Кристина Кампос

Лимонный хлеб с маком

Cristina Campos

Pan de limón con semillas de amapola

* * *

Copyright c Cristina Campos, 2016

© Петров Г., перевод на русский язык, 2023

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство „Эксмо“», 2023

* * *

Анна тщательно составила подробный план своих похорон. Не кто иной, как возлюбленный, лаская ее грудь, нащупал тот самый крошечный кусочек смерти, который через год заберет у него Анну навсегда. А в последние двенадцать месяцев существования она, наконец, возьмет бразды правления своей жизнью в собственные руки.

За несколько дней до кончины Анна изложила все необходимое в письме, отправленном сестре Марине. Согласно высказанной воле, на похоронах должны присутствовать только дочь и муж покойной, а также несколько подруг. Им надлежит собраться на скалистом берегу горного хребта Сьерра-де-Трамонтана, на острове Майорка, и зачитать текст, который она адресовала им всем. А затем совместно предать ее прах морской стихии.

Никто из явившихся на уединенное погребение не знал, почему Анна собрала их в столь отдаленном от остального мира месте. Однако все они прибыли туда, на мыс Са-Форадада, выполняя ее последнюю волю. К которой, казалось, прислушался даже бриз, едва ощутимый, как ей, наверное, и хотелось бы. Умиротворенное море напоминало безразмерный плот.

Дочь приняла урну с прахом из рук своего отца и прошла в одиночестве несколько метров, пытаясь побыть с мамой еще хотя бы считаные секунды. Она присела на край утеса и, обняв урну, закрыла глаза и позволила слезам постепенно оросить останки матери.

Марина приблизилась на несколько шагов к племяннице, но остановилась. Опустила глаза и снова произнесла про себя слова, которыми сестра одарила ее перед смертью.

Дорогая сестра, дорогая подруга.

Мне хотелось бы, чтобы всякий раз, когда будешь вспоминать обо мне, о нас, ты вычеркивала из памяти последние тридцать лет нашей жизни и возвращалась ко дню, когда нас разлучили. Ибо я относилась к тебе как к младшей сестренке, моей подружке, моей наперснице. И почувствовала, что душа моя разрывается на куски, когда ты покинула нас почти навсегда. Тогда тебе только исполнилось четырнадцать. Я так и не поняла причину твоего отъезда.

Когда ты уехала, я с тоской вспоминала наши прогулки на папином баркасе. Помнишь, как он любил свою старую деревянную посудину? Наверное, чуть ли не больше, чем нас с тобой…

Ее глаза ощупали море, то самое, которое приютило их и наблюдало за тем, как они взрослеют. Она позволила своей памяти медленно поплыть на старом баркасе к воспоминаниям о детстве через бухты на севере острова, пристально высматривая защищенные от ветра. И увидела сидящую на носу лодки Анну, молодую, хрупкую, светлокожую, в белом полотняном платье с узкими бретельками, обнажавшими ее декольте и изящную фигурку. Светлые волосы развевались на нежном ветру летних месяцев на острове. Анне нравилось погружать руки в воду и играть с небольшими волнами, разбивавшимися о корпус баркаса. Она зачерпывала воду ладонью, медленно раздвигала пальцы, чтобы дать воде постепенно вернуться в море. А потом – все сначала.

Там, на ветхом деревянном баркасе, они делились событиями своей жизни, смеялись, ссорились, мирились или просто проводили часы в тишине, убаюканные морским бризом, пока их отец не возвращался на борт с каким-нибудь подводным сокровищем… в его оценке.

Марина вложила письмо в конверт и вспомнила последнюю совместную прогулку на лодке. Тогда не произошло ничего особенного, запоминающегося или уникального. Они просто озвучили три слова, которые обычно не произносят между сестрами. Их семейство первым в начавшемся сезоне вывело свой баркас из порта Вальдемосы и отправилось в поисках самой безлюдной бухты, куда не проникали отдыхающие. Встали на якорь в бухте Дейя, красивом заливе, окруженном горами. Нестор бросил якорь и не замедлил погрузиться в воду сам. А они вдвоем развернули белый брезент, чтобы укрыться от солнца.

– Можешь заплести мне косу?

Марина присела на носовую скамью. Сняла резиновое колечко, стягивающее ее растрепанную черную гриву. Анна провела пальцами по ее голове, разделила волосы на три части и спрыснула морской водой. Потом медленно сплела волосы в косу. Наслаждаясь каждым движением, она перекрещивала пряди и вдруг подумала, что никогда больше не сможет причесать сестру; вместе они не отправятся на прогулку по морю. Она боялась, что никогда ее не увидит. И капли морской влаги высыхали вместе со слезами на волосах Марины. Сестры грустно переглянулись маленькими карими глазами, унаследованными от отца, – тот обмен взглядами они сохранят навсегда. И, наконец, Анна вымолвила три слова, которые обычно не звучат между сестрами. Она села рядом, склонила голову на плечо Марины и сказала:

– Я тебя люблю.

Марина положила письмо в карман жакета и посмотрела на испуганную девочку, продолжавшую обнимать урну с прахом матери, выплакав все слезы.

«Позаботься о моей дочке, умоляю, – говорилось в письме. – Она теряется в поисках себя. Не оставляй ее, пожалуйста, в этом странном подростковом возрасте».

Она подошла к племяннице и села рядом на краю утеса.

– Отпустим ее? – мягко произнесла Марина.

Девочка кивнула, медленно поглаживая урну напоследок.

Тишину взорвал рев мощного мотоцикла. Марина обернулась. Незнакомый ездок извлек ключ из замка зажигания и спешился. Снял шлем, водрузил на седло. Выглядел он неуверенным, его жесты казались нерешительными. И вроде бы никто из присутствующих не был с ним знаком.

Марина сразу же поняла, кто этот нежданный незнакомец, и только ей было известно, почему он объявился. А также зачем Анна выбрала это место для прощания с любимыми людьми, со всем миром. И с ним.

1

Материнство, или «ынджера»[1]

Ингредиенты:

300 г тефовой муки,

250 мл воды,

1 щепотка соли.

Способ приготовления:

Готовится в керамической «могого»

Смешай тефовую муку[2] с водой и солью и дай отстояться в миске, накрытой тканью. Необходимо дождаться брожения в течение одного-трех дней.

Налей немного масла в «могого» и поставь на средний огонь. Помести тесто в «могого» и дай ему обжариться. «Ынджера» должна обжариваться только с одной стороны.

Темнело. Беспощадный ветер свистел в самом жарком и адском месте планеты, в пустыне Данакиль на северо-востоке Эфиопии. Вокруг только соль, песок и застывшая лава на этом бескрайнем пространстве Африканского континента, где температура достигает шестидесяти градусов жары и где трудно поверить в возможность чьего-либо существования. Но там, в глубокой тиши, укрывшись в маленьком белом домике из бетона, Матиас ласкал Марину, закончив заниматься любовью.

– Пекарня, – шепнул он по-немецки.

– Не перестаю думать о ней, – ответила Марина, переплетая свои руки с руками Матиаса. – Она нам за какие заслуги? Почему Анне и мне? Ведь никто не отдает просто так свой дом и бизнес посторонним людям.

– А разве владелица не оставила пояснительную записку?

– Нет, намеренно не оставила. Моя сестра продолжает выяснять по фамилиям, но пока не обнаружено ничего, что могло связывать нас обеих с этой женщиной.

– А мельница действующая? – поинтересовался Матиас.

– Она превратилась в руины. Но пекарня функционирует, она была единственной в Вальдемосе.

Марина призадумалась на несколько секунд.

– Мария-Долóрес Моли́… Сколько бы я ни произносила ее имя, оно мне ничего не говорит…

– Долорес по-немецки… это значит «боль», верно? – поинтересовался Матиас.

Марина кивнула.

– Странно давать собственной дочери имя Долорес, все равно что называть ее «тоской» или «меланхолией», – заметил он.

– Долорес – очень распространенное имя в Испании, – пояснила Марина.

– Я хотел бы поехать туда с тобой… Наверное, я единственный немец, который не знает Малорку, – признался Матиас между зевками.

– Произносится Майорка, поскольку пишется с двойной буквой l, – улыбнулась она.

Звука, отображаемого двойной буквой l, в немецком алфавите не существует, и сколько бы уроков испанского она ему ни давала, Матиас постоянно совершал одну и ту же ошибку. Как, в свою очередь, и Марина, которая все еще не могла правильно произносить немецкие звуки, отображаемые «А» и «О» с умлаутом – Ä и Ö. Они общались на английском, но иногда учили друг друга своим родным языкам. Два года назад в книжном магазине мадридского аэропорта Барахас купили блокнот фирмы «Молескин» в черной обложке, который превратили в словарь для записи казавшихся им важными слов на обоих языках. В правой колонке на испанском, в левой – немецкий перевод.

Марина протянула руку, взяла блокнот с тумбочки и достала черную шариковую ручку.

– С умлаутом?

– Над «а».

Марина вывела по-испански слово «пекарня» и рядом – Bäckerei.

Положила блокнот на тумбочку и вздохнула.

– Я не была на Майорке более десяти лет, – сказала она с некоторой грустью.

Матиас выключил лампочку, свисавшую с потолка.

– Спокойной ночи, наследница, и хватит думать об этом, уж я-то тебя знаю. Все равно отсюда решить ничего не сможешь.

Марина повернулась к нему спиной, и он обнял ее. Матиас заснул уже через несколько минут. А Марине всегда требовалось время, чтобы отключиться. Она ворошила свои мысли, возвращаясь к рабочим проблемам минувшего дня и обдумывая решения следующего. Понимала, что ночью мир не изменишь, и сердилась на себя, когда и после часа ночи не могла избавиться от мыслей. Да и в ту ночь, как и в прочие, перебирала в уме события своей жизни. Конечно, она размышляла не о работе, как прежде, а о поездке, которую предстояло совершить на Майорку против своей воли. Марина вспомнила последние слова в электронном письме Анны.

«В конце концов, это загадочное наследство станет поводом для нашего воссоединения и твоего возвращения домой».

Последняя фраза вызвала у Марины раздражение. Майорка – не мой дом, сказала она себе, читая послание. Это место, где я родилась и провела часть своего детства. Где жили мои родители и где сейчас осталась только Анна. Нет, теперь это не мой дом. Ничто не связывает меня с островом.

Поскольку у Марины не было ничегошеньки из собственности, ей некуда было податься на Рождество. Не существовало места, где можно отмечать даты, которые обычно празднуют нормальные семьи. Да, деньги на покупку квартиры имелись, но отнюдь не желание владеть четырьмя стенами.

Ее психолог, перефразируя какого-то писателя, однажды изрекла: «Дом – это то место, где тебя ждут». Фраза напоминала о себе днями и ночами. Родители Марины умерли. Имелись дальние родственники, с которыми она почти не общалась. И, конечно, оставалась старшая сестра Анна. Она и некоторые обстоятельства, которые слишком долго их разлучали.

Ощущение привязанности к дому Марина утратила уже в подростковом возрасте.

Она отправилась в дальний путь в четырнадцать лет, и даже сейчас, в сорок пять, все еще была в дороге. Да и работа требовала путешествий. Однако зачем она так стремилась к кочевой жизни? Туда-сюда постоянно, не желая пустить корни. Где же твой дом, Марина? Кто тебя там ждет? Ее огорчала собственная неспособность найти ответ на простой вопрос. А на поиск честного ответа ушли годы. После длительных размышлений она сделала вывод: ее подлинный домашний очаг – весь мир, включая Матиаса. Вот ответ, который она дала сама себе. Он успокоил, да и подтверждался тем, что во всех местах на свете, куда бы их ни заносило, сколь малыми, отдаленными и затерянными ни были эти места, тамошние обитатели всегда ожидали их с распростертыми объятиями.

Хотя она и отыскала-таки сей твердый ответ, сермяжная правда заключалась в том, что отсутствие определенного физического места, вроде собственной Ита́ки[3], которые имелись у ее друзей, коллег и, конечно, у Матиаса – квартира его родителей на Бергманштрассе, 11, в берлинском районе Кройцберг, – время от времени ее тяготило.

Разумеется, Марина могла выбрать и более привычную жизнь. Безопаснее и стабильнее. Могла остаться на окруженном морем клочке суши длиной сто километров и шириной семьдесят восемь. Вернись она на Майорку, вероятно, вышла бы замуж, как и сестра, за какого-нибудь парня из Королевского морского клуба города Пальмы, как и рассчитывала ее мать. Или, возможно, как хотел ее отец, стала бы работать по своей профессии в отделении акушерства и гинекологии университетской клиники Сон-Дурета в районе Поньенте, муниципалитет Пальмы.

Однако – нет. Теперь она находилась в семи тысячах восьмистах сорока трех километрах от того места, где родилась, в пустыне Данакиль, обнимая любимого мужчину.

И никак не могла заснуть. Повернулась к Матиасу и любовалась им, мирно спящим. Они такие разные; он – типичный европеец, высокий, крупный, настоящий немец. А она смуглая, с черными волосами, ниспадающими на спину, невысокая, крепенькая, истинная испанка. Она погладила его по щеке, заросшей перманентно неопрятной каштановой бородкой. Убрала назад волосы, падавшие ему на лицо, и ее пальцы нежно коснулись гладкой молодой кожи вокруг глаз. Повторяя движение, она вспомнила о своих пока еще робких морщинках, которые начали появляться вокруг глаз. Да, ему тридцать пять. А ей в августе исполнится сорок шесть. Мысль эта встревожила ее на несколько секунд. Но потом она изгнала ее из головы. Обняв его за талию, она почувствовала себя спокойной и счастливой, прижимаясь к прекрасному мужчине, который на десять лет моложе, но любит ее и восхищается ею. Марина закрыла глаза и уснула, наконец. А он инстинктивно прижал ее к своему телу. Вот ее очаг, вот ее дом.

Раздался резкий стук в дверь. Марина спала едва ли час. Она открыла глаза, села, крайне встревоженная. И снова услышала стук. Молча встала с кровати и подошла к двери спальни. Стук доносился снаружи дома. Она прошла через столовую и выглянула в окошко; слишком темно, ничего не разглядеть. Но тут снова постучали, теперь уже слабее.

Она распахнула дверь. На земле в полубессознательном состоянии лежала молодая беременная эфиопка.

– Матиас! – крикнула Марина.

Она присела на корточки рядом с девушкой, которой, как показалось, было не больше пятнадцати лет.

– Все будет хорошо, – сказала Марина по-английски.

Приложила кончики пальцев к запястью девушки.

Слегка нажала. Частота пульса слишком высокая.

Матиас выскочил из спальни и подхватил незнакомку на руки. Круглое пятно крови окрасило бесплодную землю там, где только что лежало тело. Они вбежали в смежный дом, и Матиас уложил эфиопку на носилки. Марина схватила стетоскоп с металлического столика, а Матиас разрезал темно-синюю вуаль, скрывавшую тело молодой женщины. Действовали быстро, молча. Каждый знал, что нужно делать в таких случаях. Эфиопка тоже молчала, закрыв глаза и позволив им выполнить все, что требуется.

Марина поднесла стетоскоп к животу беременной и убедилась, что сердцебиение плода пока что слышится: младенец жив. Она натянула резиновые перчатки, раздвинула ноги юной эфиопки и присела на небольшой деревянный табурет, чтобы осмотреть ее вагину. Как и у всех женщин племени афар, половые органы были изуродованы, а небольшое отверстие, оставленное при инфибуляции[4], затрудняло выход плода.

Она ввела пальцы во влагалище и ощупала его. Шейка матки сглажена, растяжение – семь сантиметров. Положение плода неправильное. Роды начались, должно быть, более двенадцати часов назад, и плод уже перестал двигаться.

Можно прибегнуть к дезинфибуляции, разрезав шрамы и позволив вагинальным тканям расшириться, чтобы выполнить необходимую функцию, как если бы женщина не была изуродована. Марине надо было решиться, она это понимала. Плод находился слишком высоко, и эфиопка потеряла чересчур много крови.

– Кесарево сечение, мигом. Промедление недопустимо, – обратилась она к Матиасу.

Он взял девушку за руку, ощупал ее вены и подключил капельницу.

– Sëmëwot man nô? – спросил Матиас женщину на языке кучите о ее имени.

Та не ответила.

– Sëme Mathias nô[5].

– Sëme Marina nô[6].

Молодая женщина закрыла глаза. Она казалась измученной.

– Только не дай ей уснуть, делай все возможное.

Матиас усадил роженицу, и Марина подошла сзади, чтобы сделать инъекцию новокаина. Она наклонила ей спину и надавила на последние позвонки. Ввела обезболивающее в ствол спинного мозга, и они вдвоем осторожно уложили беременную на операционный стол. Им пришлось выжидать двадцать долгих минут, пока подействовала анестезия. Непрерывно разговаривая с эфиопкой на смеси английского и кучите, чтобы она не отключилась, они расстелили несколько кусков ткани на операционном поле ее живота и намазали его йодом. Подготовили скальпель, препаровальные ножницы, кровоостанавливающие зажимы, иглы и шовную нить.

Капли пота непрерывно катились по лбу девушки. Жара достигала градусов тридцати пяти. Марина намочила кусок ткани и провела по лбу роженицы, затем приподняла ее голову и тоже увлажнила. Снова спросила имя и живет ли она в ближайшем городе, есть ли у нее муж… Но та не отвечала.

– Какое имя будет у ребенка? – задала вопрос Марина, жестикулируя, чтобы она поняла.

И снова нет ответа. Эфиопка силилась удержать испуганные подростковые глаза открытыми.

– Она теряет слишком много крови, – встревожился Матиас.

В те минуты, пока анестезия еще не подействовала, Марина держала свои ладони на голове молодой женщины, медленно поглаживая сорок угольно-черных блестящих косичек. Встала перед ней так, чтобы та могла хорошо ее видеть, и, изображая, будто заплетает обеими руками косу в воздухе, дала ей понять, что будущему ребенку нужно точно так же заплетать волосы. И юная эфиопка, поняв ласковые жесты белой женщины, с трудом изобразила губами слабую улыбку.

Скальпель вонзился ниже пупка. Углубляясь, Марина вскрыла подкожные ткани и сделала вертикальный разрез до края лобка. Ножницы. Особенно тщательно она рассекла фасцию[7]. Ввела свои пальцы и раздвинула ткани, достигнув мышц. Зажим. Точным разрезом разъединила брюшину. Проткнула стенку матки и добралась до мешка с околоплодными водами. Жидкость смешалась с кровью, которая поступала в избытке. Точным движением ввела руку внутрь матки и ощутила, что плацента находится рядом с шейкой матки. Марина коснулась тела плода и сдвинула его на место. Потянув за ножки, быстрым движением извлекла его из полости матки. Появился неподвижный плод. Матиас перерезал пуповину, но младенец никак не отреагировал на только что случившееся перекрытие материнского кислорода.

Марина положила его лицом вниз и несколько раз шлепнула по попке. Тишина. Она предприняла новые попытки. Взяла его за шейку, приподняла и снова наклонила. Неподвижность, молчание. Марина сняла перчатки, положила плод на стол и слегка запрокинула ему голову, а другой рукой приподняла подбородок. Добралась до сердца, положив средний и безымянный пальцы руки на грудину младенца, и мягко, ритмично и быстро нажала пять раз.

Мелькнула мысль, что, вероятно, плод впитал меконий[8] внутри матки. Значит, дыхательные пути заблокированы.

Марина озабоченно взглянула на Матиаса. Тот уже удалил плаценту из полости матки и соединял шовной нитью разрез на теле юной эфиопки, которая лежала с открытыми глазами в абсолютной тишине и наблюдала за своим первенцем. За дочкой, которую только что произвела на свет.

С неподвижным младенцем на руках Марина подошла к роженице и присела рядом. Она положила ребенка к себе на колени и взяла материнскую руку, чтобы вместе попытаться сделать массаж сердца.

Дитя находилось вне тела матери, без кислорода, уже более минуты. И вряд ли выдержит дольше – Марина знала хорошо. Матиас посмотрел на Марину, а она на него, и он отвел глаза. Еще две смерти вдобавок к тем многим, которые они пытались предотвратить за пять лет совместной работы сотрудниками гуманитарной неправительственной организации. Но при скольких бы смертях ни присутствовать, невозможно стать невосприимчивым к воздействию чужой кончины на твоих руках.

Марина, положив ладонь поверх руки эфиопки, снова, с еще большей силой, нажала на тело младенца.

И вдруг роженица из последних сил взяла дитя с колен Марины и положила себе на грудь. Младенец, оказавшись на груди матери, прислушался, как и в течение девяти месяцев, к биению ее сердца. Молодая женщина глубоко вздохнула. Произнесла несколько слов на своем языке и обняла дочку. И малышка словно вняла мольбам мамы: раскрыла, наконец, свои крошечные легкие и заплакала.

Эфиопка слушала плач дочери и умиротворенно улыбалась. Затем с безграничной благодарностью взглянула на белокожую женщину, спасшую ее ребенка, закрыла глаза и умерла.

Термин «международное сотрудничество» использовал доктор Шерман на последнем курсе акушерства, которое он преподавал студентам-медикам в Университете имени Перельмана. Он показал слайды, на которых были запечатлены медики в белых жилетах с красной эмблемой с буквами MSF[9], оказывающие помощь пациентам в чрезвычайных ситуациях на Африканском континенте. До этого Марина знала только то, что известно большинству студентов Пенсильванского университета: мир несправедлив, и доступ к медицине – привилегия немногих людей.

Пролетело девятнадцать лет с того мастер-класса в одном из самых престижных учебных заведений мира. И, оказавшись с африканским младенцем на руках, Марина как никогда ясно поняла слова доктора Шермана, твердившего, что для спасения жизни людей в самых отдаленных и враждебных уголках планеты необходимо благородство немногих, способных отказаться от комфорта западной жизни.

Матиас вынес из клиники тело молодой женщины, неподвижно лежавшее на носилках и накрытое зеленой простыней. Марина оставалась с младенцем. Она перестала смотреть на новорожденную как на плод, а попыталась увидеть человеческое существо, и вдруг осознала, что перед ней – крошечная персона. Черноватая, липкая, слишком маленькая и только что осиротевшая.

За десять лет работы волонтером она приняла бесчисленное количество родов, но теперь – первый случай, когда мать умерла при родах у нее на руках, что ошеломило Марину. Разглядывая младенца, она почувствовала безмерное одиночество девочки в африканской пустыне. Влажной тряпицей удалила пятна крови, амниотической жидкости и плаценты, покрывавшие тельце. Завернула новорожденную в простыню, такую же зеленую, как укрывавшая тело ее мертвой матери, и взяла на руки. Малышка открыла ротик, ища материнскую грудь, сосок, чтобы впиться губами. Марина распахнула холодильник и вытащила из картонной коробки с логотипом «Врачей без границ» приготовленную заранее бутылочку с соской, наполненную водой и сухим молоком. Прислонила ее к оконному стеклу, чтобы согреть первыми лучами солнца.

Девочка прикоснулась к соске на какие-то доли секунды. Тем не менее, словно во чреве матери, высосала молоко с быстротой, не свойственной новорожденным. И продолжила шевелить губами, требуя еще. Но Марина решила: пока хватит. Она нежно покачала младенца на руках и прижала головку к своей груди, чтобы дать послушать биение сердца. Удары, которые плод постоянно слышал на протяжении девяти месяцев в утробе матери. Девочка казалась неспокойной, и Марина прогуливалась с ней на руках, пока не покинула клинику. Рассветало при температуре воздуха в сорок восемь градусов. Небо окрашивалось в оранжево-розовый цвет: красивейший пейзаж каждого утра. Малышка заплакала. Марина ее приласкала и, поглаживая тельце, тихо запела:

Моя деточка, спи-засыпай,

к ней сон придет, благослови ее Бог.

Ты мой звонкий ручеек, как соловей,

плача поющий в лесу

и умолкающий под скрип колыбели.

Деточка моя, спи-засыпай.

Эту колыбельную бабушка Нерея напевала ей теплыми ночами на Майорке.

И ребенок уснул. Они остались наедине с пустыней Данакиль, среди песков, соли и застывшей лавы.

Она давно уже перестала попрекать мир. Подобно женщине в первый год замужества, которая в собственном доме упрекает мужа в невыполнении прежних обещаний, Марина в начале работы волонтером ставила всему миру в вину нарушение его собственных обещаний.

Вскоре после того как ей перевалило за двадцать лет, она с чудесной наивностью данного возраста полагала, что человечество изменится к лучшему. В тридцать стала страстной правозащитницей, совмещая работу врача с активной борьбой со всемирной несправедливостью. Прежде всего, за права женщин – вроде только что умершей у нее на руках и той, что продолжала жить на ее же руках.

Однако наивность двадцатилетней и напор тридцатилетней с возрастом ослабевали, уступая место безмятежности и умеренности. А теперь Марина стала женщиной зрелой, преданным своему делу профессионалом, отдававшим без остатка свое сердце каждому пациенту и стремившимся лишь оказать посильную помощь, улучшить жизнь каждого из этих людей. И осознавать, что спасти, уберечь только что появившегося на свет эфиопского младенца гораздо важнее любой борьбы, требований, просьб, петиций и призывов к наднациональным организациям, которые правят миром.

Ее наручные часы показывали в то утро двадцать минут восьмого. Жара становилась удушливой, и Марина вернулась в клинику со спящим младенцем на руках. Взглянула на девочку, и она показалась ей красавицей, темно-смуглой, худющей и лысенькой. Спала безмятежно. Марина присела, не сводя с нее глаз, и ощутила покой, который излучают спящие новорожденные. Измученная, она прислонилась головой к стене и позволила умиротворенности овладеть собою. Но через открытую дверь вдруг различила размытые, возникающие из марева красноватой земли, незнакомые силуэты женщин. Наверняка родственники девочки, подумала она с облегчением. Погладила ее по щечке. И представила, как передает младенца другой женщине. Снимет с тельца зеленую простынку и обернет его красивыми яркими тканями, которые носят африканки. Она подумала о жизни, ожидающей этого человечка. Конечно, в любви к сиротке недостатка не будет. Афары – добрый и заботливый народ, обожающий своих детей. Оставшись без матери, она будет пользоваться любовью остальных членов племени, отца, теток, бесчисленных двоюродных братьев, бабушек, подруг матери. Ведь в Африке заботу о детях разделяют все женщины, образующие клан. Они непременно помогают друг дружке.

Хотя у Марины не было детей, она нередко размышляла о материнстве европейских женщин, превративших рождение и воспитание ребенка в синоним одиночества в своих чистеньких городских квартирах. На манер материнства ее сестры Анны в отношении дочери, уединившихся в беломраморном особняке площадью пятьсот квадратных метров, обращенном к бассейну с видом на море. Марина приучила себя не осуждать других, но считала: европейкам и африканкам есть чему поучиться друг у друга.

Нежно поглаживая щечку чернокожего ребенка в своих объятиях, она размышляла и о том, что девочку ждет тяжелая кочевая жизнь. Засушливая земля станет единственным пейзажем, доступным ее глазам. А другого она не увидит никогда. Температура воздуха – всегда выше сорока градусов. Подобно ветру, она всю жизнь будет кочевать в поисках источников воды, водрузив на спину циновки, которые служат пристанищем на любом клочке земли. Наверняка она не научится ни читать, ни писать, а будет доить коз, собирать хворост, молотить зерно, месить тесто. Но еще до всех домашних дел, когда ей исполнится всего два года, согласно древнему обычаю, на рассвете четыре женщины отведут ее под крону дерева. Повалят на землю. Двое будут держать за плечи, а другие раздвинут крошечные ножки и крепко ухватятся за них, чтобы повивальной бабке было сподручнее вы́резать клитор острым лезвием. Марина в задумчивости закрыла глаза, прижала тельце малышки к себе, стремясь защитить от всех невзгод.

– Уже заснула? – поинтересовался Матиас с порога.

Марина кивнула.

– Пришла Самала. Теперь давай с ней побуду я.

Очень осторожно она передала ему младенца. Подошла к двери и услышала, как Матиас тихо, чтобы не разбудить девочку, произнес несколько слов по-немецки.

– Wilkomen zum leben, meine lieblich Mädchen[10].

Марина повернулась к ним и увидела красивую сценку, которая снова тронула ее. Матиас, такой тучный стопроцентный европеец, баюкающий дитя и глядящий своими огромными зелеными глазами на крошечную черненькую малышку.

– Кажется, какие-то из этих слов записаны у нас в блокноте, – сказала ему Марина с порога.

Матиас с нетерпением ждал перевода на испанский:

– Добро пожаловать в жизнь, моя девчушка.

– Судя по всему, они ориентируются с помощью спутниковой системы «Джи-Пи-Эс», вмонтированной в их гипоталамус, – усмехнулась Марина, наблюдая, как африканки приближаются к ним через пустыню.

Каждое утро она размышляла: как же можно отыскать дорогу на протяжении многих километров в этом гигантском море песка, который выглядит одинаково, куда ни глянь? Мобильные клиники гуманитарной организации располагались вблизи афарских сел. Однако явились женщины дальних племен, они брели много часов и определяли путь, как утверждали сами, по предрассветным звездам и высоким барханам.

Марина смотрела, как они приближаются к ней, с младенцами на спинах, а рядом семенят детишки двух-восьми лет. Афарские женщины стройны, обладают врожденной грацией и умеют красиво укрывать свои худощавые тела широкими шарфами ярких цветов с окантовкой, контрастирующими с черным цветом их кожи. Марина подошла к ним.

– Ëndemën aderu, – поздоровалась она.

Женщины рассмеялись, услышав приветствие на кучите. Они очень наивны и весьма благодарны. Однако некоторые младенцы, вертя головками между слоями тканей, заплакали. Вероятно, впервые увидели белокожую женщину. Никто из эфиопок не спросил о беременной, и Марине, жестикулируя и используя простейшие английские слова, пришлось объяснить им случившееся ночью.

– Кто она, вы ее знаете? Знакомы с ней? – выспрашивала она.

Нет, они ничего не знали о девушке. Ни одна женщина из деревни, где они жили, не исчезла. И все же Марина попросила их пройти за бетонный дом, где Матиас оставил носилки с трупом, накрытым зеленой простыней. Может, они хотя бы видели ее когда-то. Прежде чем оказать помощь этим женщинам и множеству пациентов в течение дня, Марине требовалось перекусить, принять душ и, в первую очередь, попить воды.

Она вошла в дом. Самала приготовила «ынджеру», эфиопский хлеб, которым они завтракали каждое утро. Самала входила в местный персонал, нанятый «Врачами без границ», и отвечала за уборку спален и стирку одежды, закупку продуктов и приготовление еды для волонтеров. Ее дети выросли, она овдовела пять лет назад. Жила бедно в одном из самых заброшенных районов Аддис-Абебы, где новости переходили из уст в уста, и узнала, что некоторые европейские врачи нанимают для работы местный персонал. В основном медики искали логистов, мужчин с водительскими правами и знаниями в области строительства, электриков и сантехников для создания мобильных клиник по всей стране. А она явилась, умея лишь готовить пищу и убирать в доме, чем и занималась всю жизнь. Каждый день в течение двух месяцев женщина сидела у дверей кабинета, надеясь, что когда-нибудь понадобится белокожим врачам. И вдруг в один из понедельников нанятая организацией эфиопка просто-напросто не явилась на работу. Так Самала вошла в большую семью MSF. Было это год назад. Вместе с Калебом, местным логистом, они сформировали команду, которая помогала Марине и Матиасу в реализации проекта по обеспечению питания матери и ребенка в Афарской котловине.

Марина сделала вывод, что Матиас уже объяснил Самале случившееся, поэтому не стала ее расспрашивать, а лишь тепло поприветствовала, улыбнулась и поблагодарила за завтрак. Сделала большой глоток воды и пошла в свою спальню.

Душем называлась тончайшая струйка воды, которая сочилась не более двух минут. Но эти минуты давали такое наслаждение, что иногда Марина отсчитывала про себя сто двадцать секунд, чтобы не думать ни о чем, кроме как об этом скудном сокровище пустыни, которое разливалось по ее телу. Однако ум устроен так странно, что, к ее сильному огорчению, она вспомнила о рейсе LH2039 авиакомпании «Люфтганза», который должен за три дня доставить Марину из Аддис-Абебы обратно «домой».

В клинике эфиопские женщины и их дети ждали приема врачей, сидя на полу и прислонившись к стене. Они толковали о случившемся и сопровождали друг друга к носилкам, где покоилась мертвая молодая женщина. Опознать тело пришли более шестидесяти эфиопок. Но никто не знал, кто она такая.

К вечеру запах смерти стал невыносимым.

Из окна кухни, во время кормления младенца, Марина увидела, как Калеб уложил неподвижное тело покойницы на заднее сиденье джипа, принадлежащего гуманитарной организации. Логист закрыл дверцу, включил двигатель и уехал в пустыню. Он выкопает яму в нескольких километрах отсюда и поместит в нее тело, повернув в сторону Мекки. Засыплет могилу, набросает сверху небольшую кучу камней, как того требует обряд афаров, и помолится Аллаху.

Поднятая джипом пыль быстро рассеялась, и столь незначительный факт взволновал Марину. Она почувствовала, как ускорилось сердцебиение, а температура воздуха подскочила на несколько градусов. В те двенадцать часов, что труп находился в доме, крошечное существо, которое она держала на руках, принадлежало скончавшейся женщине, о чем сообщали всем явившимся в амбулаторию. А теперь, когда тело исчезло, ребенок стал ничьим. Никто о нем не позаботится. Если малышка заплачет, захочет пить или проголодается, испачкается или захочет пошевелиться, никто, кроме Марины, не поспешит ей на помощь. И Марину охватила грусть, вызванная этим вселенским одиночеством безымянной девочки на Африканском Роге. Убитую горем Марину вдруг охватило чувство вины. Она вела себя точно так же, как любой другой врач. Тем не менее ее тревожил вопрос, который она уже задавала себе в ходе других медицинских вмешательств на протяжении всей своей карьеры во «Врачах без границ».

– А разве лучшая перспектива для этого человеческого существа – жизнь?

Она воображала себя гордым западным медиком, спасающим жителей нищего «третьего мира». Однако, возможно, все это – заблуждение, и лишь закон природы должен определять, кому жить, а кому умереть. И, вероятно, ребенок, которого она баюкала, должен был обнимать свою упокоенную мать под землей.

Марина провела рукой по лбу в попытке изгнать эту мысль из головы.

– Странно, что за малышкой никто не пришел. Похоже, она нежеланный ребенок, плод изнасилования, – изрек Калеб.

Для Марины и Матиаса такое предположение стало неожиданным и вызвало беспокойство.

– Я могу отвезти ее в приют в Аддис-Абебе, – предложил Калеб.

– Подождем еще несколько дней, может, кто-нибудь за ней все-таки придет, – ответила Марина. – А если она никому не нужна, то перед отъездом в аэропорт оставим ее в приюте.

Ветер бился о бетонный дом, в котором спали Марина, Матиас и малышка. Она снова заплакала, как плачут новорожденные, когда очень голодны.

– Что-то явно не так. Ты думаешь, с ней все в порядке? – открыв глаза, растерянно спросил Матиас.

Девочка проснулась третий раз за ночь. Марина снова взяла ребенка на руки.

Матиас сел. В его обязанности входило принести бутылочку с соской.

– Теперь я понимаю, почему мой старший брат развелся через год после рождения сына.

– Моя племянница плакала без остановки днем и ночью, – добавила Марина. – Однажды в четыре утра, отчаявшись, мы поехали на машине, чтобы ее убаюкать.

– И она заснула? – поинтересовался Матиас.

– Да, и спала до тех пор, пока мы не припарковались и не выключили мотор.

Так прошло еще двое суток – почти без сна: чередование ухода за сотнями женщин и детей, пришедших в клинику, с пестованием безымянной малютки, на которую никто не претендовал.

Ее старый черный рюкзак переполнен. Пять белых футболок, трое брюк цвета охры с боковыми карманами, нижнее белье, анорак, косметичка и африканская ткань с зеленой, желтой и сиреневой каймой, которую она купила вместе с Матиасом в Конго, служившая Марине покрывалом для кровати, где бы она ни оказалась. Она открыла несессер фирмы «Молескин», положила авиабилет, паспорт и сунула в боковой карман рюкзака. Из шкафа достала отцовский стетоскоп, с которым объездила более тридцати стран, где работала по своей профессии. Всегда один и тот же, другого она не желала. Не было особого смысла везти его на Майорку, потому что она должна вернуться менее чем через неделю, но без этого старого стетоскопа Марина никуда не ездила. Осторожно свернув его гибкую трубку, сунула сей амулет в рюкзак и закрыла его.

Малютка лежала на кровати и, хотя от роду ей было всего два дня, следила своими крохотными глазками за движениями Марины. Пахло «ынджерой». Марина подошла к двери, чтобы забрать свой завтрак. Ребенок что-то произнес. Марина обернулась и несколько мгновений смотрела на девочку. Та снова что-то пробормотала. Марина улыбнулась, поняв, что она зовет ее, и приблизилась. Заметила, что младенец уже узнает ее. Они провели вместе три дня. Ребенок прислушивался к голосам взрослых, их смеху, ежедневному обмену мнениями. Марина присела рядом и взяла девочку за руку. Малышка сомкнула кулачок вокруг ее указательного пальца и пробормотала, как будто хотела что-то сказать… Вроде «побудь здесь, со мной».

– Только возьму кофе, кусочек «ынджеры» с маслом и сразу вернусь, – пообещала Марина по-испански.

Малышка опять что-то пробормотала.

– Я ведь ненадолго… И принесу тебе твою бутылочку с молоком.

Девочка снова ответила что-то.

Марина погладила ее, и малютка, продолжая держать палец в своем кулачке, сжала его сильнее. Жест, такой слабый и нежный, на который способны все младенцы в мире, ее потряс.

Джип мчался по пустыне со скоростью сто пятьдесят километров в час. Калеб знал дорогу как свои пять пальцев и вел машину, гордо рассказывая о своем происхождении из региона Каффа, родины кофе; этимология слова это подтверждает: «Сaffa, „кофе“», – уверял он, часто поглядывая на Матиаса. А тот, немного озабоченный высокой скоростью, сидел рядом с водителем, упершись одной рукой в приборную панель, а другой ухватившись за дверную ручку под окном.

На заднем сиденье Марина со спящим младенцем на руках, не обращая внимания на разговоры, смотрела в окно на километры песка. Вдалеке параллельно горизонту шла вереница верблюдов, нагруженных глыбами соли.

Они миновали деревню, где женщины-кочевницы сооружали свои хижины. Одни укладывали камни на землю, создавая цоколь, другие сплетали ветки, которые станут стенами, а дети сидели на циновках, которые будут служить крышей.

Джип пересек деревню. Дети бросились к машине, замедлявшей ход, и последовали за ней.

– Хэлло, хэлло! – кричали ребятишки, улыбаясь. – Доктор, доктор!

Марина улыбалась в ответ. Ей нравилось, когда ее узнавали.

Песок простирался на многие километры. Джип глубоко внедрился в жаркую местность. Марина увидела горку камней, образующих круг, – признак того, что там погребено тело. Калеб подтвердил: под этими камнями – труп матери младенца, который спал у нее на руках.

Марина взглянула на ребенка. Минувшей ночью девочка просыпалась пять раз, а теперь под шум автомашины безмятежно спала. Их ожидали почти семь часов пути. Они преодолели соляные горы, серные озера, склоны вулкана Эртале, пока не достигли района недалеко от границы с Сомали.

Группа эфиопов в военной униформе стояла с автоматами Калашникова в руках. Один из них сделал знак. Калеб остановил джип и опустил окно. Солдат подошел, вглядываясь в боковые двери машины, где был прикреплен большой красный логотип с надписью «Врачи без границ». Они обменялись несколькими фразами на амхарском языке, и Калеб протянул банкноту в десять бир. Военный приветливо улыбнулся врачам и разрешил ехать дальше. Краткое отсутствие движения разбудило малышку. Марина погладила пальцем ее подбородок, и она улыбнулась. Марина снова погладила, и девочка опять улыбнулась. Она дергала ручонками, странно потягиваясь, как умеют только младенцы. Марина задумалась; что-то на мгновение вызвало ее беспокойство. Она наклонилась к переднему сиденью.

– У нее нет имени.

– Что-что? – переспросил Матиас.

– У ребенка нет имени, – повторила Марина.

– Дадут в приюте, – напомнил Калеб.

Марина откинулась назад и оперлась на спинку сиденья. Малышка заплакала. Матиас привычно открыл свой рюкзак и достал бутылочку.

«В детском доме? Кто даст ей имя? Ведь так важно, какое имя получает человек», – подумала Марина.

Почему родители назвали ее Мариной, а не как-то еще? Она никогда об этом не спрашивала. В старших классах на уроках латыни сделала для себя открытие: «Марина» означает «женщина, рожденная в море», и решила, что имя выбрал отец, который забавно хвастался тем, что он врач и моряк. «Я настоящий морской волк», – однажды с жаром заявил он, взобравшись в баркас и рассмешив дочерей.

И она пришла к выводу, что ее имя было связано с отцовским пристрастием: папа Нестор обожал воды Средиземного моря. А Марина была дочерью морского человека, «морского волка».

Ее старшей сестре дали имя, как и у всех старших дочерей семейного матриархата, в котором она родилась, – Ана. Впрочем, добавили вторую букву «н», по обычаю на Майорке. В свою очередь, Анна последовала семейной традиции и окрестила дочь именем прапрабабушки, прабабушки, бабушки, матери и своего собственного. Но на сей раз без второй буквы «н».

Поглаживая младенца, Марина улыбнулась, вспомнив разговор с Анной, когда они лежали на пляже Майорки, о том, какое имя она даст дочери. У Анны был огромный живот – шла тридцать восьмая неделя беременности, – и она объяснила, почему назовет свою дочь Анной без удвоенной «н».

– Она будет Ана, просто Ана. Ясно почему – мне приходилось постоянно исправлять свое имя в школьных списках и официальных документах, и я предпочитаю оставить его за собой. Просто Ана, Анита[11], – настаивала Анна. – Анита. Мы назовем ее Анитой.

Малышка щурила глазки и странно гримасничала, реагируя на солнечный свет, проникавший через окно.

– Тебе нужно имя, детка, красивое имя на всю жизнь, – шепнула ей Марина.

Мысленно она медленно выстроила буквы своего имени в ряд: М, А, Р, И, Н, А. И сделала то же самое с буквами имени сестры: А, Н, Н, А; а также с именем M, A, T, И, A, С. И пришла к выводу, что у ее имени четыре общие буквы с именем Матиаса, а последний слог – с именем сестры Анны. Так что, поигрывая с алфавитом, она нашла имя, которое будет сопровождать всю оставшуюся жизнь ребенка, которого держала на руках: Наоми.

Наконец, вдалеке начал угадываться силуэт Аддис-Абебы – роскошные небоскребы вдоль склона горы Энтото. Марина вздохнула с облегчением, она была измотана. Тело болело, руки онемели: она не расставалась с малышкой все семь часов. Джип выскочил на идеальную автостраду; промелькнул скелет возводимого здания, где сотня рабочих трудились над будущей потрясающей штаб-квартирой Африканского союза. Миновали роскошные отели Hilton, Sheraton, императорский дворец, спортивный стадион, и машина оказалась на проспекте Черчилля, где толстый городской страж размахивал руками, пытаясь упорядочить движение. Автомобильные гудки. Такси. Легковушки. Мотоциклы. Африканцы в костюмах Armani. Эфиопские красавицы в туфлях на шпильках. Сувенирные лавки. Витрины магазинов с манекенами, рекламирующими изделия фирмы Nike. Туристы. Попрошайки. И Европейская аллея – витрина Африканского Рога, к которой, сколько бы раз Марина ни приезжала в столицу, не оставалась равнодушной… Неотделимо от роскоши простиралась нищета Африки, сотни глинобитных или со стенами из гофрированного железа хижин без водопровода, электричества, без какого-либо будущего.

Автомобиль лавировал по улочке между стадами коз и маленькими рынками под открытым небом, запруженными людьми, пока не выбрался на грунтовую дорогу. Проехали с километр, удаляясь от центра города, снова углубляясь в подлинную Эфиопию. Дорога вела к злаковым полям, где сгорбленные женщины собирали урожай. Преодолели еще километра полтора, пока не добрались до лачуги с полуразвалившимися бледно-розовыми стенами: государственный детский дом «Миним Айделем».

Калеб припарковался. Марина посмотрела через пыльное стекло на скромный домик, в котором размещался приют. Матиас распахнул перед ней дверь машины. Марина немного задержалась, разглядывая место, показавшееся слишком скорбным. Взглянула на девочку, все еще безмятежно спавшую у нее на коленях.

– Какая тишина, – удивленно произнесла Марина.

Вышла из машины, стараясь не разбудить малютку. Они приблизились к воротам приюта. Матиас постучал в дверь костяшками пальцев, и ее открыла эфиопская женщина с добрыми глазами.

– Ты говоришь по-английски? – спросила Марина.

Женщина кивнула. Марина объяснила, кто они и как Наоми появилась на свет. При этом машинально всматривалась в металлические колыбели, которые заполняли коридор, с молчащими младенцами в них. Некоторые, проснувшись, глядели в никуда. Стояли запахи мочи, прогорклого молока и детских экскрементов. Тишина раздражала Марину. Было слишком тихо для дома, в котором должны содержаться дети без родителей. А это – самое мрачное место, которое ей довелось видеть за все годы волонтерской работы. Марине приходилось лечить искалеченных детей в Конго, младенцев, зараженных лихорадкой Эбола, истощенных девочек-беженок в Судане. Однако все они находились под бдительным оком матери или бабушки, брата, родственницы. А вот такого места, где бы дети не плакали, ничего не требовали, никому не смотрели в глаза…

Женщина показала им колыбельку для Наоми. Сломанная железная кроватка с пластиковым матрасом, пока без простынок, по соседству с другим младенцем, которому тоже несколько дней от роду. Марина осмотрела колыбель и снова взглянула на Матиаса. Наоми начала безмятежно потягиваться, не открывая глаз. Матиас погладил ее по личику. Задержал свой взгляд на несколько секунд, поцеловал в щечку и оставил лежать на пластиковом матрасе сломанной кроватки. И вот тогда-то душа Марины, против ее желания, разлетелась на тысячу осколков.

Она повернулась к входной двери и пошла, опустив голову, не оглядываясь. Наоми, потягиваясь, издавала тихие звуки в ожидании объятий женщины, которая баюкала ее все три дня жизни. И вдруг Наоми издала более высокий звук. Иной – крик. Снова и снова. Пока не расплакалась, требуя знакомых объятий. Марина закрыла глаза. Теперь ее душа разлетелась на две тысячи осколков. Глубоко в сердце вонзилась тоска. Тоска вперемешку с яростью, стыдом и печалью. Выйдя из детского дома, она все еще слышала истерический плач ребенка. Почувствовала давление в груди, и ее вздох смешался с этим рыданием. Марина глубоко вздохнула и быстро зашагала к джипу. И только тогда поняла тишину, царившую в приюте: там не хватало рук, чтобы откликнуться на плач пятидесяти младенцев в колыбельках. А они плакали и плакали первые несколько дней, пока не привыкали к пустоте, и постепенно умолкали.

Калеб вставил ключ в замок зажигания. Уже сидевший на пассажирском месте Матиас грустно посмотрел на Марину. Она села, захлопнула дверь и опустила стекло. Плач Наоми был таким громким, что слышался и в машине. Водитель-логист тронулся в путь, а Марина перевела взгляд на розовую лачугу с обветшалыми стенами.

– Останови машину.

– Чего? – не понял Калеб.

– Пожалуйста, останови машину, Калеб.

– Марина, до вылета самолета осталось меньше двух часов, – напомнил Матиас. – Прекрати, пожалуйста.

Калеб затормозил и остановил джип. Марина выскочила и побежала в детский дом. Подошла к железной колыбели, где безутешно плакала Наоми. Схватила ее на руки и прижала к груди.

– Успокойся, – ласково прошептала она. – Ты голодна, правда, детка? Правда, Наоми?

Последнее кормление из бутылочки было более четырех часов назад. Какая-то девочка, слишком большая для своей колыбели, молча смотрела на них грустными глазками.

С Наоми на руках Марина направилась к задней двери и вышла в небольшой дворик с бетонным сооружением. Из слепленной кое-как трубы поднимался дым. Женщина кипятила воду в огромном горшке, наполненном грязными бутылками. Услышав плач Наоми, она обернулась к ним.

– Простите, – обратилась к ней Марина, – не могли бы вы дать молока для девочки?

Не обращая внимания на Наоми, женщина подошла к деревянной полке, на которой стояла большая банка сухого молока.

– Когда прокипят, я тебе принесу, – ответила она, указывая на горшок.

– Amesegënallô, – поблагодарила Марина.

Эфиопка улыбнулась такому жесту уважения, проявленному белой женщиной, поблагодарившей на амхарском языке.

А Наоми продолжала плакать. Марина прижала ее маленькое тельце к своей груди так, чтобы она могла видеть происходящее вокруг. Покачала ее, прошла через двор к окну и посмотрела на десяток молчащих детей в колыбелях.

Голодная Наоми плакала все сильнее, что больнее и больнее ощущалось Мариной. Пронзительный плач младенца проник в глубины души европейской гуманитарной работницы. Никогда прежде она не чувствовала себя такой незаменимой для другого человека. Нежеланная слеза скатилась по ее щеке; тихонечко, на ухо малышки, она пропела колыбельную, которую слышала от своей бабушки Нереи приятными ночами на Майорке.

На паспортном контроле в международном аэропорту Аддис-Абебы было полно народа. Улыбающиеся стюардессы шагали рядом с горделивыми пилотами, китайские бизнесмены пожимали руки африканским коллегам, туристы с чемоданами увертывались от бродячих торговцев, а уборщицы без устали наводили чистоту в футуристическом здании аэропорта. Марина, держась за руку Матиаса, стояла в очереди на паспортный контроль.

Матиас снял рюкзак, и Марина переложила свою косу на грудь, чтобы Матиас мог надеть рюкзак ей на плечи.

– Я буду скучать по тебе.

– Но не больше десяти дней, – уточнила Марина, вставая на цыпочки и приближая свои губы к губам Матиаса.

После поцелуя она двинулась к пункту контроля. Матиас сделал несколько шагов вслед и окликнул ее. Она повернулась, и он взял ее за руку.

– Ты любишь меня? – шепнул Матиас.

Марина изумленно взглянула на него. Она выглядела искренне удивленной, как будто эти простые слова были последними, что ожидала услышать в тот момент. Она обняла его.

– Конечно…

– Ну, так говори мне это, пожалуйста. Хотя бы иногда.

Марина погладила его по щеке. Она осознавала свои недостатки – не была любвеобильной, нечасто проявляла свои чувства. Была скорее сдержанна и осторожна в отношениях. Сейчас прозвучал упрек, который она слышала и раньше на протяжении всей своей жизни. Она любила, как и всякая другая женщина, возможно, менее страстно, но со всей искренностью, на которую была способна. Она верна и не двулична, что было известно Матиасу и тем немногим мужчинам, которых она встречала. Марина крепко обняла его и прошептала:

– Это просто слова, но если хочешь их слышать, могу говорить тебе каждый день и каждую ночь, столько, сколько пожелаешь.

– Иногда – вполне достаточно.

Губы Марины произнесли последние слова.

– Ich liebe dich[12].

«Эфиопская кухня», – гласило название на обложке книги, которую Марина держала в руках в магазине Duty Free в терминале аэропорта. Она купила ее, покинула магазин и в поисках выхода на посадку прочитала огромную вывеску с лозунгом, придуманным правительством Эфиопии для привлечения туристов в страну: «Добро пожаловать в Эфиопию, колыбель человечества». Именно так палеонтологи окрестили Эфиопию. Страна, в которой найдено первое захоронение женской особи, первой женщины на земле, погребенной более трех миллионов лет назад. Марина не могла отделаться от воспоминания о юной матери Наоми, лежащей под слоем той же земли.

Она дошла до выхода на посадку, но он пока был закрыт. Села на современную прозрачную скамью длиной несколько метров, рядом с другими пассажирами-европейцами.

В скольких аэропортах ей довелось ждать посадки? В скольких самолетах она летала в течение своей жизни и в скольких еще предстоит? Международные рейсы на пять континентов, внутренние рейсы на турбовинтовых самолетах в отдаленные места. Вот так и жила Марина на протяжении десяти лет, перелетая из страны в страну на службе человечеству.

С приездом в Эфиопию, как ни парадоксально, ее жизнь стала стабильной. «Врачи без границ» работали здесь двадцать лет. Это единственная страна, где неправительственная организация имеет стационарную миссию, поскольку считается, что Эфиопия постоянно находится в чрезвычайном положении, учитывая хроническое недоедание большинства населения. В возрасте сорока трех лет ей предложили на год возглавить миссию в африканской стране. А шел уже третий год…

Она достала из сумки эфиопскую поваренную книгу и провела рукой по обложке. Открыла, полистала. На первой фотографии – африканка, месящая тесто. Снимок сопровождался рецептом и описанием процесса приготовления хлеба – основного блюда эфиопского народа.

Звук взлетающего самолета отвлек Марину, и она увидела сквозь стеклянную стену безоблачное голубое небо.

Анне книга пришлась бы по душе. С самого раннего возраста обе внучки помогали бабушке Нерее месить тесто для выпечки хлеба. Каждый день бабушка дожидалась их возвращения из школы. Она держала все необходимое наготове на длиннющем деревянном столе, чтобы испечь темный хлеб, который, по ее словам, был таким питательным, этот коричневый хлеб из ржаной муки, как она называла его на майорканском языке. Они смешивали воду с мукой и ковырялись пальчиками в тесте. Невероятно, но и через столько лет Марина все еще помнила требуемое количество «коричневого хлеба» и ощущение пальцев внутри теста. А также аромат свежей выпечки, который распространялся по всему дому и проникал в детскую душу. Аромат родного дома.

По-английски прозвучало: «Внимание, внимание. Объявляется посадка на рейс номер 2039, следующий во Франкфурт. Пассажиров просят пройти к выходу номер одиннадцать».

2

Дружба, или «чапати»

Ингредиенты:

200 г муки,

1 столовая ложка мелкой соли,

1 столовая ложка оливкового масла,

1 стакан молока или воды.

Способ приготовления:

Смешай муку и мелкую соль. Добавь оливковое масло и перемешай. Понемногу доливай воду, пока тесто не станет однородной массой и перестанет прилипать к рукам. Дай ему отдохнуть полчаса. Сделай небольшие шарики и раскатай тесто скалкой, пока оно не станет очень тонким. Разогрей сковороду без масла и, когда она станет горячей, приготовь «чапати». Увидев маленькие пузырьки в тесте, переверни его. Тесто станет понемногу подниматься. Когда «чапати» начнет подрумяниваться, сними его со сковороды.

Марина пристегнула ремень безопасности. Ее одолевала усталость: несколько последних дней выдались напряженными. Она откинула голову назад и взглянула в иллюминатор. Матиас уже должен был вернуться в город. В эту ночь он будет спать в квартире, которую их организация арендовала для экспатриантов, работающих в Аддис-Абебе. Она представила, как он пьет пиво «Мориц» со своим другом Зигфридом, таким же волонтером, фанатом леверкузенской футбольной команды «Байер» и автогонщика Михаэля Шумахера, который стал большим другом их обоих. И которому однажды ночью пообещали, перебрав пива, пригласить шафером на свои свадьбы, если они когда-нибудь решат жениться.

В комнате будут также Ариц Гойкоэчеа, баскский инженер, серфер, ностальгирующий по морским волнам в Мундаке, и каталонка Óна, бухгалтер, утолявшая по вечерам ностальгию инженера лирикой поэта и певца Серрата.

Ну и, конечно, Маноло – дружелюбный севильянец (из района Трианы, как он обычно уточняет), логист и бывший легионер, татуированный с головы до ног. Разумеется, уроженец Севильи приготовит испанскую тортилью, не жалея лука, чтобы угостить всех и, прежде всего, произвести впечатление на жеманную француженку, новичка-волонтера, которая выбрала этот проект.

Марине захотелось повидаться с ними. Всегда приятно встретиться с этими и многими другими экспатами, которые поочередно оказывали неотложную медицинскую помощь, разъезжая по всему миру. Они образовывали большую семью одиноких людей, ее семью.

Послышался гул двигателей, и Марина закрыла глаза. Авиалайнер взлетел.

Цвет вещей – вот что прежде всего бросалось Марине в глаза по возвращении в Европу. Уже год она не покидала Африку, где, несмотря на крайнюю нищету, все казалось окрашенным в яркие цвета – оранжевые, зеленые, желтые… А стоило оказаться в аэропорту Франкфурта, как ей представлялось, что окружающий мир обесцветился и потускнел. Пасмурное небо почти постоянно накрывает город, который служит связующим звеном сотням ухоженных европейцев в строгих костюмах, с черными портфелями, пересекающихся здесь, не глядя друг на друга.

В аэропорту Марина торопливо прошла через зал среди безликой толпы серых существ к выходу номер 45А, чтобы успеть на пересадку в Барселону.

Она заметила, как у нее изо рта идет пар, когда покидала терминал-2 барселонского аэропорта Эль-Прат. Была уже ночь. Марина потерла руки, подышала на них и застегнула куртку. Столь внезапные перепады температуры ощутимо действовали на нее. Она усвоила урок прошлого Рождества, когда сопровождала Матиаса в Берлин, чтобы отметить праздник с его семьей. Всего за несколько часов температура воздуха упала для нее с эфиопских сорока градусов жары до берлинских минус десяти. Результатом стал тяжелейший грипп в ее жизни.

Марина огляделась и сразу же узнала видавший виды белый «Мерседес-Бенц» и свою славную подругу Лауру, спорившую с полицейским. Сколько бы времени ни прошло, даже целые годы, но при возвращении Лаура всегда будет ждать ее в своей белой развалюхе.

Марина ускорила шаг и подбежала к Лауре, а та уже заботливо открывала багажник, выговаривая полицейскому: «Ну что, видите? Я же обещала вам, что моя подруга вот-вот появится…»

Подружки обнялись, а страж порядка, осуждающе качая головой и недовольно причмокивая губами, удалился.

Они запрыгнули в машину, и, как обычно, когда включилось зажигание, зазвучали записи старой кассеты Леонарда Коэна. Марина улыбнулась, услышав голос канадского певца и автора песен, а Лаура прибавила скорость на шоссе А-7.

Лауре уже исполнилось пятьдесят, и она работала в психосоциальном отделе «Врачей без границ», в штаб-квартире организации в Испании, в старом здании барселонского района Раваль.

Когда в 1971 году в Париже была создана эта неправительственная организация, возникла идея: экспатрианты, возвращающиеся из стран, которым они оказывали помощь, нуждаются в моральной поддержке. Ведь нелегко продолжать жизнь после того, как ты стал свидетелем ужасов, голода, увечий и всех зверств мира, которые врачи пытались исцелить. Так что вскоре решили создать психологическое отделение, чтобы гуманитарные работники могли продолжать заниматься своей профессией спокойно, без страха и эмоциональных травм.

Хотя сотрудников не усаживали в обязательном порядке на кушетку Лауры, но в итоге большинство из них проходило через ее кабинет, чтобы выпустить пар, поплакаться в жилетку и разобраться в своих эмоциях – для поиска ответов.

Пятьдесят пять процентов гуманитарных сотрудников, отправлявшихся в свою первую миссию, по возвращении бросали работу в неправительственной организации. Они сидели в уютном кабинетике Лауры, абсолютно опустошенные и стыдливые, сознавая, что психологически не готовы продолжать свое вмешательство на конфликтных территориях. Да, реальность оказалась для них слишком суровой. Нелегко лицезреть детей, умирающих от голода или жажды, слышать душераздирающие рыдания их матерей, оказывать помощь молодым окровавленным солдатам…

Десять лет назад и Марина сидела на кушетке у Лауры, вернувшись из своей первой миссии. В течение шести месяцев она участвовала в программе охраны здоровья матери и ребенка в индийском штате Чхаттисгарх. Сев напротив нее, Лаура сразу же поняла, что Марина входит в остальные сорок пять процентов сотрудников. Лаура и теперь оставалась ее психологом, но за годы взаимоотношений пациентки и терапевта иногда уже трудно было понять, кто из них кто: почти неосознанно они глубоко подружились.

Белый «Мерседес» продвигался вниз по Рамбла-де-лес-Флорс. Было почти десять вечера, суббота. Бульвар Рамбла, несмотря на холод, переполняли туристы. Продовольственные магазины еще работали; иностранцы входили и выходили из отелей; рестораны были заполнены до отказа, а ухоженные молодые девушки улыбались, уставившись в свои мобильные телефоны. Группы африканцев бродили с огромными белыми баулами, набитыми одеждой поддельных марок; индусские женщины, облаченные в сари, вели своих детей за руку; серьезные североафриканцы… словом, в Барселоне как в Барселоне.

Они проехали по улице Оспиталь и припарковались на Рамбла-дель-Раваль.

– А как дела у Матиаса?

– Он в порядке. Мы с ним по-прежнему умелая команда, – с улыбкой ответила Марина.

Они приблизились к старому зданию, в котором жила Лаура. Вошли в дом, где мало что осталось от фэн-шуй[13], на который он претендовал много лет назад. В том уютном хаосе, который царил в квартире, была виновата красивая девочка со светлыми локонами, прибежавшая обнять свою мать.

– Дочка, почему не спишь так поздно?

– Она захотела обязательно дождаться вас, сеньора. Я пыталась ее уложить, но не получилось, простите, – вмешалась симпатичная молодая тибетка, изъясняясь на ломаном испанском языке.

Лофт площадью восемьдесят квадратных метров был забит книгами по психологии, исписанными листами бумаги и разрисованными страницами, висевшими на стенах, куклами Барби и прочими игрушками. Отопление включено на всю мощь.

– Какая она красивая, – сказала Марина, глядя на свою крестницу, которую не видела почти полтора года.

– Видимо, дело в законе компенсации красоты природой, – отметила Лаура с иронией, к которой время от времени прибегала.

Дочь Лауры – белокожая блондинка с очень светлыми глазами. Настоящая славянская красавица, редкая, и не имеющая ничего общего с родной матерью. Лаура – женщина непривлекательная. Длинный лоб, маленькие глаза, выдающийся нос и тонкие седеющие волосы. «Бедняжка умна, но страшна, как грех», – услышала она в детстве от отца в один из сочельников, когда выпивают больше, чем следует. Лапидарная фраза запала в душу Лауре. И вытравить ее, увы, не удалось даже с помощью психологии, которую она изучила вдоль и поперек.

Лаура протянула тридцать евро тибетской женщине, которая унесла ее сумку и удалилась по-азиатски незаметно.

– Дочка, иди-ка спать. Тебе известно, который час?

Девочка вскочила на татами, который делила с мамой. Марина и Лаура последовали за ней и улеглись рядом. Несмотря на шестилетний возраст, ребенок все еще сосал большой палец. Удовольствие, которому ее мать не препятствовала. Девчушка засунула в рот палец, широко раскрытыми глазами уставилась на Марину и попросила крестную рассказать сказку.

– Ладно, ладно, – согласилась Марина, хотя ни разу в жизни не рассказывала сказок. – Давным-давно…

Увы, ей ничего не приходило в голову.

– Ну ладно, посмотрим… Миленькая, я не слишком привыкла рассказывать сказки, пусть лучше твоя мама.

Лаура засмеялась.

– Нет, подожди-ка. Вот тебе и сказка, – продолжила Марина. – Жила-была принцесса в далекой стране по названию Эфиопия. И звали ее Наоми, а кожа у нее была черного цвета. Жила она среди злаковых полей… в цветном доме… розового цвета.

– В розовом? – переспросила девочка, вынув палец изо рта.

– Закрой-ка глаза, – велела дочке Лаура.

Марина продолжала говорить медленно, постепенно затихая и придумывая первую в своей жизни детскую историю, пока малышка, наконец, не уснула.

Они оставили ее на татами и раздвинули ширму.

– Не знаю, сколько еще придется спать вместе с ней, сколько лет это продлится. Ночью она меня пинает…

Лаура сполна проживала свое материнство, в прямом смысле этого слова. Прежде чем забеременеть, она проработала пятнадцать лет, лишая себя всяческих удовольствий. Это позволило скопить достаточно денег, чтобы вдобавок к скудному четырехмесячному отпуску по беременности и родам, предоставляемому законом, взять двухлетний отпуск на работе, который она посвятила исключительно воспитанию дочери. На протяжении тех лет кормила грудью, как и требовал ребенок. И постоянно носила дитя в «мботу», традиционной африканской переноске, которую Марина купила ей в магазинчике маленького конголезского города на берегу реки Эбола. И очень редко использовала коляску «Макларен», подаренную коллегами из организации «Врачи без границ». И, конечно, не разлучалась с девочкой даже ночью: со дня рождения мать и дочь делили постель.

К тому же с того самого дня, когда малышка покинула ее утробу, Лаура беседовала с ней, как со взрослой. Никакого сюсюканья. Она уверовала в тесную связь материнской речи с развитием интеллекта ребенка. И действительно, у девочки оказался очень богатый словарный запас для ее шести лет.

– Чего ты хочешь на ужин?

– Что-нибудь полегче, меня подташнивает после самолета.

– Давай приготовим «чапати»? И немного салата.

Лаура извлекла из шкафа муку. Марина взяла из второго ящика скалку. Они много раз вместе пекли этот простой индийский хлеб. Лаура не видела смысла ежедневно покупать буханку хлеба, когда с небольшим количеством муки, воды, соли и десятиминутной траты времени можно испечь свой собственный.

– Кто такая эфиопская принцесса? – поинтересовалась психолог, вливая в муку небольшой стакан воды.

Марина понимающе взглянула на подругу, от которой мало что ускользало.

– Я принимала роды, а ее мать умерла, – быстро ответила она, собирая тесто руками.

Лаура молчала, позволяя ей выговориться.

– Иногда мне кажется… – Марина задумалась, не прекращая месить. – Вероятно, этой девочке лучше было бы не выжить.

– Марина, не говори такое.

– Я устроила ее в один дерьмовый приют.

Лаура наблюдала, как Марина всерьез взялась за скалку и раскатывает тесто для «чапати».

– С тобой все в порядке?

Марина отвела взгляд.

– Дети, которым не стоило бы рождаться, появляются на свет, а те, которые, наверно, должны бы родиться, не появляются… потому что им не позволяют их матери, – сделала вывод Марина, бросая «чапати» на сковороду.

Обе они понимали, что означают произнесенные витиеватые фразы. Лаура знала, что этот эпизод жизни Марины непременно к ней вернется. Слишком долго она анализировала психологию женщин – фотографов, врачей, медсестер, логистов – сильных, умных, достигших вершины карьеры, пожертвовав собственным материнством. В какой-то момент жизни, исследуя свою душу, они жалели об этом отречении, столь укорененном в женской сути. Однако в случае Марины следовало копнуть поглубже, чтобы понять: не только стремление к работе заставило ее избавиться от плода, который она носила в своем чреве.

– Ты способна любить ребенка, Марина. Никогда в этом не сомневайся. Ты – не твоя мать, – сказала ей Лаура девять лет назад, положив руку на живот подруги.

А через несколько часов она сопровождала ее в клинику Барселоны, где делали аборты. Несмотря на то, что Марина знала: отец вынашиваемой ею девочки – Джереми, на тридцать лет старше ее, профессор Медицинского университета имени Перельмана, известный своим ученикам как доктор Шерман, никогда не оставил бы ее без помощи.

– Я назвала ее Наоми. – Она снова посмотрела на подругу и грустно улыбнулась.

– Очень красивое имя.

– Калеб намекнул, что ребенок, видимо, результат изнасилования.

– Ну и ладно, мы никогда этого не узнаем. Кого теперь волнует, кто ее отец? Ты поступила правильно. Девочка найдет приемную семью и будет счастлива.

– Надеюсь.

– А я уверена.

Лаура достала из холодильника салат, кукурузу, лук и помидоры, а Марина положила тесто для «чапати» на сковородку.

– Кстати, о родителях… Должна тебе кое-что сообщить, – изрекла Лаура, открыв кран и помыв салат.

Марина выжидающе смотрела на нее.

– Он – швед.

– Какой еще швед?

– Донор спермы, Марина. Кто же еще?

– Но… как ты узнала? – удивленно спросила Марина.

– От врача, сделавшей мне искусственное осеменение. На одном из последних осмотров я заметила у нее мешки под глазами, она немного похудела, и, хотя мы и не были друзьями, я спросила, все ли у нее в порядке. А она расплакалась – не больше и не меньше.

– Неужели?

– Ей было известно, что я психолог, и, полагаю, она решила выпустить пар. Типичная история: муж оставляет дома свой мобильный телефон, и жена узнает, что он был с кем-то еще – неизвестно, как долго и с кем. А чтобы ее добить, выясняется, что любовница – лучшая подруга.

Они отнесли «чапати» и салат в гостиную и сели на диван.

– Догадываюсь, что в нынешнем году, в благодарность за мои бесплатные сеансы психотерапии и любуясь белокурой красавицей, которую я произвела на свет, она мне намекнула, что, когда у них не было достаточно спермы, они покупали ее в шведском банке.

Получив незаконную информацию от подруги, Марина умолкла. Эту тему Лаура и Марина много раз обсуждали в интимных беседах: личность донора спермы. В Испании закон запрещает давать сведения о донорах. Однажды вместе и при содействии Джереми они вышли на американскую компанию Cryobank Association – ведущую частную компанию в области вспомогательной репродукции человека, которая принимала сперму только от студентов Гарвардского, Йельского и Стэнфордского университетов. Вот причина, почему она была в пять раз дороже, чем у остальных компаний данного сектора. «Ассоциация криобанков» позволяла получательницам университетских сперматозоидов даже выбирать цвет кожи, волос, глаз, рост, а также прослушать голос донора.

Лауре показалось заманчивым отправиться в Америку за наилучшей спермой для своего будущего ребенка, но она была скептически настроена ко всему, что исходило из Соединенных Штатов.

Однажды вечером они вместе отправились в бар в Готическом квартале Барселоны, где за бокалом красного вина и бутербродами с анчоусами Лаура представила себе своего будущего донора, тщедушного студентика точных наук, сидящего в крошечной красной звуконепроницаемой комнате банка спермы в центре Филадельфии. Он якобы расстегнул молнию своих джинсов Levi’s 501, засунул руку в трусы и мастурбирует перед телевизором, где мускулистый белокожий парень с фаллосом в три раза длиннее, чем его собственный, вставляет блондинке с огромными грудями, которая подвывает от удовольствия. Последовали «тапас» с анчоусами, бокалы вина, и в течение вечера женское воображение разыгралось еще пуще… Но они сделали вывод, что процедура забора биоматериала должна быть аналогична процедуре в соответствующих испанских клиниках. Лаура уточнила: с небольшим нюансом – парень-донор может быть и бездельником, исключенным из колледжа.

Тысячу раз прокрутив в голове эту тему и задавшись вопросом, действительно ли американские университетские сперматозоиды получают именно у тех студентов, Лаура решила искусственно оплодотворить себя в родной стране. Не только из-за сомнений в происхождении спермы, но и потому, что в Соединенных Штатах установлен обязательный период в три – девять месяцев: статистика гласила, что вероятность забеременеть с первой попытки составляет всего двадцать процентов. Поэтому процесс мог растянуться на месяцы, а она была не способна представить себе длительное одиночество в Штатах, даже если донором выступит почетный доктор Стэнфордского университета.

Так что в один из январских понедельников 2004 года она позволила случаю решить, какую сперму следует ввести через асептическую канюлю в отделении вспомогательной репродукции университетской Клиники Дешеус в Барселоне. И через девять месяцев в лофте, где они сейчас находились, под песню Леонарда Коэна Марина приняла роды у своей подруги Лауры.

– С той поры, как я узнала об анонимном доноре, биологическом отце моей малютки, он присутствует в моих снах… и мучает меня, правда-правда. Иногда этот отец… даже не знаю, почему я называю его отцом, – перебила она себя, поморщившись, – …этот донор предстает спокойным и добрым парнем средних лет, блондином, очень красивым, как и моя дочка… и я наблюдаю за ними издалека; я тоже будто во сне, все происходит как в фильме; он шагает по пустыне, а моя девочка радостно мчится ему навстречу.

– Приятный сон.

– Да, конечно… А иногда мне чудится, что он бомж-алкоголик, волокущий тележку супермаркета, полную какого-то барахла, по замерзшим улицам стокгольмских трущоб, – завершила свою исповедь Лаура с некоторой тревогой.

– С появлением у тебя тибетской няни ты стала часто ходить в кино, не так ли? – с улыбкой спросила Марина в попытке помочь подруге распутать головоломку.

Обе рассмеялись. Однако на самом деле Лаура не стремилась выяснить, кто биологический отец ее дочери, чье именно семя ввели в ее яйцеклетку. И после того разговора с врачом ей открылся бесконечный мир снов, которого она предпочитала избегать, но не могла, потому что лишь в снах ей являлась та вторая половина ребенка.

– А самое ужасное, – добавила Лаура, – это то, что в Швеции принят закон об отказе от анонимности, и дети, рожденные с помощью вспомогательной репродукции, имеют право узнать личность донора по достижении восемнадцати лет. – Лаура выждала секунду и продолжила: – Хотя я не обязана тебе это говорить.

– Сейчас я позаимствую твою фразу: врать нехорошо, – сказала Марина, улыбаясь.

– Давай оставим эту тему, я и так достаточно думаю о ней по ночам… Лучше скажи, дорогая подружка, как ты все-таки решилась наделить мужа своей сестры полномочиями, после всего, что случилось между вами.

– А что ты хотела, чтобы я сделала? Анна не может справиться с оформлением документов на наследство. Видимо, столкнулась с тысячью бумаг. – Марина нахмурилась. – И она ничего не делает, не посоветовавшись с ним. Но я дала ему ограниченные полномочия. Последнее слово за мной и моей сестрой.

– Все равно страшновато…

Так они беседовали до четырех утра, приправляя разговор приятными сплетнями о «Врачах без границ», вспоминая периоды, в течение которых не виделись, и лелея добрую дружбу, которую поддерживали благодаря искреннему и уважительному общению на протяжении многих лет. Наверняка подруги не смогут увидеться несколько месяцев, а может, даже год или больше. Не имеет значения: они – настоящие счастливицы, которых жизнь одарила сокровищем – крепкой дружбой. Дружбой на всю жизнь, которой они будут гордиться до глубокой старости, советуясь друг с дружкой днем и перешептываясь вечерами за «чапати», бокалом красного вина и «тапас» с анчоусами.

В зимние месяцы компания «Трасмедитерранеа» отправляла из Барселоны до Майорки лишь одно судно в день. Паром вмещал пятьсот восемьдесят девять пассажиров, но на этом маршруте сегодня их было не больше пятидесяти. Мало кто посещал остров зимой. Да и те немногие предпочитали двадцатиминутный перелет из аэропорта Барселоны в Пальма-де-Майорку восьмичасовому путешествию, которое ждало Марину, пока судно пришвартуется в порту Перайрес. На небе были густые облака, и проскользнуть сквозь них удалось единственному робкому лучу солнца. Полсотни пассажиров поспешили внутрь парома, рассаживаясь по своим местам, не сняв пальто. Однако Марина, взойдя на «Сорренто» – так окрестил паром любимый внук владельца компании, – прошла по левому борту к носовой части.

Старый капитан со своего мостика запускал двигатели. «Сорренто» выглядел как корабль-призрак: сто восемьдесят метров в длину и двадцать пять в ширину, но почти без экипажа, почти без пассажиров. Кружили чайки, издавая резкие крики в ожидании, что какой-нибудь щедрый рыбак вспомнит о них. Они взмахивали крыльями, взмывая вверх и вертикально планируя вниз. Наблюдая за птицами, Марина оперлась на ржавые перила на носу парома.

Наконец-то Марина оказалась там, где хотела быть.

Конечно, практичнее лететь из аэропорта Барселоны и еще быстрее – прямиком из Франкфурта в Пальму, но Марина предпочла заново пережить медленное путешествие, эти восемь часов по водам Средиземного моря. Точно такое же она совершила со своим отцом 21 декабря 1982 года, когда ей было семнадцать лет. Ей требовалось пережить то личное воспоминание, даже если оно переполнит ее ностальгией. Она и могла, и желала вспомнить слово в слово свой последний разговор с человеком, которого любила больше всего на свете – с отцом Нестором Вегой, – на палубе парома, очень похожего на тот, на котором находилась сейчас.

Она взглянула на горизонт. Тогда тоже была холодная зима. Марина училась на последнем курсе бакалавриата в престижной женской школе-интернате Сент-Маргарет в городе Филадельфии. Как и каждый год, в тот раз она приехала, чтобы встретить Рождество в кругу семьи.

– Дочка, ты превращаешься в женщину. Мне нравится, какой ты стала, – сказал ей отец. – Когда я вижу тебя и слышу, меня переполняет гордость.

Это – первые слова, сказанные ей отцом, когда они садились на паром более двадцати пяти лет назад.

– Ну что ты, папа…

– Ежегодно через мой офис проходят сотни людей, и уверяю тебя, они самые разные: встречаются замечательные и не такие уж хорошие, простые, извращенные и даже отвратительные.

