как можно больше публичных проявлений любви.

Однако сейчас наша одежда валяется на полу, а на моем платье добавилась прореха. Ожидание этого проклятого лифта для нас просто невыносимо.

Грэм наклоняется ко мне и снова утыкается головой мне в шею, целуя меня, пока я не начинаю дрожать.

– Когда я познакомлюсь с твоей мамой?

Этот вопрос возвращает нас на землю, и я чувствую, как вся моя радость улетучивается.

– Никогда, если мне удастся это провернуть.

Грэм отрывается от моей шеи и смотрит на меня сверху вниз.

– Неужели все так плохо?

Я застенчиво хихикаю.

– Грэм, это она добавила слово «престижный» в мои свадебные приглашения.

– Разве ты судила обо мне по моим родителям?

Я в восторге от его родителей.

– Нет, но я познакомилась с ними в первый же день, когда мы оказались вместе. Я даже не знала тебя достаточно, чтобы судить о тебе.

– Ты знала меня, Квинн. Ты ничего не знала обо мне, но знала меня.

– Звучит самонадеянно.

Он смеется.

– Так и есть. Мы поняли друг друга сразу, как только встретились в том коридоре. Иногда люди встречаются, и все внешнее не имеет значения, потому что они видят гораздо глубже. – Грэм прижимается губами к моей груди и целует там, где бьется сердце. – Я узнал все, что мне нужно было знать, в первый же вечер, когда встретил тебя. Ничто внешнее никогда не сможет повлиять на мое мнение о тебе. Даже мое суждение о женщине, которая тебя вырастила.

Я хочу немедленно поцеловать его. Или выйти за него замуж. Или трахнуть его.

Из всего этого я выбираю поцелуй, но делаю это довольно быстро, потому что боюсь, что если не отодвинусь от него, то могу сказать ему, что люблю его. Эти слова вертятся у меня на кончике языка, и сдержать их труднее, чем выпустить. Но я не хочу произносить их первой. Во всяком случае, пока.

Я быстро скатываюсь с кровати и подбираю с пола костюмы.

– Отлично. Ты можешь познакомиться с мамой на следующей неделе. – Я бросаю ему его одежду. – Но сегодня вечером ты познакомишься с Авой. Одевайся, мы опаздываем.

Я уже одета, но Грэм все еще сидит на кровати и смотрит на меня.

– А трусики? – спрашивает он.

У меня очень короткая юбка, в другое время я бы сроду такую не надела. Я смотрю на трусики, валяющиеся на полу, и думаю о том, что за вечер он с ума сойдет, зная, что под этой слишком короткой юбкой у меня ничего нет.

Я оставляю их на полу и ухмыляюсь.

– Они как-то не подходят к моему костюму.

Грэм качает головой.

– От тебя сдохнуть можно, Квинн.

Он встает и одевается, а я поправляю свой убойный макияж.

Мы выходим за дверь.

Идем по коридору.

Но снова отвлекаемся, пока ждем лифта.

* * *

– Вы опоздали. – Это все, что говорит Ава, открыв дверь и увидев нас с Грэмом. На ней брючный костюм-двойка, а волосы уложены так, словно она персонаж из «Степфордских жен». Она ждет, пока мы войдем, и захлопывает дверь. – Рид! – кричит она и поворачивается, чтобы обратиться к нему, но он стоит рядом с ней.

– О! – Она машет рукой в сторону Грэма. – Он здесь.

Рид подходит ближе и пожимает Грэму руку.

– Рад познакомиться.

Ава окидывает Грэма беглым взглядом. Потом меня.

– Ваши костюмы просто непристойны. – Она уходит, не оглядываясь.

– Какого черта? – говорю я, глядя на Рида. – С чего это она так расхамилась?

Рид смеется.

– Я пытался сказать ей, что по ее костюму трудно понять, кого она изображает.

– А кого она изображает? Стервозу?

Лицо Рида краснеет. Он наклоняется ко мне и Грэму.

– Она изображает вашу мать.

Грэм тут же начинает смеяться.

– Значит, обычно она не такая… противная?

Я закатываю глаза и хватаю его за руку.

– Пойдем, я заново познакомлю тебя с моей сестрой.

При вторичном знакомстве Ава относится к Грэму благосклонно. Но потом снова входит в образ и до конца вечера притворяется нашей матерью. Самое смешное, что никто на вечеринке понятия не имеет, кого она изображает. Это тайна, которую знаем только мы вчетвером, и это тем смешнее каждый раз, когда она говорит кому-то, что у него усталый вид, или заявляет, что ненавидит детей.

В какой-то момент она подошла к Грэму и спросила: «И сколько вы зарабатываете?»

В другой раз она сказала ему: «Прежде чем жениться на моей дочери, не забудьте подписать брачный контракт».

Она так вошла в образ мамы, что я радуюсь, когда вечеринка подходит к концу, так как чувствую, что не выдержу больше ни секунды.

Сейчас мы на кухне, я помогаю ей мыть посуду.

– У вас с Ридом вроде была посудомоечная машина. Я не сошла с ума? – Ава ногой указывает на мини-холодильник со стеклянной дверью. – Это что, холодильник для вина? Стоит на месте посудомоечной машины?

– Ага, – говорит она.

– Но… почему?

– Побочный эффект брака с французом. Он считает, что достаточный запас охлажденного вина важнее посудомоечной машины.

– Какой ужас, Ава.

Она пожимает плечами.

– Я согласилась, потому что он обещал, что будет мыть посуду сам.

– Почему же тогда моем мы?

Ава закатывает глаза.

– Потому что твой парень – блестящая новая игрушка и мой муж от нее в восторге.

Это правда. Грэм и Рид проболтали почти весь вечер. Я протягиваю Аве последнюю тарелку.

– Рид уже успел отвести меня в сторону и сказать, что Грэм ему нравится гораздо больше Итана.

– Значит, нас таких двое, – говорит Ава.

– Трое.

Мы домываем посуду, и я заглядываю в гостиную, где Грэм рассказывает Риду какую-то историю, требующую оживленной жестикуляции. Я еще не видела его таким воодушевленным. Рид согнулся пополам от смеха. Грэм ловит мой взгляд, и от его улыбки мне становится тепло. Пару секунд он выдерживает мой пристальный взгляд, а затем снова сосредотачивает внимание на Риде. Я оборачиваюсь и вижу, что Ава стоит в дверях, наблюдая, как я пытаюсь стереть с лица улыбку.

– Он в тебя влюблен.

– Тс-с-с! – Я возвращаюсь на кухню, и она следует за мной.

– Один этот взгляд чего стоит, – говорит она, берет бумажную тарелку и обмахивается ею как веером. – Этот парень в тебя влюблен, он хочет жениться на тебе и чтобы все его дети были от тебя.

Я не могу удержаться от улыбки.

– Боже, хорошо бы.

Ава выпрямляется и одергивает на себе брючный костюм.

– Видишь ли, Квинн. Он очень прилично выглядит, но, как твоя мать, я должна признать, что, по-моему, ты можешь выбрать кого-нибудь побогаче. И вообще, где мой мартини?

Я закатываю глаза.

– Прекрати уже.

18

Настоящее

Не знаю, ночевал ли Грэм в комнате для гостей или на диване, но где бы он ни был прошлой ночью, сомневаюсь, что он вообще спал хоть минуту. Я попыталась представить себе, как он сидит с печальными глазами, запустив руки в волосы. Время от времени мне становилось жаль его. Потом я пыталась представить, как выглядит Андреа. Как она выглядела в печальных глазах моего мужа, когда он целовал ее.

Интересно, знает ли Андреа, что Грэм женат? Интересно, знает ли она, что его дома ждет жена, не способная забеременеть? Жена, которая провела всю ночь и весь день взаперти в своей спальне. Жена, которая наконец-то поднялась с постели достаточно надолго, чтобы собрать чемодан. Жена, которой… больше нет.

Я хочу уйти до того, как Грэм вернется домой.

Я еще не позвонила маме, чтобы сказать, что еду к ней. Наверное, вообще не буду ей звонить. Просто возьму и объявлюсь. Я так боюсь неизбежного разговора с ней, что предпочитаю по возможности оттянуть его.

– Я тебя предупреждала, – скажет она.

– Нужно было выходить за Итана, – скажет она. – Все они рано или поздно изменяют. Итан тоже был бы неверным мужем, но, по крайней мере, богатым.

Я открываю дверь спальни и иду в гостиную. Машины Грэма на подъездной дорожке нет. Я обхожу дом, чтобы посмотреть, нет ли чего-нибудь, что я хотела бы взять с собой. Это напоминает время, когда я убирала из своей квартиры следы Итана. Я не хотела иметь с ним ничего общего. Даже того, что напоминало бы мне о нем. Я обшариваю глазами дом и вижу горы барахла, которое накопилось у нас с Грэмом за все эти годы. Я не знаю, с чего начать, если бы захотела что-нибудь взять. Так что я начинаю с нуля. Мне нужна только одежда. Я возвращаюсь в спальню, закрываю чемодан и застегиваю молнию. Когда я снимаю его с кровати, замечаю деревянную шкатулку на нижней полке книжного шкафа. Я сразу же подхожу к шкафу, беру шкатулку и ставлю на кровать. Дергаю замок, но он не поддается. Я помню, что Грэм скотчем прилепил к шкатулке ключ, чтобы мы его не потеряли.

Я переворачиваю шкатулку и пытаюсь поддеть ногтем скотч. Наконец-то я увижу, что там внутри.

– Квинн.

Услышав его голос, я подпрыгиваю. Но не смотрю на него. Не могу сейчас на него смотреть. Я опускаю глаза и снимаю скотч, чтобы вытащить ключ.

– Квинн. – В голосе Грэма звучит паника. Я замираю, ожидая, что он выскажет все, что хочет. Он заходит в комнату и садится на кровать рядом со мной. Его рука сжимает мою руку с ключом. – Я поступил с тобой так, что хуже не бывает. Но, пожалуйста, прежде чем ты откроешь это, дай мне шанс все исправить.

Я чувствую, как ключ врезается в мою ладонь.

Он может оставить его себе.

Я хватаю его за руку и переворачиваю ее. Кладу ключ ему в ладонь, сжимаю ее в кулак. И смотрю ему в глаза.

– Я не буду открывать шкатулку. Но только потому, что мне теперь наплевать, что там внутри.

Я даже не помню, что чувствовала, пока ехала сюда, – и вот я уже паркуюсь у маминого дома. Я смотрю на него снизу вверх. Огромный дом в викторианском стиле, который значит для моей матери больше, чем что-либо за его пределами.

Включая меня.

Хотя она никогда бы в этом не призналась. Нехорошо ведь признаваться, что на самом деле она никогда не хотела быть матерью. Иногда я обижаюсь на нее за это. Она-то сумела забеременеть – случайно залететь – и выносить ребенка. Двоих детей. И ни один из этих случаев не стал для нее радостью. Она годами говорила о растяжках, которые мы с сестрой оставили на ее теле. Она ненавидела лишний вес, который набрала из-за родов и так и не сбросила. В дни, когда мы особенно сильно ей надоедали, она звонила няне, чей номер значился у нее в быстром наборе, и говорила: «Нет, правда, Роберта. Я не могу больше терпеть это ни минуты. Пожалуйста, приезжайте как можно скорее, мне нужен спа-день».

Я откидываюсь на спинку сиденья и смотрю на окна комнаты, бывшей когда-то моей. Задолго до того, как она превратила ее в запасной шкаф для пустых обувных коробок. Я помню, как однажды стояла у этого окна, глядя на передний двор. Грэм был рядом. Тогда я первый раз привела его сюда, чтобы познакомить с мамой. Никогда не забуду, что он сказал в тот день. Это была самая честная и прекрасная вещь, какую он когда-либо говорил мне. И именно тогда – стоя с ним у окна моей комнаты – я окончательно влюбилась в него. Это лучшее воспоминание, которое у меня осталось о мамином доме, и связано оно не с ней. Оно связано с Грэмом. С мужем, который только что изменил мне.

Я чувствую, что у мамы мне будет даже хуже, чем дома. Я просто не смогу сейчас с ней общаться. Мне нужно самой разобраться со своим дерьмом, прежде чем я позволю ей совать в него нос.

Я даю задний ход на подъездной дорожке, но уже слишком поздно. Входная дверь открывается, и я вижу, как она выходит на улицу, щурясь, чтобы разглядеть, что за машина стоит у дома.

Я роняю голову на спинку сиденья. Сбежала, называется.

– Квинн? – окликает она.

Я выхожу из машины и иду к ней. Она придерживает открытую дверь, но если я войду, то окажусь в ловушке. Я сажусь на верхнюю ступеньку и смотрю на передний двор.

– Не хочешь зайти в дом?

Я качаю головой, складываю руки на коленях и начинаю реветь. Наконец она садится рядом со мной.

– Что случилось?

В подобные минуты мне хочется, чтобы мама действительно сочувствовала мне, когда я плачу, но от нее этого не дождешься. Она просто повторяет заученные движения, жесткой рукой поглаживая меня по спине. Я даже не рассказываю ей о Грэме. Я вообще ничего не говорю, потому что мне мешают слезы. Когда я наконец успокаиваюсь настолько, чтобы перевести дыхание, все выходит намного хуже, чем я хотела, потому что единственное, на что я способна, это спросить:

– Почему Бог дал детей такой, как ты, а мне не дал? – Мама цепенеет. Я тут же приподнимаюсь и смотрю на нее. – Извини. Я не хотела, чтобы это прозвучало так бессердечно.

Но вопрос, похоже, не так уж ее задел. Она просто пожимает плечами.

– Может быть, Бог тут ни при чем, – говорит она. – А просто у кого-то репродуктивная система работает, а у кого-то нет.

Да, в этом, пожалуй, больше смысла.

– А откуда ты знаешь, что я никогда не хотела детей?

Я невесело смеюсь.

– Ты сама говорила. Много раз.

Теперь вид у нее виноватый. Она отводит от меня взгляд и смотрит на передний двор.

– Я хотела путешествовать, – говорит она. – Когда мы с твоим отцом поженились, то планировали, прежде чем купить дом, переезжать в другую страну каждый год в течение пяти лет. Просто чтобы успеть познакомиться с другими культурами до того, как умрем. Но в одну безумную ночь мы забыли про осторожность, а последствием стала твоя сестра Ава. – Она смотрит на меня и продолжает: – Я никогда не хотела быть матерью, Квинн. Но делала, что могла. Честное слово. И я благодарна тебе и Аве. Даже если мне трудно это показывать. – Она хватает меня за руку и сжимает ее. – Да, моя жизнь оказалась не такой, какую бы я себе выбрала, но, черт возьми, я уверена, что сделала все возможное с той, которая мне досталась.

Я киваю, вытирая слезы. Даже не верится, что она признается мне во всем этом. И не верится, что я спокойно сижу и выслушиваю, как она говорит мне, что мы с сестрой вовсе не то, чего она хотела в жизни. Но сам факт, что она так откровенна и даже, если верить ей, благодарна – это уже больше, чем я когда-либо от нее ожидала. Я обнимаю ее за плечи.

– Спасибо.

Она обнимает меня в ответ – равнодушно, не так, как я бы обнимала своих детей, если бы они у меня были. Но она рядом и обнимает меня, и это что-нибудь да значит.

– Ты уверена, что не хочешь зайти? Я бы заварила тебе чай.

Я качаю головой.

– Уже поздно. Мне, наверное, пора домой.

Она кивает, хотя явно не хочет оставлять меня здесь одну. Она просто не знает, что сделать или сказать больше того, что уже сказала, так, чтобы это не выглядело слишком неловко.

В конце концов она уходит в дом, но я уезжаю не сразу. Я еще немного сижу на ее крыльце, потому что пока не хочу возвращаться домой.

И здесь оставаться не хочу.

Вообще не хочу нигде быть.

19

Прошлое

– Я соскучилась.

Я хочу скорчить обиженную гримасу, но мы говорим по телефону, и он все равно не увидит, поэтому я только выпячиваю губу.

– Завтра увидимся, – говорит он. – Обещаю. Просто мне кажется, что я слишком навязчив, а ты слишком деликатна, чтобы сказать мне об этом.

– Ничего подобного. Я грубая и прямолинейная и, если бы хотела, чтобы ты ушел, так бы и сказала.

Это правда. Если бы мне потребовалось личное пространство, я бы ему сказала. И он предоставил бы мне его без лишних вопросов.

– Я заеду за тобой завтра сразу после работы и заберу тебя. И пойдем знакомиться с твоей мамой.

Я вздыхаю.

– Ладно. Но давай поваляемся перед тем, как идти к ней, потому что я уже психую.

Грэм смеется, и по его смеху я понимаю, что мое предложение вызвало у него самые непристойные мысли. Он смеется по-разному, в зависимости от того, что чувствует, и мне страшно нравится угадывать его мысли. Мой любимый вид смеха – утренний, когда я рассказываю ему о том, что мне снилось. Мои сны всегда веселят его, и в его утреннем смехе слышится хрипотца, потому что он еще не совсем проснулся.

– Увидимся завтра.

Он говорит тихо, словно уже скучает по мне.

– Спокойной ночи.

Я поспешно вешаю трубку. Мне не нравится разговаривать с ним по телефону, потому что он все еще не сказал, что любит меня. Я тоже не сказала. Поэтому, когда мы прощаемся, я всегда боюсь, что он решит признаться в любви именно в этот момент. Не хочу, чтобы он впервые сказал это по телефону. Хочу, чтобы он сказал это, глядя на меня.

Следующие два часа я занимаюсь тем, что пытаюсь вспомнить, какой была моя жизнь до Грэма. Я принимала душ одна, смотрела телевизор одна, играла в игры на телефоне одна. Может быть, не так уж это все и плохо, но надоело бы мне довольно быстро.

Странно. Я встречалась с Итаном четыре года и обычно проводила с ним один-два вечера в неделю. Когда я встречалась с Итаном, мне нравилось быть одной. Даже в самом начале.

С ним было хорошо, но одной мне было ничуть не хуже. С Грэмом все не так. Через два часа мне становится безумно скучно. Я наконец выключаю телевизор, выключаю телефон, выключаю лампу. Когда все погружается в темноту, я пытаюсь выбросить из головы все мысли, чтобы заснуть и увидеть его во сне.

* * *

Начинает дребезжать будильник, так громко, что я хватаю подушку и закрываю ею лицо. Обычно, когда Грэм рядом, он выключает будильник и дает мне пару минут, чтобы проснуться. Значит, теперь он будет звонить, пока я не буду готова повзрослеть.

Я сдвигаю подушку, и как раз в тот момент, когда собираюсь прихлопнуть будильник, тот отключается. Я открываю глаза, и Грэм поворачивается ко мне лицом. Он без рубашки, похоже, только что проснулся.

Он улыбается и целует меня в губы.

– Не мог заснуть, – говорит он. – Наконец сдался и после полуночи приехал сюда.

Я улыбаюсь, хотя в такую рань мне обычно не до улыбок.

– Ты соскучился?

Грэм притягивает меня к себе.

– Так странно, – говорит он. – Раньше я любил одиночество. Но теперь, когда у меня есть ты, мне одиноко, когда тебя нет рядом.

Иногда он говорит ужасно приятные вещи. Слова, которые мне хочется записать и сохранить навсегда, чтобы никогда их не забыть. Но я никогда не записываю их, потому что каждый раз, когда он говорит что-то приятное, я сдираю с него одежду: мне гораздо важнее, чтобы он оказался внутри меня, чем чтобы его слова попали на бумагу.

Именно это происходит и сейчас. Мы занимаемся любовью, и я забываю записать его слова. И когда в последнюю минуту пытаемся отдышаться, он поворачивается ко мне и спрашивает:

– Что я пропустил, пока ты спала?

Я качаю головой.

– Это полная дичь.

Он приподнимается на локте и смотрит на меня, давая понять, что просто так я не отделаюсь.

Я вздыхаю и переворачиваюсь на спину.

– Ну хорошо. Мне снилось, что мы у тебя. Только твоя квартира была какой-то крошечной, занюханной дырой на Манхэттене. Я проснулась раньше тебя, потому что хотела сделать что-нибудь приятное и приготовить тебе завтрак. Но я не умела готовить, а у тебя были только коробки с хлопьями, поэтому я решила сделать тебе тарелку «Лаки Чармс». Но каждый раз, когда я пыталась насыпать хлопья в миску, из коробки сыпались только крошечные комики с микрофонами.

– Подожди, – говорит Грэм, прерывая меня. – Ты сказала «комики»? В смысле, чуваки, которые ведут юмористические передачи?

– Я же говорю тебе, полная дичь. Да. Они рассказывали анекдоты про мужа, вернувшегося из поездки, и про тещу. Я ужасно разозлилась, потому что всего-то и хотела насыпать в тарелку хлопьев, а вместо них вылезали эти маленькие противные дядьки, лазили по всей твоей кухне и рассказывали дурацкие анекдоты. Когда ты проснулся и вошел в кухню, я плакала. Ревела в три ручья и бегала по кухне, пытаясь раздавить всю эту шушеру стеклянной банкой. Но ты не испугался, подошел ко мне сзади и обнял. И сказал: «Квинн, все в порядке. Мы можем позавтракать тостами».

Грэм тут же падает лицом в подушку, давясь от смеха. Я толкаю его в плечо.

– Ну-ка попробуй истолковать это, умник.

Грэм вздыхает и притягивает меня к себе.

– Это значит, что отныне завтрак, вероятно, придется готовить мне.

Такой план мне нравится.

– Чего ты хочешь? Французские тосты? Блинчики?

Я приподнимаюсь и целую его.

– Только тебя.

– Опять?

Я киваю.

– Да, хочу добавки.

Я получаю на завтрак именно то, что хочу. Потом мы вместе принимаем душ, пьем кофе и отправляемся на работу.

Мы даже одну ночь не могли провести порознь, но это не значит, что мы живем вместе. На такой серьезнейший шаг ни один из нас еще не готов. Скорее это просто означает, что мы больше не живем поодиночке. Если есть какая-то разница.

Его мать, вероятно, уверена, что мы уже живем вместе, так как думает, что мы встречаемся намного дольше, чем на самом деле. Теперь я бываю у родителей Грэма по меньшей мере раз в неделю. К счастью, он перестал выдумывать про нас невероятные истории. Я беспокоилась, что не удержу в памяти даже того, что он наговорил в первый вечер.

Его мать просто обожает меня, а отец уже называет невесткой. Я не возражаю. Я знаю, что, хотя мы вместе всего три месяца, рано или поздно мы поженимся. Это даже не вопрос. Так всегда происходит, когда встречаешь суженого. В конце концов выходишь за него замуж.

И в конце концов… знакомишь его со своей матерью.

Именно это и должно произойти сегодня вечером. Не потому, что я хочу, чтобы он познакомился с ней, а потому, что так нужно, раз уж я познакомилась с его родителями.

Я покажу тебе мое, а ты покажешь мне свое.

* * *

– Почему ты так нервничаешь? – Грэм перегибается через сиденье и нажимает на мое колено. Колено, которое ходит ходуном вверх-вниз с того момента, как мы сели в машину. – Это же мне предстоит знакомство с твоей мамой. Я и должен нервничать.

Я сжимаю его руку.

– Увидишь ее – поймешь.

Грэм смеется, подносит мою руку к губам и целует.

– Думаешь, она возненавидит меня?

Мы уже въехали на мамину улицу. Совсем близко.

– Ты – не Итан. Она тебя уже ненавидит.

– Тогда почему ты нервничаешь? Если она уже ненавидит меня, я не могу ее разочаровать.

– Мне все равно, ненавидит она тебя или нет. Я боюсь, что ты возненавидишь ее.

Грэм качает головой, как будто я веду себя глупо.

– Я никогда не смог бы возненавидеть человека, который дал тебе жизнь.

Это он сейчас так говорит…

Я наблюдаю за выражением лица Грэма, когда он въезжает на подъездную дорожку.

Он окидывает взглядом огромный дом, в котором я выросла. Сидя в машине, я чувствую его мысли. И слышу их, потому что он их озвучивает.

– Черт возьми. Это здесь ты выросла?

– Перестань осуждать меня.

Грэм ставит машину на стоянку.

– Это же просто дом, Квинн. Он ничего не говорит о тебе. – Он поворачивается ко мне, кладет руку на спинку за моей головой и наклоняется ближе.

– Знаешь, что еще не говорит о тебе? То, какая у тебя мать. – Он наклоняется вперед, целует меня, обнимает и открывает дверь с моей стороны. – Ладно, давай быстрее покончим с этим.

У двери нас никто не встречает, мы входим и обнаруживаем маму на кухне. Услышав, что мы вошли, она оборачивается и мерит Грэма оценивающим взглядом с головы до ног. Получается неловко, потому что Грэм пытается ее обнять, а она протягивает ему руку. Он немного колеблется, но это единственный раз, когда он сомневается. В течение всего обеда он ведет себя как человек восхитительного такта, каковым и является.

Все это время я наблюдаю за ним и совершенно потрясена. Он все сделал правильно. Он поздоровался с мамой так, будто действительно рад с ней познакомиться. Он вежливо ответил на все ее вопросы. Он достаточно много говорил о своей семье, но давал понять, что его больше интересует наша. Он хвалил обстановку дома, смеялся над мамиными дурацкими шутками, игнорировал ее скрытые оскорбления. Но как бы он ни старался, я не вижу в ее глазах ничего, кроме осуждения. Мне даже не нужно гадать, о чем она думает, потому что все ее мысли отражаются на ее лице. Даже несмотря на годы ботокса.

Ее бесит, что он приехал на «Хонде Аккорд», а не на чем-то более шикарном.

Ее бесит, что он осмелился явиться на первое знакомство в футболке и джинсах.

Ее бесит, что он бухгалтер, а не один из тех миллионеров, для которых он ведет бухгалтерию.

Ее бесит, что он не Итан.

– Квинн, – говорит она, вставая из-за стола. – Почему бы тебе не показать своему приятелю дом?

Своему приятелю.

Она даже не удостоила его именем.