Марина улыбнулась. Ее отец был критично настроен ко всему, а иногда даже слишком.

– Надеюсь, что прилагаемые тобой усилия стоят того. Я знаю, тебе было нелегко разлучиться с нами, со мной, с Анной, с бабушкой Нереей. – Он сделал паузу, поколебался, но все-таки выдал: – И с твоей мамой.

Марина отвела от него взгляд. Зачем ему понадобилось упоминать ее мать? Он ведь знал, что она по ней не скучала… Нестор взял дочь за руку. Он постарался сделать то Рождество спокойным, без криков и упреков. Ему было известно, что мать и дочь не могут провести более двух дней подряд, чтобы не взорваться, чтобы одна из них не разрыдалась, а другая не оказалась на грани нервного срыва. Его дочь Марина заслуживала спокойного Рождества… Они смогут, укутавшись, выходить в море на его шаланде, когда позволит зимняя погода.

– Поговорим о твоем будущем, дочка. Как ты собираешься распорядиться своей жизнью? – спросил Нестор.

– О чем ты, папа?

– О твоей жизни. Она вся у тебя будет впереди, когда ты покинешь Сент-Маргарет.

– Пока не знаю.

– На нашем острове нет университета, поэтому продолжить учебу можно в Мадриде, где учился я, или здесь, в Барселоне. Или…

Марина прервала его. Она знала третий вариант, который ей предложат, но не хотела о нем и слышать.

– Я не знаю, папа. Сейчас не могу ответить. Видишь ли, очень сложно, когда в семнадцать лет тебя заставляют решать, что делать дальше и кем быть всю оставшуюся жизнь.

– Да, верно. Но жизнь так устроена.

– Не представляю себя в другом городе, где надо начинать с нуля. Опять одиночество… Иногда мне кажется, что не стоит продолжать учебу.

Нестор ужесточил тон.

– Дочь, что ты такое говоришь? – разочарованно сказал он. – Будет очень жаль. Ты провела четыре года в одной из лучших американских школ-пансионатов и подготовлена к поступлению в любой университет мира. У тебя отличные отметки, даже более чем отличные… Вот ты не дала мне закончить фразу. Конечно, ты могла бы учиться в Мадридском университете или в Барселоне, но мне прислал письмо директор Сент-Маргарет.

– Знаю, папа, – снова перебила Марина. – Может, мне дадут стипендию в Медицинском университете Филадельфии, – продолжала она без энтузиазма. – Он мне уже сообщил.

– И это тебя не радует, дочка? Тебе известно, что значит подобное для твоего будущего?

– Директор считает, что я могла бы туда поступить. Но впереди еще длинный путь. И мне предстоит сдавать экзамен, похожий на вступительный, а это непросто.

– Поступишь, дочка. И экзамен выдержишь с отличием. Я уверен. Если, конечно, захочешь. Если пройдешь тесты, тебе предложат полную стипендию, и ты получишь лучшее медицинское образование, какое только может получить врач. А ты того заслуживаешь.

Марине не хотелось обсуждать ни свои успехи в учебе, ни свое будущее, ни что-то еще, имеющее отношение к тому, за что ее ценили. Ей вполне достаточно просто молча обнимать отца на потрепанном пароме. Восполнить потерянное время; видеться с ним лишь два месяца в году – маловато. Она жила за тысячи километров в течение девяти месяцев, а теперь, когда была всего в нескольких миллиметрах от него, нуждалась только в тишине да в проявлении любви. И никаких разговоров вокруг ее успехов в учебе. Однако Нестор, не способный уловить это чувство, все настаивал на перспективе светлого будущего, которое предсказывал.

– Послушай, я расскажу тебе кое-что… Помнишь, когда я был у тебя в прошлом году, возвращаясь из Вашингтона с медицинской конференции?

Марина кивнула, не глядя на него. Ну почему он не умолкнет, наконец?

– На том конгрессе я познакомился с американским гинекологом. Фармацевтическая компания – организатор мероприятия – поселила нас в одном отеле, и в первый же вечер мы встретились в пиано-баре. Пианист был очень старый, грустный и тощий, импровизировал на тему песни Фрэнка Синатры «Fly me to the moon». – Нестор улыбнулся при этом приятном воспоминании.

– Папа, а покороче нельзя?

– Обожди секунду, не будь такой нетерпеливой. Пианист был никудышный, и гинеколог сказал мне: «Не знаю, может, лучше выплатить ему гонорар за весь вечер и попросить, чтобы перестал нас мучить». Мы посмеялись. Затем он смиренно протянул мне руку и представился. Подчеркиваю – со смирением, потому что все на конгрессе знали, кто он такой – выдающийся, всемирно известный гинеколог. Зовут его Джереми Шерман. Он приятный парень, чуть старше меня и, что любопытно, влюблен в Майорку. Путешествовал здесь со своей будущей женой и, что самое приятное, попробовал «брют-рис» в таверне Вальдемосы. Невероятно, правда?

Нестор посмотрел на дочь, которая слушала его, все еще понурив голову и явно не желая слышать.

– Ну вот, а остаток недели мы провели вместе в промежутках выступлений докладчиков. У нас даже возникло что-то вроде дружбы… Мы регулярно переписываемся, а еще он присылает мне журналы по гинекологии, которые невозможно добыть на острове. Марина, он – декан Медицинского университета имени Перельмана. И я уверен, поможет нам, если ты захочешь там учиться.

Марина вглядывалась в море, которое было спокойным, несмотря на зимний период.

– А в последний день конференции мы уселись на табурете рядом с пианистом, напевая «Fly me to the moon»… Жалкое исполнение… Но Джереми – хороший парень, он нам поможет.

Нестор ждал ответа дочери.

– Папа, я хочу вернуться на Майорку. Хватит с меня одиночества в семи тысячах километров от всех вас, понимаешь?

Нестор строго посмотрел на Марину, и она выдержала взгляд, стараясь показать уверенность.

– Да, папа, я буду работать. Как и многие молодые люди, решившие не продолжать учебу.

– Так ты собираешься бросить учебу? Дочь, обдумай все как следует, ради бога. И кем же ты намерена трудиться?

Он не повысил голос, но его тон был резким и хорошо знакомым дочери.

Марина взяла отца за руку, зная, что разочаровывает его. И это причиняло ей боль. Но она уже слишком многое решала самостоятельно и убедилась, что, несмотря на свои семнадцать лет, хочет стать хозяйкой собственной судьбы.

Нестор оперся о поручни судна. Он не мог понять свою дочь.

– Папа, я не знаю, как сложится моя судьба. Но мне известно одно: я хочу вернуться. Хочу вернуться, папа. Я так скучала по вас… так много вечеров я провела в Штатах в одиночестве. Хочу быть с тобой, с бабушкой Нереей, какой бы маразматичной она ни стала и даже если бы она совсем меня не узнавала, а также хочу быть с Анной. Это единственное, в чем я полностью уверена: вернуться.

Чайки продолжали свой полет; ей показалось, что они перестали кружить и образовали треугольник. Повар «Сорренто» подошел к перилам с черствым батоном в руках.

– Они меня дожидаются, знают, что я их не подведу, – серьезным тоном сказал кок Марине.

Она наблюдала, как два моряка отдали швартовы у пристани Ботафорта, и «Сорренто» медленно взял курс на Майорку.

Анна представила себе, что паром уже покинул порт Барселоны. Она снова задалась вопросом, почему Марина предпочла плыть восемь часов в холоде на этом неудобном судне, а не сесть на самолет авиакомпании «Райанэйр» всего за шестьдесят евро, которые она для нее нашла. Увидев сверхтонкую иглу, наполненную ботулиническим токсином, которая вот-вот проткнет угол ее верхней губы, она тут же забыла о своей сестре. Глаза Анны расширились, когда она заметила, как большой палец пластического хирурга медленно давит на поршень шприца, выталкивая смесь сыворотки и порошка ботокса, содержащуюся в полупрозрачном цилиндрике. Это первый из остававшихся двадцати булавочных уколов, помеченных штрихкодом.

Хирурга звали Кука. Она вынула иглу шприца из кожи лица Анны, которая не почувствовала боли, но побледнела. У нее закружилась голова, и, чтобы не видеть шприца, она осмотрела стерильный кабинет, в котором находилась. Металлические коробки, жидкости, шприцы, ватные тампоны и большие емкости со спиртом. И снова игла проникла в кожу. Почувствовав холодный пот на ладонях, Анна расцепила их и ухватилась за металлическую кушетку, на которой лежала под углом в сорок пять градусов. Сама того не желая, ощутив металл потными руками, она вспомнила свою детскую боязнь иголок. А также тот вечер, когда ей едва исполнилось семь лет и она пряталась с Мариной под кроватью бабушки Нереи: они увидели, как их отец открыл свой черный саквояж, полный игл в упаковках. И обе умчались в комнату бабушки. Дочерей Нестор нашел через полчаса и после строгого выговора сделал им прививку от оспы. Анна визжала так, будто настал конец света, удивляясь спокойному поведению своей младшей сестры, которая уже получила прививку, не проронив ни единой слезинки, и раскладывала отцовские шприцы, вынутые из портфеля…

Анна почувствовала, как игла выходит из кожи. Стиснула зубы, сжала челюсти. Ватный тампон лежал на маленькой капле крови, стекавшей с губы. Она увидела белые латексные перчатки, державшие ватку, и слабо вздохнула, стараясь не шевельнуть ни одним мускулом. Теперь холодный пот достиг подмышек, появилась слабость в ногах. Хирург взяла ватку, слегка окрашенную в красный цвет. Увидев свою кровь, Анна закрыла глаза.

Накануне вечером ее осенила блестящая идея заглянуть в компьютер дочери и ввести слово «ботокс». Тридцать восемь миллионов записей. Она кликнула на первую. И когда теперь получила второй прокол, перед ее закрытыми глазами словно ожил экран компьютера, и она вспомнила жуть, циркулировавшую в виртуальном мире о Clostridium botulinum, микробе, который ей только что ввели. Первое предложение, попавшееся на глаза, гласило:

«Всего одного грамма ботулинического токсина достаточно, чтобы убить миллион морских свинок». Текст сопровождался несколькими фотографиями этих животных, подвергшихся жестокому опыту в лаборатории какого-то неуказанного места в Северной Америке.

Она приоткрыла один глаз, левый. И уставилась на Куку, которая снова нажимала на поршень шприца большим пальцем.

«Поскольку эта дуреха ввела мне ошибочную дозу, я так и умру на кушетке».

Хирург, чувствуя, что за ней наблюдает левый глаз пациента, откинулась назад.

– Все нормально? – спросила она, отдаляя шприц от лица.

– Жарковато здесь, правда? – нашлась Анна, приподнимаясь и садясь.

– Да ладно тебе, жарко… Не помню такой холодной зимы за всю жизнь. Отопление включено на двадцать шесть градусов. Если хочешь, немного убавлю.

– Наверно, это из-за менопаузы, – вздохнула Анна, удивившись своему импровизированному объяснению. Ведь ей было еще несколько лет до пятидесяти, и месячные у нее были регулярно. – Дай-ка мне попить.

Дело в том, что Кука была ей вроде подруги, по крайней мере пока она не докажет обратное. Обе учились в школе Сан-Каэтано. Кука была на два года младше и ходила в один класс с Мариной. К тому же Курро, муж Куки, известный на Майорке нотариус и один из основателей компании «Джей Си & Бэйкер», влиятельной на острове юридической конторы, и Армандо, муж Анны, тоже дружили в детстве и потом стали членами Королевского морского клуба Пальмы. Каждое лето обе супружеские пары совершали совместные прогулки на своих катерах, поочередно то на одном, то на другом. Кроме того, подруги встречались на обедах для женщин, которые устраивал клуб. Там они доверительно рассказывали друг другу о своих детях, мужьях и морщинах, сближаясь еще больше.

Кука протянула Анне стакан воды.

– Просто вчера я прочитала об этой дряни, которую ты мне впрыскиваешь. – И указала на шприц. – Болтают сплошной ужас, будто это вещество в тридцать миллионов раз смертоноснее яда кобры и что «Аль-Каида»[14] производит его как оружие массового поражения.

– Что-что? – насторожилась Кука, опираясь о стол.

– В интернете, конечно, не стоит подолгу сидеть, – продолжала Анна, отхлебнув воды, – там несут всякую чушь… Но все-таки мне стремно. Может, теперь для избавления от пары морщин стану выращивать ромашки.

Высказывания пациентки подтвердили подозрения Куки: ее подруга не только наивна, но и глупа.

Пару лет назад Кука, лежа топлес на палубе яхты мужа, просматривала журнал «Природа и жизнь», где прочитала, что ботокс применялся как оружие массового поражения, запрещенное Женевским протоколом… Однако эта статья, научно-фантастическое чтиво для летнего отдыха, лишь позабавила ее, а побочные эффекты ботулинического токсина не волновали и вовсе. Она давно поняла, что не желает продолжать работать врачом службы социального обеспечения за мизерную зарплату. Слишком частые дежурства в университетской больнице Сон-Дурета, чересчур много пациентов и чересчур много лет проработала, но жалованье не достигло и двух тысяч евро в месяц. Так что благодаря этому Clostridium botulinum она открыла собственную частную клинику и, самое главное, смогла заменить старый шестиметровый катер тридцатипятиметровой яхтой… Вот таких подруг и посещала Анна.

– Продолжим завтра?

– Нет, нет, – ответила она, снова откинувшись на кушетку. – Страшновато. А нет ли у тебя ибупрофена?

В явном раздражении Кука открыла шкаф, полный пузырьков и коробочек с таблетками. Она извлекла 600-миллиграммовую таблетку и протянула ей.

– У меня не осталось воды, – застенчиво улыбнулась Анна.

Кука снова наполнила стакан и поднесла ей, уже сожалея о скидке, которую обещала сделать, поскольку они были подругами.

Отхлебнув воды, Анна вернула стакан врачу.

– Я включу тебе музыку, она расслабляет.

Очевидно, хирург думала не о пациенте, а о себе. Ей потребовалась успокоительная мелодия, которая звучала в центре Кундалини-йоги на Майорке. Она слушала ее каждый день вместе со многими женщинами среднего возраста, которые следовали инструкциям Карлоса Шанкара Авиты, а на самом деле – Карлоса Фернандеса Фернандеса, дерзкого парня, ежегодно посещавшего индуистские ашрамы, которому удалось основать собственную школу и с которым Кука иногда занималась сексом.

Звучание струн ситара сменилось успокоительной музыкой. А шестьсот миллиграммов ибупрофена начали действовать.

Кредитная карточка Анны медленно скользнула по банковскому терминалу в клинике Куки. Анна вспомнила, что многое еще надо успеть к приезду Марины. Заехать в супермаркет за свежей рыбой, потом – в цветочную лавку за букетом сухой лаванды, в химчистку – получить костюмы мужа, а еще забрать Аниту из школы. Но сильнее всего она была озабочена подготовкой спальни для Марины. Конечно, заранее даны четкие распоряжения домработнице-филиппинке, но надо еще все проверить лично до прибытия сестры.

В клинику вошла семидесятилетняя дама. Избыток ботокса сделал ее глаза неестественно распахнутыми, губы слишком надутыми, а лоб чрезмерно гладким. Однако, судя по походке, она считала себя чуть ли не красавицей. Анна пожелала себе не терять голову, чтобы не превратиться в такое же чудище с глазами морского окуня.

Устройство исторгло писк.

– Не читается, – заявила медсестра, жуя жвачку.

– Как это – не читается?

Медсестра покачала головой.

– Наверно, проблема у этой штуковины, – нервно предположила Анна.

Было 1 февраля, и в этот день банк должен, как обычно, перевести определенную сумму со счета мужа на карточку Анны. Видимо, какая-то ошибка.

– Сегодня утром нам оплачивали счета несколько раз, и проблем не было, – настаивала медсестра. – Нет ли у вас наличных?

– Конечно, нет, сеньорита. Обычно я не ношу с собой такие суммы, – стыдливо объяснила Анна, поглядывая на уставившуюся на нее семидесятилетнюю женщину.

– Секундочку. – Медсестра вышла из-за стола, надула пузырь из жвачки и вошла в кабинет, где Кука омолаживала другую женщину.

Анна достала мобильник из сумочки фирмы «Луи Виттон» и позвонила мужу. Скорее всего, ошибка банка? Она знала, что муж не возьмет сейчас трубку, но ждала, прижав телефон к уху, – на всякий случай. Она посмотрела в сторону кабинета Куки, потом снова на «морского окуня» и прервала вызов. Сразу же предприняла новую попытку, но безуспешно.

Положив сотовый в сумку, она подбодрила себя мыслью о чуде – наследстве, будто свалившемся на нее с неба. Нет, такое унижение, как переживаемое сейчас, больше никогда не повторится. Какой стыд!

К ней подошла Кука.

– Извини… карточка, видимо, повредилась.

– Ничего, отдашь мне деньги на следующем клубном ужине. – Кука замялась. – Или когда сможешь… Никакой спешки нет.

Анна поняла из ее секундной заминки, что Куке кое-что известно о проблеме с деньгами, с которой они с мужем столкнулись. Очевидно, юридическими делами Армандо занимался Курро, но они с Кукой никогда не касались этой темы, и Анна еще больше смутилась.

– Я обязательно принесу тебе деньги сегодня же, после обеда.

– Да не волнуйся ты, правда. Конечно, рассчитаешься, ведь мы доверяем друг другу, мы же подруги.

3

Семья, или лимонный хлеб с маком

Ингредиенты:

2 лимона с дерева бабушки Нереи,

30 г семян мака,

350 г цельнозерновой муки,

200 г коричневого сахара,

250 мл цельного молока,

200 г сливочного масла,

3 яйца,

1 пакетик разрыхлителя,

1 чайная ложка соли.

Способ приготовления:

Смешай муку, разрыхлитель и соль. Отдельно хорошо взбей яйца, коричневый сахар и лимонную цедру. Добавь молоко. Растопи сливочное масло на медленном огне и понемногу добавляй его в смесь, взбивая. Как только масса станет однородной, добавь в нее сухую смесь из миски. В завершение тщательно подмешай мак к тесту…

Помести приготовленное тесто в предварительно разогретую до 180 °C духовку на один час.

Имельда хорошо понимала важность визита сестры своей хозяйки и тщательно проверила все необходимое. Она почти ничего о ней не слышала, а знала только, что зовут ее Марина и живет она в Африке, работая врачом. Однажды на Рождество слыхала признание хозяйки: ей бы хотелось, чтобы и Марина была на празднике; но остальные родственники упоминали ее нечасто.

Филиппинка провела рукой по толстому белому флисовому одеялу, покрывавшему кровать в гостевой спальне. Разгладила льняные простыни под ним и, как велела сеньора Анна, сложила одну простыню поверх одеяла так, чтобы были видны вышитые небесно-голубым цветом буквы: N & A.

Неделей раньше хозяйка распорядилась притащить с чердака пластиковый ящик с этими древними простынями. Они уже приобрели желтоватый цвет, но Анна не захотела стирать их в машине, а только прокипятить и оставить на солнце на два дня. «Никаких моющих средств или отбеливателя, – приказала она, – от них выцветет голубая вышивка».

Имельда удовлетворенно осмотрела простыни, ставшие белыми. И монограмма не поблекла, вопреки глубокой озабоченности хозяйки. Имельда погладила букву N, инициал Нестора, и букву А, инициал его жены Аны де Вилальонги, родителей Анны и Марины. Эту монограмму бабушка Нерея вышила сама для своего сына и невестки. Старые простыни, как и дом, входили в приданое, которое она подарила сыну Нестору в день свадьбы, а он оставил все это в наследство обеим своим дочерям.

Служанка считала комнатку, которую она сейчас убирала, самой красивой в доме, хотя за четырнадцать лет ее службы спальней так ни разу и не воспользовались. Маленький оазис внутри загроможденного и душного дома. Остальные комнаты были забиты предметами, которые она обязана содержать в чистоте. А спаленка с белыми стенами, без украшений и почти пустая, излучала какое-то умиротворение и имела радушный вид. Рядом с кроватью – деревянная тумбочка с лампой в морском стиле. У изножья кровати покоится огромный, внушительных габаритов сундук, тоже деревянный, казавшийся Имельде очень старым и напоминавший ей сундуки филиппинских моряков.

В первый же день, когда она заступила на службу, хозяйка приказала вытащить старый сундук из подвала и установить в этой комнате. Имельда попыталась справиться одна, но он оказался неподъемным. Пришлось вдвоем привезти его на ржавой тачке прямо в спальню. Сеньора Анна показала, как его чистить сухой тряпкой и средством от короеда, которое они вместе купили в хозяйственном магазине в Пальме.

Имельде показалось странным, что хозяйка велела ежедневно убирать весь дом, свою спальню, спальню дочери, кухню и ванные комнаты, а вот поскольку гостевая не использовалась, то требовалось заботиться о ней только раз в месяц. Но старинный сундук приходилось драить ежедневно. Так она и делала в течение всех четырнадцати лет на временной работе в доме. И, насколько ей было известно, сундук ни разу не открывали за весь период. А ей было любопытно узнать, что такое там хранится, однако сдержанность, столь характерная для филиппинской культуры в целом, мешала спросить.

Она распылила на окно средство для мытья стекол. Протирая, бросила взгляд на бескрайнее море, возможно, на те же самые воды, что омывали и берега ее родной реки Пасиг. Она протекает по столичному городу Маниле, где четырнадцать лет назад она оставила дочь на попечение своей матери. Имельда эмигрировала в Испанию с единственной целью – обеспечить четырехлетней дочери лучшую жизнь. Имельде ужасно повезло, твердили ей другие филиппинки, трудившиеся на острове Майорка, ибо, едва приехав, она нашла работу в доме господ по фамилии Гарсиа Вега.

Сеньора Анна только что родила и нуждалась в помощи по уборке дома и, прежде всего, в уходе за младенцем, что служанка и делала. С тех пор как Имельда вошла в дом, она баюкала чужую девочку, как родную. Словно та появилась на свет из ее собственного чрева и это ее дочь. Четырнадцать лет спустя Имельда все еще служила здесь же, застилала кровати, вытирала пыль, чистила раковины, готовила еду и делила ночлег с чужой семьей – с понедельника по субботу, имея для отдыха вторую половину дня по четвергам, а также целое воскресенье. Испанская семья не знала имени ее дочери: ей не было известно о существовании девочки, которая все еще терпеливо дожидалась мать на берегу реки Пасиг.

Клаксон автомобиля хозяйки прозвучал дважды.

Анна открыла багажник своего кабриолета BMW цвета «синий металлик», на котором носилась по всему острову. Ее особняк находился в нескольких километрах от центра Пальмы, в изолированном районе Сон-Вида. Учитывая ограниченность маршрутов общественного транспорта, обеспечиваемых правительством Майорки, она ежедневно совершала поездки по своим делам как матери и жены.

– У вас сегодня не так много покупок, сеньора Анна, – заметила Имельда, вытаскивая из багажника единственный пахнущий рыбой пакет супермаркета.

– Сегодня у меня было много дел и мало времени, – солгала хозяйка.

После неприятной сцены с кредитной картой, покинув клинику косметической хирургии, она заглянула в свой потрепанный кошелек Louis Vuitton и убедилась, что там оставались две купюры по двадцать евро и немного мелочи. Их не хватало для оплаты ботоксового сеанса, но достаточно для покупки рыбы на торговой площади.

Она убила время, прогуливаясь по модным магазинам на площади Вайлер и проспекте Жайме III в ожидании закрытия рынка, когда торговцы рыбой предпочтут снизить цены, нежели позволят испортиться своей свежей добыче. Так она и поступила. Когда на счету у Анны почти не оставалось денег, она появлялась на рынке в последние минуты перед закрытием. Однако пора с этим кончать. Ее муж, опытный спекулянт, должен найти подходящего покупателя на благословенное наследство, упавшее на них с неба…

– Моя сестра прибудет около восьми. Она еще не звонила? – спросила Анна, закрыв багажник машины и поднимаясь по лестнице из гаража.

– Нет, сеньора, никто не звонил.

– А картошка ведь осталась?

– Да, сеньора.

Они прошли в гостиную, декорированную на французский манер, с элементами стиля рококо. Анна и ее мать украсили помещение перед свадьбой, вдохновившись фотографиями особняков на страницах «¡Hola!», гламурного журнала для высшего света Испании. Они выбрали серый тон для стен и перламутровые оттенки для мебели. Доминировал здесь кожаный диван. Перед ним – деревянный журнальный столик прошлого века, подарок свекрови. Далее книжный шкаф из красного дерева, уставленный непрочитанными старыми книгами, а также фарфоровая статуэтка работы знаменитых братьев Льядро и сувениры, привезенные из путешествий, организованных туристической фирмой «Алькóн Вья́хес»: китайская ваза, фигурка тибетского Будды, японский барабан и ацтекская маска. И последний элемент, самый традиционный в богато украшенной гостиной: шезлонг, обитый леопардовой шкурой, перед огромным плазменным телевизором. В шезлонге Анна позволяла себе немного вздремнуть перед тем, как отправиться за Анитой в школу Сан-Каэтано.

Анна сняла пальто и бросила на диван. Взяла пульт и упала в шезлонг. Новости по телевизору уже шли; ничего нового. Войны, смерть, голод.

Имельда подошла к хозяйке, поставила ей на колени поднос с тарелкой зеленой фасоли и картофеля и удалилась на кухню. Она положила себе этой же еды и села за кухонный стол, чтобы видеть экран телевизора в гостиной.

– Имельда, картошка твердовата. Я же велела вам готовить их в разных горшочках, – бросила Анна, слегка повысив голос и не оборачиваясь. Ее фамильярный тон не содержал упрека и походил на очередной из многочисленных разговоров, которые она вела со служанкой на протяжении четырнадцати лет.

– Я сделала так, как вы распорядились, сеньора, – ответила филиппинка заученной фразой.

– Тогда держите ее, пожалуйста, подольше на огне. И принесите мне немного соли.

Имельда встала, вернулась в гостиную и протянула ей соль. Затем ушла на кухню, села за стол и продолжила трапезу, уставившись в экран плазменного телевизора в гостиной, показывавший новости.

Тележурнал открылся хроникой внутренней жизни. Инфляция, безработица, социальные волнения и вдруг – известие, заставившее Анну перестать жевать твердую картошку: сюжет, повествующий о коррупционном деле на Майорке, которое полиция окрестила «Операцией „Макияж“». Хотя журналистка не уточнила причину столь курьезного названия, Анна прекрасно знала: предполагаемой виновной в налоговых преступлениях, хищениях государственных средств, злоупотреблениях и мошенничестве в отношении местной администрации была усердная клиентка ее подруги Куки. Дамочка, лишенная эстетического чувства, извлекавшая из своей косметички фирмы Loewe только кремы японского бренда Shiseido, тушь Yves Saint Laurent, помады Dior и сыворотку с икорным экстрактом. Она – хорошая знакомая мужа Анны, и однажды эта особа и Анна вместе поправляли макияж в дамской комнате Королевского морского клуба Пальмы. Майорка – очень маленький остров, где почти все знают друг друга.

Анна продолжала спокойно жевать, слушая утомительные расследования дел о политической коррупции в Испании, пока телеканал, наконец, не перешел к международным новостям. Она каждый день с нетерпением ждала известий из Африки. Не столь важно, какая война или засуха случались на огромном соседнем континенте. Анна внимательно слушала сообщения, гордясь тем, что ее младшая сестра находится там, отдавая всю себя нуждающимся людям. Но шестьсот миллиграммов ибупрофена, которые она приняла несколькими часами раньше, усыпили Анну еще до того, как метеоролог объявил о приближении к острову мощного шторма.

Имельда закончила есть, прошла в гостиную и выключила телевизор. Накрыла хозяйку одеялом, взяла поднос и вернулась на кухню. Помыла посуду, высушила и поставила в шкаф.

Сеньора просила оставить стол в гостиной накрытым к ужину с сестрой, что было необычно: только по воскресеньям накрывали этот стол, а в остальные дни недели все ели на подносах перед телевизором.

Имельда достала белую льняную скатерть, фарфоровые тарелки и серебряные столовые приборы. Тихо, чтобы не разбудить хозяйку, расстелила скатерть, расставила тарелки и разложила столовые приборы. Закончив, удалилась в свою комнату. Имельде нужно было переодеться, чтобы отправиться в центр города, – ее ожидало важное событие.

Через полтора часа обе женщины сели в BMW. Перед этим Имельда распустила волосы, сделала легкий макияж и впервые надела пальто из черной ткани. В пальто, а не в традиционном платье горничной в бледно-розовую полоску, которое она носила каждый день, Имельда казалась другой.

– Ты хорошо выглядишь, Имельда. Тебе идет это пальто, – искренне высказалась Анна.

– Спасибо, сеньора. Сегодня день рождения моей дочери, ей – семнадцать.

– Ах вот как? И от тебя пахнет новыми духами, – добавила Анна.

Филиппинка с улыбкой кивнула.

Через четверть часа Анна оставила Имельду в обшарпанном колл-центре «Саи Баба Телеком», который возглавлял чудной пакистанец. В окне его заведения висели плакаты бесчисленных телефонных компаний, позволявших звонить в любую точку мира по низкой цене. В зале – длинный ряд компьютеров и десять крошечных кабинок, в каждой по телефону и табуретке, откуда Имельда, одетая по случаю и благоухающая приторным одеколоном, позвонила дочери, чтобы пожелать ей счастья в день рождения.

Анна припарковала свой BMW в нескольких метрах наискосок от главной двери школы Сан-Каэтано, оставив печку в автомобиле включенной. Кука была права: это одна из самых холодных зим за последнее десятилетие.

Она увидела группу матерей, беззаботно болтающих перед дверью. Хотя уколы ботокса были почти незаметны, Анна предпочла не покидать машину, а чтобы не встречаться взглядом ни с одной дамой, достала из сумки сотовый телефон и взглянула на экран.

Ей было ясно, что никаких сообщений не будет, но она подумала, что Марина должна позвонить и сообщить о прибытии в Барселону, сказать, что сядет на паром… В полученном неделю назад электронном письме она извещала:

«Я прибуду 1 февраля на пароме в 8 вечера.

Позвоню тебе домой, как только сойду на берег».

Священник распахнул школьную дверь. Первыми вышли самые маленькие – девочки в темно-синих юбках, в колготках под цвет и в светло-голубых блейзерах и мальчики в таких же блейзерах и фланелевых брюках, тоже темно-синих, прямого покроя. Точно такая же школьная форма, какую они с сестрой носили тридцать лет назад. Анна наблюдала, как выходят пятнадцатилетние девочки из класса ее дочери, большинство – в слишком коротких форменных юбках, без пальто, с гусиной кожей от холода на ногах, и с кое-как накинутыми на плечи рюкзаками, скрытыми под длинными волосами. Самые дерзкие закуривали сигареты, не опасаясь быть замеченными. Другие заигрывали с мальчиками из класса постарше.

Это была школа для детей элиты Майорки, что было вполне заметно. Все ученики, казалось, ведут счастливую, радостную жизнь в роскоши. Обычно Анна болтала с другими матерями об экзаменах детей, о внеклассных занятиях, о трилингвизме в классе, о проблемах борьбы Ассоциации отцов и матерей учащихся. Темы ежедневных разговоров с той поры, как Анита поступила в школу Сан-Каэтано в возрасте трех лет. Но другие вопросы не затрагивались никогда. А ей хотелось сблизиться хотя бы с одной из них; тем не менее ни с кем Анна так и не подружилась. Она им не доверяла, потому что, даже не будучи одной из активисток школы, знала все сплетни, которые ходили и которые только начнут циркулировать. Не хотелось, чтобы ее жизнь обсуждалась посторонними. «Ты должна сохранять лицо, дочка. Слушай, смотри да помалкивай», – еще одна чеканная фраза ее матери, Аны де Вилальонги, врезавшаяся в память.

Наконец-то вышла и ее дочь. Как всегда, в одиночестве, не в компании так нужной ей группы подростков. Девочка брела, опустив голову и укрывшись толстым пальто, которое, как она надеялась, могло скрыть недостатки ее тела. Ибо Анита ничего не унаследовала от фигуры своей матери. Генетика постаралась придать девочке большинство черт Армандо, ее отца. Она была толстой и сильной, как и он. Широкая в бедрах и плечах, крепко сложенная, она казалась в два раза больше, чем на самом деле, из-за многих слоев одежды, которую на себя напяливала. И поскольку с восьми лет упорно стремилась заниматься плаванием, постепенно расширила свою спину.

– Нашу дочку нужно было назвать не Анитой, а Анотой[15], – однажды пошутил Армандо на благотворительном ужине в Королевском морском клубе под смех собравшихся.

И чтобы повеселить гостей, Армандо поведал, как в пятилетнем возрасте Анита нашла под рождественской елкой купальник, балетную пачку, гетры и кофточку, причем все – розового цвета. Девочка взяла балетный инвентарь, положила его на колени матери и заявила (Армандо, чтобы было смешнее, имитировал голос дочки):

– Вот фсякое дельмо.

Присутствовавшие на ужине расхохотались, как и всегда после шуток симпатичного и красноречивого Армандо. Смеялись все, кроме его жены, которая скривила губы… потому что грубость и мужская внешность дочери были ей совсем не по душе.

Чего Армандо не знал и поэтому не мог поведать своим друзьям в яхт-клубе Пальмы, так это того, что Анна не обратила внимания на пренебрежение своей дочери балетом и, подкупив ее парой жевательных конфет, полностью экипировала для первого занятия. Поскольку девчушка не знала, куда ее привели, она спокойно вошла в комнату, где двадцать ее ровесниц, тоже в розовых пачках, проделывали «релеве», подражая худющей тридцатилетней наставнице.

На второй день занятий, поглотив пять жевательных конфет, девочка в нескольких метрах от входной двери балетной школы обняла фонарный столб и заявила, что больше никогда не вернется в это ужасное место. Мать попросила ее не делать глупостей и отпустить столб. Но Анита еще крепче вцепилась в железную трубу и умоляла вернуться домой, твердя, что провела много часов в колледже, очень устала, а балет ничуть ей не нравится. Однако Анна хотела добиться, чтобы дочь увлеклась этим видом искусства: хороший способ придать ей женственности. Надо, чтобы походка девочки стала хоть немного грациознее. К тому же мать поспешила оплатить запись и обучение за первые три месяца.

Анна протянула дочке всю упаковку жевательных конфет, пообещала купить еще, со вкусом клубники и с жевательной резинкой внутри, а также змейки кока-колы, щедро обсыпанные белым сахаром. Но Анита отказалась. «Не хочу, не хочу ничего, нет, не надо». Анна попыталась отлепить ее руки от фонарного столба, но Анита вырвалась и сумела снова вцепиться. Не на шутку разозлившись, Анна смогла ухватить дочь за руку. Анита, цепляясь другой рукой за столб, разревелась, стала умолять не ходить на занятие и вся вспотела. Из носа потекли сопли, и она стала больше похожей на дикарку, цепляющуюся за амазонское дерево, чем на пухлую девчушку из высшего общества, поступающую в престижную балетную школу. Другие матери, напутствовавшие своих невозмутимых дочерей с идеально закрепленными в пучках волос шпильками, украдкой поглядывали на них, когда они проходили мимо. Женщины делали вид, что ничего не случилось, но явно ужасались…

– Как бы ребенка не убило током, – бросила Анне бабушка, которая безмятежно вела внучку за руку.

– Каким это образом, почему? – с тревогой спросила Анна.

– Вчера в Сольере, знаете ли, рухнул фонарный столб… Подмыло дождем. Ведь фонари у нас очень старые, – бормотала бабуля, сама не понимая, что пророчит.

– Послушайте, что вы там несете, – воскликнула Анна, почти поверив старухе, но не перестав бороться с дочерью.

– Да я же вижу, как вспотела девочка… – заключила старушка, исчезая за школьной дверью.

И вот так после разговора о коротких замыканиях в системе освещения Майорки оборвались отношения Аниты с миром балетного танца.

А через три года она сама попросила мать записать ее на плавание. И с тех пор тренировалась каждый день.

У Аниты была черта, унаследованная от семьи Вега. Она родилась с красивыми карими глазами, как у деда Нестора и ее матери, которые унаследовала и Марина. Но Анита не только не выставляла их напоказ, а прятала за челкой, которую сама себе кое-как подстригала.

Анита неохотно подошла к машине. Она открыла дверь и сухо, не глядя матери в глаза, поздоровалась.

– Как прошел твой день, милая?

Она громко хлопнула дверью и ответила:

– Как обычно.

Анита потянулась к приборной доске и, не спрашивая разрешения, выключила обогреватель. Неохотно сняла пальто.

Анна нажала на педаль газа, помахав на прощание двум матерям, которые весело болтали со своими дочками.

– А как насчет контрольной по математике, солнышко? – допытывалась Анна вкрадчивым голосом.

– Пока не знаю. Отметки еще не ставили, контрольная была сегодня.

– Ладно, ладно, но было нетрудно?

Анита пожала плечами и нахмурилась.

– Я положила тебе бутерброд в сумку для плавания.

– Я не голодна.

Они ехали молча, пока не добрались до бассейна.

– Если бы ты купила мне мотоцикл, который я клянчу целый год, тебе не пришлось бы каждый день работать у меня водилой.

Анна не собиралась вступать в дискуссию; она возникала слишком часто. Через пять минут прибыли в спортивный центр. Анна припарковалась, и Анита схватила с заднего сиденья свою сумку для плавания.

– Не задерживайся, пожалуйста, сегодня вечером приедет тетя Марина.

– Я помню, мама, ты сообщила мне сегодня утром, – буркнула дочь, открывая дверцу BMW.

– Да, точно… просто я заб…

Дверь автомобиля хлопнула.

Анна следила взглядом за девочкой, которая шла, сгорбившись и уставившись в землю. В ней так мало женственности… Анна пыталась приучить ее к шопингу, подобно своим подругам, которые ходили по магазинам с дочерьми-подростками. Дочка Куки сходила с ума, шастая по магазинам. Дважды в год, в начале зимнего и летнего сезонов, они покупали билеты бюджетной авиакомпании «Вуэлинг» до Мадрида, чтобы поблуждать по магазинам известных торговых марок в районе Саламанки и в винтажных лавках квартала Маласанья.

Однако Анита довольствовалась темными спортивными штанами в белую полоску и толстовками, которые она накупила себе на втором этаже торгового центра «Алькампо»[16].

Анна с трудом отвела ее в салон красоты, но дочь настояла на стрижке паж, которая ей абсолютно не шла.

Мать попыталась избавить ее от прыщей, свойственных подростковому возрасту, и они посетили косметолога. Но девочка не позволила даже притронуться к своему лицу.

Анна предприняла попытку научить ее ходить грациозно, избавить от неуклюжей походки. Однако Анита повернулась к ней спиной, услышав, что мать объясняет ей, как следует вытягивать пальцы ноги, прежде чем поставить ее на землю.

Не удалась и попытка научить ее позировать для фотографий, одновременно поднимая глаза и опуская подбородок, как это делала Пресли и ее дочери. Но Анита, глядя на фото в журнале «¡Hola!», который мать положила ей на колени, спросила ее в лоб, курит ли она травку.

Анна попыталась научить ее приятно улыбаться, не слишком жестикулировать при разговоре и не злоупотреблять словечком «ок», а также не забывать благодарить за что-то. Короче, быть на уровне.

– Важно проявлять свой уровень и класс, дочка. С ним рождаются, но его можно и приобрести. – Очередная чеканная фраза ее матери.

Однако Анита отказывалась делать что-либо, исходившее от Анны. Она ни в коем случае не хотела походить на нее или на кого-то из подобных ей в яхт-клубе Пальмы.

«Топтыжка» приближалась к зданию муниципального бассейна. Анна видела, как дочь сунула руку в сумку для плавания. Ей было точно известно, что ищет девочка: бутерброд. Так и вышло; она достала бутерброд, который Имельда тщательно завернула в фольгу. Анита скрутила мячик из фольги и швырнула его в мусорную корзину на расстояние более трех метров. Метко. Взглянула на бутерброд с «собрасадой»[17], которая так ей нравится. Максимально разинув рот, разом откусила и проглотила половину.

– И правда – подходит прозвище Запиши, – вздохнула Анна, поворачивая ключ в замке зажигания.

Купальник, полотенце, рубашка, юбка школьной формы и колготки вращались в барабане стиральной машины.

Анита схватила «собрасаду», висевшую на металлической перекладине на кухне. В этот момент вошла Имельда.

– Привет, Имельда, – ласково сказала Анита.

– Тебе помочь? Хочешь, нарежу хлеба? – улыбнулась филиппинка.

В ее голосе прозвучала грусть, которую Анита, конечно же, не заметила.

– Спасибо, не надо. Я дожидаюсь ужина с тетушкой. Но мне нужно чего-нибудь поклевать, а то помру с голоду. Сегодня я проплыла почти сто бассейнов, – сказала она. – А что у нас на ужин?

– Сибас с печеной картошкой.

Анита скривилась, рассмешив Имельду, которая знала, что та с детства ненавидит рыбу. Еще в младенчестве филиппинка пыталась приучить ее к многочисленным рыбьим кашкам, но впихнуть ложку в ротик было делом трудным. Каша оказывалась на полу, в мусорном ведре или на бледно-розовом полосатом платье Имельды. В три года Анита открыла для себя зельц, «собрасаду», кровяную колбасу и хороший сыр, и питалась этими деликатесами.

– Пожалуй, немного хлеба колбасе не помешает.

Имельда открыла хлебницу. С утра оставался лишь один багет.

– Не суетись, Имельда, я сама.

Анита не слишком утруждала служанку. Сама стирала свою одежду, застилала кровать, убиралась в ванной, развешивала полотенца на бельевой веревке. Имельда каждый день пылесосила ее спальню по распоряжению хозяйки дома, но в этом не было особой необходимости.

Анита разрезала батончик на две части.

Имельда размяла помидор с ветки, висевшей рядом с колбасами. Достала из буфета оливковое масло и морскую соль.

– Сделаю и тебе? – спросила Анита.

Имельда колебалась. Она уже отобедала, но после стольких лет жизни на Майорке полюбила местный «хлеб с оливковым маслом и помидорами».

Они уселись перекусить, а в это время Анна осматривала гостевую комнату, отведенную для Марины. Она провела ладонью по белому одеялу из кашемира и хлопка, хотя на нем не было ни единой морщинки. Поправила простыни и взбила подушки, чтобы лучше виднелись инициалы N & A. Улыбнулась, вспомнив: под этой кроватью прятались они с Мариной, чтобы избежать прививки от оспы. Взяла букет сушеной лаванды, купленный утром, и бережно положила на старинный морской сундук.

Наручные часы показывали семь пятьдесят пять. Марина вот-вот должна была сойти на причал.

Анна достала мобильник из заднего кармана джинсов и удостоверилась, что он работает нормально. Никаких проблем с ним не было в течение четырех лет…

Напоследок еще раз оглядела комнату, закрыла дверь и прошла по коридору в свою спальню, затем в ванную. Взглянула в зеркало – не подействовал ли ботокс. Ничуть. «Через три дня», – пообещала ей Кука. Пока нельзя было краситься, но ведь можно подвести глаза. Достала из косметички тушь для ресниц, встряхнула – она была на последнем издыхании, к тому же почти ничего не осталось. Анна обмакнула щеточку и круговыми движениями извлекла содержимое. Осторожно провела щеточкой по ресницам, подумав: первое, что она сделает, когда получит деньги за наследство, – купит тушь для ресниц Yves Saint Laurent. Ту самую, какую коррумпированная политическая деятельница одолжила ей в дамской комнате Королевского морского клуба Пальмы. Она нанесла на губы бальзам цвета какао и с глянцевым финишем. Достала и надела пару классических круглых жемчужных серег из маленькой коробочки. Провела щеткой по волосам и осмотрела себя в зеркале: вполне готова. Анна была счастлива повидаться с сестрой. Да, действительно счастлива. Но ее тревожила первая встреча Армандо с Мариной. Муж Анны был разговорчивым и соблазнительным за стенами домашнего очага, однако, как только переступал порог дома, беззастенчиво демонстрировал свой властный и пафосный характер. Марина прекрасно это знала. Анна не смогла бы снова выдержать повторение того ужасного спора, который вспыхнул между ее мужем и сестрой. Хотя, слава богу, время лечит все. Единственное, чего она хотела, – чтобы они сохраняли спокойствие в течение нескольких дней, которые Марина собиралась провести с ними.

Она снова достала из джинсов мобильный телефон. Восемь минут одиннадцатого. Рейсы компании «Трасмедитерранеа» и раньше не отличалась пунктуальностью. А что случилось с Армандо, он-то где пропадает?

Ведь Анна однозначно попросила мужа явиться домой ровно в восемь. Она засунула телефон обратно в карман и покинула ванную. Открыла шкаф и сняла элегантное кожаное пальто верблюжьего цвета, зная, что оно ей очень идет. Вышла из спальни, спустилась по лестнице в гостиную. Взяла трубку стационарного телефона и набрала номер офиса мужа. Подумала, что секретарша уже ушла, – никто не ответил. Армандо не любил, когда ему звонили на мобильный. А она уже набирала его в тот день и не услышала ответа. Но снова позвонила.

Сработал автоответчик, и Анна прервала связь.

Она отправилась на кухню. Имельда и Анита уплетали зельц.

– Имельда, а рыба готова?

– Да, сеньора, она на подносе в холодильнике.

Анна открыла дверцу холодильника и проверила, нарезан ли картофель тонкими ломтиками, а лук – соломкой, очищены ли зубчики чеснока и уложена ли сверху рыба. Все было в норме.

– Как только сестра позвонит, немедленно разогрейте духовку. Плесните на рыбу немного белого вина. И через двадцать минут поставьте ее тушить.

Имельда кивнула. Анита вытерла руки тряпкой и вышла из кухни.

– Ты поужинаешь с нами, дочь моя? – спросила Анна, наблюдая, как она поднимается по лестнице, перешагивая через ступеньки.

– Да, – бросила Анита в ответ.

Сколь бы зыбкими ни были ее отношения с матерью, она понимала, как важен визит Марины. К тому же ей было весьма любопытно побольше узнать о таинственной тетушке, которая путешествовала по всему миру. Мать показывала Аните их детские фотографии, и ее поразило, насколько сестры были разными. Ее мать такая блондинистая, а тетя – жгучая брюнетка; мать с угловатым и томным лицом, а Марина круглолицая, с пухлыми щечками и милыми ямочками на них. Она знала, что тетя Марина сопровождала сестру при родах, но никогда не задавалась вопросом, почему ее тетя после присутствия в такой важный момент в жизни матери и своей собственной никогда больше не звонила и не навещала их. Попросту исчезла.

Напомнил о себе мобильник. Анна вытащила его из заднего кармана джинсов. На экране надпись: Армандо. Она мгновенно ответила. А он: на остров прибыли некие панамские партнеры и пригласили его на ужин. Отказаться невозможно. Такие ужины – часть его работы, и важно, чтобы он присутствовал. Армандо извинился и быстро попрощался, но прежде напомнил ей, что продажа мукомольной фабрики в Вальдемосе состоится в понедельник, ровно в пять часов пополудни, и что она должна напомнить об этом своей сестре. Затем повесил трубку.

Отказ мужа не вызвал эмоций у Анны. На самом деле даже лучше, если его не будет на первом воссоединении сестер. Однако именно он настоял на ужине. Что ж, немало лет прошло с той поры, как Анна преодолела чувство разочарования в нем, этот этап уже позади. Он так много раз подводил ее за двадцать пять лет супружества, что нынешний ужин стал очередным проходным событием в ее жизни, обычным в череде текущих дней. Иногда она обращала взор в прошлое и спрашивала себя, когда же они с Армандо перестали быть счастливыми. «А по любви ли я вышла замуж?» – задала она себе вопрос в десятую годовщину свадьбы после очередного демарша мужа. Теперь она взглянула на фотографию на мраморной полке камина в гостиной, сделанную почти двадцать пять лет назад. И не узнала на ней себя, увидев хрупкую блондинку с милыми глазами, которая застенчиво улыбалась в объектив, облаченная в длинную белую фату и роскошное свадебное платье, вдохновленное белым атласным нарядом с большими оборками и рукавами-фонариками, в котором Леди Ди блистала на своей свадьбе. Симпатичная молодая девушка показалась Анне совсем другой женщиной, а не собой. Армандо запечатлен на фото в черном костюме, целующим ее в щеку. Он в ее глазах тоже стал другим. Этот снимок подтвердил, что давным-давно она все-таки была счастлива. И даже не сомневалась в этом.

Вероятно, именно ее тяжелый поход в материнство вынудил их начать взаимное отчуждение. Желания Анны были такими же, как и у ее подруг в яхт-клубе Пальмы, но Армандо не смог этого понять. Возможно, те сто двадцать месяцев легли тяжелым бременем, три тысячи шестьсот пятьдесят дней, в течение которых муж и жена постепенно отдалялись друг от друга.

Ибо они потратили десять лет, пытаясь зачать ребенка, который никак не зарождался. Десятилетие занимались любовью почти без всякого желания. В течение этих лет Анна каждый месяц, сидя на сиденье унитаза, осматривала свои окровавленные трусики. Десять лет непонимания, поскольку Армандо не нуждался в ребенке, не воспринимал горячего желания своей жены и не замечал депрессии, в которую она постепенно впадала. С каждым годом все глубже. Она ощущала внутреннюю пустоту. Чувствовала себя полой, стерилизованной. Завистливо следила за тем, как растут животы ее подруг по школе Сан-Каэтано, и внутренне содрогалась. Ее обуревала печаль из-за невозможности родить, и к грусти добавился стыд бесплодной женщины, не способной произвести потомство… И так – десять лет.

Но однажды, когда Анна уже потеряла всякую надежду, она вдруг забеременела. И к ней вернулась улыбка. А когда появилась Анита, она решила, что счастье возвратится в их дом, но все вышло не так, как она надеялась. Целый год Анна провела без сна. Потому что Анита плакала непрерывно, днем и ночью. Требовала материнскую грудь в любой час суток. Бессонница, раздражавшая Армандо, и плач Анны, подавленной чрезмерным материнством, образовали взрывоопасную смесь в их браке. Они наняли Имельду, которая помогала чем могла. Но плач Аниты не прекращался и сводил с ума Армандо, который думал только о своих переговорах о недвижимости и о бессоннице, вызванной ситуацией в доме. Анна перестала кормить грудью после второго месяца, и Аниту перевели на ночь в комнату филиппинской служанки. Наконец-то они снова наедине, Армандо и Анна… но он уже устал от жены и начал регулярно ездить в Панаму под предлогом сколачивания того, что, по его словам, станет крупным состоянием. И хотя дочь постепенно переставала плакать, он все так же мало-помалу отдалялся от своей семьи. При этом, разумеется, сохранял все: тот же дом, ту же машину, ту же филиппинку, ту же жену и ту же мебель. Анна воспринимала теперь свое одиночество как дополнительный элемент супружества. Как часть жизни. Постепенно превращаясь еще в один предмет мебели, на который наводила лоск ее горничная. А мебель не жалуется, она просто ведет тот образ жизни, который, как ей кажется, выпал на ее долю.

На часах уже девять сорок.

Она вышла из кухни. Открыла столик и вынула телефонную книгу. Нашла номер компании «Трасмедитерранеа» и набрала цифры 902. Аудиозапись предоставила ей два варианта: нажмите цифру один для бронирования и два – для агентств. Анна нажала единицу. Записанный голос попросил назвать порт посадки на судно.

– Пальма.

Она поняла, что ошиблась, и поправила себя:

– Барселона!

– Скажите «да», если вы назвали Пальму, – потребовал голос.

– Нет, – ответила она.

– Будьте добры, мы вас не поняли. Повторите четко порт посадки на судно.

Анна фыркнула.

Пришлось повторить сначала, посматривая на наручные часы и на экран мобильного телефона. Через несколько минут удалось, наконец, поговорить с оператором из плоти и крови, которая подтвердила, что паром прибыл в порт назначения сорок минут назад. Анна спросила, нельзя ли свериться со списком пассажиров и выяснить, была ли на судне ее сестра Марина Вега де Вилальонга. Девушка любезно ответила, что ради защиты личных данных пассажиров ей запрещено предоставлять такую информацию. Анна угрюмо повесила трубку и набрала номер порта.

Никто не отвечал.

– Сеньора, я пойду к себе. Дайте мне знать, когда приедет ваша сестра.

– Да, конечно, Имельда. Пожалуйста, поставьте духовку на разогрев.

Анна оглядела стол, накрытый Имельдой. Она убрала тарелку и столовые приборы мужа, положила их обратно в кухонный шкаф. По-новому расставила посуду, чтобы Марина могла восседать во главе стола.

Ей не хотелось дожидаться сложа руки. Она набросила на плечи пальто и покинула гостиную, быстро прошла в гараж, села за руль BMW. Вставила ключ в замок зажигания. «А что, если Марина решила взять такси?» Тогда есть вероятность, что они пересекутся. И тут же вспомнила, что в зимние месяцы такси в микрорайоне Сон-Вида обычно не встречаются, ведь немногочисленные туристы, посещающие остров, останавливаются в отелях в центре Пальмы. Так что если она увидит встречное такси, то поймет, что в нем едет Марина. Она посигналит клаксоном, и сестра заметит ее.

Анна завела мотор и помчалась по дороге к центру города, вглядываясь в каждый встречный автомобиль: «Ягуар», «Ауди», еще один «Ауди». Миновала особняк Куки. Ворота открыты, а внедорожника ее подруги не видно. Она на занятиях йогой, подумала Анна. «Бог мой, ну и пристрастие Куки к йоге! Может, и мне стоит попробовать».

Через десять минут она была в порту. Припарковалась на стоянке с видом на море. Вышла из машины и, не закрывая дверь, внимательно оглядела местность. Припаркованы всего три автомобиля. Ни души. Она застегнула пальто. Воздух был холодным и влажным. Освещение слабое. Один паром «Трасмедитерранеа» пришвартован к причалу, но судоходная компания фрахтовала их также на рейсы в Валенсию, Менорку и Ибицу. Необходимо убедиться, что данный паром – из Барселоны. Анна была боязливой и, хотя ей не слишком хотелось покидать машину, все же поспешила вдоль пристани Перайрес к тускло освещенному зданию, где располагалась контора фирмы. Электронные часы рядом с входной дверью здания показывали красными цифрами одну минуту девятого. Она вошла. Пусто. Только молодой сонный майорканец сидит за стойкой.

– Да, это судно из Барселоны, – подтвердил он на местном диалекте. – Прибыл час назад.

– Будьте добры, – попросила Анна умоляющим тоном на путаном майорканском, зная заранее ответ молодого человека, – не могли бы вы посмотреть список пассажиров и сказать, есть ли среди них сеньора Марина Вега де Вилальонга?

Снова сев в свой BMW, она подумала: наверное, с сестрой что-то стряслось. И встревожилась. Может, она все еще в Эфиопии. Произошел несчастный случай. Похищение. Или чем-то заразилась. Анна промчалась через центр Пальмы обратно в свой микрорайон. Кто сможет сообщить ей о случившемся? У «Врачей без границ» нет ее номера телефона. Она была знакома с подругой Марины, Лаурой. Если бы что-то случилось, та позвонила бы Анне. Но тут же вспомнила, что Лаура тоже не знает ее номера. Придется запросить штаб-квартиру «Врачей без границ» в Барселоне. Там ведь должно быть известно местонахождение Марины. Однако уже поздно, и штаб-квартира наверняка опустела.

Анна добралась, наконец, до дома. Вошла и, не включая свет, бросила пальто на диван. Прошла на кухню, освещенную только внутренним светом работающей духовки. Открыла дверцу, выпуская тепло, накопившееся за час бесполезной работы. Анна почувствовала голод и заглянула в холодильник. Увидела замороженного морского окуня с широко открытыми глазами, как у семидесятилетней прооперированной клиентки в кабинете Куки.

Вид дохлой рыбы заставил ее почувствовать себя на этот раз действительно одинокой.

Швартовы парома «Сорренто» были отданы у пристани Перайрес. Черные волны разбивались о волнорез порта, где два майорканских моряка в толстых куртках и темно-синих шерстяных шапочках, поймав швартовы, натягивали их на вкопанные в землю кнехты.

На мостике старый капитан заглушил двигатели. Благодаря попутному ветру, сопровождавшему «Сорренто» на всем маршруте, порт назначения был достигнут на четверть часа раньше, что привычно позволяло капитану гордо считать себя опытным морским волком.

Марина наблюдала за ними из носовой части судна. Она размышляла о моряках, чьи жизни так сильно отличаются от ее собственной. А чужая судьба интересовала ее часто. В Эфиопии она наблюдала за людьми, прогуливаясь в одиночестве по рыночным улицам. На бульваре Рамбла в Барселоне – за тысячами туристов, курсировавших вдоль и поперек. А также в сотнях аэропортов, которые пришлось посетить. Какова жизнь всех этих людей? Кого они любят? Что заставляет их страдать? Что лишает сна? Каким было их детство? У каждого своя, уникальная и неповторимая жизнь.

Ей стало холодно, и она застегнула молнию куртки.

На пристани замерли в ожидании пять такси. Некоторые пассажиры, зная, что в это время в зимние месяцы здесь циркулируют немногие машины, набросились на них.

Электронные часы рядом с входной дверью в здание «Трасмедитерранеа» показывали красными цифрами семь сорок пять.

Марина вошла в здание пароходства и приблизилась к стойке, где сонный майорканец убивал время, уставившись в свой мобильник.

– Добрый вечер.

Молодой человек сделал неопределенный приветственный жест, не открывая рта. Положил сотовый телефон на стойку.

– Не могли бы вы сказать, как добраться до Вальдемосы?

Юноша привстал.

– О, это очень далеко… лучше взять такси. Не волнуйтесь, сейчас появятся еще.

– Мне бы успеть на автобус.

Она не слишком спешила и к тому же не очень любила такси. Не считала себя скупой или чересчур бережливой, однако исходила из того, что те примерно шестьдесят евро, в которые ей обойдется поездка, – это сумма, необходимая африканской семье на пропитание в течение месяца.

– Напротив выхода из порта увидите навес. Садитесь на автобус первого маршрута до площади Испании и дожидайтесь там. Но я бы на вашем месте взял такси, – настаивал он.

Молодой человек выдвинул ящик под стойкой и достал ксерокопию страницы с расписанием автобусов острова. Протянул Марине. Автобусы отправлялись каждый час, но предыдущий, конечно же, еще не пришел.

– А телефонная будка поблизости есть?

– Напротив парковки. Хотя какие-то хулиганы раскурочили ее на прошлой неделе. Не знаю, починили уже или нет… Поскольку мобильники теперь у всех, «Телефоника» ремонтировать не торопится. Посмотрите сами.

Марина поблагодарила и вышла из здания. Молодой майорканец снова уткнулся в свой телефон.

И действительно, пластик кабины обгорел, а трубка разбита.

У пристани появилось такси. Марина подошла к машине.

– Сколько стоит добраться до Вальдемосы? – спросила она на своем скудном майорканском.

Ей было известно, что о цене лучше договориться заранее, чем потом платить по счетчику. Несчастным иностранцам устраивали «экскурсию» по всему острову, и им приходилось платить столько, сколько требовал таксист.

– Семнадцать километров…

Водила изображал устный подсчет.

– Шестьдесят.

Она могла поторговаться, но не хотелось, да и не очень хорошо у нее получалось. Вот Маноло, ее друг из Севильи, отлично умел торговаться на рынках Аддис-Абебы и платил в три раза меньше, чем Марина, за любой купленный продукт.

Но шестьдесят евро – половина суммы, которую таксист брал с россиян; на двадцать евро меньше, чем с немцев, норвежцев, швейцарцев и англичан, в зависимости от того, ехали они в курортный городок Магалуф или в пятизвездочный отель, и на пятнадцать евро меньше, чем с итальянцев. Наконец, договорившись о пятидесяти пяти евро, двинулись по автостраде Ма-1110.

Еще в Барселоне, воспользовавшись компьютером Лауры, пока ее подруга спорила с дочерью, которая настаивала на том, чтобы носить летнюю юбку без колготок (не надо забывать, что она наполовину шведка), Марина нашла сайт небольшой гостиницы на восемь номеров в Вальдемосе. Решила туда не звонить; был низкий туристический сезон, и она подумала, что и так найдет себе комнату.

Через двадцать минут езды Марина увидела среди гор маленькие каменные домики поселка Вальдемоса. Сердце слегка затрепетало. Не из-за поселка, а из-за той дороги, по которой они с отцом и сестрой ходили по воскресеньям в порт, чтобы отправиться в плавание на баркасе.

Въехали в поселок уже затемно. Главную улицу, мощеную и пустынную, освещали старые железные фонари, оранжевый свет которых поглощали каменные фасады и тесные переулки… Похоже на деревню из средневековой сказки.

Таксист оставил ее на площади при въезде в поселок.

– Давайте побыстрее вашу кредитку, таксистов зимой не хватает.

Марина расплатилась, и машина удалилась. На площади – никого. Она оглядела горы, окружавшие город, и по неизвестной причине ощутила покой.

Прочла названия узких улочек, которые вели к площади, и сразу же нашла улицу Уэтам, где находилась гостиница «Маленький Отель Вальдемосы». Пошла по мостовой и через несколько метров увидела каменный дом, в котором размещалась гостиница. Дверь была закрыта, но внутри горел свет. Марина нажала кнопку звонка. Ее руки озябли, и она потерла ладони. Поднесла их ко рту и, сложив, обогрела своим теплым дыханием. Дверь никто не открывал. Она подождала минуту и снова позвонила. Начинал моросить дождь. Марина пошла по улочке в поисках вероятного другого входа в отель. На его сайте значилось: «Открыто триста шестьдесят пять дней в году». Чего бы ей стоил телефонный звонок из дома Лауры? Она уже нащупала в кармане джинсов визитную карточку таксиста, но снова нажала на кнопку звонка. Достала из кармана визитку… Но теперь еще нужно найти телефонную будку. Она вздохнула.

– Иду, иду! – послышался мужской голос изнутри. Дверь открыл мужчина лет шестидесяти, с приятной улыбкой. – Прошу прощения. Мы живем на верхнем этаже и никого не ждали…

– Я должна была предупредить, – поспешила сказать Марина, входя в гостиницу.

– Ну, приезжать без предупреждения свойственно тем, кто много путешествует. Им нравится импровизировать, – заметил он, улыбаясь и получая в ответ улыбку Марины.

– Меня зовут Габриэль, – представился он, протягивая руку. – Добро пожаловать.

Марина пожала ему руку. Ей нравились гостеприимные люди, с которыми уже после первого рукопожатия чувствуешь себя комфортно. И маленький отель, в который она только что вошла, излучал такое же тепло, как и его владелец Габриэль – элегантный мужчина с грубовато подбритой седой бородой. Марина обратила внимание на его толстый темно-синий шерстяной свитер, закрытый до шеи, очень похожий на тот, что носил ее отец зимой по воскресеньям.

– На сколько дней вы к нам?

– Пока не знаю. Дня на два-три, а может, и побольше.

– Я приехал сюда двадцать лет назад, тоже на два-три дня, и вот до сих пор здесь, – признался он, не глядя на нее и доставая из кармана вельветовых брюк ключ, который положил на стойку. – Можете оставаться сколько угодно, вы единственный гость в отеле.

Марина протянула ему свой паспорт, и Габриэль начал заполнять анкету.

– У вас есть телефон?

Он вытащил из-под стойки допотопный бледно-зеленый телефон с цифрами в круглых отверстиях.

Номер Анны занят. На часах – девять сорок, как раз в это время ее сестра разговаривала с оператором «Трасмедитерранеа».

– Хотите поужинать?

– Нет, спасибо.

Габриэль вернул ей паспорт. Марина положила трубку.

– Ну, тогда отдыхайте. Ваша комната на втором этаже. А мы на третьем. Если что-то понадобится, пожалуйста, не стесняйтесь, дайте знать.

– Доброй ночи, не беспокойтесь.

Она снова попыталась дозвониться до сестры, но номер Анны все еще был занят. Марина оперлась локтем о стойку. Можно подождать или пойти наверх, принять душ, согреться и повторить попытку позже.

Комната с каменными стенами оказалась маленькой и уютной, на кровати лежало толстое белое одеяло. Она пощупала радиатор отопления, который начал нагреваться. Сняла рюкзак с плеч и присела на кровать. Прошло более сорока восьми часов, как она покинула Афарскую пустыню. На пути из Аддис-Абебы во Франкфурт удалось поспать всего пару часов, а у Лауры – лишь пять часов. Она чувствовала себя измотанной.

Открыла рюкзак и достала косметичку. Вошла в ванную, включила душ, расплела косу и разделась. Горячая вода обильно скользила по телу, принося такое же наслаждение, как и струйка холодной воды, при помощи которой она пыталась убавить жар пустыни… Насколько же иным был здешний мир! Марина намылила волосы натуральным медовым мылом, которое купила на рынке в Аддис-Абебе, и осторожно распутала их. Выходя, завернулась в широкое мягкое полотенце и надела старую футболку Матиаса с эмблемой Свободного университета Берлина. Наконец, накрывшись одеялом, она решила, что завтра обязательно дозвонится сестре.

Извлекла из рюкзака черный фирменный блокнот «Молескин», погладила его и открыла на последней странице[18].

Марина закрыла глаза, думая о Матиасе, но она не умела засыпать безмятежно, не размышляя о происходящем в ее жизни. И, сама того не желая, вспомнила последний месяц, проведенный с Анной. Перебирала по дням тот неожиданный и роковой поворот, прервавший их отношения четырнадцать лет назад… Марине было тридцать два года, Анне – тридцать четыре.

– …Тебе срочно звонят из Испании! – воскликнула медсестра-афроамериканка, распахнув дверь. Марина, присутствовавшая при очень сложных родах близнецов в больнице Пенсильвании, испугалась. Она посмотрела на доктора Шермана, который кивнул, отпуская ее. Мигом сорвала окровавленные латексные перчатки. Срочный звонок? Из Испании? Анна? Было четыре утра. Она бросила перчатки в мусорное ведро, захлопнула дверь и помчалась по коридору, лавируя между медсестрами и пациентами на носилках. На ресепшене схватила телефонную трубку.

– Да?!

– Марина, это Анна. Ты не поверишь, но я забеременела!!!

Марина была готова ее убить. Да, в тот момент она бы прикончила собственную сестру. Анна наивна, проста, эгоистична, и Марина, скрывая гнев, поздравила ее с известием, которого сестра ждала десять лет и которое, конечно, сделало ее безмерно счастливой. Единственное желание сестры в жизни: быть женой и исполнить мечту – стать матерью. Марина простила ей свой испуг, понимая страстное желание поделиться новостью.

– Я буду рожать в начале июня. И хочу, чтобы ты провела последний месяц моей беременности со мной. Не откажи, пожалуйста.

Марина не ответила. Более полутора лет она трудилась над докторской диссертацией на тему рака шейки матки у североамериканских женщин. Тяжкие полтора года, на протяжении которых, жертвуя часами сна, она совмещала профессию гинеколога в пенсильванской больнице с углубленной исследовательской работой, нацеленной на получение докторской степени. И вот 15 июня Марина должна защищать диссертацию перед ученым советом Университета имени Перельмана. Дата, назначенная год назад и не подлежащая переносу.

– Марина, что с тобой?.. Пойми, если бы мама или папа были живы, я бы тебя не упрашивала.

Эта фраза сестры надломила ей душу. Несмотря на разделявший их Атлантический океан, Марина четко представила свою сестренку, очень боязливую с детства. И чересчур опекаемую родителями.

– Анна, я же говорила тебе, что готовлю докторскую, чтобы стать профессором в университете… У меня устный экзамен пятнадцатого июня, а если его отложить, то мне придется ждать целый год, чтобы снова назначили дату… Так что вечерним рейсом пятнадцатого я вылечу в Испанию и буду рядом с тобой.

– А я уже рожу, Марина. Хочу, чтобы ты сопровождала меня при родах. Ты должна быть близко.

– Но с тобой же будет Армандо.

– А я хочу, чтобы была ты.

Марина пообещала дать ей ответ на следующий день. Той ночью Марина, в своей квартире в центре Филадельфии, прижавшись к груди научного руководителя, друга и любовника, доктора Шермана по имени Джереми, попросила у него совета. Потребовались огромные усилия, чтобы подготовить докторскую диссертацию, пятьсот пятьдесят три дня исследований в тиши библиотек и написания двухсот пятидесяти семи тысяч слов, излагающих трудоемкую диссертацию, пятьсот пятьдесят три дня подготовки к устной защите перед ученым советом! Университет имени Перельмана! Слишком много времени и чересчур большие усилия, чтобы отложить заветную цель еще на год.

– Докторская степень годом раньше или годом позже… какая разница? – рассуждал Джереми, поглаживая ее волосы. – Я уже и не вспомню дополнительных усилий, которые прилагал в бесконечные годы учебы. Однако, Марина, до сих пор помню моменты, наполненные счастьем, когда находился с моими близкими. Появление на свет племянницы – одно из таких важных событий в твоей жизни. – Джереми слегка помедлил, прежде чем закончил: – И Нестор хотел бы, чтобы ты ее сопровождала при родах его внучки.

В середине мая Марина вылетела из Нью-Йорка в Мадрид, а из Мадрида на Майорку. Анна и ее огромный восьмимесячный живот дожидались ее с распростертыми объятиями на выходе из аэропорта Пальмы. Анна набросилась на сестру, как всегда, с поцелуями и приторной лаской. А Марина, с ее нежной улыбкой и милыми ямочками на щеках, при свойственной застенчивости, обнимала сестру по-своему, сдержаннее, но любя не меньше.

Им предстояло провести наедине целых три недели. Армандо пребывал в Панаме в деловой поездке, и они могли вольготно расположиться во всем доме своего детства. Марину удивило, что ее шурин так поторопился с командировкой, и в то же время не могла этому не порадоваться.

Они сели в новенький BMW Анны и поехали к огромному каменному дому, в котором прожили всю жизнь и который бабушка Нерея оставила своему сыну Нестору, а он завещал дочерям. И который Марина, великодушно и без колебаний, когда Анна попросила, подарила ей, чтобы та могла счастливо жить с Армандо, поскольку собственная жизнь устроилась в Соединенных Штатах. Марина больше не считала особняк своим, но почему-то возвращение всегда наполняло ее ностальгией. Отворить ворота в сад, увидеть каменный фасад дома, лимонное дерево бабушки Нереи… По правде говоря, лишь внешний вид возвращал Марину в прошлое. А внутри, когда она переступала порог особняка, он казался ей совсем не похожим на тот, где когда-то жили две сестры. Его полностью отремонтировали: каменные стены покрыли бетоном и окрасили согласно вкусам, заданным испанской элитой; мраморный пол, декор в стиле рококо. Марина никогда не противилась этому, но одна перемена ее раздражала, точнее, огорчала. Кухня, на которой они с бабушкой Нереей месили тесто для хлеба, превратилась в кладовку, захламленную инструментами, химикатами для чистки лодки, шлангами, секаторами, шинами, пластиковыми стульями, и там стоял забытый всеми, покрытый толстым слоем пыли старый сундук отца.

Только в спальне бабушки Нереи сохранилось кое-что от дома ее детства. Там-то они и решили провести вместе три недели, ожидая появления ребенка, и спать в той же кровати, под которой прятались от отца, чтобы не получить прививку от оспы.

Чудесные недели! По утрам они открывали крышу машины и ехали на северное побережье острова, чтобы искупаться в спокойных водах пляжа Ассуссен, на песчаных отмелях Кан-Пикафорт, Сон-Баулó и Сес-Кастетес-де-Капельянс. Одним прекрасным утром изменили маршрут и поехали на восток. Купались обнаженными – втроем, включая не родившегося еще младенца, – в спокойных кристально чистых водах пляжа Эс-Перенгон-Петитс. Они перекусывали не по распорядку, слушали музыку, танцевали и повторяли то, что обещали друг другу каждый год: видеться гораздо чаще, хотя их и разделяет Атлантика.

Глядя в окно «Маленького Отеля Вальдемосы», Марина вспомнила ночь, когда у сестры начались роды: 1 июня она проснулась около пяти утра, умирая от жары. Открыла глаза и посмотрела на сестру, которая мирно спала, положив руки на живот. Она хорошо запомнила, как глядела на нее и чувствовала ее хрупкость и невероятную уязвимость. Анна – ее семья, единственное, что у нее есть, что еще осталось. Она была уверена, что приняла правильное решение: докторская степень может и подождать. Прежде чем заснуть, прикоснулась к животу сестры и поняла, что ребенок готовится выйти на свет божий. Помимо своей воли почувствовала приступ ярости к шурину, который казался безразличным к отцовству и считал, что достаточно звонить жене раз в неделю.

– Прислушивайся к советам моей матушки и звони ей каждый день, – не раз наставлял по телефону Армандо жену.

Но с тех пор как приехала Марина, Анна ни разу не позвонила свекрови. Однако свекровь делала это с религиозной настойчивостью, ежедневно в девять утра. С понедельника по воскресенье. Ее единственным развлечением стала забота о невестке.

Свекровь сопровождала ее во всех визитах к гинекологу. А также при покупке детской коляски и кроватки. Она предпочла бледно-розовый цвет для комнаты девочки. Выбрала церковь, где малышку должны крестить, и платьице в виде пчелиных сот, в котором дитя примет крещение. Все решала свекровь, и Армандо не чинил ей препятствий, а, наоборот, всячески поощрял. Свекровь не давала Анне перевести дыхание, она ее душила, и Анна, с ее покорным, слишком смиренным характером, молча уступала во всем.

Марина вспомнила, что тогда оставила сестру спокойно спать и решила спуститься позавтракать. Она знала, что самой уснуть уже не удастся. Заварила чай и отправилась навстречу своим воспоминаниям на старую кухню бабушки Нереи, превращенную в кладовку. Там находился и покрытый пылью древний, солидный морской рундук, в котором отец хранил маленькие сокровища, найденные в море. Когда-нибудь, если у Марины появится свой дом, она попросит у сестры этот рундук, заслуживающий, несомненно, лучшего приюта. Она поставила чашку на пол и села перед рундуком, скрестив ноги. Осторожно приоткрыла его и заглянула внутрь. Увидела ожидаемое: цветные камешки, браслетики из ракушек, которые они мастерили с сестрой на пляже, дожидаясь отца, очищавшего свой баркас от соли, прежде чем его поднимут на пирс; разные ракушки, крючки, обрывки сетей, морскую звезду из рыбного порта Ратжада, ржавую металлическую коробку, выкрашенную в красный цвет, со старыми фотографиями, которые по какой-то причине не были удостоены включения в бархатистые альбомы семьи Вега де Вилальонга. Вместо того чтобы выбросить фотографии в мусорное ведро, как предлагала жена, Нестор хранил их в ржавой коробке в рундуке. Марина достала ее и открыла. Она знала, что, если снова взглянет на снимки, ей станет грустно. Однако по неизвестной причине, всякий раз прилетая на Майорку, она находила момент уединения, чтобы еще раз взглянуть на них и ощутить странную ностальгию, вызванную отсутствием мгновений, которых уже не вернуть. Вот размытые фотки обеих сестер на отцовской шаланде. Серия снимков в контровом свете, на которых Марина и Анна, взявшись за руки, бегут по маковому полю. Эта серия казалась ей красивой, хотя изображения и размыты светом. Марина прекрасно помнила день, когда сделаны фото. Тогда они возвращались с лодочной прогулки и ехали на машине по полю маков. Она попросила отца остановиться, чтобы набрать букетик для бабушки и семена для своего именинного пирога… Это было 15 августа 1971 года, в ее день рождения – Марине исполнялось семь лет. Теперь она перебрала всю серию, не в силах сдержать слез. И тут попалась фотография, которая всегда вызывала у нее смех: она, четырехлетняя, ревет как сумасшедшая, а Анна пытается заплести ей косичку. Вот портрет бабушки Нереи рядом с ее лимонным деревом, и среди всех этих снимков – молодая няня, одна из многих, которых нанимали ради заботы о детях. Она в белом фартуке, а на руках Анна, которой едва исполнилось два года. Когда Марина разглядывала это изображение, услышала крик Анны, у которой началась схватка. Не закрыв сундука, Марина взбежала по лестнице, поставила чашку на кухонный стол и вошла в спальню. Сестра ждала ее неподвижно с паническим выражением лица. Марина улыбнулась. Наконец-то…

Они обсуждали грядущий момент родов со дня встречи на Майорке. Марина объясняла сестре, что процесс может идти медленно, длиться до двух суток, и что при желании она готова помочь ей разрешиться от бремени в домашних условиях.

Марина присела на кровать рядом с Анной.

– Раздвинь ноги.

Она ввела пальцы в ее влагалище.

– Ты еще совсем не готова, всего три сантиметра. Нужно подождать.

Ехать в больницу слишком рано. Медикаментозные роды – не лучший способ ни для роженицы, ни для младенца. В течение трех недель, что они провели вместе, Марина пыталась избавить Анну от иррационального страха в отношении родов. Она видела, что тело сестры идеально подготовлено к ним без каких-либо осложнений. Для успокоения они взяли в городской библиотеке Пальмы книги, объясняющие естественные роды в странах Северной Европы, где женщины спокойно рожают дома, без хирургического вмешательства, наложения швов, капельниц и мониторов. Их учат правильно дышать, чтобы терпеть боль в пояснице; они рожают детей в присутствии своих партнеров и при поддержке акушерок. Если бы Анна захотела, она с помощью Марины тоже смогла бы. Дома, вдвоем, и, конечно, они рассчитывали еще на Армандо…

Марина уговорила сестру принять душ. В это время началась повторная схватка. Анна испугалась и молча терпела боль. Истек еще час, в течение которого у нее почти не было схваток. Марина приготовила настой, и они спокойно его выпили.

Телефон резко зазвонил ровно в девять.

– Анна, – отреагировала Марина, слегка повысив голос, – это твои роды и твоя будущая дочь. Ты не обязана делиться ими со своей свекровью против собственного желания.

Сейчас, оглядываясь на четырнадцать лет назад, Марина подумала, что, видимо, зря она сказала ей такое. Вероятно, Анна должна была ответить на звонок, и тогда ничего бы не случилось… А может, все-таки и произошло бы.

Анна беспокойно и испуганно хлопала глазами в ожидании боли, которая все усиливалась.

– Марина, лучше отвези меня в больницу.

– Если хочешь, так тому и быть.

Они сложили в розовую сумку розовые распашонки, розовые шапочки и крошечные розовые варежки.

Через час акушерка лет пятидесяти, деловая и неразговорчивая, занималась Анной в роскошной частной клинике Пальмы.

– Королева, это уже пятая схватка. Сейчас поставим тебе клизму и спустимся в операционную.

– Но я могу еще немного потерпеть, моя сестра гине…

– Ах, королева, эту боль… тебе придется умножить на десять, – отрезала она.

Марина подавила возникший у нее порыв и промолчала.

Они спустились в операционную вместе с Мариной. Она стала рядом с сестрой и молча наблюдала. Анна села в акушерское кресло. Ей согнули спину и ввели анестезию в позвоночник. Пациентку положили на стол, приблизив ягодицы к краю, и раздвинули ноги. Затем зафиксировали лодыжки клейкой лентой. Явился гинеколог, поприветствовал присутствующих. Засунул обе руки во влагалище роженицы и разорвал «сумку». Извлек руки из тела Анны и взялся за ножницы. Ввел их во влагалище и сделал прямой двухсантиметровый разрез в направлении ануса. Потом взял шпатели, вставил их во влагалище и извлек плод. Младенец заплакал и был передан акушерке, а та подошла к металлическому столу.

Во время всей операции Марина ласково смотрела на сестру, молча держа ее за руку. Глубоко вздохнула, увидев недостойное обращение, которому подвергли двух существ, являвшихся частью и ее жизни. Но не подавала вида и поглаживала испуганную сестру. Марина хранила молчание на протяжении всей операции, но не смогла не вмешаться в конце. Наверное, ей стоило бы заткнуться. Вероятно, если бы она промолчала, ничего бы не случилось, ничего.

– Пожалуйста, не могла бы ты принести девочку моей сестре? – строгим тоном сказала Марина акушерке.

– Чего-чего? – переспросила она.

– Того самого – ты принесешь ребенка и положишь на грудь матери.

– Сначала я ополосну младенца, – сухо ответила акушерка.

Должно быть, Марине не следовало этого делать, но она, не говоря ни слова и не обращая внимания на истерический плач племянницы, подошла к женщине и вырвала ребенка из ее рук. Акушерка бросила на нее презрительный взгляд, однако Марина уже устремила взор на свою племянницу, очень толстую, неприглядную и слишком плаксивую, и поднесла ее к сестре, простершей руки. Анна положила малышку себе на грудь и обняла, испачкавшись кровью и плацентой. Она утолила, наконец, жажду материнства после десяти лет ожидания.

Две ночи они провели в больнице почти без сна. Анита постоянно требовала материнскую грудь и припадала к крохотному соску, из которого не выделялось ни капли молока, а только молозиво. Но для младенца весом четыре килограмма двести семьдесят пять граммов молозива оказалось недостаточно, а молоко появлялось только через тридцать или семьдесят два часа. К тому же в клинике невозможно было спать. И если будила не Анита, то это делали гинеколог, педиатр или акушерка, ставшая еще более сухой, чем прежде. Они украдкой покачивали головой, разглядывая девочку с боксерским носом и хмурым взглядом. Да, внешностью в отца.

Наконец, явился и он. Как ни в чем не бывало и подавляя своим присутствием окружающих. Громко изрек:

– Анна! Ну почему ты не предупредила мою маму? Здравствуйте, Марина.

Армандо уселся на кровати рядом с женой и дочерью. Марина заметила, что лицо сестры отражает смесь любви и грусти. Она чувствовала, что Анна жаждет объятия коренастого мужчины. Сестра приблизила губы к губам мужа, и он вяло поцеловал ее… Ну вот, Анна и сформировала семью, которую стремилась создать. Полную семью Гарсиа Вега. По неизвестной причине сцена сидящей на кровати троицы напомнила Марине рекламную фотографию американского страхователя жизни, размещенную вдоль филадельфийских автострад и изображающую двух моделей с силиконовым младенцем на фоне декораций, сооруженных на съемочной площадке.

Образ семьи Гарсиа Вега показался ей такой же грубой фальшивкой, как и реклама вдоль шоссе.

Вскоре пожаловала свекровь. Разговаривая чересчур громко, она для начала чмокнула сына, а потом без спроса взяла внучку из рук матери.

– Сегодня вечером с тобой останется моя мать, – объявил Армандо. – А мне надо отдохнуть, я провел в воздухе четырнадцать часов.

Марина запомнила лицо сестры, когда она услышала эту фразу и чуть не расплакалась. А Марину переполнила злоба на равнодушие зятя и на покорность Анны. Марина посмотрела на сестру, не говоря ни слова, но задержав взгляд. Анна, это твоя жизнь. Твоя. Не бойся и не молчи. Обе так хорошо знали друг друга, что Анна прочитала все это в глазах Марины. Однако она пожаловалась лишь мимолетно и опустив глаза, а получила в ответ быстрый поцелуй мужа, разглядывая чулки на ногах удушающей своим присутствием свекрови.

Марина вспомнила свой поверхностный разговор с зятем в машине по дороге домой, неизбежно начавшийся фразой «с каждым годом ты все хорошеешь», которую Марина ненавидела и считала никчемной, но за которую она вежливо благодарила. Так, как ее и учили: не вступая ни на йоту в игру, которую он хотел бы вести. Армандо таков, он чувствовал себя обольстителем с донжуанскими талантами и не скупился на комплименты красивым женщинам. Сначала это казалось забавным, но теперь стало грязноватым. Армандо сказал ей, что она может оставаться в их доме, сколько захочет… «Ведь это и твой дом, все еще твой». На самом деле ему нравилось, что она помогала и развлекала жену и дочь, а прежде всего – его мать.

В ту ночь ей было странно спать в одном доме с Армандо, без сестры. Однако, избегая ужина с зятем, она поднялась в комнату бабушки и тотчас уснула. На следующий день ее разбудил плач племянницы. Она открыла глаза и села. Сон лечит… Она вышла в холл и спустилась в гостиную. Армандо привез Анну и дочку из больницы, а свекровь, зять и сестра пытались совместно успокоить ребенка.

– Она хочет есть, голодает. Сосок у матери слишком маленький, – квохтала свекровь, – надо кормить аптечным молоком, оно лучше. Детей оно быстро взращивает.

– Она уже два часа сосет, я поменяла ей подгузники. Но не перестает реветь, – в отчаянии воскликнула Анна, обращаясь к сестре.

Марина подошла к ним.

– Детям свойственно плакать. Не волнуйся ты, Анна. А ну-ка, посмотрим, что тут происходит с малышкой, – сказала она, беря девочку на руки.

Марина перевернула тельце так, чтобы оно лежало на правой руке, а левой помассировала спинку.

– Сухое молоко, – снова прохрипела свекровь.

Марина вспомнила колкие слова неприятного существа, посланного судьбой ее сестре на роль свекрови. Анна отправилась не в супружескую спальню, а в комнатку бабушки Нереи, дарившую им обеим столько покоя. Теперь их там трое. Анна прикрыла дверь и села на кровать. Марина нежно массировала малышке спину, и она на руке тети, наконец, успокоилась. Марина осторожно уложила ее на кровать.

– Она просыпается каждые два часа и требует только одно – мою грудь. Должно быть, я не способна…

– Ну что ты, способна, способна. Грудное вскармливание – это посвящение. И хоть я не мама, но всегда видела в нем акт любви к собственному ребенку. Наверно, с искусственным кормлением проще, но попробуй давать свое молоко хотя бы месяц, а если не получится, то всегда есть второй вариант… Добро пожаловать в материнство.

Анна открыла окно. Свекровь в серой рубашке с короткими рукавами и черной юбке ниже колен шла по саду, собирая листву.

– Она похожа на сороку.

Марина подошла к окну.

– Действительно, похожа, – засмеялась Марина.

– Думаешь, мама вскармливала нас грудью?

Марина пожала плечами. Этот вопрос она никогда не обсуждала. Анна улеглась на кровать, закрыла глаза и через минуту заснула. Марина накрыла мать и дитя льняными простынями с синими вышитыми буквами. Она подумала, что образ двух маленьких женщин, безмятежно спящих перед ней, нежен и прекрасен.

В спальню просочился голос Армандо. Он беседовал по телефону, развлекаясь. Марина плотнее закрыла дверь и присела на стул у окна. Глядя на «сороку» и слыша голос зятя, она почувствовала: что-то идет не так. Анна попросила ее побыть с ней подольше, и Марина, не прислушавшись к своей интуиции, сдалась.

Той ночью Анна, лежа на кровати в супружеской спальне рядом с мужем, заметила небольшую трещину, рассекавшую весь ее воспаленный сосок, и встревожилась. Было больно. Через секунду она увидела, как по щеке дочки, наконец, стекает беловатая жидкость. И мать улыбнулась, безмятежно, умиротворенно. Их первая ночь втроем, все вместе; Анна была счастлива. Семья Гарсиа Вега – Армандо, Анна и Анита – наконец-то стали настоящей семьей.

Анита спала два часа, потом заплакала. Пососала одну грудь, затем другую и заснула еще на два часа. Опять плач. Снова пососала грудь и испражнилась. Анна сменила ей подгузник, и она заснула на час. И снова плач и кормление одной грудью, потом второй. Рвота. Анна поменяла распашонку, и ребенок опять заплакал, но вскоре заснул еще на час…

– Да пойди же ты в гостиную и накорми ее грудью!!! Завтра у меня важная встреча!!! Мне нужно выспаться!!! – вскричал Армандо.

Его резкий тон разбудил Марину. Она приоткрыла дверь и увидела, как вышла Анна с Анитой на руках и с разбитым сердцем. Они перетащили колыбельку в комнату бабушки, и с тех пор сестры действовали как маленькая команда. Они организовали пересменку, позволявшую всем троим отдохнуть. Когда Анна заканчивала кормить грудью, Марина брала племянницу на руки и выходила из комнаты прогуляться. Тем временем Анна отсыпалась, принимала душ или завтракала спокойно. Так они и сменяли друг дружку двадцать один день и двадцать одну ночь. Несмотря на всяческую помощь, которую ей оказывала Марина, Анна тосковала по присутствию мужа, что было вполне понятно. Армандо же, помимо того что все ночи спал в одиночестве, был еще и погружен в работу, ускользая от мольбы жены. Если им нужна помощь, то нечего жаловаться на вмешательство «сороки».

В этой чужой семье Марина ощутила эмоциональную несовместимость всей троицы. Власть Армандо над ее сестрой в глазах Марины была тиранической. Ладно, он приносил деньги в дом, но ведь у них было достаточно денег. Зачем плодить еще больше? Или, во всяком случае, разве не могли важные финансовые сделки, которыми он хвастал, подождать хотя бы месяц? Первый месяц жизни дочери. Неужели он не мог прекратить работу на тридцать дней? Что означает месяц в биографии любого бизнесмена, каким бы успешным он ни был? Сколько миллионов он бы не заработал в том месяце, столь необходимом для его жены и дочери? И в тот день, когда она размышляла о причине эгоизма зятя, когда начинало светать, разразился конфликт, ставший причиной разлуки двух сестер, так нуждавшихся друг в друге.

Той ночью Анита плакала сильнее обычного из-за колик в животике. Марина потом вспоминала, как они с Анной в отчаянии по очереди ходили с нею на руках, а она кричала так истерично, как только могут младенцы. Ей поменяли подгузники. Анна приложила ее к груди, но малышка не захотела сосать. Вдвоем массировали ей животик, поили водой с кофейной ложечки. Отчаяние и бессонница вызвали у них приступ нелепого смеха; они уже не знали, что делать – то ли смеяться, то ли плакать. Анна вышла из комнаты за водой для них двоих, забыв закрыть дверь в спальню. Марина подошла к окну с ревущей маленькой племянницей на руках, посмотрела наружу. Солнце медленно выглядывало из-за Средиземного моря, и казалось, что ребенок понемногу успокаивается.

– Можете вы обе раз и навсегда заткнуть ее гребаную глотку!!!

Марина повернулась к зятю. Анита снова разразилась истерическим плачем.

– Что ты сказал?

– Отвезите ее к врачу, черт возьми, с ней точно что-то не так.

Марине не хотелось верить словам своего зятя.

– Ну… какой же ты…

– Какой – такой? – угрожающе спросил Армандо.

В голове у нее пронеслась тысяча оскорблений, но она резюмировала их единственным:

– Тупой.

Слово это ассоциировалось в представлении Армандо с треугольником, о котором он узнал при получении Базового Образования[19], и ввело его в ступор. Он ожидал любого слащавого оскорбления, но только не этого.

– Тупой. А кто ты такая, чтобы обзывать меня в собственном доме тупицей? Ты живешь тут по-королевски почти два месяца, дорогуша.

– Ты бросил жену, – прошептала она не чтобы защититься, а с единственной целью: помочь Анне.

– Что здесь происходит?! – крикнула Анна, торопливо поднимаясь по ступенькам с двумя стаканами воды.

– Ты пробыла в этом доме достаточно, а теперь собирай свои манатки и вали в свою любимую Америку.

Он вперил глаза в свояченицу и повысил голос:

– …И отдай мне мою дочь, – потребовал Армандо, вырывая ребенка из рук Марины.

Затем, обращаясь к жене:

– Моя мать отвезет тебя к врачу сегодня же утром, и точка. Будешь покупать сухое молоко в аптеке. А твоя сестренка вернется к своему гребаному старому янки, с которым сожительствует, а нас пусть оставит в покое.

– Армандо, хватит, ну пожалуйста, – взмолилась Анна.

– Она вернется домой и позволит нам жить своей жизнью, здесь она абсолютно лишняя. А теперь, – добавил он, глядя в глаза свояченице, – собирайся и проваливай.

– Армандо, пожалуйста, успокойся.

– Какого хрена мне успокаиваться? Да что она себе надумала? Слишком умная. Я надрываю себе задницу, вкалывая, и не понимаю, черт возьми, зачем мне приходится еще и оправдываться, – прорычал он.

– Армандо, ну ради бога, – лепетала жена, в глазах которой поселился страх.

Армандо передал девочку жене и отправился в супружескую спальню. Прежде чем войти, он повернулся к свояченице.

– Кстати, что за спектакль ты устроила акушерке в больнице… Да кем ты себя возомнила, черт подери?

Он цокнул языком и закрыл дверь в комнате.

Марина помнила, как смотрела на сестру в ожидании, что та воспротивится эгоистичному мужчине, которого выбрала себе в мужья. Ну произнеси хоть какую-то одну, любую фразу, даже наивную, но обозначающую позицию на стороне Марины. Ждала секунду. Две. Три. Плач младенца вонзился в их мозг глубже, чем когда-либо прежде. Четыре секунды. Пять. Шесть. Марина направилась в спальню. Анна последовала за ней.

– Я переговорю с ним. Сейчас вернусь.

Марина распахнула чемодан. Она помнит, как кровь стучала в висках, когда облачалась во вчерашнюю одежду. Поспешно запихнула шмотки и покинула комнату.

Помнит, как, спускаясь по лестнице, слышала лишь истеричный рев племянницы, сопровождаемый покорным плачем сестры. «Ну почему, Анна? Зачем ты до сих пор живешь с этим мужчиной? Ведь он тебе не нужен. Вы живете в доме, который оставил нам папа. Дом твой. Он наш. Выставь ты мужа отсюда. Лучше остаться одной, чем пребывать в плохой компании». Но такой совет – полная противоположность тому, что она слышала от матери всю свою жизнь. Чеканные фразы, навсегда запечатлевшиеся в подсознании дочери. «Что делать женщине, в одиночестве бредущей по жизни? Она становится притчей во языцех для остальных. Женщину должен постоянно сопровождать по жизни ее муж. Случается, что супружество – вовсе не то, на что надеешься. Но надо держать удар, дочка. Смотри, слушай и помалкивай».

…Через шестнадцать часов Марина входила в свою квартиру в центре Филадельфии. С того дня минуло четырнадцать лет, но она с сестрой больше не виделась.

Когда Марина все-таки закончила в очередной раз переживать тот роковой эпизод своей жизни, она заснула в затерянной в горах гостинице.

При первом же звонке Анна схватила мобильник.

– Марина, у тебя все в порядке?

– Да, Анна, нормально.

– Я вчера дожидалась тебя. Не спала всю ночь… Думала, с тобой что-то стряслось.

– Извини. Я пыталась дозвониться с причала, но телефон не работал.

– А где ты сейчас?

– В Вальдемосе.

– Вот как? И что ты там делаешь? Я приеду за тобой, и мы пообедаем дома, идет?

– Не беспокойся, расписание автобусов я уже изучила. Доеду сама.

Автобус отправлялся в Пальму в час дня. У нее оставалось время, чтобы ознакомиться с их таинственным наследством. Следуя подсказкам Габриэля, она пересекла площадь имени Рамона Лулля, продолжила путь к площади Санта-Каталина-Томáс и вышла на улочку Рóса, вымощенную булыжником и стиснутую каменными домами, в верхней части которой и возвышалась ветряная мельница. Внушительная, старинная, сложенная из камня, с огромными деревянными лопастями. Марина приблизилась к сооружению, испытывая странное чувство. Оказывается, каменный великан теперь принадлежит ей. Рядом – каменный дом, где располагалась пекарня. Марина подошла к входной двери, вывеска над которой гласила[20]:

Марина безуспешно попыталась открыть дверь. Перед фасадом – деревянная скамья. Она взобралась на нее и заглянула в оконце, но закрытые ставни мешали что-нибудь разглядеть. Капля воды упала на куртку. Марина слезла со скамейки и, несмотря на начавшийся дождь, присела на нее. Оглядела соседние дома, теснившиеся вокруг мельницы. У некоторых из труб курился дымок. Марина созерцала прекрасную майорканскую зиму, многовековые оливковые деревья, лишенные сейчас листвы, поля рожкового дерева[21], а также великолепное бело-розовое буйство цветущих каждой зимой миндальных деревьев.

«Ну почему именно нам ты оставила все это, Мария-Долорес Моли́? Неужели не было никого, кому доверить столь прекрасное место?»

Лай старого золотистого ретривера с понурыми ушами, который устало трусил по улице Роса, отвлек от раздумий. Собака подошла к Марине и обнюхала ее.

Медленным шагом приближалась и пожилая женщина с седыми волосами, собранными в пучок. Она опиралась на трость, была очень высокой, одета в темно-коричневое шерстяное пальто до колен, а на шее – синий кашемировый платок.

– Ньéбла, ко мне, оставь в покое сеньору, – скомандовала старуха. – Здравствуйте.

Марина поприветствовала женщину, у которой было изрезанное морщинами лицо и голубые глаза, огромные и в тон ее платку. Она выглядела красивой, хотя ей было лет восемьдесят.

Собака проигнорировала хозяйку и уселась рядом с Мариной.

– Вот увидишь, я закрою дверь.

Старуха в ожидании оперлась на трость.

– Ну давай же, Ньебла, пойдем… Не дури, ведь чертовски холодно, – настаивала она, вставляя ключ в замочную скважину дома, прилегающего к пекарне.

Женщина снова взглянула на собаку, которая укладывалась у ног Марины.

– Своевольная сучка…

Собака положила морду на лапы.

– Теперь тебе придется долго царапаться в дверь, чтобы войти, – пригрозила старуха и скрылась в доме.

Марина наблюдала за животным, которое, похоже, не собиралось двигаться с места. Собака посмотрела на нее и свернулась калачиком у ее ног.

Там они – Марина и старая собака – и оставались, под легким моросящим дождиком. Вдали виднелись плантации миндаля посреди горной гряды Трамонтана.

Марина заняла сиденье в первом ряду, позади водителя автобуса. Других пассажиров было всего трое, и на них она сначала не обратила внимания. Молодая семья с маленькой девочкой, сидевшей на коленях матери и уплетавшей белый хлеб, обильно сдобренный клубничным вареньем. Марина смогла узнать об этом уже через несколько секунд из упреков Марты, так звали женщину, своему мужу, который приготовил тот самый бутерброд с джемом, запачкавшим новое платье дочери.

Марина нервничала, хотя много раз представляла себе грядущую встречу с сестрой. На следующий день после ссоры сестры с зятем Анна попыталась дозвониться до Марины по телефону ее квартиры в Филадельфии. Марина увидела международный звонок на дисплее и не ответила. Анна ежедневно в течение трех недель звонила ей, но Марина так и не взяла трубку. И дело было не в ссоре и не в том, что ей теперь пришлось ждать целый год, чтобы представить докторскую диссертацию, – это было не так важно. Во время рейса из Мадрида в Нью-Йорк она размышляла о случившемся снова и снова и пришла к выводу о том, о чем раньше лишь догадывалась: Анна – настоящая эгоистка. Думала только о себе и всегда была такой. Когда Марину в возрасте четырнадцати лет положили в больницу Сент-Маргарет, сестра звонила ей крайне редко. Зато потом Марина названивала ей каждое последнее воскресенье месяца. Потому что Марине хотелось услышать голос старшей сестры, с которой она выросла, провела четырнадцать лет в одной спальне. Анна была единственным человеком, который действительно глубоко знал Марину. Когда она возвращалась на Рождество и летом, сестры хорошо проводили время вместе и держались друг за дружку, однако при этом все вращалось вокруг Анны. И ее подруг. И ее парня-моряка. Ее несданных экзаменов в школе. К тому же за целых пятнадцать лет, что Марина прожила в Штатах, сестра ни разу ее не навестила. Она была близка к этому, когда вместе с мужем отправилась в туристическую поездку на восточное побережье США. Они побывали в Вашингтоне, Бостоне и Нью-Йорке, но в составе группы не смогли посетить Филадельфию. Даже в день окончания университета, как Марина ни упрашивала Анну по телефону, она не присутствовала на церемонии, а Нестор и Ана де Вилальонга к тому времени уже умерли. Марина оказалась единственной выпускницей в черной тоге, подбросившей свою шапочку в воздух в отсутствие родственников, которые искренне радовались бы событию, что глубоко ее ранило. Но она не придала большого значения и этому, продолжая ездить на Майорку каждое Рождество, чтобы побыть со своей единственной семьей – Анной. Однако она достаточно натерпелась, и роль жертвы, которую сестра сыграла в споре Марины с ее мужем, стала той самой каплей, которая переполнила чашу. Поэтому, приземлившись в аэропорту имени Джона Фицджеральда Кеннеди, Марина решила разорвать отношения со старшей сестрой. В конце концов, она сможет прожить без двадцати телефонных звонков в год и быстротечных рождественских визитов на остров.

Анна даже не подозревала, сколь одинока Марина в Соединенных Штатах и как ей хочется поболтать с ней хотя бы в каждое последнее воскресенье месяца. На самом деле Анна стала завидовать сестре, когда мать запретила ей путешествовать по выходным по Майорке, и ей не раз хотелось оказаться в шикарной элитной медицинской школе, занимающей двести сорок гектаров земли, с дубовыми рощами, где учились девушки со всего мира. Она уже была замужем, когда Марина окончила медицинский факультет. День выпуска совпал с перестройкой особняка в Сон-Виде. А оставлять Армандо наедине с домом, загроможденным поддонами, ей показалось плохой идеей.

После безуспешных попыток дозвониться Анна решила слать Марине письма. Каждую неделю по одному. Без передышки. В них она просила прощения за проявленную слабину, за то, что не противостояла мужу в стычке и позволила себе отстраниться, за то, что не решилась вступиться, – в общем, за все. «Ты нужна мне, – настаивала она, – мне надо знать, что ты рядом, даже когда ты за шесть тысяч километров». А прежде чем закончить, она рассказывала о крошечных успехах Аниты… Кроме того, стараясь вызвать у сестры улыбку, подробно повествовала о своей собачьей жизни с «сорокой».

Марина по-прежнему жила с Джереми, погрузившись в учебу и в профессию гинеколога. Читала письма Анны, но не поддавалась ее мольбам, которые могли поколебать принятое ею решение продолжить свою собственную жизнь, отстранившись от сестры.

В декабре того же года Марина достала из почтового ящика свежее письмо Анны, которое кратко гласило:

Дорогая Марина,

пишу, чтобы поздравить тебя с Новым годом. Надеюсь, что в этом году сбудутся твои мечты и что ты сможешь также простить меня за все.

А теперь прощаюсь с тобой до тех пор, пока ты не изменишь свое решение. Я люблю тебя и всегда буду любить.

Твоя сестра и подруга,

Анна.

Это письмо было единственным, которое она хранила, когда год спустя рассталась с Джереми и начала карьеру в качестве гуманитарного работника в неправительственной организации «Врачи без границ».

Ей понадобилось десять лет, чтобы ответить на это последнее послание. Холодным утром 25 декабря 2007 года Марина просунула в прорезь почтового ящика дома номер 17 на Бергманштрассе в Берлине письмо, первые слова которого гласили:

Дорогая сестра, дорогая подруга,

время летит слишком быстро, и я теперь не вижу смысла в нашей разлуке. Конечно, рождественские даты вызывают у меня грусть, ностальгию, не знаю, что еще… Мне потребовалось много лет, чтобы решиться, и я сознаю это. Но теперь, если хочешь, я вернусь…

Это письмо восстановило эпистолярное общение между ними. Последовали электронные послания и несколько телефонных звонков. Однако больше – ничего. У каждой собственная жизнь, а разлука была слишком долгой, и лишь неожиданное наследство сделало возможным их воссоединение…

Начался сильный дождь. Ворота сада оставались полуоткрытыми; Марина вошла, и ей понадобилось всего лишь мгновение, чтобы заметить, как обветшал дом ее детства. Каменный фасад казался более старым, чем когда-либо. Лимонное дерево в саду засохло. Бассейн наполнен зеленоватой зацветшей водой. Она не почувствовала ностальгии, которая прежде ею овладевала. Это место вдруг показалось совершенно чуждым.

В дверь стучаться не пришлось – Анна ее распахнула. Их взгляды встретились, прежде чем сами они приблизились друг к другу. Четырнадцать лет – долгий срок. Марина мигом заметила битву, которую сестра начала вести со своим увяданием. Увидела ее распухшие от ботокса морщины, неподвижный лоб, приглаженные волосы с осветленными прядями, тощее тело, в котором теперь доминировали силиконовые груди под старым светло-коричневым кашемировым свитером с V-образным вырезом. Анна, взглянув на сестру, обратила внимание на привычные прямые черные волосы, стянутые назад в длинную косу, вокруг глаз появились новые морщинки, когда она слегка улыбнулась, и тут же – знакомые милые ямочки на щеках. По непонятной причине Марине стало стыдно и она почувствовала себя почти виноватой, когда увидела полные надежды глаза сестры. Как гласит любимая поговорка их бабушки, глаза – зеркало души, и она убедилась в том, что уже и так знала: Анна – добрая, хрупкая душа, не способная причинить зла или вреда, защитить себя, а тем более выступить в защиту других.

Все это пронеслось в голове за мгновение. Анна подошла к ней и обняла. Молча. А Марина словно приросла к земле, но потом медленно подняла руки к талии сестры и обвила ее. Без слов они обнимались десяток секунд.

– А вот и моя свояченица! Как твои дела?

Голос Армандо, как всегда громогласный, разъял сестер и, естественно, помешал им. Он подошел к Марине с распростертыми объятиями, приобнял и похлопал по спине, завершив звонким поцелуем в щеку… Будто ничего и не случилось. Марина улыбнулась, заметив, что ее зять раздался в габаритах, а его обычная копна волос теперь седеет. Он в безупречной белой рубашке с чуть потертой вышивкой лошади на груди, в темно-синих джинсах и кожаных туфлях фирмы «Мартинелли». Ее друг Зигфрид, немецкий медбрат и ярый поклонник автогонщика Шумахера, сказал бы, что Армандо – двойник спортивного директора автомобильных гонок «Формула-1» Флавио Бриаторе, уже сошедшего со сцены.

– Красива, как всегда. Время на тебя не влияет. Взгляни на цвет ее волос, – польстил Марине Армандо, обращаясь к жене. – Прошлое забыто, так ведь? Входи, добро пожаловать.

Анна молчала, следуя за мужем, когда он ввел их в гостиную. Одно это уже свидетельствовало о том, что, как и полагала Марина, в их браке ничего не изменилось.

– Пойду скажу девчушке, что ты приехала. Я в вашем распоряжении, – объявил Армандо, поднимаясь по лестнице на второй этаж.

Марина сняла куртку, и Анна водрузила ее на вешалку. Они сели на диван и, глядя друг на друга, не знали, с чего начать. Их молчание нарушила филиппинка, которая принесла поднос с моллюсками, оливками и водой в кувшине.

– Это Имельда.

– Привет, Имельда. Как дела? – Марина поздоровалась, привстав с дивана и одарив служанку двумя поцелуями. – А я – Марина, рада встрече.

Глаза Анны расширились от такого приветствия горничной. Ни одна из ее подружек по яхт-клубу Пальмы даже не подходила к Имельде, когда ее представляли, и тем более не целовала.

– Здравствуйте, сеньора. Я давно хотела с вами познакомиться, – призналась Имельда. – Желаете чего-нибудь выпить?

– Хватит и воды. Спасибо.

Имельда улыбнулась и деликатно оставила сестер наедине.

– Как дела?

– Хорошо, даже очень.

– А у тебя?

– Тоже.

И снова улыбки и неловкое молчание. Марина достала из рюкзака кулинарную книгу, которую купила для сестры в аэропорту Аддис-Абебы.

– Большое спасибо. Как красиво издано, – оценила Анна, полистав книгу. – Но должна признаться, я забросила кухню… Надеюсь, твой подарок поможет мне снова начать готовить. Ну а сегодня, – она с улыбкой взглянула на сестру, – я действительно приготовила кое-что особенное.

Они снова посмотрели в глаза друг другу. Анне хотелось подойти к сестре поближе, обнять и увести подальше отсюда, чтобы наверстать все упущенные годы. Или, еще лучше, выставить супруга из дома на несколько часов, отправить к свекрови вместе с дочерью, которая с каждым днем становится все менее управляемой, и остаться только с сестренкой. Вдвоем в тишине их родного дома. Ибо от разлуки больше потеряла Анна: ей не на что опереться в жизни. У нее нет и мужа, хотя она сосуществует с ним под одной крышей. Нет работы, поскольку она в ней никогда не нуждалась. Нет и настоящих подруг, вероятно, из-за полученного воспитания, приучившего ее никому не доверять, а только смотреть, слушать и помалкивать. Да, конечно, у нее есть дочь – невыносимый подросток.

– Как странно, – обронила Анна, избегая вдаваться в чувства, которые теснились сейчас у нее в голове.

– Что правда, то правда. А вы разузнали что-нибудь еще о булочнице? – спросила Марина.

– Нет, – Анна пожала плечами и покачала головой, – она нам не родственница. Как там ее звали?

– Мария-Долорес Моли, – подсказала Марина.

– Считаю, что Армандо удалось продать пекарню за хорошую сумму. Цена за квадратный метр получилась очень высокая, – сообщила она с полуулыбкой.

Анна медленно потерла руки, уставившись на них. Марина знала этот нервный жест своей сестры и ждала продолжения.

– Дела у нас идут не очень хорошо, – проговорила Анна, понизив голос и мельком взглянув на верхнюю часть лестницы. – Помнишь об инвестициях в недвижимость в Панаме?

Марина кивнула.

– Я не совсем понимаю, что произошло, но это оказалось аферой. – Анна помолчала, снова взглянув наверх, чтобы убедиться, что муж их не слышит. И, понизив голос: – Мы разорены.

В это время Анита спускалась по лестнице в своем черном спортивном костюме. С серьезным выражением лица она увесисто ставила ноги на каждую ступеньку; казалось, ей трудно ходить.

– Привет, Ана! – Марина встала ей навстречу.

Вопреки логике, Марине показалось невероятным, что плаксивый младенец, которого она оставила в возрасте двадцати дней, превратился в стоявшую сейчас перед ней крепкую девушку.

– Привет, – ответила та сухо и застенчиво, пряча глаза.

Анита подставила щеки для поцелуя, но сама тетю не поцеловала, и Марина это отметила. Однако все-таки чмокнула племянницу и ласково провела рукой по ее предплечьям.

Троица сидела в неловком молчании. Марина прочла провокационный принт на толстовке своей племянницы: фотография женщины в черной кожаной куртке, с вилкой в руке. Надпись по-английски гласила: «Жри богачей».

– Тебе нравится Патти Смит?[22] – спросила Марина, имея в виду портрет на толстовке.

– А разве ты знаешь, кто это? – удивилась племянница.

– Конечно, знаю. Разве твоя мать не говорила тебе, что я полжизни провела в Америке? Много лет назад я была на концерте этой певицы в нью-йоркском баре… Больше двадцати лет тому.

– Вот как? – воскликнула пораженная Анита, словно это была самая невероятная история, услышанная в доме, где музыка звучала только из телевизора.

Анита знала все песни и стихи, сочиненные старой американской рокершей, которую теперь именовали «Панк-бабушкой». А тетя подумала, что это достаточно говорит о ее племяннице. Ибо казалось странным, что Анита, в отличие от девяносто девяти процентов ее подруг из Сан-Каэтано, не двигалась в ритме сумасшедшей Леди Гаги и не вращала бедрами в такт бывшей Ханне Монтане, поющей песню «Party in the USA», а вместо этого одиноко слушала в своей комнатушке, в наушниках, «People have the power» той старой североамериканской активистки. А вот Анна, очевидно, не имела ни малейшего представления о том, чей лик носит на груди ее дочь. Перед этим, по случаю вечеринки высшего общества Майорки в яхт-клубе, куда Аниту обязали пойти, Анна попросила ее надеть что-нибудь поприличнее, более подходящее к случаю. Раздраженная Анита поднялась в свою комнату и спустилась через десять секунд в другой черной толстовке без принта спереди. Когда Анна вслед за Анитой вошла в зал, где проходила вечеринка, сразу увидела: на спине ее любимой дочурки изображена бабуля-панк с неприличным жестом, а вместо лозунга «Жри богачей» начертано «Трахай богачей».

– Дамы, ну давайте же поедим, – воскликнул Армандо, входя в гостиную.

Они поднялись с дивана. Целый месяц Анна с ужасом представляла себе неизбежную ситуацию, и перед приездом Марины умоляла мужа быть подобрее. Ведь Армандо не идиот… Продажа мельницы означала уменьшение его панамского долга. Да, он очаровательный парень, но только за пределами собственных четырех стен. Анита с любопытством наблюдала за новым членом семьи, не подозревая о прошлом.

Имельда внесла полную супницу и начала их обслуживать.

Армандо заговорил первым, и, вопреки тому, чего опасались сестры, беседа во время всей трапезы хоть и была поверхностной, зато куда более непринужденной, чем они предполагали. Армандо расспрашивал Марину о волонтерской работе, и Марина, пока семья Гарсиа Вега смаковала суп, любезно отвечала, подробно рассказав о местах, где она трудилась. Анна говорила о том, как сильно изменился остров за четырнадцать лет; Армандо – о построенных новых поселках и о туризме, наполняющем деньгами карманы жителей Майорки, о том, что на острове уже пятьдесят тысяч немцев официально приобрели недвижимость. А один из них собирается владеть мукомольной мельницей, которую унаследовали сестры.

– Ну, а теперь перейдем к сути, так сказать, к зернышку… А ведь лучше об этой сделке и не скажешь, – засмеялся Армандо над собственной игрой слов. – Мне удалось продать объект за два миллиона евро, – с гордостью добавил он, – по миллиону на сестрицу.

Анна улыбнулась и взглянула на Марину, которая, казалось, была не слишком впечатлена. Армандо пояснил, что покупателя зовут Гельмут Кауфманн. Он – предприниматель, у него производство колбас и сосисок, которыми он снабжает большинство пивных Федеративной Республики Германии. И он намерен обеспечить преемственность пекарни Кан-Моли, сочетая традиционный коричневый хлеб из местной муки с немецкой белой колбасой с его собственной свинофермы близ Франкфурта.

Гельмут прилетит в Пальму завтра в три часа дня. Армандо встретит его в аэропорту, и в пять часов нотариус будет ждать их в своем кабинете, чтобы подписать договор купли-продажи.

Имельда принесла десерт, который Анна с таким тщанием приготовила утром. Она знала, что Марина с удовольствием полакомится этим кексом, который бабушка Нерея нарекла лимонным хлебом с маком. Быть может, когда она ощутит знакомый вкус, на нее нахлынут воспоминания – счастливые, о детстве. У этого сладкого хлеба, как заверила их бабушка, есть волшебный ингредиент, который она никогда им не раскроет и который делал изделие таким восхитительным на вкус. Обе сестры упорно пытались выведать, что же это за таинственная добавка, но бабушка не раскалывалась… Пока не настал день, когда Марине исполнилось семь лет. Бабуля усадила девочек за деревянный стол на кухне и, заставив поклясться, что они сохранят секрет, подошла к ним и шепотом раскрыла таинственный рецепт.

А теперь Марина с благодарностью посмотрела на сестру и улыбнулась. Анна знала, что роль лакомства останется незамеченной Армандо и дочерью, но Марина поймет его значение: в каком-то смысле бабушкин кекс означает готовность попросить прощения.

Конечно, Анна хотела бы испечь его с лимонами с дерева в саду, ведь Нерея утверждала: именно его плоды имеют уникальный и ни с чем не сравнимый вкус на всем острове. К сожалению, лимонное дерево погибло несколько месяцев назад, причем к такому сожалению, что Анна даже оплакивала его кончину. Она разрыдалась, когда садовник пошутил: «Сеньора, это дерево более мертвое, чем Майкл Джексон». Анна запретила его вырубать и залилась истеричными слезами. Увидев обильные слезы хозяйки, ошеломленный садовник извинился, уверовав в две вещи: во-первых, Анна – безоговорочная поклонница вундеркинда из пятерки семейства Джексон, а во-вторых, богатенькие Барби квартала Сон-Вида рехнулись окончательно.

Итак, в то утро Анна поехала на своем BMW в «Алькампо» и купила десяток лимонов. Она знала, что зимой мака ей не найти, поэтому, после нескольких звонков своим подругам в яхт-клуб, обнаружила недавно открывшийся магазин органических продуктов, где молодая немка в оранжевом сари продала ей все десять имевшихся упаковок мака. Вернувшись домой, Анна немедленно включила духовку и смешала ингредиенты, пытаясь вспомнить их точное количество, которое использовала бабушка. Первый корж вышел слишком горьким из-за избытка лимонной цедры в тесте; второй сгорел, а третий, наконец, получился пышным, как и любила Марина.

– Можно сказать, теперь вы с Анной – миллионерши, – хвастливым тоном заявил Армандо.

– Ключ у тебя? – спросила Марина, беря очередной кусок кекса.

– Ключ? – переспросил Армандо.

– Да. Тот самый, от мельницы и пекарни.

Молчание…

– У меня.

– Пожалуйста, можешь дать его мне? – попросила Марина.

На лице Армандо появилась недовольная гримаса. Анна перестала жевать и с ужасом смотрела на мужа.

– А зачем тебе? – поинтересовался он более серьезным тоном, чем тот, который использовал во время непринужденной беседы в течение часа, и немного менее серьезный, чем прозвучавший в тот злополучный день, когда он выгнал Марину из дома.

Анита и Анна уставились на Марину. Прогремел гром, но никто не выглянул наружу; буря уже разразилась внутри дома.

– Мне любопытно на них взглянуть. И хочется узнать, кто такая щедрая сеньора, которая сделает нас миллионершами. Наверное, внутри помещений что-то есть, что поможет нам выяснить.

Анна и Анита посмотрели на Армандо.

– Да нет там ничего достойного внимания. Старая пекарня, заполненная мешками с мукой, со столами и дровяной печью. Больше ничего. Мельница не работает уже много лет, она разрушается, превратилась почти в руины. Владелица вам не родня. Мы проверили фамилии ее родителей, бабушек и дедушек, даже прадедов… Не понимаю, честное слово, ну какая разница, – выдохнул он с вымученной улыбкой, – ведь два миллиона евро – ваши.

Армандо сложил салфетку, дав понять, что разговор окончен, и собрался встать из-за стола.

– Армандо, можешь дать мне ключи, пожалуйста? – твердо сказала Марина, глядя ему в глаза.

«Тут они увидели тридцать или сорок ветряных мельниц, стоявших посреди поля. Заметив их еще издали, Дон Кихот сказал своему оруженосцу:

– Благосклонная судьба посылает нам удачу. Посмотри в ту сторону, друг Санчо! Вон там на равнине собрались великаны. Сейчас я вступлю с ними в бой и перебью их всех до единого. Они владеют несметными сокровищами; одержав над ними победу, мы станем богачами. Это – праведный бой, ибо самому богу угодно, чтобы сие злое семя было стерто с лица земли.

– Да где же эти великаны? – спросил Санчо Панса.

– Да вот они перед тобой! – ответил Дон Кихот. – Видишь, какие у них огромные руки? У иных чуть ли не в две мили длиной.

– Поверьте, ваша милость, – это вовсе не великаны, а ветряные мельницы. А то, что вы называете руками, вовсе не руки, а крылья, которые вертятся от ветра и приводят в движение жернова»[23].

Кука громко зевнула.

– Кука, ну будь же добра, прояви хоть немного уважения к остальным ученикам, – попросила молодая учительница литературы в Сан-Каэтано.

– Да разве можно такое выдержать, к тому же в девять утра? – ответила Кука.

Остальные двадцать девять одноклассников рассмеялись, а учительница вздохнула. Кука, дерзкая как всегда, была права: какого подростка могла тронуть такая книга, даже адаптированная для молодежи? Действительно, и сама преподавательница вынуждена была прочитать ее на факультете испанской филологии несколько лет назад, и для этого выучить сотни вышедших из употребления слов. Ей показалось такое чтиво скучнейшим, но она хранила свое впечатление в тайне, чтобы не прослыть невеждой, особенно на фоне увлечения однокурсников невероятными приключениями хитроумного идальго из Ламанчи. Видимо, она была слишком простецкой.

– Закройте книгу, – велела учительница. – Положите в рюкзаки и наденьте куртки, мы идем на прогулку.

Все возбужденно зашумели, быстро натянули куртки поверх школьной формы и, толкаясь, поспешно покинули классную комнату. Учительница собрала свои вещи и положила в сумку. В последнем ряду одиноко и неподвижно сидела ученица, уставившись в окно.

– А ты, Марина?

Девочка молча взглянула на учительницу.

– С тобой все в порядке?

Марина кивнула, вставая. Она взяла пальто и направилась к выходу. Нет, не в порядке. Домашняя жизнь становилась невыносимой. Она ненавидела мать и догадывалась, что та ненавидит ее. Накануне вечером, как и каждый день, у них возник горячий спор. На этот раз из-за того, что Марина неправильно держала вилку. А в другие вечера и дни – из-за ее слишком длинных волос, заплетенных сзади в небрежную косу, которую она отказывалась отрезать, из-за запаха ее тела без парфюмерии, из-за ее неубранной комнаты, заполненной старыми книгами по медицине, которые она притащила из дома бабушки и которые, по мнению матери, кишели клещами. Или из-за ее отказа посещать воскресную мессу после прогулки на лодке. Однако больше всего мать возненавидела сообщничество Марины со старшей сестрой и с бабушкой по отцу, а прежде всего с отцом. Кроме того, Марина никогда не повышала голос, отвечая на материнскую критику твердыми доводами, которые не оставляли камня на камне от ее упреков.

У Марины появилось ощущение, что мать возмущена самим ее присутствием. Дочь не могла понять женщину, подарившую ей жизнь четырнадцать лет назад. А вот Анна в глазах матери была дочкой идеальной. Она воспитала ее по своему образу и подобию: хорошенькая, хрупкая, наивная, чистюля, всегда надушенная. Впрочем, Марина не хуже матери знала, что Анна – обычная девочка-подросток, лишенная интересов, кроме новых платьев, и что она ничего не ждет от жизни. Учится посредственно, получая отметки не выше четырех с половиной баллов, но благодаря добровольному взносу в ответ на просьбу священников школы Сан-Каэтано, на которую щедро пожертвовала мать, удалось достичь пяти. Так что «десятки» Марины были предметом гордости ее отца, а от матери ей удавалось добиться лишь снисходительной улыбки.

В конце концов Марина привыкла к ее окрикам, которые, как ни странно, всегда звучали в отсутствие Нестора. И ни разу – при нем. Марина перестала бороться с матерью своими весомыми аргументами и научилась сдерживаться, не отвечать. Когда мать упрекала ее в чем-либо, она, против своей юношеской сути, уходила и захлопывала дверь в спальне. Но мать следовала за ней, врывалась в комнату и продолжала череду упреков. Длилось такое до одного Рождества, когда бабушка подарила Марине двести песет, что позволило ей приобрести щеколду. Защелка ослабила крик, однако усилила отчаяние матери, которая проливала слезы, жалуясь мужу на непослушного подростка, ими взращенного. К тому же Ана де Вилальонга была ипохондриком, страдала нервозностью, превращая свои огорчения в психологический стресс, который оборачивался сыпью на теле, ячменями и язвами во рту. Напряженность в доме усиливалась… Пока, наконец, по причине наиболее сильной вспышки сыпи на лице, ее дорогая матушка не добилась того, что замышляла уже несколько месяцев и из-за чего сейчас Марина оставалась неподвижной у окна, когда одноклассники по Сан-Каэтано гурьбой покинули помещение: отправить ее в школу-интернат в шести тысячах километров от Майорки.

Три десятка учеников и преподавательница литературы явились в старый моряцкий район Эс-Жонке, где возвышались несколько старинных мельниц.

– Видите их?

– А что такое мы должны увидеть? – выпалила Кука.

Остальные школьники, как всегда, молчали. Одни не поняли, другие не слушали.

«Подростковый возраст – период жизни, превращающий на пару лет человеческое существо в идиота», – подумала юная учительница.

– Да мельницы же, ей-богу, мельницы.

Они подошли к основанию одной из них, и там учительница велела открыть книги. После тщательного отбора она остановилась на прыщавом, долговязом и неуклюжем ученике, заставив его читать произведение от имени Дон Кихота, а коренастому предоставила роль Санчо Пансы. Куке стало завидно, и она захотела прочесть отрывок за Дульсинею, чтобы вогнать в краску бедного недотепу, который, как и большинство одноклассников, жаждал потрогать грудь самой крутой девчонки в школе. Под смех и аплодисменты прошел тот урок литературы, навсегда оставшийся в памяти их юности, в том числе и у нашей главной героини. За пределами четырех стен классной комнаты молодой преподавательнице литературы показалось, что не столь уж трудно вызвать нужные эмоции у подростков, если действительно задаться такой целью.

И вот автобус снова петляет по дорожному серпантину через горный хребет Трамонтана в сторону Вальдемосы. Дождь заливает зеркало водителя, который предусмотрительно ведет машину медленно, позволяя единственной пассажирке любоваться угасанием дня в горной местности, где они оказались…

Потом она укрылась под навесом автобусной остановки. Капли дождя колотили по булыжнику. Марина натянула капюшон куртки и пробежала триста метров до отеля. Там она переждет ливень и отправится на мельницу.

Габриэль и Исабель играли в шахматы в гостиной у камина. Встретили приветливо. Если бы ей сказали, что управляющие этим отелем – брат и сестра, она бы сразу поверила. Вероятно, они одного возраста – им около шестидесяти, внешне слегка похожи, и оба излучают спокойную энергию, которая подействовала в тот момент успокоительно и на Марину.

– Мне нужно написать электронное письмо. Нет ли у вас компьютера, подключенного к интернету? – спросила Марина.

– Есть, есть. Но мы пытаемся связаться по скайпу с нашим сыном, а оказалось, невозможно. В сильные дожди такое случается… Извини. Как только связь восстановится, я дам тебе знать.

Дождь лил весь остаток дня и продолжался до ночи. Интернет не восстановился, и Марина уснула. В полудреме она увидела себя и сестру бегущими по маковому полю, и вдруг – эфиопскую девочку, оставленную в металлической колыбели. А уже в глубоком сне – Матиаса.

От: mathiaschneider@gmail.com

Дата: 2 февраля 2010 (1 день назад)

Кому: marinavega@gmail.com

«Марина, нам только что срочно позвонили из штаб-квартиры. Требуется подкрепление на Гаити. Там к землетрясению добавилась эпидемия холеры, люди в отчаянии. Нас просят более чем на шесть месяцев. Отказать я не смог. Вылетаю в Барселону завтра. Буду там тебя ждать. Знаю, тебе не хочется покидать Эфиопию, но, я уверен, в нас нуждаются на Гаити. Переночую в доме Оны и поеду в офис MSF сразу по прибытии. Позвони мне туда, пожалуйста.

Люблю тебя. Ich liebe dich.

Твой Матиас».

Марина побледнела. Провела руками по лицу, не отрывая глаз от компьютера, и перечитала письмо. Как ей хотелось, чтобы эти фразы не были написаны. Но не желала перечитывать второй раз в поисках ошибки. Ясно, что Матиас покидал Эфиопию, чтобы ввязаться в новую борьбу. Она вздохнула.

Марина эгоистично пожелала, чтобы упомянутое землетрясение почти в восьми тысячах километров от того места, где она находилась, не случилось. Потому что земная дрожь заставила трепетать и ее душу. Очередная гуманитарная катастрофа не вписывалась в ее жизненные планы. Такого их изменения она не предвидела и не хотела. Антильской стране потребуются годы помощи иностранных врачей, а сроки пребывания могут продлеваться на двенадцать месяцев и более. Снова поменять место? Привыкать к новой культуре? К новой команде гуманитарных работников? Спать в палатке, в другом, неизвестном отеле?

Она вздохнула, пытаясь унять чувство тоски, которое мало-помалу нарастало в душе. «Матиас, но ведь у нас в Эфиопии все было хорошо. Зачем же ты уехал?»

Они работали и жили в Эфиопии три года с тех пор, как организация предложила Марине должность главы медицинской миссии в этой африканской стране. Как ни странно, но здание, служившее основным лагерем волонтеров, которые сменялись в рамках проектов «Врачей без границ» в Аддис-Абебе, стало их домом. Местом, где она чувствовала себя в безопасности, «в своей тарелке». Да, это далеко от ее дома, но четыре знакомые стены придавали некоторую уверенность. Срок вакансии – один год, однако по истечении она попросила продлить еще на год, предварительно убедив Матиаса, который согласился остаться с ней в Эфиопии. Матиас покидал Эфиопию только один раз по просьбе организации «Врачи без границ», которая включила его в команду медиков, отправлявшихся в Мьянму, чтобы помочь пострадавшим от циклона «Наргис». При этом не позволялось занимать должности более трех лет. А у нее – еще год. Если руководство «Врачей без границ» не разрешит остаться на должности, она попытается найти работу в какой-нибудь неправительственной организации развития, созданной в Эфиопии. Марина познакомилась с несколькими сотрудниками из «Врачей мира» и испанской неправительственной ассоциации по сотрудничеству «Оксфам Интермон» на вечеринке, устроенной ООН в штаб-квартире в Аддис-Абебе. И они заверили Марину, что ни у нее, ни у Матиаса не будет недостатка в работе в этом вечно нуждающемся уголке Африканского Рога. В чем и заключался ее план.

А теперь письмо Матиаса, всего несколько фраз меняли все. Эфиопия ассоциировалась у нее с Матиасом. Если бы он не захотел, она не осталась бы там на два года. Марина представила себя там без него, в безводной Афарской пустыне, и вздрогнула. Однако не могла винить его за отъезд; он всегда был честен и признавался, что не желает оставаться в Эфиопии до конца жизни. Тем не менее Марина убеждала его: какая разница – лечить пациентов в той или другой стране?

Марина проработала в организации «Врачи без границ» немногим более десяти лет. До своих сорока она в одиночку перескакивала с одного континента на другой, в зависимости от гуманитарных кризисов текущего момента. У нее не было проблем со сменой государств, даже если их разделяли тысячи километров. Она всегда вызывалась ехать даже на Рождество, когда большинство гуманитарных работников предпочитали оставаться со своими семьями в родных странах. В 2004 году, когда ей стукнуло сорок, Матиас вошел в ее жизнь, и первые три года их отношений они продолжали неустанно колесить по миру. И всегда – вместе. Именно это ценила и поддерживала неправительственная организация. Работа в экстремальных условиях, как и все в жизни, кажется легче в атмосфере любви. В том же году Матиас и Марина оказались в лагере беженцев в Южном Судане и застряли на целых шесть месяцев. Затем отправились на четыре месяца в Центрально-Африканскую Республику, а в конце года улетели в Чечню. В 2005 году четыре месяца они боролись с болезнью Шагаса в Боливии; остаток года провели в Шри-Ланке, восполняя нехватку местных врачей, а в декабре оказались в Зимбабве в связи с расширением программы по борьбе с ВИЧ-инфекцией. В конце 2006 года они вылетели в Йемен на помощь африканским беженцам, прибывавшим на утлых лодчонках из Сомали. Эта командировка плохо подействовала на психику Марины, и когда в 2007 году появилась вакансия главы миссии в Эфиопии, она без колебаний подала заявку. Такая должность позволяла жить в одном и том же месте от одного до трех лет. Десятилетия с рюкзаком за плечами ей хватило, да и энергия тридцатилетней уже иссякла, что ощущалось физически и морально. Ей было известно, что, к сожалению, Эфиопия не продвинется по пути развития без западной помощи и что там-то она постоянно будет востребована. И в данном уголке мира она мечтала провести остаток жизни вместе с Матиасом.

Она вышла из своей учетной записи в «Гугле», не ответив на письмо. Ошеломленная, встала со стула. Сняла куртку со спинки, надела и направилась к выходу из «Маленького Отеля Вальдемосы». Взглянула на наручные часы; до подписания договора купли-продажи оставалось пять часов. Марина опустила руку в карман куртки и нащупала круглое кольцо с ключами от мельницы. Направилась в центр города тем же маршрутом, что и накануне, но уже по инерции. Ибо запланировала это еще утром, перед посещением нотариуса, потому что к тому времени ее любопытство в отношении наследства иссякло, и в висках пульсировал простой вопрос: Эфиопия или Гаити?

На улице Роса столкнулась с голубоглазой старухой и ее седым золотистым ретривером с вислыми ушами.

Они поприветствовали друг друга коротким жестом, и каждая продолжила свой путь. Марина добралась до мельницы, достала брелок и вставила ключ в замок. Открыла дверь. Мельница была пуста, ее старый механизм давно не использовался. Она поднялась по винтовой лестнице на второй этаж, где размещалось устройство для помола пшеницы. Выглянув в одно из оконец, увидела море между лопастями, которые, как показалось с ее места, удвоились в длине. И в голове снова возник вопрос: все-таки Эфиопия или Гаити?

Марина открыла дверь дома. На первом этаже – пекарня и мастерская. Старинный, длинный, массивный стол из сосны. На нем – пустые противни. При входе в пекарню справа – дровяная печь, тестомесилки, сотни взгроможденных друг на друга мешков с мукой, связки дубовых и миндальных поленьев, железные весы и формы для теста. Да, место холодное и неприветливое.

Она поднялась по лестнице на второй этаж, вошла в комнату, которая была и кухней, и гостиной. Широкие деревянные балки тянулись по потолку от одной стороны к другой. На стенах – железные кастрюли и старые сковородки над каменной плитой и раковиной. С одной стороны – старый диван с потертой тканью и шкаф с открытыми дверцами и выдвинутыми ящиками, что ее удивило, и она подошла к нему. Столовые приборы свалены в кучу в ящике стола. В другом – чистые салфетки в полном беспорядке. Марина задвинула ящики и дверцы, продолжая осмотр. Рядом с диваном – дверь еще в одну комнату, которая на первый взгляд показалась неопрятной и загроможденной. Это – кладовая площадью почти с кухню, где на полках и на полу были разбросаны метлы, швабры, консервные банки, нитки, наперстки, инструменты, пуговицы, ножницы…

Этажом выше – строгая спальня, кровать без простыней, с одной стороны столик, с другой – плетеное кресло. Она распахнула ставни, впустив в комнату утреннюю свежесть. Вдалеке, за горами, виднелось море. Не закрыв ставни, она присела на кровать покойной булочницы. На ум снова пришли две страны: Эфиопия и Гаити. Пытаясь упорядочить мысли, она прилегла, не сводя глаз с гор и видневшегося вдали фрагмента моря. Подсунула ладони рук под голову. Внезапно сквозь тучи проскользнул робкий луч солнца, проникнув в окно спальни и коснувшись ее ослабевшего, как никогда, тела. И тогда Марина позволила солнечному лучику, легкому северному ветру и аромату цветов миндаля, смешанному с запахами Средиземного моря, убаюкать себя.

В половине третьего дня Гельмут вышел из аэропорта Пальмы с кейсом в руке, набитым ассигнациями. Армандо ждал в только что вымытом Audi A6. Они обнялись, приветствуя друг друга по-мужски – парой глухих хлопков по спине. Последовал обмен улыбками и немедленная передача кейса из рук в руки.

Как опытный спекулянт недвижимостью, Армандо привык расплачиваться и получать деньги по формуле второй буквы алфавита, то есть буквы «Б»[24]. Он платил и ему платили именно так, что равносильно получению «грязных» денег, обману казначейства или даже причастности к мафиозным делам. Впрочем, как известно, в Испании это был распространенный способ: к нему прибегали и каменщик, и владелец строительной фирмы, и торговец недвижимостью. Никто из них не хотел быть жертвой ненасытных налоговиков. Ну да ладно. Самое печальное: «нал», который Армандо получит за продажу мельницы, означал не только обман казны, но и кражу у своих жены и свояченицы, поскольку он не собирался им ничего говорить, пользуясь их невежеством в этом вопросе. Армандо был по горло в долгах, задолжал свыше миллиона евро испанскому банку и еще один – панамскому. Его финансовое положение, учитывая проценты по долгу, ухудшалось с каждым днем. Благодаря другу Курро мельница, здание, в котором была пекарня, и дом сеньоры Марии-Долорес Моли уйдут за два миллиона евро в результате чистой сделки, а третий миллион Армандо уже получил банкнотами по пятьсот евро в кейсе – «по-черному». Они с Гельмутом сели в «А6» и отправились в компанию «Джей Си & Бэйкер».

Марина ехала на автобусе в Пальму. Водитель, как и в предыдущие дни, узнав ее, приветливо поздоровался. Жест, который Марина, несмотря на нынешнее душевное состояние, смогла отблагодарить краткой беседой о лучах солнца, которые понемногу выглядывали из-за гор. Она распрощалась с Габриэлем и Исабель. На соседнем сиденье лежал ее черный рюкзак с вещами. После подписания договора о продаже Марина вылетит в Барселону последним ночным рейсом. Посетив мельницу, она вернулась в гостиницу и с того же компьютера, на котором прочла электронное письмо, изменившее течение ее жизни, успела заказать билет на авиарейс в Барселону, чтобы провести ночь с Матиасом. Audi A6 пересекся с автобусом на площади Испании.

Пальцы Марины сжимали дрожащую над договором ручку. Она чувствовала устремленные на нее взгляды сестры, зятя, Гельмута и Курро. Прервала чтение контракта и посмотрела на них.

Давай же, Марина, решайся. Она глубоко вздохнула, взглянула на бумаги, вывела на одной из страниц букву «М». На мгновение закрыла глаза.

– Я пока не хочу подписывать, – вдруг заявила она, положив ручку «Монблан» вдоль страницы контракта.

– Не понял? – встрепенулся Курро. – Тебя не устраивает какой-то пункт документа?

Пару секунд Марина молчала. Присутствующие замерли в ожидании.

– Дайте мне несколько недель, пожалуйста, – тихо ответила она.

– Как это? – рявкнул Армандо, лицо которого выражало ярость, ненависть и ужас.

Анна испуганно посмотрела на сестру, потом взглянула на супруга и прежде всего на его синюю жилу, которая вздувалась в минуту раздора. Тогда казалось, что она вот-вот лопнет.

– Этот господин прилетел из Германии, чтобы подписать документ сегодня, – продолжил Армандо, теперь уже тем же угрожающим тоном, что и четырнадцать лет назад, когда выгнал Марину из дома.

– Гельмут, мне очень жаль, – сказала Марина по-немецки. – Мне действительно жаль. Я прошу у тебя тысячу извинений, – закончила она по-английски.

Марина встала с ключами в руках под недоверчивыми взглядами сестры, зятя и Курро.

– Простите, – искренне сказала Марина.

– Чего нам тебе прощать? Подписывай – и точка. Что, черт возьми, с тобой случилось? – вскипел Армандо, повысив голос.

– Дайте мне немного времени, ну пожалуйста, – неуверенно взмолилась Марина.

– Да какого хрена ты о себе возомнила? – крикнул Армандо, вставая.

Курро тоже встал и схватил Армандо за руку, пытаясь его утихомирить.

– Ты об этом пожалеешь, Марина, – угрожающе заключил Армандо.

Гельмут сохранял невозмутимость, не реагируя на столь неожиданный поворот событий. Он молчал, а через несколько месяцев объяснил своему другу Рудольфу, сжимая клюшку рядом с маленьким белым мячом во Франкфуртском гольф-клубе:

– В Испании подобные вещи случаются, это часть ее культуры. Как и сиеста, паэлья, сангрия, красивые женщины и бардак. – Повернув бедро на сорок пять градусов и подняв клюшку, добавил: – Чего еще можно ждать от этой страны; такие вещи мне кажутся даже забавными.

Марина села на скамейку на площади Испании. Она ждала автобус маршрута номер 1, чтобы отправиться в аэропорт. До вылета рейса в Барселону оставалось два часа. Она почувствовала учащенное сердцебиение, все еще не понимая причину принятого решения. Да, Марина считала себя здравомыслящей женщиной, которая привыкла самостоятельно решать сложные вопросы с восемнадцати лет. Умела, исходя из логики, взвешивать хорошее и плохое, делая правильные выводы во всех случаях. А теперь вдруг отказалась от миллиона евро. Зачем? Наверно, на этот раз не захотела самостоятельно принять решение, и, видимо, ей потребовалось предоставить судьбе возможность преподнести сюрприз. Как знать, должно быть, полуразрушенные стены Вальдемосы сказали ей: «Стоп».

Уже темнело, а Марина по-прежнему неподвижно сидела на скамейке, пропуская автобусы.

От: marinavega@gmail.com

Дата: 2 февраля 2010

Кому: mathiaschneider@gmail.com

«Матиас,

Я не вылетела в Барселону. Штаб-квартира уже закрыта, поэтому не звоню и пишу по электронке. Я не продала ни мельницу, ни дом… Сама не знаю, почему так решила. Как хотелось бы, чтобы ты сейчас был здесь, со мной, поскольку в голове у меня неразбериха. Завтра позвоню тебе в офис, а ты спокойно отправляйся на Гаити. Пока не знаю когда, но я к тебе присоединюсь, как только выясню, кто подарил мне это место среди гор. Я уже послала в штаб-квартиру в Барселоне просьбу продлить мне отпуск на две недели.

Люблю тебя. Ich liebe dich,

Марина».

– До Вальдемосы трудно добраться, но еще труднее из нее выбраться, – изрек удивленный Габриэль, увидев Марину в дверях своего отеля, хотя утром она с ним распрощалась.

Габриэль снял свою старую дубленку и повесил на деревянную вешалку.

– Ты ужинала?

Габриэль, Исабель и Марина сели ужинать у камина. Приятная трапеза с двумя незнакомцами, которые продолжали подшучивать друг над другом после стольких лет, проведенных вместе. Марина сразу же заметила их полное взаимопонимание, красивое соучастие зрелых супругов, которые продолжают любить друг друга, хотя и иначе, чем в молодости. Они поведали ей то немногое, что знали о женщине-пекаре. Работяга вставала каждый день в пять утра, чтобы испечь хлеб для всего города и несколько вкуснейших лимонных кексов, которыми одаривала своих давних клиентов… Она трудилась триста шестьдесят пять дней в году, и Габриэль божился: за тридцать лет, которые он прожил на острове, у этой сеньоры не было ни одного выходного. Мария-Долорес работала с Каталиной, булочницей того же возраста. Если кто и знает подробности жизни пекарши, так это, без сомнения, ее верная подруга Каталина.

Марина сразу же вошла в спальню покойной женщины-пекаря. Габриэль снабдил Марину мощным фонариком, и теперь она оказалась наедине с домом посреди гор. Открыла ставни; лунный свет залил комнату.

Рядом со шкафом стояла небольшая газовая печка. Марина повернула вентиль наверху баллона и нажала на маленький рычаг. Голубое пламя всколыхнулось, увеличиваясь в размере. Появились запах газа и тепло.

Она открыла дверцы шкафа из темного дерева. Посветила фонариком: вешалки выглядели пустыми, но в шкафу было полно разбросанной одежды: юбки, нижние юбки и чистые рубашки лежали внизу, прямо на парусиновых туфлях. Она опустилась на колени, чтобы открыть два нижних ящика. В первом тоже были мятые простыни и полотенца, но вроде бы чистые. Она взяла нижнюю юбку и простыню, открыла другой ящик, тоже со смятым бельем. Ей показалось странным, что все такое чистое, но в полном беспорядке.

Встала, чтобы закрыть шкаф, и увидела свое отражение в прямоугольном зеркале на внутренней дверце. Марина глядела на себя, расплетая косу, и подумала, что покойная булочница была последней женщиной, смотревшейся в это зеркало. Мысль довольно странная.

Матрас был из шерсти, как их делали в деревнях в старину. Она постелила на него чистые простыни и положила клетчатый плед с плетеного стула.

Снова вспыхнул огонь. На нее накатилось одиночество. Если бы она воспользовалась авиарейсом, уже спала бы в обнимку с Матиасом. Марина вздохнула и почти стыдливо взглянула на кровать. Стала раздеваться, испытывая странное ощущение от перспективы провести первую ночь в этом месте в одиночку. Неожиданно и бесцеремонно в спальню забрела старая собака соседки. Марина вскрикнула. Собака посмотрела на нее грустными глазами и медленно приблизилась. Обреченно уткнулась мордой в руку Марины и облизала ладонь. В растерянности Марина разглядывала смиренное животное, которое вызывало больше сострадания, чем страха. Она погладила собаку по голове. А та улеглась под окном… где обычно спала всю свою жизнь.

Марину разбудил лай собаки, которую удалось выманить вечером из спальни, соблазнив плиткой шоколада, сохранившейся в рюкзаке с рейса самолета из Аддис-Абебы. Марина натянула джинсы, футболку, свитер и куртку, сложенные накануне на плетеном кресле. Вероятно, пожилая соседка могла бы ей помочь. Переступив порог наружной двери, она сразу же увидела старуху.

– Это ты купила дом? – удивленно спросила соседка.

Собака радостно подбежала к Марине, и она почесала ее за ушами.

– Я его унаследовала.

– Правда? Значит, ты родственница Марии-Долорес?

– Нет, – ответила она, протягивая руку. – Меня зовут Марина.

– Урсула, – отрекомендовалась старуха и пожала ей руку.

– По правде говоря, я не знаю, кто та сеньора. Не ведаю, кто такая Мария-Долорес, а мне хотелось бы узнать. Наследство свалилось неожиданно.

– Вот как?.. Значит, тебе крупно повезло. Такие дома в поселке пользуются большим спросом.

– А вы ее знали?

– Конечно… Можно сказать, мы дружили, были одной компанией, две одинокие женщины. Но нам никогда не приходило в голову обсуждать, кому оставим наследство, что правда, то правда.

Ньебла залаяла, требуя вывести ее на прогулку.

– Какая надоедливая сучка. И она к тому же не моя, а принадлежала Лоле[25], – сообщила соседка, замахнувшись тростью, но собака увернулась. – Заткнись ты! Но она никогда не умолкает, чертовка. Жаль, что ее не взяли в питомник.

Собака уже бежала по переулку в сторону поселка.

– А знаешь что? Пойдем-ка со мной, я отведу тебя к Каталине. Она была ее подругой с детства, и они вместе работали здесь с тех пор, как я сюда приехала.

– Да, Габриэль вчера мне говорил о Каталине.

– Ты уже познакомилась с Габо? Увидев красивую женщину, он сразу же к ней подгребает. Впрочем, он безобиден, но все-таки еще способен…

Они пошли по улице Роса, а собака не переставала лаять. Урсула шагала с тростью в руке, но сохраняла прямую осанку. У нее были глубоко посаженные голубые глаза; она была высокой и стройной. Марина догадывалась, что дама ведет активную жизнь и с подлинным достоинством приближается к смерти, не став обузой ни для кого, кроме самой себя.

– Вы давно здесь живете?

– Купила дом тридцать пять лет назад… До прихода Франко к власти эти лачуги ничего не стоили. Но прежде бывала здесь наездами, а пять лет назад поселилась окончательно.

Она сделала паузу, пытаясь что-то вспомнить, и продолжила:

– Когда мы с мужем решили переехать сюда навсегда, этот мудак вдруг взял да помер… И вот теперь ты тратишь время на старую немку, у которой буэнос-айресский акцент.

– Так вы немка? – удивилась Марина.

– Пожалуйста, не обращайся ко мне на «вы», это заставляет меня чувствовать себя еще старее, чем на самом деле. По правде говоря, и не знаю, откуда я родом. Никогда не чувствовала принадлежность к чему-то. Я путешествовала в утробе матери, бежавшей из Германии в тридцатые годы, а выросла в Аргентине, в немецкой иммигрантской колонии Буэнос-Айреса… Позже, когда мне исполнилось двадцать лет, мои родители отправили меня учиться в Германию, в Гейдельберг, красивый студенческий город, очень маленький, и я провела там восемь лет… Влюбилась в музыканта, – уточнила она, – и осталась там. Но тосковала по Аргентине и уговорила его поехать в Буэнос-Айрес… И так всю жизнь: туда-сюда.

Урсула прервала свой монолог.

– А знаешь что, Марина? Я ведь старушенция, которой не с кем поболтать, и понимаю, что успела сильно тебе надоесть.

– Что вы, Урсула, так приятно вас слушать, – искренне сказала Марина, зная, что биография этой женщины должна быть богатой и насыщенной.

– Ну ради бога, говори мне «ты», – снова попросила она, опираясь тростью на треснувший булыжник. – Часто по утрам, а особенно сейчас, зимой, спрашиваю себя: какого черта я делаю на этом острове?

Вскоре они подошли к каменному дому. Все дома в Вальдемосе почти одинаковы.

– Вот и жилье Каталины, – сказала Урсула, указывая тростью.

Они постучались. Дверь открыла пухлощекая женщина лет шестидесяти, в очках, стекла которых напоминали бутылочное дно, а кустистые брови были нахмурены. В доме орал телевизор.

– Привет, Урсула. Как настроение?.. А вот и Ньебла, – приласкала она собаку, которая виляла хвостом и прыгала вокруг нее.

– Кати, это Марина. Она разыскивает тебя, потому что унаследовала пекарню.

Каталина взглянула на незнакомку, и Марина слегка улыбнулась. Женщина испытующе посмотрела на нее, прежде чем заговорить.

– Как дела? Чем могу помочь? – сухо спросила она на майорканском языке.

– Будет тебе, Кати. Мы не понимаем по-майоркански.

– Урсула, да ведь ты здесь уже много лет, черт подери. Могла бы и выучить.

Марина незаметно улыбнулась. Видно, дамы давно знают друг друга.

– Кончай дурачиться, Кати, – потребовала Урсула.

– А я понимаю майорканский язык, но не говорю на нем, – встряла Марина.

– Ну, и чем же я могу быть тебе полезна? – спросила Каталина по-испански, уставившись ей в лицо.

– Если честно, Каталина, я совсем не знакома с Марией-Долорес, а мы с сестрой получили от нее наследство и очень удивлены… Я хочу узнать причину. Почему нам? Она ведь совсем нас не знала.

– Мне ничего не известно, – поспешно перебила ее Каталина, опустив глаза. – Знаю только, что проклятый инфаркт вдруг забрал у меня подругу. А с ней исчезла и моя работа, и почти все, что у меня было. Вот и все, что я могу сообщить.

– Извините, Каталина. Я просто ищу ответ. Пытаюсь выяснить почему. Нельзя же было оставить такое ценное место кому-то незнакомому. Тому, кто тебе безразличен.

Они помолчали, глядя друг на друга. Каталина продолжала молчать.

– Она когда-нибудь говорила о Нерее Веге?

– Нет.

– Вы уверены? Нерея Вега – моя бабушка. Ее девичья фамилия Арройо.

– Никогда не слышала о вашей бабушке.

– А моего отца звали Нестором. Моя мать – Ана де Вилальонга.

– Ни разу в жизни не слыхала этих имен.

Каталина покачала головой. Марина немного выждала. Ее интуиция подсказывала, что эта женщина знала больше, чем говорила.

– Ну, я не хочу вам надоедать. Спасибо за потраченное время, Каталина.

– Да не стоит. Всего хорошего, – сказала та на прощанье, закрыв дверь и оставив их в недоумении.

– Ты убедилась, насколько жители Майорки закрытый народец? Ну ладно, мой богатый опыт говорит, что столько односложных слов произнесено не просто так. Ведь она была ее единственной подругой, – напомнила Урсула.

Они пошли прочь.

– Ты облажалась, Каталина. Вы проводили вместе целые дни, к тому же всю жизнь пекли хлеб, вставая на рассвете. А теперь она убивает время взаперти, смотрит телевизионные тусовки и заботится о своей матери. И уж если я стара, то эта сеньора должна быть вообще ископаемым существом… Знаешь, такова традиция. Когда всю жизнь вкалываешь, тяжело вдруг оказаться на пенсии. Но потом дни и месяцы идут своим чередом, и ты привыкаешь…

– Пекарня заполнена мешками с мукой. Жаль, что мука портится. Может, пока я здесь, пекарню удастся снова раскочегарить. Правда, пока не знаю, сколько я тут пробуду.

– О, ты сделала бы большое одолжение Каталине и всему поселку. Ведь это единственная пекарня с дровяной печью, где готовили настоящий хлеб. А теперь приходится ехать за таким в Сольер или покупать белые безвкусные батоны в супермаркете.

Они двинулись назад, к дому Каталины, которая с угрюмым лицом снова открыла им дверь.

– Чего вам еще надо? – строго спросила она на майорканском диалекте.

И Марина, и Урсула хорошо поняли фразу. Однако какой бы угрюмой ни была близорукая женщина с сурово сдвинутыми бровями, какие бы грубые слова ни произносила, она была не способна слишком их запугать.

– Каталина, не знаю, как вам объяснить, но вы сможете снова поработать в пекарне, пока я здесь. Жалко терять столько муки.

– Там ее на полгода, я-то знаю. На шесть месяцев муки хватит… – Каталина повторила вторую фразу по-испански.

Она умолкла и, казалось, погрузилась в раздумья.

– Ну, давай же, Каталина. Ты лучше всех печешь темный хлеб, а вместо этого уже два месяца ловишь мух у телевизора, – вмешалась Урсула.

– Ох уж эта немчура. Вторгается на наш остров и несет всякую чушь, – ответила ей Каталина.

– Дуреха, я не немка, а аргентинка. Мы же знаем друг друга столько лет.

Каталина взглянула на Марину, но та молча ждала.

– В одиночку я не справлюсь… В пекарне слишком много работы для пары рук, – заметила булочница.

– Эй, хватит издеваться, у меня артрит, – перебила ее Урсула. – Разве ты никого не знаешь, кто помог бы?

Каталина цокнула языком и покачала головой.

– Послушайте, сеньорита, все это очень странно… Я вас совсем не знаю. К тому же сейчас у меня полно дел. Извините, – сказала она на прощание, взявшись за ручку двери.

– Если передумаете, я буду там.

Каталина прикрыла дверь.

– Да, голыми руками ее не возьмешь.

– А я упрямая, как мул, – заявила Марина.

Она осмотрела пекарню, словно впервые. Открыла и закрыла пустую дровяную печь. Передвинула мешки с мукой и поштучно их пересчитала. Оглядела связки дров. Над ними на гвозде висели два белых фартука. Над столом, где, как она предположила, вручную месили хлеб, заметила кое-что, чего не увидела накануне: два пожелтевших исписанных листка бумаги, приколотых к стене канцелярскими кнопками. Она прочла их. Первое, на что обратила внимание, – детский почерк, а выцветший цвет бумаги наводил на мысль, что листки висят уже много лет. Наверняка девочка аккуратно исписала их, стараясь выдерживать прямую линию строчек.