Я рада, что у меня есть повод покинуть гостиную, пусть даже ненадолго. Я хватаю Грэма за руку и тащу прочь из комнаты, пока мама уносит поднос с посудой на кухню.

Мы начинаем с гостиной, точнее, большой комнаты, в которой никаким гостям сидеть не дозволяется. Я указываю на стеллажи с книгами и шепчу:

– В жизни не видела, чтобы она читала книгу. Она просто притворяется светской дамой.

Грэм улыбается и делает заинтересованное лицо. Мы медленно проходим через зал, и он останавливается перед стеной с фотографиями.

Большинство из них – мама и мы, девочки. После того как отец умер и она снова вышла замуж, она убрала почти все его фотографии. Но одну оставила висеть. На ней отец держит на одном колене Аву, а на другом – меня. Словно догадавшись, о какой фотографии я сейчас думаю, Грэм снимает ее со стены.

– Сейчас вы с Авой похожи больше, чем здесь. Я киваю.

– Да, когда мы вместе, нас часто спрашивают, не близнецы ли мы. Хотя мы сами этого не замечаем.

– Сколько тебе было, когда умер отец?

– Четырнадцать.

– Как рано, – говорит он. – Вы были очень близки?

Я пожимаю плечами.

– Мы не были близки. Но он много работал. В детстве мы видели его всего пару раз в неделю, когда росли, но это время он проводил с нами. – Я заставляю себя улыбнуться. – Мне нравится представлять, что сейчас мы стали бы намного ближе, если бы он был жив. Он был немолодым отцом, поэтому ему, наверное, было трудно общаться с девчонками, сам понимаешь. Но, думаю, по мере того как мы взрослели, мы бы с ним сблизились.

Грэм вешает снимок обратно на стену. Он останавливается у каждой фотографии и прикасается к моим, словно так может узнать обо мне больше. Когда мы наконец выходим из гостиной, я веду его к задней двери, чтобы показать ему оранжерею. Но, прежде чем мы поднимаемся по лестнице, он кладет руку мне на поясницу и шепчет на ухо:

– Сначала я хочу посмотреть твою бывшую комнату.

Его искушающий тон ясно говорит о его намерениях. Я прихожу в восторг при мысли о повторении того, что когда-то произошло в его детской. Я хватаю его за руку и тащу вверх по лестнице.

Наверное, я не была в своей бывшей комнате уже год, а то и больше. Я рада, что он ее увидит: ведь я, побывав у него, узнала о его личности гораздо больше.

Мы подходим к моей старой спальне, я толкаю дверь и впускаю его первым. Но едва я включаю свет, меня охватывает разочарование. Нет, здесь не будет ничего подобного тому, что произошло в детской спальне Грэма.

Мама заставила все коробками. У двух стен от пола до потолка громоздятся пустые дизайнерские коробки из-под обуви. Пустые дизайнерские коробки из-под сумок занимают третью стену. Все мои вещи, которые когда-то висели на стенах, теперь упакованы в старые коробки на колесиках, поверх которых нацарапано мое имя. Я подхожу к кровати и провожу руками по одной из коробок.

– Наверное, ей понадобилась свободная комната, – тихо говорю я.

Грэм стоит рядом со мной и успокаивающе гладит меня по спине.

– Ну дом же такой крошечный, – говорит он. – Можно понять, почему ей понадобилась дополнительная комната.

Я смеюсь над его сарказмом. Он притягивает меня к себе, чтобы обнять, и я закрываю глаза, прижимаясь к его груди. Дура я, что так хотела, чтобы он увидел мою бывшую комнату. Мне грустно сознавать, что мама никогда не станет любить меня так, как мама Грэма любит его, и я злюсь на себя из-за того, что это меня так задевает. В доме есть две гостевые комнаты, но именно мою мама предпочла превратить в кладовку. Мне неловко, что он это увидел.

Я отстраняюсь, изо всех сил сдерживаясь. Пожимаю плечами, надеясь, что он не видит, как сильно я расстроена. Но он все видит. Он откидывает мне волосы назад и спрашивает:

– Все хорошо?

– Да. Я просто… Я не знаю. Встреча с твоей семьей открыла мне в тебе новое. Я вроде как надеялась, что здесь получится то же самое. – Я тихонько смеюсь – мне неловко, что я произнесла это. – Выдаю желаемое за действительное.

Я подхожу к окну и смотрю на улицу. Я не хочу, чтобы он видел разочарование на моем лице. Грэм подходит ко мне сзади и обнимает за талию.

– Большинство людей – продукт своего окружения, Квинн. Я из благополучной семьи. Рос с двумя замечательными, надежными родителями. Следовало ожидать, что я вырасту относительно нормальным. – Он разворачивает меня и кладет руки мне на плечи. Опустив голову, он смотрит на меня очень серьезно. – Но побывав здесь… Встретившись с твоей матерью, увидев, из какого ты вышла окружения и какой в конце концов оказалась… я поражен, Квинн. Я не знаю, как ты это сделала, ты бескорыстная, удивительная, невероятная девушка.

Многие люди не могут точно назвать момент, когда окончательно влюбляются.

Я могу.

Именно сейчас.

Может быть, это совпадение, а может, что-то большее, но Грэм выбирает именно этот момент.

Он прижимает свой лоб к моему и говорит.

– Я люблю тебя, Квинн.

Я обнимаю его, благодарная за то, что он существует на свете.

– Я тоже тебя люблю.

20

Настоящее

Я заглушаю мотор и откидываюсь на спинку сиденья, упираясь ногой в руль. Свет в доме горит только на кухне. Уже почти полночь. Грэм, наверное, спит, потому что завтра ему на работу.

Проснувшись утром, я ожидала, что Грэм будет стоять за дверью спальни, стучать, умолять о прощении. Но он ушел на работу, и это меня разозлило. Наш брак рушится, он признался, что встречался с другой женщиной, я на всю ночь забаррикадировалась в спальне… А он проснулся, оделся и поперся на работу.

Наверное, он работает вместе с Андреа. Он, вероятно, хотел предупредить ее, что я все знаю, на случай, если я сойду с ума и заявлюсь к ним в офис, чтобы выцарапать ей глаза. Конечно, не стану делать ничего подобного. Я не сержусь на Андреа. У нее передо мной обязательств нет. Она мне ничего не должна, равно как и я ей. Я злюсь только на одного человека, и это мой муж.

Занавеска в гостиной шевелится. Я не решаюсь пригнуться, но по опыту знаю, какой прекрасный вид открывается из гостиной на нашу подъездную дорожку. Грэм видит меня, так что нет смысла прятаться. Входная дверь открывается, и Грэм выходит на улицу.

Он направляется к машине. На нем пижамные штаны, которые я подарила ему на прошлое Рождество. На ногах разные носки. Один черный, один белый. Я всегда думала, что это не согласуется с его характером. Он очень организован и во многом предсказуем, но почему-то его никогда не волнует, одинаковые ли на нем носки. Для Грэма носки – практическая необходимость, а не дань моде.

Я смотрю в окно; он открывает пассажирскую дверь и садится в машину. Захлопывает дверцу, и мне кажется, что он перекрывает мне кислород. У меня сдавливает грудь, словно кто-то взял нож и проделал в легких дыру. Я опускаю стекло, чтобы вдохнуть воздуха. От него хорошо пахнет. Меня бесит то, что как бы сильно он ни ранил мое сердце, вся остальная часть моего существа никак не реагирует на его предательство. Если бы ученые открыли, как примирить сердце с разумом, в мире осталось бы очень мало страданий.

Я жду, когда он начнет извиняться. Оправдываться. Возможно, даже обвинять меня. Он делает глубокий вдох и говорит:

– Почему мы так и не завели собаку?

Он сидит на пассажирском сиденье вполоборота ко мне, голова откинута на подголовник. Он смотрит на меня очень серьезно, несмотря на дикий вопрос, который только что сорвался с его губ. Волосы у него влажные, словно он только что вышел из душа. Глаза красные. Может быть, от недосыпа, может быть, от слез, но все, что его сейчас интересует, это почему у нас нет собаки.

– Ты что, издеваешься, Грэм?

– Извини, – говорит он, качая головой. – Просто пришло в голову. Сам не знаю почему.

Первое извинение с момента, когда он признался, что завел интрижку, причем извинение, не связанное с неверностью. Совсем на него не похоже.

Завести интрижку тоже на него не похоже. Как будто рядом со мной сидит незнакомый мужчина. «Кто ты такой? И где мой настоящий муж?»

Он смотрит вперед и откидывается на спинку сиденья, прикрывая глаза рукой. «Наверное, там же, где моя жена. Я очень давно ее не видел».

И что получается? Я думала, он придет сюда и облегчит мне это испытание, вместо чего он дает мне все поводы на свете, чтобы оправдать мою ярость. Я отвожу от него взгляд и сосредотачиваю внимание на окне.

– Ненавижу тебя. Ненавижу.

По моей щеке скатывается слеза.

– Ты не можешь меня ненавидеть, – тихо говорит он. – Чтобы возненавидеть меня, ты должна меня любить. А ты уже давно ко мне равнодушна.

Я вытираю слезу.

– Зато это хорошее оправдание тому, что ты спишь с другой женщиной, Грэм. А то еще почувствуешь себя виноватым.

– Я не спал с ней, Квинн. Мы просто… Мы не зашли так далеко. Клянусь.

Я молчу, осмысливая его признание.

Он не спал с ней? А какая разница? Мне от этого легче? Нет. Я от этого менее зла на него? Нет, ничуть. Грэм близок с другой женщиной, и все. Неважно, в чем это выражается: в разговорах, поцелуях или в том, что они три дня не вылезали из постели. Измена причиняет одинаковую боль на любом уровне, если тот, кто изменяет, – твой муж.

– Я не спал с ней, – тихо повторяет он. – Хотя тебе от этого вряд ли легче. Я думал об этом.

Я зажимаю рот рукой и пытаюсь подавить рыдания. Бесполезно, потому что все, что он говорит, все, что делает… Все это не то, чего я от него ожидала. Мне нужно утешение и ободрение, а он делает все наоборот.

– Убирайся из моей машины. – Я пытаюсь отпереть дверцу, хотя она и так отперта. Мне хочется, чтобы он исчез с моих глаз. Я сжимаю руль и подтягиваю сиденье в исходное положение, ожидая, что он выйдет. Завожу мотор. Грэм не двигается.

Я снова смотрю на него.

– Убирайся, Грэм. Пожалуйста. Вылезай из машины. – Я прижимаюсь лбом к рулю. – Не могу тебя сейчас видеть. – Я зажмуриваюсь и жду, когда откроется дверь, но вместо этого глохнет мотор. Я слышу, как он вытаскивает мои ключи из замка зажигания.

– Я никуда не уйду, пока ты не узнаешь все подробности, – говорит он.

Я качаю головой, брызгая слезами во все стороны. Тянусь к двери со своей стороны, но он хватает меня за руку.

– Посмотри на меня. – Он тянет меня к себе, не выпуская из машины. – Да посмотри же сюда, Квинн!

В первый раз в жизни он на меня орет.

Я вообще в первый раз слышу, чтобы он орал. Грэм всегда сражался молча. Теперь он рявкает так, что в машине трясутся стекла, и я цепенею.

– Я должен рассказать тебе, почему так поступил. Когда я закончу, можешь решать, что тебе делать, но, пожалуйста, Квинн, дослушай до конца.

Я закрываю дверь и откидываюсь на спинку сиденья. Зажмуриваюсь, но слезы продолжают капать. Я не хочу его слушать. Но в глубине души понимаю, что должна знать все подробности, потому что, если у меня не будет фактов, воображение нарисует мне что-нибудь похуже.

– Тогда давай быстрее, – шепчу я.

Не знаю, насколько меня хватит, чтобы сохранять остатки самообладания.

Он делает вдох, чтобы успокоиться. Мгновение он молчит, соображая, с чего начать. Или как начать.

– Она пришла к нам работать несколько месяцев назад.

Я слышу слезы в его голосе. Он пытается сохранять спокойствие, но ясно, что он раскаивается. Единственное, от чего мне хоть немного легче: я понимаю, что он страдает.

– Мы несколько раз общались, но я смотрел на нее исключительно как на коллегу. Я никогда ни на одну женщину не смотрел так, как на тебя, Квинн. Не хочу, чтобы ты думала, будто так все и началось.

Я чувствую, что он смотрит на меня, но не открываю глаз. Сердце вот-вот выпрыгнет, единственный способ его остановить – выбраться из душащей меня машины. Но я знаю, что он меня не выпустит, пока я не дослушаю до конца, поэтому сосредотачиваюсь на том, чтобы дышать ровно.

– Иногда я кое-что в ней замечал… Не потому, что находил ее интересной или привлекательной, а потому, что… некоторые ее манеры похожи на твои.

Я качаю головой и открываю рот, чтобы заговорить. Он понимает, что я собираюсь прервать его, и шепчет:

– Дай мне договорить.

Я закрываю рот и наклоняюсь вперед, скрестив руки на руле. Кладу на руки голову и молюсь, чтобы Грэм закончил поскорее.

– Между нами ничего не было до прошлой недели. В среду нам поручили общее задание, так что почти весь день мы провели вместе. И через пару часов я понял, что меня… тянет к ней. Влечет. Не потому, что она чем-то лучше тебя. А именно из-за того, как сильно она напоминала мне тебя.

Мне уже достаточно, чтобы завопить во весь голос, но я сдерживаюсь.

– Весь рабочий день рядом с ней я скучал по тебе. Поэтому ушел с работы пораньше – подумал, что, если я приглашу тебя куда-нибудь на ужин или сделаю тебе что-нибудь приятное, ты, может быть, улыбнешься мне, как раньше. Или поинтересуешься, как прошел мой день. Вообще поинтересуешься мной. Но когда я вернулся домой и вошел в прихожую, то увидел, как ты выходишь из гостиной. Я знаю, ты слышала, как я открывал дверь. Но, вместо того чтобы обрадоваться моему раннему возвращению, ты ушла в кабинет.

Теперь я чувствую не только гнев. Но и стыд. Я и не думала, что он каждый раз замечает, как я его избегаю.

– За весь вечер ты сказала мне два слова. Два. Помнишь, какие?

Я киваю, не поднимая головы. «Спокойной ночи».

Он продолжает со слезами в голосе:

– Я страшно разозлился на тебя. Иногда понять, что у тебя на уме, все равно что разгадать гребаную шараду, Квинн. Я устал гадать, как правильно себя вести рядом с тобой. Я так разозлился, что, уходя в четверг на работу, даже не поцеловал тебя.

Это я заметила.

– В четверг, когда мы закончили проект, мне нужно было сразу идти домой. Следовало собраться и уйти, но вместо этого… Я остался. И мы разговорились. И… я поцеловал ее. – Грэм проводит руками по лицу. – Я не должен был этого делать. Нужно было сразу остановиться. Но я не смог. Потому что с закрытыми глазами я представлял себе, что это ты.

Я поднимаю голову и смотрю на него.

– Значит, это я виновата? Ты это хочешь сказать? – Я поворачиваюсь к нему всем телом. – Ты не получаешь от меня того внимания, которого хочешь, поэтому находишь женщину, которая напоминает тебе меня? И это не в счет, потому что ты притворяешься, будто она твоя жена? – Я закатываю глаза и откидываюсь на спинку сиденья. – Грэм Уэллс, первый человек в мире, который подвел под свою интрижку этическую базу.

– Квинн!

Нет уж, поговорил и хватит.

– Ты, очевидно, не чувствовал особой вины, у тебя были целые чертовы выходные, чтобы подумать об этом, но потом ты вернулся на работу и продолжил в том же духе.

– Это было дважды. В прошлый четверг и вчера вечером. Вот и все. Я клянусь.

– А если бы я ничего не заметила? Все бы продолжалось?

Грэм проводит рукой по губам и сжимает челюсти.

Он слегка качает головой, и я надеюсь, что это не ответ на мой вопрос, а просто знак сожаления.

– Не знаю, что на это ответить, – говорит он, глядя в окно. – Никто такого не заслуживает. Особенно ты. Сегодня, перед тем как уехать с работы, я поклялся себе, что такого больше никогда не повторится. Но я также никогда не думал, что вообще способен на что-то подобное.

Я смотрю вверх, прижимаю ладонь к груди и быстро выдыхаю.

– Тогда зачем ты это сделал?

Мой вопрос вырывается вместе с рыданием.

Грэм поворачивается ко мне, как только я начинаю плакать. Он наклоняется через сиденье и обхватывает мое лицо, молча умоляя меня посмотреть на него. Когда я наконец встречаюсь с его отчаянным взглядом, то начинаю плакать еще горше.

– Мы с тобой ходим по дому, словно у нас все в порядке, но это не так, Квинн. Уже много лет все идет прахом, и я понятия не имею, как это исправить. Я нахожу решения. Это моя работа. Я это умею. Но я понятия не имею, как решить наши с тобой проблемы. Каждый день я прихожу домой, надеясь, что все наладится. Но ты даже не в состоянии находиться со мной в одной комнате. Ты ненавидишь, когда я прикасаюсь к тебе. Ненавидишь, когда я с тобой разговариваю. Ты не хочешь, чтобы я это замечал, и я притворяюсь, что не замечаю, потому что не хочу делать тебе еще больнее. – Он резко выдыхает. – Ты не виновата в том, что я натворил. Виноват я. Все испортил я. Но не потому, что она мне нравится. А потому, что скучаю по тебе. Каждый день я скучаю по тебе. На работе я скучаю по тебе. Дома я скучаю по тебе. Когда ты рядом со мной в постели, я скучаю по тебе. Когда я внутри тебя, я скучаю по тебе.

Грэм прижимает свои губы к моим. Я чувствую вкус его слез. Или, может быть, это мои слезы. Он отстраняется и прижимает лоб к моему лбу.

– Я скучаю по тебе, Квинн. Так сильно скучаю. Ты рядом, но тебя нет. Я не знаю, куда и когда ты ушла, и понятия не имею, как тебя вернуть. И мне одиноко. Мы живем вместе. Вместе едим. Вместе спим. Но я никогда в жизни не чувствовал себя таким одиноким.

Грэм отпускает меня и откидывается на спинку сиденья. Он упирается локтем в окно, закрывая лицо, и пытается взять себя в руки. Он сломлен, таким я его никогда не видела. И это я медленно разрушаю его. Делаю его неузнаваемым. Я обманула его, дав ему надежду, что когда-нибудь изменюсь. И чудесным образом превращусь обратно в женщину, в которую он когда-то влюбился.

Но я не могу измениться. Мы таковы, какими нас делают обстоятельства.

– Грэм. – Я вытираю лицо рубашкой. Он молчит, но в конце концов смотрит на меня грустными, убитыми горем глазами. – Я никуда не ушла. Я все время была рядом. Но ты не видишь меня, потому что все еще ищешь ту, кем я была раньше. Мне жаль, что я уже не та. Может быть, я стану лучше. Может быть, нет. Но хороший муж любит жену и в хорошие, и в дурные времена. Хороший муж рядом с женой в болезни и здравии, Грэм. Хороший муж – муж, который действительно любит свою жену, – не стал бы изменять ей, а потом оправдываться тем, что ему одиноко.

Выражение лица Грэма не меняется. Он неподвижен, как статуя. Движется только его челюсть, вперед и назад. Его глаза сужаются, и он наклоняет голову.

– Ты думаешь, я не люблю тебя, Квинн?

– Знаю, что раньше любил. Но вряд ли любишь меня такой, какой я стала.

Грэм выпрямляется. Он наклоняется вперед, пристально глядя мне в глаза. И отрывисто произносит:

– Я любил тебя каждую секунду каждого дня с момента, как увидел тебя. Сейчас я люблю тебя больше, чем в тот день, когда женился на тебе. Я люблю тебя, Квинн. Я чертовски люблю тебя!

Он выходит и изо всех сил хлопает дверью машины. Вся машина трясется. Он направляется к дому, но, прежде чем добежать до входной двери, оборачивается и гневно тычет в меня пальцем.

– Я люблю тебя, Квинн! – выкрикивает он.

Он зол. Очень зол.

Он идет к своей машине и пинает босой ногой передний бампер. Пинает снова, и снова, и снова, потом прекращает и опять кричит мне: «Я люблю тебя!»

Теперь он бьет кулаком по крыше своей машины, еще и еще, и наконец падает на капот, закрыв лицо руками. Он стоит так целую минуту, не двигаясь, только плечи вздрагивают.

Я тоже не двигаюсь. Кажется, даже не дышу.

Грэм наконец поднимает голову и вытирает глаза рубашкой. Он смотрит на меня, совершенно раздавленный.

– Я люблю тебя, – тихо говорит он, качая головой. – И всегда любил. Хочешь ты этого или не хочешь.

21

Прошлое

По понятным причинам я никогда не прошу маму об одолжениях. Именно поэтому я позвонила отчиму, чтобы попросить разрешения воспользоваться его пляжным домиком на Кейп-Коде. Он сдает его в аренду, и летом там всегда занято. Но сейчас февраль, а большую часть зимы дом пустует. Мне потребовалось много сил, чтобы преодолеть гордость и попросить его, но это все равно гораздо легче, чем попросить маму. После знакомства с Грэмом она только и твердит, что, по ее мнению, я могла бы найти кого-нибудь получше. Что в ее понимании означает встретить кого-то с собственным пляжным домиком, чтобы не приходилось проситься на выходные к ним.

Когда мы приехали, Грэм битый час ходил вокруг, разглядывая все с восторгом ребенка в рождественское утро.

Квинн, иди посмотри, какой вид!

Квинн, иди посмотри, какая бочка!

Квинн, ты видела уличный очаг?

Квинн, у них есть каяки!

К вечеру его возбуждение слегка поутихло. Мы только что поужинали, я приняла душ, а Грэм растопил очаг. День сегодня необычно теплый для февраля в Массачусетсе, но даже в самые теплые зимы температура здесь не поднимается выше десяти градусов днем, а ночью и вовсе падает ниже нуля. Я притаскиваю к очагу одеяло и пристраиваюсь рядом с Грэмом на диване во внутреннем дворике.

Он притягивает меня еще ближе, обнимает одной рукой, а я кладу голову ему на плечо. Он укутывает нас обоих одеялом. На улице холодно, но от Грэма и от очага исходит тепло, так что здесь вполне терпимо. Даже приятно.

Я никогда не видела Грэма более спокойным, чем здесь, когда он слушает океан. Мне нравится, как он смотрит на воду – словно находит в ней ответы на все вопросы в мире. Он смотрит на океан именно с тем почтением, которого тот заслуживает.

– Какой прекрасный день, – тихо говорит он.

Я улыбаюсь. Мне нравится, что я тоже часть его прекрасного дня. Мы встречаемся уже шесть месяцев. Иногда я смотрю на него и чувствую такую огромную признательность за него, что почти готова написать благодарственные письма нашим бывшим. Ничего лучшего со мной в жизни не случалось.

Странно, что можно испытывать рядом с кем-то такое счастье и любить его так сильно, что в душе появляется страх, прежде незнакомый. Страх потерять человека. Страх, что ему причинят боль.

Я представляю, каково это, если у тебя есть дети. Это, наверное, самый невероятный на свете вид любви, но он же и самый страшный.

– Ты хотел бы иметь детей? – брякаю я напрямик.

До этого мы сидели молча, а теперь я нарушила молчание вопросом, ответ на который мог определить наше будущее.

Я не специалист по разным тонкостям.

– Конечно. А ты?

– Да. Я хочу много детей.

Грэм смеется.

– Много – это сколько?

– Не знаю. Больше одного. Но меньше пяти. – Я поднимаю голову с его плеча и смотрю на него. – Думаю, из меня получилась бы отличная мама. Не хочу хвастаться, но, если у меня будут дети, я почти уверена, что это будут лучшие дети на свете.

– Не сомневаюсь.

Я снова кладу голову ему на плечо. Он накрывает ладонью мою руку, прижатую к его груди.

– Ты всегда хотела быть мамой?

– Да. Мне даже немного неловко оттого, что я хочу быть мамой. Большинство девочек растут, мечтая об успешной карьере. А мне всегда было стыдно признаться, что я хочу работать дома и иметь кучу детей.

– Чего же тут стыдного?

– Ничего, конечно. Но в наши дни считается, что женщины хотят чего-то большего, чем просто материнство. Феминизм и все такое.

Грэм отодвигает меня, чтобы заняться огнем. Он берет два небольших полена, относит к очагу и снова занимает место рядом со мной.

– Будь тем, кем хочешь быть. Военным, например. Или адвокатом. Или генеральным директором. Или домохозяйкой. А вот стыдиться ничего этого не нужно.

Я люблю его. Как же сильно я его люблю.

– Я хочу быть не только мамой. Хочу когда-нибудь написать книгу.

– Ну, судя по твоим безумным снам, воображения у тебя для этого хватит.

– Может быть, мне их записывать? – смеюсь я.

Грэм улыбается с незнакомым мне выражением лица. Я собираюсь спросить его, о чем он думает, но он меня опережает.

– Спроси еще раз, хочу ли я детей, – говорит он.

– Почему? Ответ будет другим?

– Вот именно. Ты спроси, спроси.

– Ты хочешь детей?

Он улыбается мне.

– Я хочу детей только в том случае, если родишь их ты. Я хочу, чтобы у нас с тобой было много детей. Хочу видеть, как у тебя растет живот, как ты впервые берешь на руки нашего ребенка, хочу видеть, как ты плачешь от счастья. А ночью я хочу стоять в дверях детской и смотреть, как ты укачиваешь наших малышей и поешь им песенки. Даже не знаю, чего бы я хотел больше, чем сделать тебя матерью.

Я целую его в плечо.

– Ты всегда говоришь такие приятные вещи. Хотела бы я тоже выражать свои чувства так, как ты.

– Это ты у нас писатель. Значит, все слова в твоей власти.

– Я же не о писанине. Я, наверное, могла бы записать то, что чувствую к тебе, но никогда не смогу сказать это так, как ты.

– Тогда давай, – говорит он, – напиши мне любовное письмо. Мне еще никто не писал любовных писем.