На первом листке указаны пропорции ингредиентов традиционной сладости Вальдемосы:

И вспомнила, как несколько раз смаковала такой торт.

Она собралась читать и вторую страничку, но, увидев название рецепта, ощутила, как екнуло сердце. Написанное там не представляло никакой ценности для читавших. А для нее – не просто рецепт, а бабушкин секрет. Его знали только она и ее сестра, а посвятила их в него бабуля Нерея. Это был рецепт ее лимонного хлеба с маком.

Ошеломленная находкой, Марина подняла рулон пакетов для мусора, который нашла на полу в кладовке, и вошла в спальню. Открыла шкаф и взяла традиционную майорканскую юбку. Тщательно ощупала ее в поисках кармана, складки – какой-нибудь подсказки. И еще четыре юбки, но ничего не нашла. Взяла маленькую красную вязаную кофту с боковым карманом и сунула в него руку. И там пусто.

Так она осмотрела поочередно всю одежду покойной женщины-пекаря. Убедившись, что там ничего нет, аккуратно сложила одежду в мешок для мусора. Завязала его и присела на кровать. Затем открыла ящик прикроватной тумбочки, где были использованная свеча, несколько открыток с образом святой Катерины Томас, кастаньеты… Марина спустилась на кухню с пакетами с одеждой, открыла стенной шкаф и натолкнулась на столовые приборы, лежавшие в полном беспорядке: ложки, вилки и ножи разбросаны по всему ящику. Ничего, что могло бы ей помочь в поиске. Она вошла в кладовку. Оглядела полки с опрокинутыми банками, вениками и швабрами на полу и пустую картонную коробку посреди комнаты. И здесь ничего, ни одной фотографии или записки. Ни даже счета за электричество, воду или газ. Она продолжала наполнять мусорные пакеты и складывать их в кладовой.

Когда, разочарованная, она закрыла дверь, у нее возникла догадка, что кто-то здесь побывал и порылся. Явно что-то искал до ее прихода.

– Марина!

Она услышала голос старшей сестры. Марина понесла мусорный пакет с одеждой, спускаясь вниз.

– Здравствуй, Анна, – приветствовала она ее с улыбкой.

– Что это у тебя?

– Пытаюсь кое-что разузнать, – ответила Марина.

– У тебя все нормально? – забеспокоилась сестра.

Марина кивнула.

– Правда? Я приходила вчера вечером, но тебя не застала и долго прождала. А почему ты не захотела подписать договор? Ты ночевала здесь?

Марина кивнула.

– И ты останешься жить на Майорке?.. Даже не представляешь реакцию Армандо, когда ты ушла, – печально вымолвила Анна.

– Пойдем, – предложила Марина, не в силах ответить на вопросы сестры.

Да она и сама не знала, почему все так произошло.

Марина взяла сестру за руку и повела в пекарню.

– Взгляни-ка.

Она указала на листок бумаги с рецептом лимонного пирога с маком.

Анна наклонилась, чтобы прочитать текст.

– Бабушкин рецепт, – узнала она.

– Тебя не удивляет? Рецепт, придуманный нашей бабушкой, был известен этой самой Марии-Долорес Моли, и, как ни странно, он висел у нее на стене. Похоже, уже много лет.

– Наверняка не бабушка его изобрела, да и вообще – какая нам разница.

– А мне вот важно. И разве тебе не любопытно, Анна, кто такая эта сеньора?

– Мне лишь известно, что мы наполовину разорены и нам нужен миллион евро, чтобы погасить часть долгов… А вообще-то не знаю, сколько денег задолжал муж. Он постоянно нервничает, очень переживает, – с тревогой поведала Анна.

Марина задала ей прямой и резкий вопрос:

– Почему же ты все еще с ним?

В этот момент дверь пекарни скрипнула, и сестры увидели входящего Армандо. Сердцебиение у Анны участилось, она не ожидала встретить его там.

– Привет, Армандо, – сказала Марина, хотя и нервно, но твердым тоном.

– Что ты здесь забыла, Анна? Разве ты не собиралась в автомастерскую?

– Ну да, просто я немного изменила путь, чтобы… – испуганно оправдывалась Анна, потупившись.

– Армандо, чего тебе тут надо? – вмешалась Марина.

Он уставился на свояченицу. Предстоял непростой шаг, но он должен его сделать, хотя просить прощения не привык.

– Прежде всего… – Он гневно посмотрел на жену, поскольку не хотел унижаться при ней. – Вчера я малость погорячился, и прошу меня извинить.

Марина хранила молчание. Армандо не верил ни одному собственному слову из сказанного, и Марине это было совершенно ясно.

– Вот что… – продолжил Армандо, нервно поглаживая волосы, – Гельмут так хочет совершить сделку, что предлагает нам еще полмиллиона евро. И все они достанутся тебе.

Марина слегка выждала, прежде чем ответить:

– Армандо, дело не в деньгах. Просто мне нужно немного времени… Кроме того, мне надо узнать, кто та сеньора, которая оставила нам все это.

Армандо глубоко вздохнул, сдерживая гнев.

– Значит, ты готова потерять полтора миллиона евро, дабы удовлетворить свое любопытство?

– Если Гельмуту невтерпеж, мы найдем другого покупателя.

– Нет, красотка, – раздраженно ответил он, возвращаясь к своему дерзкому тону, сам того не замечая, – никто не заплатит нам столько денег. Уверяю тебя.

– Незнакомка оставила наследство моей сестре и мне. А не тебе, Армандо. Так что сделай милость, не вмешивайся в наше дело, – бросила она, выдержав его взгляд.

В глазах ее зятя бушевала сдерживаемая ярость, которую ему пришлось-таки обуздать. Армандо был в отчаянии. Марина это заметила, как и то, что ее сестра укрылась за его спиной.

– Дай мне месяц. В начале марта получишь ответ.

– Невозможно представить, что ты упускаешь из рук больше миллиона евро, – подытожил Армандо.

– Да, я женщина очень… – Марина слегка замялась и выдохнула: – Тупая.

4

Любовь, или «С тобой могу прожить и на хлебе с луком»

Ингредиенты:

1 кг муки. (Сорт злака значения не имеет; может быть пшеничная мука, кукурузная, рисовая, ржаная, спельта, камут – любая.)

500 мл теплой воды. (Тип воды тоже не имеет значения, и если иной не найдется, можно использовать морскую.)

2 чайные ложки дрожжей или закваски.

1 столовая ложка соли (если не использовалась морская вода).

1 чайная ложка сахара (необязательно и если позволяет экономия).

Способ приготовления:

Пока ты разогреваешь духовку, я смешиваю муку с водой. Будем месить вместе понемногу, не спеша. Оставим бродить на несколько часов, а затем я открою духовку, и ты поместишь в нее тесто. Потом закрываем духовку и ждем, пока тесто не начнет расти внутри и «убегать».

Немного этого хлеба, луковицы и твоей любви обеспечат мне выживание с тобой в любой точке мира до конца моих дней.

Анна следовала за Audi своего мужа до выезда из города. На перекрестке им пришлось свернуть на шоссе Пальмы. Армандо прибавил скорость, не дожидаясь жену. Анне пришлось уступить дорогу трактору и нескольким автомобилям, прежде чем она смогла нажать на педаль газа своего старенького BMW цвета «синий металлик».

Едва она проехала тридцать метров, как машина начала глохнуть. Анна знала, что рано или поздно такое должно случиться… Уже несколько недель она замечала что-то странное в двигателе. Однако сейчас было не время и не место застревать на дороге.

Несколько раз она безуспешно попыталась завести мотор. Какая досада! Постаралась дозвониться до мужа, хотя и знала, что он не возьмет трубку, и не потому, что за рулем, а потому, что никогда не отвечал на ее звонки с мобильника. Обычно она оставляла сообщение на автоответчике, и он перезванивал, когда мог. Так она поступила и на этот раз в надежде, что ближе к вечеру он, возможно, услышит ее сообщение.

Анна открыла бардачок автомобиля и достала дорожный справочник в поисках телефона аварийной службы. Позвонила. Как и следовало ожидать, записанный приятный женский голос сообщил, что все линии заняты, и попросил не вешать трубку; затем Анне пришлось выслушать рекламные предложения страховой компании.

Минут через пять оператор ответила, извинившись за ожидание. Она спросила имя, фамилию, адрес, номер автомобиля. И снова поставила ее на паузу. Затем вернулась и уточнила, что эвакуатор прибудет примерно через сорок минут – полтора часа.

– Полтора часа?! – изумилась Анна. – И что же мне делать целый час посреди плантации миндаля?! Ведь холодно, сеньорита, а печка в машине не работает… Разве не за подобные случаи я плачу по страховке?

– Извините, сеньора. У нас все эвакуаторы сейчас заняты.

Анна снова набросилась на телефонную девушку, но они привыкли к резким упрекам, поэтому та повторяла, как робот, «извините» еще пять раз. На пятом Анна взорвалась:

– Хватит извиняться и немедленно пришлите мне проклятый эвакуатор!

Анна отшвырнула мобильник на пассажирское сиденье, удивляясь собственной агрессивности, поскольку проявляла ее крайне редко, причем в отношении тех, кто этого не заслуживал.

Целых полтора часа… Она могла бы вернуться в поселок пешком, подождать с сестрой в пекарне и, быть может, попытаться уговорить ее, но Марина упряма, как мул, твердила еще ее мать. Если уж сестра сказала, что даст ответ через месяц, значит, не изменит своего решения. Кроме того, причина, по которой она на самом деле предпочла дожидаться помощи на холоде, состояла в том, что Анне опять будет стыдно. Марина не сможет понять, почему сестра держится за свое супружество. Ведь сама она никогда не была замужем и не имела детей. Как ей это понять? Сосуществование нелегко дается любой паре, а женщина морально обязана с этим мириться, хотя бы ради своих детей. Марина никогда ее не поймет. Ей неведомо материнство, и теперь она уже никогда его не познает…

Через двадцать минут на мобильник Анны пришло сообщение. Она взяла телефон с пассажирского сиденья и посмотрела на экран: дочь. Прочитала сообщение: «Я вернусь поздно».

– Как это – поздно? – воскликнула Анна.

И к тому же что это Анита делает со своим мобильником во время школьных занятий? Ведь ученикам категорически запрещено включать телефоны. Анна набрала ее, но ответа не услышала. Снова позвонила – с тем же результатом. И тогда написала сообщение:

– У тебя же послезавтра повторный экзамен. Будь дома в половине пятого.

Как ее угораздило произвести на свет такую трудную и «сухую» дочь? Иногда, наблюдая за ней, она думала, что, если бы не была уверена, что сама вынашивала ее в утробе девять месяцев, то не поверила бы, что это ее ребенок. Ибо у Аниты ничего общего с Анной, абсолютно ничего.

Ее ожидала беспокойная ночь в компании мужа и дочери. Сама только мысль об этом заставляла нервничать.

Через тридцать минут она увидела на дороге эвакуатор. Он остановился перед BMW, и из него вышел водитель в легкой одежде. Анна поежилась, лишь взглянув на прибывшего. Примерно ее возраста, крепкий, невысокий, смуглый, типичный островитянин. Конечно, Анне захотелось высказать ему немало «ласковых», но, когда она приблизилась, подумала, что мужчина может разозлиться, уехать и вынудит ее ждать еще пару часов.

Водитель взял кусок замши и попытался вытереть измазанные маслом руки.

– Добрый день. Ну наконец-то. – Это слово прозвучало единственным упреком. – Полагаю, дело в аккумуляторе, – продолжила Анна.

– Здравствуйте, – ответил механик, равнодушно посмотрев на владелицу BMW, и положил замасленную замшу на место.

Но оказалось достаточно доли секунды, в которую встретились их взгляды, чтобы тело Анны встрепенулось. Механик снова посмотрел на нее и тоже вздрогнул.

– Антонио, – прошептала Анна.

Она узнала его черные глаза, загорелую кожу. Его уверенность, которую он постоянно излучал и которая сохранилась, несмотря на прошедшие годы. Они молча глядели друг на друга, оценивая неизбежные перемены. И пока Анна возвращалась в неумолимое течение времени, в котором она истинно любила, ее пульс участился и она забыла про холод, долги мужа, неукротимую юность дочери, про недавно приехавшую сестру и наследство.

Антонио направился к ней и во время обмена поцелуями в щеки на мгновение невольно почувствовал эрекцию.

– Ты так красива, – сказал он, отстраняясь.

Анна застенчиво улыбнулась.

– Я постарела, – ответила она.

– Я тоже, – признался он.

Они помолчали, не зная, о чем говорить.

– Мне понадобилось тридцать лет, чтобы вернуться на остров, – продолжал Антонио, глядя ей прямо в глаза.

Когда он произнес это, понял, что его бессознательное овладело им еще на один миг. Ибо во фразе содержался горький упрек, который он по какой-то причине не смог забыть.

Через мгновение Анна опустила глаза, прекрасно помня невыполненное обещание своей юности, когда она отказала ему в осуществлении плана, о котором они оба так мечтали. И что в семнадцать лет, лежа однажды вечером в порту Вальдемосы, он прошептал ей на ухо: «Давай сбежим отсюда и, наконец, вместе махнем с этого гребаного острова. Навсегда, ты и я». Они оба помнили тот порыв, словно он охватил их только что.

– Я погружу твою машину на эвакуатор, и мы потолкуем в кабине, чтобы тебе не замерзнуть, – объявил он, прервав неловкий неконтролируемый момент.

Анна поставила ногу в сапоге на высоком каблуке на подножку и взобралась в кабину грузовика. Антонио покрутил руль и посмотрел в зеркало заднего вида. Анна обратила внимание на его руки и сразу же их узнала. Сильные, всегда загорелые. Первые мужские руки, коснувшиеся ее обнаженного тела.

– Пассаты покинули нас посреди Атлантического океана… Было трудно, – сказал Антонио, изобразив улыбку.

Да, он совершил-таки это, действительно осуществив мечту, которую они лелеяли в семнадцать лет. Как они и собирались, он и в самом деле отважился покинуть остров и увидеть мир за пределами вод Средиземного моря. Антонио поднялся на борт «Лорда Блэка», пятидесятичетырехфутового старинного парусника, принадлежавшего сэру Питеру Блэку, который нанял их в команду, чтобы пересечь Атлантический океан. Вот и возможность сбежать с Майорки, где оба они родились.

С колыбели Антонио качали воды Средиземного моря. Сын рыбака из С’Эстаки, деревушки в четырнадцать домишек между портом Вальдемосы и Са-Форадада, он обучился рыбацкому ремеслу у отца, а тот – у своего деда. В его семье никогда не знали иной профессии, кроме морской. Однако Антонио, с юных лет привыкший к жалкому парусному баркасу, изучая семейное ремесло, восхищался красивыми внушительными парусниками, на которых прибывали иностранцы со всего света и бросали якорь возле их рыбацких хижин.

Один из таких иностранцев, английский аристократ, сошел с парусника и на маленькой шлюпке причалил к берегу С’Эстаки. Сэр Питер Блэк кое-как говорил на испанском и объяснил рыбакам, жарившим сардины, что набирает команду для своего морского приключения. Антонио шагнул вперед и пожал ему руку. Он был молод, но всему, что он знал, его научило море. И сумел убедить британского лорда, что его девушка сможет поработать коком. Ранним октябрьским утром 1980 года Антонио дожидался ее, чтобы вместе сбежать на парусном судне, которое распахнет им двери в большой мир.

– Расскажи мне о том, что же я потеряла… – смущенно попросила Анна. – Будь добр.

Он подробно поведал, как, выйдя из порта Вальдемосы, они прибыли в Пуэрто-Бану́с в Мáлаге. Оттуда отчалили в Пуэрто-де-Санта-Мария в городе Кáдисе, а через три дня оказались в Пуэрто-де-Исла-Канела в Айамóнте, в Уэ́льве. Затем – Фуэртевенту́ра, Сенегал, Кабо-Верде. В Кабо-Верде им пришлось ждать три недели северо-восточного пассата и три недели идти при попутном ветре в Атлантике, пока он не иссяк. Две недели в полном штиле, почти без движения. Потом налетел беспощадный ураган, но в конце концов они добрались до Доминиканской Республики. Анна слушала не перебивая.

Вся эта история была бы точно такой же, но с ее присутствием на борту парусника.

– Ну а там, в Доминиканской Республике, что было?

– Я же тебе еще тогда говорил: найти работу там легко. Достаточно спросить в порту. Туда заходят сотни судов в поисках экипажей; так я и провел тридцать лет – моряком в Карибском море. Ходил в Бразилию, Аргентину, Уругвай… И возвращался.

Он посмотрел в зеркало заднего вида и продолжил:

– На моем пути встретилась доминиканка… У нас родилась дочь, которой сейчас двадцать лет. Мы расстались, и вот я снова здесь. – Он заглянул Анне в глаза и улыбнулся. – На острове.

Антонио выбрал объездную дорогу.

– А как идет твоя жизнь, Анна?

– Я не так уж часто выезжала отсюда… Только в периодические туры, организованные фирмой «Алькон Вьяхес».

Оба рассмеялись.

– Ты ведь выскочила замуж?

– Да… И у меня дочь четырнадцати лет, – лаконично ответила Анна.

Потому что сейчас меньше всего ей хотелось вспоминать что-то о своей жизни или делиться с Антонио своими страданиями.

– А как ты оказался за рулем эвакуатора? – поинтересовалась она, меняя тему.

– После возвращения я попытался работать в порту Пальмы. Но с января по апрель время плохое, а в автомастерскую моего знакомого требовался кто-нибудь… ну, судовой механик или автомеханик. Вот я и работаю. А в апреле снова поищу место в порту. Но я неплохо зарабатываю ремонтом машин. Самое лучшее на Карибских островах то, что всегда есть работа для моряка, а здесь мы трудимся в летний сезон, и тогда я добываю рыбу. В этом возрасте, как и мой отец, я не собираюсь менять профессию.

Они продолжали копаться в своих жизнях после неожиданного расставания, пока не добрались до мастерской. Антонио спустил машину с эвакуатора. Открыл капот и с фонариком осмотрел двигатель. В машине не хватало всего – охлаждающей жидкости, масла, а аккумулятор фактически издох. Автомобилю придется заночевать в мастерской; Анна сможет забрать его на следующий день.

Наступило время прощаться. Они снова расцеловались в щеки, застенчиво улыбаясь.

– Ты всегда меня выручаешь… Если не спасаешь от морских ежей, так помогаешь с неработающим аккумулятором.

Антонио потупился, а потом снова на нее взглянул. Казалось, он хотел что-то сказать, но не решился. Ему хотелось спросить ее только об одном, о наболевшем сильнее всего, даже больше, чем ее отказ от совместного путешествия.

«Почему, Анна? Ну почему ты ни разу не ответила на мои письма?»

Косяк сардин протяженностью более пятидесяти метров гулял под баркасом Антонио, который вместе с отцом терпеливо держал траловую сеть. Конец августа, сезон нереста сардин. Но до этого дня рыбакам не везло, поскольку летом 1979 года вода была не такой теплой, как обычно, и самки сардин предпочитали нереститься в более южных водах. Тем не менее эта стая решила избавиться от икры близ Майорки, но так для себя неудачно, что была с большой радостью выловлена двумя скромными рыбаками из С’Эстаки. С добычей весом свыше пятнадцати килограммов свежей сардины отец отправился на рыбный рынок Пальмы, а сын остался на пристани в порту Вальдемосы, чтобы очистить баркас и дождаться совместного возвращения в родную деревню.

Антонио выплеснул в лодку ведро пресной воды, прислушиваясь к беседе молодой девушки из высшего общества с ее отцом. Он сделал вывод, что девица из Пальмы – из состоятельной семьи, поскольку немного жеманна, как свойственно всем богатеньким городским барышням, так непохожим на дочек рыбаков.

– Папа, я останусь здесь. Дует северный ветер, и к тому же чем я буду заниматься, пока ты ищешь сокровища? – Она усмехнулась и продолжила: – Кроме того, без Марины мне скучно. А тебе, папа, сегодня лучше не выходить в море – опасно.

– Давай отправимся в море вместе, дорогуша. В Эс-Порт-дес-Канонже отобедаем в хижине и вернемся. Давай, ну давай, – настаивал отец, развязывая швартов.

– Нет, папа, мне не хочется. Подожду тебя здесь.

– Ну ладно, милая, будь по-твоему. Через два часа вернусь.

Баркас отчалил. Махнув рукой на прощание, Анна подумала, какой у нее упрямый отец: только его баркас ходил по таким бурным волнам.

Она размышляла: видимо, эти воды приносят ему любовь и счастье. В глубине души она сознавала, что и ей тоже.

Анна сбросила сандалии и, подвернув платье, вошла в воду и стала понемногу удаляться от берега; в конце мая вода была еще холодная. Антонио украдкой наблюдал за ней, не переставая мыть лодку. Ему уже девятнадцать, он сильный, как боевой бычок, а она казалась такой хорошенькой и хрупкой… Анна искоса взглянула на молодого моряка, драившего баркас. Он был без рубашки, в джинсах; она не заметила в нем ничего особенного – крепкий загорелый молодой рыбак. Девушка продолжила медленно удаляться от берега: она любила осязать, как маленькие камешки массируют ноги, и не спеша продлевала удовольствие.

– А-а-а! – вскрикнула вдруг Анна.

Антонио, не сводивший с нее глаз, бросился к воде. Анна была метрах в десяти от берега.

– Что с тобой? – спросил он.

– Мне что-то вонзилось в ногу, – ответила она.

Антонио решительно вошел в воду, и его джинсы сразу же намокли.

– Держись за мою шею, – велел ей юный рыбак.

– Не беспокойся, – ответила Анна.

– Хватай меня за шею, – приказал он.

Анна застенчиво обняла Антонио за плечи, а он, схватив девушку за талию, взял ее на руки.

Анна стеснялась объятий юноши. Какое-то мгновение она смотрела ему в глаза, и он улыбнулся в ответ. Не прозвучало ни слова. Они вышли на берег, и он осторожно усадил ее на камень.

– Дай-ка взглянуть, – сказал он, схватив ее за лодыжку.

– Я смущаюсь.

Антонио пропустил ее признание мимо ушей. Наверняка в кожу вонзились иглы морского ежа. Такое не раз случалось даже с ним! И действительно, из ее стопы торчало множество шипов. Антонио подошел к баркасу, достал из черного полиэтиленового пакета пинцет. Сел рядом с ней и осторожно, один за другим, вытащил шипы. Она вскрикивала от боли, когда Антонио приходилось углубляться пинцетом в кожу, и тогда он останавливался и смачивал пораненную ногу морской водой, и только потом продолжал извлекать иглы. Анна смущенно молчала; она всегда была очень застенчива с мальчиками. А вот Антонио умел расположить к себе – забавный парень с уличным красноречием, или, скорее, морским, так как не прочел ни одной книжки и бросил школу в четырнадцать лет. Но он был сметлив и способен рассмешить друзей, подружек и родственников. Благодаря гладкой речи, которую даровал ему Бог, он флиртовал чаще, чем любой его коллега. Правда, с местным слабым полом было сложнее, майорканки требовали уважения и усилий, будучи сдержанными католичками, а вот с белокурыми иностранками, которые летом населяли весь остров, ему удавалось промышлять на славу. Вооружившись парой плохо произносимых английских слов, он приобнимал блондинку за талию, угощал коктейлем «калимочо» и, проявив искусство обольстителя, уводил на пляж. Антонио лишился девственности в четырнадцать лет со шведкой, которая была на голову выше его и к тому же весьма раскрепощенная, она обучила его за два месяца своего пребывания на острове игре на эрогенных точках женского тела. С тех пор, хвастался он друзьям, все шло как по маслу. И не врал, ибо по вечерам выходил на охоту и неизменно возвращался с добычей.

Однако девушка, из стопы которой он извлекал иглы морского ежа, почему-то его смущала, и он не мог, как для любой другой, нести всякую чепуху, чтобы рассмешить. С этой ему ничего не приходило в голову.

На следующий день Анна с отцом вернулись в порт Вальдемосы. Когда Анна закрывала дверцу машины, исподтишка поглядывала в сторону пирса, надеясь увидеть там Антонио. Но на берегу суетилась только группа англичан, спускавших на воду свои каяки. Море было спокойным, стоял солнечный день, идеальный, чтобы уйти в плавание. Однако Анна, сославшись на боль в пораненной ноге и на то, что в эти дни ей нездоровится, осталась на пляже в надежде, что появится Антонио. И он, конечно, не заставил себя долго ждать. Присел рядом и поцеловал в щеку. Они беседовали как влюбленные, стеснительно, но избегая пустот молчания. И так день за днем, которые сигнализировали о конце лета, а Нестор смирился с тем, что его дочь перестала выходить в море на баркасе, утверждая, что там она одинока без Марины. Анна предпочитала ждать отца на берегу, греясь на солнышке, что позволяло двум юным островитянам изливать друг другу душу по утрам лета 1979 года.

Анна объявила, что ей остался один год до окончания средней школы Сан-Каэтано, а дальше она пойдет учиться на курсы секретарш. Антонио собирался пройти курсы в Пальме, организованные Главным управлением торгового флота, чтобы стать шкипером, потому что не хочет оставаться рыбаком, а мечтает стать моряком и путешествовать по всему миру.

За дни, проведенные на пристани в порту Вальдемосы, не случилось ни одного настоящего поцелуя. Хотя прежде Антонио не ощущал столь сильного влечения к женщине. Но догадывался: хрупкая бледная девушка из высшего общества слишком уж не подходит полунищему рыбаку, семья которого владеет лишь скромным домиком с видом на море.

А ей были неведомы губы чужого мужчины, и каждый поцелуй в щеку или прикосновение к коже вызывали у нее незнакомое ощущение. Физическое, словно душа опускалась из сердца в низ живота, достигая мало-помалу интимных мест. Ощущение это разливалось по ее телу, и она тайком переводила дыхание, чтобы он не смог заметить неведомое ей удовольствие.

15 сентября в Сан-Каэтано возобновились занятия. Понедельник, вторник, среда… Анна считала дни, часы дней, секунды часов, тысячные доли секунды, подгоняя приближение выходных, чтобы вернуться к морю на свидание со своим рыбаком.

– Отец ставит свой баркас на прикол в конце октября, – Анна грустно созерцала море, – и мы больше не сможем видеться.

Она зарыла ладони в пляжную гальку, не спуская глаз с волн. И по грустному взгляду, который она бросила на него, Антонио наконец-то понял, что Анна хочет его так же сильно, как и он ее. Он взял ее лицо в свои ладони и заставил смотреть ему в глаза. И то странное чувство снова охватило ее тело; он придвинулся, зная, что она не отвернется. Антонио приблизил свои губы к ее губам и терпеливо удерживал их, пока она не приоткрыла рот и не позволила его языку туда проникнуть. Он действовал неторопливо, деликатно, смакуя каждый новый уголок рта, которого так жаждал. Водил языком по зубам, по деснам и очень медленно играл языком Анны. Затем покинул ее рот. Закрытые глаза и полуоткрытый рот его девушки умоляли продолжить. Теперь он действовал быстрее, а она ответила, впервые позволив себе отдаться ласкам того, кто навсегда останется мужчиной ее жизни.

В конце октября Нестор вытащил из воды свою лодку. Как и каждый год, он оставил ее в ангаре порта Вальдемосы до конца апреля. Впрочем, следуя ритуалу, 1 января в любой холод, если не дул сильный ветер, он спускал баркас на воду, чтобы приветствовать наступление нового года.

– Я буду каждый день приезжать к тебе на мотоцикле, – пообещал Антонио.

Так он и делал. Они виделись в переулке за школьным зданием, тайком от ее одноклассников. Она добилась от матери разрешения возвращаться домой на часок-другой позже обычного, ведь ей уже семнадцать. Сперва Ана де Вилальонга возражала: молодой девушке не подобает бесцельно шляться по городу с подружками.

– Мама, но ведь твоя младшенькая – в семи тысячах километров отсюда, а ты не пускаешь меня даже за ближайший угол. Мне хочется немного потусоваться с подругами после школы, ну пожалуйста, разреши, – умоляла она.

Однако мать не шла на уступку, пока не вмешался Нестор.

Усевшись на мотоцикл в своей школьной форме и шлеме, Анна прижималась к спине любимого парня, когда они мчались вниз по склону. Иногда Анна приносила собственноручно изготовленное печенье, и они отправлялись смаковать его на пляжи Пальмы. А иногда, уже в холодную погоду, искали кафетерии подальше от центра, где ели булочки-энсаймадас, облизывая сладкие от сахара губы друг друга. Антонио приобрел плеер, и, делясь наушниками, они слушали музыку, лежа на очередном пляже острова. Как и все влюбленные, выбрали песню – моряцкую «хоту», в которой говорилось о восьми ветрах мира и которую к тому же ввела в моду молодая майорканская певица и автор песен Мария-дель-Мар Бонéт. Иногда он признавался, как тяжело приходится зимой семьям рыбаков, но всегда сдабривал свои слова юмором. С каждым днем Анна чувствовала себя все более счастливой, все сильнее пленяясь молодым рыбаком… Но что-то ее тяготило и не позволяло спокойно отдаться первой любви. Она была уверена: мать никогда не одобрит отношений с таким юношей, как он. Никогда.

Истекли октябрь, ноябрь, декабрь; любовь молодой пары росла и крепла.

В конце декабря из американской школы-интерната приехала Марина встречать Рождество. Наконец-то Анне было с кем поделиться хранимым в сердце, тем, о чем не осмеливалась поведать подружкам по Сан-Каэтано. Хотя некоторые уже встречались с мальчиками, но все кавалеры принадлежали, конечно, к высшей буржуазии Майорки.

День 1 января выдался солнечным. Было зябко, но Анна и Марина впервые попросили у отца разрешения проводить его в порт Вальдемосы: они тоже желали начать год приветствием моря. Им было известно, что в баркасе мать страдает морской болезнью и что ее меланхолический характер не представляет угрозы их плану, который они составили сообща. Облачившись в куртки и резиновые сапоги, они спустили лодку на воду.

Порт Вальдемосы находится по соседству с рыбацкими домишками С’Эстаки. Втроем они забрались в лодку и двинулись туда.

– Папа, смотри! – воскликнула Анна, указывая на С’Эстаку.

Дым из жаровни взметался в небо. Группа рыбаков праздновала наступление нового года, готовя свежую рыбу на городской пристани.

– Давай туда!

А Нестор хотел продолжить плавание – обойти остров, насколько позволит зимняя погода, но по настоянию обеих дочерей они туда направились.

Антонио поджидал их, делая знак руками, чтобы они подошли ближе.

К удивлению Нестора, Анна застенчиво помахала рукой в ответ.

– Ты с ними знакома? – недоверчиво спросил он.

– Да, папа. Летом познакомилась с местными рыбаками.

Она использовала множественное число, не осмеливаясь проявить полную искренность.

Достигли берега. Антонио снял башмаки, закатал джинсы и помог Нестору довести лодку до пристани. В качестве рождественского подарка парень получил белую рубашку с изображением лошади на груди, вроде тех, что носят дети зажиточных семей в Пальме, и теперь показался Анне еще более красивым, чем прежде.

– Очень рад, сеньор Вега, – произнес он, нервно пожимая руку Нестору, но не забыв о дружелюбной улыбке, которая у него всегда была наготове.

– Привет, Марина, – Антонио дважды поцеловав ее, – я столько о тебе слышал и хотел обязательно встретиться.

На пирсе бабушки и дедушки, родители, дяди, племянники и соседи толпились вокруг жаровни в ожидании завтрака – свежайших сардин, – чтобы традиционно встретить начало года. К прибывшим подошли родители Антонио.

– Добро пожаловать в С’Эстаку. Мой сын предупредил, что прибудут его друзья, – приветствовал их отец Антонио на майорканском, протягивая тарелку сардин. – Свежие, выловлены сегодня утром.

Нестор тут же завел разговор с этим старым морским волком. Анна не смогла бы запланировать такое, если бы не знала своего отца – мудрого и общительного человека. Он относился к герцогу и герцогине Пальмы, с которыми был знаком, точно так же, как к любому жителю, будь то даже скромный неграмотный рыбак. Все устроились на камнях и брали еду руками, слушая истории морского волка, патриарха семьи.

– Когда-нибудь мы вдвоем приедем к тебе в Северную Америку, – прошептал Антонио Марине, тайком подмигнув своей девушке.

– Буду рада, – с грустной улыбкой ответила Марина.

Она нуждалась в отце, поэтому Анна была уверена, что может ненадолго отлучиться и никто не спохватится. Анна извинилась и, смешавшись с рыбаками, отправилась с Антонио в конец поселка. Последним был его дом. Когда они вошли, он показался ей крошечным, сложенным из темного сырого камня. Анну потрясла мысль, что в таком доме вынуждены жить люди, там ведь так холодно, но, ничего не сказав и держась за руку Антонио, она вошла в его крошечную спальню. Матрас со множеством одеял, у изголовья – очень старая карта мира, приклеенная скотчем к каменной стене. Из маленького окошка видно море, которое влекло мечты Антонио ко всем прочим морям.

Он поцеловал ее. Они впервые оказались наедине в четырех стенах, лишь вдвоем. Антонио смотрел на нее, лаская ее лицо.

– Я люблю тебя, Анна.

Она не ответила, но внутри ее что-то растаяло. Впервые она услышала это от мужчины, если не считать отца.

Анна позволила ему снять с нее куртку. Несмотря на холод, чувствовала, как горит ее тело. Он обвил руками ее талию и медленно провел руками вверх по спине. Целовал, пока руки не спеша гладили ее шею. А после ладони медленно опустились на ее груди. Он осторожно гладил их кончиками пальцев, и они показались ему слишком маленькими и твердыми, как скалы. Продолжая ее целовать, он коснулся сосков и ощутил, как они набухают. Неторопливо поиграл ими, развлекаясь, а она почувствовала, как душа снова уходит в ее лоно, когда соски налились кровью. Он опять скользнул руками туда, куда вела его собственная душа. Ласкал ее бедра и с каждым разом сжимал их чуть сильнее. Он расстегнул пуговицу на ее джинсах, медленно потянул за молнию, и его рука скользнула под ее трусики к влажному половому органу любимой девушки. Анна застонала.

– Не надо, умоляю.

– Прости, любовь моя. Прости… Но я…

Он застегнул ее джинсы и, снова целуя в губы, прошептал:

– Только когда ты захочешь.

Анна смущенно кивнула и опустила глаза.

– Мой отец догадается.

Нестор спокойно распивал миндальную настойку с родственниками Антонио и даже не заметил отсутствия дочери. Анна и Антонио присели сзади. Она взглянула на сестру, которая одиноко сидела на камне, обхватив колени, и посмотрела на вернувшихся. Марина слегка улыбнулась. Анна улыбнулась в ответ и призывно помахала рукой.

Рыбаки развели костер, и отец Антонио, к смущению сына, вместе с другими запел народные песни Майорки. Только что выученные припевы неумело подхватил и Нестор.

Затем они вернулись к своей обычной жизни.

– Все это останется между нами, не волнуйся, – сказал Нестор старшей дочери.

Потому что глаза Анны были слишком красноречивы. Нестор и без ее слов понял, что она впервые влюбилась. Его жена никогда не согласилась бы даже с наивными отношениями, но он позволил Анне пережить их, зная, что это – история несбыточной любви, подобная той, что когда-то случилась и у него. Он предвидел печальный финал, такой же, как у него самого, но полагал: что бы ни произошло, оно того стоит.

Марина вернулась в США. А у Анны после рождественских гуляний возобновились мотоциклетные прогулки с Антонио, с теплым домашним печеньем у моря, сахаром в уголках губ и неторопливым умелым скольжением его рук по уголкам тела Анны.

Наконец пришел апрель с его хорошей погодой, позволившей спустить баркас на воду. Вскоре стали появляться туристы на громадных парусниках, а вместе с ними – мечты Антонио, в грезах которого отныне всегда присутствовала Анна.

Однажды в воскресенье, когда ее отец и Марина отплыли на баркасе, Антонио отвез Анну в свое любимое место на острове, на скалу Са-Форадада. Вид оттуда терялся в бесконечности. Они оставили мотоцикл, и он повел ее к дальнему краю утеса. В полном одиночестве они уселись на самом краю, свесив ноги. Антонио достал из рюкзака карту, висевшую в его комнате у изголовья, и вдвоем они расправили ее. Он взял руку Анны и положил на изображение острова Майорка. Затем, не выпуская ее руки, начал двигать своими пальцами через Средиземное море к Гибралтару, оттуда к Кабо-Верде и далее к водам Атлантики; пересек океан, и они достигли островов Карибского моря, а оттуда вниз, в Венесуэлу, Бразилию, Уругвай, Чили, Перу. Они водили руками по карте, пока не достигли Азии.

– Я хочу совершить все это с тобой.

– А как? – Она улыбнулась в уверенности, что он всего лишь играет в свои мечты.

– На судне.

– На баркасе твоего отца или моего? – Анна мило и слегка насмешливо улыбнулась.

– В порту обычно нанимают моряков. Мой двоюродный брат служит на торговом судне, он отправился на Кубу и каждый год путешествует туда-сюда.

– А я что буду делать на корабле? Со мной-то контракт не подпишут.

– Надо покумекать… Я хочу свалить с этой скалы, Анна, но вместе с тобой… Вот мои родители провели здесь всю жизнь. Всю жизнь, понимаешь, Анна, – сказал он, взяв ее за руку. – Каждый день – выход в море, в один и тот же кусочек моря. Мои родители никуда отсюда не выезжали, ни разу. Никогда. – Он бросил на нее серьезный взгляд, как не делал этого раньше. – А мне не нужна такая жизнь. Я хочу увидеть мир, хочу иную жизнь в другом месте планеты. С тобой.

Он поцеловал ее в губы.

– Тебе скоро восемнадцать. Нам больше не нужно скрываться. Сеньор Нестор нас поймет, а твоей матери придется смириться.

– А на что мы будем жить?

– У моряков хорошее жалованье. И в каждом порту я стану подрабатывать, это нетрудно. У меня все продумано. Говорят, в порту Доминиканы работы много. Мы пробудем там столько, сколько захотим – год, два. Когда надоест, отправимся в другой порт… Для жизни мне нужно мало, Анна. У меня есть ты, море и руки, чтобы заработать нам все необходимое.

Анна не ответила, понимая, что Антонио изливает ей душу. Это вовсе не те байки, какие он любит рассказывать. На этот раз – всерьез.

– Понимаю, Анна, что на первый взгляд все это кажется безумием. Но, по крайней мере, мы можем попытаться. Если ничего не выйдет, то чертова скала, на которой мы обитаем, никуда от нас не денется, даже не сдвинется с места.

Они рассмеялись.

Антонио лег на землю, а она положила голову ему на грудь, мечтая о простой жизни, какую собирались провести вместе. Они молчали, закрыв глаза и позволив весеннему солнцу ласкать их.

– Знаешь, о чем я думаю? – сказала Анна, не двигаясь. – Моряки нужны во всех портах… Но и пекари тоже. А я прекрасно умею делать выпечку.

И вот впервые за весь школьный период, в последний год учебы, Анна начала «поглощать» учебники по географии, а Антонио взял из крошечной морской библиотеки в старом доке в Пальме две книги – по морской картографии и о морских ветрах. Они многое узнали о северо-восточных пассатах, столь необходимых для пересечения под парусом Атлантического океана, о тропических штормах, которые нужно избегать любой ценой, об азиатских муссонах. О широтах, милях и узлах. Анна, не спросив разрешения, стащила одну книгу с отцовской полки. Она приметила ее еще в раннем детстве, но не потому, что ей было интересно это читать, а из-за страшной иллюстрации на обложке: огромный кит столкнулся с маленькой шлюпкой перепуганных моряков. Называлась книга «Моби Дик», а написал ее некий Герман Мелвилл. Она извлекла ее с полки, где стояли медицинские справочники. Прежде чем положить в сумку, решила убедиться, что книга о морских приключениях, поэтому прочла первый абзац:

«Зовите меня Измаил. Несколько лет назад – когда именно, неважно – я обнаружил, что в кошельке у меня почти не осталось денег, а на земле не осталось ничего, что могло бы еще занимать меня, и тогда я решил сесть на корабль и поплавать немного, чтоб поглядеть на мир и с его водной стороны».

Да, вот книжка в самый раз для Антонио. В тот же день, после школы, они отправились на затерянный пляж и, уплетая лимонный кекс с маком, взялись за чтение «Моби Дика». Первой книги, которую оба осилили с увлечением.

Анна купила блокнот и переписала набело все бабушкины рецепты хлеба и печенья. Ей выдавали на карманные расходы сто песет в неделю, а со сбережениями в копилке она могла довести сумму до десяти тысяч. Антонио копил годами; у него оказалось немногим более двадцати тысяч песет, но, как он слыхал, с шестьюдесятью тысячами в Латинской Америке можно прослыть богачом.

Лучший период для пересечения Атлантического океана – с ноября по февраль. В сентябре Антонио начал проситься на работу в порту Пальмы. Его могли бы взять на многие суда, однако никто не соглашался нанимать Анну кухаркой.

Немало поваров-мужчин предлагали свои услуги, желая стать коком на судне, а ведь представители сильного пола лучше переносят морские невзгоды. Однажды, когда Антонио уже устал просить о найме, в С’Эстаке появился сэр Питер Блэк со своей классической пятидесятичетырехфутовой деревянной парусной яхтой. В молодости он участвовал в регатах и до сих пор любил опасные приключения. Он путешествовал с женой вдвоем, не спеша. У него было достаточно денег, чтобы швартоваться в портах и оставаться там, где пожелает, ну или где захочет супруга, сопровождавшая его до тех пор, пока он позволял ей наслаждаться жизнью портов, пляжей и летних рынков, где она любила проводить время и покупать изделия ремесленников. А он ненавидел всякий шопинг, поэтому взять на борт еще одну женщину, которая, помимо готовки еды, будет сопровождать жену на охоте за браслетами и серьгами, ему показалось блестящей идеей.

– Мы выходим в море, Анна. Уже завтра, – взволнованно объявил Антонио, приподняв ее над землей и сделав три оборота на месте. Возбужденно чмокнул ее пять раз; Анна улыбалась, как могла, потому что, вопреки ее прежним мыслям, когда она услышала слова своего парня, у нее закружилась голова и сделалось страшно. Она очень испугалась, ведь до сих пор все воспринималось просто как игра. Как несбыточная мечта, которую подкармливаешь каждый день, словно маленькую рыбку в аквариуме. Рыбка норовит попасть в необъятное и небезопасное море, которое ей неведомо и к которому она не готова после стольких лет жизни в стеклянном заточении.

В тот вечер, вернувшись домой, за ужином с Нестором и матерью Анна расплакалась. Навзрыд, не смея сказать, что с ней происходит. Нестор сразу же догадался: молодой моряк как-то причастен к безутешному плачу дочери. Но, спросив ее один раз и получив ответ: «Нет, папа, ничего не случилось», – предпочел не вторгаться в ее личную жизнь. Анна заперлась в комнате сестры – единственной с защелкой. И позволила страху беззастенчиво вторгнуться в свои мысли, напасть на тело, влезть в душу, в то время как настырная мать стучала в дверь, требуя объяснений.

Антонио должен заехать за Анной на следующий день в пять утра. Они спустятся в порт Пальмы, где их ожидает английский парусник, а оттуда рванут… в целый мир.

Анна так и заснула в комнате Марины. Первый утренний свет разбудил ее, и она села в оцепенении. Затем открыла защелку и прошла на кухню.

Двадцать часов до отхода яхты, чтобы покинуть «скалу» – свидетельницу ее появления на свет – и чтобы начать путешествие по всему свету. Она налила в кружку молока, но поперхнулась первым же глотком. Почувствовав головокружение, прилегла на диван. Весь наступивший тревожный день она бродила, как неприкаянная, от дивана к кровати и назад. Считая минуты, секунды.

Впереди – пятнадцать часов. Мама поставила ей градусник. Температура чуть повышена, всего на несколько десятых градуса. Ничего серьезного, но мать немедленно заставила принять ибупрофен, чтобы она слегка расслабилась. Время от времени Анна плакала, жалуясь на колики в желудке.

Тревожась за дочь, Ана де Вилальонга позвонила мужу в больницу, поскольку девочка никогда так себя не вела. Нестор, кое-что знавший о коликах в сердце, успокоил жену. Анна отказалась от ужина и рано улеглась спать.

До отчаливания – семь часов. Она дождалась, когда заснули родители, и собрала черный рюкзак, подарок Марины, – запихнула джинсы, футболки, два свитера, нижнее белье и куртку. Вытерла слезы, катившиеся по щекам, и положила свой паспорт, накопленные деньги и блокнот с рецептами хлеба и печенья в полностью водонепроницаемую сумку на молнии, которую ей купил Антонио. Засунула сумку в рюкзак, и провела без сна сто восемьдесят минут, которые оставались до пяти утра.

Анна рыдала, лежа на кровати в позе эмбриона, положив голову на ладони. Услышала отцовские шаги в коридоре и спрятала рюкзак под кровать.

– Что стряслось, дочка? – ласково спросил он, входя в комнату.

Сел рядом и погладил ее по лицу.

– С Антонио что-то случилось?

Отец терпеливо ждал. Казалось, Анна хотела высказаться, но не решалась.

– Однажды я тоже влюбился в женщину, которая сильно отличалась от меня.

Анна прервала его – ей понадобилось все объяснить, и она это сделала. Раскрыла план, придуманный вместе с Антонио. А мать, разумеется, стоя за дверью, подслушивала, охваченная гневом.

– Какая же ты идиотка! На что вы собираетесь жить? – воскликнула Ана де Вилальонга, заглядывая в дверной проем. – Ах, лгунья, как и ты, Нестор. Ничего мне не сказал. И давно ты в курсе всего этого?

– Ана, успокойся и вернись в постель, – велел Нестор жене.

– Если сегодня ты выйдешь за дверь, больше домой не возвращайся, – бросила Ана де Вилальонга дочери, покидая ее спальню.

Мать оставалась за дверью, слушая излияния истеричной дочери о неземной любви к своему несчастному рыбаку, о будущей свадьбе, о деньгах, которые он заработает и которые могла бы добывать и она, продавая свой хлеб в разных портах. Анна инстинктивно искала одобрения у родителей и в первую очередь их импульса, который придал бы ей отваги, чтобы покинуть свой стеклянный сосуд.

– Девочка, ну давай вместе взглянем на ваш замысел. Ты же не веришь в присказку «с тобой рай и на хлебе с луком», правда? Твоему умирающему от голода юноше нужны лишь наши деньги.

– Хватит, Ана, довольно! Будь добра, оставь нас в покое, – отчитал жену Нестор.

Она молча удалилась в свою спальню. Отец и дочь остались наедине. Анна выглядела потерянной, и Нестор приласкал ее.

– Дочка, ты уверена? Ты действительно хочешь осуществить все задуманное вами? – спросил он, взяв ее за руку. – Скоро тебе исполнится восемнадцать, и ты будешь свободна в своем выборе… Не уверен, что ты готова преодолеть Атлантический океан. Пассаты очень сильно отличаются от попутного северного ветра, позволяющего обогнуть Майорку на баркасе. Это действительно опасно, дочка… Ты на самом деле решилась?

– Я люблю только его. Но и… – Она опустила глаза. – Не хочу покидать Майорку.

Взглянула на свои наручные часы. Было без четверти пять. Через пятнадцать минут Антонио будет поджидать ее на мотоцикле. Слезы опять хлынули ручьем, и страх парализовал ее. Снова море, но теперь вытекавшее из глаз Анны, – море боли, яростное, никогда прежде не бывшее столь гневным и одновременно трусливым.

– Папа, выйди к нему ты – я не смогу посмотреть ему в глаза… Передай, чтобы он писал мне каждый день, ради бога. Буду ждать его возвращения всю жизнь.

Марина поговорила с Матиасом из отеля, объяснив свое решение остаться на острове еще на месяц. Условились встретиться на Гаити в середине марта. Она вернулась в дом, оставив одежду Марии-Долорес в мешке в кладовке. Взяла влажную тряпку и вошла в спальню, чтобы вычистить шкаф. Развесила на вешалках брюки, несколько футболок и два свитера. Убрала стетоскоп и блокнот «Молескин» в прикроватную тумбочку. А также расстелила африканскую ткань с зеленой, желтой и сиреневой каймой, которую они с Матиасом купили в одной деревушке в Демократической Республике Конго. Разглаживая ткань ладонью, она вспомнила их первую встречу.

…Марина застегивала свой комбинезон из полиэтилена высокой плотности. Рядом с ней – конголезский врач, два местных санитара, американский антрополог и только что приехавший молодой медик Матиас. В полном молчании все натягивали на себя костюмы биологической защиты, а специализированный местный персонал следил за соблюдением строгого порядка облачения, как они называли это на медицинском жаргоне – СИЗ, или средств индивидуальной защиты: комбинезона, резиновых сапог, защитных очков, двухслойных перчаток, непромокаемого халата и маски на лицо.

Марина заплела волосы в косу и спрятала ее в средства индивидуальной защиты. Закончила застегивать молнию до подбородка и натянула резинку маски на шею.

Она подошла к молодому немецкому врачу, поскольку руководила миссией по данному проекту. Глаза медика, полные надежд, подсказали ей, что тот впервые очутился «в поле».

– Спасибо тебе, Матиас. Меня предупредили, что ты присоединишься к нам сегодня, – сказала она с улыбкой. – Видишь, какие мы герои, да? – добавила ласково тихим голосом, глядя ему в лицо.

Именно такие слова нужны сейчас Матиасу, хотя она вовсе не считала себя героиней, а работу гуманитарщиков – подвижнической, героической. Просто молодому доктору с наивными глазами предстояло стать свидетелем неожиданного, что будет мощным испытанием. Марина проработала в неправительственной организации уже пять лет и знала: начало ужасной миссии мигом изменит его безмятежный взгляд.

Они натянули маски и, став похожими на отряд космонавтов, вошли в Центр изоляции высокого риска Эболы. Прямиком в ад: в сорок один градус по Цельсию. Полуголые одинокие дети валялись на кроватях без простыней. Лежащих на боку женщин рвало кровью в ведра. Экскременты взрослых возвышались на кроватях; местный персонал без устали суетился, пытаясь навести чистоту. От лихорадки Эбола не было ни вакцины, ни лекарства. К каждому врачу выстраивалась очередь из больных, и медики двигались от одного пациента к другому, подходя к умирающим, увлажняя их тела водным раствором минеральных солей, пичкая парацетамолом и антибиотиками, а также пытаясь постоянно контролировать температуру тела.

В средствах индивидуальной защиты было невозможно выдержать более сорока минут – жар неимоверный, а капли пота застилали волонтерам глаза. Марина заметила, что первым выскочил Матиас, и за ним последовала вся команда. Сама она смогла продержаться еще несколько минут, оказывая помощь беременной конголезке, которая смотрела на нее умоляющими глазами.

Врачи сделали перерыв на полчаса и провели его почти в безмолвии. Утолив жажду, вернулись на рабочее место.

Ближе к вечеру санитары опрыскали Марину, Матиаса и остальных гуманитарных работников раствором хлорки, согласно строгому протоколу дезинфекции. Затем они приступили к снятию средств индивидуальной защиты в соответствии с установленным порядком. Сначала фартук и сапоги, не касаясь руками, затем халат и перчатки, вывернув их наизнанку, защитные очки и, наконец, маску, обязательно – сзади.

– Не забывайте, пожалуйста, что нельзя прикасаться друг к другу. И запрещено передавать какие-либо предметы. Абсолютно никакие, что включает шариковую ручку, соль, зубную пасту. Любой предмет. Но иногда об этом забывают. Будьте бдительны, бога ради. Пока не вернетесь в Европу, вы не сможете дотрагиваться друг до друга, – напомнил Матиасу конголезский эпидемиолог.

Марина наблюдала, как Матиас слушает санитара, и заметила то, о чем уже догадывалась: его глаза теперь напоминали разбитые изумруды, а взгляд был потерянным и выражал испуг. Так всегда случается в первый раз, когда созерцаешь чужую боль не с телеэкрана, а натыкаешься на правду жизни.

Ежедневно их забирал джип и отвозил в главный лагерь, где размещались все экспатрианты. У каждого была крошечная спальня и общая кухня. Ужинали вместе; еду готовила симпатичная повариха-конголезка, нанятая организацией «Врачи без границ». Миссия собралась молчаливая, ее участники общались мало. Они садились за стол, физически и психологически подавленные ужасом, свидетелями которого ежедневно были. Их охватывало прежде всего чувство бессилия после увиденного: семьдесят пять процентов пациентов, которых они пытались вылечить, умирали от смертельного вируса, и медики ничего не могли поделать. К тому же сами они вынужденно сидели на расстоянии одного метра друг от друга, чтобы никоим образом не прикасаться к телу коллег по гуманитарной работе. От Эболы не застрахован никто.

В один из вечеров Марина, увидев удрученного Матиаса, вяло жующего «пасту» из муки маниоки и воды, которую им готовили ежедневно, спросила его о жизни до начала работы в неправительственной организации. Он учился в Свободном университете в Берлине, и с первого же дня в здании медицинского факультета его единственной целью стала работа в организации «Врачи без границ». Он мечтал сделаться медиком-альтруистом, способным изменить мир, улучшить его и помочь тем, кто больше всего нуждается. По окончании учебы три года работал в больнице «Шарите» – центре университетской медицины в Берлине, – чтобы приобрести опыт, необходимый для поступления в неправительственную организацию. И вот он на африканской земле воплощает свою мечту, которая разбилась вдребезги, как только Матиас оказался на этом континенте.

Так и прошли три месяца в больной точке мира рядом с беспощадной смертью.

В ночь перед отъездом в Европу Марина не могла заснуть. Встала выпить воды. Она завернулась в яркую ткань, которую они с Матиасом купили в тот день. Прошла на кухню и через окно заметила его сидящим на скамейке. Он разглаживал на ладони папиросную бумагу. Марина вышла к нему.

– С тобой все в порядке? – спросила она.

Матиас кивнул, не говоря ни слова, и положил мундштук на папиросную бумагу. Он насыпал табака и свернул цигарку. Марина подошла и присела рядом.

Матиас достал из кармана джинсов зажигалку, закурил. Марина смотрела, как он вдыхает и понемногу выпускает дым.

– В других условиях я бы попросила у тебя курнуть, – улыбнувшись, призналась она.

Они ни разу не забыли о протоколе, запрещающем прикасаться друг к другу. И так девяносто пять дней без физического контакта, кроме как через изолирующий костюм.

– При других обстоятельствах я бы попросил тебя меня обнять, – ответил Матиас, не глядя на нее, и слеза медленно скатилась из его прекрасных зеленых глаз.

Марина придвинула свою руку к руке Матиаса. Кончиком указательного пальца она коснулась ногтя его мизинца под светом луны и миллиарда звезд.

5

Прошлое, или темный хлеб из майорканской муки

Ингредиенты:

400 г муки из пшеницы мягкой «шейша» родом с Балеарских островов,

200 мл теплой воды,

150 г маточных дрожжей,

Готовить в печи на сосновых, миндальных и дубовых дровах.

Способ приготовления:

Муку необходимо смолоть на традиционной старой мельнице. Во время помола каменные круги слегка нагреваются и сохраняют все питательные свойства пшеницы и первоначальный вкус зерна. Мягкий вкус, не имеющий ничего общего с тем, что достигается перемалыванием пшеницы на промышленных мельницах.

Смешай муку, воду и закваску и замеси вручную или в старом миксере с медленным вращением.

Секрет этого восхитительного хлеба заключается лишь в длительном процессе ферментации от одного до трех дней и, прежде всего, в выпечке хлеба в традиционной дровяной печи, накаляемой местными дровами. Смесь муки «шейша» и тепла миндаля и каменного дуба придаст этому хлебу неповторимый вкус.

Марина натянула старую футболку Матиаса с эмблемой Свободного университета Берлина, Анна – свою зеленую ночную рубашку из шелка, очень тонкую и на бретельках. Минули годы с тех пор, как она ее использовала, – слишком красивую, чтобы тратить на ночи одиночества рядом с мужем.

Каждая из сестер думала о своем.

«Ну почему ты ни разу не написал мне, Антонио? Понимаю, ты не хотел этого делать, но я-то терпеливо ждала каждый день и каждую ночь, многие годы, пока память о тебе не рассеялась в моих мыслях. Я бы ответила тебе письмом, объяснив, почему не отправилась с тобой на яхте. Объяснила бы свой страх, попыталась оправдать трусость. Но куда я могла написать? Ты хоть раз возвращался на остров? Хотя бы на Рождество? На Пасху? Ты же знал, где я живу. Почему не вернулся за мной? Видимо, мой отец, когда сообщил тебе, что я не отправлюсь с тобой на паруснике, потребовал забыть обо мне и сказал, что наша любовная история нереальна, невозможна. Как знать, может, когда-нибудь я расспрошу тебя. А как сложилась бы моя жизнь с тобой? Какой бы она стала, поднимись я на борт „Лорда Блэка“? И какой была бы жизнь скромного моряка с девушкой из высшего буржуазного общества Майорки?»

Жизнь Анны оказалась бы совсем другой. Вероятно, лучше, а возможно, и хуже. Но непременно иной. Она представляла себя семнадцатилетнюю на парусной яхте, счастливую, рядом с ним… пока непрерывный храп Армандо, раздававшийся каждую ночь, не вернул ее к реальности.

А Марина улеглась на кровать с мыслями об Эфиопии. Вспомнила свои последние дни там и худенькую девочку, которую бросила в приюте. Пожелала, чтобы она поскорее нашла приемную семью, способную окружить ее любовью. Ведь любви заслуживает каждый ребенок с момента рождения. Иначе детство малышки станет долгим и горьким в том печальном сиротском доме, где она оказалась. Марина думала и о том, как детство влияет на взрослую жизнь. Какой станет она у нынешней сиротки? Ребенок без детства – что взрослый без жизни. А что ждет Наоми, если ее не удочерят? Сейчас она лишена любви, ласки, баюканья по ночам; одна-одинешенька. Марину охватила грусть, но она попыталась выбросить печальную мысль из головы и уснуть в четырех стенах, таких чужих и таких родных.

Сестры заснули почти одновременно, но прежде, словно по какой-то таинственной причине, их мысли пересеклись. Они подумали друг о друге, и обе вспомнили дни своего детства на кухне бабушки Нереи, когда терли лимоны, вытряхивали мак ладонями, вечно покрытыми мукой…

В пять утра в дверь пекарни постучали деревянным молотком. Ньебла насторожилась. Накануне, незадолго до того как Марина заснула, собака вернулась к своим привычкам и, скучая по старой спальне, поднялась наверх. Марина схватила ее за кожаный ошейник и попыталась, как накануне, оттащить к лестнице. Но пожилая упрямая собака уперлась своими серыми лапами. Марина снова прибегла к трюку с шоколадом. Однако собака была потрепанной, но не глупой, и даже не понюхала лакомство. «Ньебла, Урсула ждет тебя. Ньебла, тебе нельзя здесь оставаться. Выходи». Собака с грустным понимающим взглядом подняла голову в надежде на соучастие новой хозяйки ее дома. В конце концов, это скорее ее дом, нежели человеческого существа, пытающегося выгнать ее оттуда. Она ночевала там десять лет. А в пересчете на человеческую жизнь – все семьдесят.

– Урсула… она не хочет спускаться! – крикнула Марина, высунувшись в окно.

– И что нам поделать? – вопросом ответила Урсула, задрав голову. – Хочешь, я поднимусь к тебе, и мы вместе попытаемся ее спустить. Но у меня теперь не так много сил…

Марина посмотрела на собаку, которая уже устроилась под окном. И снова обратилась к Урсуле.

– Ну, не знаю… пусть сегодня переночует здесь, – с некоторым сомнением решила Марина.

– Ты даже не представляешь, как меня осчастливила, – обрадовалась Урсула. – Марина! – крикнула она, прежде чем захлопнуть дверь.

Марина, почти закрывшая ставни, снова их приоткрыла.

– Знаю, что ты добрая и доверяешь всему роду человеческому, но, ради бога, запирай дверь на замок.

Ньебла смежила веки и уснула.

И снова резкий стук молотка в дверь. Ньебла залаяла. Марина открыла глаза, посмотрела на наручные часы. И улыбнулась от догадки, кто к ней явился. Она натянула джинсы и сбежала вниз по лестнице.

– Доброе утро, Каталина. – Марина распахнула дверь.

Каталина погладила собаку, которая опять запрыгала вокруг нее.

– Доброе утро. – Женщина слегка откашлялась и заговорила по-майоркански: – Слышь, красотка, я вернулась, потому что… ну просто катастрофа. Всем приходится покупать хлеб в супермаркетах, а это какой-то морской огурец, а не хлеб.

– Как хорошо, что вы пришли, Каталина. Будьте как дома, заходите, пожалуйста.

– Лучше зови меня Кати, и тебе станет известно имя половины жительниц Майорки. Тут половину женщин зовут Каталиной, а половину мужиков – Томеу. Мы, майорканцы, не слишком оригинальны в выборе имен, – сказала она, вытирая запотевшие очки широкой черной юбкой, закрывавшей колени. Помнится, ты сказала, что понимаешь по-майоркански, так ведь?

– Да, понимаю… Но давно не была на острове. Может, какие-то слова не знаю и буду просить вас переводить их для меня. Не беспокойтесь, можете разговаривать со мной на майорканском.

– А мне полезно практиковать испанский… мы будем смешивать языки.

Каталина вошла в пекарню не спеша, как это делала всю свою жизнь. Она внесла плетеную корзину, из которой брала закваску, хранившуюся у нее дома. Взглянула на разбросанные по полу мешки с мукой. Хватит, чтобы обеспечить город на всю зиму. И потянулась к фартуку, висевшему по соседству с мешками. Вопросительно посмотрела на новую владелицу пекарни: надо получить разрешение, ведь все это теперь не принадлежит Марии-Долорес.

– Кати, ты можешь делать все, что считаешь нужным.

Каталина вымыла руки и велела Ньебле не входить в помещение.

Надела фартук.

– Как странно быть здесь без Лолы, – пробормотала она.

– Вы звали ее Лолой?

– Марии-Долорес не нравилось ее имя. Ни Долорес, ни Доло… Она считала его похожим на Марию Агонию или Марию Мучение… Да, в Вальдемосе с детства мы все звали ее Лолой.

Каталина взяла фартук своей подруги Лолы и секунду смотрела на него задумчиво.

– Я уже растрезвонила, что ищу подмастерья пекаря. А сегодня испеку только сто буханок.

– Я готова помогать тебе, пока ищешь помощника, – заявила Марина.

Каталина удивленно взглянула на нее.

– Возьмешься месить тесто?

– Конечно. В детстве я научилась печь хлеб у бабушки. Тогда мы в основном играли, но может, я что-то запомнила.

Каталина выжидающе смотрела на новую владелицу.

– Что ж, – сказала она недоверчиво, а потом: – Ладно, ладно, давай, – и протянула фартук Лолы.

Марина накинула его на шею и завязала за спиной. Каталина надела шапочку, которую извлекла из корзины, а Марина собрала волосы в косу.

– Ну, тебе известно: подходит только наша местная мука, вода, и ни соли, ни сахара… нужно оставить тесто на всю ночь, пока оно не удвоится в объеме. А для сегодняшнего хлеба – сухие дрожжи, и дадим им побродить полтора часа.

Каталина открыла дверцу печи. Она оказалась глубокой, сводчатой, около трех метров в длину и менее метра в высоту.

– Можешь принести мне дров? – попросила Каталина, указывая на связки дубовых, сосновых поленьев и миндальных веток, лежащих на полу.

Марина подняла часть из них и вручила ей. Каталина сначала уложила в печь миндальные и сосновые ветки, а сверху – дубовые поленья. Достала из корзины спичечный коробок, чиркнула спичкой и бросила ее в печку. Миндальные ветки вспыхнули сразу, затем загорелся и дуб. Пламя медленно поднималось и достигло вершины свода. Марина смотрела как зачарованная. Было что-то волшебное в глубокой старинной дровяной печи. Нечто магическое для Марины, наблюдавшей ее впервые, но абсолютно будничное для тех, кто всю жизнь трудился у столетнего сооружения.

Каталина плотно закрыла печную дверцу.

Затем развязала мешок и, посыпая мукой деревянный стол, принялась рассказывать, как они с Марией-Долорес проработали вместе почти пятьдесят лет. Летом выпекали триста буханок темного хлеба, а зимой – шестьсот. По выходным – традиционный сладкий торт из картофеля и салат «Тремпó»…[26] Каталина продолжала рассказывать о поставщиках, которые появлялись два раза в год. Слушая, Марина вспомнила, что Габриэль говорил ей о лимонном кексе с маком, всячески нахваливая его и описывая вкус этой сладости… Однако Каталина даже не упомянула такое изделие.

Муку, воду, предварительно забродившее тесто и дрожжи засыпали в старый, медленно вращающийся тестомеситель.

– В пекарнях Пальмы теперь продают миксеры, которые замесят тебе тесто всего за пять минут. Нынче все делается на скорую руку, потому-то и получается не так, как надо. У того хлеба нет вкуса, который должен быть. А когда делаешь помаленьку, все выходит намного лучше.

– Ты уже объявила поселку, что пекарня снова открывается? – полюбопытствовала Марина.

– Еще бы, конечно. Ты не поверишь, но я пришла сюда в запотевших очках, продрогшая от холода, в пять утра, сомневаясь, что продам весь хлеб. Вчера я побывала в баре «Томеу»… Ты его знаешь?

– Тот, что на дороге?

– Да, он самый. Если тебе надо что-то разузнать, дуй прямиком туда. Там сообщат, кто развелся, а кто обанкротился. Узнаешь, кто протянул ноги… В Вальдемосе все близко, рядом: маленький поселок – большой ад… Вчера я заскочила выпить кофейку и поболтать с Хосефой, женой Томеу, так что теперь о пекарне знают все. Не волнуйся, ни одной буханки не останется. Народ здесь скучает, а развлекается сплетнями… О тебе тоже несут всякую чепуху.

– Вот как? И что же говорят?

– Уфф, ну, что ты дочь мультимиллионера, немецкого колбасного фабриканта, и что он купил тебе мельницу просто ради развлечения. Им, конечно, не очень понятно, почему ты так хорошо говоришь по-испански… и откуда ты взялась. А я утверждала, что ничего не знаю. Вот увидишь, весь поселок придет к нам за покупками, во-первых, потому что белый хлеб из супермаркета несъедобен, а во-вторых, потому что они умирают от любопытства, желая узнать, кто же ты такая.

Наконец они извлекли тесто. Каталина взяла скребок и отрезала небольшой кусок. Показала Марине, как нужно бить кулаками, сначала складывая тесто, потом поднимая его над столом на несколько сантиметров и роняя. Повторить надо несколько раз. Вручную они продолжали месить тесто несколько минут, а после его пришлось округлять до тех пор, пока оно не сформировалось в идеальный шар. Каталина нарезала сто кусочков, а Марина разминала их неуклюжими руками. Зато пухлые руки Каталины орудовали быстро и ловко.

Они оставили тесто отдыхать, накрыв хлопчатобумажной тканью.

Открыли печь; температура держалась в промежутке от двухсот пятидесяти до двухсот семидесяти градусов. Сосна, миндаль и дуб превратились в золу и в красные, желтые и оранжевые угли.

Каталина взяла металлическую лопату с длинной ручкой, выгребла золу и тлеющие угли. Другую длинную лопату, но деревянную, посыпала мукой. По указанию пекарши Марина уложила куски теста на деревянные лопаты. Первая партия, вторая, третья, четвертая, пятая…

Через час, когда снова открыли дверцу, запах свежеиспеченного хлеба вырвался наружу и медленно ласкал душу нашей главной героини. Она закрыла глаза и, смакуя, вдохнула аромат. Запах ее детства. Запах родного очага.

Мэр, парикмахерша, священник, почтальон, местный страж порядка, Томеу, Габриэль, Урсула, продавец из газетного киоска, водитель автобуса, несколько никчемных чиновников из муниципального совета и жителей Вальдемосы продефилировали через пекарню в поисках «коричневого хлеба» для своего повседневного рациона. Они с любопытством поглядывали на новую пекаршу и благодарили, одновременно жалуясь на качество промышленного хлеба, который приходилось потреблять после ухода Лолы из жизни. Каждый посетитель не преминул попросить и свою ежедневную порцию утреннего лакомства – лимонного хлеба с маком. Каталина оправдывалась.

– Такой хлеб – дело рук Лолы, а не моих, – объясняла она всем.

А Марина не упустила из виду эту деталь. Конечно, еще не время расспрашивать, но такой момент наступит. Каждый покупатель, прощаясь, произносил добрые слова об умершей. Они скучали по ней. Говорили, что она была счастливой женщиной и всегда встречала клиентов улыбкой.

День истек. Марина и Каталина с облегчением опустились на плетеные стулья.

– Да, тяжел труд пекаря, – призналась Каталина, взяв металлическую коробку, в которую они складывали вырученные деньги. – Большое тебе спасибо.

– Спасибо вам, – ответила Марина на майорканском языке.

– Пожалуйста, говори мне «ты».

Марина улыбнулась, когда Каталина достала из коробки половину банкнот.

– Это твое, – и протянула их Марине.

– Нет, Кати. Мне ничего не надо.

– Деньги твои, и точка. На Майорке живут честные люди. Ты хорошо потрудилась, вот и заработала. Это твоя часть.

Марина отказывалась, но Каталина положила банкноты ей на колени.

– Что ж, спасибо… Не знаю, как долго я здесь пробуду, Кати. Наверно, несколько недель или месяц. Пока не выясню, почему Мария-Долорес, Лола, о которой я ничего не знаю, оставила мне все это… – она огляделась в поисках нужных слов, – такое волшебное, такое красивое. Если у нее не было родственников, кому подарить наследство, она могла бы пожертвовать его тебе. Ты же была ее подругой.

Кати на секунду опустила глаза.

– Я ничего не знаю. Не знаю, – слишком быстро повторила она, избегая взгляда Марины.

– Попытаюсь уладить кое-что с моей сестрой. Она хочет поскорее продать это.

– Единственное, что я научилась делать в своей жизни, – выпекать хлеб. Всего-навсего, – грустно произнесла Каталина. – Не могу сидеть все время дома у телевизора и дожидаться моих братьев. Ни братьев, ни невесток, ни их детей. К тому же они приходят проведать мою мать, а не меня. Единственный, кто ухаживает за ней десять лет, так это я. А я ведь могла выйти замуж, уехать, но кто из моих восьми братьев постоянно заботился бы о престарелой матери?

Каталина окинула взглядом свою любимую пекарню и собаку Лолы, которая, растянувшись в проходе, казалось, подслушивала их.

– У меня есть сбережения, но их не хватит на покупку всего этого, – продолжила Каталина. – Я могла бы поискать работу в другом селении или в Пальме. Но теперь тесто наловчились замораживать, используют разные современные штучки, и столько рук уже не требуется. Ну а толстую и близорукую бабу вроде меня никто не станет нанимать. Никто.

– Зря ты так, Кати.

– Знаешь, мы с Лолой были холостячками. В поселке над нами посмеивались, говорили, что мы так и останемся старыми девами… А я уже была сыта своими восемью братьями; не хотела иметь детей. Говорю тебе истинную правду, хоть и знаю, что мне никто не верил. Твердили, мол, несчастные холостячки. Когда родители Лолы умерли, она подумывала закрыть пекарню. Но мы решили попробовать сохранить ее вдвоем. Было это, кажется, в начале восьмидесятых, а в то время женщины должны были сидеть дома с детьми. И вдруг две дамы начали самостоятельно зарабатывать деньги. На нас смотрели очень косо, ты же знаешь…

Марина чувствовала гордость Каталины в каждом слове. Майорканка гордилась, что вместе со своей подругой сумела «поднять» небольшой бизнес, и в то же время жалела, что потом вынужденно оставила любимую профессию.

– Так что благодаря этой пекарне мы прославились на весь мир.

Марина улыбнулась.

– Да не смейся ты. Я вовсе не преувеличиваю. О нас написали во всех путеводителях, а еще нам показывали японский журнал с нашими фотографиями и все такое.

– Неужели?

– Конечно, так оно и было. Появился тут журналист, не говоривший ни слова ни на майорканском, ни по-испански, а только по-японски… и целый день нас фотографировал, кланялся и благодарил: «Аригатó, аригатó».

Каталина умолкла и перевела взгляд на рабочий стол. Марина заметила в ее глазах ностальгию по тем временам, когда подруги умело здесь вкалывали.

– Не исключено, что ты сможешь поработать тут, хотя дом и выставлен на продажу. Не могу твердо обещать, Кати, но я постараюсь.

Каталина вздохнула и встала со стула.

– Мне пора домой, готовить еду для мамы. Правда, я ее предупредила, что сегодня вернусь позже, но ты не представляешь ее поведение, когда она голодна. Большое спасибо, красотка. Извини за вчерашний день. У меня всегда был малость скверный характер. Ну да ладно, до завтра.

Каталина подошла к двери. Марина не сводила с нее глаз.

– Кати!

Она обернулась.

– Бабушка научила меня выпечке лимонного хлеба с маком. Я знаю, как он готовится. Хочешь, попробую испечь?

Не ответив, Каталина покинула пекарню.

Марина осторожно сняла кнопки с бумажного листка с рецептом лимонного кекса с маком, висевшего на стене. Сложила и сунула в карман джинсов. Взяла связку ключей, висевшую у входа. Вышла из пекарни и отправилась на мельницу. Она ее еще не осматривала, поэтому провела там целый час, очищая запыленные мельничные механизмы. Перебрала пустые мешки, поломанные деревянные стулья и битую посуду. Но ничего не обнаружила. Прислонившись к круглой стене мельницы и созерцая полный беспорядок и запустение помещения, она поняла, что либо Лола была очень неряшливой женщиной, либо кто-то основательно порылся в ее вещах.

– Говорил же я тебе, что у той панамской девки шикарные сиськи, но дело это нечистое, – буркнул Курро, повернувшись к Армандо, возле ресторана, куда они и их жены отправились отведать паэлью с омаром.

Армандо жадно затянулся сигаретой – красным «Мальборо», – которую держал в губах, поднимая воротник пальто. Казалось, проклятая зима не закончится никогда. Он выпустил облачко дыма, с ненавистью вспомнив свою латиноамериканскую любовницу, которая соблазнила его и выудила все, что смогла.

– Я действую себе во вред. Компания «Джей Си & Бэйкер» зарабатывает миллионы на делах вроде того, что ты мне всучил, – продолжил нотариус. – Но мы проиграем в суде. Мой тебе совет: гораздо лучше договориться, заключить плохое соглашение с твоей свояченицей, чем ввязываться в драку с адвокатами. Наследство может оказаться на публичных торгах, и тебе известно, что потом бывает. Сбудут его за четыре бакса, и вы оба – внакладе. Лучше предложи ей миллион целиком. Два ей и один вам с женой. Марина не откажется.

– Ты ее не знаешь. Сукина дочь упряма, как мул, – Армандо снова затянулся своим «Мальборо».

Курро взглянул сквозь стеклянную стену ресторана на Куку, которая выглядела слишком привлекательно. Она протягивала кредитную карту молодому красивому официанту. Курро мгновенно уловил заигрывание своей жены и, прервав беседу с Армандо, одарил ее убийственным взглядом. Смышленая Кука, не раз испытавшая на себе ревность мужа, подмигнула ему в уверенности, что этой ночью он точно трахнет ее в спальне в шале, где они прожили вместе двадцать лет.

– На паэлью приглашаю я, – настаивал Курро, указывая на вход в ресторан.

– Ни в коем случае, – гордо возразил Армандо. – Мои дела не так уж плохи, как может показаться, – соврал он.

В ресторане Анна и Кука болтали о своем.

– Ну и заварушку устроила твоя сестренка, правда? Помнится, она была самой странной в классе. Бросила школу, не окончив, так ведь?

Анна кивнула.

– Она любила играть в молчанку, – продолжала Кука. – Старалась быть неприметной, но ее уважали. Она отлично секла в математике и давала нам списывать на экзаменах. Щедрая была девица.

– Надеюсь, мы сможем повлиять на нее, и я сразу же с тобой расплачусь, – пообещала Анна.

– Да ладно, забудь.

– Нет, Кука, как только смогу – так сразу.

– Тебе они очень идут, – заметила Кука, взглянув на ее маленькие наручные часы фирмы «Ролекс». – А я опаздываю на йогу, – извиняющимся тоном добавила она.

– Да и я тоже припозднилась, мне надо к автомеханику.

Мастерская открывалась после обеденного перерыва в четыре тридцать. Анна пришла на пятнадцать минут раньше. Вошла в обшарпанный бар и, стараясь не попасться на глаза официанту, проскользнула в туалет. Она встала перед зеркалом и достала из сумки косметичку. Взглянула на свое отражение. «Что ты творишь, Анна? Какую игру затеяла?» Она вздохнула и ответила сама себе, не совсем уверенно: «Да ничего такого, просто привожу себя в порядок перед встречей с другом».