– Быть того не может.

– Я серьезно. А мне всегда этого хотелось.

Я смеюсь.

– Я напишу тебе любовное письмо, чудак-человек.

– Только, чур, больше, чем одну страницу. И я хочу, чтобы ты рассказала все. Что подумала обо мне, когда увидела меня в первый раз. Что чувствовала, когда мы влюблялись друг в друга. И побрызгай на него духами, как девчонки в старших классах.

– Еще будут пожелания?

– Я бы не возражал, если бы ты вложила в конверт свое фото в голом виде.

Ну, это я, пожалуй, могу.

Грэм сажает меня к себе на колени, так что я оказываюсь на нем верхом.

Он натягивает на нас одеяло, словно закутывая в кокон. На нем хлопчатобумажные пижамные штаны, так что я ясно понимаю, о чем он сейчас думает.

– Ты когда-нибудь раньше занималась любовью на свежем воздухе при десяти градусах тепла?

Я улыбаюсь ему в губы.

– Нет. Но, как ни странно, именно поэтому на мне сейчас нет нижнего белья.

Руки Грэма ложатся на мои ягодицы, он со стоном задирает на мне ночную рубашку. Я немного приподнимаюсь, чтобы он мог освободиться, а затем опускаюсь на него сверху, вбирая его в себя. Мы занимаемся любовью, завернувшись в кокон одеяла, под звуки океана вместо фоновой песни. Идеальный момент в идеальном месте с идеальным человеком. И я точно знаю, что в своем любовном письме напишу ему об этом.

22

Настоящее

«Он целовался с другой».

Перечитываю сообщение, которое собираюсь отправить Аве, но тут же вспоминаю о разнице во времени. Мне совсем не хочется будить ее. Я удаляю его.

С момента, как Грэм сдался и вернулся в дом, прошло уже полчаса, но я так и сижу в машине. Мне слишком больно двигаться. Понятия не имею, виновата ли во всем этом я или он, или никто не виноват. Я знаю одно: он причинил мне боль. И поступил так, потому что я причиняла боль ему. Это ни в коем случае не значит, что он поступил хорошо, но, чтобы понять поведение человека, не обязательно его оправдывать. Теперь мы оба так страдаем, что я даже не знаю, что делать дальше. Неважно, насколько ты сильно любишь: сила любви бессмысленна, если она перевешивает способность прощать.

В глубине души я задаюсь вопросом, возникли бы у нас вообще все эти проблемы, если бы мы сумели завести ребенка. Вряд ли тогда наш брак принял бы такой оборот. Потому что я бы не испытывала такого отчаяния, как в последние несколько лет. И Грэму не пришлось бы ходить вокруг меня на цыпочках.

С другой стороны, может, это неизбежно? Может, ребенок ничего бы не изменил и мы стали не просто несчастливой супружеской парой, а несчастливой семьей? И во что бы мы тогда превратились? В очередных супругов, живущих вместе только ради детей.

Интересно, сколько браков сохранилось бы, если бы не дети. Сколько пар продолжали бы счастливо жить вместе, если бы у них не было детей – цемента, скрепляющего семью?

Может быть, нам стоит завести собаку. И посмотреть, не исправит ли это ситуацию. Может быть, именно об этом думал Грэм, когда сел в мою машину и спросил: «Почему мы так и не завели собаку?»

Конечно, именно об этом он и думал. Он не хуже меня понимает все наши проблемы. Жить вместе имеет смысл только при наличии общих интересов.

В машине становится холодно, я возвращаюсь в дом и сажусь на край дивана. В спальню, где спит Грэм, мне идти не хочется. Только что он во всю глотку кричал, что любит меня. Кричал так громко, что наверняка перебудил всех соседей своими воплями и ударами кулаком по металлу. Но сейчас в доме царит тишина. Тишина такая оглушительная, что едва ли даст мне заснуть.

Когда-то мы пробовали посещать психотерапевта, надеясь, что это поможет решить проблемы, возникшие из-за моей борьбы с бесплодием. Но мне терапия наскучила. И ему тоже. Мы даже сблизились на почве общего мнения о бессмысленности терапии. Психотерапевт делает только одно: пытается заставить тебя признать свои внутренние недостатки. Но это не проблема Грэма, и не моя тоже. Мы-то знаем свои недостатки. И признаем их. Мой недостаток в том, что я не могу иметь ребенка, и это приводит меня в отчаяние. Недостаток Грэма в том, что он не может ничего со мной поделать, и это приводит в отчаяние его. И не существует такого магического средства, которое дала бы нам психотерапия. Не важно, сколько мы потратим на то, чтобы решить нашу проблему, ни один терапевт в мире не сможет сделать так, чтобы я забеременела. Так что терапия – это просто утечка средств с банковского счета, и так уже достаточного дырявого.

Может быть, единственное лекарство для нас – это развод. Как странно думать о разводе с человеком, которого я люблю. Но я все равно часто об этом думаю. Думаю о том, сколько времени Грэм тратит со мной впустую. Если бы я его бросила, он бы потосковал, а потом нашел другую. Иначе и быть не может при его-то достоинствах. Он полюбил бы, смог бы завести ребенка и вернуться в тот круг жизни, из которого я его вырвала. Думая о том, что Грэм когда-нибудь станет отцом, я всегда улыбаюсь… Даже с учетом того, что матерью его ребенка буду не я.

Наверное, я не отпускаю его окончательно лишь по одной причине: я верю в чудеса. Я читала статьи, книги и посты в блогах матерей, которые годами пытались зачать ребенка, а потом, когда они уже были готовы сдаться, – вуаля! Беременна!

Вера в чудеса дает мне надежду. Достаточно надежды, чтобы держаться за Грэма, на случай если у нас когда-нибудь случится собственное чудо. Может быть, это чудо исправило бы наше положение. Наложило гипсовую повязку на наш переломанный брак.

Мне хочется возненавидеть его за то, что он поцеловал другую. Но я не могу, потому что в глубине души не виню его. Я дала ему все поводы на свете, чтобы бросить меня. У нас давно не было секса, но я знаю, что дело не в этом. Грэм бы всю жизнь прожил без секса, если бы мне понадобилось. Нет, он позволил себе отвернуться от нашего брака потому, что поставил на нас крест. Когда я училась в колледже, мне поручили написать статью о паре, которая прожила в браке шестьдесят лет. Обоим уже было за восемьдесят. Когда я пришла к ним на интервью, меня буквально потрясло согласие, царившее между ними.

Я предполагала, что за шестьдесят лет совместной жизни люди неминуемо должны осточертеть друг другу. Но эти, похоже, каким-то образом продолжали испытывать по отношению друг к другу уважение и восхищение, даже после всего, через что им пришлось пройти.

Я взяла у них небольшое интервью, и самое сильное впечатление произвел на меня ответ на мой последний вопрос. Я спросила: «В чем секрет такого идеального брака?»

Старик наклонился вперед и очень серьезно посмотрел на меня.

– А у нас не идеальный брак. Ни один брак не бывает идеальным. Временами она хотела уйти. Было еще больше случаев, когда уйти хотел я. Но секрет нашей долгой совместной жизни в том, что желание поставить на нашем браке крест никогда не возникало у нас одновременно.

Я никогда не забуду этот честный и серьезный ответ. И теперь чувствую, что с нами происходит именно это. И уверена, что именно поэтому Грэм сделал то, что сделал. Потому что наконец махнул на нас рукой. Он же не супергерой. Он человек. Ни один человек не стал бы так долго мириться с тем, что от него отгораживаются. А Грэм терпел немало. Прежде он был нашей опорой, а я – слабым звеном. Но теперь все изменилось: слабым звеном стал Грэм.

Беда в том, что я, похоже, тоже сдалась. Я чувствую, что мы оба сдались одновременно, и, возможно, пути назад уже нет. Наверное, я могу все исправить, простить его и сказать, что буду стараться изо всех сил. Но я не очень-то уверена, что это правильно.

Зачем бороться за то, что, скорее всего, никогда не изменить? Как долго два человека могут цепляться за прошлое, в котором обоим было так хорошо, чтобы оправдать настоящее, в котором ни один из них не счастлив?

У меня нет никаких сомнений в том, что мы с Грэмом когда-то идеально подходили друг другу.

Но от того, что мы когда-то идеально подходили друг другу, наш брак не делается идеальным сейчас. Нет, до этого нам далеко.

Я смотрю на часы, желая, чтобы каким-нибудь волшебным образом наступило завтра. Хотя я чувствую, что завтра окажется намного хуже, чем сегодня. Потому что завтра мы будем вынуждены принять решение.

Нам придется решить, не пора ли наконец открыть эту деревянную шкатулку.

При этой мысли у меня сводит живот. Меня пронзает боль, я комкаю в кулаках рубашку и наклоняюсь вперед, стремясь сжаться в комок. Мое сердце разбито, я чувствую это физически. Но не плачу, потому что от слез еще больнее.

В спальню я захожу с сухими глазами. За последние сутки это самый длительный период времени, когда я не плакала. Я толкаю дверь спальни, ожидая, что Грэм заснул. Но нет, он сидит, прислонившись к спинке кровати. На кончике носа очки для чтения, на коленях книга. Лампа на прикроватной тумбочке горит, и мы на мгновение встречаемся взглядами. Я забираюсь в кровать рядом с ним и поворачиваюсь к нему спиной. Сегодня мы слишком разбиты, чтобы продолжать спорить.

Он все читает свою книгу, а я изо всех сил пытаюсь заснуть. Но мысли не дают мне покоя. Проходит несколько минут, но простое осознание того, что он рядом со мной, мешает мне отключиться. Он, должно быть, понимает, что я не сплю. Я слышу, как он закрывает книгу и кладет на тумбочку.

– Я сегодня уволился с работы.

Я ничего не говорю в ответ. Просто смотрю на стену.

– Я знаю, ты думаешь, что я утром ушел на работу и попросту бросил тебя одну в спальне.

Он прав. Именно так я и подумала.

– Но я ушел на работу, только чтобы уволиться. Я не могу работать там, где совершил самую страшную ошибку в жизни. На следующей неделе начну искать новую работу.

Я закрываю глаза и натягиваю одеяло до подбородка. Он выключает лампу, давая понять, что не ждет от меня ответа. Поворачивается на бок, и я тихо вздыхаю. Он больше не будет работать с Андреа. Ничего он не сдался. Он пытается бороться. Он все еще верит, что наш брак может вернуться в прежнее состояние.

Мне его жаль. Что, если он ошибается?

Эти мысли мучают меня еще около часа. Грэм каким-то образом засыпает – или притворяется, что спит. Он хорошо играет свою роль.

Но я не могу уснуть. Слезы по-прежнему подступают к глазам, а боль в животе становится все сильнее и сильнее.

Я встаю и принимаю аспирин, но, вернувшись в постель, начинаю сомневаться, может ли эмоциональное потрясение действительно причинять физическую боль. Что-то здесь не так. Это не должно быть так больно.

Я чувствую острую боль. Глубокую боль. Такую сильную, что я переворачиваюсь на бок, сжимаю в кулаках одеяло и подтягиваю ноги к животу. И тут я это чувствую. Что-то скользкое, мокрое по всей простыне.

– Грэм. – Я пытаюсь дотянуться до него, но он уже поворачивается, чтобы включить свет. Снова приступ боли, такой сильный, что у меня перехватывает дыхание.

– Квинн?

Его рука лежит у меня на плече. Он откидывает одеяло.

Не знаю, что он там увидел, но он вскакивает с кровати, загорается свет, он поднимает меня, говорит, что все будет хорошо, несет меня куда-то, мы в машине, он гонит с бешеной скоростью, я вся в поту. Смотрю вниз: я вся в крови.

– Грэм.

Я в ужасе, он берет меня за руку, сжимает ее и говорит: «Все в порядке, Квинн. Мы почти на месте. Почти приехали».

Все, что происходит после этого, происходит одновременно.

Передо мной какие-то обрывки реальности. Флуоресцентная лампа над головой. Рука Грэма обхватывает мою. Слова, которые я не хочу слышать: «выкидыш», «кровотечение» и «операция».

Слова, которые Грэм говорит в трубку, вероятно, своей матери, не отпуская моей руки. Он говорит шепотом, наверное, думает, что я сплю. Часть моего сознания действительно спит, но по большей части я бодрствую. Я знаю, он говорит не о том, что будет. Все уже было. Мне не собираются делать операцию. Мне ее уже сделали.

Грэм заканчивает разговор. Его губы касаются моего лба, и он шепчет мое имя. «Квинн?» Я открываю глаза, чтобы встретиться с ним взглядом. Его глаза покраснели, а между бровями залегла глубокая морщина, которой я никогда раньше не замечала. Это что-то новое, вероятно, вызванное тем, что происходит сейчас. Интересно, буду ли я вспоминать этот момент каждый раз при виде такой морщинки?

– Что это было?

Складка между его бровей становится глубже. Он проводит рукой по моим волосам и осторожно подбирает слова:

– Прошлой ночью у тебя был выкидыш, – произносит он. Он ищет мой взгляд, готовясь к любой моей реакции.

Странно, но мое тело ничего не ощущает. Я понимаю, что, вероятно, обколота сильнодействующими лекарствами, но мне кажется, я бы почувствовала, что внутри меня растет жизнь – жизнь, которой больше нет.

Я кладу руку на живот, удивляясь, как я это пропустила. Как долго я была беременна? Сколько времени прошло с тех пор, как мы в последний раз занимались сексом? Больше двух месяцев. Ближе к трем.

– Грэм, – шепчу я. Он берет мою руку и сжимает ее. По идее, я должна сейчас впасть в такое отчаяние, что даже крупица радости или облегчения не проникла бы в мою душу. Но почему-то не ощущаю ничего подобного. Наоборот, чувствую надежду. – Я была беременна? Мы наконец-то забеременели?

Не знаю, как мне удалось сосредоточиться на единственном положительном моменте всей этой истории. Но после многих лет постоянных неудач я не могу не воспринимать это как знак. Я забеременела. Наше чудо частично свершилось.

Грэм роняет мне на руку слезу. Я смотрю на нее, на то, как она скользит по моей коже. Перевожу взгляд на Грэма: нет, он явно не видит в этой ситуации ни одного светлого пятнышка.

– Квинн…

Еще одна слеза выкатывается из его глаза. За все годы, что я его знаю, я никогда не видела его таким подавленным. Я качаю головой: он хочет что-то сказать, но боится, потому что это явно не то, что мне хотелось бы услышать.

Грэм снова сжимает мою руку и смотрит на меня с таким отчаянием в глазах, что я вынуждена отвернуться.

– Когда мы приехали сюда вчера ночью…

Я не хочу слушать, но уши отказываются оглохнуть.

– У тебя было кровотечение.

Я слышу слово «нет» и не понимаю, то ли повторяю его вслух, то ли оно звучит у меня в голове.

– Тебе сделали…

Я сворачиваюсь калачиком и обнимаю колени, зажмурив глаза. Услышав слово «гистерэктомия», я начинаю плакать. Всхлипывать.

Грэм забирается на больничную койку и обнимает меня; так, обнявшись, мы расстаемся с последними крупицами надежды, которые у нас оставались.

23

Прошлое

Мы проводим в пляжном домике последний вечер. Утром мы возвращаемся в Коннектикут. Грэм должен вернуться, потому что завтра днем у него важная встреча. Мне предстоит стирка, а во вторник я возвращаюсь на работу. Мы еще не готовы к отъезду.

Отдых был спокойным и прекрасным, и я уже с нетерпением жду, как мы сюда вернемся. Я даже готова весь следующий месяц подлизываться к маме, чтобы спланировать наш следующий побег сюда. Эту цену я с радостью заплачу за еще один уик-энд совершенства.

Сегодня вечером здесь немного холоднее, чем в последние две ночи, но мне это даже нравится. Я включила обогреватель в доме на полную мощность. Мы часами мерзнем у очага, а потом сворачиваемся калачиком в постели, чтобы оттаять. Такой быт никогда мне не наскучит.

Я только что приготовила нам горячего шоколада. Выхожу на улицу, передаю Грэму его чашку и сажусь рядом с ним.

– Ну ладно, – говорит он. – Следующий вопрос.

Утром Грэм выяснил, что, хотя мне нравится смотреть на океан, я никогда не заходила в него. И большую часть дня он пытался узнать обо мне другие вещи, которых не знал. Теперь это стало для нас игрой, и мы чередуем вопросы, чтобы узнать все, что нужно знать друг о друге.

В первую нашу ночь он упомянул, что нам не стоит говорить о религии или политике. Но прошло уже шесть месяцев, и мне любопытно узнать его мнение.

– Мы еще так и не начали обсуждать религию, – говорю я. – Или политику. Эти темы все еще под запретом?

Грэм запивает шоколадом маршмеллоу.

– А что ты хочешь узнать?

– Ты республиканец или демократ?

Он даже не колеблется.

– Ни то ни другое. Не выношу экстремистов ни с той, ни с другой стороны, поэтому я как бы зависаю посередине.

– Значит, ты один из тех людей.

Он наклоняет голову.

– Каких «тех»?

– Из тех, кто притворяется, что согласен с любыми убеждениями, лишь бы не ссориться.

Грэм приподнимает бровь.

– О, у меня есть убеждения, Квинн. И очень твердые.

Я подтягиваю ноги, поджимаю под себя и сажусь к нему лицом.

– Хотела бы послушать.

– О чем именно?

– Обо всем, – заявляю я. – Все, что ты думаешь о ношении оружия. Об иммиграции. Об абортах. Обо всем этом.

Мне нравится, что его лицо принимает возбужденное выражение, словно он готовится к выступлению. Это восхитительно: он, оказывается, волнуется, когда выступает.

Он ставит свою кружку на стол рядом с собой.

– Ладно… Давай разбираться. Думаю, что нельзя лишать гражданина права владеть оружием. Но, с другой стороны, процедура его получения должна быть чертовски сложной. Думаю, что женщины должны сами решать, как поступать со своим телом, пока не закончился первый триместр, или по медицинским показаниям. Думаю, что государственные программы абсолютно необходимы, но при этом необходимо внедрить практику, побуждающую людей отказываться от соцобеспечения, а не сидеть на нем. Думаю, что границы должны быть открыты для иммигрантов, если те регистрируются и платят налоги. Я уверен, что жизненно необходимая медицинская помощь должна быть базовым правом человека, а не роскошью, которую могут позволить себе только богатые. Думаю, что плата за обучение в колледже должна автоматически отсрочиваться, а потом выплачиваться в течение двадцатилетнего периода по скользящему графику. Думаю, что спортсменам платят слишком много, а учителям слишком мало, НАСА недофинансируется, траву нужно легализовать, люди имеют право любить тех, кого хотят, а Wi-Fi должен быть общедоступным и бесплатным. – Договорив, он спокойно тянется за кружкой и снова подносит ее ко рту. – Ты еще любишь меня после этого?

– Больше, чем две минуты назад.

Я целую его в плечо, он обнимает меня и прижимает к себе.

– Значит, все прошло лучше, чем я думал.

– Не расслабляйся, – предупреждаю я. – Мы еще не обсудили религию. Ты веришь в Бога?

Грэм отводит глаза и смотрит на океан.

Он гладит меня по плечу и на мгновение задумывается над моим вопросом.

– Раньше не верил.

– А теперь?

– Да. Теперь верю.

– А почему ты передумал?

– По многим причинам, – говорит он и кивает в сторону океана. – Вот одна из них. Как может существовать нечто столь великолепное и могущественное, если его не создал некто еще более великолепный и могущественный?

Я смотрю на воду вместе с ним, и он спрашивает, во что верю я. Я пожимаю плечами.

– Религиозность не относится к сильным сторонам моей мамы, но я всегда верила, что есть нечто большее, чем мы. Просто не знаю точно, что это такое. Наверное, никто не знает наверняка.

– Вот почему это и называется верой, – говорит он.

– Как же человек, подкованный в математике и естественных науках, примиряет знания с верой?

Когда я задаю этот вопрос, Грэм улыбается, словно ему до смерти хотелось обсудить именно это. Что мне в нем и нравится. Иногда в нем проглядывает прелестный внутренний ботаник, отчего он нравится мне еще больше.

– Ты знаешь, сколько лет Земле, Квинн?

– Нет, но держу пари, что сейчас узнаю.

– Четыре с половиной миллиарда лет, – говорит он. В его голосе звучит благоговение, словно это его любимая тема для разговора. – А знаешь, когда появился наш конкретный вид?

– Понятия не имею.

– Всего двести тысяч лет назад, – говорит он. – Мы существуем только двести тысяч лет из четырех с половиной миллиардов лет. Это невероятно. – Он хватает мою руку, кладет ладонью себе на бедро и начинает медленно водить пальцем по тыльной стороне моей ладони. – Если бы твоя рука представляла возраст Земли и каждого вида, который когда-либо на ней жил, весь род человеческий даже не был бы виден невооруженным глазом. Вот такая мы мелочь. – Он проводит пальцами по центру моей руки и указывает на маленькую веснушку. – Все вместе взятые люди с начала времен и до сих пор со всеми их вместе взятыми проблемами и заботами оказались бы меньше вот этой веснушки. – Он похлопывает меня по руке. – Весь твой жизненный опыт уместился бы здесь, в этой крошечной веснушке. И мой. И Бейонсе.

Я смеюсь.

– Если взять существование Земли в целом, мы – ничто. Мы даже не пробыли здесь достаточно долго, чтобы заслужить право хвастаться. И все же люди верят, что они и есть центр Вселенной. Мы помешаны на самых дурацких, самых обыденных вещах. Мы придаем значение тому, что для Вселенной абсолютно ничего не значит. А ведь мы должны быть только благодарны за то, что эволюция вообще позволила нашему виду иметь какие-то проблемы. Потому что в один прекрасный день… людей не станет. История повторится, и на планете появится совершенно новый вид. Я и ты… мы всего лишь два человека из целого вида, который, если подумать, приспособлен к выживанию даже меньше, чем динозавры. Просто у нас еще не истек срок годности. – Он скользит пальцами по моим и сжимает мою руку. – И вот, учитывая все научные свидетельства, доказывающие нашу ничтожность, мне всегда было трудно верить в Бога. Более уместным был бы вопрос: «Верит ли Бог в меня?» Потому что за четыре с половиной миллиарда лет на Земле произошло достаточно, чтобы понимать: Богу насрать на меня и мои проблемы. Но недавно я пришел к выводу, что нет другого объяснения тому, что мы с тобой оказались на одной планете, в одном виде, в одном веке, в одной стране, в одном штате, в одном городе, в одном коридоре, перед одной и той же дверью по одной и той же причине в одно время. Если бы Бог не верил в меня, то мне пришлось бы поверить, что ты – просто совпадение. А мне легче понять существование высшей силы, чем поверить, что наша встреча с тобой – это совпадение.

Ни фига себе.

У меня перехватывает дыхание.

Грэм говорил мне столько приятного. Но это не просто приятная вещь. Это чистая поэзия. Он не выпендривался, пытаясь блеснуть интеллектом, я и так знаю, что он ужасно умный. Это было священнодействие. Он придал моему существованию смысл. Он изобразил меня невероятно значительной, решающе важной для него, а ведь я никогда раньше не чувствовала себя значительной, жизненно важной или решающей для другого человека.

– Я обожаю тебя, Грэм Уэллс.

Это все, что я могу сказать, потому что с тем, что сказал он, состязаться не могу. Даже не пытаюсь.

– Ты достаточно сильно любишь меня, чтобы выйти за меня замуж?

Я сбрасываю его руку и сажусь прямо, все еще глядя на него.

Он всерьез спросил меня об этом?

Это полная неожиданность. Он, вероятно, сам не продумал это до конца. Он все еще улыбается. Наверное, сейчас рассмеется над тем, что ляпнул такое, не подумав. У него даже нет кольца. Ясно, что это просто случайность.

– Грэм…

Он сует руку под одеяло. Когда он вытаскивает ее, на ладони лежит кольцо. Ни коробочки, ни подарочной упаковки, никаких изысков. Просто кольцо. Кольцо, которое оказалось у него в кармане в нужный момент. Все он продумал.

Я подношу руки ко рту. Они дрожат от неожиданности, я теряю дар речи и боюсь, что не смогу ответить ему вслух, потому что у меня перехватило горло. Но я почему-то шепчу: «О боже».

Грэм убирает мою левую руку ото рта и держит кольцо рядом с моим безымянным пальцем, но не пытается надеть его.

Вместо этого он наклоняет голову, чтобы обратить на себя мое внимание. Когда наши глаза встречаются, он смотрит на меня со всей искренностью и надеждой в мире.

– Будь моей женой, Квинн. Чтобы мы вместе пережили все моменты пятой категории.

Я киваю еще до того, как он успевает договорить. Киваю, потому что если попытаюсь произнести «да», то начну плакать. Даже не верится, что он сумел сделать этот идеальный уик-энд еще лучше.

Как только я начинаю кивать, он шумно и с облегчением вздыхает, а потом смеется. И прикусывает губу, надевая кольцо мне на палец, потому что не хочет, чтобы я видела, что у него тоже перехватило горло.

– Я не знал, какое кольцо тебе подарить, – говорит он, поднимая на меня глаза. – Но ювелир сказал, что обручальное кольцо символизирует бесконечный круг без начала, середины или конца, и я не хотел, чтобы этот бесконечный круг прерывали бриллианты. Надеюсь, тебе понравится.

Изящное, тонкое золотое кольцо без камней. Оно не говорит о том, сколько у Грэма денег. Оно говорит о том, как долго, по его мнению, продлится наша любовь. Вечность.

– Оно идеально, Грэм.

24

Настоящее

– …Внематочная беременность на стенке, – говорит она. – Очень редкий случай. Вероятность такого типа внематочной беременности менее одного процента.

Грэм сжимает мою руку. Откинувшись на подушку, я хочу сейчас только одного: чтобы врач вышла из палаты и я могла снова заснуть. От лекарства меня клонит в сон так, что мне трудно воспринимать то, что она говорит. Но мне это и необязательно: я знаю, что Грэм ловит и запоминает каждое ее слово. «Две недели постельного режима», – последнее, что я слышу от нее, прежде чем закрыть глаза. Я знаю, что любитель математики у нас Грэм, а не я, но чувствую, что теперь буду одержима этой цифрой – менее одного процента. Оказывается, шансы забеременеть после стольких лет попыток были больше вероятности того, что беременность окажется внематочной и стеночной.

– В чем была причина? – спрашивает Грэм.

– Скорее всего, эндометриоз, – отвечает врач.

Она объясняет какие-то подробности, но я не слушаю. Я наклоняю голову к Грэму и открываю глаза. Он пристально смотрит на доктора, внимательно слушая ее ответ. Но я вижу, что его что-то беспокоит. Правой рукой он прикрывает рот, левой все еще сжимает мою руку.

– А мог ли… – Он смотрит на меня сверху вниз, и его глаза полны беспокойства. – Мог ли стресс вызвать выкидыш?

– При таком типе беременности выкидыш неизбежен, – говорит она. – Сохранить ее невозможно. Она прервалась, потому что внематочная беременность нежизнеспособна.

Выкидыш случился у меня девятнадцать часов назад. Только теперь я понимаю, что Грэм все эти девятнадцать часов думал, будто он каким-то образом в этом виноват. Боялся, что все случилось из-за нашей ссоры.

Едва врач выходит из комнаты, я провожу большим пальцем по его руке. Не бог весть какой жест, и его было очень трудно сделать, потому что я еще сильно рассержена на Грэма, но он сразу его замечает.

– Тебе есть за что чувствовать себя виноватым, но уж никак не за мой выкидыш.

Грэм смотрит на меня: пустые глаза, сломленная душа. Отпустив мою руку, он выходит из комнаты. Он возвращается примерно через полчаса, и похоже, что он плакал.

За время нашего брака он плакал несколько раз. До вчерашнего дня я никогда не видела его слез, зато видела последствия.

Грэм проводит со мной следующие несколько часов, заботясь о том, чтобы мне было удобно. Навестить меня приходит мама, но я притворяюсь, будто заснула. Звонит Ава, но я прошу Грэма сказать ей, что сплю. Большую часть суток я стараюсь не думать о происшедшем, но каждый раз, закрывая глаза, ловлю себя на одной мысли: жаль, что я не знала. Пусть даже беременность закончилась бы так же, я злюсь на себя за то, что не уделяла больше внимания своему телу, чтобы наслаждаться ею, пока она длилась. Будь я внимательнее, я заподозрила бы, что беременна. Я бы сделала тест. Он бы оказался положительным. И тогда на короткий миг мы с Грэмом почувствовали бы, каково это – быть родителями. Пусть даже это чувство стало бы мимолетным.

Это звучит извращенно, но я бы снова прошла через все это, если бы только знала, что беременна, хотя бы один-единственный день. После стольких лет попыток – такая жестокость: выкидыш, а потом гистерэктомия, без возможности почувствовать себя родителями, пусть даже на мгновение. Несправедливо и больно. Больнее, чем мое выздоровление. Из-за разрыва и кровотечения врачам пришлось провести экстренную абдоминальную гистерэктомию, а не вагинальную. А значит, восстанавливаться придется дольше. Скорее всего, я проведу в больнице еще день или два. А потом две недели буду прикована к постели дома.

А наши отношения так и остались в подвешенном состоянии. Мы ничего не решили до выкидыша, и теперь просто кажется, что решение, которое мы собирались принять, отложено. Потому что мне сейчас не до того, чтобы обсуждать будущее нашего брака. Вероятно, потребуются недели, прежде чем жизнь вернется в нормальное русло.

Если жизнь без матки можно назвать нормальной.

– Не можешь заснуть? – спрашивает Грэм.

Он весь день провел в больнице. Из палаты он вышел всего на полчаса, но потом вернулся и сидел попеременно то на кушетке, то на стуле рядом с моей кроватью. Сейчас он сидит на стуле, на самом краешке, и ждет, когда я заговорю. Он выглядит измученным, но я знаю Грэма: пока я молчу, он никуда не уйдет.

– Хочешь чего-нибудь попить?

Я качаю головой.

– Нет, не хочу.

Единственная лампа в палате горит за моей кроватью, и из-за этого кажется, что Грэм одиноко сидит в центре сцены в луче софита. Его желание утешить меня борется с осознанием напряженности, которая так долго сохранялась между нами. Но он преодолевает напряженность и тянется к перилам кровати.

– Не возражаешь, если я лягу рядом?

Я качаю головой, когда он уже опустил бортик и забирается ко мне в кровать. Он осторожно поворачивает меня так, чтобы капельница не тянула. Он занимает меньше половины кровати рядом со мной и просовывает руку мне под голову, жертвуя своим удобством ради моего. Он целует меня в затылок. Я не вполне уверена, что хочу, чтобы он лежал со мной рядом, но вскоре понимаю, что засыпать в нашей общей печали почему-то приятнее, чем в одиночестве.

* * *

– Я лечу домой, – выпаливает Ава, прежде чем я успеваю хотя бы поздороваться.

– Никуда ты не летишь. Я в порядке.

– Квинн, я твоя сестра. Я хочу быть с тобой.

– Нет, – повторяю я. – Со мной все будет хорошо. А ты беременна. Последнее, что тебе сейчас нужно, – это провести целый день в самолете. – Она тяжело вздыхает.

– И вообще, – добавляю я. – Я сама думаю навестить тебя.

Это ложь. Эта мысль пришла мне в голову только сию секунду. Но мне предстоят две недели постельного режима, и я понимаю, что, когда наконец выздоровею, мне лучше будет оказаться подальше от дома.

– В самом деле? А ты сможешь? Как думаешь, когда тебе разрешат летать?

– Спрошу у доктора при выписке.

– Только не говори об этом, если ты несерьезно.

– Я серьезно. Я думаю, это будет мне полезно.

– А Грэм? Разве он не использует весь свой отпуск, пока ты будешь выздоравливать?

Я никому не рассказываю о своих проблемах в браке. Даже Аве.

– Я хочу приехать одна, – говорю я, не вдаваясь в подробности.

Я не сказала ей, что Грэм уволился с работы, не сказала, что он целовался с другой женщиной. Но Ава замолкает, и мне ясно, что она чует неладное.

Расскажу ей обо всем при встрече.

– Хорошо, – говорит она. – Посоветуйся с врачом и сообщи мне дату.

– Ладно. Люблю тебя.

– И я тебя.

Закончив разговор, я поднимаю взгляд и вижу в дверях Грэма. Я жду, когда он скажет мне, что планировать поездку после только что перенесенной операции – не лучшая идея. Но он молча разглядывает кофейную чашку, которую держит в руке.

– Хочешь съездить к Аве?

Он не говорит мы. Я чувствую себя немного виноватой. Но он, конечно, понимает, что сейчас мне нужно личное пространство.

– Нет, пока мне не разрешат летать. Но вообще да. Мне нужно с ней повидаться.

Он не отрывает взгляда от чашки. Только слегка кивает и спрашивает:

– Ты вернешься?

– Конечно.

Конечно.

Я говорю это не очень убежденно, но достаточно уверенно, чтобы он понял – это не расставание.

Просто перерыв.

Он тяжело сглатывает.

– Надолго?

– Не знаю. Может быть, на пару недель.

Грэм кивает, делает глоток из чашки и открывает дверь.

– У нас на карточке накопилось немного авиамиль. Скажи мне, когда захочешь улететь, я забронирую тебе билет.

25

Прошлое

Насколько я помню, даже подготовка к свадьбе с Итаном не была такой суматошной.

Наверное, потому, что тогда я отдала бразды правления маме, а сама почти полностью отстранилась от дел.

Сейчас все по-другому. Я хочу, чтобы мы с Грэмом сами выбрали, из чего приготовят свадебный торт. Сами выбрали, кого пригласить, где устраивать торжество и в котором часу дать друг другу обеты на всю жизнь. Но мама все равно порывается все решать за меня, сколько я ни прошу ее остановиться.

«Я просто хочу, чтобы этот день был идеальным, Квинн», – говорит она.

«Грэм не может себе такое позволить, поэтому я только просто пытаюсь помочь», – говорит она.

«Не забудь проследить, чтобы он подписал брачный контракт», – говорит она.

«Еще неизвестно, оставит ли тебе отчим наследство, – говорит она. – Ты должна защитить свои активы».

Когда она говорит такие вещи, я понимаю, что брак для нее не более чем сделка, а вовсе не союз любящих сердец. Она постоянно заводит разговор о брачном контракте, словно ей невдомек, что на данный момент у меня нет активов, которые нужно защищать. Кроме того, я знаю, что Грэм женится на мне не из-за денег или имущества, которые я когда-нибудь то ли унаследую, то ли не унаследую от отчима. Грэм женился бы на мне, даже будь я по уши в долгах.

Я чувствую, что мне тошно от самой идеи пышной свадьбы. Я бы выместила свое возмущение на Грэме, но тогда мне пришлось бы рассказать ему, почему мама меня так бесит.

Меньше всего на свете мне хочется докладывать Грэму, какие гадости говорит о нем мама за глаза.

Я смотрю на телефон: еще одно мамино сообщение.

«Тебе следует отказаться от шведского стола, Квинн. Эвелин Брэдбери наняла на свадьбу частного шеф-повара, что намного шикарнее».

Я закатываю глаза и кладу телефон экраном вниз, чтобы и дальше не приходилось выдерживать шквал ее сообщений.

Я слышу, как хлопает входная дверь, и хватаю щетку для волос. Пусть думают, что я просто причесываюсь, а не хандрю в ванной. Входит Грэм, и от одного его вида я мгновенно успокаиваюсь.

Злость сразу проходит и сменяется улыбкой. Грэм обнимает меня сзади и целует в шею.

– Привет, красотка.

Он улыбается мне в зеркале.

– Привет, красавчик.

Он разворачивает меня и целует еще крепче.

– Как прошел день?

– Отлично. А у тебя?

– Хорошо.

Я толкаю его в грудь, потому что он слишком пристально смотрит на меня, и я могу случайно выдать свои истинные эмоции, и тогда он спросит меня, что не так, и мне придется сказать ему, как сильно меня напрягает эта свадьба.

Я поворачиваюсь лицом к зеркалу, надеясь, что он пойдет в гостиную, или на кухню, или куда-нибудь еще, где не сможет смотреть на меня так, как сейчас.

– Что тебя гложет?

Как же хорошо он меня знает. Иногда это меня раздражает.

Только не во время секса. Во время секса это как раз очень хорошо.

– Почему ты не можешь, как большинство мужчин, игнорировать эмоциональное состояние женщины?

Он улыбается и притягивает меня к себе.

– Если бы я игнорировал твое эмоциональное состояние, я был бы просто влюбленным мужчиной. А я нечто большее. Мы с тобой родственные души, и я замечаю все, что ты чувствуешь. – Он прижимается губами к моему лбу. – Почему ты такая грустная, Квинн?

Я раздраженно вздыхаю.

– Из-за мамы. – Он отпускает меня, я иду в спальню и сажусь на кровать. Потом ложусь на спину и смотрю в потолок. – Она хочет, чтобы наша свадьба получилась такой, какую она планировала для меня с Итаном. Даже не спрашивает меня, чего мы хотим, Грэм. Она просто принимает решения и сообщает мне об этом постфактум.

Грэм забирается на кровать и ложится рядом со мной, подперев голову рукой. Вторую руку он кладет мне на живот.

– Вчера она сказала мне, что забронировала на день нашей свадьбы отель «Дуглас Уимберли Плаза». Она даже не спрашивает, нужно ли это нам, но поскольку она платит за все, то считает, что это дает ей право решать за нас. Сегодня она написала мне, что заказала приглашения.

Грэм корчит гримасу.

– И что, теперь в наших приглашениях будет слово «престижный»?

Я смеюсь.

– Удивлюсь, если его не будет. – Склонив голову набок, я бросаю на него самый жалобный взгляд, разве что не надуваю губы. – Я не хочу грандиозной свадьбы в шикарном отеле в присутствии всех маминых друзей.

– А чего хочешь?

– В данный момент я вообще не уверена, что хочу свадьбу.

Грэм наклоняет голову набок, немного обеспокоенный моим заявлением. Я быстро поправляюсь:

– Не в том смысле, что не хочу выходить за тебя замуж. Я имею в виду свадьбу маминой мечты.

Грэм ободряюще улыбается мне.

– Мы помолвлены всего три месяца. У нас еще пять месяцев до свадьбы. Достаточно времени, чтобы твердо стоять на своем и получить в результате то, чего хотим. Если тебе от этого станет легче, просто сваливай все на меня. Скажи ей, что я говорю «нет», и пусть она ненавидит меня за то, что я срываю свадьбу ее мечты. Зато между вами сохранится мир.

Ну почему он само совершенство?

– Ты правда не против, чтобы я сваливала все на тебя?

– Квинн, – смеется он, – твоя мама меня и так терпеть не может. Это даст ей очередной повод меня ненавидеть, и все будут в выигрыше. – Он встает и сбрасывает ботинки. – Вечером идем куда-нибудь?

– Как хочешь. Ава и Рид купили просмотр какого-то матча по телику и приглашают нас посмотреть.

Грэм развязывает галстук.

– Звучит забавно. Мне нужно написать несколько писем, но через час я буду готов.

Я смотрю, как он выходит из комнаты. Падаю обратно на кровать и улыбаюсь: надо же, решил проблему меньше чем за две минуты. Но хотя решение кажется разумным – просто вали все на Грэма, – мама никогда с этим не смирится. Она просто объявит, что свадьбу оплачивает не он и поэтому права голоса не имеет.

Но тем не менее он попытался решить мою проблему. Это ведь главное, верно? Он готов взять на себя всю вину лишь ради того, чтобы я не рассорилась с мамой.

Не верится, что через пять месяцев я выйду замуж за этого мужчину.

Не верится, что проведу с ним остаток жизни.

Пусть даже совместная жизнь начнется в «Дуглас Уимберли Плаза» в окружении едва знакомых людей и с жутко дорогим угощением – наверняка это будут гигантские подносы с сырым мясом и севиче, блюдами, которые на самом деле никто не любит, но все едят, потому что это модно.

Ну и ладно. Пусть свадьба не станет идеальной, но она продлится лишь несколько мучительных часов, за которыми последует целая жизнь, полная совершенства.

Я слезаю с кровати, твердо решив постараться не сойти с ума в следующие пять месяцев. Полчаса я занимаюсь тем, что готовлюсь к вечернему выходу. У нас с Грэмом есть друзья, с которыми мы иногда встречаемся по выходным, но чаще всего мы проводим время с Авой и Ридом. Они поженились незадолго до нашей встречи с Грэмом. Ава хитрая. Они с Ридом без предупреждения поженились в Вегасе. У мамы не было возможности ни заказать приглашения, ни забронировать зал, ни даже выбрать торт. О том, что они летят в Вегас, чтобы пожениться, знала только я и втайне завидовала их решению.

Когда Грэм заходит в ванную, я застегиваю джинсы.

– Готова?

– Почти. Сейчас только обуюсь.

Я иду к своему шкафу, Грэм за мной. Он прислоняется к двери и наблюдает за мной, пока я ищу туфли. На работе мне приходится соблюдать дресс-код, поэтому ленивый вечер у Авы и Рида – хорошая передышка от каблуков и деловых костюмов, которые я ношу ежедневно. Я просматриваю всю обувь на полке, ища любимые, самые удобные туфли. Грэм не сводит с меня глаз. Я пару раз бросаю на него взгляд и не могу отделаться от мысли, что он что-то замышляет. Он ухмыляется. Едва заметно, но я же вижу.

– В чем дело?

Он разжимает руки и засовывает в карманы джинсов.

– Что ты скажешь, если узнаешь, что я за эти полчаса поменял все планы на нашу свадьбу?

Я выпрямляюсь. Теперь я вся внимание.

– То есть как?

Он делает глубокий вдох, словно пытается успокоиться. Я вижу, что он волнуется из-за того, что собирается сказать, и тоже начинаю нервничать.

– Меня не волнуют детали нашей свадьбы, Квинн. Мы можем устроить любую, какую ты захочешь, все равно же в итоге ты станешь моей женой. Но… – Он заходит в гардеробную и останавливается в футе от меня.

– Если все, что тебе нужно от этой свадьбы, это я, то зачем вообще ждать? Давай просто возьмем и поженимся. В эти же выходные. – Прежде чем я открываю рот, он хватает меня за руки и сжимает их. – Я только что забронировал пляжный домик до следующего понедельника. Поговорил со священником, который готов приехать и обвенчать нас. Он даже привезет свидетеля, чтобы нам не пришлось никому рассказывать. Там будем только ты и я. Завтра днем поженимся на берегу океана, а вечером посидим у очага, где я сделал тебе предложение. Будем есть всякие сладости и задавать друг другу вопросы, а потом займемся любовью, заснем и в воскресенье проснемся мужем и женой.

Я немею – почти так же, как в момент, когда он сделал мне предложение. И точно так же, как три месяца назад, когда я была слишком взволнована и потрясена, чтобы сказать «да», я киваю. Снова и снова. И смеюсь, и обнимаю его, и целую.

– Это прекрасно, прекрасно, я люблю тебя, это просто идеально.

Мы выхватываем из шкафа чемодан и начинаем собираться. Мы решили, что не скажем никому. Даже его матери.

– Можем позвонить им завтра, после того как поженимся, – говорит Грэм.

Я все время улыбаюсь, хотя представляю, что мама окончательно слетит с катушек, когда я позвоню ей завтра вечером и скажу, что мы уже женаты.

– Мама нас убьет.

– Да, скорее всего. Но гораздо легче попросить прощения, чем разрешения.

26

Настоящее

Завтра ровно три недели, как я в гостях у Авы; я не слышала голоса Грэма с того дня, как он высадил меня из машины в аэропорту. На прошлой неделе он звонил, но я не ответила. Я написала ему, что мне нужно время, чтобы подумать. В ответ он написал, чтобы я позвонила, когда буду готова. С тех пор он не писал, а я все еще не готова ему позвонить.

Какой бы несчастной я себя ни чувствовала, мне действительно нравится здесь, у Авы. Не могу понять, то ли потому, что все для меня здесь ново и необычно, то ли потому, что я отдалилась от своих проблем. Достопримечательностей я почти не видела, потому что еще неважно себя чувствую. Меня все еще донимают боли и слабость. Но дома у Авы и Рида красиво и спокойно, так что я не против проводить здесь почти все время. Мы с Авой так давно не общались, что я действительно очень довольна, несмотря на превратности моего брака.

На самом деле я скучаю по Грэму. Но скучаю по тому Грэму, который был женат на мне, когда я была лучше и счастливее. Тогда мы подходили друг другу гораздо лучше, чем сейчас. Я знаю: все дело в том, что мой кусочек пазла деформировался сильнее, чем его. Но хотя я и чувствую, что в крахе наших отношений больше моей вины, в целом это ничего не меняет. Эта поездка стала именно тем, чего жаждала моя душа, – столь необходимой мне сменой ритма жизни. Я впервые открыто поговорила с Авой обо всем, что у нас произошло с Грэмом. Больше всего мне нравится в Аве, что она скорее склонна слушать, чем давать советы. Мне ведь не нужны советы. Никакой совет не изменит моих чувств. Не изменит того факта, что я не могу забеременеть. Не изменит слов Грэма о том, что он в отчаянии, так как еще не стал отцом. Совет годен только на то, чтобы повысить самооценку человека, который его дает. Ава не давала советов, она просто отвлекала меня. Не только от Грэма, но и от мамы. От работы. От бесплодия.

От Коннектикута. От всей моей жизни.

– Как тебе этот цвет? – Ава показывает мне образец желтой краски.

«– Слишком… канареечный», – говорю я.

Она смотрит на образец и смеется.

– На самом деле он так и называется. Канареечный.

Рид подходит к плите, поднимает крышку кастрюли и нюхает то, что под ней булькает, – он готовит соус. Мы с Авой сидим на стойке и выбираем цвет стен для их детской.

– Если бы мы выяснили, кто у нас будет, это значительно упростило бы процесс, – говорит Рид, закрывая кастрюлю и выключая конфорку.

– Нет, – говорит Ава, соскальзывая со стойки. – Мы же решили, что не станем узнавать. Нам осталось всего десять недель. Потерпи.

Она достает из буфета три тарелки и ставит на стол. Я раскладываю столовые приборы, а Рид приносит пасту.

Они ни разу не дали мне понять, что я злоупотребляю их гостеприимством, но я начинаю беспокоиться, что это может выглядеть именно так. Три недели терпеть гостя – долгий срок.

– Я, наверное, на этой неделе улечу домой, – говорю я, накладывая себе пасту.

– Не уезжай из-за нас, – говорит Рид. – Я рад, что ты здесь. Так мне спокойнее, когда я в поездках.

Рид проводит две или три ночи в неделю вдали от дома, а поскольку Ава беременна, он боится оставить ее одну – боится сильнее, чем ей хотелось бы.

– Не знаю, почему со мной тебе спокойнее. Ава храбрее меня.

– Это правда, – говорит она. – Однажды мы пошли в дом с привидениями, и на нас выскочил Фредди Крюгер. Квинн подтолкнула меня к нему и рванула к выходу.

– Неправда, – говорю я. – Я подтолкнула тебя к Джейсону Вурхизу.

– В любом случае я чуть не померла, – говорит Ава.

– Как думаешь, ты прилетишь снова через два месяца, когда Ава родит?

– Конечно.

– И прихвати Грэма, – говорит Рид. – Я соскучился по парню.

Грэм и Рид всегда хорошо ладили. Но по взгляду, который бросает на меня Ава, я понимаю, что она не рассказала Риду о наших с Грэмом проблемах. Я ей благодарна.

Я ковыряюсь вилкой в макаронах и думаю о том, как мне было одиноко с тех пор, как Ава и Рид уехали из Коннектикута. Но раньше мне не приходило в голову, что их переезд, вероятно, стал ударом и для Грэма. В лице Рида он потерял друга. Может быть, самого близкого друга со времен Таннера. Но он ни разу не заговорил об этом, потому что моя печаль заполняет наш дом целиком, не оставляя места для его печалей.

До конца ужина я могу думать только о вещах, о которых Грэм мне, видимо, не рассказывает, потому что не хочет меня расстраивать. Мы заканчиваем ужин, и я вызываюсь помыть посуду. Рид и Ава сидят за столом, перебирая варианты цвета для детской. И тут раздается звонок в дверь.

– Странно, – говорит Ава.

– Действительно странно, – соглашается Рид.

– К вам что, никогда не приходят гости?

Рид вскакивает из-за стола.

– Никогда. Мы еще ни с кем здесь не знакомы настолько близко, чтобы кто-то мог заявиться к нам домой. – Он подходит к двери, и мы с Авой наблюдаем, как он открывает ее.

Меньше всего я ожидаю увидеть в дверях Грэма.

Я так и стою, замерев, с руками в мыльной пене, пока Рид и Грэм обнимаются, приветствуя друг друга. Рид помогает ему занести чемодан, и Грэм, едва переступив порог, ищет глазами меня.

Наконец находит, и все его тело как будто расслабляется.

Рид улыбается, выжидательно переводя взгляд с меня на него и обратно, ожидая восторженного воссоединения. Но я не бегу к Грэму, а он не мчится ко мне. Некоторое время мы просто молча смотрим друг на друга. Сцена затягивается. Настолько, что и Рид чувствует: что-то не так в этом воссоединении.

Он откашливается и берет чемодан Грэма.

– Я… э-э… отнесу его в гостевую.

– Я помогу тебе, – говорит Ава, быстро вставая.

Когда оба исчезают в коридоре, я наконец выхожу из транса достаточно надолго, чтобы вытащить руки из воды и вытереть их кухонным полотенцем. Грэм медленно идет на кухню, не сводя с меня глаз.

При виде его мое сердце отчаянно заколотилось. Я и не подозревала, как сильно скучаю по нему, но, думаю, сердце колотится не из-за этого. Сердцебиение зашкаливает, потому что его присутствие означает объяснение. А объяснение означает, что придется принять решение.

Я еще не уверена, что готова к этому. Именно по этой причине я все еще прячусь у сестры на другом конце света.

– Привет, – говорит он.

Самое обычное слово, но оно звучит весомее, чем все, что он когда-либо говорил мне. Вот что значит почти три недели не разговаривать с собственным мужем.

– Привет. – Мой ответ звучит настороженно. Наконец я его обнимаю, еще более настороженно. Получается быстро и бессмысленно, и, едва отстранившись, я хочу повторить объятие, но вместо этого тянусь к раковине и снимаю решетку слива. – Вот это сюрприз.

Грэм пожимает плечами и прислоняется к стойке рядом со мной. Он быстро оглядывает кухню и гостиную и снова смотрит мне в глаза.

– Как ты себя чувствуешь?

– Хорошо, – киваю я. – Еще немного больно, но я все время отдыхаю. – Как ни странно, я действительно чувствую себя хорошо. – Я думала, что буду переживать сильнее, но оказывается, я уже смирилась с тем, что в моем теле больше нет матки: раз она бесполезна, какое имеет значение, есть ли она?

Грэм молча смотрит на меня, не зная, что ответить. Я и не жду от него ответа, но от его молчания мне хочется закричать. Я не знаю, зачем он здесь. Не знаю, что ему сказать. Меня злит, что он явился без предупреждения, а еще больше – что я рада его видеть.

Я вытираю лоб рукой и прижимаюсь спиной к стойке рядом с ним.

– Зачем ты приехал, Грэм?

Он наклоняется и серьезно смотрит на меня.

– Я бы больше не выдержал ни дня, Квинн, – говорит он тихо и умоляюще. – Мне нужно, чтобы ты сделала свой выбор. Либо оставь меня навсегда, либо поедем домой. – Он тянется ко мне и прижимает к груди.

– Поедем домой, – повторяет он шепотом.

Я закрываю глаза и вдыхаю его запах. Как же мне хочется сказать, что я его прощаю. И даже не виню за его поступок.