Анна взяла пробник японской сыворотки мгновенного действия, которая, по словам продавщицы парфюмерной лавки, пытавшейся впарить ей это средство, содержала новейшее вещество, стимулирующее естественную подтяжку кожи. Анна вскрыла пакетик с сывороткой и вылила несколько капель на руку. Намазала скулы, а остаток положила в несессер. Затем вытащила черный карандаш, купленный утром, и очень осторожно подкрасила глаза. Прошлась кисточкой по верхним векам, чтобы сделать их цвет менее ярким. А в завершение – тушь на ресницы и блеск на губы.

Она вышла из бара, услышав вслед, что «туалет, сеньора, только для клиентов». К счастью, их было немного, так что она не слишком смутилась. Правда, Анну раздражало, когда ее называли сеньорой или, того хуже, обращались к ней на «вы». Да, ей было уже сорок семь, но она не чувствовала своего возраста. Иногда вдруг задумывалась: «Мне сорок семь лет? Осталось всего три года до пятидесяти». Нет, такое невозможно. Просто невозможно. Увы, не проходило и дня, чтобы кто-то из двадцатилетних мужчин не напомнил ей словами «извините, сеньора» о том, что за ее плечами – почти полвека.

Она вытащила волосы из-за воротника пальто. И тогда в нескольких метрах от входа в мастерскую случилось это. Произошло то, чего Анна никак не ожидала. Впервые за долгое время она ощутила, как дремавшая душа снова встрепенулась в ее теле на несколько долей секунды. И она испугалась. Остановилась, сделала глубокий вдох и медленно выдохнула. Затем продолжила путь и, как актриса, готовая выскочить из-за кулис на сцену театра, ворвалась в мастерскую. Ее встретил Антонио. Он побрился и был в безупречно белой футболке с короткими рукавами (надел ее в туалете несколькими минутами раньше).

– Как новенький, – сказал он, протягивая ключи от BMW.

– Сколько я должна?

– Давай сотню за аккумулятор. А масло, вода и рабочая сила – подарок фирмы.

Такая скидка Анне была в самый раз, ведь ремонт означал, что она останется без денег до конца месяца. Но все-таки не захотела ее принять.

– Нет, Антонио. Ни за что. Скажи мне, сколько я должна за все.

– Сотня – и точка… Правда.

Анна настаивала, но Антонио не собирался уступать.

– Ну, тогда не знаю… Большое спасибо. Я твоя должница, – сказала Анна.

Она вручила ему сто евро, подошла к машине и открыла дверцу. Антонио наблюдал за ней. Анна еще раз поблагодарила и села за руль. Вставила ключ в замок зажигания и завела двигатель. Последнее, чего она хотела в тот момент, это нажать на педаль газа и выехать из засаленной мастерской, провонявшей бензином. «Анна, выйди из машины и подчинись своему сердцу. И не бойся хоть единственный раз в жизни», – сказала она себе. Перевела дыхание и покинула автомобиль. Посмотрела на Антонио, который не сдвинулся с места.

– Если у тебя найдется время и… – она чуть помедлила и пожала плечами, – и… ты захочешь, я могу пригласить тебя на ужин.

От: marinavega@gmail.com

Дата: 5 февраля 2010

Кому: mathiaschneider@gmail.com

«Прости, Es tut mir leid[27]… я не позвонила тебе в Барселону. Мне сказали, что вы отправляете оборудование и ты весь день ждешь моего звонка в штаб. Я рада, что вы прибыли на Гаити. Поцелуй Зигфрида.

Ты не поверишь, но я сама не знаю, что здесь делаю. Следую своей интуиции. Этим утром месила тесто с пекаршей, которая работала с Марией-Долорес (Лолой). Она-то знает больше, чем говорит. Но почему-то не хочет ничего сообщать. Мне нужно выведать, кто та женщина и почему она оставила мне все, что у нее было в жизни.

Кстати, у Марии-Долорес была собака, которая следует за мной по пятам. Она спала со мной сегодня ночью. Когда я вижу, что за мной бредет седая псина, становится смешно. Зовут ее Ньебла. Сейчас она дожидается меня возле отеля, откуда я тебе пишу.

Знаешь, Матиас, впервые за долгое время мне хорошо здесь, на Майорке, которую я не очень хорошо знала… Конечно, трудно поверить, что можно прожить на острове четырнадцать лет в неведении, что там есть уголки, в которых не побывала, но они есть… Эта деревенька между горами, такая спокойная и тихая, была мне неизвестна. Дом ветхий и не слишком привлекательный, но я в нем прекрасно сплю, здесь тишина. Только шум ветра, северного ветра, который меня убаюкивает… Хотелось бы, чтобы ты оказался тут и все увидел сам. Хочу, чтобы мы когда-нибудь вместе приехали на остров.

Мне придется снова звонить в штаб-квартиру, чтобы сообщить, что я не возвращаюсь в Эфиопию. Это разбивает мне сердце, Матиас, правда. Прошлой ночью я вспоминала Наоми и две бессонные ночи с ней. Надеюсь, что девочка, которой мы вдвоем помогли появиться на свет, скоро обретет дом.

Я тебя люблю. I love you. Ich liebe dich. T’estim (это означает „я люблю тебя“ на майорканском; я подумала о том, чтобы добавить новую колонку для майорканских слов в наш блокнот „Молескин“).

Твоя Марина».

И она составила список полутора десятка наиболее употребительных слов на трех языках.

Реестр недвижимости Майорки находился в старом квартале Пальмы. Урсула ездила в город раз в неделю, чтобы встретиться с группой немецких пенсионеров в кафе книжного магазина на площади Санта-Магдалена. Заведением управлял немец-пенсионер из Мюнхена. Марина и Урсула сели на автобус до площади Испании, а оттуда прошли по улочкам Старого города, пока не добрались до книжного магазина-кафе. К удивлению Марины, в витрине висела двухметровая афиша с фотографией гораздо более молодой Урсулы, положившей руки на книгу с заголовком по-немецки: «Последние дни с тобой», а ниже – «Продан 1 000 000 копий».

– Ну вот, я велела этому придурку убрать постер из витрины, а он – ноль внимания. Наверно, считает, что мне нравится, мать его. А ведь уже пятнадцать лет прошло с тех пор, как вышел мой роман, – пробормотала она.

– Так ты – писательница, – удивилась Марина.

– Была, была, моя дорогая… в прошлом. А теперь – нет. Я не опубликовала ни строчки почти за пятнадцать лет. Мое время как писателя умерло. Однако им не надоело напоминать мне, что я умела это делать, – добавила она с горькой улыбкой. – Ну да ладно, а вот чиновники мэрии роняют свои пишущие ручки ровно в пять часов. Поторапливайся. Первая дверь направо, потом прямо и вниз. Увидимся позже, – сказала она, проходя через дверь и ворча по-немецки на соотечественника своего возраста, который встречал ее с распростертыми объятиями.

Марина удалилась, размышляя о нахальной и в то же время милой бабушке, жившей по соседству. Как прошла ее жизнь? В автобусе она вкратце рассказала, что много лет преподавала в университете, но не обмолвилась ни словом о своем писательском таланте. Марина вспомнила немецкое название романа: «Letzen Tagen mit dir» – «Последние дни с тобой». Она не совсем уверена, что перевела правильно, надо будет заглянуть в словарь.

Марина вошла в здание Реестра недвижимости. Дородный охранник с застывшим выражением лица, в униформе коричневых оттенков и нелепом оранжевом жилете, попросил предъявить удостоверение личности и поинтересовался целью визита. Убедившись, что стоявшая перед ним женщина соответствует фотографии на документе, он потребовал пройти через металлоискатель и направил на второй этаж. Она поднялась по ступеням лестницы.

Там сидела за компьютером невзрачная госслужащая. В кабинете больше никого не было. Марина подошла к чиновнице.

– Возьмите талон, пожалуйста, – потребовала она, не взглянув на посетительницу и не отрываясь от клавиатуры.

Марина оглядела пустую комнату: бессмысленно, очереди нет, но повиновалась. Она подошла к современному электронному устройству и нажала кнопку. Аппарат отрыгнул билет под номером 1. Она села в нескольких метрах от служащей, которая по-прежнему была погружена в недра своего компьютера (в третий раз меняя свой профиль на сайте www.solterosdemasdemasdemasdecuarenta.com[28]). Чиновница нажала кнопку, и комнату огласил пронзительный звуковой сигнал, а над ее головой загорелась красная табличка с цифрой 1. Марина приблизилась к столу.

– Чем могу вам помочь?

Марина объяснила свое дело и передала документы, удостоверяющие, что имущество, информацию о котором она запросила, принадлежит ей. Экономя слова, чиновница попросила заполнить заявление, в котором нужно в письменной форме подробно изложить формальный запрос относительно желаемой информации. Марина выполнила требование.

– Через месяц вы получите по почте историю поместья.

– В течение месяца?

– Через месяц-полтора. Всего хорошего, – попрощалась она, снова уставившись в экран компьютера.

Марина вежливо попрощалась и вышла тем же путем, что и вошла. Сонный охранник все еще дежурил, сидя в кресле и потягивая кофе. В знак прощания лишь взглянул на нее. Да, серость, серость, тут все выглядело серым, даже сотрудники.

Урсула ждала ее в восемь на площади Испании. Так что оставалась еще пара часов, и Марина медленно шагала по Старому городу Пальмы в поисках Морского собора. А дойдя, взглянула на небо, как и каждое Рождество, когда ходила петь рождественские гимны со своими одноклассницами из Сан-Каэтано. И так с шести до четырнадцати лет, каждое 20 декабря, она участвовала в школьном праздновании. Марина вошла в собор. Ей он всегда казался местом ошеломляющим… Она осторожно ступала по красной ковровой дорожке, ведущей к алтарю, вспоминая притихший ряд школьниц Сан-Каэтано. И вдруг увидела себя шестилетней, возбужденно и взволнованно приветствующей отца на первом своем выступлении со школьным хором. Куда бы она ни отправилась на этом острове, ее всегда одолевают такие горько-сладкие воспоминания.

Она дошагала до часовни и увидела то, чего никак не ожидала и что мгновенно показалось ей удивительно красивым. Этот угол не являлся частью собора в годы ее детства, она хорошо его помнила. Промелькнула мысль, что произведение искусства было плодом ее воображения, но нет… Казалось, стены покрыла огромная волна глины. Волна земли, в которой виднелись глубины Средиземного моря ее детства, засушливая африканская пустыня ее зрелости, пшеница, превращенная в муку в последние дни. «Море, пустыня и хлеб». Странное ощущение, которое скульптура вызвала у нее всего за несколько секунд созерцания. Ей захотелось присесть и молча полюбоваться. Да, удивительно красиво. Марине показалось, будто ее жизнь материализовалась в сказочном уголке собора Пальмы. Она ничего не знала ни об искусстве, ни о скульптуре, ни о живописи. Наверняка критики великодушно и красноречиво описывали произведение, нахваливая его, но Марина могла только твердить про себя: «Какое же красивое место» – и восхищаться руками ваятеля.

Она не верила ни в Бога, ни в церковь; тем не менее майорканский скульптор Микель Барселó сумел нежно обернуть ее в некое глиняное одеяло, созданное его руками в этом месте поклонения. Ведóмая ваятелем, она скользила взглядом по трещинам в глине, поднимавшимся к самому потолку собора. Они настойчиво напомнили о растрескавшейся поверхности Афарской пустыни, где Марина собственными руками впервые укачивала Наоми.

Допотопная пишущая машинка «Ундервуд» и устаревший проигрыватель сдвинуты на край дубового стола в углу комнаты. По всей ширине стены – полки из кедрового дерева, на которых теснятся сотни потрепанных книг и виниловые пластинки. Паркет в прожилках медового цвета частично покрыт огромным персидским ковром в голубых тонах. Урсула открыла мансардное окно и сильнее распахнула ставни. Это был дом в богемском стиле, где красота сочеталась с полным беспорядком, и он был таким непохожим на мрачное жилье ее покойной соседки Марии-Долорес Моли. Марина взяла с полки издание «Letzen Tagen mit dir».

– «Последние дни с тобой», – вслух перевела она.

– Твой парень – хороший учитель немецкого, – заметила Урсула.

– Книга переведена на испанский?

– Нет.

– Тогда вряд ли я смогу ее прочитать.

– Потеряешь немногое. Это – письмо моему покойному мужу. Книга о супружеской паре, которая вместе пятьдесят лет и постоянно ссорится. Я и в самом деле не ведаю, почему она вызвала такой ажиотаж в Германии.

– А сейчас что-нибудь пишешь?

– Не-а. Я слишком стара, а писанина утомляет. К тому же у меня нет ни желания, ни идей. И ничто меня не вдохновляет… Клетки моего мозга мертвы, девочка, – сказала она так, словно ответ был заготовлен заранее: уверенно и немедля.

– Я не очень тебе верю, Урсула, – сказала Марина, изобразив улыбку.

– Ну, придется поверить. Кроме того, моя старая пишущая машинка, которую ты разглядывала, сломалась, – Урсула прикинула в уме, – уже три года как, и я не собираюсь ее чинить. Давай-ка лучше приготовим ужин.

Марина убедилась, что Урсуле неинтересно говорить о своем литературном творчестве, и она поставила книгу на полку среди сотен других. Раскладывая на деревянную доску сыры, купленные у одного из сыроделов Пальмы, Урсула рассказывала Марине, как любит своих внука и внучку, которые живут в Германии и каждое лето проводят у нее в Вальдемосе. Особенно обожает старшую, которой уже пятнадцать лет. Ее зовут Пиппа, сокращенно от Филиппа; она – красивая рыжеволосая амазонка, как бабушка ее обрисовала, и такая буйная, что родители рады сбагрить дитя на остров на целых три месяца в году. В конце июня она тут появится. По словам Урсулы, внук поспокойнее, он унаследовал страсть к чтению, поэтому его присутствие почти не ощущается. (Она отметила это с явной любовью и гордостью, прежде всего – чтобы подчеркнуть разницу с озорной рыжухой, о которой также говорила с придыханием.)

Хозяйка дома открыла бутылку белого вина, извлеченную из холодильника, и достала из буфета два бокала. Марина нарезала кусочки темного хлеба, испеченного утром.

– Какой была Лола?

– Если бы мне нужно было охарактеризовать ее одним словом, я бы сказала: улыбчивой. Беззлобной. И очень трудолюбивой.

– А физически?

– Она была сильной… невысокой, но крупной. Черные волосы всегда собирала в пучок. У нее были глаза очень насыщенного черного цвета. Как же обидно умереть в шестьдесят три года! Мы были больше чем подруги, а по утрам – одной компанией.

– Очень странно, что я не нашла ни одной ее фотографии в доме. Ни даже клочка бумаги с ее именем. Вообще ничего такого… Будто в доме никто и не жил.

– Она провела жизнь одиноко со старой собакой, которая сорит своей шерстью в моем доме, – проворчала Урсула, указав на Ньеблу, храпевшую на ковре. – Знаешь, о чем я подумала? Завтра загляну в пекарню. Давай вместе попытаемся расколоть Кати. Тут все такие закрытые, как донце бутылки…

Они уселись на огромный диван землянистого цвета перед распахнутым окном, за которым была ночь. Не спеша ели и болтали о жизни. Урсуле захотелось вспомнить ту первую ночь, когда она шла по Вальдемосе рука об руку с мужем. Летняя ночь 1976 года. Они заплутали в темном переулке. И пока целовались, зазвучала красивая мелодия, которую он сразу же узнал: произведение польского композитора Фредерика Шопена. Волшебное мгновение, когда музыка сопровождала их поцелуй, заставило обоих поверить, что судьба подает им сигнал. Вальдемоса станет им домом, где Урсула и ее муж состарятся вместе. С грустной улыбкой она поведала о разочарованиях в своей судьбе, ибо когда они оба, наконец, переехали, чтобы навсегда поселиться в Вальдемосе, Гюнтер, как звали ее мужа, ушел из жизни. Вот так, в одиночестве, Урсула и дожидалась своей кончины в том самом месте, куда вдвоем они решили удалиться.

Урсула обладала любопытной манерой завершать беседы. И в этот раз она встала и подошла к книжной полке. Казалось, что найти что-либо в огромной хаотичной библиотеке невозможно.

– Мне надо навести порядок на полках. У моего мужа были сотни партитур.

Но она быстро извлекла искомую книгу с надписью на обложке: «Зима на Майорке». Протянула Марине.

– Она не такая уж ценная. Даю ее тебе как нечто любопытное. Любовница Шопена написала ее, когда они были здесь в 1838 году… Эта девица – дура, вот уж точно. Звали ее Амандин Дюпен, но подписывалась она как Жорж Санд. Книжка вызвала переполох у майорканцев. Прочти ее, и тебя многое удивит.

Марина взглянула на обложку с изображением сурового лика писательницы.

– А знаешь, что самое любопытное? – продолжила Урсула. – Издание выходит лишь на Майорке. Только здесь ее по-прежнему публикуют каждый год. На английском, испанском и немецком. Хотя она разделывает жителей под орех…

Урсула пригубила вино.

– Расскажи-ка о себе, Марина. А то старая карга разговорилась и никак не умолкнет.

Пожилая интеллигентка, морщины которой казались все приятнее, а глаза – яснее, с каждой минутой общения нравилась Марине больше и больше. У Урсулы была довольная улыбка женщины, хорошо прошедшей по жизненному пути, поступавшей должным образом, в согласии с собой и другими.

А Марина свою жизнь изобразила лишь несколькими штрихами, как всегда, ничего толком не разъяснив. Но Урсула была стара и мудра; она засекла в ней некоторую грусть и догадалась, что не следует допытываться о причине. Встав, она снова подошла к книжным полкам и достала виниловую пластинку.

Марине подумалось: ее жизнь стала бы совсем иной, если бы именно Урсула была ее матерью. Какие же они разные. Ее дочери повезло, что она появилась на свет из чрева этой женщины.

Урсула положила пластинку на диск проигрывателя и опустила звукосниматель. Они устроились перед окном, у камина, и, смакуя последние капли белого вина, слушали «Ноктюрн си-бемоль» Фредерика Шопена.

Марина сняла кофейник с плиты. На кухонном столике лежали покупки, которые она сделала накануне в магазинчике, расплатившись своим жалованьем пекарши: кофе, чай, апельсины, помидоры, яблоки, коричневый сахар… Взглянула на часы и спустилась в пекарню.

Каталина орудовала кочергой, двигая горящие поленья в печи.

– Не найдется ли у вас чашечки кофе для старухи из Буэнос-Айреса? – спросила Урсула, выглядывая из-за двери.

– Добрый день, – в унисон поздоровались Марина и Каталина.

– А я как раз только что его приготовила. – Марина заговорщицки улыбнулась.

Урсула села на плетеный стул справа от стойки, чтобы выпить кофе. Ньебла улеглась у ее ног. Гостья начала разговор, как и планировала, с лакомства, которое Лола готовила каждое утро, а большинство горожан макали в молоко и кофе.

– Я вызвалась вчера помочь…

– Все равно у нас не хватит рук, чтобы испечь триста буханок для всего поселка. А ведь еще нужны лимоны, мак… Летом Лола собирала мак в полях по соседству. А теперь придется ездить в Пальму… И кто будет туда ездить?

– Я могу.

Каталина удивленно подняла брови. По какой-то причине она не желала, чтобы в продажу поступил кекс, который когда-то она готовила каждое утро.

– Нет никакого дерьмового смысла, потому что это был подарок Лолы клиентам. Она не брала с них ни гроша. Сколько раз мы ссорились из-за этого проклятого лимонного хлеба.

– Это многое о ней говорит, – вставила Марина.

– Марина, я очень благодарна тебе за возрождение пекарни, но, честно говоря, ты работаешь слишком медленно. Что мы вдвоем сможем сделать? Лола не только пекла лимонный хлеб, но и помогала мне в изготовлении темного хлеба. Пойми, триста батонов – это слишком много… и, конечно, либо ты мне поможешь, либо нам придется кого-то нанять, а хлеб не приносит столько денег, чтобы обеспечить хорошую жизнь. Нам с Лолой хватало, но нанимать кого-то невыгодно.

– Знаете что? – перебила ее Урсула, ловившая каждое слово, которым обменивались женщины. – Врач прислал мне упражнения от артрита, поразившего мои пальцы, а я ими не занимаюсь. Думаю, что месить тесто пойдет мне на пользу.

Каталина с подозрением посмотрела на старую аргентинку.

– Что ты имеешь в виду, Урсула? – спросила она.

– У вас не хватает рабочих рук, так ведь? Я уже стара и нуждаюсь в отдыхе, но, если хочешь, могу помогать вам по утрам. А в оплату мне хватит и подарка – вашего темного хлеба.

– По-моему, неплохо, – подхватила идею Марина, глядя на нахмурившуюся Каталину.

– Да что ты мне плетешь, Урсула? Не понимаю.

– А то, Кати, что отдаю тебе свои руки. Знаю, что они не очень-то, но все же лучше, чем ничего.

– Не понимаю, я не врубаюсь, – бубнила Каталина по-майоркански, уставившись на Марину.

– Похоже, северный ветер надул вам в головы, – сказала Урсула, переведя взгляд на Марину. – Ведь если я ничего с вас не стану брать, то вы заработаете больше денег, – настаивала Урсула, поглядывая на пекаршу.

– Какие странные эти немцы, – приговаривала Каталина, открывая дверцу печи.

– Аргентинка я, Кати, аргентинка.

Урсула и Марина обменялись быстрыми взглядами: намеченный накануне план ожидаемо сработал. Как призналась Урсула с присущим ей юмором, она убивала время, перечитывая свои любимые романы, и когда Марина с ней прощалась, вдруг объявила: «Знаешь, я не просто приду к вам завтра на короткое время. Я на самом деле хочу тебе помочь. Меня обуяло любопытство, и вот что я тебе скажу: перенос в жизни умирающей старухи ежедневного чтения на шесть часов абсолютно ничего не меняет в этом мире».

Так думала восьмидесятилетняя немецко-аргентинская женщина. Но жизни иногда свойственно удивлять. И те часы, которые она проведет в пекарне вместе с двумя подругами, изменят траекторию ее судьбы, траекторию оставшихся ей лет.

Анна повесила трубку телефона и оперлась локтем о комод свекрови, пытаясь успокоиться. Она только что впервые в жизни солгала мужу. (Не непосредственно ему, а на его автоответчик.) Анна сказала, что поужинает с Мариной в пиццерии в Пальме, чтобы попытаться заставить ее передумать насчет мельницы. Шагая по лестнице через две ступеньки, она вошла в свою спальню. Сняла носки, джинсы, рубашку, майку, лифчик и пошла в ванную в одних трусах. Присела на мраморный выступ рядом с раковиной и согнула ноги. Затем достала из ветхой сумочки для туалетных принадлежностей эпилятор и включила его. Еще недавно она обращалась за этой процедурой к косметологу, но, поскольку Армандо уменьшил ей ежемесячные расходы, пожертвовала сеансами красоты и все делала сама.

Когда она провела приборчиком по внутренней стороне ноги, у нее возникли вопросы.

«Что же ты творишь, Анна? Что задумала? Собираешься продемонстрировать Антонио свои ножки?» «Нет, конечно, не стану я этого делать, – ответила сама себе, – что за глупость». «Ведь депиляция – обычное дело, не так ли? Я не сбривала волосы почти пять месяцев, и они мне мешали». Оглядев свои гладкие ноги, она вдруг занервничала. «Но ведь это простая встреча с бывшим парнем, расслабься. Ты не делаешь ничего предосудительного». К тому же это свидание с единственным бывшим парнем: за всю жизнь у Анны были только Антонио и Армандо.

Она ненавидела депиляцию подмышек машинкой. Но, глубоко вздохнув перед зеркалом, начала и эту процедуру. Едва сбрив волосы на теле, она включила горячую воду в душе и встала под струю. Намылилась мылом с экстрактом ромашки, ей нравился запах ее детского шампуня, который никогда не менялся. «Может, Антонио узнает запах». «Не лучше ли остановиться, Анна? Ну и старомодную уловку ты вспомнила». Она вышла из-под душа и вытерлась.

Приблизила лицо к зеркалу и вымучила из себя улыбку, чтобы разглядеть морщины. Да, ботокс действительно сработал. Она взглянула на себя в зеркало совершенно голой. Все еще хорошенькая, несмотря на свои почти пятьдесят лет, но бюст впервые показался ей чрезмерным. Силиконовые имплантаты объемом четыреста сорок кубических сантиметров, которые у нее появились более пяти лет назад, выглядели смешно. Она знала, что это не имеет никакого отношения к бывшему юному рыбаку. Они точно не понравились бы Антонио… «Хватит, хватит, хватит, Анна. Перестань думать о таких вещах», – сказала она себе вслух.

Самое ужасное в чертовых имплантатах: она решилась на операцию не для себя, а чтобы стать привлекательнее для самовлюбленного мужа. Прикасаясь к груди, она думала о нем. Анна не желала его сексуально; они не прикасались друг к другу годами, и она не возражала. Более того, предпочитала, чтобы он не настаивал. И ее половая жизнь была почти нулевой. Нет, не почти, а вовсе на нуле. Анна нуждалась всего лишь в объятиях Армандо, чтобы чувствовать себя защищенной, ценимой и любимой. Чтобы время от времени слышать: «Я люблю тебя». Но он не произносил этих слов уже много лет. Она не помнила даже, когда в последний раз обнимал ее. Анна никогда никому не призналась бы, но прошло уже более четырех лет с тех пор, как у нее были сексуальные отношения с Армандо.

Справедливости ради: за исключением Куки, у ее подруг из яхт-клуба почти не было секса с мужьями. Самая легкомысленная среди них, по имени Хеска, как-то за ужином с небольшим количеством вина – женщинам из высшего общества Майорки не нужно напиваться, чтобы откровенничать о своих интимных отношениях, – призналась:

– По правде говоря, чтобы осчастливить моего беднягу, я позволяю ему вставлять мне раз в месяц минут на пять.

Все присутствующие расхохотались. А Кука была исключением, подтверждавшим правило, тогда как сексуальная жизнь остальных оставляла желать лучшего.

К примеру, Анна считала отсутствие у нее сексуального аппетита абсолютно нормальным. Такое случается со всеми замужними женщинами, внушила она себе. Поэтому – не переживай. Но между нею и ее подругами из яхт-клуба была небольшая разница. По выходным женщины гуляли в сопровождении своих супругов, держа за руку детей, как все нормальные семьи. А вот Анна проводила выходные наедине с дочерью-толстушкой, оправдывая свое одиночество панамскими инвестициями Армандо. Разумеется, мужья ее подруг нахваливали майорканского бизнесмена, сколотившего состояние за границей. Тогда как подруги ей сочувствовали. «Зачем ей столько миллионов, если она более чем одинока?» – шептались они за ее спиной.

Само собой, каждое лето было священным и для семьи Гарсиа Вега. Армандо всегда проводил июль и август в Испании вместе с женой и дочерью, а также с любым представителем «высшего общества», пожелавшим прокатиться на его тридцатиметровой яхте. Анна поднималась на яхту загорелая, в дорогом саронге, привлекательная в худобе, демонстрирующая своих Флавио Бриаторе и пухленькую дочку, гордая появлением всей семьи. Ей нравилась фотография, на которой они запечатлены втроем в летние месяцы… Но все лето 2005 года Армандо, как он ей объявил, должен трудиться в Панаме. Уедет в июне и вернется только в сентябре. Анна вызвалась втроем отправиться в Панаму, ведь Анита на каникулах, но он поспешно извинился и сказал, что Латинская Америка – не безопасное место для десятилетней девочки.

Анна и Анита провели четыре месяца одни. Армандо звонил редко и всякий раз, как всегда, назначал «сороку» вместо себя. Постоянно интересовался дополнительными занятиями дочери, которая не сдала математику, историю религии и естествознание, поэтому ей предстояли экзамены в сентябре. «А все остальное у вас в порядке, Анна?» – «Да», – отвечала она. Но что такое – все остальное? Когда впервые Анна осмелилась сказать, что ей одиноко, он оборвал ее: «Ты ни в чем не нуждаешься. У тебя есть кредитная карта на все, что только пожелаешь, и звони моей маме, когда тебе одиноко. Не жалуйся, Анна, ибо кто действительно одинок, так это я».

Он – циник. Таким уродился, точнее, «сорока» таким его вылепила.

Анна в течение тех четырех месяцев искала прибежища у своих подруг по клубу и нашла его. Владельцы яхт любят принимать гостей… Какое удовольствие путешествовать в одиночку на яхте ценой три миллиона евро? Прежде всего Анна сблизилась тогда с Кукой. Бесстыжая Кука сильно от нее отличалась, но часто заставляла ее смеяться. Кука посоветовала ей сменить позу дохлого комара. Иначе муж начнет искать себе другую женщину, если уже не нашел, и в конце концов бросит Анну. (Хотя Куке никто этого не говорил, она отлично понимала, что у такого мужчины, как Армандо, источающего победу каждой клеточкой тела, в Панаме будет несколько любовниц. Но она не могла предположить, что этот дурень слепо влюбится в одну из них.) Кука четко дала понять Анне: в первую очередь – секс, и только потом поцелуйчики и обнимашки, а также прочие милые штучки, которые нравятся женщинам (себя она типичной женщиной не считала).

– Анна, мужчинам требуется секс, не забывай. А если он не трахается с тобой, то будет сношаться с какой-то другой женщиной.

Вероятно, Кука была права и ей следовало приложить усилия, чтобы время от времени заниматься любовью с Армандо, даже если она не возбуждается. Анна не могла понять, почему Кука постоянно использовала слово «трахаться», такое грубое, из словаря людей низшего класса, вместо красиво звучащего выражения «заниматься любовью»…

Анна сознавала, что в отсутствии секса с супругом отчасти виновата сама. Ведь это она начала отвергать его. Десять лет они занимались любовью с единственной целью – зачать Аниту. В период кормления грудью ее либидо было нулевым. Позднее она твердила о плохо зажившей эпизиотомии, усталости и головных болях, а муж не слишком и настаивал. Армандо тоже не был очень романтичным (не таким, как вначале) и не пытался ее соблазнять. К тому же раз в месяц он пересекал океан, чтобы поиметь свою амбициозную любовницу и провести время до рассвета с граммом кокаина.

– Думай о ком-то другом, когда занимаешься любовью, – наставляла ее Кука с проницательной улыбкой. – Закрой глаза, и муж не догадается. Я вот думаю об адвокате, друге моего мужа, который меня сильно заводит, – заключила она, подмигнув.

(Кука считала своей удачей, что превратила одного мошенника, практиковавшего тантрический секс и пахнущего пачулями, в недобросовестного адвоката, одетого в Armani и издающего аромат парфюма Issey Miyake.)

Анна посмотрела на собеседницу так, словно та с Луны свалилась.

Кука коснулась двух пустых мешков, которые были у Анны вместо бюста.

– Сколько времени до возвращения Армандо? – поинтересовалась она.

– Два месяца, – вздохнула Анна.

– Тогда ты сможешь удивить его по прибытии.

И Анна позволила себя убедить: «сюрприз» ей внедрили. В каждую грудь по четыреста сорок грамм силикона. Она разрешила пластическому хирургу сделать разрез в ареолах каждого соска, чтобы впрыснуть прозрачную массу, которая вернет ей мужа. Оказалось больнее, чем она предполагала. А о послеоперационном периоде ей вообще никто ничего не сказал. О грудях, набухших так, что касались подбородка, о болях от раны в ареоле. Целый месяц она выла в компании Имельды, которая ежедневно смазывала ей сосок йодом и давала две дозы ибупрофена.

Но, слава богу, через два месяца пустые мешки превратились в два твердых шара, выпирающих из ее маленького тела.

В конце сентября Армандо вернулся. Она встретила его в аэропорту. В то же утро сделала кератиновое восстановление волос и приобрела новую косметику специально для этого случая. На ней было платье с глубоким декольте. Перед отъездом в аэропорт Анна, довольная, оглядела себя в зеркале. А вот Анита, как всегда, сопровождала ее в спортивном костюме. Когда Армандо вышел в зал, он подарил жене мимолетный поцелуй в губы. «Как дела, Анна?» И ничего не заметил.

Они поужинали втроем и уложили Аниту спать. Армандо спустился на первый этаж и улегся на леопардовый шезлонг. Схватил пульт и принялся перебирать телеканалы. А наверху, в спальне, Анна готовилась заняться любовью с мужем. Надела зеленую шелковую ночнушку на тонких бретельках, которую купила в изысканном магазине в центре Пальмы. Снова посмотрела на себя в зеркало и улыбнулась: выглядит весьма мило. Она открыла дверь спальни и позвала. Армандо ответил с ленцой.

– Поднимись, пожалуйста, – настаивала она.

Армандо неохотно вошел в спальню. Анна сидела на краю кровати в ожидании. Тонкая бретелька ночной рубашки соскользнула с плеча. Анна улыбнулась почти смущенно; ей показалось, что она впервые раздевается в его присутствии.

Армандо в удивлении застыл в дверях.

Анна медленно подошла к нему. Опустила вторую бретельку ночнушки и показала грудь.

– Тебе нравится? – робко спросила она.

Армандо взглянул на ее пышные груди.

– Анна, что ты с собой сделала? – воскликнул он, ухватив груди, которые, как казалось, не принадлежали его скромнице-жене. Он стянул ночнушку и уронил ее на пол, оставив Анну совершенно голой. И снова взглянул на прооперированные груди.

– Они мне нравятся, – признался он, прикоснувшись к ним.

Да, они ему очень понравились. Армандо приблизил рот к груди Анны, припал к одной и слегка прикусил сосок. Анна, вопреки тому, что ожидала, когда Армандо сосал грудь, испугалась, вспомнив, как скальпель рассекал ей сосок. Армандо все еще был в одежде, в которой прилетел из Панамы. Он быстро поцеловал свою обнаженную жену в губы.

– Подожди секундочку.

Он вошел в туалет. Насыпал на кредитную карточку чуток кокаина.

Вернулся. Расстегнул молнию брюк.

Подошел к жене, лежавшей в постели в ожидании, тщетно пытаясь скрыть в себе застенчивую девушку, которой она была и останется навсегда.

– Ты все еще привлекательна, – заметил Армандо.

Анна смущенно улыбнулась: она достигла цели. Закрыла глаза и нежно поцеловала мужа в губы, лаская его спину. Армандо резким движением перевернул ее, и она оказалась к нему спиной.

– Встань в позу собачонки, – прошептал он ей на ухо.

Анна ничего не поняла.

– Встань на колени, любовь моя…

Она повиновалась, и Армандо наклонил ее тело вперед. Такая поза, усвоенная им в панамские ночи, заставила его ощутить себя сильным. Тут же возникла эрекция. Он мигом расстегнул брюки и бросил их на пол поверх туфель. Извлек свой возбужденный член из трусов Calvin Klein и встал на колени позади. Прежде чем войти в нее, он положил руки на ягодицы Анны и сжал их. Затем раздвинул ягодицы, наблюдая, как его член вот-вот протаранит ее. Ему нравилось видеть, как он увеличивается в размерах… Армандо бесцеремонно вошел внутрь. Анна почувствовала, будто нож разрезает ее тело на две части, и вскрикнула от боли. Этот стон Армандо истолковал как чистое удовольствие, он возбудил его еще сильнее.

Армандо ускорил темп и прикусил губу. Минута. Две, три. Еще быстрее, Армандо, сказал он себе. Кокаин позволил продержаться некоторое время. Он любил ожидание, подаренное наркотиком. Ускорился, когда стали слышны его собственные хриплые звуки удовольствия. Набирая скорость, он видел Анну такой хрупкой, отдававшей ему всю себя. Не глядя на него, Анна вцепилась в одеяло на кровати. Руки сжались в кулаки. Она чувствовала только боль.

Ему всегда нравилось худое и гибкое тело жены, как и всем парням в яхт-клубе, но именно он увел застенчивую и хрупкую блондинку, которую все любили. К тому же Армандо был горд тем, что тело маленькой женщины никогда не пробовало никакого другого мужчины, кроме него.

Теперь он и сам удивился быстроте, с которой проникал в Анну столько раз и в миссионерской позе. Его жена возбудила его больше, чем когда-либо. Он слегка пошлепал ее ладонью, как нравилось его панамской любовнице. Анна издала странный звук. «Ей это по душе», – оценил Армандо, закрывая глаза, чтобы вспомнить фразу панамской девушки: «Как я люблю трахаться с тобой… Ты от меня не уйдешь, мой папик-мачо». Эта фраза возбудила его повторно. До кульминации ему оставалось совсем немного.

Армандо был не из тех, кто кончал раньше дам: доставлять удовольствие женщине присуще победителям.

– Потрогай себя, – велел он.

Она сделала вид, что подчинилась; спрятала руку между своими стройными ногами и издала соответствующие звуки. Он вздохнул от удовольствия, услышав стоны жены, и продолжил трахать ее так, как никогда не делал за все годы их супружества. Армандо закрыл глаза. Еще один легкий шлепок. Его член напоминал бейсбольную биту, и он гордо взглянул на него за доли секунды до оргазма. Положил руки на ягодицы жены, поднял правую ладонь и нанес последний удар. Он яростно вонзил свой член и, когда крупная слеза скатилась по щеке жены, кончил.

Антонио не выключил двигатель мотоцикла и не снял шлем, а просто поднял прозрачный щиток и улыбнулся ей.

– Поедем куда подальше, – предложил он, снимая второй шлем, висевший на его руке.

Анна заплела волосы в короткую косу, как всегда делала, когда он забирал ее из школы. Антонио натянул на нее шлем, и она машинально и привычно подняла подбородок. Антонио застегнул ремешки на шее, как тридцать лет назад.

– Анна, да ты все такая же, – сказал он с легкой улыбкой, глядя на тонкое верблюжье пальто, которое было на ней.

Он снял свою кожаную байкерскую куртку и протянул ей.

– Все в порядке, Антонио. Не беспокойся.

Однако он накинул ей на плечи кожаную куртку, и она, как и прежде, облачилась в нее. Ощутила тепло, и, хотя не хотела признаться себе в этом, она ей понравилась.

Анна забралась на заднее сиденье мотоцикла и ухватилась за ручку. Антонио вел медленно, покидая центр Пальмы.

Черный Kawasaki, лавируя между машинами, незаметно добрался до автострады МА-11. Тут Антонио прибавил газа: ему нравилось гонять на мотоцикле, что было известно Анне. Она вспомнила несколько споров, которые у них возникали в юности, и всегда из-за проклятого мотоцикла.

– Гоняй без меня, сумасшедший. Мне ведь страшно, – обижалась она, слезая с мотоцикла. Тогда они были совсем юными.

– Да ты такая легонькая! Вот я и забываю, что сидишь позади. Прижмись-ка покрепче к моей спине, чтобы я про тебя не забыл, – озорничал он, целуя девушку и снова подвергая ее и себя опасности.

Антонио был одержим скоростью. И, разумеется, Kawasaki, на котором сейчас ехали, был гораздо более скоростным, чем малолитражный Rieju, на котором они катались в семнадцать лет. «А он тоже не изменился», – подумала она. Анна оставалась пристегнутой к заднему сиденью, и, зная об этом, Антонио увеличил скорость. Она улыбнулась, не видя его лица, поскольку не сомневалась, что он помнит байкерские дискуссии тридцатилетней давности. Анна прекрасно знала, что ей нужно сделать, чтобы Антонио сбавил скорость. Она прижалась к его спине, совсем как в семнадцать лет, склонила голову и обняла его; он улыбнулся и сбросил газ.

От: mathiaschneider@gmail.com

Дата: 8 февраля 2010 (3 часа назад)

Кому: marinavega@gmail.com

«Марина, мне нужно притормозить и перевести дух. Ты не представляешь, как изматывает пребывание здесь. „Красный Крест“ уже насчитал сорок пять тысяч погибших. Пятнадцать сотрудников ООН числятся пропавшими без вести. Их ищут под завалами. Мертвых складывают на улицах. Не хватает рук. Вероятно, дело в том, что в твое отсутствие мне все кажется еще более тяжелым, не знаю. Прошлой ночью мы с Зигфридом возвращались в лагерь и увидели парня нашего возраста, сидящего на тротуаре и плачущего. Он потерял всех. Тут рыдают многие. Но этого ровесника мне стало так жаль… очень жаль. Он говорил с нами по-креольски и немного по-испански, и я мог пообщаться с ним на своем кое-каком испанском. Руины позади были его домом, а его жена и ребенок наверняка под ними. Парень не мог сдержать рыданий. Он обнял нас, и мы отвезли его в центр „Красного Креста“.

Ночью я заметил, что, выпив пару лишних „Будвайзеров“, слишком много плачу на плече Зигфрида. (Тогда он назвал меня педиком и сделал мне неприличное предложение. Ему удалось добиться от меня первой улыбки за день. Кстати, он опять безумно влюбился – в местного медбрата.) Я почти не спал прошлой ночью и много чего прокрутил в голове. Много.

Приходится писать на скорую руку, связь у нас работает максимум десять минут… Марина, знаю, что об этом мы толковали от случая к случаю. Но на этот раз – серьезно. Я хочу делить с тобой четыре стены. Мне это крайне нужно; у меня должно быть место, где можно остановиться и перевести дух, где я мог бы забыть о странном мире, в котором мы живем. Мы с тобой путешествуем по свету уже пять лет. И, конечно же, я хочу продолжать работу с „Врачами без границ“, поскольку не вижу себя ни в какой другой сфере. Но хочу возвращаться в собственный дом, а не к родителям, хотя они прекрасные люди. Нам нужен свой дом. Не знаю, зачем я тебя послушался, и мы упустили квартиру в Пренцлауэр-Берге.

Марина, понимаю, что ты не хочешь ехать на Гаити, а если решишься, то только из-за меня. Но почему бы тебе меня не дождаться? В июне я приеду, и мы сможем побыть вместе пару месяцев в доме, который ты унаследовала. И, наконец, определиться с нашим будущим постоянным местом. Мне оно очень нужно, но вместе с тобой. Навсегда.

Любящий тебя,

Матиас».

От: marinavega@gmail.com

Дата: 8 февраля 2010

Кому: mathiaschneider@gmail.com

«Матиас, позвони мне по „Турайе“[29]. Не знаю, в какое время ты находишься в базовом лагере. В Вальдемосе моя соседка – немка по имени Урсула, позвони ей домой. Я бываю на месте с пяти утра до трех пополудни, а вечером с восьми часов. Номер ее телефона: + 34 971 22 95 03».

Марина отправила письмо, не закончив его словами прощания.

Она заглянула в симпатичный уютный номер «Маленького Отеля Вальдемосы». Увидела Габриэля, стоявшего на коленях перед камином. Он вынимал сосновые и миндальные поленья из плетеной корзины и бережно укладывал их внутри, где уже лежали оливковые веточки. Подсунув под них старую газету, достал из кармана вельветовых штанов коробок спичек. Чиркнул одной и бросил в оливковые ветки. После них огнем занялась сосна и следом древесина миндаля. Самодельными мехами Габриэль раздул огонь. Затем, как всегда под вечер, уселся у камина перед окном, соблюдая свой ежедневный ритуал: насладиться тем, как зимнее солнце уходит за горы Трамонтана.

– Ты счастлива?

– Даже не знаю, что тебе ответить, – призналась Анна, пригубив белого вина.

Морские волны разбивались вдребезги в нескольких метрах от крошечного скромного ресторана в Сольере, который выбрал Антонио. На столах – старые, в красную и белую клетку, скатерти. Свежая рыба и местное белое вино, очень холодное. Излюбленное место ужина рыбаков с хорошим вкусом.

– А ты? Ты счастлив?

– Это называется отпасовать мяч, – с улыбкой ответил Антонио. – Оглядываясь в прошлое, могу сказать, что добился желаемого. Повидал мир. Обзавелся дочерью, а теперь, кажется, возвращаюсь к истокам. Да. – Он сделал паузу. – Я счастлив или, по крайней мере, спокоен. А в пятьдесят лет и это немало.

Антонио отхлебнул глоток вина и поставил бокал на стол.

– Почему ты не отвечала на мои письма? – продолжил Антонио, глядя ей в глаза.

Покраснев, Анна положила на тарелку нож и вилку.

– Какие письма, Антонио? – спросила она, понизив голос.

– Я слал тебе по одному каждую неделю, каждую, Анна. На протяжении трех месяцев. Не говори мне, что ты их не получала. Сначала открытки из каждого порта, в которые мы заходили перед пересечением Атлантики, а потом многие страницы писем. Но ты на них так и не откликнулась.

– Я никогда ничего не получала, Антонио. Клянусь тебе, – ответила она поспешно и искренне.

– Улица Альбениа, 33, Сон-Вида. Прошли годы, а я все еще помню твой адрес.

Анна кивнула – да, это ее домашний адрес. Был бабушкин, потом ее родителей, а теперь ее. По которому она продолжала жить с мужем и дочерью. И никогда не покидала те четыре стены.

– Да я же не получила ни одного письма. Клянусь… И чувствовала себя такой беспомощной. Не знала, куда тебе писать. Ну поверь мне, ради бога.

Анна на секунду опустила глаза, вспомнив мучительную боль того года без Антонио, когда она ничего о нем не знала.

– Ну куда я могла тебе слать письма? Однажды мы с отцом прошли на лодке возле С’Эстаки, но я не осмелилась попросить его причалить. Могла бы расспросить твоих родителей, но подумала: они будут недовольны. Не знаю…

Антонио хранил молчание; в такое верится с трудом. Какая-то нереальная любовная история втюрившегося скромного моряка и девушки из высшего общества. Не получая ответных писем, он убедил себя, что это и стало причиной разрыва.

– Наверняка – моя мать, – с оттенком злобы произнесла Анна, устремив взгляд на темные волны перед собой. – Не думаю, что отец мог совершить что-то подобное.

Теперь бесполезно пытаться выяснить, кто же брал письма тридцать лет назад. Интуиция подсказывала верно: послания прятала мать. Ана де Вилальонга четко представляла будущее своей дочери. И рыбак из трущоб не вписывался в ее план.

– К тому же я была трусихой, – призналась Анна, снимая с матери часть вины. Она хотела быть честной и с собой, и с ним. Потому что только она была виновата в том, что не оказалась на той яхте, и тем самым разорвала отношения навсегда.

– Я эгоист, – брякнул Антонио, словно пришел к такому выводу в результате мучительных размышлений.

– Зачем ты это говоришь?

– Анна, то была моя мечта. Я хотел повидать мир, а в глубине души боялся отправиться в одиночку. Видел, что ты влюблена в меня, поэтому и убедил тебя, сознавая, что ты не будешь счастлива… По правде говоря, в двадцать лет я об этом не очень-то думал и разозлился на тебя, но со временем начинаешь понимать такие вещи.

Антонио взял бутылку, налил белого вина в бокал Анны, потом себе, и продолжил:

– Когда я поднялся на борт парусника без тебя, мое сердце разрывалось, и я возненавидел тебя. – Антонио почти смутился, произнеся это, и тут же продолжил разговор с другого бока: – Я не все изложил тебе, когда мы ехали на эвакуаторе. На яхте мне было очень страшно, Анна, очень. Нам не повезло. В Кабо-Верде мы ждали до тех пор, пока погода стала благоприятной. Пятнадцать дней, прежде чем отчалить. – Он вздохнул, вспоминая злополучное путешествие. – Клянусь, думал, что кончаюсь, а потом понял: я был эгоистом, и ты возненавидела бы меня за то, что я тебя туда затащил. Две недели в глуши. Полный штиль, без дуновения ветерка… За две недели преодолели сорок узлов. Многие считают наибольшей опасностью атлантические штормы. Да нет же, опасен штиль, отсутствие ветра. Мы чуть не умерли там, когда закончились еда и вода. Вдобавок жена англичанина начала нервничать, закатывать истерики… Она была там из-за него, он ведь тоже ее убедил. Ну а я – в гуще их споров на посудине длиной шесть метров. Я да еще два моряка из Кабо-Верде. Я чувствовал себя абсолютно одиноким, потому что эти ребята говорили между собой по-португальски и почти не обращали на меня внимания.

Он сделал глоток вина.

– Но и это не все. Мы попали в бурю, налетел ураган. – Антонио выждал секунду, вспоминая свое кошмарное путешествие. – Волны высотой пятнадцать метров, каких я никогда не видал… Вывернуло наизнанку всю душу. Но как только мы добрались до Доминиканы, жизнь наладилась. В порту висели рукописные объявления от моряков, предлагающих разделить комнату, что я и сделал. Цены там сравнительно дешевые. Полтора года я проработал на туристических катерах, но базировался в Доминикане. И писал тебе, писал.

– Ну правда же, Антонио… Я не получила от тебя ни одного письма.

– А я даже собрал деньги тебе на авиабилет, чтобы ты ко мне прилетела. И терпеливо ждал твоих писем целый год. Но однажды под домом, где я жил, открыли парикмахерскую. Пошел я подстричься и нашел утешение в объятиях парикмахерши. В итоге на ней и женился. – Он грустновато улыбнулся. – До чего же странная штука жизнь, верно?

Какое-то время они смотрели друг на друга с нежностью и грустью, с ностальгией и сомнением; вероятно, каждый обнаружил в глубине души другого проблеск скрытой любви.

– Мне требовалось около двух дней, чтобы сочинить тебе пять строчек. И когда в конце концов ставил подпись, то перечитывал письмо, а оно звучало, – он усмехнулся и пожал плечами, – так по-детски, что я рвал бумагу и начинал по новой. – Он снова улыбнулся. – Ты не представляешь, как тяжко мне было составить пять строк. Однажды даже подумал, что легче пересечь Атлантический океан…

Они переглянулись. Молча, пытаясь угадать жизнь, которую упустили.

– Марина! – позвала Урсула с улицы.

Марина выглянула из спальни.

– Тебе звонит Матиас.

Не закрывая окна, она поспешила вниз по лестнице, через пекарню, и выскочила на улицу. Урсула ждала ее на пороге своего дома. Она жестом пригласила войти. Марина быстро прошла в гостиную и сняла трубку стационарного телефона, стоявшего на тумбочке рядом со сломанной пишущей машинкой. Урсула улыбнулась с порога, прежде чем отправилась на прогулку с Ньеблой. Прикрыла дверь, оставив свою новую соседку наедине с Матиасом.

Его голос служил успокоительным бальзамом для Марины. Впрочем, они оба так влияли друг на друга.

– Как ты там, любовь моя?

Его первые слова. Он произнес их по-испански.

Матиас всегда такой ласковый и щедрый на слова любви для Марины! Она полагала, что это, видимо, традиция немецкого романтизма, унаследованная от Гёте. Или, возможно, когда слова «любовь моя» звучат на чужом языке, кажется, что они теряют эмоциональный заряд. Но Марина ошибалась. Матиас говорил ей «Я люблю тебя» по-испански, потому что так ему казалось красивее, звучит лучше, чем «Ich liebe dich». Он произносил это со всей искренностью и эмоциональным зарядом. Марине нравилось слышать, как легко он произносит, потому что у нее самой не получалось высказать такие слова.

– Все хорошо, все в порядке, – ответила она. – А ты как?

Марина чувствовала любовь, как и любая женщина, но редко выражала ее словами; ей было гораздо легче поспешно бросить на прощание «я тебя люблю» по-английски, нежели по-испански «я люблю тебя». Она не помнила, чтобы хоть раз использовала это выражение на родном языке за все свои сорок пять лет жизни.

Марина выслушала Матиаса, рассказавшего об ужасах, которые он лицезрел каждый день. Более миллиона человек без крова. Телефонные линии не работают. Система «Турайя» позволяет общаться в течение нескольких минут.

– Марина, я не могу долго говорить. Готов приехать в начале июня. Что скажешь? Дождись меня. Как мне хочется сейчас побыть с тобой и неторопливо побеседовать… Сейчас, сейчас, еще две минуты! – крикнул он Зигфриду, который махал ему рукой из джипа. – За мной приехали. Решай, Марина, как хочешь, я тебя знаю. И понимаю, что тебе не хочется ехать на Гаити. Так что жди меня там, только скажи, и я приеду в Испанию.

– Да, Матиас, хорошо. Я жду тебя здесь, – тихо ответила она не раздумывая.

– Не слышу тебя.

– Да-да, буду ждать тебя и, может быть, со временем смогу разузнать что-нибудь еще о…

Связь прервалась. Марина, с прижатой к уху трубкой, слушала непрерывный гудок телефона.

Она в испуге вернулась в дом покойной пекарши. Вошла в пекарню и поднялась на второй этаж. Оглядела комнату, служившую гостиной и кухней, которая показалась более бездушной и холодной, чем прежде. Диван – потертым сильнее, а старый шкаф – грязнее. Марина присмотрелась к полу из керамической плитки, по которому шла, – он был так не похож на паркет с медовыми прожилками, скрипевший при каждом шаге в уютном доме ее соседки. Каменные фасады обоих домов одинаковые, планировка комнат тоже. Мансардные и расширенные окна ее соседки впускали свет во внутренние помещения. А вот внутри дома Марии-Долорес было сумрачно.

Марина поднялась в спальню. Африканская ткань придала комнате больше индивидуальности. Марина приподняла тяжелую металлическую кровать и пододвинула ее к окну так, чтобы, едва открыв глаза утром, она могла полюбоваться горами и морем вдали. Взглянула на сосновые балки над головой, повторявшие форму крыши. Сбросила туфли и присела на кровать, подтянула колени к груди и обняла их.

И снова, по непонятной причине, когда порывы ветра ударяли в оконные ставни, Марина почувствовала, что спальня убаюкивает ее. Словно укачивает своими старыми покосившимися стенами.

Она услыхала призывный крик своей дочери Аниты. Открыла один глаз и тут же почувствовала легкую головную боль от белого вина, выпитого накануне вечером. Взглянула на будильник на прикроватной тумбочке. Полдевятого утра! Постаралась не шуметь, чтобы не разбудить Армандо. Хотя, учитывая дозу трансилиума, которую ее муж принимал в течение нескольких недель, маловероятно, что он ее услышит.

Анна покинула спальню в ночной рубашке и выглянула на лестницу.

– Я проспала, дорогуша… дай мне всего несколько минут.

– Черт побери, мама! Буду ждать тебя в машине.

Анна вернулась в спальню и посмотрела на Армандо, который прерывисто дышал, открыв рот. Она подумала: тяжело же ему приходится после потери финансовой мощи. Сама Анна переживала это не слишком чувствительно. Да, оба они любили деньги. Кто же их не любит! Конечно, Анна скучала по модным магазинам, которые в былое время посещала, не глядя на цены. Любила покупать дорогие платья Кортаны, молодой местной дизайнерши, которая персонально ее одевала, так что Анна умудрялась выглядеть самой красивой на всех вечеринках яхт-клуба. А теперь перестала покупать даже японскую пудру Shiseido и итальянскую обувь. И, разумеется, ей явно будет не хватать августовских солнечных ванн на палубе тридцатиметровой яхты. Но Анну успокаивало, что они всё еще живут в особняке в квартале Сон-Вида, с прекрасным обзором залива Пальмы. В доме, который, к счастью, пока числился на имя Анны и Марины. Анна умела наслаждаться солнцем, появлявшимся каждое утро, и водами Средиземного моря, словно омывавшими всю ее жизнь. И что бы ни случилось, они ведь никогда не изменятся.

А тем временем ее муж становился совсем другим. Иногда, злой и гордый, он покидал дом в решимости улучшить финансовое положение, в котором они оказались. Но в остальные дни бродил по комнатам в халате, затягиваясь красным «Мальборо», и нырял в экран компьютера. Однажды утром Анна заметила, как он откинул полу халата и почесал себе промежность, а накануне остриг свою седую шевелюру. Он побрел в туалет. Анна вспомнила библейскую притчу, которую им зачитала учительница литературы в школе Сан-Каэтано. Историю Самсона и Далилы. Самсон, герой, обладавший огромной физической силой, которого боялись филистимляне-мужчины, но желали самые красивые женщины. Сила Самсона заключалась в его длинных волосах, и этот секрет он тщательно хранил, пока прекрасная филистимлянка по имени Далила не встретилась на его жизненном пути. Далила добилась его любви, а он, обезумев от страсти, открыл ей свою тайну. Ночью, когда Самсон спал, Далила отрезала ему волосы и отдала его филистимлянам. Армандо, как и Самсон, перестал быть сильным парнем, которым все восхищались; теперь он казался побежденным Самсоном, умоляющим о пощаде. Анне стало жаль мужа, несмотря ни на что. Чего Анна не представляла, так это того, что женский сюжет библейской истории присутствовал и в жизни Армандо.

– Вот купила бы мне мотоцикл, и тебе не пришлось бы вставать в такую рань, – упрекнула ее Анита, настраивая радиоприемник в BMW.

– Ты взяла свои записи?

– Есть ли у меня деньги на подержанный мотоцикл? Эти деньги мои. Ты дала мне на Рождество. И деньги бабушки.

Первое, на что ей удалось настроить приемник, – «Вечеринка в США» в исполнении Майли Сайрус.

– Терпеть не могу эту тетку, – поморщилась Анита, имея в виду американскую певицу и игнорируя вопросы матери.

Она отыскала другую радиостанцию. Новости на майорканском языке, ритмы реггетона, классическая музыка… Анита снова громко возмутилась и выключила радио.

– Как твои отметки, дочка?

– Просто не понимаю, что за паранойя творится с мотоциклом. Если быть осторожной, то он не опасен. Домчусь до школы за пятнадцать минут.

– Ты сдала математику?

– Мама, всего за пятнадцать минут, и тебе не придется весь день крутить баранку.

– Да я делаю это с удовольствием, – возразила Анна, посигналив машине, которая грубо их подрезала.

– Потому что я достаточно взрослая, чтобы уже не возить меня в школу, ты заметила?

– Мотоцикл – опасная штука, дочка.

– Опасная, если гоняешь безумно, на всю катушку…

Анна вздохнула и промолчала. Ей не хотелось провоцировать дочь на очередную ссору. «Ей-богу, какая же языкастая она у меня… Лучше промолчать, чем опять с ней цапаться», – решила Анна и прикусила язык.

– Я получила «удовлетворительно» по испанскому, естествознанию, истории религии, латыни и искусствоведению. – И, глядя в окно машины, быстро добавила: – А по физике, химии и математике я отстранена от экзаменов.

– Быть такого не может! – воскликнула Анна в отчаянии, однако не рассердилась на неудачи дочери.

Анна взглянула на свою Аниту, уставившуюся в окно. Странный подросток, но, как-никак, заботится о своих отметках, хотя и не о количестве баллов в них. Ей хватало и удовлетворительных оценок. Потому что проходить ту же самую программу по новой ей казалось занозой в заднице, так что оставаться на второй год не входило в ее планы.

– Мы больше не сможем платить репетитору. Не знаю, как быть дальше. Придется мне поговорить с твоей наставницей.

– Нет! Не говори ни с кем.

Анита опустила стекло машины.

– Я не знаю и знать не хочу, что такое квадратное уравнение или хренов квадратный корень… Потому что, подумай, мама, используют ли взрослые хоть раз в жизни квадратные корни для чего-нибудь?

Анна смотрела на дочь, ждавшую ответа. В нецензурной брани она сильно превосходила мать. Анита употребляла словечки почти в каждом предложении. Анна прибегала к ним крайне редко или в экстремальных ситуациях, как в той, что недавно пережила на дороге, когда ее BMW остался без аккумулятора.

– Ну, насколько мне известно, не используют. Мои знакомые точно не используют в повседневной жизни. Но кто-то обязательно применяет, я уверена. Для чего-то они полезны. И будь добра, следи за своим словарным запасом.

– А какого хрена я должна запоминать чертову периодическую таблицу Менделеева?

– Люди, работающие в НАСА, к ней обращаются, – сказала Анна.

Анита повернулась к матери.

– Что-что?

– А то, что в НАСА должны использовать квадратные корни, – серьезно ответила Анна.

– Те, что из НАСА, – повторила дочь, не оценив наивности матери.

– Говорю тебе, что и астронавты тоже. У тебя же есть эти схемы с линиями Вселенной…

– Ну правда, мам, я уверена, ты тайком покуриваешь косяки.

– Ты что несешь, доченька… Ах, если бы я такое сказала своей матери. Не знаю, что бы она со мной сделала.

Однако нежелание Анны повысить голос смутило дочь. Потому что, какой бы одинокой ни была девочка-подросток, сидящая рядом с матерью в машине, она не глухая. И слышала, как ее одноклассники обсуждали свои жаркие споры с матерями. Однако Анна редко повышала голос, что смущало Аниту.

– Могу попытаться помочь тебе с математикой, – без должной уверенности предложила Анна: в свое время она была слабой ученицей, тоже не способной понять, для чего нужны все эти уравнения, которыми заполняют классные доски в Сан-Каэтано.

– Ты? – удивилась дочь. – Да ты же путаешься со счетом даже в супермаркете.

Они подъехали к школьной улице. Анита смотрела, как некоторые ее одноклассницы, улыбаясь, входят в здание школы. Она обратила внимание на слишком короткие юбки, и бессознательно прикрыла свои крупные колени форменной юбкой. Она ненавидела этот старомодный девчачий наряд, который носила с трех лет.

– Если тебя это волнует, у меня «хорошо» по немецкому и «отлично» по английскому, – сообщила дочь, открывая дверцу машины.

Анна улыбнулась, не глуша мотор в нескольких метрах от входа в школу.

– Замечательно, дочь. Поздравляю, – сказала она, все еще улыбаясь. – Ведь можешь, если захочешь.

– Мама, а знаешь, в чем дело?

В этот момент вблизи прошли десять ее одноклассниц. И никто не остановился, чтобы ее подождать. Анита проследила за ними взглядом и снова посмотрела на мать.

– Единственное, что меня интересует, – изучение языков, чтобы выбраться с этой скалы, где угораздило родиться.

Анна взглянула на дочь. Впервые в жизни она поняла, что смотрит на нее иначе. Уже второй раз за короткое время Анита ей заявила, что хочет покинуть Майорку, сбежать отсюда навсегда. Должно быть, именно новая встреча с Антонио заставила Анну иначе воспринимать желание дочери. Теперь она не видела в ней капризного ребенка, бунтующего подростка. А узрела целеустремленную женщину. И что женщина эта – самостоятельный человек, а не продолжение собственной матери. Анна подумала: если Анита могла бы подняться на борт суденышка «Лорд Блэк», чтобы пересечь Атлантику, она моментально сделала бы это с закрытыми глазами. Не медля ни секунды. Ее дочь не такая трусиха, как она сама. И сильно отличается от матери не только физически, но и ментально. И вообще, так ли уж хорошо она знала свою Аниту? Потому что знала ее как дочурку, а не как женщину.

Она убедилась, насколько смела ее дочь, заметив, как подружки игнорируют Аниту, проходя мимо. Вероятно, настало время понаблюдать за ней как за пятнадцатилетней девушкой с ее собственными желаниями и устремлениями. За женщиной, которую пора начать уважать, а не просто любить и оберегать, как до сих пор. Эта женщина теперь желала выбраться с острова.

– Если пообещаешь, что будешь осторожной, – сказала Анна, – то, хотя у меня нет денег, с твоими сбережениями посмотрим насчет мотоцикла.

– Правда? – недоверчиво спросила дочь.

– Если будешь очень осторожна.

– Мамочка… Я попробую сдать естествознание, но проблема вот в чем. Когда репетитор объясняет мне дома, я все понимаю, а потом, на экзамене, вдруг получаю неуд. – Она пожала плечами.

– Знаю, дочка, знаю, ты стараешься. Ну, давай, беги. Урок вот-вот начнется.

Анита осторожно закрыла дверцу машины и направилась к воротам школы. Обычно Анна ждала, пока дочь переступит порог, и вовсе не из страха, что та не войдет, а из соображений безопасности. Анита подошла к входной двери и впервые за все школьные годы повернулась к матери, подняла на прощание руку и слегка улыбнулась.

Анна достала из сумки телефон «Нокиа» и села в леопардовый шезлонг. Она слышала, как муж промывает воду в туалете спальни. Немного неуверенно Анна нажала клавишу «Меню». Затем нашла номер телефона Антонио и стала ему писать:

Привет, Антонио! Вчерашний вечер мне очень понравился. Но по-прежнему настаиваю, что заплатить за ужин должна была я. Пишу тебе, потому что моя дочь хочет мотоцикл. Недорогой, б/у. Если какой-нибудь клиент вашей мастерской решит продать свой мотоцикл, имей в виду. Спасибо… Целую.

Она вернулась к началу сообщения и удалила восклицательный знак, а то выходило как-то слишком по-детски. Перечитала текст и перешла к концу, чтобы стереть многоточие. Оно подразумевало что-то, чего не следовало понимать. И снова перечитала сообщение. Слово «целую» тоже не понадобилось. Просто суховатое «спасибо». Она нажала «Отправить». Но снова вставила «целую». Конечно, круто закончить простым «спасибо». Но и словами «мой поцелуй» вполне нормально. Подумала несколько секунд и, наконец, нашла выход: «До скорой встречи». Вздохнула и снова удалила, заменив на «обнимаю». Нет, слишком; она стерла и это слово. Подумала, что лучше все-таки вставить «мой поцелуй». Многоточие тоже ничего не значит. Долой и его.

Она услышала, что муж вышел из спальни, и отправила послание. Что же она там понаписала? «Целую», «поцелуй» или «обнимаю»? Перечитала сообщение: все-таки «целую».

Анна спрятала телефон в карман брюк и бросила взгляд на лестницу. И тут зазвонил ее мобильник. Почти невероятно, чтобы сообщение успело дойти до Антонио. Она выхватила телефон из джинсов. На экране – имя Антонио. Она снова взглянула на лестницу. Горизонт чист. «Ну, Анна, ничего же не случилось, просто звонок от автомеханика. Чист горизонт или нет, значения не имеет», – убеждала она себя, вопреки сильному сердцебиению.

– Привет, Антонио, – произнесла Анна тоном, словно и впрямь «ничегонепроисходит».

Она проскользнула на кухню и прикрыла дверь.

– Привет, Анна. Прочел твое сообщение. У меня два клиента желают продать свой мотоцикл. Одной машинке десять лет, марка Yamaha. Просят пятьсот евро, а еще – Vespino, которому лет двадцать… Отдадут за триста.

– Замечательно. А ты знаком с этими клиентами? Доверять им можно?

– Да, да, конечно, они клиенты мастерской. Не волнуйся. Если бы нельзя было доверять, я бы их проигнорировал.

– Ну и отлично, я переговорю с дочерью, и мы решим, что делать дальше.

– Ладно. Ты мне перезвонишь? – спросил Антонио.

– Обязательно. Она выходит из школы в пять, я потолкую с ней и сразу позвоню тебе.

– Договорились.

Они умолкли; оба не хотели прерывать общение. Отнюдь.

– Ну, тогда хорошего дня, – вздохнула Анна.

– И тебе, Анна. Я тоже отлично провел вчера время.

Оба думали о новом свидании, но никто не осмелился признаться, и молчание затянулось.

– Ну что ж, – вымолвила Анна. – Позвоню тебе позже, чтобы подтвердить покупку.

– Марина!

– Здравствуй, Лаура. Как дела?

– Хорошо, а у тебя? Сегодня меня спросили в отделе кадров, слыхала ли я что-нибудь о тебе.

– Поэтому я и звоню. Собираюсь остаться здесь до сентября. Сообщи им, что я покидаю пост в Эфиопии… временно, – уточнила она, не очень уверенно.

Марина поведала подруге обо всем, что произошло за истекшие недели. Как все на свете приняло неожиданный оборот. Лаура, как обычно, вслушиваясь «между строк», заметила присутствие энтузиазма в том, как Марина рассказывала о каменном доме посреди гор Трамонтана. Видимо, ее подруга, как она и советовала, наконец-то возвращается к своим корням.

– А я собираюсь поехать с девочкой в Альдеуэла-дель-Ринкон, в Сориа, в город моих родителей, – сказала Лаура, – просто захотелось сменить обстановку.

– Лучше приезжай сюда, Лаура, ну пожалуйста. В моем доме хватит места.

– Ладно, приеду на твой день рождения. Идет?! Пробуду с ребенком пару недель… Ну и дела! Марина, мне подает сигналы очень лысый и очень толстый новый сотрудник логистики. Он так старается в ожидании ответных шагов. Я с тобой поделюсь подробностями.

– Не оставляй меня в неведении, – умоляла Марина, – поделись сейчас.

– Расскажу в спокойной обстановке… Люблю тебя, моя подружка.

– Жду тебя в августе. Целую, – ответила ее замкнутая, но все же лучшая подруга.

В тот же день, еще до того как солнце успело скрыться в море, Анита стала владелицей мотоцикла. Как только Анна забрала ее из школы, рассказала дочери о двух возможностях, которые нашла у механика в Пальме. И взяла с нее обещание: вместе они попытаются осилить математику, физику и химию. Анита согласилась на все, даже на Vespino за триста евро, чтобы хоть немного расширить свою свободу.

Они отправились домой. Анита поднялась в спальню и взяла половину того, что накопила. Анна позвонила Антонио, но ей пришлось дожидаться ответа чуть больше, чем прежде. Он продиктовал номер телефона и адрес клиента, который продавал мотоцикл.

Разговор был краткий, ибо Анна стояла лицом к дочери, а Антонио – перед своим боссом.

Через пятнадцать минут обе были у дома того парня, а еще через двадцать Анита самостоятельно рулила за матерью по дорогам Майорки. Где, черт возьми, ее дочь научилась водить мотоцикл? Анна вздохнула. Впрочем, ясно, что Анита кое-что от нее скрывает. Но разве сама она не скрывала абсолютно все в своей жизни от матери?

«Доверься, Анна, и успокойся. Твоя дочь становится женщиной». В тот вечер они вдвоем спокойно поужинали на кухне, чего не делали с неведомо каких пор. Имельда отсутствовала, у нее был выходной, и иногда она оставалась в доме двоюродного брата.

Анита проявила к ней сочувствие, чего мать никогда не делала за все время, пока азиатка жила с ними. И которую наверняка придется уволить.

– Можешь вообразить, мама, что ты оставила меня здесь с бабушкой, а сама уехала, например, в Россию заботиться о чужой дочери?

Ее вопрос застал Анну врасплох, и она призадумалась. Попыталась представить себе, что она чувствовала бы, если бы через четыре года после рождения дочери ей пришлось бросить ее в объятия свекрови… Кожа у Анны покрылась мурашками.

– Перед такими азиатскими женщинами стоило бы расстилать красную ковровую дорожку, когда они спускаются по трапу самолета, – добавила Анита, листая номер журнала «¡Hola!» за прошлый месяц, лежавший на кухонном столе. Издание рекламировало лучшие наряды на гала-концерте кинопремии «Оскар»-2010.

Беседа перешла от Имельды к их плачевному финансовому положению.

– Твой отец не мог предвидеть, что моя сестра не согласится продать недвижимость, и, если честно, я тоже от нее не ожидала. Вырученные деньги вытащили бы нас из руин, в которых мы оказались. Но и мельница, и дом в такой же мере ее, как и мои.

– А этот дом тоже ее?

– Да, доченька. Его оставил нам наш отец. Вот почему мы никак не можем продать мельницу. Все принадлежит нам обеим.

– Ну так оставь себе этот дом, а тот, что в Вальдемосе, пусть достанется ей. И продай этот дом. Он ведь слишком большой для нас троих.

– Что ты несешь, дочка? Это же дом моей бабушки, моей матери, моего отца. В будущем он послужит и тебе.

– Мама, я знаю, ты не воспринимаешь меня всерьез, но я не собираюсь жить на Майорке, мне давно ясно. А вы поступайте как знаете.

У ее дочери такое четкое представление о собственном будущем! Анна окинула ее почти восхищенным взглядом. Сама-то в четырнадцать лет цеплялась за мамкину юбку, носила платья, которые ей покупали, и ела то, что готовила мать. От нее всегда пахло маминым одеколоном, и мать каждый вечер даже расчесывала ей волосы. Конечно, то были другие времена, но насколько же иными стали ее отношения с дочерью.

– Разве тебе не жалко покидать родное жилище?

– Мне? Да нисколько, – ответила Анита, ставя тарелку в посудомойку.

Зато Анна чувствовала себя в старых четырех стенах в полной безопасности, хотя и была уверена, что они отнюдь не синоним счастья. Однако на данном этапе ее жизни это не имело значения. Нет, Анна не хотела расставаться с фамильным домом. Она не могла представить себя ни в каком другом. Это ее дом, ее хрустальная оболочка.

И тут они услышали, как открылась входная дверь, и переглянулись. С тех пор, как Армандо понял, что продажа мельницы сорвана и его долги не уменьшились, он стал совершенно непредсказуемым. Мог войти и спокойно поздороваться. А мог и пребывать в дурном настроении. В тот вечер он к ним не пошел, а поднялся в спальню.

– Не знаю, мама, как ты терпишь такое.

Экзамен Сан-Каэтано 3. ESO. Третий триместр

Формула:

Задача (по 2 балла каждая)

1. У прямоугольника одна сторона в два раза длиннее другой. Если большее увеличить на две единицы, а меньшее уменьшить на две единицы, то полученный прямоугольник будет на 4 м^2 больше по площади, чем первый прямоугольник.

2. Рассчитайте длину сторон равнобедренного треугольника, зная, что его периметр составляет 55 см, а неровная сторона на 5 см меньше одной из равных сторон.

Решение:

Анна уставилась на экзаменационные задачки дочери, как на арамейский иероглиф.

– Давай-ка посмотрим, – сказала она, беря бумагу и карандаш. – Если у прямоугольника одна сторона в два раза больше другой…

Анна нарисовала прямоугольник, Анита тоже в своем блокноте.

– …И наибольшую увеличить на две единицы…

Она снова очень медленно прочитала условия задачи. Начертила прямоугольник с основанием в два раза длиннее и взяла листок в руки.

– А ты уверена, что надо следовать этой формуле?

– Уверена, уверена… но по-настоящему – нет, – ответила Анита, откусывая кусок тоста с ветчиной серрано.

Анна еще раз перечитала условия задачи. Сделала чертеж и опять прочла. Так и прошло минут сорок, а решение не находилось.

– Я уже охренела от формул второй степени и квадратных корней.

– Контролируй, пожалуйста, свою речь, дорогая.

– Давай попробуем снова.

И они попробовали. После пары неудачных попыток мобильник Анны озвучил полученное сообщение. Она взглянула на экран: Антонио. Прикрыла мобильник и встала со стула. Ее сердце билось со скоростью сорок тысяч ударов в секунду, и она прочитала:

«Скоро Мария-дель-Мар Бонет даст концерт…

Я был бы счастлив пойти с тобой».

Чемоданы Имельды стояли у входной двери. Семья отказалась от ее услуг после четырнадцати лет временной работы в доме Гарсиа Веги. Филиппинка попрощалась с Анитой перед тем, как та ушла в школу. И ждала с остекленевшими глазами, сидя на кухне. Ей было грустно покидать Испанию, особенно из-за хозяйки. Ибо, хотя иерархия между ними все еще сохранялась и они продолжали обращаться друг к другу на «вы», появилась взаимная симпатия. Служанка и хозяйка составляли друг другу компанию долгие четырнадцать лет. Филиппинка разделяла с ней воспитание Аниты, отсутствие Армандо, их болезни. Имельда вспомнила, как она подхватила острый бронхит, из-за которого была прикована к постели целых три недели, и госпожа заботилась о ней, как о сестре. Она сопровождала ее к врачу, оплачивала лекарства из своего кармана. Позволила позвонить из дома в Манилу дочери, поэтому не пришлось, как в каждый последний четверг месяца, ехать на переговорный пункт пакистанца.

Имельда могла бы подыскать другой временный дом, но решила вернуться в Манилу. Ей было уже пятьдесят пять, и она хотела пожить, наконец-то, рядом с дочерью, которую на самом деле едва знала. Но которой обеспечила лучшее образование, какое только могла получить девушка из пригорода Манилы. К тому же результатом жертвенности, проявленной матерью, которая рассталась с четырехлетним ребенком, стало ее огромное желание увидеть, как теперь уже взрослая дочь впервые входит в здание факультета медсестер в Маниле, в престижном Городском колледже. Где сама Имельда лишь мечтала учиться.

Хозяева задолжали Имельде три ежемесячных платежа и пообещали сделать банковский перевод, как только смогут. Конечно, она им доверяла, ведь раньше они платили регулярно.

В час дня паром отправлялся в Барселону, а оттуда она поедет в аэропорт Эль-Прат, откуда вылетит домой. Теперь уже навсегда.