Да, Грэм целовал какую-то другую женщину – это самое худшее, что он сделал за все время нашего брака. Но в этом есть и моя вина. Простить его – не самое трудное. Самое трудное – то, что произойдет потом, после того, как я его прощу. Проблемы возникли задолго до того, как он поцеловал другую. Пусть я прощу его, проблемы никуда не денутся. В ту ночь в машине, перед выкидышем, мы с Грэмом поссорились из-за его романа. Но сегодня, как только мы откроем этот шлюз… Вот тогда-то и грянет настоящая битва. Именно тогда мы поговорим о проблемах, которые вызвали все остальные проблемы, которые привели к нашим нынешним проблемам. Этого разговора я пытаюсь избежать уже несколько лет. Но он вот-вот начнется, потому что Грэм только что пролетел полмира, чтобы встретиться со мной лицом к лицу.

Я отстраняюсь от Грэма, но, прежде чем открываю рот, нас прерывают Рид и Ава. Правда, только на мгновение.

– Мы пойдем за десертом, – говорит Ава, надевая куртку. Рид открывает дверь. – Увидимся через час. – Дверь захлопывается, и мы с Грэмом внезапно остаемся одни в чужом доме. До нашего собственного дома полсвета. Полсвета до места, где нам было удобно избегать друг друга.

– Ты, наверное, устал, – говорю я. – Может быть, хочешь поспать? Или поесть?

– Все в порядке, – быстро говорит он.

Я киваю, понимая, насколько неизбежен этот разговор.

Он не хочет ни есть, ни пить, пока объяснение не состоится. И я ничего не могу с этим поделать. Разве что стоять здесь и притворяться, что решаю: то ли поговорить с ним, то ли сбежать от него и продолжать увиливать от темы. Никогда еще между нами не возникало такого напряжения, как сейчас, когда мы обдумываем наши следующие шаги.

В конце концов он подходит к столу. Я следую за ним и сажусь напротив. Он складывает руки на столе и смотрит на меня.

Какой же он красивый. Сколько бы я ни отворачивалась от него в прошлом, это не потому, что он меня не привлекает. Дело совсем не в этом. Даже сейчас, после целого дня пути, он выглядит лучше, чем в тот день, когда я его встретила. У мужчин всегда так, верно? В тридцать и сорок лет они почему-то выглядят мужественнее, чем в расцвете юности.

Грэм всегда следил за собой. Он до сих пор каждый день просыпается как по команде и отправляется на пробежку. Мне нравится, что он держит себя в форме, но не из-за физических качеств, которые это ему дает. Мне больше всего нравится то, что он никогда не говорит об этом. Грэм не из тех, кто что-то кому-то доказывает или превращает занятия фитнесом в предмет бахвальства перед друзьями. Он делает это для себя и больше ни для кого, и мне это в нем нравится.

Сейчас его вид напоминает мне, как он выглядел на следующее утро после свадьбы. Уставшим. В ночь после свадьбы мы оба не выспались, и к утру он выглядел так, словно за ночь постарел на пять лет. Волосы растрепаны, глаза слегка опухли от недосыпа. Но, по крайней мере, тем утром он выглядел счастливым и усталым.

А сейчас он грустный и усталый.

Он плотно сжимает ладони и подносит ко рту. Видно, что он волнуется, но в то же время полон решимости.

– О чем ты думаешь?

Чувство, которое я сейчас испытываю, отвратительно. Словно все мои тревоги и страхи свернуты в тугой клубок, и он прыгает внутри меня, колотится о сердце, о легкие, о желудок, о горло. Из-за этого руки начинают дрожать, так что я складываю их на столе перед собой и пытаюсь унять дрожь.

– Я думаю обо всем, – говорю я. – О том, в чем ошибался ты. В чем ошибалась я. – Я быстро выдыхаю. – Думаю о том, как хорошо нам было раньше и как бы я хотела, чтобы все снова было так же.

– Все может снова быть как прежде, Квинн. Я знаю, что у нас получится.

Сколько надежды в его словах. И как это наивно.

– Каким образом?

На этот вопрос у него нет ответа. Может быть, дело в том, что он не чувствует себя сломленным. Все, что сломалось в нашем браке, сломалось из-за меня, а как исправить меня, он не знает. Я уверена, что, если бы наша сексуальная жизнь как-то наладилась, это успокоило бы его еще на несколько лет.

– По-твоему, нам следует чаще заниматься сексом? – Похоже, Грэм почти оскорблен моим вопросом. – Ты бы был счастливее, верно?

Он проводит невидимую линию по столу и смотрит на нее сверху вниз, прежде чем заговорить.

– Не буду лгать, что я доволен нашей сексуальной жизнью. Но и не стану притворяться, что это единственное, что мне хотелось бы изменить. Больше всего на свете я хочу, чтобы ты захотела быть моей женой.

– Нет, ты хочешь, чтобы я была той же женой, что раньше. Не думаю, что тебе нужная такая, какая я сейчас.

Мгновение Грэм пристально смотрит на меня.

– Может быть, ты и права. Неужели это так плохо, что я скучаю о том времени? Когда был убежден, что ты влюблена в меня? Когда ты была всегда рада меня видеть? Когда ты занималась со мной любовью, потому что хотела этого, а не только чтобы забеременеть? – Он наклоняется вперед, пристально глядя на меня. – У нас не может быть детей, Квинн. И знаешь что? Я с этим смирился. Я женился на тебе не из-за детей, которые могли бы у нас родиться. Я полюбил тебя и связал свою жизнь с тобой, потому что хотел быть с тобой всегда. Это все, что меня волновало, когда я произносил свои клятвы. Но я начинаю понимать, что ты, возможно, вышла за меня по другим причинам.

– Это нечестно, – тихо говорю я.

Он не имеет права намекать, что я бы не вышла за него замуж, понимая, что у нас не будет детей. И не может утверждать, что женился бы на мне, если бы знал об этом до брака. Человек не может уверенно заявить, что бы он сделал или как бы себя чувствовал в ситуации, в которой никогда не бывал.

Грэм встает и идет на кухню. Он достает бутылку воды из холодильника, а я молча сижу и смотрю, как он пьет. Я жду, чтобы он вернулся к столу и продолжил говорить, потому что сама еще не готова высказаться. Мне нужно знать все, что он чувствует, прежде чем я решу, что именно мне говорить. Что мне делать. Наконец он садится, тянется через стол и кладет свою руку поверх моей. И серьезно смотрит на меня.

– Я никогда не возложу на тебя ни капли вины за то, что натворил. Я поцеловал другую, и это исключительно на мне. Но это только одна проблема из множества в нашем браке, и не во всех виноват я. Я не могу помочь тебе, если не знаю, что происходит у тебя в голове. – Он притягивает мою руку ближе и сжимает ее. – Я знаю, что в последние недели заставил тебя пройти через ад. И очень, очень сожалею об этом. Больше, чем ты думаешь.

Но если ты сможешь простить меня за то, что я заставил тебя пройти через худшее, что только можно себе представить, то я уверен, что мы сможем пройти через все остальное. Уверен, что сможем.

Он смотрит на меня с надеждой. Конечно, для него все легко и просто, если он считает, что его поцелуй с другой женщиной – это худшее, через что я прошла. Я бы рассмеялась, не будь я в такой ярости. Я выдергиваю руку и встаю.

Пытаюсь вдохнуть, но ярость, оказывается, заполонила все легкие.

Когда я наконец в состоянии ответить ему, то говорю медленно и тихо: мне нужно, чтобы до Грэма дошло каждое мое слово. Я наклоняюсь вперед и упираюсь ладонями в стол, глядя прямо на него.

– Если ты думаешь, что твои шашни с той женщиной – худшее, что можно себе представить, то ты понятия не имеешь, через что я прошла. Ты понятия не имеешь, каково это – испытывать бесплодие. Потому что не ты страдаешь бесплодием, Грэм. А я. Не пойми меня превратно. Ты можешь трахнуть другую женщину и сделать ребенка. А я не могу трахнуться с другим мужчиной и завести ребенка. – Я отталкиваюсь от стола и отворачиваюсь. Думала, этот момент понадобится мне, чтобы собраться с мыслями, но нет, мне не нужна передышка. Я тут же поворачиваюсь и снова смотрю на него. – И мне нравилось заниматься с тобой любовью, Грэм. Это не тебя я не хотела. Я не хотела страданий, которые приходили потом. Твоя неверность – это мелочь по сравнению с тем, что я испытывала месяц за месяцем каждый раз, когда мы занимались сексом и это не приводило ни к чему, кроме оргазма. Оргазм! Да на хрен он мне сдался! Как было признаться тебе в этом? Я не могла признаться, что стала ненавидеть каждое объятие, каждый поцелуй и каждое прикосновение, потому что все это приводило к худшему дню в моей жизни, который наступал каждые двадцать восемь гребаных дней! – Я отодвигаю стул и отхожу от стола. – Пошел бы ты со своей бабой. Мне насрать на твои похождения, Грэм.

Едва договорив, я ухожу на кухню. Я даже не хочу смотреть на него. Я никогда не была так откровенна и теперь боюсь его реакции. А также боюсь, что мне на нее наплевать.

Я даже не знаю, почему говорю о вещах, которые не имеют отношения к делу.

Я не могу забеременеть сейчас, как бы мы ни ссорились из-за прошлого.

Я наливаю себе воды и отпиваю, чтобы успокоиться.

После нескольких секунд молчания Грэм встает из-за стола. Он заходит на кухню, встает передо мной и прислоняется к стойке, скрестив лодыжки. Набравшись смелости, я смотрю ему в глаза и с удивлением вижу в них спокойствие. Даже после моих резких слов он почему-то смотрит на меня так, будто еще не окончательно возненавидел меня.

Мы смотрим друг на друга сухими глазами. За годы в каждом накопилось множество вещей, которые ни в коем случае не следовало держать в себе.

Несмотря на его спокойствие и миролюбие, он выглядит подавленным. Как будто слова, которые я только что выкрикивала, были английскими булавками, проткнувшими в нем дырки, через которые вышел весь воздух. По усталому выражению его лица я могу сказать, что он снова сдался. Я его не виню. Зачем продолжать бороться за того, кто больше не борется за тебя?

Грэм закрывает глаза и сжимает переносицу двумя пальцами. Чтобы успокоиться, он делает вдох и скрещивает руки на груди. Он качает головой, словно наконец понял то, чего никогда не хотел понимать.

– Как бы сильно я ни старался… Как бы сильно ни любил тебя… Я не могу стать тем, кем ты всегда хотела меня видеть, Квинн. Я никогда не буду отцом.

Из моего глаза тут же выкатывается слеза. Потом еще одна. Но я стоически не двигаюсь с места, когда он делает шаг ко мне.

– Если весь наш брак… все, чем он когда-либо будет… это только я и ты… этого будет достаточно?

Достаточно ли тебе меня, Квинн?

Я в замешательстве. У меня нет слов.

Я смотрю на него, не веря своим ушам, не в силах ответить.

Не потому, что мне нечего сказать. Я знаю ответ на его вопрос. Всегда знала. Но я молчу, потому что не уверена, что вообще должна отвечать.

Молчание, повисшее между его вопросом и моим ответом, создает худший момент непонимания, какой когда-либо случался за все время нашего брака. Челюсть Грэма напрягается. Взгляд становится жестким. Все в нем становится жестким, даже сердце. Он отводит от меня взгляд, потому что для него мое молчание означает не то, что для меня. Он выходит из кухни и уходит в гостевую комнату. Наверное, чтобы забрать чемодан и уехать. Мне требуется все мое мужество, чтобы не побежать за ним и не умолять его остаться. Я хочу упасть на колени и сказать ему, что если бы в день нашей свадьбы меня поставили перед выбором – иметь детей или провести жизнь с Грэмом, – я бы выбрала жизнь с ним. Без сомнения, я бы выбрала его.

Не могу поверить, что наш брак дошел до такого состояния. До момента, когда мое поведение убедило Грэма в том, что мне недостаточно его самого. Мне его достаточно. Проблема в том, что… он может быть гораздо счастливее без меня. Я прерывисто выдыхаю и поворачиваюсь, упираясь ладонями в стойку. Боль от понимания того, что я делаю, заставляет меня дрожать всем телом.

Он возвращается без чемодана. В руках у него что-то другое.

Шкатулка.

Он привез с собой нашу шкатулку?

Он входит в кухню и ставит шкатулку на стол.

– Если ты не скажешь, чтобы я остановился, мы откроем ее.

Я наклоняюсь вперед, кладу руки на стойку и прячу в них лицо. Но не прошу ни о чем. Я могу только плакать. Я иногда плакала так в своих снах. Плач, от которого настолько больно, что не можешь издать ни звука.

– Квинн, – умоляюще говорит он дрожащим голосом. Я зажмуриваюсь еще сильнее. – Квинн. – Он шепчет мое имя так, будто это его последняя просьба. Но я так и не говорю, чтобы он остановился, и слышу, как он придвигает шкатулку ближе ко мне. Слышу, как он вставляет ключ в замок. Слышу, как он снимает замок, но, вместо того чтобы звякнуть о столешницу, замок ударяется о стену кухни.

В какой же он сейчас ярости.

– Посмотри на меня.

Я качаю головой. Не хочу на него смотреть. Не хочу вспоминать, как много лет назад мы вместе запирали эту шкатулку.

Он проводит рукой по моим волосам и, наклонившись, приближает губы к моему уху.

– Сама собой шкатулка не откроется, и я, черт возьми, не буду этого делать.

Он убирает руку с моих волос, а губы от уха. Он сдвигает шкатулку, пока она не касается моей руки. Так, как сейчас, я плакала всего несколько раз в жизни. Три случая, когда выяснялось, что ЭКО оказалось неудачным. Один – когда я узнала, что Грэм поцеловал другую женщину. Еще один – когда я узнала, что мне сделали гистерэктомию. И в каждом из этих случаев Грэм обнимал меня.

Даже когда я плакала из-за него.

На этот раз все, кажется, намного сложнее. Не знаю, хватит ли у меня сил, чтобы справиться с отчаянием в одиночку.

Он как будто это понимает, и я чувствую, как его руки обхватывают меня. Его любящие, заботливые, самоотверженные руки обнимают меня, и хотя в этой войне мы стоим по разные стороны, он отказывается браться за оружие. Теперь мое лицо прижато к его груди, и я совершенно разбита.

Совершенно сломлена.

Я пытаюсь унять внутреннюю борьбу, но все, что я слышу, – это одни и те же фразы, которые не перестают звучать в моей голове с момента, как я впервые их услышала.

«Ты был бы таким замечательным отцом, Грэм».

«Знаю. Я в отчаянии, что этого до сих пор не случилось».

Я прижимаюсь губами к груди Грэма и шепчу тихое обещание у самого его сердца. Когда-нибудь это случится, Грэм. Когда-нибудь ты поймешь.

Я отстраняюсь от его груди.

Открываю шкатулку.

Вот и закончился наш танец.

27

Прошлое

Прошло пять часов с тех пор, как мы сказали «да» на уединенном пляже в присутствии двух незнакомцев, которых увидели всего за несколько минут до принесения брачных обетов. И я об этом не жалею. Ни чуточки.

Я не жалею, что согласилась провести выходные с Грэмом в пляжном домике. Не жалею, что вышла замуж на пять месяцев раньше, чем планировалось. Не жалею, что, когда все закончилось, написала маме, поблагодарила ее за помощь, но дала ей понять, что больше мне помогать не нужно, потому что мы уже женаты. И не жалею, что вместо шикарного ужина в «Дуглас Уимберли Плаза» мы с Грэмом жарили хот-доги над очагом, а на десерт грызли печенье.

Я не думаю, что когда-нибудь пожалею об этом. Нечто столь совершенное никогда не вызовет сожаления. Грэм открывает раздвижную стеклянную дверь и выходит на балкон. Три месяца назад сидеть здесь было слишком холодно, но сегодня вечером здесь идеально. С воды дует прохладный ветерок, развевая мои волосы ровно настолько, чтобы они не падали мне на лицо. Грэм садится рядом и притягивает меня к себе. Я прижимаюсь к нему.

Грэм слегка наклоняется вперед и кладет свой телефон рядом с моим на перила. Только что он сообщил своей маме, что свадьбы не будет.

– Твоя мама расстроилась? – спрашиваю я.

– Она притворяется, что рада за нас, но я чувствую, что ей хотелось бы быть с нами.

– Ты чувствуешь себя виноватым?

Он смеется.

– Ничуть. Она уже побывала на свадьбах у двух моих сестер и сейчас как раз планирует свадьбу последней. Я уверен, что в глубине души она испытывает огромное облегчение. Нет, меня больше беспокоят сестры.

А я о них и не подумала. Аве я написала вчера по дороге сюда, но думаю, что, кроме нее, никто ничего не знал. Ава и все три сестры Грэма должны были стать подружками невесты. Мы сообщили им об этом только на прошлой неделе.

– Что они говорят?

– Я им еще не писал, – говорит он. – И уверен, что и не придется, потому что ставлю десять баксов, что мама сейчас разговаривает по телефону со всеми тремя одновременно.

– Я уверена, что они порадуются за тебя. К тому же в пасхальное воскресенье они имели счастье познакомиться с моей мамой. Так что они должны нас понять.

У меня звякает телефон. Грэм протягивает руку и хватает его. Протягивает мне и, конечно же, смотрит на экран.

Я вижу, что сообщение от мамы, и пытаюсь вырвать у него телефон, но поздно. Он тянет его обратно и дочитывает сообщение.

– О чем это она?

Я читаю текст и чувствую, как меня охватывает паника.

– Ничего страшного.

Пожалуйста, просто забудь об этом, Грэм.

Как бы не так. Он заставляет меня сесть прямо и посмотреть на него.

– Почему она написала это?

Я снова смотрю на телефон. На это кошмарное сообщение.

«Думаешь, он так торопился, потому что ему не терпелось жениться на тебе? Опомнись, Квинн. Он это сделал, чтобы не подписывать».

– Что не подписывать? – спрашивает Грэм.

Я прижимаю руку к его сердцу и пытаюсь найти слова, но сегодня их почему-то найти еще труднее, чем все последние три месяца, когда я избегала говорить об этом.

– Брачный контракт.

– Зачем? – говорит Грэм. Мне кажется, что я уже слышу обиду в его голосе.

– Она очень озабочена тем, чтобы отчим изменил завещание и вписал меня. Или, может быть, он уже вписал, не знаю. Наверное, так и есть, потому что она очень хотела, чтобы я поговорила с тобой об этом.

– Что ж ты не поговорила?

– Я как раз собиралась. Просто… Мне казалось, что это не нужно, Грэм. Я же знала, что ты женишься на мне не из-за этого. И даже если мамин муж когда-нибудь правда оставит мне деньги, то пусть они достанутся нам обоим.

Грэм большим пальцем поднимает мне подбородок.

– Ну, во-первых, ты права. Мне наплевать на твой банковский счет. Во-вторых, твоя мать относится к тебе пренебрежительно, и это меня злит. Но… как бы гадко она иногда себя ни вела, тут она права. Тебе не следовало выходить за меня замуж без брачного контракта. Не знаю, почему ты не захотела говорить со мной об этом. Я бы подписал его без вопросов. Я же бухгалтер, Квинн. Это очень разумно, когда речь идет об активах.

Меньше всего на свете я ожидала, что он будет с ней солидарен.

– О. Ну… Да, наверное, нужно было сказать тебе. – Я и не думала, что разговор окажется таким легким.

– Я твой муж. Моя цель – облегчить твою жизнь, а не усложнить. – Он целует меня, но тут звякает мой телефон.

Еще одно сообщение от мамы. Прежде чем я успеваю дочитать его, Грэм отнимает у меня телефон. И сам печатает ей сообщение.

«Грэм согласился подписать контракт. Пусть адвокат его подготовит. Проблема решена».

Он кладет телефон на перила и, как и в первый вечер нашего знакомства, скидывает с балкона.

Прежде чем мой телефон приземляется в кустах, сообщение приходит Грэму. Потом еще одно.

И еще.

– Твои сестрицы.

Грэм наклоняется вперед и отправляет телефон вслед за моим. Мы слышим, как он падает в кусты, и оба смеемся.

– Так-то лучше, – говорит он, встает и берет меня за руку. – Ладно, проехали. У меня для тебя кое-что есть.

Я хватаю его за руку и подпрыгиваю от волнения.

– Правда? Свадебный подарок?

Он тянет меня за собой в спальню.

– Сядь, – говорит он, указывая на кровать. – Я сейчас вернусь.

Я забираюсь на середину кровати и с замиранием сердца жду, когда он вернется с подарком. Первый подарок от новоиспеченного мужа, поэтому, вероятно, я волнуюсь больше, чем оно того заслуживает. Не знаю, когда он нашел время что-то купить. Мы узнали, что у нас свадьба, всего за полчаса до того, как сюда приехали.

Грэм возвращается в комнату с деревянной шкатулкой. Не знаю, сама ли шкатулка служит подарком или внутри что-то лежит, но она такая красивая, что вполне устроила бы меня в качестве подарка. Темное красное дерево, похоже, с ручной резьбой, с замысловатой инкрустацией на крышке. – Ты сам ее сделал?

– Несколько лет назад, – говорит он. – Я тогда постоянно мастерил всякие поделки в папином гараже. Мне нравится работать с деревом.

– Я и не знала.

Грэм улыбается мне.

– Побочный эффект скоропалительного брака с тем, кого знаешь меньше года. – Он садится на кровать напротив меня, не переставая улыбаться, и от этого мое нетерпение только растет. Но он не вручает мне подарок. Он открывает крышку и достает что-то из шкатулки. Знакомая вещь. Конверт, на котором написано его имя.

– Знаешь, что это такое?

Я беру у него конверт. В прошлый раз, когда мы были в этом пляжном домике, Грэм попросил меня написать ему любовное письмо.

Потом мы вернулись домой, и целый вечер я писала ему письмо. Даже побрызгала потом духами и сунула в конверт свое фото в голом виде, прежде чем запечатать.

Я отдала ему письмо, и он, как ни странно, больше о нем не упоминал. Но я так увлеклась свадьбой, что забыла об этом. Я переворачиваю конверт и вижу, что он даже не распечатан.

– Почему ты его не открыл?

Не отвечая, он достает из шкатулки еще один конверт, побольше. На нем стоит мое имя.

Я выхватываю у него конверт: ничто в жизни меня так не интриговало, как его любовное письмо.

– Ты мне тоже такое написал?

– Первое любовное письмо в моей жизни, – говорит он. – Думаю, для первой попытки вполне прилично.

Я усмехаюсь и пытаюсь поддеть пальцем клапан, но Грэм забирает у меня конверт, прежде чем я успеваю его открыть.

– Пока это нельзя читать.

Он прижимает письмо к груди, словно я хочу отнять его силой.

– Почему бы и нет?

– Потому что, – говорит он, кладя оба конверта обратно в коробку. – Сейчас не время.

– Ты написал мне письмо, которое нельзя читать?

Грэм, похоже, доволен.

– Тебе придется подождать. Сейчас мы запрем шкатулку и оставим так, чтобы открыть ее в двадцать пятую годовщину свадьбы. – Он хватает замок, который прилагается к шкатулке, и просовывает его сквозь прикрепленные к ней петли.

– Грэм! – говорю я, смеясь. – Это самый ужасный подарок на свете! Ты подарил мне двадцать пять лет пытки неизвестностью!

Он смеется.

Как бы ни раздражал такой дар, это все-таки одна из самых милых его выходок. Я поднимаюсь на колени и наклоняюсь вперед, обнимая Грэма за шею.

– Меня, конечно, немного бесит, что я не могу прочитать твое письмо, – шепчу я. – Но это действительно прекрасный подарок. Вы самый милый человек из всех, кого я знаю, мистер Уэллс.

Он целует меня в кончик носа.

– Рад, что вам нравится, миссис Уэллс.

Я целую его, сажусь обратно на кровать и провожу рукой по крышке шкатулки.

– Жаль, что ты не увидишь мою фотографию еще двадцать пять лет. Она потребовала от меня некоторой гибкости.

Грэм приподнимает бровь.

– Гибкости?

Улыбаясь, я рассматриваю шкатулку, гадая, о чем говорится в его письме. Неужели придется ждать двадцать пять лет?

– И нет никакого способа ускорить процесс?

– Нам разрешается открыть шкатулку до двадцатипятилетней годовщины только в чрезвычайной ситуации.

– Что еще за чрезвычайная ситуация? Например… смерть?

Он качает головой.

– Нет. Чрезвычайная ситуация в наших отношениях. Например… развод.

– Развод? – Ненавижу само это слово. – Серьезно?

– Я не вижу необходимости открывать шкатулку по какой-либо другой причине. Только чтобы отпраздновать долговечность нашего брака, Квинн. Но если кто-нибудь из нас в какой-то момент решит, что мы должны развестись – если мы дойдем до того, что это будет единственным выходом, – мы должны пообещать не доводить дело до конца, пока не откроем шкатулку и не прочитаем письма. Возможно, напоминание друг другу о том, что мы чувствовали, когда закрывали шкатулку, поможет нам передумать. Если, конечно, вдруг потребуется открыть ее раньше времени.

– Значит, это не просто сувенир? Это также символ долговечности брака?

Грэм пожимает плечами.

– Можно и так сказать. Но нам не о чем беспокоиться. Я уверен, что нам не придется открывать эту шкатулку еще двадцать пять лет.

– Я более чем уверена, – говорю я. – Я бы поставила на это, но, если проиграю и мы разведемся, у меня не хватит денег, чтобы оплатить проигрыш, потому что ты так и не подписал брачный контракт.

Грэм подмигивает мне.

– А нечего было связываться с охотником за приданым.

– У меня еще есть время передумать?

Грэм щелкает замком.

– Поздно. Я уже запер ее. – Он берет ключ от замка и ставит шкатулку на комод. – Завтра приклею ключ скотчем ко дну, чтобы мы его не потеряли, – говорит он.

Он обходит кровать, чтобы подойти ко мне поближе. Хватает меня за талию, поднимает с кровати и перекидывает через плечо. Он переносит меня через порог патио обратно на балкон, садится на качели и опускает меня вниз.

Теперь я сижу, оседлав его колени и держа его лицо в ладонях.

– Правда чудесный подарок, – шепчу я. – Спасибо тебе.

– Не за что.

– А я тебе ничего не подарила. Я же не знала, что сегодня выхожу замуж, так что мне некогда было ходить по магазинам.

Грэм перекидывает мои волосы через плечо и прижимается губами к шее.

– Не знаю такого подарка, ради которого я бы столкнул тебя с колен.

– А что, если я куплю тебе огромный телевизор с плоским экраном? Держу пари, ты бы столкнул меня с колен ради плоского экрана.

Он смеется мне в шею.

– Нет. – Его рука скользит вверх по моему животу и обхватывает грудь.

– А ради новой машины?

Он медленно проводит губами по моей шее. Когда его рот достигает моего, он шепчет «черт возьми, нет» прямо мне в губы. Он пытается поцеловать меня, но я отстраняюсь ровно настолько, чтобы ему это не удалось.

– А если я куплю тебе навороченный калькулятор, из тех, что стоят под две тысячи? Держу пари, ты бы столкнул меня с колен ради расчетов.

Грэм скользит руками по моей спине.

– Ни за что, даже ради расчетов. – Его язык проскальзывает между моих губ, и он целует меня с таким напором, что у меня начинает кружиться голова. Следующие полчаса мы занимаемся исключительно этим. Целуемся как подростки на открытом балконе.

В конце концов Грэм встает и прижимает меня к себе, не прерывая поцелуя. Он заносит меня в домик и укладывает на кровать. Выключает свет и полностью открывает раздвижную стеклянную дверь, чтобы мы слышали, как волны разбиваются о берег. Вернувшись к кровати, он стаскивает с меня одежду, по одному предмету зараз, и рвет при этом мою рубашку. Он целует меня в шею и скользит губами вниз до самых бедер, не пропуская ни одной частички моего тела.

Когда он наконец возвращается к моему рту, у его губ мой вкус. Я переворачиваю его на спину и делаю то же самое, и теперь у моих губ его вкус.

Когда он раздвигает мои ноги и мы соединяемся, это кажется другим и новым, потому что мы впервые занимаемся любовью как муж и жена.

Он все еще внутри меня, когда первый луч солнца начинает выглядывать из-за океана.

28

Настоящее

Я открываю шкатулку. Грэм бездействует. Он просто молча стоит рядом со мной. Я беру конверт с письмом, адресованным ему. Протягиваю ему и снова заглядываю в шкатулку.

Беру конверт со своим именем, предполагая, что больше в шкатулке ничего нет, так как мы положили туда только эти два письма. Но там лежат еще несколько писем, все адресованные мне и датированные. Он, оказывается, добавлял письма. Я вопросительно смотрю на него.

– Мне нужно было сказать тебе то, чего ты никогда не хотела слушать.

Он хватает свой конверт и выходит на заднее крыльцо. Я несу шкатулку в гостевую комнату и закрываю дверь.

Я сижу одна на кровати, держа в руках тот единственный конверт, который ожидала найти в шкатулке. Тот, что видела в нашу первую брачную ночь. В правом верхнем углу конверта он написал дату. Я открываю другие конверты и складываю страницы в том порядке, в каком они были написаны. Я боюсь это читать. И боюсь не читать.

Много лет назад, когда мы запирали шкатулку, я не сомневалась, что мы откроем ее только в двадцать пятую годовщину свадьбы. Но это было до того, как мы столкнулись с реальностью. До того, как узнали, что наша мечта о детях никогда не сбудется. До того, как поняли, что чем больше пройдет времени, чем больше я переживу моментов отчаяния, чем больше Грэм будет заниматься со мной любовью, тем все это будет больнее. Дрожащими руками я прижимаю страницы к одеялу и разглаживаю. Потом беру первую страницу и начинаю читать.

Все-таки я не готова. Мне кажется, люди, которые женятся по правильным причинам, едва ли ожидают, что такой момент наступит. Я напрягаюсь, словно готовлюсь к удару, и начинаю читать.

Дорогая Квинн!

Я думал, что у меня будет больше времени, чтобы написать это письмо. Мы ведь не собирались пожениться так скоро, поэтому пишу в самую последнюю минуту. Я не очень силен в письмах, поэтому не уверен, что смогу передать словами все, что хочу сказать. Я лучше разбираюсь в цифрах, но не хочу утомлять тебя уравнениями типа «Я плюс ты равняется бесконечности». Если ты думаешь, что это глупо, тебе повезло, что ты встретила меня сейчас, а не в школьные годы.

В седьмом классе я сочинил любовное стихотворение, которое собирался записать и подарить своей первой девушке. Слава богу, прошло много лет, прежде чем у меня действительно появилась девушка. К тому времени я понял, что это была плохая идея – вставлять в стихотворение названия элементов из периодической системы химических элементов. Но сейчас, рядом с тобой, я достаточно уверен в своей мужественности, чтобы наконец найти применение этому любовному стишку. Потому что да, я его помню. Кое-что из него.

Ты целебна, словно йод,

И легка, как водород.

Стоит на тебя взглянуть,

Мысли скачут точно ртуть.

Кожа гладкая, как цинк.

Как дотронусь, сердце – «дзынк»!

Стань скорей моей женой,

Будет век наш – золотой!

Вот так. Именно ты – та счастливица, которая сегодня станет женой автора этого стишка.

Хорошо, что ты прочтешь это только через двадцать пять лет, потому что после того, как мы сегодня поженимся, я больше не выпущу тебя из этого брака. Я как отель «Калифорния». Ты можешь любить Грэма сколько и когда захочешь, но никогда не сможешь уйти.

Священник приедет через два часа. Пока я пишу это письмо, ты наверху готовишься к свадьбе. Вчера по дороге сюда мы остановились у магазина для новобрачных, и ты попросила меня подождать в машине, а сама сбегала и купила свадебное платье. Вернувшись в машину с пакетом, ты хохотала. Ты сказала, что продавщицы приняли тебя за сумасшедшую – надо же, покупать платье за день до свадьбы! А ты сказала им, что так затянула с этим делом, что даже жениха еще не выбрала. Они так и ахнули.

Мне не терпится увидеть, как ты идешь по песчаному проходу. Ты и только ты, в этом платье, на пляже, без украшений, без гостей, без фанфар. А фоном будет весь океан. Но давай просто молить Бога, чтобы ни один из твоих вчерашних снов не сбылся.

Утром, когда ты проснулась, я спросил, что я пропустил, пока ты спала. Ты сказала, что тебе приснилось, будто мы женимся на пляже, но прямо перед тем, как мы сказали «да», пришло цунами и смыло нас. Но мы не умерли. Мы оба превратились в морских убийц. Ты стала акулой, а я кашалотом, но мы продолжали любить друг друга, хотя ты была рыбой, а я млекопитающим. А остальная часть твоего сна была о том, как мы пытались любить друг друга в океане, полном существ, не одобрявших наши межвидовые отношения. На сегодня из всех твоих снов этот, пожалуй, мой любимый.

Я сижу во внутреннем дворике и пишу любовное письмо, на которое, как мне казалось, у меня оставалось еще пять месяцев. И немного нервничаю, потому что, как я уже говорил, я никогда не был силен в письмах. У меня не такое безумное воображение, как у тебя (о чем говорят твои сны). Но написать тебе о том, как сильно я тебя люблю, наверное, не так трудно, так что, надеюсь, это письмо и подарок послужат своей цели.

Честно говоря, Квинн, я даже не знаю, с чего начать. Наверное, разумнее всего начать с начала, правда?

Я мог бы начать с того дня, когда мы встретились на лестнице. В тот день я понял, что, возможно, моя жизнь сбилась с курса потому, что судьба приготовила мне кое-что получше. Но вместо этого я собираюсь вспомнить день, когда мы… не встретились. Ты, наверное, удивишься, потому что этого не помнишь. А может, и помнишь, только не осознаешь, что это был я.

Это было за несколько месяцев до нашей встречи в коридоре. Отец Итана устроил рождественскую вечеринку для своих сотрудников, и я пришел с Сашей. А ты была с Итаном. И хотя я признаю, что в то время еще был помешан на Саше, ты почему-то мне запомнилась.

Мы не были официально представлены друг другу, но ты была совсем рядом, и я знал, кто ты, потому что Саша указала мне на вас с Итаном несколько минут назад. Она сказала, что Итан вот-вот станет ее новым начальником, а ты вот-вот станешь его женой. На тебе было черное платье и черные туфли на каблуках. Ты собрала волосы в тугой пучок, и я подслушал, как ты в шутку говорила кому-то, что похожа на официантку. Все официанты были одеты в черное, а у девушек были такие же прически, как у тебя. Может, официантов в тот вечер не хватало, и я помню, что кто-то подошел к тебе с бокалом и попросил налить еще шампанского. Вместо того чтобы сказать, что он ошибся, ты просто зашла за барную стойку и налила ему шампанского.

Потом ты взяла бутылку и начала наполнять бокалы всем желающим. Когда ты наконец подошла к нам с Сашей, подоспел Итан и спросил, что ты делаешь. Ты сказала ему, что разливаешь напитки, словно в этом нет ничего особенного, но ему это не понравилось. По выражению его лица я понял, что ему неловко. Он сказал, чтобы ты перестала, потому что он хочет тебя кое с кем познакомить. Он ушел, и я никогда не забуду, что ты сделала дальше.

Ты повернулась ко мне и со смехом закатила глаза, потом взяла бутылку шампанского и предложила налить.

Я улыбнулся тебе и протянул свой бокал. Ты налила и Саше и продолжала предлагать шампанское другим гостям, пока бутылка не опустела.

Больше ничего я о том вечере не помню. Вечеринка была самая заурядная, настроение у Саши по большей части паршивое, и мы ушли пораньше. И, честно говоря, после этого я почти не вспоминал о тебе.

До того самого дня, когда снова увидел тебя в коридоре. Когда ты вышла из лифта и направилась к двери Итана, я не испытывал ничего, кроме ужаса и отвращения к тому, что происходило в квартире. Но я увидел тебя, и в какой-то миг мне захотелось улыбнуться. Я сразу вспомнил ту вечеринку и твою невозмутимость. Мне понравилось, что тебе было все равно, за кого тебя примут – за официантку или за невесту Итана Ван Кемпа. И вот, когда ты присоединилась ко мне в коридоре и твое присутствие каким-то образом заставило меня улыбнуться в худший момент моей жизни, я понял, что все будет хорошо. Понял, что неизбежный разрыв с Сашей меня не сломит.

Не знаю, почему я никогда не говорил тебе об этом. Может, потому, что мне нравилось то, как мы встретились в коридоре при одинаковых обстоятельствах. А может, опасался, что ты не вспомнишь ту вечеринку и как наливала мне шампанское. Потому что с чего бы тебе это помнить? Этот эпизод совершенно ничего не значил. Пока все вдруг не изменилось.

Я бы написал о нашей встрече в коридоре больше, но ты и сама все знаешь. Я мог бы написать больше и о первой ночи, когда мы занимались любовью, или о том, как, наконец встретившись снова, мы не хотели проводить ни секунды порознь. Или о дне, когда я сделал тебе предложение и ты так безрассудно согласилась прожить оставшуюся жизнь с мужчиной, который, возможно, не смог бы дать тебе всего, что ты заслуживаешь.

Но обо всем этом я не хочу писать. Ты же все знаешь. К тому же я почти уверен, что в твоем письме подробно описана каждая минута нашей влюбленности, и мне не хочется повторять, что ты, скорее всего, можешь выразить все гораздо красноречивее меня.

Значит, мне остается только говорить о будущем.

Если все пойдет по плану, ты прочтешь это письмо в двадцать пятую годовщину нашей свадьбы. Немножко поплачешь при этом и размажешь чернила. Потом поцелуешь меня, и мы займемся любовью.

Но… если вдруг ты открываешь шкатулку, потому что наш брак не сложился так, как мы хотели, позволь сначала сказать тебе, что мне очень жаль. Потому что мы совершенно точно не стали бы читать эти письма до срока, если бы не сделали абсолютно все возможное, чтобы это предотвратить.

Не знаю, помнишь ли ты, но однажды у нас был разговор. Кажется, во вторую ночь, которую мы провели вместе. Ты сказала, что во всех браках есть моменты пятой категории и вряд ли твои предыдущие отношения выдержали бы их.

Я иногда думаю об этом. О том, почему одна пара способна пережить момент пятой категории, а другая нет. Я думал об этом достаточно, чтобы понять причину. Ураганы – не постоянная угроза для прибрежных городов. Безоблачных дней с отличной пляжной погодой гораздо больше, чем ураганов. То же и с браками: множество замечательных дней без ссор и споров, когда двое просто полны любви друг к другу.

Но бывают и дни с грозовой погодой. Пусть их всего несколько в год, но они могут нанести такой ущерб, что его не поправить и за много лет. Некоторые города хорошо подготовлены к плохим погодным условиям. Они экономят лучшие ресурсы и энергию, чтобы иметь запас и пережить следующую фазу.

Но другие города не так хорошо готовы к бедствиям. Они вкладывают все ресурсы в хорошие дни в надежде, что суровая погода никогда не наступит. Такая леность приводит к тяжелым последствиям.

Думаю, такова же разница между браками, которые выживают, и теми, что не выживают. Некоторые думают, что главное в браке – это те самые идеальные дни. Когда все идет хорошо, они любят друг друга сильно и нежно. Но, если вложить все свои силы в хорошие времена, надеясь, что плохие никогда не наступят, на моменты пятой категории ресурсов может и не хватить.

Я не сомневаюсь, что у нас будет множество хороших моментов. Что бы ни приготовила нам жизнь, мы вместе создадим и сохраним прекрасные воспоминания, Квинн. Это данность. Но будут у нас и плохие дни, печальные дни и дни, которые проверят нас на прочность. И я хочу, чтобы в такие дни ты чувствовала абсолютный вес моей любви к тебе. Обещаю, что во время бурь буду любить тебя больше, чем в прекрасные дни. Обещаю любить тебя, когда тебе больно, больше, чем когда ты счастлива.

Обещаю больше любить тебя в бедности, чем когда мы будем купаться в богатстве.

Обещаю больше любить тебя, когда ты плачешь, чем когда смеешься.

Обещаю больше любить тебя, когда ты больна, чем когда здорова.

Обещаю больше любить тебя, когда ты будешь меня ненавидеть, чем когда будешь любить.

И я обещаю… Клянусь… что я люблю тебя больше, когда ты читаешь это письмо, чем когда я его писал.

Я не могу дождаться, чтобы провести с тобой остаток своей жизни. Мне не терпится пролить свет на все твои совершенности.

Я люблю тебя.

Так сильно.

Грэм.

* * *

Дорогая Квинн!

Должен начать с извинений. Прости, что я снова открыл шкатулку. Прости, что мне пришлось написать еще одно письмо. Но я чувствую, что ты скорее одобришь это, чем расстроишься.

Сейчас будет немного цифр. Знаю, ты ненавидишь математику, но я-то ее люблю и должен кое-что подсчитать для тебя. Прошел ровно год с того дня, как мы решили создать семью. Это означает, что между тем днем и сегодняшним прошло 365 дней. Из этих 365 дней мы занимались сексом около 200 дней. Примерно четыре ночи в неделю. Из этих 200 дней у тебя была овуляция только в 25 % случаев. Около пятидесяти дней. Но вероятность того, что женщина забеременеет во время овуляции, составляет всего двадцать процентов. Это десять дней из пятидесяти. Поэтому, по моим подсчетам, из общего числа 365 дней, прошедших между днем, когда мы впервые начали пробовать, и сегодняшним, учитывалось только десять из этих дней. Десять – это ничто. Как будто мы только начали пробовать.

Я записываю это только потому, что вижу твое беспокойство. И знаю, что, когда в нашу двадцать пятую годовщину ты прочтешь это письмо, мы, вероятно, будем близки к тому, чтобы стать бабушкой и дедушкой, и все подсчеты не будут иметь никакого значения. Но как бы я ни хотел, чтобы тебе запомнились идеальные дни, я чувствую, что следует немного поговорить и о днях не столь идеальных.

Ты сейчас спишь на диване. Твои ноги лежат у меня на коленях, и время от времени ты вздрагиваешь всем телом, словно подпрыгиваешь во сне. Я пишу тебе, а твои ноги то и дело ударяют меня по руке, заставляя ручку соскальзывать со страницы. Если ты сейчас силишься разобрать каракули, то ты сама в них виновата.

Ты никогда не засыпаешь на диване, но вечер был утомительным. Твоя мать проводила одно из своих модных благотворительных мероприятий. Получилось это довольно забавно. Тематическое казино с игорными столами, где можно было играть в азартные игры. Конечно, игра была благотворительной, так что выиграть нельзя, но все-таки лучше, чем другие скучные мероприятия, когда приходится сидеть за столом с людьми, которые нам не нравятся, и слушать речи людей, которые только и делают, что хвастаются собой. Вечер был прекрасным, но я довольно быстро заметил, что ты устала от вопросов. Это были просто безобидные, случайные разговоры, но иногда и случайные разговоры сильно утомляют. Даже обижают. Я снова и снова слышал, как тебя спрашивают, когда у нас будет ребенок. Многие считают естественным, что за браком сразу следует беременность. Но мало кто думает о тех, кому они задают вопросы, и о том, сколько раз им уже пришлось на эти вопросы отвечать.

В ответ на первые такие вопросы ты просто улыбалась и говорила, что мы только начали пытаться. Но к пятому или шестому разу твоя улыбка стала более натянутой. Я начал отвечать за тебя, но видел по твоим глазам, что вопросы для тебя болезненны. Я просто хотел избавить тебя от этого. Сегодня вечером я впервые увидел твою печаль. Ты всегда так оптимистично и позитивно смотришь на нашу проблему, хотя и беспокоишься. Но сегодня вечером мне показалось, что ты прошла этот этап. Ты как будто хотела сказать, что это последнее мероприятие, на котором мы будем присутствовать, пока у нас не появится ребенок. Но я все понимаю. Я тоже устал от этих вопросов. Мне больно видеть тебя грустной. Я чувствую себя таким… бесполезным. Меня это бесит. Бесит то, что это не в моей власти. То, что я не могу все для тебя исправить.

Но даже несмотря на то, что мы пытаемся уже больше года, у меня есть надежда. Когда-нибудь это случится. Просто иначе, чем мы думали. Черт возьми, я даже не знаю, почему я пишу об этом, потому что когда ты прочтешь это письмо, ты уже станешь матерью.

Может быть, даже пять раз.

Наверное, я просто должен все это переварить. И нам есть за что быть благодарными. Ты любишь свою работу. Я терплю свою. После работы мы проводим вечера вместе. Мы все время занимаемся любовью и много смеемся. Жизнь действительно прекрасна. Конечно, есть один момент – твоя беременность, – который, как мы надеемся, сделает жизнь еще лучше, но это придет со временем. И, честно говоря, чем позже это случится, тем, возможно, больше мы это оценим. Благодарность рождается в борьбе. А мы определенно боролись.

Наша племянница Аделина прелестна и счастлива и любит тебя гораздо больше, чем меня. С прошлого года Кэролайн разрешает ей иногда ночевать у нас. И ты с таким нетерпением ждешь, когда она снова останется. От этого я влюбился в тебя еще сильнее. Я знаю, тебе больно, что у нас еще нет своего ребенка, но твоя искренняя радость за мою сестру и ее семью подтверждает, насколько ты бескорыстна. Ты не сравниваешь нашу борьбу с их счастьем, и я особенно люблю в тебе эту силу духа. Ты все еще спишь на диване, но теперь ты храпишь, и я должен закончить письмо, чтобы взять телефон и записать эти звуки. Ты споришь со мной и говоришь, что не храпишь, так что я намерен получить доказательства.

Я люблю тебя, Квинн. И хотя тон этого письма получился несколько удручающим, сила моей любви к тебе достигла своего пика. Это не момент пятой категории. Может быть, всего лишь категории два. Но я обещаю тебе, что в этом году я буду любить тебя сильнее, чем все годы до этого.

Люблю тебя.

Больше всех на свете.

Грэм.

* * *

Дорогая Квинн!

Я должен был бы извиниться за то, что снова открыл шкатулку, но чует мое сердце, что это не последний раз. Иногда ты не хочешь говорить о том, что тебя огорчает, но я надеюсь, когда-нибудь ты захочешь узнать, что думаю я. Особенно в этом году. Это для нас самое трудное время. Мы женаты уже больше пяти лет. Я не хочу слишком много писать об этом, потому что чувствую, что вся наша жизнь и так сводится к этой теме, но в последние несколько лет у нас ничего не получается с ребенком. Мы сделали три попытки ЭКО, прежде чем прекратить их. Мы бы сделали и четвертую, хотя врач нас отговаривает, но просто не можем себе этого позволить.

Квинн, в нашем браке есть много всего, что мне хотелось бы записать, но только не отчаяние после этих неудачных попыток. Уверен, ты помнишь, как тяжело нам обоим пришлось, так что нет смысла подробно описывать это. Ты ведь знаешь, я всегда спрашиваю тебя о твоих снах. Но, наверное, на какое-то время перестану.

В прошлое воскресенье, когда ты проснулась, я спросил, что пропустил, пока ты спала. Ты уставилась на меня пустыми глазами. Ты молчала, и я подумал, что ты ищешь слова, чтобы пересказать свой сон, но потом у тебя задрожал подбородок. Ты не смогла с этим справиться, уткнулась лицом в подушку и заплакала.

Боже, Квинн. Я почувствовал себя таким виноватым. Я просто обнял тебя и держал в объятиях, пока ты не перестала плакать. Я не заставлял тебя рассказывать сон, потому что не хотел, чтобы тебе снова пришлось думать о нем. Я не знаю, снилось ли тебе, что ты беременна или что у нас есть ребенок, но что бы это ни было, оно привело тебя в отчаяние, когда ты проснулась и поняла, что тебе всего лишь приснилось.

С тех пор прошло шесть дней, и я больше не спрашивал тебя о твоих снах. Просто не хочу заставлять тебя снова переживать их. Надеюсь, когда-нибудь все вернется на свои места, но обещаю не спрашивать, пока ты наконец не станешь матерью.

Это тяжело. Конечно, когда мы поженились, мы не ожидали, что вместе столкнемся с такими препятствиями. И, честно говоря, Квинн, я пытаюсь помочь тебе преодолеть их, но ты так чертовски независима. Стараешься не плакать передо мной. Заставляешь себя улыбаться и смеяться и притворяешься, что все еще полна надежд. Но это меняет тебя. Это огорчает тебя и наполняет чувством вины.

Я бы никогда не сказал тебе этого, потому что знаю, что ты можешь воспринять это неправильно, но думаю, лучшими моментами в прошлом году были те, что мы проводили вне дома. Когда мы встречались с друзьями или навещали родителей. Я заметил, что дома, когда я прикасаюсь к тебе или целую тебя, ты замыкаешься в себе. Раньше мы не могли оторваться друг от друга, но в начале этого года что-то изменилось. И я знаю почему: секс между нами приобрел настолько медицинский характер, что начинает казаться тебе рутиной. Может быть, даже неприятной обязанностью, потому что никогда не приводит к тому, на что ты надеешься. Иногда, когда мы одни и я целую тебя, ты не целуешь меня в ответ, как раньше. Ты не отворачиваешься, но почти не отвечаешь взаимностью.

Но все это нравится тебе гораздо больше, когда ты знаешь, что поцелуй не приведет ни к чему, кроме поцелуя. На людях ты отвечаешь взаимностью и опираешься на меня; я знаю, что это тонкая разница, но разница есть. Наши друзья, наверное, считают, что мы самая любящая пара на свете, потому что мы всегда держимся за руки. Они, вероятно, думают, что наедине мы еще нежнее друг с другом.

Я знаю, как ты порой переживаешь, воображая, что лишаешь меня возможности быть отцом. Но меня это не волнует. Если ты скажешь мне сегодня, что хочешь прекратить попытки завести ребенка, я почувствую облегчение, потому что это означало бы, что ты перестанешь грустить. Я не оставляю тебя в стараниях зачать только потому, что знаю: больше всего на свете ты хочешь быть матерью. Я бы прошел сквозь огонь, чтобы увидеть тебя счастливой. Я бы отдал все, что у меня есть, чтобы увидеть твою искреннюю улыбку. Если бы нам пришлось навсегда отказаться от секса, я бы так и сделал. Черт возьми, я бы даже отказался от сыра, чтобы увидеть, как ты наконец осуществишь свою мечту стать матерью. А ты ведь знаешь, как я люблю сыр.

На самом деле наша личная жизнь зашла в тупик. Но я не жалуюсь, Квинн. Я женился на тебе не только ради безоблачных лет. Я женился на тебе не только из-за нашей удивительной тяги друг к другу. И было бы глупо думать, что наш брак может длиться вечность без всяких сложностей. Итак, хотя этот год стал для нас самым трудным, одно я знаю точно. В этом году я люблю тебя больше, чем во всех предыдущих.

Да, иногда мне обидно и досадно. Иногда я скучаю по тем временам, когда мы занимались любовью по желанию, а не по расписанию. Но, пожалуйста, даже когда я расстраиваюсь, помни, что я всего лишь человек. И сколько бы я ни обещал быть твоей опорой, пока тебе нужна опора, я уверен, что иногда буду подводить тебя. Ведь моя цель в жизни – сделать тебя счастливой, но иногда мне кажется, что у меня это никак не выходит. Иногда я разочаровываю сам себя.

Но очень прошу тебя: не разочаровывайся во мне. Я люблю тебя, Квинн. Надеюсь, это мое последнее унылое письмо. Надеюсь, что в следующем году мое письмо будет полно хороших новостей. А до тех пор я буду продолжать любить тебя все больше и больше при каждом препятствии, с которым мы сталкиваемся. Больше, чем я любил тебя, когда все было идеально.