Набирая скорость, BMW мчался от пирса Перайрес. Четырнадцать лет с одной и той же служанкой. Жаль, что филиппинка, с которой проведено так много времени, их покидает. Кука, Хеска и остальные дамы имели обыкновение менять служанок каждые четыре года. Утверждали, что горничные, проведя какое-то время у них в доме, расслаблялись и становились ленивыми и капризными. К тому же на остров теперь прибывали молодые эквадорки, соглашавшиеся работать почти за половину оклада филиппинских женщин, а поскольку у них не было официальных бумаг, нанимать их было намного дешевле. Однако Анна ни разу не захотела расставаться с Имельдой. Она предпочитала оформлять ей документы и делать взносы в социальное страхование, что, конечно, вызывало дополнительные расходы. Несмотря на это, Анна желала, чтобы филиппинка оставалась с ней и ее семьей. Правда, та не так тщательно, как прежде, пылесосила, а оконные стекла мыла только перед большими праздниками. Также она заставала иногда Имельду за воровством мелочовки у Армандо, но не придавала этому значения. Для Анны азиатская женщина стала членом семьи; она привыкла к ее постоянному молчаливому присутствию, к ее компании, к искренней и невинной улыбке. А теперь подумала о том, сколько же времени понадобится для уборки своего дома площадью пятьсот квадратных метров. Ни она, ни ее дочь еще не сталкивались с такой проблемой. Анита держалась независимо и ежедневно убиралась в своей комнате, стирала одежду и научилась готовить. Так что дочь привыкнет быстро. Проблема в Армандо, который ни разу не приготовил себе ни одной тарелки еды, сменив пребывание под крылом матери на жизнь с Анной и филиппинкой. Она вспомнила о груде одежды, которую тщательно гладила Имельда. В их доме обязательно должна быть выглажена вся одежда, включая нижнее белье, простыни и полотенца. Анна почувствовала ужасное нежелание этим заниматься, как и контейнерами с едой, которые снова достанутся от «сороки».

Она мчалась в Вальдемосу, не предупредив Марину. Очень хотела ее повидать. Кука, Хеска и другие подруги из яхт-клуба договорились отобедать вместе. Но Анне не хотелось, а по правде говоря, и денег не было. Она стремилась увидеть свою младшую сестру и даже, возможно, рассказать ей об Антонио… «Ну и глупость», – подумала она. Ведь между ними ничего не произошло. А с сестрой просто-напросто захотела повидаться. И, быть может, попросить ее помочь дочери с проклятой математикой. Анна припарковалась у въезда в поселок и зашагала к пекарне, вниз, в сторону улицы Роса. Увидала старую мельницу и сидящих на деревянной скамье под зимними лучами солнца трех женщин. Рядом с ними лежала седая собака. Анна сразу же догадалась, что одна из женщин – ее сестра.

– Извините, вы перекусываете? Не хочу вам мешать, – обратилась к ним Анна.

– Ты ничуть не мешаешь. Это моя сестра, – объяснила Марина Каталине и Урсуле. – Что-то случилось?

– Ничего особенного, если не считать проваленные экзамены Аниты. У тебя найдется время помочь ей?.. Потом расскажу подробнее.

– Присаживайся к нам. Как говорится, «там, где едят трое, найдется место и четвертому», – заявила по-майоркански Каталина. – Ты ведь поняла меня? – спросила она, протягивая свою пухлую руку с остатками «собрасады» и представляясь.

– Очень приятно познакомиться, – сказала Урсула, пожимая руку Анне. – Извини, что не встаю, но ты же видишь, в каком я дряхлом состоянии.

Как и каждый год в это время, Томеу угостил их острыми «собрасадами» после забоя свиньи на ферме его жены. И теперь они лакомились, намазывая вкусную смесь крови и свиных кишок на поджаренный темный хлеб, испеченный ими нынешним утром.

Они болтали, пытаясь выяснить, что пошло не так, когда впервые попытались приготовить лимонный хлеб с маком. Потому что получился слишком сладкий, несъедобный комок, который пришлось выбросить. Анна и Марина вспомнили, как бабушка Нерея добавляла в тесто еще какие-то ингредиенты, помимо лимона и мака, иногда миндаль, иногда ванильный экстракт, а иногда корицу.

Каталина поведала им, что Лола была аккуратной и педантичной женщиной и в жизни, и, конечно, в работе пекаря. И если требовалось добавить сто граммов сахара, она сыпала ровно столько, ни граммом больше или меньше. Так что надо строго следовать рецепту, который оставила Лола. Марина напряглась.

– Значит, Лола любила порядок?

Каталина кивнула.

– Даже слишком. Прежде чем замесить тесто для хлеба или бисквита, она раскладывала на столе все необходимые ингредиенты. Разглядывала их какое-то время, при этом ни к чему нельзя было прикасаться, а мне следовало молчать. – На лице Каталины появилась симпатичная гримаска. – Ее любимая фраза: «Выпечка хлеба требует времени, любви и тишины». А я иногда над ней подтрунивала. Два часа, с пяти до семи утра, она проводила в абсолютном молчании, ее руки были в муке… Для Лолы месить тесто было чем-то вроде, – Каталина задумалась, – вроде религии.

Каталина сложила руки на коленях. Слишком разговорилась, но ведь она скучала по Лоле. Сколько лет провели вместе у раскаленной печи в Кан-Моли! Каталина возвела глаза к небу и мысленно обратилась к покойной подруге. «Я тут заболталась, Лола. Но не переживай, лишнего все равно им не скажу».

Марина продолжала расспрашивать, поскольку беспорядок и хаос, с которыми она столкнулась в первый день в доме Лолы, не вязались с ее характеристикой в устах Каталины. Однако женщина ловко увернулась от ответов, нашептывая Марине сплетни о жителях поселка. Поведала о платонической любви священника к вдовушке из Вальдемосы. Об ужасной уборщице бара «Томеу», с которой Каталина и Лола были в постоянной ссоре из-за стычки, причину которой Каталина отказывалась раскрыть. О жутком псориазе у парикмахерши, которая обслуживала всех жителей поселка; о страшном гриппе, поразившем восемьдесят процентов населения Вальдемосы в 2008 году, и о проблемах, вызванных нехваткой врачей. Работал лишь один медицинский центр, и то по вторникам и четвергам с девяти до двух, очевидно – для лечения легких недомоганий. А с серьезными проблемами приходилось обращаться в больницы Пальмы.

– Если понадобится, приходите ко мне, я врач, – сообщила Марина.

– Ты – доктор? – удивилась Каталина. – Только не вздумай растрезвонить в поселке, иначе от тебя не отстанут, – предостерегла ее Каталина, подышав на свои очки и протирая их фартуком.

Урсула сварила кофе на четверых, и они продолжали шушукаться, пока солнце не пошло на закат и прохлада не покончила с их приятной импровизированной трапезой.

Наконец сестры остались одни. Они вошли в пекарню и поднялись в спальню, самый уютный уголок в доме.

– Как дела? – первой спросила Анна.

– Если бы всего пять месяцев назад мне сказали, что я буду месить хлеб, я бы не поверила.

Они улыбнулись.

– Собиралась тебе звонить, Анна, – продолжала Марина. – Я решила остаться здесь до конца августа. Приедет мой партнер и…

Анна машинально прикусила нижнюю губу. Ей стало страшно от последствий, которые это повлечет.

– Марина, ты обещала нам, что откладываешь решение до начала марта. А уже август. И появился еще один заинтересованный покупатель из Германии. – Она потерла лицо руками. – Армандо разъярится.

Марина сурово посмотрела на сестру. Анна прекрасно понимала, о чем та думает. Но ни одна из них не хотела затрагивать больную тему.

– Вчера моя дочь, которую я считаю сообразительнее меня, предложила оставить тебе это помещение, а нам – дом. Дела наши плохи, Марина, нам нужны деньги.

Марина с трудом сглотнула. Такой выход максимально логичен, но она не понимала, почему он вызвал у нее беспокойство. Старый дом в районе Сон-Вида все еще принадлежал и ей. Дом ее детства, в который она жаждала вернуться, когда была подростком. Стены, среди которых она не жила более тридцати лет, – часть ее прошлого.

Они помолчали. Нет, это неподходящий вариант для обеих.

– Кажется, да, логично, – промолвила Марина. – Мы можем разделить имущество. А что вы, собственно, хотите? Продать наш дом?

– Не знаю. Но ведь нам действительно нужны деньги… У меня на глаза наворачиваются слезы, как только помыслю о продаже. Когда его купила бабушка Нерея?

– В тридцатые годы, – ответила Марина.

– Вероятно, для нас единственный выход из разорения. Не знаю.

– Анна, это твой дом, твои деньги. Амбиции твоего мужа привели к тому, что он потерял все. Он, а не ты.

– Наше здание в Магалуфе арестовано. Мы продали яхту. Никак не пойму, что же случилось в Панаме. Его там охмурили.

– Это его проблема. Я подпишу бумаги, если ты действительно хочешь. Но если вы продадите дом, останетесь ни с чем. И если я это сделаю, то только для тебя, Анна, ведь ты меня просишь. Но не ради твоего мужа и не для его спасения от финансового краха.

Они прогулялись до входа в поселок, и Ньебла следовала за ними. Анна взяла сестру под руку, на какое-то мгновение склонила голову ей на плечо. Марина взглянула на ласковую старшую сестру и улыбнулась. Собака, хладнокровная в свои семьдесят лет (в пересчете на человеческий возраст), втиснулась между ними, и они едва не упали на землю. Глупая псина, но Марина ее полюбила. Они подошли к машине.

– Анна, поинтересуйся у Армандо, унес ли он что-то отсюда. Ведь он первым посетил дом. Странно, что я здесь ничего не нашла – ни фотографий, ни счетов, ни каких-либо писем. А когда тут оказалась, все валялось на полу…

– Обещаю, – не слишком уверенно ответила Анна, зная, что ее муж ответит так, как ему выгодно.

– И передай ему, что мне нужно письмо, которое Мария-Долорес написала нотариусу.

Бессовестный Армандо уже через неделю получил от Курро нотариальный документ о разделе имущества сестер. Особняк, в котором жили супруги, вдвое превышал по площади строение в Вальдемосе. Марина, глубоко страдая оттого, что муж у ее сестры такое презренное существо, подписала отказ от дома своего детства. И стала единоличной владелицей всего наследства Марии-Долорес Моли.

Марина оставила лист бумаги на кровати. Выдвинула ящик прикроватной тумбочки, извлекла блокнот «Молескин», открыла его и достала рецепт лимонного хлеба с маком. Она расположила листки рядом. Подпись и детский почерк на рецепте принадлежали одному и тому же человеку. Это служило подтверждением, что покойная пекарша записала рецепт, который придумала бабушка Марины и Анны.

Она продолжала сличать тексты. Фамилия «Моли́» типична на Майорке. А вот вторая фамилия Лолы, Кармóна, распространена на юге Испании. Марина вспомнила, что в городе Севилье есть муниципалитет с таким названием. Не исключено, что мать Лолы была андалузкой.

Она внимательно перечитывала короткое письмо из нескольких строк.

Марину удивило, что ее имя значилось первым, перед именем старшей сестры. Всю жизнь, будучи младшей, она привыкла, что к ней обращаются во вторую очередь: Анна и Марина то, Анна и Марина се… Так было и в школе Сан-Каэтано, на уроках катехизиса, шитья, а также когда их созывали мать, отец или бабушка. Сейчас это привлекло ее внимание, но, возможно, не имело значения.

– 1984-й? – Она перечитала дату вслух.

Мария-Долорес умерла в январе 2010 года в возрасте шестидесяти трех лет. Если она составила завещание в 1984 году, то подписала его в свои тридцать семь лет. Марине тогда было девятнадцать, Анне – двадцать один.

– Ну почему за двадцать шесть лет до смерти ты решила оставить все это нам? Что связывает тебя с нами, Лола? – произнесла Марина, любуясь морем через окно своей спальни.

Урсула и Марина внимательно прочли пожелтевший лист бумаги с рецептом лимонного хлеба с маком, который они уже попытались испечь накануне.

– Вот видишь, я по-прежнему уверена, что причина в дрожжах. Нам нужны химические. Потому что от обычных тесто не поднимается достаточно.

– А я думаю, мы передержали его в печи… да еще переборщили с сахаром, – возразила Марина.

– Сегодня я вам немного подсоблю, – вмешалась Каталина. – Я помогу тебе, ведь не вина же бедных кур Томеу, что вы не умеете считать яйца с его фермы.

В полном молчании они втроем приступили к приготовлению сложного лимонно-макового кекса. Урсула отвечала за лимонную цедру, Каталина взбивала яйца, а Марина просеивала муку и дрожжи. Понемногу смешивали ингредиенты, пока тесто не стало однородным. Затем каждая брала горсть мака и одновременно они высыпали его, наблюдая за падением семян, как это делала Лола. Словно того требовал ритуал.

Молчание нарушила Марина:

– Лола подписала завещание, когда ей было всего тридцать семь лет… Ты знала об этом, Кати?

Каталина вздохнула и снова нахмурилась.

– Почему бы тебе не оставить Лолу в покое? – выпалила она, не смея посмотреть Марине в глаза.

Марина не ожидала таких резких слов. Накануне Каталина вполне спокойно говорила о Лоле.

– Ты поступила бы так же, оказавшись на моем месте, – примирительно молвила Марина.

– Вот именно, Кати. Подумай сама, а если бы все это произошло с тобой? Не каждый день такой дом падает с неба, – поддержала Марину Урсула.

Каталина подняла глаза и устремила их на Марину. Срывающимся голосом ответила:

– Я держу мое слово, – она схватила тряпку и выскочила из пекарни.

Урсула посмотрела на Марину и пожала плечами. Стало ясно, что ждать помощи от этой женщины бесполезно. Однако, судя по ее последним словам, она что-то знала и хранила молчание.

Они поставили тесто в духовку и вынули на пятнадцать минут раньше, чем накануне. Теперь изделие выглядело лучше, они попробовали и сочли его восхитительным.

От входной двери донесся голос священника.

– Доброго дня, отец Хесус, – приветствовала его вернувшаяся Каталина, беря для него темный хлеб и маленький кусочек лимонного кекса.

В это время вошла вдова, и, как каждым утром, оба они покраснели. Священник торопливо изрек «Прощайте, до завтра» и выскользнул в дверь пекарни. Сразу же появился Томеу, который регулярно брал пятьдесят буханок хлеба для меню и бутербродов в своем ресторане. Он, конечно же, получил свой кусочек лимонного лакомства. Третий клиент – парикмахерша с псориазом и ее пятеро детей. Для них – буханка хлеба и по кусочку лимонного кекса, который они неторопливо съедали в малолитражном автомобиле по пути в школу в Сольере. Когда дети вы́сыпали на улицу, вошел местный полицейский, закрывавший глаза на чрезмерное количество детей в «Рено-4» парикмахерши, за что она раз в три месяца бесплатно обривала ему голову.

Парикмахерша не брала денег и с Каталины за ее ежегодную стрижку, поскольку за темный хлеб могла платить на двадцать центов меньше. (Такое решение приняли Лола и Каталина, когда узнали: бедная женщина и ее добродушный муж, дальнобойщик, проводивший больше времени в своем трейлере на европейских дорогах, чем на диване в их поселке в окружении пятерых детей, не сводят концы с концами.)

А в половине девятого появился мэр, как обычно – зевая и бурча о своих ужасных проблемах с бессонницей. Следом – чиновники-бездельники его администрации, всячески льстящие мэру и договаривающиеся меж собой о проведении пасхальных каникул, затем несколько Каталин и целый ряд Томеу; жители поселка шли непрерывным потоком до полудня, когда наплыв покупателей, наконец, ослабевал.

Самое удивительное: хотя все они были рады снова попробовать лимонный хлеб, у каждого нашелся повод для его критики. Говорили, что у прежнего вкус отличался, был чуть слаще или с меньшим количеством лимона и более щедр на мак, якобы тогдашний кекс содержал больше муки или на одно яйцо меньше…

Пекарши договорились о ежедневном графике работы. Троица начинала каждое утро вместе в пять утра, в первую смену. Урсула помогала им до одиннадцати. Каталина заканчивала свой рабочий день в час дня. Она извинилась, объяснив условие тем, что пыталась заставить кого-нибудь из своих восьми братьев и сестер заняться кормежкой пожилой матери в течение недели, когда Марина и Урсула учились пекарскому ремеслу, но ни у кого будто бы не нашлось времени. Каталина решила никогда больше не обращаться к ним с просьбой, прокляв своих невесток, отвратительных племянников и братьев-подкаблучников. Поэтому при таком раскладе Марина оказалась вынуждена в одиночку обслуживать клиентов каждый день до двух часов.

Пекарня будет работать в те же часы, что и всегда. Зимой с понедельника по воскресенье с семи до двух. Летом с семи до девяти со вторника по воскресенье.

В первый день, когда Марина очутилась одна за прилавком в Кан-Моли и на деревенской колокольне пробило час дня, Каталина вышла из пекарни, не сумев сдержать улыбку.

В пекарню вошел невзрачный почтальон, холодно поздоровался и вышел. Марина наконец-то получила письмо из Реестра недвижимости. Она собралась открыть конверт, но вошел Габриэль с двумя пластиковыми стаканчиками дымящегося кофе.

– Доброе утро, Марина. Как я тебе и говорил, в наш поселок трудно войти, но, войдя, уже не выйдешь, – приветствовал он ее с улыбкой.

Габриэль протянул ей кофе, купленный в баре «Томеу». По дороге он встретил Каталину, и она рассказала ему, что Марина впервые стоит одинешенька за прилавком.

– Ну-ка, давай выйдем. Посмакуем кофейку на солнце до тех пор, пока явятся посетители, – предложил Габриэль, потягивая напиток.

Они вышли и присели на маленькую скамейку, прислоненную к фасаду пекарни. А Ньебла, как всегда, растянулась у порога.

– Ты не соскучилась по активной жизни?

Марина задумалась, но ненадолго.

– Немного скучаю, правда. Но, знаешь ли, думаю, мне было полезно убавить ритм.

– Да, в жизни всегда наступает момент, когда понимаешь, что слишком долго бежал, – заметил Габриэль.

– А я не знаю, нахожусь ли уже в такой стадии. Пока я так не думаю, – сказала она с искренней улыбкой. – Мне все еще хочется бежать… Я здесь, чтобы узнать, почему на меня свалился подарок.

– Да, подарок хорош, – оценил Габриэль, глядя на возвышающуюся над ними ветряную мельницу. – Мне всегда было жаль, что она никак не возобновит работу.

Тихо беседуя, они вспоминали события, произошедшие в их жизни. Габриэль сообщил, что оба его сына учатся в мадридском университете Комплутенсе и слышать не желают о своем острове.

– Когда они прервут свой бег, чтобы перевести дух, вернутся, – убежденно сказал отец. Марина поведала ему о своем спутнике жизни, о своей профессии и о сестре. И, сама не понимая почему, рассказала в конце концов о появлении на свет Наоми.

Марина бросила ломтик коричневого хлеба Ньебле, которая, несмотря на старческую немощь, ловко поймала его на лету. В полном ошеломлении Марина перечитала имя своей бабушки на выписке из земельного кадастра. Значит, Нерее принадлежали десять процентов собственности? Странно, странно. Почему же семья ничего не знала о пекарне в Вальдемосе? И почему после смерти бабушки ее доля не перешла сыну Нестору – отцу Марины?

Она вздохнула, и всего на миг ее мысли переместились на кухню в Сон-Виде, где бабушка ежедневно вместе с ней и Анной месила тесто для хлеба. По какой причине она хранила тайну о своей пекарне? Почему ни разу не привезла внучек в Вальдемосу?

С документом в руке Марина спустилась вниз. Ньебла увязалась за ней, и они побрели к мэрии. Марина вошла в здание, а Ньебла осталась ждать у дверей. Марина обратилась к чиновнику, который листал газету, и через пятнадцать минут сидела в кабинете мэра.

– Выкладывай, Марина, чем могу быть полезен?

Марина засыпала его вопросами, показав регистрационный документ.

– Ищу ответы, сеньор мэр.

– Зови меня просто Томеу, сделай милость.

– Дама, упоминаемая вслед за именем Марии-Долорес, – моя бабушка. А я понятия об этом не имела. Может, в мэрии есть история поместья? Я снова обращусь в реестр. Но чтобы не терять время, надеюсь, вы мне поможете. Нужны любые доступные сведения: кто был первым покупателем… поподробнее. Любая информация.

– Да, конечно, я смогу тебе помочь. Но потребуется пара недель. Сотрудница, отвечающая за архив, сейчас на бюллетене. Уж и не знаю, что творится с чиновниками в Вальдемосе, они так часто хворают…

В течение недель ожидания Марина продолжала заниматься своими повседневными делами в пекарне. И всякий раз узнавала немного больше об искусстве изготовления хорошего хлеба. К тому же она открыла для себя удовольствие от прогулок в одиночестве, если не считать старую собаку, которая, можно сказать, стала ее собственной. Во время одной из прогулок Марина вспомнила, как священник гневно выговаривал Каталине за то, что она не смогла добиться правильного вкуса лимонного хлеба. И действительно, постоянно жаловались все клиенты. Потому что ни Урсула, ни Каталина, ни она сама так и не добились за те тридцать дней, что трудились вместе, восхитительного, неповторимого вкуса кекса, к которому их приучила Лола. Не знали способа выпечь его достаточно сладким и одновременно нежным, создать изысканную консистенцию, сколь тщательно они ни соблюдали рецепт с пожелтевшего листка бумаги. Кроме того, каждый житель поселка, едва откусив кусочек, высказывал твердое мнение: слишком рано извлекли хлеб из печи; переборщили с маком; маловато мака; недостаток муки; перебор муки; чересчур много лимона…

Как же изменилась ее жизнь всего за месяц!

«Лола, я не отступлюсь и не уеду, пока не докопаюсь, почему ты оставила мне в подарок свою жизнь. Свой дом. И всех этих симпатичных людей, которые всегда тебя окружали».

На второй неделе марта на остров обрушился неожиданный снегопад, покрывший песок белым покрывалом, что, в сочетании с голубизной моря, одарило жителей Майорки невиданным пейзажем и привлекло их всех на пляж в куртках и сапогах. Пятеро детей парикмахерши слепили снеговика, вставив вместо носа морковку, направленную в сторону Средиземного моря.

Однажды под вечер, когда еще падал снег, в пекарню вошла испуганная старшая дочь парикмахерши.

– Мой младший братик вчера простудился на снегу и захворал. А мама тоже лежит в постели и спрашивает, можете ли вы зайти к ней на минутку.

Марина, перескакивая через ступеньку, поднялась в спальню. Открыла тумбочку и схватила старый отцовский стетоскоп. Сбежала по лестнице так быстро, как только могла, и вместе с девочкой вышла из пекарни.

Дом находился в переулке, который выходит на улицу Роса. Дверь была полуоткрыта. Трое детей – четырех, шести и восьми лет, – лежали в пижамах на диване в метре от телевизора и увлеченно смотрели японские мультфильмы, переведенные на каталанский язык. Марина и девочка поднялись по лестнице в спальню парикмахерши. Ее маленький сын с заплаканными глазами, укутанный несколькими одеялами, потягивал горячее молоко из бутылочки.

Марина присела рядом с малышом и коснулась его лба. Почувствовала жар.

– У тебя есть термометр? – спросила она мать.

– Соплей у него много, – вздохнула парикмахерша, – и он жалуется на холод, но весь горит. Я уже дала ему парацетамол и муколитик, который прописал доктор Идальго… но ничего не проходит. Наверно, придется ехать в Пальму.

Старшая дочь тут же достала из ящика стола термометр и встряхнула его. Передала Марине, которая сунула его под мышку ребенку и положила ладонь матери на руку сына.

Марина расстегнула пижаму мальчика, который не жаловался на то, как ему плохо.

Вставила наконечники стетоскопа себе в уши, а диафрагму приложила к груди ребенка. Его легкие были полны слизи. Марина вытащила термометр. Сорок и одна десятая градуса.

– Помоги-ка мне его раздеть, – попросила она парикмахершу. – А ты налей в ванну холодной воды, – велела старшей дочери.

Они сняли одежду с ребенка, который будто отсутствовал и не открывал рта.

– Похоже, мы даже не представились. Я – Марина.

– А я Каталина, – ответила парикмахерша.

«Естественно. Я могла и догадаться, – подумала Марина, поспешно подхватив ребенка на руки. – Ведь на Майорке столько Каталин».

– А как зовут твоего малыша?

– Томеу.

Марина вошла в ванную с мальчиком на руках и быстро, неожиданно, окунула его в воду, что вызвало у него панику. Он брыкался ножками и плакал навзрыд, зовя маму.

Марина взяла его на руки, намокнув сама, завернула в полотенце и передала матери. Сейчас она ничего не хотела знать ни о пекарше, ни о младенце в Эфиопии. Приказала старшей дочери сменить простыни и переодеть братика в чистую пижаму.

Мальчик продолжал плакать, и мать снова сунула ему соску с теплым молоком.

– Хватит, ограничься этой бутылочкой. Молоко производит слизь.

– Как это?

– Разве педиатр тебя не предупредил?

– Не-а. Наоборот, теплое цельное молочко с медом – даю его всем моим детям во время болезней…

Конечно, у каждого врача собственные понятия, и, очевидно, каждый считает свой метод медицинской практики правильным. О молоке с медом от простуды Марина знала с детства. Наверняка ей тоже его давали. Однако теперь она обладала тем, чего не было у многих ее коллег-врачей: опытом работы по профессии на пяти континентах. Марина наблюдала, как китайские врачи лечили отварами цветов лотоса, латиноамериканские шаманы улучшали здоровье своих пациентов лианой «айяуаска», растущей в джунглях реки Амазонки. Она очень хорошо изучила традиционную африканскую медицину, использующую каперсы, рожковое дерево, корни баобаба… и, конечно, знала о злоупотреблении лекарственными препаратами на Западе, продвигаемыми американской фармацевтической промышленностью.

– Нужен чай, у тебя есть зеленый чай? – спросила Марина.

– Дать мальчику чаю? У меня его нет, но я могу дать кофе.

– Нет, не кофе. Я же говорю тебе – чай, – повторила Марина.

– Нету у меня.

– Ладно. Тогда мне нужна горячая вода. Вскипяти воду и, когда тебе покажется, что она не обжигает и уже можно пить, дай ребенку. Через соломинку. Вода выводит слизь через нос и стул.

Она узнала об этом от тибетцев, которых встречала в Китае.

Старшая дочь (ее тоже звали Каталиной, но мне не хотелось бы вносить путаницу в восприятие читателей) пришла с чистыми простынями и свежевыстиранной пижамой. Ее мать, скептически относящаяся к методам доктора-пекаря, отправилась на кухню кипятить воду, но успела накричать на своих троих детей. Они все еще смотрели, теперь уже менее чем в метре от экрана, на японского мальчика с чрезмерно круглыми глазами, пронзающего копьем сердце зеленоватого гиганта, которого вырвало живыми детьми, съеденными в предыдущем эпизоде.

– А ну-ка, выключите телевизор, сделайте одолжение! Вы провели у него почти два часа с четвертью. У вас глаза станут квадратными, – крикнула она, наполняя кастрюлю водой из-под крана.

Но дети не обратили на мать внимания. Возможно, даже и не услышали.

Наверху девятилетняя девочка одевала младшего братика, который перестал плакать и настороженно посматривал на Марину. Она убрала старые простыни и застелила постель. Мальчик, опасаясь, что его снова отдадут врачу, вцепился в шею сестры. Девочка уложила его в постель и снова укрыла всем комплектом одеял, лежавших на стуле.

– Накрой-ка его только простынкой. Иначе температура снова поднимется.

Марина взяла градусник, подняла ручонку захныкавшего малыша и сунула ему под мышку.

– Я всего лишь хочу тебя вылечить, – ласково объяснила Марина.

– Не надо холодной воды, – испуганно вскрикнул мальчик.

– Ее больше не будет. Но разреши мне снова поставить тебе градусник.

Температура упала до тридцати восьми. Мать пришла с бутылкой горячей воды и села рядом с сыном.

– Ты должен все это выпить, – сказала Марина ребенку и, повернувшись к матери, добавила: – Побольше воды. Если температура снова подскочит, пришлешь за мной. Делай ему компрессы на лоб прохладной водой, а потом посмотрим. Если жар усилится, вместе поедем в больницу, за рулем буду я. И прочь молоко; из бутылочки пусть пьет только воду.

Начав сосать воду, ребенок почувствовал некоторое облегчение и опорожнил всю бутылочку. Марина погладила его по щечке.

– Завтра я приду опять, и, если твоя мама скажет мне, что ты выпил все шесть стаканов, я принесу тебе лимонный кекс.

Малыш, вынув соску изо рта, ответил:

– Ладно. Но такой, как был раньше, как у тети Лолы.

Весть о том, что у сына парикмахерши благодаря советам пекарши вылечился острый бронхит всего за два дня, сильно впечатлила поселок. К тому же Марина подсказала парикмахерше бороться с псориазом с помощью алоэ вера. И это растение, растущее кое-где на острове, чудесным образом тоже подействовало. Многодетная мать теперь делилась мудрыми советами по натуральной медицине пекарши-лекаря с каждой клиенткой, пришедшей подстричься или закрасить седину. И при этом чуть ли не причисляла Марину к магам.

Жители Вальдемосы теперь шли в Кан-Моли за ежедневной порцией темного хлеба, куском лимонного кекса и советом по поводу своих недугов.

Чтобы улучшить проблемы мэра с бессонницей, Марина посоветовала ему ужинать салатом, без темного хлеба и колбасы, сдабривая хорошим оливковым маслом, и сопровождать трапезу настоем из лепестков мака.

Матери Каталины (пекаря), у которой постоянно опухали ноги из-за плохого кровообращения, она подложила под матрац две подушки под ноги и подарила ей пару сабо фирмы «Биркеншток», чтобы старушка могла выходить на прогулку три раза в день. До этого, как и большинство пожилых майорканок, она втискивала ноги в ортопедические башмаки на шнуровке, которые только мешали им ходить и вызывали мозоли на ступнях. В своей новенькой немецкой обуви мать Каталины сподобилась, наконец, выйти из дома. Местные старухи, заприметив ее в обновке, стали требовать такие же сабо у своих родственников. И уже через неделю прогуливались вместе, держа друг друга под руку.

Владельцу бара Томеу Марина прописала чабрец для борьбы с подагрой, лимонный сок, подслащенный стевией (сахарозаменителем), для снижения уровня мочевой кислоты в крови и, конечно же, посоветовала прекратить ежедневное обжорство свиной «собрасадой». А водителю автобуса, страдающему сахарным диабетом, порекомендовала пить настой эвкалиптовых листьев.

Все небольшие диетические изменения, которые она рекомендовала местным жителям, давали результат уже через неделю применения на практике. У мэра улучшилось настроение: теперь он спал по восемь часов кряду благодаря настою полевого цветка, что растет на острове. Томеу заметил некоторое улучшение самочувствия после завтраков с тимьяном, но заявил, что так пристрастился к «собрасаде», что без нее не может обойтись… поэтому-то и продолжал хромать. Кроме того, играющие в футбол дети обнаружили, что обработка их окровавленных коленей в пекарне мылом и водой гораздо менее болезненна, но столь же эффективна, как спирт или перекись водорода, которыми их матери промывали им ссадины. Марина использовала любую консультацию, чтобы расспросить о Лоле. Однако коренные жители Майорки скупы на слова, и она не добилась никаких новых сведений. Говорили, что Лола была открытой, очень работящей, с вечной улыбкой на устах. И лучшей пекаршей в Сьерра-де-Трамонтана.

– У нее были черные глаза, которые могли свести с ума, – признался Томеу.

Полной неожиданностью для Марины стало то, что своими медицинскими советами она обидела врача, который раз в неделю навещал Вальдемосу. Когда парикмахерша повторила ему фразу Марины: «Лихорадка полезна твоему сыну», увидев, что он делает укол – пять миллилитров парацетамола – при температуре у ребенка всего тридцать семь и две десятых градуса, доктор Идальго назвал пекаршу «жалкой знахаркой». А когда он узнал о травах и странных мазях, рекомендованных пекаршей, предупредил мэра, что она подвергает опасности жителей Вальдемосы и что либо все вернется на круги своя, либо он потребует перевести его в другое место работы. Все не так просто, ведь доктор Идальго навещал Вальдемосу целых десять лет, был в курсе графика детских прививок, знал историю болезни всех местных жителей. Врач выписывал рецепты и, вероятно, некоторые его пациенты страдали заболеваниями, которые Марина из своей пекарни вряд ли могла диагностировать. И мэр, не осмелившись признаться, что Марина прописала ему настой мака, который действовал великолепно, пообещал решить проблему как можно скорее.

В тот же день, понурив голову, с темным хлебом под мышкой, мэр попросил Марину выйти на минутку из пекарни, чтобы поговорить. Марина покинула прилавок в надежде, что мэр намерен передать ей запрошенный документ.

– Прежде всего, хочу тебе сообщить, что чиновница все еще в отпуске. Теперь она утверждает, что простудилась из-за того снегопада…

– У тебя продолжаются проблемы с бессонницей?

– Нет, что ты… – ответил мэр, не осмеливаясь посмотреть ей в глаза. – Кто бы мог подумать, что полевой цветок, растущий рядом с моим домом, изменит мою жизнь.

Они умолкли, и мэр прочистил горло.

– Как бы тебе лучше объяснить… – продолжил он, словно беседуя сам с собой, и почесал затылок. – Ну, в общем…

Марина в ожидании подняла брови.

– Ну да ладно, – решился мэр. – Ничего особенного, но доктор Идальго обиделся.

Марина удивилась.

– Почему?

– Плохо воспринял то, что ты прописываешь нам травы. Он считает, что это противоречит рекомендациям, которые он дает больным…

– Я с ним побеседую. А ты не волнуйся.

– Ты с ним знакома?

– Нет. Но не беспокойся, я ему представлюсь.

– У него отвратительный характер.

– А у меня – нет, – с улыбкой ответила Марина.

Через десять минут, попросив Урсулу заменить ее, она подошла к амбулатории Вальдемосы. Решила сначала извиниться, а если проблема останется, то она перестанет давать советы клиентам пекарни. Марина постучала в дверь костяшками пальцев.

– Войдите! – крикнул врач.

Марина вошла в кабинет доктора Идальго.

Забываются школьники, с которыми учишься в одном классе, коллеги по работе и те, кого когда-то встретил за ужином с друзьями во взрослом возрасте, но никогда не забываешь тех, с кем провел детство. Почему-то нейронные сети в мозгу ребенка, сохраняющиеся в юности, способны удерживать физиономии тех, кто окружал тебя в начальный период жизни. Так и случилось: хотя со времени учебы в школе Марина никогда не видела того одноклассника с прыщавым лицом, долговязого и неуклюжего, который играл роль Дон Кихота перед мельницей в Пальме, она узнала его, как только переступила порог.

– Мигель?

– Марина? Сколько лет, сколько зим! – воскликнул он удивленно, увидев ее и вставая из-за стола.

– Тридцать один год… более или менее, – ответила она, подходя к нему.

Они дважды расцеловались. Доктор был в восторге от встречи с подругой детства. Он нежно взял ее за руку.

– А ты все такая же, – сказал врач с искренней улыбкой.

– Ну как я могла остаться такой же, Мигель?

– Я вот успел потерять волосы, – указал он на свою лысую голову, посмеиваясь.

Несколько секунд они изучали друг друга. Оба были тронуты встречей.

– Ну, рассказывай… Как твоя жизнь? Живешь здесь? Последнее, что мы о тебе слышали: ты уехала учиться в очень крутую американскую школу-интернат.

Марина кивнула.

– Тебе завидовал весь класс. Многие дорого бы заплатили, чтобы последовать твоему примеру… Особенно Кука: она как сумасшедшая пыталась убедить своих родителей. Помнишь Куку?

– Да. Она по-прежнему дружит с моей сестрой.

– Я иногда вижу твою сестру. Она мне говорила, что ты изучала медицину в Университете имени Перельмана. – Он сделал жест восхищения, зная, что это один из лучших медицинских вузов в мире и что туда могут поступить только избранные.

В Сан-Каэтано все школьники и учителя знали, что у Марины блестящее будущее, хотя она молчалива и скромна, несмотря на успехи в учебе. Она была лучшей ученицей в классе, но старалась не привлекать к себе внимание.

– Как же я рад тебя видеть! Ну ладно, Марина, выкладывай. Ведь ты явилась не чтобы меня поприветствовать. Чем могу быть полезен?

Марина на мгновение опустила газа. Она предпочла бы, чтобы здешний врач был незнакомцем, а не коллегой, с которым к тому же училась с трех до четырнадцати лет и который, хотя и не был ее большим другом, все-таки провел с ней немало времени в школе. Марина взглянула ему в глаза и, с улыбкой пожав плечами, изрекла:

– Я и есть та презренная знахарка.

Восточный ветер, сирокко, полуденный,

юго-западный, западный, мистраль,

северный и средиземноморский —

вот восемь ветров мира.

Женщина-морячка

следит всегда, откуда дует ветер,

с востока ли, с запада,

и ей обеспечена хорошая погода.

Отзвучали последние куплеты старинной песни моряков, которую они столько раз пели вместе, надев наушники своего видавшего виды плеера и затерявшись на пляжах Майорки. Так же, как не забываются лица людей, которых встречаешь в юности, не стираются в памяти и песни, звучавшие в те годы. Антонио приблизил свою ладонь к руке Анны и неуверенно ее коснулся; Анна провела пальцем по руке Антонио, поощряя его. Вместе, не отрывая глаз от сцены, они слово за словом подпевали Марии-дель-Мар Бонет в заключительных куплетах песни.

Влюбленный не знает устали,

если убежден,

что после зыби грядет затишье.

Наконец-то мэр добыл документ об истории владения. Там говорилось, что мельница построена в 1492 году, а дом, где находится пекарня, – четыре года спустя. Официальные бумаги подтверждали, что с момента основания пекарня и мельница передавались из поколения в поколение в семье Молó и никогда не принадлежали никакой другой семье, кроме семьи Марии-Долорес. То, что Нерея Вега владела десятью процентами собственности, не имело значения.

– Единственное, что мне приходит в голову: когда Лола получила наследство, она не смогла заплатить за него налог, который на Майорке составляет около десяти процентов, и попросила денег у твоей бабушки.

Возможно, возможно, возможно… Только Нерея и Лола знали правду и, очевидно, Каталина, которая не собиралась распускать язык. Марина исподволь продолжала расспрашивать жителей Вальдемосы. Вдова поведала кое-что любопытное, удивившее Марину. Она сообщила, что Лола была исполнительницей местных танцев[30]. И что, овдовев, Лола настояла, чтобы ее научили танцевать, потому что танцы и пение облегчают горе. Из-за того что подруги были похожи, Марина всегда ассоциировала телосложение близорукой и толстой Каталины с фигурой Лолы. Вообразить Каталину, подпрыгивающую с поднятыми вверх руками в кругу мужчин и женщин, невозможно. А другие жители темнили по поводу сведений, которые у Марины уже были: Лола, дескать, веселая и трудолюбивая, она – лучший пекарь на Балеарских островах… Ничего такого, что действительно помогло бы выяснить причину всего этого.

– Когда же ты оставишь ее в покое? – однажды проворчала Кати.

– Нет, Каталина, не оставлю, – ответила Марина, переведя для себя ее фразу с майорканского: она понимала на нем уже почти все.

– Лола заботилась о твоей будущей бабушке, сеньорите Нерее. В пятнадцатилетнем возрасте ее взяли служить в дом господина Веги де Вилальонги… В твой дом.

– И что же плохого в том, что Лола заботилась о моей бабушке? Зачем ты скрывала от меня до сих пор, Каталина? Моя бабушка, наверное, очень любила Лолу. Она даже оплатила ее налог на наследство, выложив немало денег.

– Мне неизвестно, любили они друг друга или нет. Я уже объяснила тебе все, что знаю, – буркнула Каталина, беря поднос с темным хлебом и ставя его на прилавок. – Да и хватит тебе копаться во всем этом.

И так день за днем. Утром Марина месила тесто, а в послеобеденное время прогуливалась с собакой в горах Трамонтана.

До сих пор чтение этой ученой женщины ограничивалось обязательной литературой школьной программы и книгами по медицинской специальности, но теперь она стала получать удовольствие от художественных произведений. Урсула умело знакомила ее понемногу, подсовывая книги своих «наставниц», у которых она училась и продолжала учиться писать. На первом месте – «Джейн Эйр» Шарлотты Бронте, «Любовница» Маргерит Дюрас, «Дом духов» Исабель Альенде, «Как вода для шоколада» Лауры Эскивель и еще одно произведение, которое, как была уверена Урсула, ей очень понравится: «Женщина на войне» Марухи Торрес.

Месяцы текли спокойно в заботах о выпечке и увлечении художественной литературой, а в это время между тремя одинокими женщинами, затерявшимися в горах Трамонтаны, завязывалась крепкая дружба.

Как-то вскоре после беседы с мэром Марина позвонила Анне, чтобы сообщить о новой находке – о тех десяти процентах, что принадлежали их бабушке. Однако Анна в свойственной ей манере не придала этому большого значения. Прежде чем повесить трубку, пообещала посетить Вальдемосу на неделе вместе с Анитой в надежде, что они приступят к частным урокам математики и химии.

Анна и Антонио обменялись парой кратких посланий по мобильникам. Он снова намекнул на желание встретиться. А она, подавляя свои самые сокровенные желания, ответила мягко, но, может, чуть смелее, чем следовало. Ничего лишнего, ведь она замужняя женщина, а Майорка очень тесный островок…

Анита серьезно отнеслась к частным урокам. Начиналась последняя четверть учебы в школе, и если ей удастся окончить класс, то впервые за четыре года она сможет провести все лето, не делая уроки, не открывая учебники и не решая задачи по математике. Такая перспектива казалась ей почти нереальной, но все-таки вдохновляла, и она стремилась достичь этой цели. Аните понравился новый член семьи с первого дня, едва она увидела Марину. Кое-что заставило девушку смотреть на нее другими глазами с первой же секунды. А именно, тетя стала единственным человеком в мире, который обращался к ней по имени, не прибегая к слащавому уменьшительно-ласкательному слову, на которое ее обрекли родители с детства, – Анита. Так называли ее все – учителя, одноклассники, команда по плаванию, бабушка по отцу, подруги матери из яхт-клуба… Она возненавидела свое имя, годное разве что для миленькой и беспомощной девочки.

В одну из суббот, когда, как и во все ее субботы, Аните было нечего делать, она взяла свой Vespino и доехала до Вальдемосы. Марина удивилась, увидев племянницу в девять утра. Анита искала место, где она могла бы спокойно заниматься весь день. Она пообещала не беспокоить Марину и отправилась наверх. И пока Каталина, Урсула и Марина месили тесто, она погрузилась в решение замысловатых математических задачек с дробями, геометрическими площадями и объемами, которые ей абсолютно ни к чему в жизни, но так важны для странного доклада под названием ПИЗА[31].

Так за одной субботой последовала другая, а потом еще и еще. Днем тетя и племянница ходили на прогулку с собакой. Анита впитывала рассказы Марины о ее увлекательной жизни в качестве волонтера и стала восхищаться тетушкой, а Марина уловила в племяннице желание летать, чувствовать себя свободной, покинуть клочок земли, на котором она появилась на свет, уехать с этой скалы и стать самой собой… Вот так, не форсируя события и мало-помалу, они восполнили потерянные друг для друга целых четырнадцать лет.

Однажды, в субботний день в конце мая, Анна решила посетить с Анитой пекарню, чтобы поблагодарить сестру за помощь дочери. Она сопроводила ее туда лишь в первый день, а в остальное время Анита захотела добираться самостоятельно. Для нее пекарня превращалась в личное пространство, и мать понимала и уважала это. Анита отказалась идти вдвоем, сославшись на то, что Анна будет отвлекать их от занятий и что накопилось слишком много задач, требующих решения. И настояла на своем.

Хотя отношения между матерью и дочерью улучшились, Анита оставалась непредсказуемой. Иногда она ужинала с Анной спокойно, но почти не разговаривая, а в другие дни, если получала неуд, хлопала дверью и запиралась в своей комнате или, что еще хуже, вскакивала на мотоцикл и исчезала на несколько часов… Неуправляемые гормоны юности.

– Анита, дорогая, я пробуду там всего час. И сразу же уеду.

Со словами «ну и хреновина, мама» Анита завела свой Vespino, а мать последовала за ней на BMW.

– Рада повидаться с тобой, Анна, – сказала Марина, когда сестра вошла в пекарню. – Где ты пропадала?

Марина подошла, и Анна обняла ее. Анита схватила с прилавка кусок лимонного кекса и с угрюмым видом устремилась наверх. По краткому приветствию племянницы Марина догадалась, что они, видимо, поссорились. Сестры последовали за ней. Анита начала варить кофе. Анна оглядела пространство, все такое же невзрачное; потертый диван, пустой шкаф… Как и в первый раз, когда она увидела. Ее удивило, что Марина не украсила помещение даже минимально, не добавила ни одной мелкой детали. Ведь она провела здесь почти четыре месяца.

Они дождались горячего напитка из кофемашины, и Анна предложила выпить его на скамеечке перед пекарней, чтобы не мешать Аните. Сестры спустились по лестнице и вышли из дома.

Анна попросила прощения за то, что не провела ни дня в Вальдемосе. Она не возвращалась в пекарню с первого урока, который Марина дала ее дочери, потому что знала: Анита стремится к самостоятельности, независимости, и уважала ее желание.

Она почти с гордостью поведала о стычке с Армандо, когда она заявила, что отказывается продавать дом в Сон-Виде. Так она впервые проявила решительность за все годы супружества. Но, по правде, Курро успел им сказать, что продавать особняк не следует: они смогут погасить только часть долга, а в конечном итоге им придется раскошелиться на арендную плату за будущее жилье. Юридически дом в безопасности, поскольку зарегистрирован на Анну, а не на Армандо: нет угрозы ареста и конфискации за долги. Анна раскрыла секрет Марине, что у Армандо есть небольшая заначка неучтенных денег в одном швейцарском банке. И что он привозит некоторую сумму каждый месяц на текущие расходы. А чтобы не декларировать деньги на таможне, как того требует испанское законодательство, берет наличными всего десять тысяч евро. Она сообщила, что Армандо дошел до паранойи: дабы не вызывать подозрения в аэропортах, он летает в Женеву разными авиакомпаниями. К тому же ради инкогнито Армандо настоял, чтобы и она его сопровождала. Он уже купил ей авиабилет на июнь.

– Дай Бог, чтобы вы оба не загремели в тюрьму, – встревожилась Марина.

Однако Анну это не слишком беспокоило. Бóльшая часть элиты Майорки держала счета в женевском банке HSBC. Армандо и Анне уже доводилось несколько раз путешествовать туда с Кукой и Курро, с Хеской и ее мужем. Причем в каждой поездке их пути пересекались с политиками и бизнесменами из Испании. Все они ездили в Швейцарию по одному и тому же поводу.

– А знаешь, Марина, что самое странное? Видеть, как мой муж перестает быть тщеславным нарциссом и становится человеческим отбросом, который все сильнее худеет. Раньше он лопал за двоих и растолстел, а теперь все время беспокойно курит, истощал и постарел.

– Никак не могу понять, почему ты с ним не расстанешься.

– Я не способна бросить его в такой ситуации. И к тому же, на какие шиши я буду жить? – смиренно заключила она.

Марина вздохнула. Увы, ей никогда не понять сестру.

Они вернулись в дом, на второй этаж, где Анита увлеченно осваивала периодическую таблицу Менделеева.

– Вот увидишь, Ана, ты одолеешь все, – заверила ее Марина, садясь рядом. Анна устроилась напротив дочери.

– Конечно, Анита, ты сдашь все экзамены, – добавила она. – Я уверена. Ты никогда так много не занималась, – решила мать подбодрить дочь, протягивая ладонь к ее щеке.

Получив проявление материнской ласки, Анита резко отвернулась. Марина сделала вид, что не заметила враждебного жеста, который, хотя и был незначительным, показался ей жестоким. Униженная Анна опустила глаза. Она привыкла к такому поведению, но не могла уяснить сути подросткового возраста. Сколько бы она ни читала статей о гормональном скачке на этом этапе жизни, характер дочери был для нее неприятным и непостижимым.

– Ладно, я покину вас. Занимайтесь усердно, – вздохнула Анна, вставая.

Когда за ней закрылась дверь, тетя и племянница переглянулись. Говорить ничего не требовалось. Анита заметила разочарование в глазах тети, которая не ожидала такого обидного обращения с матерью. Девочка не догадывалась, как ей повезло, что Анна ее мама. Добрая, беспокоящаяся о ней, заботливая и любящая ее, несмотря ни на что. Да, конечно, глуповатая и немного наивная, но хорошая мать.

– При мне, Ана, не обращайся жестоко с матерью. В моем доме – нельзя.

В поселке жила одна женщина, с которой Марина ни разу не заводила разговора, – Хосефа, жена Томеу. В баре вместе с мужем она целый день подавала посетителям завтраки и закуски, а после обеда обслуживала и проклятых пенсионеров, вечно играющих в домино. За четыре месяца, что Марина провела в Вальдемосе, Хосефа ни разу не заходила в пекарню. Марина вспомнила, как однажды Каталина упомянула ее с некоторой долей презрения. Но, как всегда, отказалась раскрыть причину. Однажды Марина столкнулась с женой Томеу в продуктовом магазине. Хосефа посмотрела на нее высокомерно и не представилась. По тому, как она разговаривала с продавщицей, Марина догадалась, что эта женщина сухая и угрюмая. Похоже, она ровесница Каталины. Зная, что Томеу любитель вздремнуть часок с без четверти четыре пополудни и Хосефа будет одна, Марина вошла в бар. Клиентов не было. Хосефа убирала со столиков. Марина села за барную стойку.

– Можно мне кофейку? – попросила она.

Хосефа подошла к кофемашине, не сказав ни слова. Налила напиток и пододвинула чашечку посетительнице.

– Меня зовут Марина.

– Хосефа, – сухо ответила она. – Сахару?

– Да, пожалуйста.

Хосефа дала ей пакетик. Марина вскрыла его и высыпала в чашку. Она взяла ложечку, и, обдумывая, как же ей обратиться к даме, помешала кофе.

– Вы были знакомы с Лолой?

Хосефа уставилась на нее с подозрением.

– Наш поселок очень маленький, – буркнула она, берясь за тряпку. – Конечно, я ее знала.

Она продолжила уборку в баре. Марина медленно пила кофе, выжидая. Она научилась у Лауры ждать, пока собеседник заговорит первым.

– Каждому воздается по заслугам.

Марина поперхнулась горячим напитком.

– Хосефа, как можно говорить такое? Ваши слова слишком жестоки, – упрекнула она, вынимая салфетку из салфетницы и поднося ко рту.

– Но ты же пытаешься выяснить, кто она такая, верно? – резко ответила Хосефа. – Она – из понаехавших на наш остров и очень доступная женщина.

Хосефа снова уставилась на Марину.

– И вот что я вам скажу. Нам стало бы спокойнее, если бы пекарня тогда закрылась. Лола просила у Томеу денег, а я сказала ему не давать ей ни гроша. Кто знает, откуда у нее потом появились деньги.

– Да что ты тут плетешь, Хосефа? Слишком много болтаешь, заткнись, мать твою. Ведь ты ничего о ней не знаешь, – в сердцах воскликнул Томеу, войдя через дверь за стойкой.

– Не ори на меня, Томеу. Я всего лишь отвечаю на вопросы, – строго сказала жена, покинув бар через ту же дверь, в которую вошел ее муж.

Ошеломленная Марина расплатилась, вышла из бара «Томеу» и отправилась домой. Полученные сведения никак не вязались с образом Лолы, который у нее сложился.

Она шагала к пекарне. Урсула поджидала ее, сидя на маленькой скамейке.

– Наконец-то закончила расчистку полок. У меня есть кое-что для тебя, – объявила Урсула, предлагая сесть рядышком и протягивая ей журнал.

Марина присела и взяла издание. На обложке – азиатская модель в окружении японских иероглифов. Марина в нетерпении открыла журнал, о котором Каталина рассказывала ей несколько месяцев назад. Лихорадочно листала страницы в поисках лица Марии-Долорес Моли. Нашла фотографию, на которой Каталина месила хлеб рядом с пышной хорошенькой женщиной. У нее загорелая кожа, крепкое телосложение: Лола. Марина всмотрелась в ее лицо. На фото ей должно быть лет пятьдесят. Волосы жгуче-черные, собранные в низкий пучок. Пышные формы тела. Она была в футболке с глубоким вырезом, открывающим ее выдающийся бюст. Глаза насыщенно-черного цвета, подчеркнутые стрелками и тушью. Красота, свойственная определенной расе; в ней было что-то цыганское. Она явно с юга Испании.

Марина внимательно разглядывала ее лицо… О ней наверняка сложилось ошибочное мнение. Не случайно Томеу обронил тогда: «У нее были такие черные глаза, что сводили с ума». Марина всмотрелась в ее улыбку, приблизив снимок к глазам.

Несомненно, эта женщина – красавица Лола, как ее называли в прошлом.

6

Племя, или сладкие гренки Санта-Тересы

Ингредиенты:

1 буханка вчерашнего хлеба,

½ стакана красного вина,

1 л молока,

2 палочки корицы,

3 яйца,

3 столовые ложки сахара,

оливковое масло первого отжима.

Способ приготовления:

Вскипяти молоко с палочками корицы и с сахаром. По готовности удали палочки и влей вина. Буханку хлеба нарежь ломтиками толщиной в один сантиметр. Полей молочной смесью. Взбей яйца и окуни в них ломтики. В завершение обжарь их на хорошем оливковом масле первого отжима.

От: mathiaschneider@gmail.com

Дата: 30 мая 2010 (1 день назад)

Кому: marinavega@gmail.com

«У меня обратный билет в Испанию. Я прилечу 15 июня. Зигфрид говорит, что, если ты позволишь ему ночевать на ветряной мельнице, он приедет на остров на твой день рождения. Я пробуду на Майорке до сентября, и уже сообщил об этом „Врачам без границ“. Не знаю, как организация собирается восстановить все это на Гаити, ведь потребуются годы… Я все тебе объясню, когда вернусь. У меня, как всегда, ограниченное подключение к связи.

Мечтаю спать у тебя на груди,

Матиас».

Самолет Матиаса прибывал в десять вечера. Марина посмотрела на себя обнаженную в зеркало шкафа. Ее распущенные волосы доходили до копчика. Самала укоротила ей кончики волос в Эфиопии за несколько дней до рождения Наоми. Она оглядела свои ноги, подмышки… Похожа на хиппи из Вудстока. Марина знала, что Матиасу без разницы, как она выглядит, он видел ее и в худшем состоянии. Она заплела волосы, запрыгнула в джинсы и отправилась в парикмахерскую.

Впервые увидев ее в своем заведении, парикмахерша очень обрадовалась.

– Секундочку, – попросила она, открывая записную книжку.

Тут же позвонила полицейскому, который собирался обрить голову, и перенесла его визит. Снова посмотрела записи и набрала номер телефона вдовы, чтобы отменить окраску волос.

– Как же мне хотелось поработать над этой гривой, – призналась она, надев на Марину розовый халат.

Она вымыла ей волосы фруктовым шампунем. Подрезала их концы. Сделала депиляцию тела сверху донизу. Убедила слегка выщипать брови. Марина никогда этого не делала, но теперь сочла отказ неудобным. Парикмахерша предложила сделать макияж, однако Марина не согласилась.

– Но ведь это стóящее дело, твоему мужу обязательно понравится. Мой Маноло любит, когда я подкрашиваю себе губы, он заставляет использовать красную помаду, так-то! Соответственно крашу себе и ногти.

Однако Маноло, ее любимый дальнобойщик и отец их пятерых детей, не имел ничего общего с Матиасом.

Парикмахерша взяла пузырек красного лака для ногтей «руж нуар» и встряхнула его.

– Ну, хотя бы ногти.

Марина вежливо напомнила ей, что пекари не должны работать при маникюре. Но парикмахерша так увлеклась, что Марина смилостивилась и позволила покрыть лаком ногти на ногах.

– Волосы оставим распущенные?

– Короткая коса, как всегда.

Парикмахерша не взяла с нее денег.

На улице Марина столкнулась с Габриэлем, который вел группу японцев в свой отель.

– Советую сфотографировать эту даму, – обратился он к ним по-английски, указывая на Марину. – Вот вам типичная испанская красавица.

Марина сделала ему сочувственную гримаску, чем и воспользовались японцы, защелкав затворами своих фотокамер.

Они не торопясь занялись любовью, думая друг о друге. Матиас знал тело Марины, как свое собственное, и медленно ласкал его, терпеливо дожидаясь, когда они одновременно достигнут апогея. А она с закрытыми глазами ощущала удовольствие после стольких месяцев воздержания. Он приблизил губы к ее рту и тихо сказал: «Я тебя люблю».

– Я люблю тебя, Матиас, – прошептала она в ответ по-немецки.

Позади у него – почти сутки перелета из Латинской Америки с пересадками в аэропортах Майами, Франкфурта и Мадрида. Наконец Матиас положил голову на грудь Марины и заснул.

Ей оказалось достаточно открыть оконные ставни, чтобы влюбиться в Майорку. Марина встала, как обычно, в пять утра. Тихонько оделась, стараясь не разбудить Матиаса, и спустилась в пекарню месить тесто для хлеба.

Матиас покинул постель в два часа дня. В полумраке подошел к окну и, распахнув ставни, был изумлен красотой майорканского пейзажа, ласковым летним солнцем, спокойным бризом с моря и изумрудом гор. Музыкальным фоном служили звуки, издаваемые цикадами, которые вернулись в июне. Он никуда не спешил впервые с начала года. Присел на подоконник, впуская в себя красоты острова. Однако наперекор его желанию мысли перенеслись на Гаити. Возвращение на Запад всегда ассоциировалось с покоем и отдыхом, но порвать со всем оставленным позади было невозможно. Невольно думалось о сотнях людей, которым предстоит долгие годы просто-напросто пытаться выжить в таком чуждом мире…

Он оглядел спальню, в которой они провели ночь: пожелтевшие стены, старая мебель. Накануне вечером он заглянул на кухню, которая служила и гостиной, суровой и холодной. Мешки с одеждой покойной пекарши пылились в кладовке… Да, все в стиле его женщины.

Матиас оделся и спустился в пекарню. Марина в одиночестве замешивала муку и воду. Она стояла к нему спиной и не слышала, как он подошел. Он обнял ее. Марина обернулась и, продолжая работать, поцеловала его. Матиас положил ладони на ее руки.

– Марина, какое же это красивое место, – сказал он, целуя ее в щеку.

– Тебе надо понемногу научиться месить костяшками пальцев.

– Покажи как.

Они молча принялись за дело вместе. Он провел пальцами по ладоням Марины, собрав с них муку и воду. Последовали поцелуи в щеку, шею, плечо… и они продолжили мять тесто, закрыв глаза и полностью расслабившись.

Затем уложили дубовые и миндальные поленья в печь. Марина чиркнула спичкой и бросила ее внутрь. Через пять минут занялось огромное пламя. Зрелище пылающей печи, увиденное впервые, впечатлило Матиаса и поглотило его внимание, пока Марина готовила лимонный кекс.

– Я надеялся, – заговорил Матиас, – что мне придется чем-то заниматься все эти месяцы. Не представляю себя лежащим целые дни на пляже и бездельничающим.

Сущая правда. Когда они навещали в Берлине его родителей, Матиас, чтобы отвлечься, хватался за любую работу – от починки тостера, удаления мокриц из старой мебели матери, помощи брату в сборке мебели в его новой квартире до обучения племянника сборке конструктора «Лего»… в общем, брался за что угодно. Зато перед экраном телевизора или за чтением книги на диване Марине видеть его не доводилось. Чего она не могла представить, так это того, что он будет дремать на каком-нибудь пляже Майорки, подобно своим соотечественникам в разных уголках острова.

– Ты можешь помочь нам в пекарне. Скоро остров наводнят туристы, и нам придется выпекать хлеба в два раза больше, чем сейчас.

– А знаешь, что я придумал? Если не возражаешь, я займусь ремонтом дома к приезду Лауры и Зигфрида. Можно?

– Матиас, ты можешь делать все, что пожелаешь, – ответила она, целуя его в губы.

Они задвинули в печь тесто для темного хлеба и лимонного кекса, пока Матиас размышлял об изменениях, которые можно сделать в доме. Решил, что кладовка здесь ни к чему: в ее пространстве можно оборудовать студию или еще одну спальню, а предметы первой необходимости сложить в кухонный шкаф, забитый бесполезным хламом. Или вовсе выбросить шкаф, занимающий слишком много места. А вот стены, выкрашенные в белый цвет, будут смотреться прекрасно в сочетании с деревянными балками…

За хлебом явился Томеу.

– Доброе утро.

Марина познакомила его с Матиасом.

– Каталина успела мне сообщить, что приезжает твой муж, – сказал Томеу.

– Он мой друг, – поправила его Марина.

– Что ты имеешь в виду? Что вы работаете вместе?

– Да, а еще… он мой парень, вот.

– А, значит, вы не женаты.

– Нет, не женаты.

Томеу похлопал Матиаса по плечу грубовато, но по-дружески, и, повысив голос, обратился к нему:

– Ну, здравствуйте, молодой человек. Добро пожаловать в Вальдемосу. – (Томеу, как и Каталина, считал, что если говорить по-испански с иностранцами громко и четко, то они лучше поймут.)

В пекарню вошла парикмахерша – больше из любопытства, чем по делу.

– Вот это да… вот это да! – воскликнула она, бросив взгляд на Матиаса и повернувшись к Марине. – Твой муж? По-испански не понимает, надеюсь?

– Немного понимает, – ответила Марина.

– Вот это мужчина, – прошептала она Марине.

Шустрая парикмахерша подошла к Матиасу и тоже представилась, повысив голос на три тона. И снова повернулась к Марине.

– Только вообрази моего Маноло рядом с твоим мужчиной. На две головы выше мужа, не меньше. Ну, а мне остается только надеяться, что слава о «латинских любовниках» не преувеличена.

Марина улыбнулась. Опять ей пришлось уточнять, что они не женаты. Появился мэр, и они снова это сообщили, а на четвертый раз, убедившись, что быть партнерами в поселке не принято, перестали поправлять и объявили себя мужем и женой.

– Матиас, я на секунду в спальню. Побудешь здесь один, вдруг придет клиент? Черный хлеб – один евро. А этот бисквит, – указала она на лимонный хлеб, – подарок дома для постоянных покупателей.

Марина пошла наверх переодеться. Она предчувствовала, что начинается сумасшедшая неделя, которой раз в месяц не могут избежать все женщины мира. Однажды в лагере беженцев в Судане при температуре сорок четыре градуса, когда она почувствовала боль в яичниках, предшествующую менструации, она насчитала примерно тысячу девятьсот двадцать дней, в которые на протяжении своей жизни это испытывает каждая женщина, и сочла подобное полным абсурдом.

Матиас уселся на табуретку в ожидании клиентов. Вскоре явился священник.

– Утро доброе.

– Доброе, – ответил Матиас.

– Ты быть мужем Марины?

(Священник, как и некоторые, полагал, что, если говорить на три тона выше и коверкая фразы, как индеец, то тупые иностранные туристы поймут его лучше.)

Матиас вышел из-за стойки.

– Да, я быть мужем Марины, – сказал он, пожимая священнику руку. – Очень приятно познакомиться, сеньор.

– Я хотеть немного коричневый хлеб и лимонный кекс.

Матиас взял лимонный кекс щипцами, завернул его в лист бумаги и протянул священнику, который, получив, учтиво попрощался. И тут же, как всегда, откусил кусок лимонного лакомства. Он все еще не покидал пекарню и, не веря своим вкусовым рецепторам, повернулся к Матиасу.

– Хм…

Откусил еще кусок и медленно жевал, урча от удовольствия и улыбаясь Матиасу, который широко открытыми глазами наблюдал, как испанский священник издает странные звуки.

– Ну вот, наконец-то вышло как надо, – пробормотал тот и, повысив голос, заключил: – Вот теперь настоящий вкус лимонного хлеба с маком.

И вышел за дверь, не попрощавшись. Спустилась Марина.

– Странный дядька ваш священник, правда? – спросил Матиас.

– Он влюблен во вдову.

Они вышли и сели на маленькую скамью, прислоненную к фасаду пекарни. Ньебла устроилась у их ног и завиляла хвостом, надеясь получить первое проявление ласки нового жильца дома. Матиас посмотрел на жену, потом на горы и море вдалеке. Он обнял Марину за плечи. Она взяла его за руку, и он посмотрел на нее. Приблизил губы к ее губам. «Я так скучал по тебе».

Громкий голос племянницы прервал момент близости парочки. Аниту сопровождала мать. Девушка подбежала к тете. Немного удивленная Марина встала, и Анита повисла у нее на шее.

– Тетушка, я сдала все экзамены! Отметки удовлетворительные, зато по всем предметам.

Анна, стоявшая позади, тихо сказала: «Спасибо».

– Ты добилась всего сама, Ана. Я тебе лишь объясняла.

– Нет, тетя. Без тебя я бы не справилась. Большое спасибо.

Анита взглянула на мать и улыбнулась, скорее для Марины, чем для нее. Но все-таки пошла на это. Затем приблизилась к матери и обняла, чего не делала уже несколько лет.

Матиас оседлал Vespino Аниты и поехал в секцию «Сделай сам» магазина «Алькампо» за всем необходимым для превращения мрачного помещения, унаследованного Мариной, в более гостеприимное место. Краска, ведра, валики, скотч, кисти, щетки, отделочные материалы…

Сестры остались в пекарне наедине.

– Хочу показать тебе кое-что. Давай поднимемся на второй этаж.

Они вошли в спальню. Анна села на кровать, а Марина открыла прикроватный столик и достала японский журнал.

– Вот она.

Анна внимательно рассматривала фото.

– Когда эта сеньора пришла работать в дом мамы и папы, ей было пятнадцать лет. Вот бы точно узнать, сколько времени она прослужила у нас. Но Каталина упорно не желает мне рассказывать, – вздохнула Марина, подойдя к сестре и глядя на фотографию. – Ее лицо ни о чем тебе не говорит? А мне… мне оно что-то напоминает.

– Ни разу в жизни не видела эту даму, – ответила Анна.

Они продолжали разглядывать фотографию, пока не запищал мобильный телефон Анны. Она вернула журнал Марине, которая еще раз вгляделась в портрет покойной пекарши.

Анна достала мобильник из сумочки. На экране – сообщение от Антонио. Она прочла:

«Я подписал контракт с арабами на рейс в Грецию. Буду отсутствовать в июле и августе. Когда возвращусь в сентябре, больше не желаю обмениваться посланиями, а приеду за тобой».

Ну почему текстовое сообщение из нескольких десятков слов так потрясло ее? С каждым СМС от Антонио она чувствовала, как некий материальный объект понемногу проходит через ее тело и наполняет его малыми дозами удовольствия. Берет начало в груди и спускается к животу, пока не достигнет самого сокровенного места… а ведь это просто слова. Она сделала глубокий вдох, пытаясь заблокировать предательское ощущение, охватившее ее тело, и злясь на себя за отсутствие контроля.

– Анна, с тобой все в порядке?

– Пора звонить поставщику муки, она уже заканчивается. Летом приходится удваивать заказы, – объявила Каталина.

– А куда звонить-то?

– У Лолы в спальне на столике лежала очень старая бордовая папка с номерами телефонов всех поставщиков.

– Не было там никакой папки, как и бумаг. Я никогда их не видела, – удивилась Марина.

– Тогда поищи в шкафу.

– И там ничего нет.

– Значит, твой муж выбросил их вместе с огромным количеством мешков, которые он наполнил.

– Мы пока ничего не выбрасывали, держим в пакетах в кладовке, но бумаг там нет.

Марина была уверена, что в доме нет ни старых папок, ни телефонных книг, ни блокнотов, ни фотографий, ни счетов. Но она не собиралась упускать возможность разузнать что-то еще, какой бы незначительной ни была информация.

– Пойдем-ка взглянем вместе, – позвала Марина, поднимаясь по лестнице.

Каталина последовала за ней. Ньебла подошла к пекарше, виляя хвостом. Матиас после завтрака мыл чашки в раковине.

– Ах, сколько же тут осталось воспоминаний, – вздохнув, задумчиво сказала Каталина по-майоркански, увидев кухню своей бывшей подруги.

– Доброе утро, Кати, – приветствовал ее Матиас на майорканском, ополаскивая стаканы.

– Доброе, Матиас. Ты спать сегодня хороший, да? В Вальдемосе спать от души, правда, красавчик? – заорала Каталина.

– Да. Красавчик сегодня спать очень хороший, – отвечал Матиас, берясь за швабру.

– До чего же хороши эти немцы, – не унималась Каталина и снова посмотрела на Марину. – Такой спокойный. Со щеткой, мылом «Фэйри» и метлой. Будто ему все это привычно…

Матиас вопрошающе посмотрел на Марину в ожидании синхронного перевода: некоторые испанские слова прозвучали для него впервые. Марина ответила гримасой, означающей: «Ничего важного».

– Да, и майорканские мужики могут взяться за метлу. А вот что касается щетки для мытья посуды… – заметила Каталина, открывая ящик шкафа. – Вот здесь хранились счета, – доложила она, уставившись в пустой ящик.

– Внутри ничего не было, я же тебе говорила. Всего лишь несвернутые салфетки.

Удивленная Каталина последовала за Мариной в спальню.

Открыли ящик прикроватной тумбочки, а там только стетоскоп и блокнот «Молескин».

– Вот тут она хранила свою папку.

– А что-нибудь еще у нее было?

Каталина подняла брови. Надо же, ее новая подруга опять перешла в наступление; какая же она упрямица.

– Еще – небольшой альбом с семейными фотографиями и снимками с праздника Блаженной[32]. Лола была одной из главных танцовщиц, и организаторы праздника всегда ее фотографировали.

Каталина выждала несколько секунд, призадумавшись.

– Я тоже не возьму в толк, куда все исчезло. Ведь Лола покинула нас внезапно, не успев оповестить о болезни. Смерти она никак не ожидала. Когда я последний раз прощалась с ней, она была в порядке. На следующий день Ньебла вдруг начала лаять у двери моего дома… Мы помчались сюда и обнаружили тело; выглядела Лола спокойной, только глаз не открывала. Но все было на своих местах. Наверно, кто-то сюда входил, спроси-ка свою сестру. Ну ладно, теперь уже не важно. Дома у меня есть номер телефона поставщика муки, я сообщу тебе сегодня ближе к вечеру.

Они спустились на первый этаж. Матиас выносил мешки с мусором на улицу.

Каталина заметила красивый красный кардиган, который ее подруга иногда надевала летними вечерами, если северный ветер забредал в Вальдемосу.

– Не возражаешь, если я оставлю его себе? – спросила она, вытаскивая кардиган из мешка для мусора.

– Бери все, что хочешь, Кати.

Но она не пожелала больше ничего и с грустью наблюдала, как Матиас тащит по улице семь мешков, наполненных сковородками, кастрюлями, старыми безделушками, футболками, юбками и сандалиями. Ей показалось, что мешки наполнены жизнью Лолы.

Марина и Матиас посетили магазин «Икея», чтобы купить диван-кровать, шкаф и пару светильников для комнаты, где будут спать Лаура и ее дочь. И еще татами для Зигфрида. Матиас немедленно приступил к работе, точно следуя письменным инструкциям, в которых объяснения были иллюстрированы улыбающейся фигуркой с гаечным ключом. Через шесть часов, несколько раз покрыв матом гребаных шведов, он собрал-таки шкаф и диван-кровать в гостевой комнате.

– Как же я устал, – признался он, упав на диван в одиннадцать часов вечера.

– Да ты же вкалываешь без передыха. Откровенно говоря, Матиас, я не уверена, что стоит так сильно ремонтировать дом.

– Но нельзя же размещать их на ночь в кладовке, не покрасив ее и не приведя в порядок кровать… К тому же ты выгоднее его продашь.

– Что правда, то правда, – согласилась Марина.

– Как же здесь хорошо, – вздохнул он, беря ее за руку.

– И я в первый день почувствовала себя здесь так хорошо. Сразу же, едва вышла из такси. В нашем поселке есть что-то особенное… Знаешь, я все время думаю о злополучной папке. Уверена, что ее унес Армандо.

– Когда приедет Зигфрид, мы можем слегка припугнуть Армандо, – сказал Матиас, изобразив на лице жестокость, а потом хитро улыбнулся и спросил по-немецки: – Как будет на испанском «ублюдок»?

– Можно сказать «козел», – небрежно перевела Марина. – Мне известно, Матиас, что тут скрыто что-то еще, и он об этом знает. В этих стенах находится нечто, что от меня ускользает. Ясно, что Лола нуждалась в деньгах для уплаты налога за наследство. И что она просила их у Томеу, как я догадалась из разговора с его женой. Также Лола просила и у других. Пока дело не дошло до моей бабушки. Но все это выглядит странно.

– Ничего странного в том, что такие женщины, как твоя бабушка, у которых водятся деньги, помогают медсестрам или нянечкам, или кому-то еще. Случается, и миллионеры лишают своих детей наследства, чтобы оставить капитал «Врачам без границ» или ласковой латиноамериканке, которая заботилась о них в последние годы их жизни. Ну а Нерея помогла Лоле. К тому же деньги та ей не вернула, а сделала совладелицей.

Марина не ответила. Однако ей было ясно, что необходимо встретиться с зятем и выяснить, не брал ли он что-нибудь из дома. Поговорить наедине.

– Правда в том, – продолжил Матиас, – что эта добрая женщина сделала тебе чудесный подарок. И всего через два дня пребывания здесь я начал понимать, почему немцы колонизируют ваш остров. Неплохое место для вышедших на пенсию.

Марина рассмеялась. Матиас повернулся к ней и поцеловал в губы. Погладил ее лицо и снова поцеловал. Между поцелуями и ласками она пошутила, изобразив, как Матиас и Зигфрид избивают самого «Флавио Бриаторе». Он тоже засмеялся и снова поцеловал ее, выронив резинку из ее косы.

– Но ведь ты же устал?

Началась первая неделя июля, и волна туристов накрыла Майорку. Ближе к вечеру, покинув пляжи, они вяло прогуливались, шаркая шлепанцами по улицам Вальдемосы, раскупая изделия ручной работы, статуэтки исполнительниц танца фламенко с клеймом «Сделано в Китае», ликеры на майорканских травах, браслеты-нитки и пепельницы с надписями в духе «Страсть к Майорке». Не забывали и об обязательном посещении «Чартерхауса», любовного гнездышка Шопена и его высокомерной французской писательницы, а также о последней остановке прогулочного маршрута: пекарне Кан-Моли. Матиас соорудил пару скамеек из стволов дерева, на которых гости усаживались, чтобы полакомиться местными пирожными, а иногда и кусочком лимонного хлеба с маком, когда Каталине приходило в голову одарить кого-то из туристов. Мне придется сделать отступление, прежде чем продолжить рассказ об июле на Майорке. Возможно, читатель думает, что пекарши нашли, наконец, рецепт лимонного кекса. Нет ничего более далекого от истины. К разочарованию Марины, священник и остальные клиенты уже на следующий день опять жаловались на вкус этой сладости…

В Кан-Моли не хватало рабочих рук. Марина спросила свою племянницу, не хочет ли она подзаработать. На следующий день девушка проявила пунктуальность и в пять утра была у дверей пекарни. Урсула, обучая ее месить хлеб, рассказала о Пиппе, своей 15-летней внучке, которая должна прибыть завтра на остров и по утрам тоже хочет работать в пекарне.

– Надеюсь, вы поладите и хорошо будете проводить время вместе, – сказала старая аргентинка. – Вы подходите друг дружке.

Анита уверовала в то, что раньше никому не нравилась, поэтому не проявила интереса к встрече с незнакомкой.

На следующий день, как и анонсировала бабушка, в дверь вошла вторая помощница пекарш, Пиппа, рыжеволосая амазонка с длинными волосами, закрывающими спину, крепкая, ростом метр восемьдесят пять, и такая же опрятная, как ее бабушка.

– Привет, тут много работенки для тебя, барышня, – заявила Каталина Пиппе, повысив голос и протягивая ей фартук.

– Ана, объясни-ка ей, что тут и как, – велела Урсула. – Ну, за дело. А заодно практикуйте немецкий и испанский.

Пиппа взглянула на Аниту, потом на бабушку. Она поняла слова лишь наполовину и, не заметив у юной испанки энтузиазма, попросила Урсулу по-немецки:

– Бабушка, пожалуйста, оставь ее в покое.

– «Oma» означает бабушка, не так ли? – поинтересовалась Анита.

Пиппа, улыбаясь, кивнула.

– Бери лопаточку и делай, как я, – распорядилась Анита по-немецки, нарезая тесто и лепя шарики.

Пиппа, услышав испано-немецкую смесь из уст коренастой ровесницы, засмеялась и стала с тех пор ей подражать, не обращая внимания на свою бабушку все лето. Да, странные эти девочки-подростки. Стоит взрослому предложить им что-то, как он слышит упрямое «нет». А вот если то же самое исходит от ровесницы, то в большинстве случаев воспринимается как великолепная идея.

Воняло табаком. Шторы задернуты, чтобы в комнату не проникали солнечные лучи. Бриз почти не ощущается. Дом ее детства казался мрачнее, чем когда-либо. Марина переступила порог вслед за Анной.

– Что стряслось, Марина? Почему ты пришла, не предупредив? Зачем тебе общаться с Армандо? Он наверху, я попрошу его спуститься, – дрожащим голосом предложила Анна, опасаясь худшего от встречи сестры со своим мужем.

– Да, будь так добра.