Грэм.

P. S.

Не знаю, почему я говорю только о неприятностях. Ведь за последние пару лет случилось столько хорошего.

Мы купили дом с большим задним двором и первые два дня крестили каждую комнату. Несколько месяцев назад тебя повысили. Теперь тебе нужно ходить в офис только один или два дня в неделю. Ты пишешь большую часть своей рекламы дома, и тебе это нравится. И мы уже заводили разговор о том, чтобы я открыл собственную бухгалтерскую фирму. Я как раз работаю над бизнес-планом. А Кэролайн подарила нам еще одну племянницу.

Столько хорошего, Квинн. Очень хорошего.

* * *

Дорогая Квинн!

Мы очень старались.

Старались зачать ребенка. Старались усыновить ребенка. Старались притвориться, что у нас все в порядке. Старались спрятаться друг от друга, когда мы плачем.

Вот к чему свелся наш брак. Сплошные старания и никакого результата.

Я искренне верил, что мы сможем одолеть все пятые категории, которые нас только ждут, но, похоже, в этом году мы столкнулись с ураганом шестой категории. Как бы сильно я ни надеялся, что ошибаюсь, и как бы ни отказывался это признавать, чувствую, мы скоро откроем шкатулку. Поэтому я пишу в дороге, пока лечу к твоей сестре. Я все еще борюсь, даже не зная, хочешь ли ты, чтобы я за это боролся.

Я знаю, что подвел тебя, Квинн. Может быть, это просто самоуничижение, но, может, я действительно не могу быть для тебя тем, кем мне хотелось бы быть. В любом случае я сильно разочарован в себе. Я люблю тебя гораздо больше, чем говорят мои поступки, и мог посвятить все это письмо сожалениям. Я мог бы написать целый роман, роман-извинение, и все равно он не вместил бы всего, о чем я сожалею.

Не знаю, почему я поступил так, как поступил. Я не смог этого объяснить, даже когда пытался рассказать тебе тогда в машине. Это трудно выразить словами, потому что я пока сам не могу это осмыслить. Я поступил так не из-за какого-то сильного влечения, с которым не мог бороться. Я поступил так не потому, что мне не хватало секса с тобой. И хотя я пытался убедить себя, что делаю это, потому что она напомнила мне тебя, я знаю, как глупо это звучит. Я никогда не должен был говорить тебе об этом. Ты права, отчасти это звучало так, будто я обвинял тебя, что уж никак не входило в мои намерения. Ты совершенно не виновата в моем поступке.

Не хочу говорить об этом, но придется. Можешь пропустить эту часть письма, если не хочешь читать, но мне самому нужно это осмыслить: почему-то, когда я пишу о чем-то, мне легче разобраться в собственных мыслях. Наверное, мне следовало бы лучше излагать их тебе, но я знаю, что ты не всегда хочешь их слышать.

Думаю, что все началось, когда я навещал сестру. Ты могла бы назвать это прозрением, но для того, что я почувствовал, это слишком высокое слово. В тот день мы должны были познакомиться с нашим новорожденным племянником, но ты сказала, что застряла в пробке.

Я знаю, что это ложь, Квинн.

Знаю, потому что, когда я выходил от Кэролайн, я увидел в гостиной подарок, который мы ей купили.

А значит, ты была там в то же время, что и я, но почему-то не хотела, чтобы я об этом знал.

Я думал об этом всю дорогу до дома. И нашел только одну причину, по которой ты не призналась, что была там. Ты видела, как я стою в гостиной Кэролайн и держу на руках Калеба. А если ты это видела, значит, слышала, что сказала мне Кэролайн и что я ей ответил. О том, что я в отчаянии из-за того, что все еще не стал отцом. Как бы мне ни хотелось сбросить это со счетов, я не могу. Но мне необходимо, чтобы ты знала, почему я это сказал.

Я держал его на руках и не мог оторвать от него глаз, потому что он немного похож на меня. Когда девочки были такими маленькими, мне не разрешали брать их на руки. Так что Калеб был самым крошечным человеком, которого я когда-либо держал. И это заставило меня задуматься: что бы ты почувствовала, если бы была там? Гордилась бы, увидев меня с племянником? Или тебе было бы обидно, что ты никогда не увидишь, как я держу на руках нашего младенца?

Наверное, в этот момент Кэролайн увидела выражение моего лица и подумала, что я смотрю на него так пристально, потому что хочу своего. На самом деле я смотрел на него и думал, будешь ли ты по-прежнему любить меня, если я никогда не стану тем, кем ты хотела бы меня видеть.

Конечно, Кэролайн просто польстила мне, сказав, что я стану хорошим отцом. Но я сказал, что в отчаянии, совсем по другой причине. Мое отчаяние из-за тебя. Из-за нашего будущего. Потому что только тогда я понял, что, возможно, тебе никогда не будет достаточно только меня. Вскоре я вышел от сестры, увидел подарок и понял, что ты приезжала. Я не хотел возвращаться домой. Не хотел встречаться с тобой лицом к лицу, потому что боялся, что ты можешь подтвердить мои опасения. Поэтому я долго и бесцельно катался по городу. Тем же вечером, когда я вернулся домой, ты спросила, дали ли мне подержать Калеба. Я солгал тебе, потому что хотел увидеть твою реакцию на ложь. Я надеялся, что, может быть, я ошибся и тебя на самом деле не было в доме Кэролайн. Или подарок был от кого-то другого, просто похожий на тот, который купили мы. Но, увидев твою реакцию, я сразу понял, что ты там была. А раз ты это скрывала, значит, наверняка услышала наш разговор. И видела, как я держу Калеба. Я боялся, что эта сцена – я держу младенца так, словно он мой, – врежется тебе в память и ты каждый раз, глядя на меня, будешь расстраиваться из-за того, что я не отец. И поняла бы, что есть только один способ выбросить эту сцену из головы: навсегда выбросить меня из своей жизни.

Я много чего опасался с тех пор, как мы поженились, но меньше всего опасался за нас. Я долго стремился стать для тебя опорой, в которой ты нуждаешься, но тогда мне впервые пришло в голову, что, возможно, я больше тебе не опора. А, наоборот, источник страданий.

Я хотел, чтобы ты отругала меня за ложь. Чтобы накричала на меня за то, что я сказал Кэролайн о своем отчаянии. Я хотел, чтобы ты сделала хоть что-нибудь, Квинн. Хоть что-нибудь. Но ты так глубоко держишь все мысли и чувства в себе, что понять тебя становится очень трудно.

Но не только тебя трудно понять. В тот вечер я должен был откровенно поговорить с тобой. Как только я понял, что ты приезжала к Кэролайн, мне нужно было так и сказать. Но на каком-то этапе между днем нашей свадьбы и сегодняшним днем я потерял мужество. Я стал слишком опаслив, чтобы услышать, что на самом деле происходит у тебя в голове и в сердце, поэтому тоже приложил руку к тому, чтобы это не вышло на поверхность. Пока я не заставлял тебя говорить об этом, у меня не было шанса столкнуться с пониманием, что наш брак под угрозой. Столкновение ведет к действию. Увиливание ведет к бездействию.

Последние несколько лет я увиливал, и мне очень жаль, что это так. В тот вечер, когда я солгал тебе, что не брал на руки Калеба, ты ушла в кабинет. И тогда мне впервые пришла в голову мысль, что нам, возможно, придется развестись. Она появилась не потому, что я несчастлив с тобой. А потому, что я почувствовал, что больше не делаю счастливой тебя. Я видел: мое присутствие угнетает тебя, заставляет уходить в себя все глубже и глубже. Я стал думать, откроются ли для тебя новые возможности, если я оставлю тебя. Может быть, если бы не твоя привязанность ко мне, ты бы когда-нибудь встретила мужчину, у которого уже есть дети. Ты могла бы полюбить его, стать мачехой его детям и вернуть в свою жизнь хоть какое-то подобие счастья.

Я сломался, Квинн. Именно тогда, сидя в гостиной. Именно тогда я понял, что больше не даю тебе счастья. Я стал одной из многих вещей, усугубляющих твои страдания. Наверное, это длилось уже давно, но я почему-то никак не мог об этом догадаться. И даже тогда я не сразу позволил себе поверить в это.

Я чувствовал, что подвел тебя. Но все равно я никогда бы не принял решение оставить тебя. Это я знал точно. Даже если бы я верил, что после моего ухода ты станешь счастливее, я слишком эгоистичен, чтобы пойти на это. Я знал, что со мной произойдет, если я оставлю тебя, и это меня пугало. Страх, что тебя не будет в моей жизни, пересиливал мое желание видеть тебя счастливой.

Думаю, именно поэтому я поступил так, как поступил. Потому что знал: мне никогда не хватит самоотверженности, чтобы оставить тебя. Я позволил себе сделать нечто совершенно не свойственное мне: если бы я почувствовал, что больше недостоин тебя, мне было бы легче убедить себя, что ты заслуживаешь лучшего.

Это так хреново.

Я даже не знаю, как до этого дошло. Оглядываясь на годы нашего брака, я не могу точно определить, когда именно моя любовь к тебе превратилась из того, чем ты дорожила, в то, что тебя тяготит.

Раньше я верил, что, если любишь достаточно сильно, эта любовь может выдержать все. Пока двое любят друг друга, ничто не может их разлучить.

Даже трагедия.

Но теперь я понимаю, что трагедия может разрушить даже то, что кажется незыблемым.

У тебя лучший певческий голос всех времен и народов, но болезнь горла кладет конец всей твоей карьере. Ты мог бы стать чемпионом мира по бегу, но травма спины все меняет. Ты самый умный профессор в Гарварде, но инсульт преждевременно отправляет тебя на пенсию. Ты любишь жену больше, чем кто-либо на свете, но мучительная битва с бесплодием превращает любовь между супругами в раздражение.

Но даже после многих лет трагедии, так измотавшей нас, я пока отказываюсь сдаваться.

Я лечу в Европу со шкатулкой, которую мы заперли в первую брачную ночь, и не знаю, к лучшему это или к худшему. Я не уверен, что широкий жест убедит тебя в том, что моя жизнь без тебя неполноценна. Но не могу прожить и дня, не попытавшись доказать тебе, насколько несущественны дети, когда речь заходит о судьбе моего будущего с тобой. Мне не нужны дети, Квинн. Мне нужна только ты. Не знаю, как доказать тебе это. Но все равно, доволен я своей жизнью или нет, это не значит, что ты довольна своей.

Когда я приеду в Европу, будет принято окончательное решение, и я уже чувствую, что не захочу соглашаться с ним. Если бы я мог до конца жизни избегать разговора с тобой, лишь бы ты не решилась открыть шкатулку, я бы так и сделал. Но вот тут-то мы и ошиблись. Мы перестали говорить обо всем том, о чем ни в коем случае нельзя молчать.

Я уже не знаю, что для нас лучше. Я хочу быть с тобой, но не хочу быть с тобой, если мое присутствие причиняет тебе столько страданий. С нашей первой брачной ночи, когда мы заперли шкатулку, между нами столь многое изменилось. Изменились обстоятельства. Мечты. Ожидания. Но самое главное, что между нами есть, никогда не менялось.

Мы многое в себе растеряли в нашем браке, но никогда не переставали любить друг друга. Это единственное, что устояло против всех моментов пятой категории. Теперь я понимаю, что иногда двое могут потерять надежду, желание или счастье, но потеря еще не значит, что они проиграли.

Мы еще не проиграли, Квинн.

И неважно, что произошло с тех пор, как мы заперли эту шкатулку, или что произойдет после того, как мы ее откроем, я обещаю все это время любить тебя.

Обещаю любить тебя, когда тебе больно, больше, чем когда ты счастлива.

Обещаю больше любить тебя в бедности, чем когда мы будем купаться в богатстве.

Обещаю больше любить тебя, когда ты плачешь, чем когда смеешься.

Обещаю больше любить тебя, когда ты больна, чем когда здорова.

Обещаю больше любить тебя, когда ты будешь меня ненавидеть, чем когда будешь любить.

Обещаю больше любить тебя бездетной, чем если бы ты была матерью.

И я обещаю… клянусь… что если ты решишь положить конец нашим отношениям, я буду любить тебя больше, когда ты выйдешь за дверь, чем в тот день, когда ты шла к алтарю.

Я надеюсь, что ты выберешь дорогу, которая принесет тебе больше всего счастья. Даже если этот выбор мне не понравится, я все равно всегда буду любить тебя. Не важно, останусь я частью твоей жизни или нет. Ты заслуживаешь счастья больше, чем кто-либо из живущих на земле. Я люблю тебя. Навсегда.

Грэм.

Я не знаю, как долго плакала, закончив читать последнее письмо.

Достаточно долго, чтобы у меня разболелась голова и заныл живот, и я извела половину упаковки бумажных салфеток. Я плачу так долго, что уже ничего не соображаю от горя. Грэм обнимает меня. Я не заметила, как он вошел в комнату, как опустился на колени на кровать, как притянул меня к своей груди.

Он ведь понятия не имеет, что я решила. Понятия не имеет, будут ли слова, которые вот-вот сорвутся с моих губ, утешительными или отвратительными. И все же он здесь, обнимает меня, когда я плачу, просто потому, что ему больно видеть мои слезы.

Я прижимаюсь губами к его груди, там, где сердце. Не знаю, проходит пять минут или полчаса, но я наконец достаточно успокаиваюсь, чтобы заговорить, отрываю голову от его груди и смотрю на него.

– Грэм, – шепчу я. – Сейчас я люблю тебя больше, чем когда-либо раньше.

Едва я произношу эти слова, из его глаз начинают капать слезы.

– Квинн, – говорит он, обхватывая ладонями мое лицо. – Квинн…

Это все, что он может произнести. Слезы мешают ему говорить. Он целует меня, и я целую его в ответ, вкладывая все свое существо в попытку компенсировать все поцелуи, в которых я ему отказала.

Я закрываю глаза и повторяю слова из его письма, которые глубже всего запали мне в душу.

«Мы еще не проиграли, Квинн».

Он прав. Да, может быть, мы наконец сдались одновременно, но это не значит, что мы не можем вернуть себе надежду. Я хочу бороться за него. Я хочу бороться за него так же отважно, как он боролся за меня.

– Прости меня, Квинн, – шепчет он мне в щеку. – За все.

Я качаю головой, не желая никаких извинений. Но я знаю, что он нуждается в моем прощении, поэтому прощаю.

– Я прощаю тебя. От всего сердца. Я прощаю и не виню тебя, и ты тоже меня прости.

Грэм обнимает меня и прижимает к себе. Мы так долго стоим, замерев в одной позе, что мои слезы успевают высохнуть, но я все еще цепляюсь за него всем своим существом. И я сделаю все, что в моих силах, чтобы никогда больше не отпускать его.

29

Прошлое

День нашей первой годовщины подходит к концу. Что может быть лучше, чем сидеть на свежем воздухе, завернувшись в одеяло, и слушать, как волны разбиваются о берег! Идеальный момент для идеального подарка.

– У меня для тебя кое-что есть, – говорю я Грэму. Обычно это он делает мне разные сюрпризы, но сейчас настала его очередь удивляться. Он выжидательно смотрит на меня, стягивает с меня одеяло и выталкивает из кресла. Я бегу в дом и тут же возвращаюсь с подарком. Он упакован в рождественскую бумагу, хотя до Рождества еще далеко.

– Другой не нашла, – говорю я. – У меня не было времени как следует упаковать его перед отъездом, так что завернула в то, что нашла здесь в шкафу.

Он начинает открывать подарок, но не успевает снять оберточную бумагу, как я выпаливаю:

– Это одеяло. Я его сама сделала.

Он смеется.

– Умеешь же ты делать сюрпризы. – Он отодвигает обертку и извлекает на свет одеяло, которое я смастерила из лоскутков нашей разорванной одежды. – И это… – он указывает на обрывки своей рваной рабочей рубашки и смеется.

Да, после того как мы сдираем друг с друга одежду, она не всегда остается целой. Я порвала, наверное, с полдюжины рубашек Грэма. Он разодрал столько же моих. Иногда я делаю это нарочно: мне нравится эффектный треск рвущейся ткани и отлетающих пуговиц. Не помню, когда это началось, но для нас это стало игрой. Недешевой, надо сказать, игрой.

Поэтому я решила найти некоторым выброшенным вещам новое применение.

– Лучший подарок, который я когда-либо получал. – Он перекидывает одеяло через плечо и берет меня на руки.

Он заносит меня в дом и укладывает на кровать. Срывает с меня ночную сорочку, а потом театрально рвет рубашку на себе.

Я хохочу, пока он не забирается на меня сверху и не заглушает мой смех, просунув язык мне в рот.

Грэм приподнимает мое колено и начинает толкаться в меня, но я прижимаюсь к его груди.

– Нам нужен презерватив, – шепчу я, задыхаясь.

На прошлой неделе я пила антибиотики, чтобы вылечить простуду, поэтому не принимала таблеток. Нам пришлось все это время предохраняться с помощью презервативов.

Грэм скатывается с меня и берет свою спортивную сумку. Вытаскивает презерватив, но не сразу возвращается в кровать. Просто стоит и смотрит. А потом бросает его обратно в сумку.

– Что ты делаешь?

Он уверенно говорит:

– Обойдемся сегодня без этого.

Я не отвечаю. Он не хочет воспользоваться презервативом? Я его правильно поняла?

Грэм возвращается в кровать и снова опускается на меня. Он целует меня и отстраняется.

– Я иногда думаю об этом. О том, чтобы ты забеременела.

– Правда? – Этого я не ожидала и после краткого колебания говорю: – То, что ты об этом думаешь, не значит, что ты к этому готов.

– Но я готов. Когда я думаю об этом, то прихожу в восторг. – Он перекатывается на бок и кладет руку мне на живот. – По-моему, пора завязывать с таблетками.

Я сжимаю запястье Грэма и сама поражаюсь, как сильно мне хочется рассмеяться, поцеловать его и принять в себя. Но как бы я ни верила в то, что у меня будут дети, я не хочу торопить события.

Мне нужно, чтобы он был так же уверен, как и я.

– Точно?

Мысль о том, что мы станем родителями, наполняет меня всепоглощающей любовью к Грэму. От избытка чувств по моей щеке скатывается слеза.

Грэм видит слезу, улыбается и смахивает ее большим пальцем.

– Как мне нравится, что ты иногда плачешь от любви ко мне. И от мысли о нашем будущем ребенке. Мне нравится, что в тебе столько любви, Квинн.

Он целует меня. Я, наверное, слишком редко говорю ему, как он здорово целуется. Лучше всех, с кем я когда-либо целовалась. Не могу точно сказать, чем его поцелуи отличаются от других, знаю одно: они намного лучше. Иногда я боюсь, что однажды ему надоест целовать меня из-за того, что я слишком часто лезу к нему с поцелуями. Я просто не могу находиться рядом с ним, не попробовав его на вкус.

– Как ты замечательно целуешься, – шепчу я.

Грэм смеется.

– Это только с тобой так хорошо получается.

Мы целуемся даже чаще, чем обычно, когда занимаемся любовью. Да, до сегодняшнего вечера мы занимались любовью сотни раз. Может быть, даже тысячу. Но на этот раз все по-другому. В первый раз между нами нет барьера, который мешал бы нам вместе создать новую жизнь. Как будто мы занимаемся любовью не просто так – у нас появилась цель.

Грэм кончает внутри меня, и это самое невероятное чувство – знать, что наша любовь друг к другу может создать нечто большее. Я даже не знаю, как это вообще возможно. Как я могу любить кого-то так сильно или даже больше, чем я люблю Грэма?

Это был такой замечательный день.

Я пережила много прекрасных моментов, но редко бывает, чтобы день оказался совершенством с начала до конца. Для этого требуется идеальная погода, идеальная компания, идеальная еда, идеальный маршрут, идеальное настроение.

Интересно, долго ли продлится это совершенство? Теперь, когда мы решили создать семью, я в глубине души задаюсь вопросом, существует ли тот уровень совершенства, которого мы еще не достигли. Что будет через год, когда мы, возможно, станем родителями? Через пять лет? Через десять? Иногда я жалею, что у меня нет хрустального шара, который помог бы заглянуть в будущее. Хотелось бы знать все.

Я черчу пальцем невидимый узор на его груди и поднимаю на него взгляд.

– Как ты думаешь, что с нами будет через десять лет?

Грэм улыбается. Он любит говорить о будущем.

– Надеюсь, через десять лет у нас будет собственный дом, – говорит он. – Не слишком большой, но и не очень маленький. Но с огромным двором, где мы все время будем играть с детьми. У нас будет двое – мальчик и девочка. И ты будешь беременна третьим.

От этой мысли я улыбаюсь. Поощренный моей улыбкой, он продолжает:

– Ты продолжишь писать, но работать будешь дома и только тогда, когда тебе захочется. У меня будет собственная бухгалтерская фирма. Ты научишься водить микроавтобус, потому что мы точно будем из тех родителей, которые постоянно таскают детей на футбол и гимнастику. – Грэм улыбается мне. – А еще мы будем все время заниматься любовью. Может быть, не так часто, как сейчас, но чаще, чем все наши друзья.

Я прижимаю руку к его сердцу.

– Похоже на идеальную жизнь, Грэм.

Именно так. Но мне кажется, любой вариант жизни с Грэмом станет совершенством.

– А может быть… – продолжает он. – Может, ничего и не изменится. Мы по-прежнему будем жить в квартире. Денег у нас не будет, потому что мы то и дело будем менять работу. Возможно, мы даже не заведем детей, так что у нас не будет ни большого двора, ни даже микроавтобуса. И через десять лет продолжим ездить на тех же самых дерьмовых машинах. Может быть, абсолютно ничего не изменится, и через десять лет наша жизнь останется такой же, как сейчас. И все, что у нас будет, – это мы сами.

Как и после его первого сценария, на моем лице появляется безмятежная улыбка.

– Это тоже похоже на идеальную жизнь.

Так оно и есть. Пока у меня есть Грэм, жизнь не может стать хуже, чем сейчас.

А сейчас она замечательна.

Я расслабляюсь у него на груди и засыпаю с совершенно спокойной душой.

30

Настоящее

– Квинн.

Я слышу его хрипловатый голос у самого уха. За долгое время это первое утро, когда я смогла проснуться с улыбкой. Я открываю глаза. Грэм уже совсем не похож на того сломленного человека, который вчера вечером вошел в дом Авы и Рида. Он прижимается губами к моей щеке, отстраняется и убирает волосы с моего лица.

– Что я пропустил, пока ты спала?

Я так скучала по этим словам. Из всей нашей прошлой жизни едва ли не больше всего скучала именно по ним. Теперь они значат для меня еще больше: я ведь знаю, что он перестал спрашивать только потому, что не хотел причинять мне боль. Я протягиваю руку к его лицу и провожу большим пальцем по губам.

– Мне снился сон о нас.

Он целует подушечку моего большого пальца.

– Хороший сон или плохой?

– Хороший, – говорю я. – Но непохожий на мои обычные завиральные сны. Похожий скорее на воспоминание.

Грэм просовывает руку между головой и подушкой.

– Желаю знать все подробности.

Я копирую его позу и, улыбаясь, начинаю рассказывать.

– Мне снилась наша первая годовщина. Та ночь, когда мы решили создать семью. Я спросила, что, по-твоему, будет с нами через десять лет. Помнишь, что ты ответил?

Грэм качает головой.

– Смутно. И что же я нам предсказал?

– Ты сказал, что у нас будут дети, я стану водить микроавтобус, и мы будем жить в доме с большим двором, где будем играть с детьми. – Улыбка Грэма дрогнула. Я большим пальцем разглаживаю складку на его лбу, желая вернуть его улыбку. – Странно, ведь я совсем забыла об этом разговоре, пока он мне не приснился. Но это не огорчило меня, Грэм. Потому что тогда ты сказал, что у нас, возможно, ничего этого не получится. Ты сказал, что, может, мы все время станем менять работу и у нас не будет никаких детей. И что, может быть, через десять лет ничего не изменится и все, что у нас будет, – это мы с тобой.

– Вспоминаю, – шепчет он.

– А помнишь, что я тебе сказала?

Он качает головой.

– Я сказала: «Это тоже похоже на идеальную жизнь».

Грэм выдыхает, словно всю жизнь ждал от меня этих слов.

– Мне жаль, что я упустила из виду главное, – шепчу я. – Нас с тобой. Мне всегда было достаточно тебя. Всегда.

Он смотрит на меня так, словно ему не хватало моих снов так же, как и меня.

– Я люблю тебя, Квинн.

– Я тоже тебя люблю.

Он прижимается губами к моему лбу, потом к носу. Я целую его в подбородок, и мы некоторое время лежим, прижавшись друг к другу. Но тут у меня громко урчит в животе, и очарование момента тает.

– У твоей сестры есть какая-нибудь еда?

Грэм вытаскивает меня из постели, и мы идем на кухню, стараясь не шуметь. Еще нет и восьми, Ава и Рид спят. Мы с Грэмом обшариваем кухню в поисках продуктов, чтобы приготовить оладьи и яичницу. Он включает плиту, я взбиваю тесто, и тут замечаю, что наша деревянная шкатулка все еще стоит на краю кухонной стойки.

Я откладываю миксер и подхожу к шкатулке. Проводя по ней рукой, я думаю, что все могло быть по-другому, если бы он не сделал нам этот подарок, который мы запечатали в нашу первую брачную ночь. Я до сих пор помню, как писала ему любовное письмо. Помню, как вложила в конверт свое фото в обнаженном виде. Интересно, насколько я с тех пор изменилась?

Я открываю шкатулку, чтобы достать письмо, и обнаруживаю на дне несколько кусочков бумаги. Один из них – желтая записка, которая полгода оставалась приклеенной к моей стене. Два других – наши предсказания.

Я беру их и читаю.

– Поверить не могу, что ты до сих пор хранишь их. Как мило с твоей стороны.

Грэм подходит ко мне.

– Мило? – Он отбирает у меня одно из предсказаний. – Это вовсе не мило. Это доказательство того, что судьба существует.

Я качаю головой и тычу в его предсказание.

– Тут говорится, что в тот день ты должен был преуспеть в бизнесе, а ты даже не был на работе. Каким образом это доказывает, что мы родственные души?

Его губы изгибаются в усмешке.

– Если бы я пошел на работу, то никогда не встретил бы тебя, Квинн. Думаю, это был мой самый большой успех, связанный с работой.

Я склоняю голову набок: почему-то никогда не рассматривала его предсказание с этой точки зрения.

– И еще… вот.

Грэм переворачивает свое предсказание и показывает мне цифру восемь на обороте.

Я опускаю глаза и тоже читаю номер на обратной стороне своего. Восьмерка.

Две восьмерки. Дата, когда мы воссоединились много лет назад.

– А ты тогда солгал мне, – говорю я, снова глядя на него. – Ты сказал, что пошутил о восьмерках на обороте.

Грэм забирает у меня из рук бумажки и осторожно кладет их обратно в шкатулку.

– Я не хотел, чтобы ты влюбилась в меня по воле судьбы, – говорит он, закрывая шкатулку. – Я хотел, чтобы ты влюбилась в меня просто потому, что ничего не могла с собой поделать.

Я улыбаюсь и с благодарностью смотрю на него. Мне нравится, что он так сентиментален. Мне нравится, что он верит в судьбу больше, чем в совпадения. Мне нравится, что он верит, будто его судьба – я.

Я встаю на цыпочки и целую его. Он хватает меня за затылок обеими руками и так же благодарно отвечает на мой поцелуй. После нескольких мгновений поцелуев и пары неудачных попыток остановиться он бормочет что-то о подгорающих оладьях, неохотно отрывается от меня и возвращается к плите. Я подношу пальцы к губам и улыбаюсь: он только что целовал меня, и у меня не возникло абсолютно никакого желания отстраниться. На самом деле я хотела, чтобы поцелуй длился еще дольше. Я-то думала, что больше никогда не испытаю этого чувства. Да, мне хочется поцеловать его еще раз, но я не решаюсь снова притянуть его к себе. Оладий мне тоже хочется, поэтому я предоставляю ему возможность приготовить их. Я возвращаюсь к шкатулке и тянусь за письмом, которое когда-то ему написала. Теперь, когда я чувствую, что мы на пути к выздоровлению, мне хочется прочитать слова, написанные ему, когда мы только начинали свой совместный путь. Я переворачиваю конверт, чтобы достать письмо, и вижу, что он все еще запечатан.

– Грэм? – Я снова поворачиваюсь к нему. – Ты даже не прочитал его?

Грэм оглядывается через плечо и улыбается мне.

– А зачем, Квинн? Я прочту его в нашу двадцать пятую годовщину.

Он поворачивается к плите и продолжает готовить как ни в чем не бывало, словно только что не произнес самые целительные слова за всю свою жизнь.

Я снова смотрю на письмо и улыбаюсь.

Даже несмотря на соблазн увидеть фотографию, он уверен в своей любви ко мне. Ему не потребовалось перечитывать письмо, чтобы проверить собственные чувства.

Мне вдруг захотелось написать ему. Я ведь могу делать то же, что он все эти годы: добавлять в шкатулку письма. Я хочу написать ему так много писем, что, когда мы наконец откроем этот ящик по надлежащей причине, ему недели не хватит, чтобы прочитать их все.

– Как ты думаешь, где мы будем в нашу двадцать пятую годовщину? – спрашиваю я.

– Рядом друг с другом, – говорит он как ни в чем не бывало.

– По-твоему, мы когда-нибудь уедем из Коннектикута?

Он смотрит на меня.

– А тебе бы хотелось?

Я пожимаю плечами.

– Может быть.

– Я иногда думаю об этом, – признается он. – Я уже набрал несколько частных клиентов. Если бы удалось раздобыть еще парочку, возможно, мы бы и смогли, хотя кто знает, насколько это окажется прибыльным. Но год или два мы могли бы путешествовать. Может быть, дольше, если нам понравится.

Наш разговор напоминает мне о вечере, когда я разговаривала с мамой на ступеньках ее дома. Я обычно не очень прислушиваюсь к ней, но она права. Я могу тратить свое время попусту, добиваясь идеальной жизни, которой у меня никогда не будет, а могу проводить его, наслаждаясь жизнью, которая у меня есть. И эта настоящая жизнь могла бы дать мне так много, если бы я хоть ненадолго перестала зацикливаться на себе и начала пользоваться всеми предоставленными мне возможностями.

– Я столько всего хотела до того, как помешалась на желании стать матерью.

Грэм нежно улыбается мне.

– Я помню. Ты хотела написать книгу.

Странно, что он помнит, ведь я так давно говорила ему об этом.

– Хотела. И до сих пор хочу.

Он улыбается мне и снова поворачивается к плите, чтобы перевернуть остальные оладьи.

– А чем бы ты еще хотела заняться? Кроме книги?

Я подхожу и встаю рядом с ним у плиты. Одной рукой он обнимает меня, а другой колдует со сковородкой. Я кладу голову ему на плечо.

– Я хочу посмотреть мир, – тихо говорю я. – Хочу выучить какой-нибудь новый язык.

– Может быть, нам переехать сюда, в Италию? И украсть у Авы преподавателя итальянского.

Я смеюсь над его словами, но Грэм откладывает лопатку и смотрит на меня с возбужденным блеском в глазах. Он прислоняется к стойке.

– А давай так и сделаем. Давай переедем сюда.

Нас ничто не держит.

Я склоняю голову набок и смотрю на него.

– Ты серьезно?

– Интересно же попробовать что-то новое. Ну необязательно в Италию. Можем переехать, куда захочешь.

Мое сердце начинает биться быстрее в предвкушении спонтанного, опрометчивого поступка.

– Мне правда здесь нравится, – говорю я. – Очень нравится. И я скучаю без Авы.

Грэм кивает.

– Да, мне тоже как-то не хватает Рида. Но не говори им.

Я усаживаюсь на стойку рядом с плитой.

– На прошлой неделе я пошла прогуляться и увидела домик в нескольких кварталах отсюда. Он сдается. Мы могли бы на какое-то время попробовать.

Грэм смотрит на меня так, словно идея ему нравится. А может быть, так, будто влюблен в меня.

– Давай сегодня сходим посмотрим.

– Хорошо, – говорю я, чувствуя головокружение.

Я ловлю себя на том, что кусаю щеку изнутри в попытке скрыть улыбку, и тут же прекращаю ее скрывать. Грэм должен видеть, как я счастлива, чего-чего, а этого он заслуживает. А сейчас я счастлива, в первый раз за много лет. Я хочу, чтобы он тоже это ощутил.

В первый раз за много лет я по-настоящему чувствую, что со мной все может быть в порядке. Что у нас все будет хорошо. В первый раз смотрю на него и не ощущаю вины за все, чего не могу ему дать, потому что знаю: он благодарен за все, что я могу ему дать.

– Спасибо, – шепчу я. – За все, что ты мне рассказал в своих письмах.

Грэм стоит передо мной, положив руки мне на бедра.

Я обнимаю его за шею и впервые за долгое время, целуя своего мужа, преисполняюсь благодарности. Я знаю, моя жизнь в целом не была идеальной, но я наконец начинаю ценить все ее совершенства. Их так много. Гибкий график работы, муж, его родители, моя сестра, племянницы, племянник.

Эта мысль заставляет меня остановиться. Я отстраняюсь и смотрю на Грэма.

– Что там сказано в моем предсказании? Ты помнишь?

– «Пролей свет на свои недостатки, и все твои совершенности померкнут».

Я на мгновение задумываюсь. О том, как это предсказание соответствует моей жизни. Слишком много времени я потратила, полностью сосредоточившись на своем бесплодии. Так что муж и все остальное, что было совершенным в моей жизни, ушли на второй план.

С того момента, как мы открыли эти печенья с предсказанием, я никогда не воспринимала их всерьез. Но, может быть, Грэм прав. Может, это нечто большее, чем простое совпадение. И, возможно, Грэм не ошибается: судьба существует. А если так, то моя судьба сейчас стоит передо мной.

Грэм медленно обводит кончиками пальцев улыбку на моих губах.

– Ты не представляешь, что значит для меня эта улыбка, Квинн. Как мне ее не хватало.

Эпилог

– Нет, ты только посмотри! – Я тяну Грэма за руку, заставляя его снова остановиться на тротуаре. Но ничего не могу с собой поделать. Почти в каждой витрине на этой улице выставлена самая изумительная на свете детская одежда, и Макс был бы в ней просто душкой.

Грэм пытается идти дальше, но я тяну его за руку, пока он не смягчается и не заходит вслед за мной в магазин.

– А ведь мы почти уже подошли к машине, – сетует он. – Совсем близко.

Я сую ему в руки пакеты с уже купленной детской одеждой и нахожу стойку с размерами для двухлеток.

– Какие штанишки лучше, зеленые или желтые? – Я трясу ими перед Грэмом.

– Определенно желтые, – говорит он.

Мне больше нравятся зеленые, но я соглашаюсь с выбором Грэма просто потому, что он добровольно ответил. Он ненавидит покупать одежду, а это всего лишь девятый магазин, в который я его затащила. – Честное слово, это последний. Сейчас поедем домой. – Я быстро чмокаю Грэма в губы и иду к кассе.

Грэм топает за мной, доставая из кармана бумажник.

– Ты же знаешь, что я не против, Квинн. Ходи по магазинам хоть весь день, если хочешь. Два года исполняется только раз в жизни.

Я передаю одежду кассирше.

– О, мой любимый костюмчик, – говорит она с сильным итальянским акцентом. Смотрит на нас и спрашивает: – Сколько лет вашему сыночку?

– Это наш племянник. Завтра исполняется два.

– Ах, прекрасно, – говорит она. – Положить вам в подарочную коробку?

– Нет, пакета достаточно.

Она называет Грэму сумму и, когда он расплачивается, снова смотрит на меня.

– Ну а вы сами? У вас есть детки?

Я улыбаюсь ей и открываю рот, но Грэм меня опережает.

– Шестеро, – врет он. – Но все они уже взрослые и живут отдельно.

Я стараюсь не смеяться, но, как только мы решили начать врать незнакомым людям о своем бесплодии, это превратилось в состязание – у кого смешнее получится. Обычно выигрывает Грэм. На прошлой неделе он сказал одной даме, что у нас четверняшки. Теперь он пытается убедить кассиршу, что у пары нашего возраста может быть шестеро взрослых детей, которые уже живут отдельно.

– Одни девчонки, – добавляю я. – Мы все пытались родить мальчика, но, видно, не судьба.

У кассирши отвисает челюсть.

– У вас шестеро дочек?

Грэм забирает у нее пакет и чек.

– Ага. И две внучки.

Вечно он не знает меры. Я хватаю Грэма за руку, бормочу кассирше спасибо и вытаскиваю его наружу так же быстро, как втащила его внутрь. На улице я хлопаю его по руке.

– Что за нелепицы ты сочиняешь, – говорю я со смехом.

Он переплетает наши пальцы вместе, и мы идем дальше.

– Нужно придумать нашим вымышленным дочкам имена, – говорит он. – На случай если кто-нибудь потребует подробностей.

Мы как раз проходим мимо магазина кухонных принадлежностей, и мой взгляд машинально падает на набор специй в витрине.

– Кориандра, – говорю я. – Она старшая.

Грэм приостанавливается и тоже смотрит на набор специй:

– Петрушка – младшая. А Паприка и Корица – старшая пара близнецов.

Я смеюсь.

– А у нас две пары близнецов?

– Еще Куркума и Шафран.

Мы идем к машине, и я говорю:

– Ну-ка давай убедимся, что я все правильно запомнила. По старшинству: Кориандра, Паприка, Корица, Куркума, Шафран и Петрушка.

Грэм улыбается.

– Почти. Шафран родилась на две минуты раньше, чем Куркума.

Я закатываю глаза, он сжимает мою ладонь, и мы вместе переходим улицу.

Меня до сих пор поражает, как много изменилось с тех пор, как два года назад мы открыли шкатулку. Мы были готовы потерять все, что создали вместе, поскольку кое-что вышло из-под нашего контроля. То, что должно было сблизить нас, но вместо этого разлучило.

Избегать – вроде бы безобидный глагол, но одно это слово может нанести серьезный ущерб отношениям.

Слишком многого мы избегали в нашем браке просто из страха. Избегали общения. Избегали разговоров о наших проблемах. Избегали всего, от чего нам было так грустно. А со временем я начала вообще избегать спутника своей жизни. Я избегала его физически, потом стала избегать и эмоционально, а это привело к тому, что многие чувства остались невысказанными.

Открыв шкатулку, я поняла, что нашему браку требовался не косметический ремонт. Его требовалось перестроить с нуля, на совершенно новом фундаменте.

Я вступила в нашу совместную жизнь с определенными надеждами и, когда они не сбылись, понятия не имела, куда двигаться дальше. Но Грэм оказался той силой, которая постоянно боролась за мое исцеление. Наконец-то я перестала оплакивать нашу судьбу. Я перестала зацикливаться на том, чего у нас не могло быть, и переключила внимание на то, что у нас было и могло быть. Это не полностью избавило меня от боли, но такой счастливой, как сейчас, я не чувствовала себя очень давно.

Конечно, после того как мы открыли шкатулку, проблемы не решились волшебным образом сами собой. Желание иметь детей у меня не пропало, зато теперь я способна мыслить свою жизнь и помимо материнства. Мое отвращение к сексу развеялось не полностью, зато теперь я постепенно учусь отделять секс от надежды и отчаяния. Иногда я все еще плачу под душем, зато никогда не плачу в одиночестве.

Когда у меня льются слезы, Грэм обнимает меня, потому что заставил меня пообещать, что я перестану скрывать тяжесть своих страданий. И я больше их не скрываю. Я принимаю их. Учусь носить свое страдание как значок и не стыдиться этого. Учусь не так сильно обижаться на невежливые вопросы по поводу бесплодия. И, помимо всего прочего, я научилась относиться ко всему этому с юмором. Я и не думала, что когда-нибудь нам удастся превратить такие болезненные вопросы в игру. И теперь, когда мы выходим на люди, я почти с нетерпением жду, когда кто-нибудь спросит, есть ли у нас дети. Потому что знаю: Грэм своим ответом обязательно рассмешит меня.

Кроме того, я поняла, что сохранять какую-то надежду вполне естественно.

Я так долго была измотана и эмоционально истощена, что думала: если найду способ потерять всякую надежду, то с ней уйдет и ожидание, и разочарование. Но оказалось, что все не так. Надежда служила единственной положительной стороной бесплодия.

Я никогда не потеряю надежду на то, что у нас когда-нибудь будет свой ребенок. Я по-прежнему обращаюсь в агентства по усыновлению и разговариваю с юристами. И не знаю, перестанем ли мы когда-нибудь этого добиваться. Но я поняла: пусть я все еще надеюсь стать матерью, это не значит, что, продолжая попытки, я не могу жить полноценной жизнью.

И теперь я счастлива. И знаю, что буду счастлива через двадцать лет, даже если мы с Грэмом по-прежнему останемся только вдвоем.

– Черт, – бормочет Грэм, когда мы подходим к машине. Он указывает на шину. – Спустила.

Я бросаю взгляд на машину: да, шина спущена.

Причем так, что никакая подкачка ее не спасет.

– У нас есть запаска?

Мы сегодня ездим на машине Грэма, поэтому он открывает багажник и поднимает коврик. Есть и запаска, и домкрат. «Слава богу», – говорит он.

Я складываю наши сумки на заднее сиденье машины и смотрю, как он вытаскивает домкрат и покрышку. К счастью, колесо спустило на пассажирской стороне, на уровне тротуара, а не дороги.

Грэм подкатывает покрышку к спущенному колесу, приносит домкрат. И смущенно смотрит на меня.

– Квинн… – Он пинает камешек на тротуаре и отводит взгляд.

Мне смешно: по его смущению я понимаю, что он представления не имеет, что делать дальше.

– Грэм Уэллс, ты что, никогда не менял колесо?

Он пожимает плечами.

– Ну, могу погуглить, конечно. Но ты когда-то говорила, что Итан не позволял тебе менять покрышки. – Он указывает на шину. – Даю тебе первый шанс.

Я ухмыляюсь в полном восторге от ситуации.

– Поставь на стояночный тормоз.

Грэм поднимает ручник, я устанавливаю домкрат и начинаю поднимать машину.

– Вот это круто, – говорит Грэм; он прислонился к фонарному столбу и наблюдает за мной.

Я беру ключ и начинаю откручивать гайки.

На тротуаре полно прохожих, так что двое мужчин останавливаются и спрашивают, не нужна ли мне помощь. До них не сразу доходит, что Грэм со мной. Оба раза Грэм говорит: «Спасибо, но моя жена отлично это умеет».

Я смеюсь, когда понимаю смысл происходящего. Все время, пока я меняю колесо, Грэм словно хвастается всем, кто проходит мимо. «Только посмотрите! Моя жена умеет менять колесо».

Когда я наконец заканчиваю, он кладет домкрат и спущенное колесо в багажник. У меня все руки в масле.

– Сейчас забегу вон в тот магазин и вымою руки.

Грэм кивает и открывает водительскую дверь, а я мчусь в ближайший магазин. Внутри меня встречает полная неожиданность. Я думала, это очередной магазин одежды, но ничего подобного. В витринах стоят ящики для домашних животных, а в клетке у входной двери сидит птица – попугай.

– Чао! – громко говорит птица.

Я поднимаю бровь.

– Привет.

– Чао! – снова скрежещет попугай. – Чао! Чао!

– Это единственное слово, которое он знает, – ко мне подходит хозяйка магазина. – Вы хотите взять питомца или пришли за кормом?

Я показываю выпачканные маслом руки.

– Ни то ни другое. Надеюсь, у вас есть раковина? Женщина указывает мне в сторону туалета.

Я иду по магазину, останавливаясь, чтобы посмотреть на разных животных в клетках. Там есть кролики, черепахи, котята и морские свинки. Но, когда я добираюсь до задней части магазина, рядом с туалетом, я замираю и делаю глубокий вдох.

Мгновение я смотрю на него, потому что он смотрит прямо на меня. Два больших карих глаза глядят так, словно я пятидесятый человек, который сегодня проходит мимо него. Но в его глазах почему-то еще осталась надежда: вдруг я стану первой, кто действительно захочет взять его. Я подхожу ближе к его клетке, по бокам которой стоят еще несколько клеток, пустых. Он – единственная собака во всем магазине.

– Привет, дружок, – шепчу я и читаю надпись в левом нижнем углу клетки. Под итальянским текстом есть и описание на английском языке.

Немецкая овчарка

Кобель

Возраст – семь недель

Отдаем в хорошие руки

Я некоторое время читаю надпись, а потом заставляю себя зайти в туалет. Я стараюсь вытереть руки как можно быстрее, потому что не могу допустить, чтобы этот щенок счел меня просто одной из десятков людей, которые сегодня прошли мимо него и не захотели забрать его домой.

Я не очень-то разбираюсь в щенках, потому что у меня никогда раньше не было собаки. Я честно думала, что и не будет, но теперь чувствую, что не уйду из магазина без этого песика. Прежде чем выйти из туалета, я достаю из кармана телефон и отправляю Грэму сообщение.

«Зайди в заднюю часть магазина. Быстрее».

Я выхожу из туалета, и когда щенок снова видит меня, его уши встают торчком. Когда я подхожу ближе, он поднимает лапу и прижимает ее к стенке клетки. Он сидит на задних лапах, но я вижу, как его хвост подергивается, словно он ищет моего внимания, но боится, что мой интерес пройдет и он проведет еще одну ночь в клетке.

Я просовываю пальцы между прутьями, и он обнюхивает их, потом облизывает. Каждый раз, когда мы смотрим друг другу в глаза, у меня сжимается сердце. Грустно видеть в его взгляде надежду и страх, что она вот-вот сменится разочарованием. Щенок напоминает мне меня. То, как я себя чувствовала раньше.

Я слышу, как кто-то подходит ко мне сзади, оборачиваюсь и вижу, что Грэм смотрит на щенка. Он подходит к клетке и склоняет голову набок. Щенок переводит взгляд с меня на Грэма и наконец встает, не переставая вилять хвостом.

Мне даже не нужно ничего говорить. Грэм просто кивает головой и говорит:

– Привет, малыш. Хочешь поехать с нами домой?

* * *

– Прошло уже три дня, – говорит Ава. – Бедному щеночку нужно имя.

Она убирает со стола и собирается домой. Рид ушел с Максом около часа назад, чтобы уложить сына спать. Несколько раз в неделю мы обычно ужинаем все вместе, но чаще у них, так как Макс ложится рано. Но теперь у нас есть малыш, и хотя он щенок, он дремлет, писает и какает так же часто, как новорожденный человек.

– Но хорошее имя так трудно придумать, – сетую я. – Хочется, чтобы имя было осмысленным, но мы отбросили все идеи, которые у нас возникали.

– Ты слишком привередлива.

– А ты восемь месяцев не могла выбрать имя ребенку. Три дня – не так уж много для собаки.

Ава пожимает плечами.

– Тоже верно. – Она вытирает стол, я закрываю оставшуюся еду и ставлю ее в холодильник.

– Я думала, не дать ли ему какое-нибудь математическое имя, ведь Грэм так любит математику.

Например, назвать его в честь какого-нибудь числа. Ава смеется.

– Забавно, что ты заговорила об этом. Я сегодня получила на работе личные дела моих будущих учеников по программе международного обмена, они приедут через пару недель. Там есть одна девочка из Техаса, которую официально зовут Семь Мэри Джейкобс, но она предпочитает, чтобы ее называли Шесть. Я как увидела это, сразу подумала о Грэме.

– А почему она называет себя Шесть, если ее настоящее имя Семь?

Ава качает головой.

– Не знаю, очень странно. Я еще не видела ее, но она мне уже нравится. – Ава замолкает и смотрит на меня. – А что, если назвать его в честь какого-нибудь персонажа твоей книги?

Я качаю головой.

– Я об этом думала, но теперь, когда книга закончена, эти персонажи кажутся настоящими людьми. Знаю, это странно, но я хочу, чтобы у пса было собственное имя. А то получится, что его заставляют носить чужое.

– Разумно, – говорит Ава, упирая руки в бедра. – Есть новости от литературного агента?

– Она еще не подала заявку издателям. Рукопись рецензирует штатный редактор, а потом они попытаются ее продать.

Ава улыбается.

– Я так надеюсь, что им это удастся, Квинн. Я просто с ума сойду, если зайду в книжный магазин и увижу твою книгу на полке.

– И я тоже.

В комнату входит Грэм со щенком, и Ава встречает его у двери.

– Уже поздно, мне пора, – говорит она щенку, почесывая его за ухом. – Надеюсь, когда я увижу тебя завтра, у тебя будет имя.

Мы с Грэмом прощаемся с ней, и он запирает за ней дверь. Укачивая щенка на руках, он подходит ко мне.

– Угадай, кто дважды сходил в туалет, чтобы мамочка и папочка могли поспать несколько часов?

Я выхватываю щенка из рук Грэма и стискиваю в объятиях.

Он облизывает мою щеку и кладет голову мне на сгиб локтя.

– Он умаялся.

– Я тоже, – говорит Грэм, зевая.

Я укладываю щенка в его лежанку и накрываю одеялом. Мы оба ничего не понимаем в собаках, поэтому читаем все подряд о том, как их дрессировать, что они едят, как поддерживать дисциплину, сколько им спать.

Сложнее всего пока со сном. Обладание маленьким щенком сопряжено с новыми трудностями, но самая большая из них – постоянная усталость. Хотя я бы ни на что это не променяла. Каждый раз, когда кроха смотрит на меня, я таю.

Мы с Грэмом направляемся в спальню. Дверь оставляем открытой, чтобы услышать, если щенок начнет скулить.

Мы забираемся в постель, я перекатываюсь поближе к Грэму и кладу голову ему на грудь.

– Даже не представляю, каково это – иметь новорожденного младенца, если даже щенок так утомляет, – говорю я.

– Ты забыла все наши бессонные ночи с Кориандрой, Паприкой, Корицей, Шафран, Куркумой и Петрушкой.

Я смеюсь.

– Я люблю тебя.

– Я тоже тебя люблю.

Я еще сильнее прижимаюсь к Грэму, и он крепче обнимает меня. Я изо всех сил стараюсь заснуть, но мой разум продолжает перебирать потенциальные имена для щенка; я успокоюсь только когда пойму, что исчерпала все.

– Квинн. – Голос Грэма у моего уха, теплый и тихий. – Квинн, проснись. – Я открываю глаза и отстраняюсь от его груди. Он указывает мне за спину и говорит: – Смотри.

Я полуоборачиваюсь и бросаю взгляд на будильник как раз в тот момент, когда он переключается на полночь. Грэм наклоняется к моему уху и шепчет:

– Наступило восьмое августа. Десять лет прошло, и мы счастливы в браке. Я же тебе говорил.

Я вздыхаю.

– Почему меня не удивляет, что ты это вспомнил?

А вот для меня это полная неожиданность. Цифра восемь так важна для нас, что я не должна бы забывать о ней. Но как раз последние несколько дней меня настолько поглотили заботы о щенке, что я даже не заметила, как наступило восьмое августа.

– Август, – шепчу я. – Вот как мы его назовем. Август.

Content

Колин Гувер
Все твои совершенства

1 Прошлое

2 Настоящее

3 Прошлое

4 Настоящее

5 Прошлое

6 Настоящее

7 Прошлое

8 Настоящее

9 Прошлое

10 Настоящее

11 Прошлое

12 Настоящее

13 Прошлое

14 Настоящее

15 Прошлое

16 Настоящее

17 Прошлое

18 Настоящее

19 Прошлое

20 Настоящее

21 Прошлое

22 Настоящее

23 Прошлое

24 Настоящее

25 Прошлое

26 Настоящее

27 Прошлое

28 Настоящее

29 Прошлое

30 Настоящее

Эпилог