Анна взбежала по лестнице, не в силах скрыть волнение. Почему сестра не позвонила ей перед визитом?

Марина присела на диван. Она не захотела предупреждать Анну, предпочитая застать Армандо врасплох и понаблюдать за его реакцией. Марина оглядела гостиную, снова обратив внимание на богатую и перенасыщенную обстановку своей матери. В стиле рококо. Да, на самом деле ее сестра была продолжением Аны де Арóстико, только в более доброй версии. На каминной полке по-прежнему стояло фото Анны, позирующей в духе Леди Ди и принимающей поцелуй своего юного победителя. Она окинула взглядом холодный мраморный пол и подумала: как хорошо она поступила, отдав свою часть дома Анне, и теперь не имеет к нему никакого отношения.

Армандо тяжело спускался по лестнице, затягиваясь красным «Мальборо». Марина повернулась к нему. Анна жаловалась ей, что муж чахнет. Взглянув на него, Марина подумала, что всего за несколько месяцев он постарел на десяток лет. Анна шагала за ним.

– Привет, Марина.

– Привет, Армандо.

Никто из них и не попытался обменяться поцелуем.

– Мне некогда, ну, говори, – потребовал он, не предложив даже сесть.

– Ты первый вошел в тот дом, не так ли?

Армандо молча кивнул.

– Кто-нибудь еще там бывал?

– Я. На следующий день, – неуверенно встряла Анна.

– Мне известно, что там была папка со счетами и несколько фотоальбомов.

– Я ничего не брал. Как уже и сказал Анне, – категорично заявил он.

– Ты уверен?

Армандо снова кивнул, не говоря ни слова. Марина почувствовала стеснение в груди. Она покраснела, понимая, что должна противостоять ему лицом к лицу. Но взяла себя в руки и решила идти напролом.

– Ты лжешь, Армандо.

Марина хорошо помнила взгляд зятя, в зрачках которого мгновенно вспыхнул гнев.

– Если я говорю тебе нет, значит – нет. Твоя проблема в том, что ты считаешь себя слишком умной. Госпожа доктор с американской степенью, но в глубине души, моя дорогая, ты несчастный человек, у тебя нет личной жизни. Не случайно еще в четырнадцать лет тебя отправили куда подальше, чтобы ты не морочила голову другим. А ты морочишь до сих пор, Марина. – Он криво улыбнулся и добавил: – Даже твоя собственная мать не выдержала тебя.

Удар ниже пояса, которого Марина не ожидала и, растерявшись, не нашла ответа. Она почувствовала, как увлажняются ее глаза, когда зять бросил ей вызов взглядом. Марина сдержала рыдания, как могла, и не расплакалась. И тут впервые за двадцать пять лет супружества отреагировала ее сестра:

– Какой же ты жестокий, Армандо!

– Не влезай.

– Нет, я вмешаюсь. Если ты что-то взял, верни ей, ради бога. Все, что было в том доме, принадлежит моей сестре.

– Оставьте меня в покое, – презрительно скривился Армандо и покинул комнату.

Марина не захотела повторять Матиасу слова зятя, но она кое-что поведала ему, и он, заметив, как она расстроена, догадался, что диалог был не из приятных. Выругавшись по-немецки в адрес человека, которого никогда не видел и с которым не хотел встречаться, Матиас посоветовал прекратить поиски ответов на ее вопросы. Если уж через семь месяцев попыток что-то понять она так и не смогла ничего добиться, то лучше перестать и думать об этом.

– Лола захотела вознаградить твою бабушку за деньги, которые она ей в свое время дала. Поскольку бабушка умерла, она оставила пекарню вам с сестрой. Вот и все дела, Марина, милая, ты становишься одержимой этой историей. Забудь ее.

Урсула позвала их с улицы. Матиас подошел к окну. Анна вызывала по телефону. Марина вышла нехотя. Ее старшая сестра снова рыдала, убитая горем, и просила прощения. Опять двадцать пять.

Прилетели Лаура с дочерью и разместились в новой спальне. Через несколько часов пятеро детей парикмахерши зашли за девочкой и отвели в сады Картуха, где они резвились почти каждый августовский день, играя в прятки, чехарду и обливая друг друга водой.

Зигфрид взял напрокат джип в аэропорту Пальмы и прибыл в Вальдемосу, как Индиана Джонс, в кожаной шляпе с пером, готовый отыскать дикие пляжи острова. Таких осталось маловато, но их все-таки нашли… Вкусная паэлья, доброе вино, Средиземное море и солнце – что еще нужно друзьям Марины?

Однажды утром Анна села на Vespino своей дочери. Ее BMW снова оказался в ремонте. Анита вместе с Пиппой вошли в пекарню, а Анна поднялась наверх к Марине.

Она тут же увидела колоритных друзей своей младшей сестры, которые не имели ничего общего с подругами Анны. Матиас, теперь уже без бороды и с мокрыми волосами, одетый по пояс в африканский саронг, доходивший до пят, и с обнаженной грудью, гладил Марину по волосам. Они смеялись и болтали по-английски со странной семьей. Лаура и неряшливый блондин в отвратительной шляпе и с девочкой на коленях, которую она приняла за его дочь: белокурая девчушка с вымазанным «Нутеллой» лицом и двумя торчащими хвостиками на голове. Светловолосый парень красил ей ногти в розовый цвет лаком, подаренным дочкой парикмахерши. В уголке расположилась Ньебла. Как же отличался образ жизни Анны от подобного! К тому же в маленьком каменном доме, затерянном в горах, все казалось живым. А в нескольких километрах отсюда, в ее мраморном особняке, все представлялось мертвым.

Ньебла тявкнула. Марина заметила сестру и встала, улыбаясь. Познакомила Анну со своими друзьями, которые заканчивали завтрак. Дочка Лауры просилась на пляж. Все расселись в джипе и уехали на пляж Эс-Тренк, оставив двух сестер с глазу на глаз.

– Как твои дела?

– Дни напролет вожусь с тестом, да еще мои забавные друзья…

– Мне очень жаль, что…

Марина прервала ее. Ей не хотелось вспоминать скандальный эпизод с зятем.

– Забудь, Анна. Ну давай вместе забудем об этом.

– Хорошо. Прости.

Анна огляделась. Дом теперь выглядел по-другому, веселее. Ставни распахнуты, в комнату проникает приятный ветерок. Африканская ткань, привезенная Лаурой, покрывает диван; на столешнице – детские книжки и цветные рисунки; табак для самокруток; на полу – четыре пары туфель сорок шестого размера…

– Дом теперь смотрится очень красиво.

– Ты считаешь? – спросила Марина, не до конца поверив словам сестры и созерцая свою маленькую кухонную комнатку в полном беспорядке.

– Марина, я пришла еще раз тебя поблагодарить.

Марина села рядом.

– Тебе не за что меня благодарить.

– Это может прозвучать глупо, но Анита так сильно изменилась с тех пор, как ты приехала. Характер, манера одеваться. Не знаю, что такое ты ей внушила…

– Анна, я всего лишь выслушала ее. И больше ничего.

– Она попросила меня отвести ее к моей парикмахерше и сопровождать в магазине, чтобы выбрать одежду. Немыслимо всего год назад… Теперь, когда она посещает пекарню, стала одеваться немного женственнее. Ну, – она улыбнулась и пожала плечами, – хотя бы немного.

– Тут не моя заслуга, – возразила Марина, улыбаясь и указывая на свой повседневный прикид сотрудницы гуманитарной организации: шорты и белую футболку.

Анна рассмеялась. Но все-таки это правда: ее дочка менялась на глазах. Хотя Анита по-прежнему носила мешковатые спортивные штаны из магазина «Алькампо», закрывающие ее крепкие бедра, и натягивала на себя спортивные лифчики, практически сводившие на нет ее грудь, которую она так ненавидела, но теперь вместо мешковатых рубашек, застегнутых на шее, облачалась в более женственные майки. Кроме того, тем летом Анита обнаружила перед зеркалом свои прекрасные карие глаза, унаследованные от деда Нестора; такие же, как у матери и тети Марины. Она убрала челку со лба и впервые в жизни стала выглядеть хорошенькой.

– Знаешь, мои подружки из яхт-клуба, Кука и компания, рассказывают, что их дочери просыпаются в обеденное время и просто отправляются куда глаза глядят. Да еще постоянно клянчат деньги. Дочка Куки кажется такой милашкой, а на прошлой неделе впала в алкогольную кому и оказалась в больнице.

Анна уставилась в пол. Откровения давались ей трудно.

– Анита всегда была странноватой, прямо сорванец какой-то. Однажды я услышала, как об этом шушукались за моей спиной. А сейчас впервые за все годы, что воспитываю дочь, я с гордостью говорю моим подругам: она работает по собственному желанию с понедельника по воскресенье. И за весь год не попросила у меня ни гроша. Они теперь слушают меня почти с завистью.

Анна ласково посмотрела на сестру и продолжила:

– И все благодаря тебе.

Марина взяла ее за руку.

– Ты замечательная мать, и твоя дочь такая же хорошая, как и ты. А я тут ни при чем.

– Если я могу сделать что-то для тебя… только скажи, Марина.

– Ладно. А пока, – произнесла Марина, не выпуская ее руку и вставая, – ты должна увидеть, как все это делается. Ведь это тебе предстояло стать пекаршей, а не мне. Помнится, бабушка твердила, что все тут – твое.

Они вошли в пекарню, где трудились аргентинская старушка, Пиппа, Кати и Анита, месившие тесто, умирая от жары. Термометр показывал тридцать девять градусов, а поленья оливковых деревьев в печке, казалось, горели сильнее обычного.

Урсула что-то доказывала внучке по-немецки, так что остальные ничего не понимали, хотя и догадывались: повседневное сосуществование двух рыжеволосых женщин с сильным характером, разделенных почти семьюдесятью годами, не может идти гладко. А они уже больше месяца вместе.

– Ты поможешь нам сегодня, Анна? – неожиданно спросила Урсула.

– Вообще-то я пришла только взглянуть, – удивленно ответила она.

– Ну, на что тут смотреть, давай-ка за работу! – воскликнула, подмигнув ей, Урсула. Она была в курсе истории сестринской любви, которую прервала судьба. И знала, что это тяготило Марину так же сильно, как и ее сестру. Даст Бог, выдался день, когда все наконец-то начнет налаживаться. Однако на самом деле Урсуле сейчас требовалось отдохнуть от своей неотесанной внучки.

– Отправляйтесь-ка на пляж. У нас появилась ваша замена, – сказала она Аните и Пиппе. – Дарю вам выходной. А знаете, почему? Вы обе меня достали.

– Я обойдусь без твоего выходного, – мягко ответила Анита, подражая ее акценту.

– Даю отдых и тебе. Выметайтесь отсюда, сейчас же.

Анита сняла фартук и накинула его на шею матери. Девочки быстро покинули пекарню.

Они вошли в дом Урсулы и поднялись в спальню Пиппы, похожую на джунгли. Одежда разбросана по полу, там же – пустые стаканы и комиксы. Аните стала понятна причина разборок бабушки с внучкой. Девочки надели купальники. Пиппа собрала в охапку валявшуюся одежду.

– Открой мне шкаф, Ана.

Пиппа безжалостно запихнула одежду в шкаф, чтобы осчастливить бабушку. Захватила с собой пять пустых стаканов для воды, и они вышли из комнаты. Прежде чем закрыть дверь, она огляделась, и ей показалось, что комната более-менее прибрана, если не считать остававшихся на полу у кровати комиксов. Пиппа отфутболила их под кровать.

– Ну все, пошли!

Как и каждый день, под вечер они выходили из пекарни, измазанные мукой, и садились на Vespino, чтобы помчаться навстречу приключениям. Искали незнакомые пляжи. Лазили по скалам и прятались среди них. Нередко высмеивали других девочек-подростков, которые флиртовали с мальчиками. Слушали Патти Смит, Дженис Джоплин, Нину Симон… Долгие часы проводили у Средиземного моря и в его водах. Целых два месяца Пиппа потратила в попытках научиться плавать баттерфляем. Анита терпеливо учила ее. «Чередуешь руки, ноги и дыхание; погружение, выброс рук, опора и отталкивание от воды», – повторяла она. Пиппа, стараясь выполнить все указания, смеялась и чуть не захлебывалась водой. Да, больше всего они вместе веселились. Это был беззаботный смех, неведомый прежде Аните. И с течением времени у нее появилось странное отношение к рыжеволосой немке; причем Анита больше не избегала смотреться в зеркало и даже стала немного нравиться себе. Тем не менее, хотя Аните по ночам приятно было одиночество в спальне, она чувствовала себя сбитой с толку. В постели, сложив ладони под головой вместо подушки, она спрашивала себя, было ли это чувство тем же, что испытывали друг к другу ее одноклассницы в школе Сан-Каэтано. Нынешнее – прекрасное чувство, смешанное с желанием быть рядом с подружкой целый день.

В тот вечер Анита отвезла ее в отдаленную девственную бухту на южной оконечности гор Трамонтана. Затем они шагали почти сорок пять минут, пока достигли бухточки Эн-Бассет – затерянный уголок, защищенный скалами, о котором знали только жители Майорки. Было уже одиннадцать вечера. Никого вокруг. Пиппа сбросила с себя одежду, купальник и нагишом бросилась в море. Анита взглянула на нее, и ей стало немного неловко. Но было темно, и она тоже сняла купальник и побежала к воде. Пиппа нырнула, как русалка, ее рыжеватые волосы красиво закрывали грудь… Она встала так, что вода была ей лишь по пояс. Смотрела на небо и пританцовывала обнаженная, играя с морем. Анита наблюдала за ней, не выходя из воды.

– Вот бы остаться здесь на весь год. Зимой я очень скучаю по этому раю!

– А живя здесь, ты бы так не считала, поверь мне.

– Да чего тебе не хватает? Солнце, море, вкусная еда, шикарный пейзаж, – возразила Пиппа, разглядывая внушительную скалу, нависавшую над ними.

– Да я ненавижу этот остров. Если бы могла уехать завтра, немедленно бы его покинула.

– Ну, чего же тебе тут не хватает? – повторила Пиппа, осознав неприятие своей испанской подругой собственной страны.

– Да не знаю я… Наверно, не нравится здешний народец. Все местные какие-то одинаковые. Скроенные на один манер и при деньгах, – она причмокнула, – выпендриваются, снобы.

– Все восемьсот тысяч жителей? Неужели?

Анита улыбнулась. Нравится же ее новой подруге обобщать.

– Думаю, тебе надо провести здесь целый год, чтобы убедиться. Я ощущаю себя не такой, как все. Редкой птицей, совсем иной.

– И что же в этом плохого, Ана? Вполне нормально быть непохожей.

– В Германии, наверно, так оно и есть… А на дерьмовой скале – нет.

Они обменивались мнениями, как всегда, на смеси английского, немецкого и испанского. Но после того лета, проведенного вместе, у них появился собственный код, позволявший прекрасно понимать друг друга. Заметив, что Анита загрустила, Пиппа подошла к ней, взяла за руку и помогла выйти из воды. Анита оробела и потупилась из-за наготы – впервые перед чужим человеком.

– Ты могла бы приехать ко мне в Гейдельберг. Город симпатичный, и там не так холодно, как в остальной Германии.

– Конечно, могу.

– Только не обещай, что приедешь, а потом вдруг откажешься.

– Приеду. Обещаю тебе твердо.

– Там есть клуб «Пещера-54», где собираются странные люди, так что тебе будет приятно. Что-то типа подвала для студентов и гиков, там играют чудесную музыку. Уверена, тебе понравится. У меня есть друг, умелец подделывать удостоверения личности. Пускают туда не моложе чем восемнадцатилетних. А у меня такой документ есть, могу попросить и для тебя.

Они отплыли от пляжа, подробно планируя будущую поездку в южную Германию.

Затем вернулись на берег и расположились на гальке. Пиппа обхватила колени руками; Анита последовала ее примеру. Они хранили молчание под лунным светом, слушая плеск волн.

Пиппа улеглась на гальку и потянула подружку за руку. Анита подалась, и рыжеволосая девушка придвинулась к ней. Они застенчиво взглянули друг на друга. Пиппа заправила ей волосы за ухо, и увидела, как Анита спокойно закрыла глаза и вздохнула. Рыжие волосы Пиппы рассы́пались по груди ее испанской подруги. Слабый прилив в бухточке ласкал их.

– Мало того что моя дочь проводит с ней целые дни. Теперь еще и ты.

– Ну и что? Тебе не все равно?

– Нет. Вы с ней – моя семья. А не ее.

– Мы с тобой всю жизнь одиноки, Армандо.

– Опять за свое. Не хочу, чтобы ты туда шлялась.

– Ее друзья устраивают ей ужин. У нее день рождения.

– А меня пригласили?

– Тебе лишь бы затеять спор.

– И Анита тоже пойдет?

– Да, тоже. Она уже там.

– Дело принимает серьезный оборот.

Когда солнце зашло, Матиас и Зигфрид вынесли стол из пекарни на свежий воздух. Анита и Пиппа расстелили белую льняную скатерть. Анна поставила две вазы с крупными маками, сорванными в тот день на пшеничном поле вдоль дороги в Вальдемосу. На том самом поле, по которому тридцать лет назад она бегала с сестрой, а отец их фотографировал.

– Сколько нас – двадцать, тридцать? – заспорили Каталина и вдова, раскладывая столовые приборы.

Томеу после ссоры с женой, которую Каталина, конечно, не пригласила, взял на себя розжиг углей и приготовление барбекю. Урсула с нетерпением ждала возможности приготовить «асадо»[33]. Она не готовила его много лет, поэтому заранее позаботилась о подходящем мясе. Доктор Идальго и его жена, тоже бывшая ученица Сан-Каэтано, приготовили «тумбет»[34], типичное блюдо Майорки, великолепно сочетающееся с жареным мясом. Священник пообещал удивить десертом. Мэр приехал с гитарой и местными травами. Парикмахерша, ее пятеро детей и муж, который наконец-то собрался припарковать свой грузовик на три недели, принесли блюдо из макарон для детей. А Габриэль и Исабель – вино, причем слишком много.

Все приоделись подобающе. Каталина – в широкой летней юбке и красном кардигане покойной подруги, обтягивающем тело. Всегда элегантная Урсула – в простом черном платье, с маленькими изумрудными серьгами в ушах. Матиас и Зигфрид ограничились джинсами и белыми футболками. Анита переоделась в одежду Пиппы. А майорканские мужчины были в шортах и белых рубашках.

Марина высунулась в окно своей спальни. Было уже темно, и фонари освещали улицу оранжевым светом. Она молча наблюдала за своими друзьями и соседями. Томеу спорил с Урсулой, которая пыталась добавить требуху в барбекю. Зигфрид и Матиас пытались общаться, жестикулируя, с мэром и Габриэлем. Каталина, Исабель и вдова, сидя на стульях, смотрели, как дети разрисовывают уличные булыжники цветными мелками, которые отец привез им из Нидерландов. Пиппа и Анита смеялись, уставившись в мобильный телефон. Парикмахерша взяла руку Лауры, взглянула на ее ногти и покачала головой… Марина улыбнулась.

– А что сегодня наденешь ты? – спросила Анна, входя в спальню.

Марина обернулась.

– Нет у меня ничего подходящего. Только повседневное, – ответила она, не придавая большого значения.

– Ну-ка, взгляни. Твоя старшая сестра знает тебя очень давно, и сегодня утром побывала в магазине Zara.

– Анна, ну зачем ты, ни к чему это…

Анна извлекла из своей сумки простое длинное платье красного цвета. Простое и красивое, но Марину удивил выбор сестры. Это не ее стиль. По правде говоря, Марина не помнила, чтобы носила платье после выпуска в Университете имени Перельмана. Когда ей нужно было приодеться, и только на Рождество в доме родителей Матиаса, она предпочитала черные брюки и белую блузку.

– Доверься мне, – сказала Анна, заметив выражение лица сестры.

Марина разделась, все еще не будучи уверенной в выборе. Но надела платье и оглядела себя. Анна улыбнулась. Марина открыла шкаф и увидела свое отражение в зеркале на дверце. Сразу почувствовала себя иначе.

– Сядь-ка, – приказала Анна, ставя плетеный стул перед зеркалом. Марина повиновалась, не отрывая глаз от зеркала. Анна открыла свою сумку и достала косметичку.

– Только глаза.

– Знаю, упрямица.

Она подвела глаза карандашом, нанесла каплю туши на ресницы. Подошла к ней сзади, и они обе отразились в зеркале. Анна расплела ей косу. «Теперь носят распущенные волосы, Марина». Она достала из несессера щетку и тщательно расчесала ей волосы.

Отражаясь в зеркале, Марина наблюдала за своей старшей сестрой, почти пятидесяти лет от роду, расчесывавшей ей волосы совсем как в детстве… И когда руки Анны запутались в ее волосах, она даже растрогалась.

Наконец Марина вышла из спальни. Ее длинные распущенные черные волосы падали на смуглую кожу, которая выделялась на фоне красного платья.

Увидев ее, гости умолкли. Матиас лицезрел в ней больше женственности, чем когда-либо: в сорок шесть лет Марина была поистине красавицей. Внешне и внутренне.

Получилось празднество местных блюд – обильных и вкусных, – к которым так подходит вино из майорканского винограда. Дети, первыми покончив с едой, сняли рубашки и принялись разрисовывать свои тела и лица цветными мелками с помощью Пиппы и Аниты. Священник, которого Урсула из стратегических соображений усадила рядом с вдовой, робко нахваливал стиль исполнения соседкой традиционного танца баль-де-бот. Лаура и парикмахерша увлеклись обсуждением прав женщин, а также трехъязычия в местных школах. Зигфрид и мэр заспорили: кто сильнее из теннисистов – Рафа Надаль или Борис Беккер, а из автогонщиков – Михаэль Шумахер или Фернандо Алонсо? Под внимательным взглядом Габриэля Матиас рисовал на салфетке силуэт мельницы. А Исабель без устали подливала вина в бокалы…

По завершении ужина священник распорядился всем оставаться на местах, а сам с Каталиной удалился в пекарню. Ему захотелось лично позаботиться о торте, выпекаемом из хлеба, молока, вина и корицы, который готовила его бедная мать, овдовевшая в молодости. Она использовала черствый хлеб, накопившийся за неделю, чтобы побаловать сына воскресным лакомством. Священник и Каталина воткнули сорок шесть свечей в такое же количество сладких тостов и вышли, напевая «С днем рожденья тебя!». Гости подхватили слова, и Марина, загадав желание, задула свечи. А падре раздавал лакомство гостям, как освященное угощение. Благословлял их всех по очереди и благодарил Бога за то, что Он одарил его такими друзьями даже без просьбы.

Урсула попросила Томеу откупорить бутылку шампанского и постучала вилкой по бокалу. Гости умолкли.

– Хочу поднять тост за Марину, – сказала она, вставая со стула, – за то, что она собрала нас всех нынешним летом в этом замечательном месте маленького островного поселка. Должна признаться, дорогая подруга, что мне было очень приятно познакомиться с тобой и что я очень рада, что Лола оставила все это тебе… Говорю с абсолютной искренностью, на какую способна восьмидесятилетняя старуха из Буэнос-Айреса.

Марина поблагодарила соседку улыбкой, а гости чокнулись и попросили ее сказать пару слов.

Застенчивость она так и не преодолела, но все-таки встала.

– Предлагаю выпить за Лолу, – она подняла свой бокал шампанского и продолжила. – Ведь именно она сегодня собрала всех нас здесь. Она подарила мне свой дом, пекарню, друзей… – Марина улыбнулась, разглядывая майорканскую бахрому на столе. – Да и всю свою жизнь. Благодаря Лоле я смогла помочь своей сестре Анне и племяннице. – Она повернулась к ним и подняла бокал.

Анна прослезилась, а племянница покраснела.

– И я благодарна также Лоле за то, что провожу прекрасное лето, как никогда прежде, с моими добрыми друзьями Зигфридом и Лаурой. – Она взглянула на Матиаса и закончила: – И с моим мужем.

Когда звякнули бокалы, Каталина неожиданно всхлипнула.

– Ах, Каталина, как же ты по ней скучаешь.

– А ты-то, Томеу… ты ведь скучаешь по ней сильнее всех. Давайте-ка лучше выпьем еще, а то я расплачусь, – сказала она по-майоркански, снимая очки и вытирая слезу, катившуюся по щеке.

– Марина, а это специально для тебя, – объявил Томеу, хозяин бара «Томеу», допив пятый бокал вина и обращаясь к мэру Томеу: – Вдарь-ка по струнам. Ты же знаешь, какую надо сыграть.

Мэр провел пальцами по струнам, настраивая гитару, и зазвучали первые аккорды старой хабанеры, которую мигом узнали все присутствующие майорканцы. Томеу взял под руку Каталину, утиравшую слезы салфеткой.

– Начинаю я, а вы подхватывайте, – воскликнул он, ожидая нужного аккорда, чтобы поймать ритм, и тут же запел громко, нисколько не стесняясь, под влиянием выпитого:

Целый год не видал я земли

По причине войны.

Но отправился в порт ради той,

Обожаю кого всей душой.

Вот красавица Лола по пляжу идет,

Моряки без ума от нее,

Даже лоцман уронил свой компáс.

Парикмахерша, ее муж, Кати, Урсула, священник, его возлюбленная вдова, Анна, Анита, Габриэль и Исабель поддержали Томеу и хором подхватили старинную морскую песню. А Зигфрид, водрузив цветок мака за ухо, хлопал в ладоши, стараясь не отставать от дочери Лауры, сидящей у него на коленях.

Ах, как приятно мне стало,

Когда с пляжа платком мне махала.

А когда подошла

И меня обняла,

Думал я, что уже помираю.

О, прекрасная Лола,

Что ж мне делать теперь без тебя?..

Все засмеялись над последней фразой, придуманной Томеу. И песня зазвучала вновь. А пятеро майорканских детишек с загорелыми и измазанными цветными мелками тельцами подбежали к мэру и, как обезьянки, начали танцевать вокруг его гитары.

Марина благодарно улыбалась: ее день рождения получился таким неожиданным. Ей казалось невероятным, что все эти люди, певшие ради нее, появились в ее жизни всего семь месяцев назад. Пока она размышляла на эту тему, Матиас обнял ее за плечи и прошептал на ухо:

– Хочу принадлежать этому племени.

– Марина, нам пора определиться.

– Ты же знаешь, Матиас, куда я хочу поехать.

– А я не желаю в Эфиопию.

– Знаю. Но мне нужно попрощаться с этой страной. В проекте «Матери и ребенка» есть вакансия на три месяца в столице.

– Ты рассмотрела его без меня, – разочарованно процедил Матиас.

– Мне сообщила об этом Лаура перед отъездом.

– Но требуются и гуманитарные работники для проекта в Пакистане.

– Вот и ты рассмотрел его без меня, – ласково упрекнула Марина.

Матиас вздохнул. Подобный разговор возникал у них не раз. Марина понимала, что Матиас, как и она сама, верен своей профессии по призванию и полностью ей отдается. Однако в тридцатипятилетнем возрасте у него сохранялась потребность видеть, познавать и осязать окружающий мир. Их отношения основывались на любви и взаимном уважении. В свое время он согласился остаться с ней в Эфиопии на три года. А теперь, вероятно, уступить ему настала ее очередь. Марина посмотрела на него и молча погладила по щеке, осознав, что разделяющие их в возрасте десять лет, быть может, начинают его тяготить.

– Всего три месяца, Матиас. До декабря. Мне нужно попрощаться с Эфиопией. Уезжая, я думала, что вернусь через неделю, и теперь понимаю – должна завершить там свой цикл.

Матиас не ответил.

– На Рождество мы летим в Берлин, как обычно, и выберем там другой пункт назначения, – добавила она.

– Три месяца, – весомо произнес Матиас.

Она подошла к нему, поцеловала в губы и прислонила голову к груди.

– Ты уже решила, что будешь делать с этим домом? – поинтересовался Матиас.

– А ты и вправду готов здесь жить?

– Да, я же тебе вчера сказал. Мне нравится поселок, Майорка, здешние люди, – напомнил Матиас без особого энтузиазма.

– Если мы его продадим, то сможем купить огромный пентхаус в Берлине, в районе Пренцлауэр-Берг.

– Не трави мне душу, Марина. Мы упустили чудесную квартиру.

Ведь они собирались купить жилье на верхнем этаже здания в берлинском квартале, который так любили оба. Именно этого и хотел Матиас: обзавестись их собственным домом, местом для двоих. В августе родители Матиаса уехали в Таиланд, и они с Мариной на месяц поселились в столице Германии. Несколько спокойных недель наслаждения близостью, которой раньше не ведали. В тот теплый месяц, словно коренные берлинцы, они увлеклись прогулками на старых велосипедах в огромных парках по берегам реки, протекающей через город. Почти ежедневно встречались с друзьями из вальдорфской школы, в которой учился Матиас, и с его бывшими однокурсниками по медицинскому факультету. Иногда они оставались дома и не торопясь ужинали на балконе. Почти каждую ночь занимались любовью, не думая ни о чем постороннем. Вечерами вместе с братом Матиаса и его новой турецкой девушкой они наслаждались музыкальными концертами в граффити-барах, разбросанных по всему огромному городу… Возвращаясь в Африку, на пути в Аддис-Абебу, Марина призналась Матиасу, что полюбила Берлин, на что он ответил: «Хочешь, давай вместе купим квартиру, на всю жизнь, навсегда». Марина незаметно улыбнулась, подумав: может, так и сделать? Это станет ее Итакой, ее домом. Его можно создать в Берлине вместе с Матиасом. И по прибытии в Африку первое же воскресенье они провели перед компьютером штаба своей организации в поисках риелторских порталов. Просмотрели сотни фотографий, пока не нашли пентхаус в Пренцлауэр-Берге, куда отправили на разведку брата Матиаса. Просторная квартира с высокими потолками и большими окнами Матиасу сразу же понравилась. Но Марина прекратила первую попытку найти дом. Потом они обнаружили еще пару квартир. Не таких красивых, как первая, но вызвавших интерес. Однако Марина придралась к обеим. Дело дошло до того, что они осмотрели студию в Барселоне, в районе Борн, которую для них подыскала Лаура. Увы, и студия не подошла. Так что романтическая идея найти четыре собственных стены в целом мире постепенно угасла.

– Продам я дом или нет, но в любом случае хочу крепко связать его с пекарней. Вероятно, есть какая-то возможность сбыть владение, но сохранить работу для Кати. Так или иначе, до декабря она в одиночку не сможет управиться со всеми делами. А моя племянница на следующей неделе возвращается в школу. Урсула? Она заверяет, что будет приходить в пекарню каждое утро, но ее артрит с каждым днем усиливается.

– А что же Анна?

– Анна никогда в жизни не работала. Что тут скажешь. Правда, моя бабушка твердила, что из нее выйдет хороший пекарь… Впрочем, я могу спросить сестру.

– Вот что я подумал. Почему бы не предложить моим родителям вместо празднования Рождества при температуре минус двадцать градусов приехать сюда?

– Ну, если хочешь. Но захотят ли они?

– Они будут рады выбраться из холода. Может, мой брат тоже приедет. Кстати, от него забеременела его подружка-турчанка. Я не понимаю брата, ведь он едва справляется с одним ребенком.

Матиас выключил свет в спальне, закрыл глаза и обнял Марину за талию.

– Ты и вправду провел бы здесь всю свою жизнь? – спросила она. – Подумай, если мы продадим владение, то сможем купить что-то поменьше здесь же и еще квартирку в Берлине. Два миллиона евро – немало. – Марина умолкла, надеясь услышать ответ Матиаса, но он промолчал. – Впрочем, я вовсе не уверена во всем этом.

– Ладно, хорошо, любовь моя, – произнес он неохотно. – Ты лучше уточни все, а потом решим.

Его слова, полные недоверия, лишь затянули их трудно распутываемый жизненный узел. Пару лет назад, через каких-то четверть часа после отказа от покупки студии в районе Борн в Барселоне, Матиас спросил Лауру, воспользовавшись отсутствием Марины, почему его любимая находит проблемы во всех посещаемых квартирах, постоянно избегая выбрать, в конце концов, совместное жилье. На что Лаура, в попытке помочь ему понять эту женщину, ответила:

– Когда тебя выставляют из родного дома в четырнадцать лет, ты всю жизнь будешь тщетно искать место, которого тебя лишили. И которого больше не существует.

7

Моя жизнь без тебя, или кусочек хлеба

Простой хлеб без предварительного замеса

Ингредиенты:

500 г пшеничной муки,

300 мл воды,

5 г сухих дрожжей,

3 г соли,

10 мл оливкового масла.

Способ приготовления:

Высыпь все ингредиенты в миску. Хорошо перемешай лопаточкой. Накрой тканью и оставь на ночь. Если, открыв миску, заметишь жидкость, добавь муки, руководствуясь собственной интуицией, пока не добьешься идеальной густоты. Сложи тесто несколько раз, придав желаемую форму. Разогрей духовку и поставь тесто на 40 минут при температуре 220 ºC. Извлеки его, переверни хлеб и положи обратно на десять минут. Вынув хлеб из духовки, слегка постучи по нему; если звучит глухо, значит, уже готов.

В аэропорту их радостно встретил Калеб. Увидев, что они вышли в зал, буквально набросился на обоих. У него всегда припасены теплые слова для любимых волонтеров. Он не позволил Марине нести ее рюкзак, сдернул его с ее плеч, и они пошли к машине. Калеб сразу же ввел их в курс местных событий. Ариц и Она вернулись в Мундаку, а Маноло и французская гуманитарная работница сожительствовали в одной комнате три месяца, пока находились в доме «Врачей без границ». Самала в десятый раз стала бабушкой… Марина взирала через пыльное стекло джипа на суетливую Аддис-Абебу: живописный пейзаж, так хорошо ей знакомый. Она проделала то же самое путешествие девять месяцев назад с ребенком на руках. Наоми, какая она теперь? Может, ей посчастливилось оказаться в объятиях приемной матери. Но вряд ли.

– Ты явилась поздно, – проворчала Каталина, бросив зажженную спичку в ветки миндального дерева.

Анна взглянула на наручные часы, которые показывали пять тридцать одну. Опоздала всего на минуту. Она промолчала и надела фартук. Как же трудно было убедить Армандо отпустить ее поработать пекаршей, хотя бы потому, что пекарня принадлежала ее сестре. Армандо пригрозил, что оставит ее без ежемесячного содержания, которое и так уже урезал до пятисот евро в месяц. Если уж она стала получать зарплату, то зачем же ему тратить на нее деньги. Анна и на этот раз взяла себя в руки. «Поступай как знаешь, Армандо. Теперь мне безразлично. Но я не собираюсь снова лететь в Швейцарию». С такими словами Анна впервые и почти в пятьдесят лет от роду вышла из дома, направляясь на свою первую работу.

– Кати, да расслабься ты чуток, – вмешалась Урсула, входя в пекарню.

И началась рутина: замешивание, брожение теста, выпечка…

Стоял сентябрь, и пекарня постепенно возвращалась к нормальному расписанию работы – с восьми до двух. Колокольня прозвонила час дня.

– А ты уверена, что выдержишь в одиночку? – угрюмо спросила Анну Каталина.

– Доверьтесь мне, Каталина. Рецепт старушки не такой уж и сложный.

Ругаясь на майорканском, Каталина вышла за дверь. Она предпочла бы Марину. Но что тут поделать…

Приступив к управлению пекарней, Анна не сдержала улыбку.

Она не слишком много думала об ответственности за работу, которая появилась впервые в жизни, но успела заметить, что ей она доставляет удовольствие. Все так просто. Анна тщательно вычистила внутреннюю часть дровяной печи, как учила Каталина. Закончив уборку в пекарне, вышла и присела на каменную скамью. Ньебла, как всегда, растянулась на солнечном месте. После отъезда Марины Урсула снова взяла суку к себе. Ньебла встала и положила голову на скамейку. Анна взглянула на старую слюнявую морду и указательным пальцем с некоторой брезгливостью почесала ей за ухом.

Марина успела подзабыть, как быстро пролетает время в Африке. Работа была столь напряженной, что, по ощущениям, часы казались секундами. Она могла обслужить сотню женщин и детей за один день. Несмотря на девятичасовой рабочий день, не могла вернуться домой, не осмотрев всех, обратившихся за помощью. Некоторые пациентки безропотно ждали там до шести часов, а вокруг бродили их дети. И снова начались ночи, когда спать приходилось мало, в настойчивых поисках невозможных методов лечения болезней ее любимого эфиопского народа.

Через семь дней наступило воскресенье, а с ним и ее первый выходной.

– Эта дорога к приюту? – спросила Марина, оглядывая злаковые поля, те же самые, как ей показалось, что она видела девять месяцев назад.

– Вроде бы да.

– Вдруг Наоми все еще там.

– Пойдем туда, если хочешь.

Они шагали минут пять, пока не увидели лачугу розового цвета, в которой оставили малышку. Приблизились к входной двери. Как и в прошлый раз, она была приоткрыта. Марина постучала и заглянула внутрь.

– Добрый день, – крикнула она по-амхарски.

Тут же появилась женщина с добрыми глазами. На руках – новорожденный, которого она кормила из бутылочки.

– Здравствуйте, – ответила эфиопка по-английски. Марина ее узнала.

– Вы помните нас?

Она молча разглядывала их не более секунды. В приют наведывалось не так много белокожих посетителей: желающие усыновить ребенка обычно искали его в государственных интернатах.

– Да, помню… Вы привезли сюда Наоми, верно?

– Так и есть.

Новорожденный заплакал.

– Она все еще здесь?

– Да. Там, где ты ее оставила. В той же колыбели. Пройдите к ней. А я попытаюсь уложить спать этого младенца, которого принесли сегодня.

Марина и Матиас пошли по узкому коридору. В комнатах несколько воспитательниц раздавали сиротам бутылочки с молоком. Марине невольно захотелось, чтобы Наоми сразу же ее узнала. Она приблизилась к железной кроватке.

Девочка сидела, вцепившись ручонками в металлические прутья, и смотрела в сторону входной двери, откуда проникал свет.

– Привет, красавица, – ласково сказала Марина. Однако Наоми даже не обернулась и не пошевелилась. Ее глаза были устремлены на солнечные лучи, пробивавшиеся сквозь дверной проем.

Марина плавно протянула руки и вытащила ее из кроватки.

– Привет, Наоми, – мягко повторила она.

Девочка обвила ножками талию Марины. Молча и не глядя на нее.

– Здравствуй, прекрасное дитя, – сказал Матиас по-немецки, гладя ребенка по щечке.

Они продолжили произносить фразы, каждый на своем языке, как в дни, когда младенец встретился на их жизненном пути. Однако Наоми, казалось, не реагировала ни на одно слово. Не глядела на них и не жестикулировала.

Мимо проходила смотрительница.

– Хотите покормить ее из бутылочки?

– Конечно. Как раз то, что нужно.

Служащая протянула одну из четырех бутылочек, которые несла.

– А можно покормить ее на воздухе?

Вышли втроем и устроились на железной скамье перед домиком.

Наоми открыла ротик в ожидании небольшой порции молока, которая полагалась ей каждое утро. Но по-прежнему ни на миг не пересекалась взглядом с Мариной, даже когда ей поднесли молоко. Пила его медленно, уже научившись сосать не торопясь. Ее тельце нуждалось не только в пище, оно требовало и краткого, хотя бы в течение всего нескольких минут в день, прикосновения другого человеческого существа. Малышка бессознательно продлевала процесс кормления, потому что до следующего обречена общаться только с железными прутьями кроватки.

– Наоми, – ласково позвала Марина.

– Странно, что она не реагирует. Может, не слышит? – спросил Матиас.

Но она все слышала, а в отсутствии ее реакции не было ничего странного. Никто не смотрел в глаза этим детям, и они не смотрели в ответ. Их опекуны не могли уделять им столько внимания, сколько требовалось, и кормили-то их ради жизненной необходимости, не уделяя много внимания и не проявляя любви, которые так нужны каждому в детстве.

– Хочу немного пройтись с ней. Ты не против, если я прогуляюсь одна? – спросила Марина Матиаса.

Она встала и прижала девочку к груди. Похлопала ее по спинке, чтобы отрыгнула. Марина стала прогуливаться с ней по дороге, по которой они с Матиасом пришли. Наверняка ребенок никогда еще не был так далеко от дверей приюта. Марина почувствовала, как Наоми положила головку ей на плечо, и продолжала шагать, пока не дошла до злакового поля. Остановилась и вспомнила слова Лауры: «Даже новорожденным детям надо слушать звук тихого голоса взрослого. Ребенок привыкает к тембру, что придает ему ощущение безопасности и благополучия. С детьми нужно беседовать о чем угодно…»

– А знаешь, Наоми, там, где я родилась, на Майорке, у нас тоже есть злаковые поля вроде того, что мы видим перед собой, но не тефовые, а пшеничные. Иногда вместе с пшеницей рождаются красивые красные цветы, дикие, ярко-красного цвета: называются они маками.

Она заметила, что Наоми пошевелилась. Казалось, захотела сменить позу. Марина оперла ее о свое бедро, и девочка обвила маленькими ножками талию. Но упорно не желала одарить ее взглядом.

– Наоми, ну взгляни же на меня, пожалуйста, моя девочка.

Марина подумала: может, малышка испугалась. Но непохоже. Только бы узнать, что не так с восьмимесячным ребенком, казавшимся ей самым грустным из всех, которых она когда-либо встречала на своем жизненном пути. Сейчас не приходило в голову что-то еще ей сказать. Марину охватило чувство безмерной печали. Начинало темнеть; может, лучше оставить ее спать в кроватке? Марина пошла медленнее и снова, как в первые дни своей жизни в Афарской пустыне, зашептала ей на ухо: «Моя сонная девочка, дитя, спи-засыпай, благослови ее…»

И впервые Наоми подняла головку, посмотрела на нее, узнав мелодию, которую слышала в первые дни своей жизни. Ее маленькие карие глазки погрустнели, и она заплакала очень тихо, как привыкла за восемь месяцев своего существования.

В понедельник Анна приехала на работу в пять пятнадцать утра. Отперев дверь, вошла в пекарню. Ей предстояло уложить в печь оливковые ветви, дубовые и миндальные поленья и разжечь их. Каталина явилась ровно в половине шестого. Она удивилась, что все уже готово, но промолчала. Анна сделала сочувственное лицо и, тепло поприветствовав сварливую женщину, на второй неделе в роли пекарши принялась месить тесто. Она уже знала имена жителей поселка, священника, мэра, парикмахерши и ее пятерых детей… Все они скучали по Марине и ее мудрым советам, которые, как они уверяли, укрепили здоровье всего населения их горного хребта Трамонтана. И, как всегда, Анна гордилась, что она – сестра всеми превозносимой женщины.

В час дня Каталина покинула пекарню. Увидев, что она удаляется по аллее, Ньебла, как обычно, вошла в помещение. Анна мягко выпроводила ее, угостив куском черствого хлеба. Но вскоре они подружились. Анна вернулась в пекарню и принялась за уборку. Услышав звук закрываемой двери, удивилась. Вытерла руки о фартук и вышла взглянуть, кто там пришел. А увидев, моментально забыла о потерянных тридцати годах.

Антонио приблизился к ней; своими сильными руками взял ее лицо и, не дожидаясь согласия, покрыл яростными поцелуями. Усадил ее на стол и сорвал фартук.

– Антонио, я…

– Молчи, – тихим голосом велел он, расстегивая лифчик.

Они обменивались страстными поцелуями. Антонио остановился, чтобы увидеть желание в глазах Анны. Она застенчиво опустила их, не зная, что сказать. Зажмурилась и позволила ему целовать себя, играть ведущую роль, на которую она не отважилась. Он целовал ее шею, плечи, лизал грудь, узнавая ее маленькие соски, постепенно набухающие, как в первый раз, когда он к ним прикоснулся. Вид прооперированной груди вызвал у него всего лишь улыбку. Он ощутил, как напрягся его член, но выжидал. От возбуждения сердце у Анны билось слишком быстро. Антонио ласкал ее бедра, задирая юбку. Он уложил Анну на стол, измазанный мукой, и, осторожно приподняв ее ноги, ласкал пах. Она тихо застонала, не открывая глаз и зная, что он разглядывает ее тело; странное сочетание удовольствия и стыда, но ей так сильно хотелось продолжить… Анна почувствовала, что ее либидо достигло глубин живота. Антонио целовал ее колени и водил языком по внутренней стороне бедер, постепенно продвигаясь к лону. Поиграл с ее трусиками, возбуждая Анну все сильнее. Медленно останавливался, и тогда она переставала стонать, начинал снова и снова. Анна корчилась от удовольствия.

– А ты? – робко спросила она.

Антонио не ответил и стянул с нее трусики. Он догадался, что влажное лоно Анны ждет от него большего, и принялся лизать его, наслаждаясь ее стонами удовольствия и видя ее желание взорваться. Антонио встал и впервые увидел перед собой полностью обнаженную Анну. Он расстегнул брюки, приблизил тело Анны к своему и, с долго подавлявшимся желанием, вошел в нее. Анна застонала от удовольствия; помогла себе руками сесть и обнять мужчину, которого когда-то так любила и которого в эти минуты возлюбила снова.

– Я так мечтал об этом моменте, – прошептал Антонио на ухо, поглаживая ей спину. – Взгляни на меня, Анна.

Анна подняла глаза, и Антонио снова вошел в нее, теперь уже нежно.

– Я так и не смог забыть тебя.

Анна опустила глаза. Он погладил ее по лицу и поцеловал.

– Смотри на меня, Анна… я никогда, никогда.

– И я тоже не…

Он поцеловал ее, не дав закончить фразу. Они жаждали друг друга и терпеливо ждали столько лет, ибо никто из них не верил, что любовь иссякнет в юности. Оба, пока их жизнь шла своим чередом, в какой-то момент задумались о возможном воссоединении. Но воспринимали это как несбыточную мечту. Вероятно, Анна больше, чем Антонио… Тем не менее, он, несколько раз возвращаясь на остров, воображал, на что будет похожа их встреча, если она когда-нибудь состоится. Их разлучила не нехватка любви, а судьба.

Антонио возбуждался все сильнее. Закрыв глаза, он пытался дождаться оргазма Анны, но не смог и, крепко обняв ее, кончил. Еще ощущая последние моменты наслаждения, он вышел из тела Анны, поцеловал ее в губы, в шею и снова нежно положил ее на стол. Поцеловал ее в живот и великодушно вернулся к ее лону.

– Матиас, я не брошу ее здесь, просто не могу. Я не спала всю ночь и поняла, что не смогу.

– Успокойся, что ты несешь? – ответил Матиас, протирая глаза и глядя на часы, все еще лежа под одеялом.

Марина села рядом, держа в руке чашку с горячим чаем. Было пять утра. Она ждала момента, чтобы разбудить Матиаса. Вздохнула.

– Я никогда не чувствовала необходимости стать матерью, Матиас. Однажды мы с тобой обсуждали эту тему. А мне сорок шесть лет. Но я поняла, что эта девчушка – часть меня. И я виновата в том, что привела ее в этот говенный мир, в котором мы все живем.

Матиас сел. Он не желал понять жену.

– Не говори такое.

– Но ведь это правда. Какая жизнь ее ждет? Вчера я бы осталась с ней на всю ночь… Я бы принесла ее сюда. Мне стало так плохо, когда я оставила ее спать в кроватке! Лучше бы она умерла, обнимая свою мать. Сколько тысяч сирот в этой стране? И сколько еще будет? Насколько трудно это прекратить? Я не брошу ее.

– Но, Марина, чего же ты хочешь?

– Не знаю, Матиас… Удочерить.

– Удочерить? – с тревогой переспросил Матиас.

Марина выдержала его взгляд.

– Да.

Матиас встал. На его ответ ушло какое-то время.

– Не понимаю, что ты несешь, и даже не знаю, что тебе сказать.

– Можешь ничего не говорить.

– Но ведь мы с тобой образуем пару. И вдруг ты предлагаешь мне то, чего я не желаю.

Матиас взглянул на Марину. Он знал ее так хорошо, что понимал: сейчас она очень нуждается в объятиях, хотя не подает вида. И он обнял ее. Почувствовав защиту его рук, Марина разрыдалась, сама не зная почему.

– Но ведь мы видели тысячи детей и в худших условиях. Что такое с тобой стряслось? – спросил он, вытирая ей слезы.

– Возможно, им хуже, но они не в таком диком одиночестве. Не знаю, что со мной происходит, Матиас. Что-то вроде… Нет, не знаю.

Она не решилась объяснить ему причину – ей стало стыдно… Она вспомнила собственное одиночество в подростковом возрасте. Как она, брошенная всеми, молча льет слезы в восьми тысячах километров от родной семьи. Она не признавалась, но разлука с близкими постоянно терзала ей душу. Первые четырнадцать лет были наполнены ласками бабушки, объятиями отца и общением с сестрой. А теперь она ощущала нехватку материнской любви, и ее отсутствие напоминало невидимый тяжелый чемодан, который приходится тащить в поездках во всех посещаемых странах. Память настойчиво воскрешала те годы, когда Марину обнимали три близких человека. И мысль о том, что девочка, которой она помогла появиться на свет, ничего не получит по ее вине, даже похожих четырнадцати лет в школе-интернате, разрывала ей сердце.

Ежедневно, до наступления декабря, она посещала приют, чтобы покормить ее на ночь. Рабочий день начинался в семь утра, а в четыре часа дня Калеб, живший недалеко от приюта, отвозил ее туда. Она договорилась с нянечками, которые рады были получить подмогу, и добилась согласия чиновника, управляющего местным детским домом, хотя Марина видела его всего три раза за три месяца. Долговязый мужчина средних лет, образованный и гордый, облегчил жизнь европейскому врачу, которая помогала после обеда. Он объяснил Марине процедуру предстоящего удочерения. Для европейской женщины это сложно, так как все формальности требовалось улаживать из Испании. Между тем Матиас сопровождал Марину по воскресеньям, не воспринимая всерьез ее намерение.

Через два дня Наоми уже узнавала Марину и, услышав ее голос, смотрела на нее. А спустя неделю опиралась ручонками о кроватку и сгибала ножки, чтобы Марина взяла ее на руки. Через три недели плакала, когда ее клали в кроватку, и приходилось снова брать на руки и прогуливаться по грунтовой дороге, ведущей к злаковым полям…

Они стали любовниками. Скрывать их отношения было легко. Местом свиданий служило помещение над пекарней, а Марина до конца декабря возвращаться не собиралась. Каждый день Антонио выезжал из автомастерской в два часа без одной минуты, нахлобучивал шлем и мчался на полном газу. А в четверть третьего уже влетал в Вальдемосу, предварительно поприветствовав местного полицейского, который тоже был байкером и закрывал глаза на его превышение скорости. В поселке на штрафы нарывались только иностранцы.

У Анны всегда была наготове еда. Они обедали не спеша, разумеется – когда Антонио хотел есть. Потому что он оставался девятнадцатилетним неуемным бычком. Как бы его охарактеризовать не слишком вульгарно: он был свинтусом в хорошем смысле слова. Из тех мачо, которые, когда, например, ты спокойно жуешь яблоко, ни с того ни с сего запускают руку тебе в декольте, берут за грудь, поднимают со стула, припирают к стене, целуя взасос, срывают твои трусики и хорошенько удовлетворяют себя. Не забыв и про тебя, конечно. Они много работают над тем, чтобы такой дикий секс возбуждал нас так же, как и их. Нечто вроде того, что случилось в первый раз у Антонио с Анной на посыпанном мукой столе. Однако каждый раз он повышал градус удовольствия. Так что они уже разбили две тарелки, бутылку вина и чуть не высадили окно…

Обмануть Армандо ей не составило труда. Анна объявила, что задерживается в пекарне, готовя тесто для хлеба на следующий день, и что брожение очень важно, а она должна проверять, чтобы тесто поднялось правильно. Мужу все было безразлично.

Сентябрь, октябрь, ноябрь, декабрь… Месяцы самых искренних, самых веселых, самых страстных отношений во всей жизни Анны – вне всякого сомнения.

А 22 декабря на остров вернулись Марина и Матиас.

– И что теперь, Анна? Неужели я целый месяц тебя не увижу? Что ты будешь делать в новогоднюю ночь? На пару с муженьком съедите по двенадцать виноградин и как ни в чем не бывало ты загадаешь счастливый 2011 год? – спросил Антонио. – А вот мне не по себе.

Она не ответила. Они избегали этой темы и проводили дни в этом доме, как обычная пара.

– Ты с ним спишь?

Анна взбеленилась. Они только что занимались любовью, и сейчас не время задавать такие вопросы. Она села и посмотрела ему в глаза.

– Нет, Антонио. Я не сплю с мужем, как уже признавалась тебе. Никогда, – искренне сказала она, глядя ему в глаза, в которых впервые заметила неуверенность.

И она не лгала. У нее не было никаких отношений с мужем. Правда, была злосчастная попытка, продлившаяся пару месяцев, но, вопреки ожиданию сближения с мужем, Анна почувствовала отвращение… и на этом эксперимент завершился.

– Я не сплю с ним много лет, верь мне, будь добр.

И Антонио поверил, но по мере того как их отношения углублялись, простое обстоятельство, что ее муж делил с ней постель, раздражало его.

– Анна, я хочу быть с тобой постоянно.

Они помолчали. Она хотела того же и так же сильно, как он. Но как же быть? И дело не только в Антонио, есть еще и Анита с ее поисками идентичности. Не случайно с самого начала нового учебного года она опять стала молчаливой и одинокой, как прежде. Причем иногда вела себя спокойно, в другие дни – плохо и замыкалась в себе, а то вдруг кричала на мать, но временами и делилась с ней потаенными мыслями.

– Что же мне делать, Антонио? Вышвырнуть из дома мужа, которому сейчас негде даже умереть, а ты переедешь к нам?

– Поживи со мной в С’Эстаке. Конечно, мой дом маленький и сырой… Но нам с тобой хватит.

– А моя дочь? Эта девица выносит мне мозг… Она не станет жить у нас. Я бы на ее месте точно не стала.

– Единственное, что мне известно: я не желаю скрывать отношения с тобой, Анна. Мы оба не в таком возрасте. К тому же ты должна научиться быть собой, чтобы принимать собственные решения. И не бояться, что там о тебе скажут. Плевать, что думают твои подружки из яхт-клуба, – твердо и резковато сказал он, не повышая голоса.

Анна не знала, что и ответить. Но она ведь права, а соблюдение приличий – то, к чему ее приучили с самого раннего возраста.

– Извини, погорячился, – добавил Антонио, подходя к ней и целуя в губы. – Но все-таки подумай, ради бога… Понимаю, что все это для тебя непросто. Да еще приближается Рождество, и ты должна быть с семьей. Я тоже хочу повидаться с моими двоюродными братьями и их детьми, навестить дядьев… Предстоят обеды и ужины, обмен подарками, как обычно. Если бы моя дочь была здесь, я бы тоже хотел провести с ней Рождество. Но, Анна, – продолжал он, целуя, – хотя наша совместная жизнь пока что мечта, давай начнем с того, что проведем конец года вместе в С’Эстаке. На традиционном празднике, с моими друзьями и соседями; и давай начнем спать вместе в моем доме, не торопясь и не скрываясь. А на следующий день отправимся к жаровне, чтобы поесть свежих сардин. В конце концов, мы все это заслужили, Анна, разве не так?

– Кука и Курро устраивают у себя новогоднюю вечеринку, – сообщил ей Армандо 25 декабря за рождественским обедом, отрезая кусок индейки.

Анна не ответила. Да Армандо и не ждал ответа. Они просто-напросто должны явиться.

– Твой чемодан готов? – спросила Анна у Аниты.

– Готов, – ответила Анита, улыбаясь. – Папа, мне нужно немного денег.

– У меня нет, – сказал он не глядя.

– А у меня найдется немножко, не беспокойся, – ответила мать. – Дочка, мы с твоим отцом попутешествовали немало, но ни разу не были в Германии.

– Пиппа говорит, что Гейдельберг – один из самых красивых городов страны.

– Горжусь тобой, ведь в твоем возрасте я не смела повернуть и за угол соседней улицы, – призналась Анна, гладя дочь по волосам. – Как же идет тебе стрижка, которую ты себе выбрала.

Первое, что сделала Марина, войдя в свою спальню в Вальдемосе, – повесила рамку с фотографией их троих, сделанную Калебом. На ней Матиас обнимает за плечи Марину, у которой на коленях сидит Наоми.

Отец и мать Матиаса, его брат с беременной невестой-турчанкой и сын его бывшей жены вылетели из Берлина на Майорку 26 декабря, чтобы побыть в Вальдемосе до 6 января. Родители Матиаса остановились в отеле Габриэля и Исабель, а его брат с девушкой и сыном – в бывшей кладовой, переоборудованной в спальню.

Декабрь выдался мягким, солнце выглядывало каждый день, и температура воздуха не опускалась ниже плюс двенадцати градусов. Семья Матиаса была в восторге от возможности отпраздновать начало года по испанской традиции – съедая в полночь 12 виноградин с загадыванием желания. Сначала собирались встретить Новый год по-домашнему, но Марина решила, что гораздо лучше сделать это в баре «Томеу», вместе с жителями Вальдемосы, поглощая виноградины перед экраном телевизора под бой курантов на мадридской площади Пуэрта-дель-Соль. А предшествующие минуты провести таким же образом, как это делают все испанские семьи: в дискуссии, следует ли снимать кожуру с ягод или нет, о самой дорогой рекламе года, есть ли уже без пятнадцати двенадцать или еще нет, шикая на детей, чтобы не слишком галдели и не заглушили бой часов…

Бесспорно, 31 декабря лучше всего провести в кругу друзей или, конечно же, с подлинной любовью всей своей жизни.

И вот 31-е наступило, а с ним и вечеринка у Куки и Курро.

Армандо завязывал узелок галстука. Анна надела облегающее черное платье с открытой спиной, которое она купила в бутике «Кортана» и которому было несколько лет, но оно все еще выглядело совершенно новым и очень ей шло. Она отправилась в ванную, заперла дверь, осмотрела себя в зеркале и глубоко вздохнула. Антонио ждал ее через час на кольцевой развязке в Пальме, а оттуда они должны были отправиться в С’Эстаку.

Она не осмелилась объявить мужу, что не пойдет на вечеринку его друзей. Решила, что лучше сделать это в последнюю минуту. Всю неделю она перебирала тысячи способов, чтобы солгать Армандо, пока не отыскала лучший.

– Анна, поторапливайся, мы опаздываем, – крикнул Армандо, стуча в дверь ванной.

Она обернулась и почувствовала, как учащенно забилось сердце. Одно дело втихую скрывать отношения с другим мужчиной, и совсем иное – лгать. Анна распахнула дверь ванной и вымученно улыбнулась мужу. Армандо взял ключи от машины, они вышли из спальни и спустились по лестнице. Армандо выключал свет позади себя. Взяли свои пальто и накинули на плечи.

– Давай лучше поедем на твоей машине, а то ведь дорожный контроль будет на каждом углу.

– Армандо…

Он вопросительно взглянул на жену.

– Я туда не поеду.

– Как это, почему? Ты туда не собираешься?

– Не пойду на вечеринку Куки и Курро.

– Да что ты плетешь? – спросил Армандо презрительным тоном.

– Я намерена провести конец года с сестрой в Вальдемосе.

– Что?

– То самое. Она пригласила меня к себе, и ты тоже можешь прийти, если хочешь, – неуверенно вымолвила Анна, смущенно опустив глаза.

Армандо рассмеялся.

– Не неси пургу и садись в машину.

– Я знала, что ты рассердишься… Но она пригласила меня только вчера. Вот почему раньше я ничего тебе не сказала.

– Давай так, Анна. Тебе придется посетить вечеринку, а покончив с виноградинами, отправляйся куда хочешь, – бросил он, повысив голос.

– Прости, но нет, – тихо ответила Анна.

– Будь добра, садись в машину, – грубо приказал Армандо. Он открыл дверь своего автомобиля. Анна не двинулась с места.

– Ну, садись же!

– Ладно. Но я уйду сразу же, как ты сам предложил. И мы берем обе машины, – заявила Анна, доставая из сумочки ключи от BMW.

– Давай возьмем обе, а потом посмотрим, уедешь ли ты.

Армандо хлопнул дверью своей машины. Анна села в свою. Сильно нервничая, она ехала за мужем, ненавидя себя. Наконец, прибыли в особняк Куки и Курро. В саду уже было припарковано больше двадцати машин. Фасад дома украшали красные неоновые вывески с надписью на английском языке: «С Новым годом». Армандо припарковался и вышел. Анна поставила свой автомобиль сзади и выключила фары. Она увидела, как Армандо приветствует Хеску и ее мужа, которых сопровождали учитель йоги Куки и его новая пассия, вялая, расфуфыренная юная иностранка в оранжевом сари, которое показалось Анне знакомым.

Она собиралась вынуть ключ из замка зажигания, но вдруг подумала, что Антонио уже дожидается ее на кольцевой развязке в Пальме, и разозлилась на себя. Трусиха, какой и была всю свою жизнь. Она снова посмотрела на мужа, который чрезмерно жестикулировал, улыбался, пытаясь скрыть тревожное состояние, наверняка известное уже всему острову. Армандо и Хеска жестом пригласили Анну выйти из машины. И тут она заметила фальшивую улыбку мужа и циничное выражение лица подруги.

«После всего, через что мы прошли, мы это заслужили, Анна. Тебе не кажется?» Те слова Антонио встряхнули ее.

Она включила заднюю передачу, вздохнула и нажала на педаль газа. Машину слегка занесло; Анна решительно вывернула руль и выехала из владения друзей. Антонио ждал ее уже четверть часа. Она мчалась на огромной скорости до самой площади Испании, где и состоялась их встреча. Он сидел на мотоцикле, поглядывая на наручные часы. Анна посигналила клаксоном и припарковалась за его мотоциклом, не выключив фары. Выскочила из BMW, оставив дверь открытой, и бросилась к нему. На этот раз именно она покрыла его поцелуями, не обращая внимания на посторонних людей.

– Марина, ну не хочу я быть отцом, просто не чувствую себя в этой роли. А тем более – отцом чужого ребенка, – выдохнул Матиас. – Если честно, ощущаю себя кретином, потому что мы толкуем не о тебе, а о Наоми. Но я обязан быть честным. Не согласен на эту роль, хотя мне и жаль.

Марина позвонила в Институт социальных дел Майорки, чтобы разузнать о процедуре международного усыновления. Имя Матиаса она назвала для участия в первой разъяснительной беседе, назначенной на середину января в Пальме.

– Что мне делать, оставаться здесь, на Майорке, и сопровождать тебя на беседе об удочерении? Меня все это не радует. Ведь мне нравится наша жизнь, Марина, нравится моя профессия. А она несовместима с воспитанием ребенка. Но сама-то ты определилась полностью? Тебе же придется покинуть «Врачей без границ».

Марина кивнула. Ей было ясно все. Она приняла самое уверенное решение в жизни. И, по правде, сейчас она предпочла бы находиться в скромном приюте вместе с Наоми, а не на Майорке со своими друзьями из Вальдемосы и с семьей Матиаса.

Настал их первый семейный кризис, преодолеть который трудно. Они прекрасно взаимодействовали на работе, любили и уважали друг друга. Но жизнь преподнесла им первое испытание. После долгих бесед они договорились продолжать свои отношения, но Матиас вернется к своей деятельности в качестве гуманитарного работника, а Марина, как мать-одиночка, начнет процесс удочерения эфиопской девочки, которой она спасла жизнь.

Анна открыла глаза. Антонио еще спал, и его не потревожили ни лучи утреннего солнца в его скромном рыбацком жилище, ни шум волн, разбивавшихся в нескольких метрах от их ложа. Она смотрела на Антонио влюбленными глазами.

Ее сумка валялась на полу. Она достала сотовый телефон, который был выключен. От мужа – ничего, только сообщение от Аниты:

«С Новым годом, мама. Спасибо, что разрешила мне приехать в Германию. Эта страна меня восхищает. Я очень сильно тебя люблю».

«Я тебя очень люблю…» И это написала ей дочь! Раньше она ни разу не произносила таких слов, и они стали драгоценным подарком в первый день года.

Руки Антонио обвили ее тело.

– Отсюда ты уже не сбежишь, – ласково пригрозил он, целуя ее в спину.

– Сегодня командую я, – мягко возразила ему Анна, поворачиваясь и целуя в губы. – Мы никуда теперь не спешим, и это мне тоже нравится.

В тот первый день 2011 года они неторопливо занимались любовью, страстно желая друг друга, обнимаясь и заглядывая в глаза. Их чувство разгоралось с каждым мгновеньем; они клялись в вечной любви… Увы, жизнь течет не всегда так, как кому-то хочется, но по своим законам, а иногда и подличает. В тот самый день, лаская грудь Анны, Антонио нащупал крошечный кусочек смерти, который унесет ее навсегда через год.

Информационная беседа об усыновлении детей состоялась в Институте социальных дел Майорки, расположенном в том же здании, что и Земельный кадастр. Марина решительно вошла внутрь со своим удостоверением личности в руке и протянула его опешившему охраннику, знакомому по прошлому посещению здания.

В маленьком холле сидели в ожидании невзрачная супружеская пара и одинокая женщина, из каждой поры кожи которой исходила печаль. Марина кратко приветствовала их, вызвав ответное совместное бормотание, но встречных взглядов все постарались избежать.

Появилась сотрудница, сухо представилась и провела их в маленькую комнату с десятью партами, расставленными по кругу, белой доской на стене, офисным столом и проектором.

Сотрудницу звали Мартой. Она – психолог и педагог; в течение десяти лет отвечает за усыновление на острове, в Майорканском институте социальных дел. Она должна сопровождать их в том, что, как предупредила в первую же минуту своего выступления, станет очень долгим процессом.

Марта собиралась повторить речь, которую произносила около сотни раз с тех пор, как ее назначили должностным лицом городского совета Пальмы. Сохраняя дружелюбие, говорила быстро и четко. Подойдя к доске, начертала фломастером:

– Международное усыновление.

– Национальное усыновление.

– Усыновление проблемных детей.

Она пояснила, что существуют три весьма разных процесса усыновления, и спросила присутствующих, какой тип они желали бы осуществить. Невзрачная пара хотела усыновить ребенка за границей, желательно в Китае. Пухлая мать-одиночка объяснила, что не против завести ребенка с особыми потребностями, она готова усыновить его по так называемому зеленому билету. Марина, не объясняя своих отношений с Наоми, сказала, что удочерит ее в Эфиопии.

– Если вы уверены, что хотите взять ребенка в Эфиопии или в Китае, то можете указать лишь одну страну. Но у вас есть возможность выбрать две, и я советую так и сделать.

Она посмотрела на замужнюю женщину и продолжила:

– В Китае уже целое поколение не хватает женщин. Десять лет назад там происходило массовое усыновление, но китайское правительство давно закрыло возможности, которые предлагались.

Марта разговорилась о некоторых из двадцати четырех стран, с которыми у Испании имеется соглашение об усыновлении. Процесс усыновления китайского ребенка сильно отличался от усыновления эфиопского.

Она взяла маркер и написала на доске:

Когда Марта напоследок упомянула «судимость», это вызвало удивление Марины и остальных присутствующих. Но никто не решился задать вопрос, и ждали уточнений от психолога.

Марта объяснила по пунктам все написанное на доске. Она сообщила о минимальном материальном уровне, требуемом испанским правительством для усыновления: пары без детей должны зарабатывать двадцать четыре тысячи евро «чистыми» в год; семейная пара с ребенком – двадцать восемь тысяч; с двумя детьми – тридцать две тысячи евро. А семьи с одним родителем – восемнадцать тысяч евро. Марина достигала этого уровня, поэтому смогла перевести дыхание.

Будущим приемным родителям предстояло обратиться в Службу социального обеспечения для общего физического и психологического обследования. Наконец, чтобы получить справку о несудимости, нужно посетить Министерство юстиции и попросить форму номер 790. Никто из присутствующих ничего не спросил; они выполнят всё, и точка. Даже если требуется удостоверить, что ты не преступник, сделают и это.

– Как только вы предъявите мне все необходимые документы, мы начнем групповой курс обучения приемных родителей. Затем перейдем к индивидуальному обучению и к заключительному личному собеседованию у вас дома, где будет жить ребенок. По окончании курса оформляется так называемый сертификат пригодности. Весь процесс занимает примерно девять месяцев.

Марта глотнула воды из пластиковой бутылки.

– Если психосоциальная команда Майорки сочтет, что вы подходите для усыновления ребенка…

Марта сделала паузу, зная, что следующие ее слова ранят сидящих перед ней четырех человек.

– После того как вы получите положительный сертификат о пригодности, вам придется ждать от двух до девяти лет, прежде чем ребенок окажется у вас дома.

Марина ощутила резкий толчок в сердце. Она не смотрела ни на кого из присутствующих, но была уверена, что все они испытывают такую же глубокую тоску. От двух до девяти лет? Тогда это не имеет смысла. Если повезет, в 2014 году Наоми приедет на Майорку. А что будет делать девочка все это время в жалком приюте? Ну вот, к печали добавился и резкий удар.

– Я должна быть честной, не могу вас обманывать, – угодливо добавила Марта.

Она раздала присутствующим коричневый конверт.

– В нем вы найдете заявление и другие документы, которые нам понадобятся перед началом курса по усыновлению.

Без одной минуты четыре она распрощалась и поспешила к двери. Ее родная дочь выходила из детского сада через двадцать минут. Марта торопливо вошла в лифт, да так неловко, что столкнулась с охранником в оранжевом жилете, который выходил, потягивая кофе из пластикового стакана. Столкновение двух чиновников привело к тому, что напиток пролился на жакет Марты. Она с убийственным выражением лица сказала охраннику по-майоркански, не повышая голоса: «Ты с ума сошел, что ли? Глянь, какое пятно мне посадил!»

Марина села на кровать и поправила подушки. Вскрыла коричневый конверт, который получила от психолога, и вынула письмо объемом в сотню страниц. Заголовок первого листа гласил:

Марина вспомнила фразу психолога: «Советую указать две страны усыновления».

На другой странице перечислены двадцать шесть стран, с которыми правительство Испании подписало соглашение об усыновлении. Они следовали в порядке латинского алфавита: Боливия, Болгария, Бразилия, Колумбия, Кот-д’Ивуар, Китай, Сальвадор, Эквадор, Эфиопия, Филиппины, Гондурас, Индия, Казахстан, Мадагаскар, Мали, Мексика, Никарагуа, Перу, Польша, Доминиканская Республика, Румыния, Россия, Сенегал, Шри-Ланка, Таиланд, Вьетнам.

Она ознакомилась с условиями, выдвигаемыми властями каждой страны. Не все они разрешали усыновление матерям-одиночкам. Как семья с одним родителем, Марина могла взять ребенка в России, Китае, Перу. Она перестала изучать список. Зачем? Ее единственное намерение – стать матерью девочки, которой помогла появиться на свет.

Марина вынула шариковую ручку и поставила на прошении крестик против пункта «Страна 2».

На последнем сшитом листе бумаги указывалась сумма, подлежащая выплате странам происхождения детей. Чтобы усыновить русского ребенка, нужно отдать правительству России тридцать тысяч евро. За китайского мальчика – пять тысяч. В странах Латинской Америки сумма варьировалась от семи тысяч до девяти тысяч евро. А Эфиопии Марина должна будет отсчитать десять тысяч евро. «Дешево-дорого»: два уточняющих слова, прозвучавших в ее голове, показались непристойными. Однако, как ни крути, суровая реальность в том, что усыновить русского ребенка было в три раза дороже эфиопского и в шесть раз дороже китайского мальчика.

Она закончила заполнять бумаги и вложила их обратно в коричневый конверт. Открыла ящик прикроватного столика и водрузила конверт поверх фирменного блокнота «Молескин» и стетоскопа.

Марина улеглась на кровать и накрылась шерстяным одеялом Лолы, выключила ночник и посмотрела в окно. Перистые облака закрывали луну. «От двух до девяти лет…» И это притом, что можно легко успеть на авиарейс в Аддис-Абебу и уже через три дня держать Наоми на руках.

Жгут сдавливал правую грудь. Силиконовый протез закрывал видимость молочной железы. Медсестра снова ослабила жгут, изменила положение ее грудной клетки и потянула за груди, словно желая извлечь их из тела, а жгут опять опустился. Анна почувствовала боль.

– Задержите дыхание, пожалуйста.

Марина вошла в здание Территориального управления Министерства юстиции в Пальме. Восемь чиновников стучали по клавишам компьютеров. И лишь один из них уделял внимание гражданам. Марина подошла к полицейскому, сидевшему за стойкой.

– Добрый день. Я пришла за справкой, – она машинально понизила голос, – о судимости.

– Ваше удостоверение личности, будьте добры.

Марина достала из сумочки документ и протянула полицейскому.

Он постучал по клавишам своего компьютера, немного выждал и дал Марине листок бумаги с напечатанным номером.

– Ожидайте вызова в зале.

Марина не успела сесть, как на экране появился ее номер. Она предстала перед чиновницей, которой кратко объяснила суть своего дела. Женщина обратилась к компьютеру, что-то напечатала, а затем, помолчав, прочла.

– Тут говорится, что вы проживали в Соединенных Штатах в течение пятнадцати лет.

– Так и есть.

– Ну, тогда вам следует пойти в американское посольство в Мадриде и попросить прислать нам справку об отсутствии судимости за тот период. А здесь мы никак не сможем вам помочь.

Она в одиночестве убиралась в пекарне, выметая остатки муки. Была раздражена и зла из-за того, что ей казалось абсурдной бюрократией. Теперь вот нужно лететь в Мадрид… Процесс удочерения еще даже не стартовал, а Марина уже начала терять терпение. Что значит куча всех этих бумаг, которые требуются? И не только об отсутствии судимости, но и заключение психиатра, которое необходимо предъявить, а также перечень болезней, перенесенных в течение своей жизни, и сумму вклада в банке. А требовали ли все это чиновники у матерей, зачавших детей в своих чревах? Как врач-гинеколог, она могла доказать, что извлекала младенцев из тел рожениц, совершенно не пригодных к материнству. А тут – неожиданное вторжение в ее личную жизнь! Марина и вообразить не могла, как глубоко команда из Майорканского института социальных дел влезет в ее частную жизнь ради обеспечения Наоми достойного существования.

– Приветик! – прозвучало из-за двери.

– Анна, ты? – откликнулась Марина, узнав голос сестры.

Они беседовали по телефону 2 января. Анна позвонила Урсуле домой, чтобы пожелать сестре счастливого 2011-го. И они полчаса посвящали друг друга в повседневные события. Однако тогда именно Марина без умолку тараторила о своем будущем материнстве и вероятных планах остаться на Майорке.

Анна вошла в пекарню. Марина встретила ее поцелуем.

– Анита уже вернулась?

– Да, и уже собирается поехать на все лето в Берлин, чтобы выучить немецкий язык. Она вернулась оттуда с очень странными идеями, к примеру – хочет стать диск-жокеем. Считает, что в Германии может выучиться на звукооператора, и занимается этим целыми днями. – Анна подняла брови и продолжила: – Только представь, что было бы, если бы мы объявили нашей маме, что желаем учиться на диджея!

– Нет, не могу такое и вообразить, – ответила Марина, заметив, что сестра говорит быстрее и больше обычного.

– У тебя все нормально?

– Ты не против подняться наверх и спокойно переговорить? – Анне очень хотелось снова увидеть гостиную. Они сели на диван.

– Ну, говори же, – взмолилась Марина.

Анна достала из кармана свои маммограммы. Марина сразу же узнала их и разволновалась.

– Послезавтра мне сделают биопсию.

Марина взяла маммограмму и мгновенно увидела белый бугорок.

– Может, это киста. Не волнуйся пока что, подожди результатов анализа, – успокоила она.

И взглянула на старшую сестру. Вот так всегда… Подобные роли они играли в своих родственных отношениях. Она поняла Анну без слов: «Пожалуйста, позаботься обо мне, если со мной что-то случится».

– Может, обойдется, Анна. Не суетись, дождись диагноза.

– Хэлло! – из пекарни послышался мужской голос.

Марина посмотрела на часы.

– Пять минут третьего. Пекарня закрыта, нам не нужно спускаться вниз.

– Хэлло!!! Есть здесь кто-нибудь? Лола!!! Кэти!!! Хэлло, где вы? – звучало по-английски

– Пойдем, если больше нечего рассказать. Я обслужу клиента, уже соскучилась по пекарне. К тому же иностранцы всегда меня забавляют. А ты, Анна, помогай нам, я ведь не запрещала тебе сюда приходить.

Обе встали с дивана. Марина приобняла сестру за плечи.

– Я помогу тебе во всем. Только не переживай заранее.

– Спасибо тебе, Марина. – Она снова опустила глаза.

– Хэлло!!! Есть здесь живая душа? Мария-Долорес!!! Каталина!!! Вы тут?

– Грубоватый янки с Восточного побережья Америки, – догадалась Марина по акценту.

А увидев американца, обе сестры лишились дара речи. Они были ошарашены, ошеломлены. И покраснели одновременно.

– Хэлло, друзья, я ищу Лоулу и Каталайну… Не работай сеньоры эти здесь уже? – спросил сестер на ломаном испанском исполнитель главной мужской роли в знаменитом кинофильме «Основной инстинкт».

Им потребовалось какое-то время, чтобы прийти в себя. Ведь перед сестрами Вега де Вилальонга стоял мужчина, который в фильме пялился на сексуальную Шэрон Стоун, сидящую в полицейском участке на допросе, раздвинув ноги и без трусиков.

Анна с трудом сглотнула и на мгновение забыла о маммографии.

– Мария-Долорес скончалась, – ответила Марина.

– Извините, – сказал он удивленно. – Я не знать ничего. Лоула был молод. Вы дочери Лоулы? Каталины?

– Нет, мы не их дочери.

Анна все еще была очарована эротическим мифом своей юности. Весь остров знал, что Майкл Дуглас и Диандра, его первая жена, проводили лето в майорканском особняке в С’Эстаке. Все жители были в курсе их мирного развода, появления Кэтрин в жизни Майкла, ревности Кэтрин. Все знали и о завершении хорошего «кино» с его бывшей (как глупо делить виллу с экс-супругой). Все эти сплетни Майорка знала наизусть, но почти никому из ее жителей не удавалось увидеть знаменитость. Непонятно как, но он умудрялся оставаться незамеченным в летние месяцы в С’Эстаке.

– Чем мы можем вам помочь? – осмелилась спросить Анна в порыве храбрости.

– Я хотеть темный хлеб, и я клиент, друг Лоула, мне немного лимонный кекс, и как там сказать по-испански?.. Ах да, с маком, пожалуйста, – ответил Майкл.

Анна схватила щипцы и взяла с подноса коричневый хлеб. Марина сделала то же движение щипцами и взяла кусочек лимонного. Обе, стоя спиной к Майклу, взглянули друг на друга; Анна высунула язык и смешно облизала губы. Марина улыбнулась. Сестры повернулись к клиенту лицом и вручили упакованный заказ.

Майкл положил на стол два евро, развернул лимонный батон с маком и откусил кусочек. Он медленно жевал в предчувствии привычного вкуса каждого лета… А они выжидающе глазели на него.

– Вкус леммон хлеб не тот самый, – заявил он, откусывая еще.

Актер одарил их обольстительной улыбкой и, выходя за дверь и вспомнив фразу своего друга Арнольда Шварценеггера в «Терминаторе-2», выпалил:

– Аста ла виста, малышки.

Марина попыталась получить необходимые документы из посольства США по почте, не покидая Майорку, но безрезультатно. Через неделю она вылетела в аэропорт Барахас и остановилась в Мадриде. Требовалась предварительная встреча с секретарем посла. Месяц ушел на то, чтобы заполучить проклятую американскую бумажку, удостоверяющую, что Марина не преступница. На протяжении этого времени собрала последние налоговые декларации, свидетельство о своем имуществе, в котором указывалось, что она является владелицей мукомольной фабрики, дома в Вальдемосе и коммерческого помещения (пекарни), а также получила выписку из банка с указанием годового дохода и последней платежной ведомости. Она прошла медицинское обследование в службе социального обеспечения и посетила психиатра в Сон-Дурета, рекомендованного Институтом социальных дел Майорки, для подтверждения, что она – психически стабильный человек.

Через месяц ей удалось собрать все бумажки, положить их в тот самый конверт, полученный у чиновницы во время собеседования, и отнести его в Балеарский совет.

И снова ждать, ждать.

От: marinavega@gmail.com

Дата: 27 января, 2011

Кому: mathiaschneider@gmail.com

«Привет, Матиас,

Пишу тебе на домашнем компьютере! На прошлой неделе мы с женой Габриэля поехали в центр и купили огромный настольный комп, а сегодня утром приходили люди из „Телефоники“. Теперь у меня есть домашний телефон +(34) 971 456 723. Так что позвони, как только сможешь.

Как твои дела? Посвяти меня в палестинский проект. Продолжают ли Óна и Ариц работать с тобой? А тут всё по-прежнему, заботы о темном хлебе, лимонах, маке… Продолжаю прогулки с Урсулой. Зрение у Ньеблы все хуже, вчера бедняжка наткнулась на уличный фонарь, кажется, придется показать ее ветеринару.

Не знаю почему, Матиас, но я чувствую, что ты в отдалении. Далек, как никогда прежде. Мне кажется вечностью необходимость дожидаться июля, чтобы увидеть тебя.

Люблю тебя,

Марина».

Анна одиноко сидела лицом к морю. Солнце заходило за горизонт. Прошло чуть меньше часа, как онколог подтвердила ей результат биопсии. Было ветрено, и волосы закрывали лицо; она заправила их за ухо. Почувствовала прохладу и запахнула кофту на груди, глядя на волны, которые ветер гнал по Средиземному морю.

Зазвонил сотовый телефон. Она достала его из сумочки и прочитала на экране имя Антонио. Но отвечать не стала.

Ее мысли крутились вокруг пятнадцатилетней дочки. Она представила, каким будет без нее обычный день Армандо и Аниты. Видела, как они обедают, опустив головы, почти не общаясь друг с другом. Подумала, что ее свекровь наверняка переедет в дом Анны, и они втроем станут ужинать каждый вечер. Такая воображаемая сцена оказалась мучительной. Слишком много лет она терпела мать мужа, не желая, чтобы та находилась рядом с дочерью. Такое нельзя допустить.

А еще подумала о гораздо худшем варианте: что, если Армандо после ее смерти решит продать дом и погасить часть своего долга? И они станут снимать квартиру? Нет, Армандо не захочет арендовать жилье совместно с дочерью-подростком: он бы не знал, с чего и начать. Такой вариант невозможен. Ей было ясно, что, если однажды Армандо продаст дом, Аните придется жить со свекровью, и кто знает, куда это его заведет… Или, возможно, они втроем окажутся в доме свекрови. Ее тревога нарастала с каждым мгновением, стоило только подумать о будущем дочери. Она глубоко вздохнула. «Рак излечим, Анна. Надо расслабиться, дышать и ждать».

«Но ждать чего, смерти? Ты провела жизнь согласно желаниям мамы, Аны де Вилальонги, твоего мужа, Армандо Гарсиа. И твоей свекрови. А какие решения ты принимала самостоятельно?»

И пока разум терзал ее за все то, что она упустила в течение своих почти пятидесяти лет, а теперь оказалась больной раком, который ее убьет, Анна наконец поняла, что ей нужно сделать.

– Я уважаю происхождение усыновленного ребенка, его родную семью и культуру происхождения. Уважаю его расу, – повторяла Марта, как молитву-литанию.

Марина вздохнула, слушая чиновницу.

– Наш приоритет – они, а не вы. И усыновление не должно означать заполнение пустоты в вашей жизни. Понятно, все вы желаете стать родителями, но гораздо важнее этого – ребенок, которому нужна подходящая семья, и он должен вырасти здоровым взрослым.

Марта взяла пластиковый стаканчик и отхлебнула кофе. Прошлой ночью она не выспалась: у дочери был острый бронхит.

– Что бы ни случилось, это твой ребенок на всю жизнь. На всю жизнь, – настойчиво повторила она. – Случается, детей нам возвращают. И гораздо чаще, чем вы думаете, – произнесла она тоном, подтверждающим ее слова. – Но, что бы ни произошло, это ваш ребенок, и мы должны быть уверены, что вы способны заботиться о нем.

Четверо слушателей внимали ей с чувством обиды и раздраженности. Никто и представить не мог, что способен вернуть усыновленного ребенка. А Марта, словно прочитав их мысли, добавила:

– Встречаются даже родные дети-подростки, от которых родители хотят избавиться… Ну и приемные, конечно, тоже. Такое бывает, особенно в подростковом возрасте, и детей приводят к нам сюда, в это здание. Вот пример с недавним случаем возвращения ребенка: его отец оправдывался, утверждая, мол, «вы мне подсунули плохого». А ведь малышу было всего три года. Русский мальчик, которому сейчас шестнадцать лет, живет в приемной семье. Причем именно я выдала той паре сертификат пригодности.

У Марины возникло мнение, что психолог пытается их запугать и заставить усомниться в благородном желании, которое было у всех присутствующих в холодной комнате института. Каждая фраза сеньоры, хотя и облеченная в тонкую форму, все-таки отзывалась болью.

После выступления чиновницы им показали документальный фильм, в котором повзрослевшие бывшие приемные дети делились своим видением процесса усыновления. Большинство из них говорили, что усыновление проходило без проблем, а другие слегка критиковали пассивное отношение родителей к стране происхождения. Выслушать всех было любопытно, но что-то привлекло внимание Марины. В каком-то смысле интервьюируемые в документальном фильме демонстрировали неприятие необходимости вечно благодарить своих родителей за усыновление. Скорее, это был тяжкий груз, который им приходится влачить по жизни. Одна из удочеренных, теперь уже взрослая женщина, даже сделала вывод: «А разве благодарны биологические дети своим родителям за заботу? Должны ли они вечно ежедневно говорить им „спасибо“ за то, что те произвели их на свет?»

Марина покинула собрание, получив список книг на целый год. Они написаны женщинами всего мира, выдержавшими процесс усыновления и делившимися опытом приемных матерей. Включены и романы, авторы которых – повзрослевшие приемыши. Графический роман под названием «Кожа медового цвета», автобиографию самогó южнокорейского карикатуриста, усыновленного бельгийской семьей в семидесятых годах, Марина прочитала от корки до корки за одну ночь. Это первый комикс, купленный в ее жизни. Она и подумать не могла, что какие-то рисунки способны так ее растрогать. В пять утра выключила свет и вспомнила слова своей подруги Лауры, когда та много лет назад положила руку ей на живот:

«Ты способна любить ребенка. Нисколько не сомневайся».

– Через несколько недель мне начнут делать химиотерапию, – твердо объявила Анна Куке.

– Что? – встревожилась подруга.

– У меня рак груди, – хладнокровно объяснила она.

Кука инстинктивно схватила ее за руку.

– Я пришла не за сочувствием, а за твоей помощью.

– Ну что ты, Анна, конечно. Помогу, чем только смогу, – быстро ответила Кука.

– Мне нужно продать мой дом. Найди покупателя, самого подходящего. Твой муж это умеет.

– Но… Анна… А что говорит Армандо?

– Мне теперь абсолютно безразлично. Но я прошу тебя не передавать ему ни слова нашего разговора. Строго между нами, идет?

– Ладно.

– Взгляни мне в глаза и пообещай сохранить это между нами.

– Даю тебе слово, – искренне воскликнула Кука. – Но где же ты собираешься жить?..

– За деньги от продажи я куплю маленькую квартиру, площадью метров восемьдесят, больше мне не нужно, в центре Пальмы. С видом на море. Три комнаты. А что останется от продажи дома, я положу на банковский счет на имя дочери, и доступ к вкладу получит только моя сестра, пока Аните не исполнится восемнадцать. Скажи мне, что для этого нужно Курро.

Испуганная Кука обдумывала информацию, предоставленную подругой, которую она знала почти сорок лет и показавшейся ей сейчас самой честной из всех, кого она когда-либо встречала.

– Нужны фотографии дома и оценка банка. У тебя они есть?

– Фотографии пришлю тебе сегодня. Но бумаги наверняка заперты в сейфе Армандо.

– Не переживай. У Курро должны быть копии. Я поищу в его кабинете.

– А я не начну химиотерапию, пока не продам дом и не найду квартиру для дочки и для себя. Не знаю, Кука, могу ли я считать тебя подругой… Мне нужно, чтобы во имя тех лет, что мы знакомы, ты бросила мне спасательный круг.

– Анна, я помогу тебе во всем. Можешь на меня положиться. Но успокойся, ради бога, ведь рак груди излечим.

Анна встала со стула в баре, где они встретились, оставила пять евро в оплату выпитых напитков и ответила:

– Надеюсь, что это так.

От: marinavega@gmail.com

Дата: 15 февраля 2011

Кому: mathiaschneider@gmail.com

«Привет, Матиас,

Не знаю, прочел ли ты мой предыдущий мейл. Лаура сказала мне, что связь с Палестиной очень плохая, но что у вас там все в порядке. Пожалуйста, напиши мне или позвони по „Турайе“, я хочу знать, как ты там.

В конце марта завершается мой образовательный курс. У меня останутся две недели до индивидуальных бесед с психологом. Я полечу в Эфиопию, чтобы повидаться с Наоми.

Любящая тебя,

Марина».

Кука справилась с заданием. Она приняла его близко к сердцу и использовала все контакты Курро в поисках самого выгодного покупателя. Курро знал нескольких немцев, которых мог заинтересовать дом. Но Кука хотела пойти дальше и отказалась от немецких клиентов, которые вполне научились торговаться. Поэтому решила сосредоточиться на покупателях из России. Всего за две недели ей удалось найти некоего Дмитрия Булгакова, занимавшего восемьдесят второе место в списке богачей американского журнала «Форбс». Наряду с тем, что он приобрел европейскую футбольную команду, еще и накопил миллионы на сомнительном фармацевтическом продукте. Жена Дмитрия была готова приехать на остров, чтобы выбрать дом и, если он ей понравится, сразу же вручить задаток.

Кука – своеобразная подруга, но все-таки подруга.

Следующим шагом Анны стал разговор с мужем. Когда Анита вышла за дверь, чтобы отправиться в школу, Анна обняла ее и сказала, что очень гордится ею. Анита удивленно поглядела на мать, надела шлем, села на свой Vespino и умчалась. Анна смотрела вслед удаляющейся дочери, а когда та скрылась из виду, закрыла входную дверь. Оглядела свой дом. Вздохнула. Предстоящий разговор был непростым.

Анна вытряхнула пепельницу, доверху наполненную окурками. Открыла шторы, впустив лучи солнца. Взглянула на свою свадебную фотографию так, словно на ней запечатлены незнакомцы. Услышала, что Армандо спускается по лестнице, и повернулась к нему.

– Привет, – вяло сказал Армандо.

– Привет… Можешь подойти на минутку? Нужно поговорить.

– Хочу сварить себе кофе.

Армандо пошел на кухню. Анна присела на диван, ожидая его возвращения и в страхе представляя, что случится через несколько секунд. Нужно действовать быстро и решительно. Армандо вышел из кухни, прихлебывая кофе из чашечки. Он сел рядом с ней.

– Ну, выкладывай, – сказал он, закуривая «Мальборо». – Зачем ты отдернула шторы? Тут слишком много солнца.

Анна глубоко вздохнула и выдохнула.

– Я хочу развестись.

– Что-что?

– Хочу развода, Армандо, – повторила она, понизив тон.

Армандо иронично улыбнулся. На его ответ потребовалось время.

– Да, действительно, все вы одинаковые. Деньги. Вот к чему все сводится… Когда их теряешь, ты больше никому не нужен.

– Что ты несешь, Армандо? – оборвала его Анна.

– Что я несу? Сущую правду. Когда тебе доступны шикарные отели, обильные застолья, прогулки на яхте, кредитная карта, о разводе ни гугу. А теперь, когда я лишился всего и мне негде упасть замертво, – пошел вон… Вот так вот. Все вы одинаковые, – прошептал он, вспомнив свою молодую панамскую любовницу, которая, выцедив из него всё до последнего евро, прогнала чуть ли не пинками. Все они такие. – И заключил: – Сукины дети.

– Наши отношения, Армандо, давно закончились.

– Слушай, моя дорогая, я не желаю развода, – злобно ответил он.

– Ты не можешь возражать.

– Могу, разумеется. Если хочешь войны, ты ее получишь. Тебе будет непросто. Этот дом – семейное жилье, настолько же твое, как и мое, – заявил он, давя окурок в пепельнице и вставая, чтобы показать, что разговор исчерпан.

Армандо пошел к лестнице, оставив жену с открытым ртом. Анна гневно смотрела на него, продолжая сидеть на диване.

– Армандо!

– Оставь меня в покое.

– Ну пожалуйста, взгляни на меня.

Армандо повернулся к жене и окинул ее презрительным взглядом. Она ненавидела этот хорошо знакомый взгляд, которым он унижал ее. Вовсе не рассчитывая на сострадание, она приглушенно промолвила:

– У меня рак.

– Ну ты и идиотка, – бросила Имельда дочери, когда заметила ее выпирающий живот, войдя в аэропорт имени Ниноя Акино в Маниле.

Дочка скрывала от нее свою беременность. И не потому, что у находившегося в ее чреве младенца не было отца. Она тайно вышла замуж, узнав, что понесла, за юношу, которого любила. Он – бродячий торговец, развозивший на велосипеде «соленый хлеб»[35] по окрестностям Манилы.

Однако не для этого же ее мать принесла в жертву четырнадцать лет своей жизни в Испании. Нет, не для того, чтобы оставаться в той же самой выгребной яме, в которой они родились. В маргинальном человеческом муравейнике, в лачугах, слепленных из гофрированного железа и пластика. У Имельды для дочери вызрели планы получше. Она представляла себе жизнь вдали от того района, где появились на свет все ее предки. Имельда пожертвовала своим материнством, чтобы увидеть, как ее дочь учится в Манильском университете и превращается в даму, каковой сама она стать не могла.

Увы, жизнь, как уже сказано на предыдущих страницах, не бывает такой, как нам хочется: она такая, как есть. Ведь то были задумки матери, а не дочери, влюбленной в добродушного уличного торговца, и девушка смирилась с судьбой, которая выпала на ее долю. Ну и ладно; существовало еще кое-что, чего твердо придерживалась дочь Имельды вопреки своей матери. Она четко сознавала: в отличие от нее она никогда не оставит будущего ребенка, потому что сама остро пережила одиночество, когда Имельда отправилась на заработки. Лучше уж всю жизнь кормить дитя одним «соленым хлебом» и сырыми яйцами, чем оставить его в четыре года заботам непонятно кого… Даже если попечитель – бабушка.

Имельда стояла на коленях на берегу речки Пасиг, стирая пеленки и распашонки будущей внучки, которая унаследует их от своей матери. Они хранились в пластиковой коробке, в лачуге из кирпича и гофрированного железа, где они обитали. Приспособиться к жизни на Филиппинах оказалось непросто. И дело не только в отсутствии комфорта, который остался на Западе. В доме хозяев у Имельды была своя комната, своя ванная с горячей водой, свой телевизор и личное пространство. Теперь же приходилось делить комнатушку с матерью, а дочь и ее муж ютились в другой спальне. Вскоре Имельда убедилась, что совсем не нужна дочери; она ведь покинула ее в четыре года. А вернулась четырнадцать лет спустя, и на что тут надеяться? Дочка никогда не просила у нее совета, а обращалась к бабушке, которая заботилась о ней всю жизнь. Иногда Имельда замечала, что даже мешает молодой женщине.

Она взглянула на наручные часы, которые ей подарил пакистанец с переговорного пункта на Майорке. Вычла шесть часов разницы во времени с Испанией. Сейчас бывшая хозяйка наверняка одна в своем доме. Имельде до сих пор не выплатили трехмесячный долг. Она несколько раз говорила по телефону с сеньором Армандо, обещавшим перевести ей деньги, но прошел почти год, а он ничего не сделал. Имельда хотела, чтобы трубку взяла сеньора Анна.

Она выжала белье, повесила его на веревку у хижины и отправилась в «Кавали Манила Бар» в центре квартала. Там получали письма и телефонные звонки все местные жители.

– Сеньора!

– Имельда!

– Как ваши дела, сеньора?

– Хорошо. А ваши, Имельда?

– Очень хорошо. Не могу говорить долго, это очень дорого.

– Я слушаю.

– Ваш муж до сих пор мне не заплатил.

– Неужели? Ведь мне он сказал, что уже расплатился.

Во время своей последней поездки в Швейцарию Армандо собирался сделать почтовый перевод в Манилу, взяв деньги со счета в банке HSBC.

– Я сама займусь этим. Извините, Имельда.

– Ну, пожалуйста, переведите деньги. В этом месяце родится моя внучка. Я хочу, чтобы она появилась на свет в больнице, а не дома. К тому же, сеньора, сделать экографию стоит тысячу долларов.

– Не волнуйтесь. Сегодня же я все улажу.

– Спасибо, сеньора.

– Не за что, Имельда. Надеюсь, у вас будет все в порядке.

Неизвестно почему, голос у Анны задрожал и появилось желание поплакать в жилетку этой азиатской женщины, к которой она привыкла за столько лет.

– Берегите себя, Имельда, – сказала она хриплым голосом, прощаясь.

– И вы тоже… Сеньора!

– Слушаю.

Имельда и сама не знала, почему снова обратилась к своей бывшей хозяйке. Видимо, что-то вращалось в ее подсознании с первых же месяцев после возвращения в родной город.

– Если узнаете, что кому-то из ваших подруг нужна служанка, позвоните мне. Моя дочь уже взрослая, к тому же за ней здесь хорошо присматривают.

Анна отправилась к Антонио в С’Эстаку. Всю неделю она не отвечала на его звонки. «Позвоню, как только смогу», – написала ему Анна. Открыв дверь, Антонио порывисто обнял ее.

– Анна, не поступай так больше со мной. Не надо, – попросил он, не выпуская ее из объятий; слезы навернулись на его глаза.

– Прости, – произнесла Анна. – И не плачь, глупый, – добавила она, вытирая ему слезы. – А я ведь думала, ты не умеешь плакать…

Антонио смущенно рассмеялся, потому что и сам не знал, что способен на такую реакцию при встрече с женщиной, которую снова любил, как в юности.

– И пока не пытайся меня убить, ведь все равно я вылечусь.

– Конечно, вылечишься. Просто от тебя ни слуху ни духу целую неделю. Не поступай так снова со мной.

Анна поцеловала его в губы. Как хорошо, когда мужчина по-настоящему тебя любит, подумала она.

– Возьми меня на мотоциклетную прогулку. Поедем в самое красивое место, какое ты захочешь.

Они оседлали мотоцикл. Шлемы решили не надевать, чтобы насладиться ветром, солнцем и морем, не спеша петляя по берегу. Прижавшись к телу Антонио, Анна обнимала его. Они доехали до скалы Са-Форадада, той самой, на которой сидели более тридцати лет назад и где путешествовали по миру, водя по карте пальцами. Они спешились, взялись за руки и отправились гулять. Оба знали точно, какое место выберут. В полном одиночестве дошли до самой дальней точки утеса. Сели на камень, свесив ноги над водой. Анна гладила его по руке и играла пальцами. Он поцеловал ее в волосы и приобнял. Она положила голову ему на плечо.

– Следующим летом, когда вылечусь, давай отправимся в путешествие. На месяц. Только мы вдвоем.

– Правда? – недоверчиво спросил Антонио.

– Правда. Если захочешь, сможем махнуть в Доминиканскую Республику и там навестим твою дочь. А потом самостоятельно будем открывать для себя этот остров. Затем перескочим на Кубу… Я очень хочу посмотреть Кубу.

– Только потом не давай задний ход. Ты ведь знаешь, что я воспринимаю такие вещи всерьез.

– Нет. Обещаю, что на этот раз – нет.

Антонио поцеловал ее.

– И вот что еще, – продолжила Анна.

– Ну вот, уже выдвигаются условия.

– Я полечу на самолете. А ты, если хочешь, на теплоходе, и я подожду тебя там.

– Ладно, посмотрим. Надо бы мне за месяц до нашего путешествия наняться на какое-нибудь судно и заработать нам на поездку.

Антонио четырежды расцеловал ее, приговаривая «как же я тебя люблю».

Так они просидели больше часа на берегу моря. Антонио с энтузиазмом рассказывал, какие места они обязательно посетят: пляжи Байяибе и Макао, залив Агилас…

Когда наступила ночь, они вернулись в дом Антонио. Анне не пришлось ничего ему говорить, и он занимался с ней любовью так, как ей нравилось, медленно, глядя в глаза. И в последний раз.

От: mathiaschneider@gmail.com

Дата: 17 февраля 2011

Кому: marinavega@gmail.com

«Привет, Марина.

Я не смог прочитать твои письма вовремя. Прости. Израильские силы совершили атаку. Связь по „Турайе“ часто прерывается и действует не более тридцати секунд.

Марина, я в полном замешательстве. Я по тебе скучаю, но тоже, как и ты, воспринимаю тебя далекой. Ты приняла решение самостоятельно. Да, мы его обсудили и договорились, что ты удочеришь девочку в одиночку и мы сохраним наши отношения. Но по прибытии сюда я понял, что мне не все так ясно, Марина. Я скучаю по тебе и хочу, чтобы ты участвовала в моих проектах. И чтобы мы, как прежде, работали по нашей профессии. А не так, как сейчас, когда я вижу тебя три раза в год. Пожалуйста, поразмысли над этим хорошенько. В июне я буду на Майорке и мы сможем спокойно все обсудить.

Береги себя,

Матиас».

«Береги себя» – ей не понравились эти два слова. Не ответив на письмо, она выключила компьютер и поднялась в спальню. Легла на кровать и взяла с тумбочки фотографию, которую им сделал Калеб в приюте за несколько дней до возвращения. Марина погладила кончиками пальцев по стеклу над лицом Матиаса, а затем Наоми.

Генетика усыновленного ребенка, боязнь заболеваний из-за неизвестного генетического кода, психологические последствия отказа от малыша, проблемы ранней повышенно-эмоциональной привязанности, родительская устойчивость, приобретенные вредные привычки, синдром дефицита внимания и гиперактивности, импульсивность, низкая самооценка, трудности с интеграцией в институционализированные среды, дезориентация и избыток приемных родителей, конфликты в родительской паре и так далее и тому подобное. В конце марта, когда закончился интенсивный групповой курс подготовки будущих приемных семей, головы у всех гудели, как барабан.

Четверо будущих приемных родителей спускались в лифте Института социальных дел. Заговорить осмелился единственный мужчина, находившийся в металлической кабине: «Не знаю, как вас, а меня психолог запугала до чертиков».

Но Марина так уж напугана не была. Ей хотелось одного – покинуть опрятное здание регионального правительства Майорки и оказаться в самолете, выполняющем рейс до хаотичной Аддис-Абебы.

Калеб сразу же отвез ее в приют, где у нее была договоренность о встрече с чиновником. Войдя, она увидела Наоми в железной кроватке. Как всегда, девочка смотрела прямо перед собой, уставившись в солнечное пятно у двери этой богадельни.

– Прости меня, прости, маленькая… – запричитала Марина, беря малышку на руки, – теперь-то целых две недели я буду с тобой.

С Наоми на коленях она сидела в кабинете эфиопского чиновника. Он изъяснялся на ломаном английском, поэтому общаться пришлось с помощью Калеба. Чиновник сообщил, что Марина должна направить свидетельство о пригодности в правительство его страны, в Министерство по делам женщин, а копию – ему. Позже Марине придется нанять эфиопского адвоката для представления ее интересов в суде, который должен состояться через несколько месяцев.

– А девочку не могут отдать другой семье?

– Нет. Ведь это я подписываю документ о международном усыновлении. Все такие дети проходят через мои руки.

Марина сообщила, что знакома с двумя эфиопскими юристами, которые занимаются всеми вопросами организации «Врачи без границ». Однако чиновник предложил кандидатуры нескольких своих адвокатов, специализирующихся на международном усыновлении. Марина хорошо знала, как ведутся судебные дела в африканской стране, поэтому без колебаний согласилась с рекомендованным юристом.

Она поселилась в скромной двухзвездочной гостинице по соседству с приютом. Каждое утро вставала в семь утра, чтобы покормить Наоми из бутылочки, и проводила с девочкой целый день. По мере пребывания с ребенком Марина находила все меньше смысла в столь длительном процессе удочерения, однако была вынуждена подчиниться.

Промелькнули четырнадцать дней. Калеб должен был забрать Марину прямо из приюта. Ее самолет вылетал в девять вечера. Она намеревалась оставить Наоми спящей в кроватке и отправиться в аэропорт. Марина поцеловала малышку в щеку, что болью отразилось в сердце, когда она оставила ее в колыбели. Ведь Наоми будет дожидаться Марину весь следующий день, а она вернется только через несколько месяцев.

Марина села в джип, и ее охватила глубокая печаль. Калеб закрыл дверцу. И вдруг чиновник постучал в окно костяшками пальцев. Калеб опустил стекло. Мужчина снова попрощался с Мариной по-английски и обратился к Калебу по-амхарски; тот внимательно слушал и что-то отвечал. Марина не понимала ни слова из беседы двух эфиопов, но по тону разговора догадалась, что они о чем-то спорят. Калеб сердито задавал вопросы, а чиновник отвечал уверенно и жестко. Они распрощались, и Калеб вставил ключ в замок зажигания, не произнеся ни слова. Он выглядел серьезнее обычного, когда нажал на педаль акселератора.

– Что случилось?

Смущенный Калеб ответил, не глядя ей в глаза:

– Он требует десять тысяч евро.

Русскую даму восхитило убранство особняка в стиле рококо. Она пожелала добавить леопардовый ковер в тон к шезлонгу и несколько крупных диковинных скульптур, которые ей доставят прямо из Москвы.

Лишь один предмет Анна захотела забрать из своего дома – отцовский сундук. И вовсе не для себя, а для сестры. Ей ведь было известно, что Марине нравится это старье, наполненное воспоминаниями, поэтому она будет рада оставить его у себя в Вальдемосе. Воспользовавшись очередной поездкой Армандо в Швейцарию, Анна позвонила Антонио, и он мигом позаимствовал фургончик у своего друга. Когда подъехал к солидному дому Анны, они вдвоем погрузили сундук и неожиданно явились в пекарню.

Марина упаковывала лимонный хлеб – один для вдовы, другой для священника, которые со дня рождения Марины каждое утро вместе ходили теперь по магазинам.

– Анна, ты!

– Привет, Марина.

Священник и вдова вышли, комментируя на майорканском: «Не слишком ли много лимона? Да, многовато».

– Ты помнишь Антонио? – продолжила Анна. – Из С’Эстаки.

Марине понадобилась всего пара секунд, чтобы узнать его.

– Конечно, помню. Как дела? Наверно, лет тридцать прошло с тех пор, как мы познакомились. Вроде бы 1 января, да?

– А ты все такая же, – заметил Антонио, здороваясь и дважды ее целуя.

– Давай-ка выйдем, – сказала Анна, беря сестру за руку и выводя ее из пекарни.

Антонио открыл кузов фургона.

– Где ты хочешь его поставить?

Как ни странно, но некий физический объект способен перевернуть душу только одним своим видом. Не открывая сундука, Марина смогла представить себе его содержимое: подвески, превращенные в браслеты, морскую звезду из бухты Ратжада, металлическую коробку с мутными фотографиями своего детства… Она ощутила радость и ностальгию, снова увидев старый рундук любимого отца.

– Он будет хорошо смотреться в моей спальне, у изножья кровати, – ответила она, обняв сестру и прошептав «спасибо».

Сундук был слишком тяжел и широк, чтобы внести его по лестнице. Антонио пришлось позвать на подмогу своего друга-байкера, местного полицейского. Тот позаимствовал тележку в баре «Томеу», и, поставив на нее сундук вертикально, они втроем смогли втащить его в спальню.

И сразу же Анна попросила Антонио оставить ее наедине с сестрой. Он отправился в бар, чтобы промочить горло с полицейским и Томеу.

– Значит, дом ты уже продала? – поинтересовалась Марина.

Анна кивнула и опустила глаза.

– Пятисантиметровая злокачественная опухоль. Ее необходимо уменьшить.

– Анна, когда ты об этом узнала?!

– Месяц назад… Но ты же хотела съездить в Эфиопию, чтобы повидать девчушку, поэтому я не хотела тебе мешать.

– Не говори так, пожалуйста. Ты была обязана сразу же мне сообщить.

– Думаешь, я вылечусь?

– Конечно, – обняла ее Марина, у которой сжалось сердце. Она вспомнила мать, умершую от той же болезни.

Анна покинула пекарню и зашла в бар «Томеу» за Антонио. Ей захотелось прогуляться, и они поехали на фургоне на пляж Эс-Тренк. Сняли туфли и пошли босиком по песку, поигрывая с кристально чистой водой райского пляжа на юге острова. Антонио успокаивал Анну, четко дав понять, что будет рядом с ней на протяжении всего лечебного процесса. На выходные, которые Анита проводила с отцом, он переедет к ней в ее новую квартиру. Анна слушала, не возражая его планам. Она лишь молча и потерянно кивала в страхе перед всем тем, что на нее надвигалось.

В тот же вечер Анна вошла в комнату дочери. Мягко и без драматизма объяснила, что в груди у нее нашли опухоль, которую нужно удалить. Избегала слова «рак», но Анита уже умела читать между строк. Анна сообщила о разводе и о свободе, которую она дает дочери, чтобы выбрать, с кем она хочет жить дальше. Армандо на время переехал к своей матери. Анна уже нашла покупателя и ищет квартиру в центре Пальмы. Анита обняла мать искренне, изо всех сил: конечно, она станет жить с ней.

На текущей неделе дочь пропустила все уроки религии, которые начинались с утра, и вместе с матерью ходила смотреть несколько квартир. Посетили целых восемь, пока не оказались в мансарде с видом на море в районе Льотья. По потолку пролегали деревянные балки, внешний свет падал на свежевыкрашенные белые стены. Мать и дочь переглянулись и приняли решение без слов. В выходные они отправились в «Икею» за мебелью. По возвращении из Германии Анита не переставала смотреть сериалы и попросила мать купить хороший плазменный телевизор и новый DVD-проигрыватель. За три дня они обставили свое новое жилище. Анита добилась разрешения на самостоятельную сборку мебели, поскольку раньше помогала с этим Матиасу в спальне в доме Марины. Когда, наконец, Анита застелила смонтированный диван белым покрывалом и убедилась, что он правильно стоит у стены, она в изнеможении села на него. Мать последовала ее примеру.

Они молча сидели в своем новом доме. Да, у них произошли огромные изменения. Каждая думала о своем. Анна уже покинула хрустальное гнездо, дом всей своей жизни. Теперь он ей не принадлежит. Она глубоко вздохнула. Боль в теле не чувствовалась. Иногда она даже забывала о смертельном заболевании. Диагноз ей поставили всего месяц назад. Анна взяла дочь за руку.

– Анита! – И тут же поправилась: – Ана, мне придется сделать еще кое-что, и нужна твоя помощь.

Анита повернулась к матери.

– Пойдем, – сказала Анна, не выпуская руку дочери и вставая.

Они вошли в ванную. Мать вытащила картонную коробку из полиэтиленового пакета. Анита все еще не понимала, о чем ее попросила мать, и наблюдала, как та ногтем отковыривает клейкую ленту, которой запечатана коробка.

– Что это, мама?

Анна вытащила из коробки машинку для стрижки мужских волос и смущенно посмотрела на дочь. Поняв просьбу, Анита заметила, как сильно побледнела мать, протягивая ей электроприбор. Дочь знала, что Анна кокетлива, а теперь ей придется терпеть боль и нечто вроде унижения, вызванные стрижкой головы наголо.

Анна включила машинку. Звук моторчика маленького устройства напомнил им рычание электрической дрели. Анна взглянула на себя в зеркало и запаниковала. Дочь взяла машинку из рук матери.

– Вот же какая хрень, дочка, – прошептала Анна, обнимая Аниту.

– Давай покончим быстрее, мама. Я тебе помогу.

Анита посмотрела на мать и вытерла слезу, катившуюся по ее щеке.

– Лучше если ты, дочка, – попросила она, глубоко вздохнув.

Анна села на табурет перед зеркалом. Опустила глаза и снова вздохнула. «Дрель» заработала, и Анна не захотела видеть свое отражение. Закрыла глаза и опять вздохнула, пытаясь сдержать слезы.

С включенным приборчиком в руке Анита посмотрела на мать, худенькую, выглядевшую более хрупко, чем обычно, и едва сдерживающую слезы. Девушка глядела на движущиеся лезвия и прислушивалась к глухому звуку.

– Начинай же, дочка, – подбодрила ее Анна, пытаясь улыбнуться.

– Вот сейчас и начну, – ответила Анита, разглядывая себя в зеркало.

Она приставила машинку себе ко лбу и, нажав на кнопку, провела до затылка.

– Что ты творишь? – вскрикнула мать в изумлении, увидев, как волосы дочери падают на пол.

Анита улыбнулась своему отражению в зеркале и вернула Анне машинку. Подумаешь, в конце концов, она давно собиралась обрить себе голову.

– Завтра все петушки в нашей школе сойдут от меня с ума, – подмигнула Анита матери, не верившей своим глазам. – А в следующем году ты увидишь, как Майли Сайрус тоже обреется и запустит новую моду.

Желудочные мышцы сократились, и она ощутила, как желчь поднимается вверх по трахее. Ее вырвало, хотя внутри было пусто. Ей следовало послушаться онколога и прийти в сопровождении кого-нибудь. Однако она не захотела: хватит, и так уже почти пятьдесят лет зависит от других.

Анна присела на бетонный выступ, поддерживавший металлический забор больничной парковки. Достала мобильник из сумочки и нашла номер Антонио.

Он ответил через пару секунд.

– Привет, Анна, девочка моя. Как прошло, нормально? Я уйду с работы пораньше. Самое позднее через два часа буду у тебя дома.

– Антонио, не хочу, чтобы ты приходил.

– Как так?

– Ты не должен видеть меня такой. Я…

– Мне все равно, как ты выглядишь.

– Антонио, умоляю, не надо.

– Анна, я все равно буду с тобой, как бы ты ни настаивала, – повысил он голос.

– Мне стыдно, Антонио, – призналась она, чувствуя, как слеза скатывается по щеке. – Я… облысела. Пожалуйста, позволь мне, любовь моя, поступить по-моему. Я люблю тебя, Антонио, и хочу начать жизнь с тобой навсегда. Но не так. Разреши мне сначала вылечиться в одиночестве. Ради бога, жди меня шесть месяцев, всего лишь полгода. Я позвоню тебе, как только смогу. Люблю тебя больше жизни.

Имельда увидела хозяйку с зеленым шарфом, повязанным вокруг головы, болезненным лицом и сильно исхудавшую. Ей стало жаль ее, и она обняла Анну, хотя прежде такое себе не позволяла.

– Не волнуйтесь, сеньора, я о вас позабочусь.

Имельда удалилась на кухню заваривать чай.

Анна села на диван и позвонила сестре. Марина снова упрекнула Анну в том, что не взяла ее с собой к врачу. И опять настаивала, что будет ходить в больницу каждый день после закрытия пекарни. Но Анна снова отказалась, не желая, чтобы сестра прошла через такое тяжкое испытание и сделалась ее сиделкой на целых шесть месяцев. Она не хотела становиться чьей-то обузой. Ни мужа, ни Антонио, ни дочери, ни подруг, ни сестры. Намеревалась пройти через ужасное испытание в одиночку, не завися ни от кого, кроме Имельды, которой платила за заботу.

– Приходи на воскресный обед, – пригласила Анна Марину. – Будет Анита, а у Имельды выходной. Втроем спокойно пообщаемся в моей новой квартире. Не хочу, чтобы ты заботилась обо мне. Просто давай снова побудем сестрами.

В воскресенье мать и дочь зажарили ягненка и сделали немецкий картофельный салат, готовить который Аниту научила Пиппа. На первый вопрос «как самочувствие?» Анна ответила «хорошо»; она уже устала постоянно думать об одном и том же.

– Лучше расскажи-ка нам об африканской девочке, которая станет твоей дочкой.

– И если станет, то будет моей двоюродной сестрой, – улыбнулась Анита.

– Да, конечно, – ответила Марина племяннице, – вы с ней породнитесь.

Она разоткровенничалась и призналась, что устала ждать. Обрыдли собеседования с Мартой, психологом, которая мало что знала, но перед которой ей приходилось делать хорошую мину, ведь именно она отвечала за утверждение сертификата пригодности или за отказ. Марина добавила, что психолог даже принудила ее усомниться в своей способности стать матерью. Вероятно, когда-нибудь найдется другая женщина, которая лучше подходит для удочерения сиротки.

– Ну, что ты, Марина, ты будешь прекрасной мамой. Ничуть не сомневайся.

Они покончили с едой и устроились на диване за филиппинским чаем, который Имельда обычно заваривала перед уходом. Анна сняла шарф с головы, от которого при длительном ношении чесалась кожа. Марина взглянула на сестру, и ее пронзила боль.

Она потянулась к своей сумке и достала полиэтиленовый пакетик с зелеными листьями. Открыла его. Племянница внимательно наблюдала за ней.

– Тетя Марина, да это же…

– Да, марихуана, – ответила она, вытаскивая листок из пакета.

Анна взглянула на сестру в недоумении.

– Где ты это взяла? – недоверчиво спросила племянница.

– Один знакомый водитель грузовика из Вальдемосы. Он привозит травку из Амстердама. Он же дал мне и ингалятор.

– Тетя, а разве ты куришь косяки?

– Это предотвращает тошноту и рвоту, – пояснила сестре Марина.

Анна не ответила.

– Поверь мне.

– А можно мне тоже покурить? – небрежно встряла Анита.

– Нет, что ты, – дуэтом воскликнули мать и тетя.

Март, апрель, май и июнь… Какие же тяжелые месяцы выдались для обеих сестер. Для Анны, понятно, из-за лечения и деградации организма. Марихуана предотвращала рвоту, но больная осталась без бровей и ресниц; ее ногти почернели, а на нескольких пальцах ног оттопырились: неожиданные проявления повсюду. Вес снизился до сорока девяти килограммов. Антонио все настаивал и настаивал на встрече, постоянно звонил ей, они подолгу беседовали по телефону, но Анна так и не согласилась повидаться. Не в таком же состоянии…

А Марина в течение целых трех месяцев проходила курс обучения приемных родителей. Психолог Марта делала свою работу, всячески превознося усыновление и при этом упоминая самые неудачные его случаи. У Марины сложилось впечатление, что в каждой беседе ее старались довести до психологического предела, дабы она упрочилась в своем решении. Группа психологов из Института социальных дел следила лишь за безопасностью ребенка, поэтому специалисты твердили одно и то же на каждом занятии. Слово это начало резонировать в голове, как молитва, которую Марина слышала слишком уж много раз. На одном из индивидуальных собеседований Марина поведала, как привела Наоми в этот мир и какие отношения их связывают.

Пока все это происходило с Мариной, Наоми ждала ее в своей железной колыбельке, а Матиас был слишком занят, помогая сотням палестинцев, которые проходили через его руки. Он дважды разговаривал с Мариной по «Турайе», но их диалоги обрывались уже через минуту, и они решили обмениваться электронными письмами. Марина сообщала ему о жизни поселка и об операции своей сестры, а он докладывал ей о несправедливости, творимой в отношении палестинского народа. Каждый пребывал в собственном мире.

Марина и Анна виделись каждое воскресенье. Анита возвращалась домой по выходным, хотя ей приходилось поочередно проводить их в доме своей бабушки, где поселился ее отец с тех пор, как были подписаны документы о разводе.

– Милая, перестань называть свою бабушку сорокой, будь добра, – строго велела Анна дочери, которая использовала прозвище всякий раз, когда упоминала бабку по отцовской линии.

– Анна, но ты же сама придумала эту кличку, – улыбнувшись, напомнила Марина.

– Нет, это ты, – быстро отреагировала она.

– Ну, разве ты не помнишь? У тебя на руках была новорожденная Анита, и ты наблюдала за свекровью через окно комнаты нашей бабушки. Она брела вдоль бассейна, уставившись под ноги, в своей широкой черной блузке, с которой не расставалась. И вот тогда ты ляпнула…

– Да все равно, кто это придумал, – возразила Анна, перебивая сестру и отказываясь признать, что именно она изобрела прозвище. – Дочка, помни, она твоя бабушка, и ты должна ее уважать. Смилостивься, прошу тебя. Перестань обзывать ее так.

– Ладно, ладно, – согласилась Анита, тоже очень серьезно. – На следующей неделе я опять пойду к сороке.

У Марины случился приступ смеха. Анна тоже не смогла сдержаться, да и Анита присоединилась к ним, окутанная дымом, который ее мать выдыхала с каждой затяжкой.

Такие воскресенья, несмотря ни на что, были прекрасны. Марина и Анна опять выступали в роли сестер, наслаждаясь хорошими кинофильмами, прекрасной музыкой и приятным запахом конопли…

– Ты когда-нибудь делала аборт?

Прозвучал вопрос под номером десять в списке психолога, которая, сидя на диване в доме Марины, делала пометки на листке в папке, лежавшей у нее на коленях. Рядом – социальная работница, которую Марина раньше не встречала.

– Да, делала, – раздраженно ответила Марина, но так, чтобы Марта не заметила ее тона.

– Можно узнать почему?

«Ну нет. Тебе совсем не обязательно знать. Это часть моего прошлого, – подумала она. – Но я все-таки отвечу, потому что у меня нет выбора».

– Больше десяти лет назад. Я почувствовала, что забеременела не вовремя, и, кроме того, не хотела иметь ребенка от того мужчины.

Психолог занесла ответ в свои бумаги. В той беседе было важно все, любой жест, словесное и молчаливое общение, чтобы отстоять право на материнство.

– Прибегала ли ты за прошедшие годы к экстракорпоральному оплодотворению или к искусственному осеменению?

– Нет.

– И ты никогда не хотела иметь собственного, биологического ребенка?

– Нет.

– А почему?

– Как тебе известно, я работаю волонтером уже десять лет и полностью посвятила себя своему делу. До сих пор у меня не было никакого желания стать матерью.

– А сейчас почему оно появилось?

– Я уже объяснила, какие у меня отношения с этой девочкой.

– Ты чувствуешь себя виновной в ее появлении на свет?

Марине понадобилась заминка, чтобы ответить.

– Я поступила, как любой врач в моей ситуации.

Обе сотрудницы записывали ее слова.

– А теперь ты собираешься навсегда бросить работу волонтера?

– Как медик в зонах конфликтов – да. А когда приедет моя дочь… – Она сделала паузу и уточнила: – Наоми, то не вернусь. Возможно, позже смогу работать врачом здесь, на Майорке, или в какой-то другой неправительственной организации, у которой стабильные проекты. Неважно где, в любой точке мира. А пока что, – она искренне улыбнулась, – мне комфортно быть пекаршей, и я зарабатываю достаточно.

– И как же ты собираешься продолжать, когда ее получишь?

– Пекарня внизу, на первом этаже… Девочка сможет быть со мной круглосуточно. Пока не начнет ходить в школу.

– Одинокое материнство – трудное дело. Твои родители способны тебе помочь?

– Мои родители умерли.

«Хочешь выведать подробности, Марта? Ладно, принимаю вызов».

– Мой отец умер, когда мне было семнадцать лет, в результате несчастного случая на лодке. Мне жилось очень трудно. Тогда я училась в Соединенных Штатах и в том же году должна была вернуться, чтобы продолжить здесь изучение медицины. Но когда отец умер, я выполнила его волю: стала изучать медицину в лучшем американском университете, где получила стипендию. Там я и оставалась. А мама моя умерла через пять лет от рака.

– Как складывались твои отношения с родителями?

– Я была очень близка с отцом, но с матерью у меня были немного более сложные отношения.

Помощница приняла это к сведению.

– А почему с ней было труднее?

«Начни врать, Марина. Не давай этой даме то, чего она от тебя ждет. У нее есть справка о твоей несудимости, отчет о доходах, ей известны все твои активы и деньги на банковском счете. И даже предыдущее психологическое заключение; она знает группу твоей крови и всю историю болезней… Ты станешь замечательной матерью. Впрочем, ты не любила свою мать, а она недолюбливала тебя. Однако сие некорректно политически, поэтому лги».

– Да, отношения с мамой складывались труднее, чем с отцом, но мы же любили друг друга, даже очень. Я уверена, что вы тоже сильно любите своих матерей, но женские гормоны, знаете ли, – подмигнула она.

Обе «судьи» не скрыли улыбку. Действительно, ссоры с матерью – классика взаимоотношений.

– Так, значит, у тебя никого нет, – продолжила Марта.

– Только сестра и племянница.

Помощница зафиксировала и это. Марина не стала упоминать о болезни сестры и заверила, что та всегда придет ей на помощь.

– Марина, – психолог отвела взгляд, – чувствуешь ли ты, что становишься старше?

– Нет, – уверенно ответила она женщине, которую начинала тихо ненавидеть.

– Не кажется ли тебе, что ты пытаешься заполнить пустоту с помощью появления у тебя маленькой девочки? Ты и вправду не боишься состариться в одиночестве?

Марина пристально взглянула на психолога. К чему такие вопросы? Ведь Марина распахнула в своем сердце новое пространство, чтобы подарить любовь малышке, которая нуждалась в материнской ласке. Разве вторжение посторонних в личную жизнь столь уж необходимо?

– Скажи-ка мне, Марина, – настаивала Марта, – боишься ли ты состариться одна?

– Нет, Марта. Меня не пугает одиночество. Я была одинокой с четырнадцати лет. Вероятно, в том возрасте я боялась жить так далеко от родного острова, но теперь, в сорок шесть, могу тебя успокоить, совсем не боюсь. – Она выдержала паузу. – Честно говоря, опасаюсь лишь одного. Мне известно, что в семи тысячах километров отсюда живет девчушка, которая меня ждет. Дни, месяцы проходят, и она становится все печальнее. Рана, нанесенная ей заброшенностью, ширится и углубляется… Вот мой единственный страх.

«Судьи» строчили свои бумаги, почти не глядя на испытуемую перед ними, которая показалась им самой добросовестной из всех, с кем довелось проводить собеседования за годы работы в Институте социальных дел.

– Надо осмотреть твой дом. Будь добра, можешь нам показать?

Сначала Марина продемонстрировала им будущую спальню Наоми. Парикмахерша пожертвовала колыбельку, так как ее последний ребенок уже спал в кровати. На вкус Марины, колыбель была дрянной, и она обтянула ее яркой африканской тканью.

Они поднялись в спальню Марины. Чиновницы окинули взглядом помещение. Марта подошла к тумбочке и взяла фотографию Матиаса, Наоми и Марины, сделанную Калебом.

– Это и есть Наоми?

– Да, – с улыбкой ответила Марина.

– А кто этот юноша, который держит ее на руках?

– Мой партнер… мой парень. Приедет через месяц.

Марина проводила их до улицы. Убедилась, что они идут по дороге в сторону улицы Роса, и закрыла за собой дверь. Оперлась о нее и фыркнула, сбрасывая напряженность последнего интервью. Через месяц она должна получить свидетельство о пригодности, которое откроет ей врата к материнству.

Опухоль уменьшилась вдвое, поэтому Анне сделали мастэктомию. Марина находилась рядом с ней в больнице, хотя пациентка твердила, что медсестры хорошо за ней ухаживают. Имельда приходила каждое утро и приносила чистую одежду. Анита заглядывала ежедневно после школы. Марина, не обращая внимания на протесты старшей сестры, набила рюкзак четырьмя футболками и кое-каким бельем, и не покидала больницу, пока пациентку не выписали. Анна по-прежнему не желала ни видеться, ни разговаривать с Армандо, который звонил ей несколько раз. Она также отвергала визиты подруг из яхт-клуба.

Минувшей ночью, когда у Анны зазвонил мобильник, Марина взяла его и посмотрела на экран.

– Антонио, – сообщила она.

– Не отвечай.

– Но почему? Сегодня он звонил тебе дважды и вчера тоже…

– Потому что не хочу. Я же тебе говорила. Не хочу, чтобы он видел меня такой.

Марина нажала кнопку ответа.

– Здравствуй, Антонио. Операция прошла очень успешно. Передаю трубку ей.

В такси Марина взяла Матиаса за руку. Ей было ясно, что этот разговор должна начать она.

– У нас с тобой два месяца на двоих. И будем только мы, вдвоем. Как же я люблю тебя, Матиас.

– Я тоже тебя люблю, Марина. – Он опустил глаза. – Но ты нужна мне рядом. Дистанционные отношения меня не устраивают.

Марина сжала его руку, потом обняла за шею. Она переплела свои пальцы с его и положила голову ему на грудь. Через открытые окна такси, на котором они ехали в Вальдемосу, ощущался покой летних месяцев на острове, тишина, легкий бриз; солнечные лучи заливали ярким светом плантации оливковых и миндальных деревьев, поля пшеницы и маковые луга… Матиас гладил подушечкой пальца ладонь своей женщины.

Марина извлекла грязную одежду из рюкзака Матиаса и засунула ее в новую стиральную машину. Поднялась в спальню и услышала, как шумит вода в душе. Она вошла в ванную комнату. Матиас стоял под струями воды, закрыв глаза. Марина мигом разделась и шагнула в ванну, встала на цыпочки и приблизила свой рот к его губам…

И снова туристический сезон, производство шестисот буханок хлеба в день и тайные поцелуи двух девочек-подростков. Лауре с дочерью пришлось, к их большому сожалению, поехать в Альдеуэ́ка-дель-Ринкóн навестить больную двоюродную бабушку, поэтому они не смогли посетить Майорку. Зигфрид отправился с экстренным заданием в Центрально-Африканскую Республику. Однажды днем в середине июля Ариц и Она появились на острове, не предупредив Марину. Приехали на мотоцикле и, конечно, получили комнату, в которой пребывали целую неделю. Впрочем, остаток лета Марина и Матиас провели одни. Много времени они обсуждали свои отношения, ибо никто из них не представлял себе жизни без другого. Крутили-вертели вопрос: как бы им продолжить работу вместе после удочерения Наоми. Матиас размышлял вслух, что неплохо бы переехать в Берлин, где его мать поможет в уходе за девочкой, пока они продолжат карьеру гуманитарных работников в организации «Врачи без границ». Вариант неплохой. Кроме того, в Берлине живут его брат с сыном и новорожденным ребенком от турецкой подруги, поселившейся в Пренцлауэр-Берге. Такой план Марина не исключала. Однако, в любом случае, придется дожидаться Наоми от двух до девяти лет…

В жаркий августовский полдень Марина трудилась в одиночку в пекарне. Каталина занималась кормежкой матери. Урсула готовила пикник с Пиппой и Анитой, чтобы они провели остаток дня на пляже, а Матиас отправился с Ньеблой на прогулку в горы. Марина месила темный хлеб, когда услышала звук открываемой двери. Она вышла навстречу вежливому почтальону, являвшемуся каждое утро.

– У меня для вас заказное письмо из Института социальных дел Майорки. Распишитесь за доставку вот здесь, пожалуйста, – попросил он, положив квитанцию на конверт.

Она улыбнулась; сердце учащенно забилось. Свершилось! Марина подошла к почтальону, отряхивая муку с фартука, и нетерпеливо расписалась. Почтальон пошел дальше по улице Роса. А Марина, переступая через ступеньку, поднялась к себе и вскрыла конверт, в котором было около ста листов бумаги. Она принялась читать текст, нервно перелистывая вводные страницы, испытывая счастливое чувство, пока не дошла до заключительной фразы. Которая гласила, что кандидатура Марины Веги де Вилальонги не подходит для усыновления приемных детей.

Жизнь несправедлива ко многим. Марина прекрасно это знала, поскольку провела десять лет, наблюдая, как по всей планете несправедливость преследует самых слабых. Письмо, свидетельствующее о ее непригодности, которое она сжимала в дрожащих руках, всего лишь ничтожная доля несправедливости по сравнению с той, что повидали ее глаза, и Марина прекрасно это сознавала.

Тем не менее ее охватила некая смесь ярости, боли и тоски, которые обычно накатывали на нее редко.

Текст изобиловал словами, дающими исчерпывающий анализ ее личности. Сертификат характеризовал Марину как всесторонне развитую, умную, но замкнутую женщину. Основная причина отказа в справке основывалась на том, что Марина в возрасте сорока шести лет, желая усыновить ребенка в свою неполную семью, поддерживала романтические отношения с мужчиной, который не проявлял заинтересованности в упоминаемом удочерении. Кроме того, Марине свойственна некоторая неопределенность в дальнейшей трудовой жизни, что выяснилось при обсуждении вопроса, оставаться ли ей врачом в полевых условиях или продолжить работу пекаршей на Майорке. А данное обстоятельство способно помешать уходу за несовершеннолетним ребенком.

Она взглянула на фотографию на прикроватной тумбочке. Этот снимок изменил все. Марина ощутила, как колотится сердце, сделала глубокий вдох и понемногу выдохнула. Устремила невидящий взгляд на горный хребет. Она возненавидела психолога, государственную чиновницу, маньячку, одержимую недостатками у других, отнявшую столько времени в жизни Марины и Наоми. Бесспорно, она лишила двух существ права на счастье.

Марина снова вздохнула, пытаясь сохранить спокойствие и унять сердце, которое, казалось, готово покинуть ее тело. Села рядом с рундуком у изножья кровати.

У Марины возникла потребность увидеть своего отца, бабушку, спрятаться за ними, и она понадеялась, что взгляд на фотографии в морском сундуке облегчит ее горе. Открыла крышку и вынула жестяную коробку. На первом снимке, сделанном Мариной, ее счастливый отец жестикулирует, взобравшись на свой любимый баркас. На следующем фото – бабушка Нерея под своим лимонным деревом. Вот бы они сейчас оказались рядом с Мариной! Ведь в детстве они умело убаюкивали и успокаивали ее. Она медленно перебрала все фотографии, разглядывая каждую деталь и избегая думать о чем-либо, кроме этих существ, которые продолжали жить в ее душе.

«Ты недостойна быть матерью», – услыхала она голос своей совести, к которому избегала прислушиваться. Марина могла на несколько минут, на несколько часов забыться благодаря этим старым фотографиям. Однако предчувствовала, какое страдание на нее надвигается. Удары хлыстом будут очень болезненны, а в первые месяцы так ужасны, что могут даже приковать на несколько дней к постели. Но понемногу она придет в себя после несправедливого удара, нанесенного жизнью, и боль постепенно утихнет. Когда-нибудь Марина даже сможет забыть девочку, которую хотела удочерить. А быть может, и нет, эфиопская девчушка останется в ее мыслях до конца жизни.

Ньебла вошла в спальню и лизнула Марине руку. Затем появился Матиас и сел рядом с Мариной.

– Взгляни-ка, что пришло мне на ум, – сказал Матиас, открывая ящик тумбочки.

Он достал блокнот «Молескин» и взял из рюкзака карандаш. Начал делать набросок мукомольной мельницы, поясняя каждый штрих, показывая, как можно превратить ее в обычный городской дом.

– Я хочу все продать, – ошарашила его Марина.

– Как это?

– Ну да, – продолжила она, не глядя на Матиаса. – Я больше не хочу здесь находиться. Давай вернемся к нашей жизни гуманитарных работников.

Матиасу потребовалась всего секунда, чтобы догадаться, что же случилось.

– Ты получила сертификат…

– Да. И я не гожусь быть матерью.

Матиас попытался ее обнять.

– Оставь меня в покое, Матиас. Мне нужно побыть одной.

Он снова попытался обнять, но она грубо отвернулась.

– Оставь меня, ну пожалуйста.

– Марина, давай поговорим.

– Уйди!

Матиас присел на скамейку перед пекарней. Ньебла улеглась у его ног. Урсула только что обслужила упитанную русскую семью и присоединилась к нему. Она чувствовала, что с молодой парой что-то происходит. Сама того не желая, услышала, как Марина повысила голос и выгнала Матиаса из дома.

– Давай выгуляем Ньеблу, – предложила она по-немецки.

– А как же пекарня?

– Поселок небольшой. Кому надо – вернутся, – успокоила Урсула, запирая за собой дверь.

Они пошли по извилистой тропинке между оливковыми деревьями и дубами. Впереди, в качестве проводницы, Ньебла. Матиас не собирался делиться новостью. Он неохотно объяснил, что его мать была большой поклонницей творчества Урсулы и просто-таки «проглатывала» ее книги. И опять прозвучал неизбежный вопрос, который все задавали Урсуле, несмотря на ее восьмидесятиоднолетний возраст: «Не собираешься ли ты написать еще один роман?» И снова решительное «нет»: «Мне больше не о чем рассказывать».

Они озвучили несколько эпизодов из собственной жизни, пока Матиас не ощутил необходимости поведать ей обо всем. Урсула, конечно, знала подробности процесса удочерения, через который пришлость пройти ее подруге. Ей было известно и о семимесячном ожидании злополучного письма, а также о бесцеремонном вторжении в личную жизнь Марины, которую она тщательно оберегала в течение стольких лет и которую пришлось выворачивать наизнанку все это время. Они обсудили также чувства материнства и отцовства.

Урсула пояснила, что, если бы это зависело только от Гюнтера, у них с ним наверняка не было бы детей. Он не был заинтересован, зацикливался на своих партитурах, тщетно стремясь стать композитором. Однако они все-таки договорились завести ребенка, и вскоре Урсула забеременела дочерью. А как только она появилась на свет, Гюнтер сильно ее полюбил. Просто обожал и любил больше жизни. Матиас рассказал о своем брате и его втором, незапланированном отцовстве, а также о том, что оно проходит у него не так уж хорошо.

И вообще, существует ли желание отцовства? Если мужчина дожил до сорока или пятидесяти лет без детей… Страдает ли он? Есть ли у него потребность обзавестись детьми?

– Мой опыт вот чему научил меня по сей день, Матиас, но, конечно, я могу ошибаться. Думаю, у мужчин нет потребности заводить детей, и, судя по тому, как ты до сих пор вел себя с эфиопской малышкой, полагаю, что и ты не испытываешь такого желания. Мне кажется, ты не способен вообразить боль, которая сейчас саднит в глубине сердца Марины.

Некоторое время они шагали молча. Матиас задумался над словами престарелой соотечественницы. Между тем Урсула готовила свой последний залп:

– Ты, видимо, доволен, верно?

Матиас воспринял эту фразу как оскорбление. Он взглянул на Урсулу, которая продолжила:

– Короче, ты никогда не хотел удочерить Наоми. А теперь тебе остается только вести себя по-мужски и держать удар.

Он застал Марину в таком истеричном состоянии, в каком прежде никогда не видал.

Марина ходила взад-вперед. В одной руке – японский журнал, в другой – старая фотография; лицо залито слезами. Она разговаривала вслух сама с собой. На полу в спальне валялись фотографии ее детства, договор купли-продажи баркаса, свидетельство о годности к усыновлению, рецепт, блокнот «Молескин»…

– Прежде чем продать недвижимость, я хочу узнать, кто ты такая, Мария-Долорес Моли. И я это выясню. Ведь я бы не испытывала всей этой боли, от которой сейчас страдаю. Ее не было бы, если бы ты не подарила мне ветряную мельницу, которая теперь мне кажется адом.

Матиас замер в дверях.

– Я же тебе сказала, Матиас, что мне нужно побыть одной. Оставь меня.

Но вместо того чтобы снова спуститься на улицу, он молча сидел на кровати, а она продолжала кричать на родном языке, не сознавая о чем.

– Видишь эту фотку, Матиас? – вдруг спросила Марина, протягивая ему черно-белый снимок.

Матиас посмотрел на фотографию. Изображение ее сестры Анны, сидящей на коленях у молодой няни в соответствующей одежде.

– А теперь взгляни сюда, – потребовала Марина, указав на фото Лолы в японском журнале.

– Ну и что там такое? – спросил Матиас.

– Да это же одна и та же женщина, – ответила она, – с разницей не меньше тридцати лет. Ну вглядись же повнимательнее.

Матиас сравнил оба снимка.

– На кого похожа эта женщина? – настойчиво спросила Марина.

Матиас не осмелился высказать свою мысль, ибо пришедшее ему в голову показалось слишком невероятным, и он предпочел промолчать.

– Не знаю, – промолвил он.

– За год, что я здесь, успела лишь обнаружить, что пекарша, оставившая мне наследство, служила в доме моих родителей. Но, сколько бы бабушка ни одалживала ей денег, трудно поверить, что женщина отдала бы мне все это просто так… Я и не верю, а хочу знать правду.

Она покинула комнату, не уточнив, куда направляется. Матиас сидел на кровати. Он собрал фотографии и положил их обратно в коробку из-под печенья. Взял сертификат соответствия приемных родителей усыновлению ребенка и попытался понять изложенные требования.

Марина быстро вышла из пекарни, утирая слезы. Шагала куда глаза глядят. Пересеклась с Габриэлем и проигнорировала его. Томеу тоже с ней поздоровался, но она даже не посмотрела в его сторону. Подошла к дому Каталины и постучала деревянным молотком в дверь. Каталина отворила.

– Я собираюсь продать пекарню. Но прежде хочу, чтобы ты объяснила мне, почему Лола так одарила меня, – отрывисто произнесла она.

Каталина заметила, что ее глаза полны сдерживаемых слез.

– Я дала обещание единственной настоящей подруге, которая у меня была за всю жизнь, и я не нарушу слово. Прости, но она заставила меня поклясться, что я никогда ничего не скажу.

Как только что Матиасу, Марина протянула Каталине фотографию из японского журнала и снимок молодой женщины.

– На кого она похожа?

Каталина отвела взгляд.

– Марина, ступай своей дорогой по жизни. Скоро к тебе приедет африканская девочка, и тогда…

– Она не приедет, Каталина.

Каталина не до конца поняла фразу. Но Марина произнесла ее с такой болью, что пекарша не могла не попытаться помочь новой подруге, предав старую… Сказать она ничего не должна, и знала, что никто из жителей поселка не станет говорить, потому что никто не знал правду. С тех пор как Марина появилась в Вальдемосе, всего лишь циркулировали сплетни в баре «Томеу». Но Каталина знала кое-кого, кто мог сказать правду.

– Иди к священнику и разговори его. Он в силах тебе помочь.

Марина, даже не попрощавшись с Каталиной, отправилась в церковь. Она застала падре за чисткой дарохранительницы и приблизилась к нему.

Он обернулся на звук шагов.

– Доброе утро, Марина, – удивленно приветствовал ее.

Марина явилась в приход впервые.

– Доброе утро, святой отец.

Пастырь подошел ближе, и Марина сразу же заметила его полные печали глаза, как и у Каталины.

– Могу я чем-то тебе помочь?

Марина села перед алтарем. Священник последовал ее примеру.

– Я здесь, в затерянном поселке на Майорке, уже почти полтора года. И никак не могу разузнать, кто такая Мария-Долорес Моли, кто эта сеньора, которую все вы так ласково называете Лолой. Каталина молчит, и вся Вальдемоса тоже. А я не понимаю почему. Никогда вас не спрашивала, потому что думала, что и вы не знаете.

– Что у тебя в руке, дочь моя?

– Две ее фотографии.

Священник взял снимок с Анной, сидящей на коленях у молодой Лолы. Он и Анна учились в одной школе в Вальдемосе, но он был на три года старше. Пастырь с нежностью взглянул на фото. Он, как и все жители поселка, догадывался, кто такая Марина, как только она появилась в пекарне.

– Взгляни-ка на нее хорошенько, Марина.

Она взяла снимок в руки и приблизила к глазам.

– Обрати внимание на улыбку Лолы. Как по-испански «ямочки»? Да, именно, вот эти ямочки на щеках… и форма глаз, кого они тебе напоминают?

Он немного выждал и снова принялся настаивать:

– Кого же, Марина? Ты знаешь лучше, чем кто-нибудь еще.

У Марины по щеке покатилась слеза, и она шепотом выдавила:

– Меня.

Каталина семенила по проспекту Бланкерна, поглядывая на небо и беседуя на майорканском языке с покойной подругой. Габриэль молча проследил за ней. Томеу удивленно смотрел ей вслед. «Бесполезно даже пытаться понять этих женщин». Каталина свернула на приходскую улицу.

– Послушай, Лола, все это выглядит дурно. Я твоя верная подруга и никогда тебя не предавала. А тут настырные люди из Вальдемосы меня расспрашивают о тайне, но я не могу и дальше мучить твою дочку. Помню, как ты изо дня в день проливала слезы на чудесный лимонный хлеб с маком; слезы, очень много слез. И будет несправедливо, если их начнет лить и твоя дочь. А ведь Марина ни в чем не виновата. И вот еще что: я сыта этим враньем и тайнами, мать вашу…

Марина и священник сидели перед алтарем.

– Не знаю, смогу ли я все это переварить, святой отец, – призналась Марина, не глядя на священника и устремив взгляд на Евхаристию. – Почему я живу с этой ложью все сорок шесть лет? Почему мне никто никогда ничего не сказал? Зачем меня обманывали?

Она подумала о своем отце, бабушке Нерее, о бурных отношениях с жестокой женщиной, которую считала своей матерью. Как они могли лгать ей столько лет? И зачем?

– У меня нет ответа, тебе самой предстоит выяснить. Ложь никогда не бывает доброй. Секреты… Правда, здесь все догадывались, что ты дочь Лолы, но никто не был уверен до конца. Только Каталина. Но ее спрашивали тысячу раз, однако она никогда ничего не раскрывала. Вот как поступает хорошая подруга. Не злись на нее или на жителей Вальдемосы, ты же знаешь, тебя здесь обожают и ты стала одной из нас с первого же дня. И к тому же, поскольку в глубине души все знали, что ты дочь Лолы, тебя принимали за местную на всю жизнь. Уверяю тебя, это закрытый поселок, и чужаку здесь непросто… А ты – часть большой майорканской семьи.

Священник взял паузу.

– Ничто не может сравниться с тайной, которую удалось сохранить всем жителям поселка. Ну разве тебе неизвестно, что дальнобойщик получает дополнительный доход, приторговывая марихуаной? Или что я влюблен во вдову, за что меня могут изгнать из церкви, если узнают? Ты, я и все мы молчим, чтобы защитить друг друга. Без злого умысла… Не знаю, дочь моя, происходит ли то же самое в целом свете, ведь я родился на этом острове и никогда не покидал его, но в исповедальне мне признаются во всем. И я могу заверить тебя, что в деревушках Майорки ложь, тайны и секреты – наш хлеб насущный.

9 января 1964 года Марии-Долорес Моли исполнилось семнадцать лет. Она играла с дочерью хозяина, сидевшей у нее на коленях. Два года назад семья Вега де Вилальонга наняла ее в качестве домашней прислуги и няни для светловолосой хрупкой девочки, которую родители окрестили Анной.

Мария-Долорес каждый день подметала и мыла пол пятисотметрового особняка в Сон-Виде, драила окна, стирала и гладила одежду, застилала кровати, сопровождала мать хозяина, жившую с ними, а также ухаживала за новорожденной.

Трудилась она с понедельника по субботу. В воскресенье, в единственный выходной, она ехала на автобусе в Вальдемосу, чтобы помочь своим родителям в пекарне Кан-Моли.

В тот день, 9 января 1964 года, Нестор вернулся домой со своим медицинским саквояжем в руке. Здесь жили его мать, жена, дочь и молоденькая няня, веселая и пышная, в которую он, сам того не желая, влюбился. В деревенскую девушку, едва умевшую читать и писать, но сладость которой опьяняла его с первого дня ее появления в доме.

Мария-Долорес заметила, как хозяин вошел в садовую калитку. Он выглядел, как обычно, элегантно. Такой красавец… Совсем не похож на образец мужчины – ее отца, скромного пухлого пекаря, повседневной одеждой которого служили старые футболки под белым фартуком, обсыпанным сверху донизу мукой.

Мария-Долорес застенчиво улыбнулась сеньору Нестору. Не подобает влюбляться в хозяина дома, но он тоже был влюблен в нее. По крайней мере, так он сказал прошлой ночью, когда она, наконец, ему отдалась.

Нестор прошел к ним через сад, сел рядом и поцеловал дочь в щечку.

– А вас с днем рождения, Мария-Долорес.

– Спасибо. Но я уже говорила, что мне совсем не нравится мое имя. Зовите меня Лолой, хозяин.

– Если вы перестанете называть меня хозяином, а будете звать просто Нестором, обещаю звать вас Лолой.

Лола улыбнулась, и при этом, как всегда, на ее щеках появились такие милые ямочки. Нестор провел рукой по ее щеке. Лола застенчиво потупилась.

– Если бы я мог, я бы вас поцеловал, – тихо сказал он, беря свою юную возлюбленную за руку.

– У меня на коленях ваша маленькая дочка, сеньор. Вдруг она понимает, о чем мы говорим.

Нестор окинул взглядом свой дом и, убедившись, что жена не смотрит в окно, достал из саквояжа фотоаппарат.

– Надо бы как-то увековечить этот день… Не каждый день исполняется семнадцать, Лола.

Марии-Долорес нравилось слышать это имя из уст Нестора.

Он отошел примерно на метр от дочери и своей молодой любовницы – женщин, которые придавали ему жизненных сил.

Ана де Вилальонга раздвинула занавеску на окне своей спальни.

«Смотреть, слушать и помалкивать». Слова ее матери глубоко проникли в сознание Аны де Вилальонги.

Она была женщиной интеллигентной. У ее мужа возникло чувство к юной деревенской девушке, постоянно заботившейся о ее дочери. Но чего ни Ана де Вилальонга, ни Нестор, ни Лола не могли вообразить, так это того, что в утробе няни начинает формироваться жизнь, которая разлучит их навсегда.

Простушка Лола не знала, как связать отсутствие месячных с беременностью, пока ее лучшая подруга Каталина не открыла ей глаза.

– Отец убьет меня, – в испуге доверилась Лола единственной подруге на всем острове. – Поклянись, что будешь хранить тайну вечно.

– Так я и сделаю, Лола.

– Гляди мне в глаза, Каталина.

– Мы же подруги, так что верь мне.

– Клянись.

– Никогда никому не скажу. Никогда в жизни, что бы ни случилось… Клянусь тебе.

Каталина вошла в церковь. Священник и Марина все еще сидели перед алтарем, и она подошла к ним.

– Оставляю вас наедине, – молвил падре, вставая.

Каталина присела рядом с Мариной.

– А Нестор? Это точно мой отец? – почти испуганно спросила Марина, не отрывая глаз от алтаря.

– Да, он, он.

– А моя сестра Анна? Она тоже дочь Лолы?

– Нет, она дочь не Лолы, а Нестора и Аны де Вилальонги. Я так и не поняла, почему Лола захотела оставить мельницу и пекарню вам обеим. Знаю от твоей бабушки Нереи, что Анна, как только ты появилась в доме, хотела быть только с тобой и что она каждую ночь забиралась в твою кроватку, чтобы вас не разлучили. Анна тебя обожает. Подумай только: твоя мать Лола заботилась о твоей сестричке с младенческого возраста. Когда Лола возвращалась в Вальдемосу по воскресеньям, она только и говорила об Анне… Она впервые взяла ее на руки, когда ей было несколько часов от роду.

Каталина умолкла.

– Ну, продолжай, продолжай же, – взмолилась Марина, расплакавшись сильнее, чем когда-либо.

– Лола очень любила твою сестру, а у самой сестер не было. Догадываюсь, она думала, что если оставит наследство вам обеим, то вы никогда не разлучитесь.

Каталина сделала паузу и взглянула на алтарь перед собой.

– Лола была одинокой женщиной… И она не желала такой же судьбы тебе.

– А что же произошло на самом деле? Как поступил мой отец?

– Вот вопрос, на который тебе не найти ответа. Могу сказать только услышанное от твоей матери. Ведь любовную историю твоего отца и Лолы знали только они. Твоей матери было семнадцать, когда она забеременела тобой от хозяина дома. Женатый мужчина, из порядочной семьи… Представь, какой переполох это могло вызвать. На четвертом месяце беременности Лола поступила в дом матерей-одиночек, который возглавляют монахини и…

Каталина на секунду задумалась. Стоит ли выкладывать всю правду?

– Ну же, Каталина, будь искренней до конца. Хватит лжи.

– Марина, только представь себе: мать-одиночка в те времена, да еще в нашем поселке… Отец Лолы – настоящий зверь. Узнай он обо всем – забил бы ее до смерти. Лола собиралась отдать тебя на удочерение, и монахини уже нашли на Майорке богатую бездетную семью, желавшую тебя взять. Но ты же вышла из чрева Лолы, и она поведала мне, что ты совсем не плакала. Она взяла тебя на руки, а ты вдруг улыбнулась ей. Увидев ямочки на твоих пухлых щечках, она не смогла оставить тебя монахиням… Не знаю, что было дальше, но твоя бабушка Нерея решила забрать тебя в свой дом в Сон-Виде. А жена Нестора, которую ты считала своей матерью, была в бешенстве, но ей пришлось смириться. Она заставила твоего отца поклясться, что, если ты останешься в этом доме, Лолу он никогда больше не увидит. Так он и поступил.

– А Лола? Меня она тоже больше никогда не увидела?

– Видела, – с грустью сказала Каталина. – Каждое 15 августа.

– В мой день рождения? – почти шепотом спросила Марина.

– Точно. В этот день она прихорашивалась, подводила глаза и садилась у пирса Вальдемосы, чтобы понаблюдать за тобой – секунду, две… Всего-то. Она знала, что Нестор повезет тебя и Анну в порт и возьмет на свой баркас. Когда-то и Лола бывала на этой лодке – до того, как забеременела. Ну, а Лола в твой день рождения дожидалась в порту. Сидела там, пока вы втроем проходили мимо нее. – Каталина повторила: – Ради двух-трех секунд, и всё… Затем возвращалась домой с разбитым сердцем.

Марина была в смятении, словно ее мозг оказался неспособным соединить концы с концами, а разум застыл, поглощая бессвязную информацию.

– И вот что еще я хорошо запомнила. Когда ты была в ее утробе, я пошла навестить Лолу в дом матерей-одиночек. Вдвоем мы провели все утро, выбирая тебе имя, хотя и знали, что приемная семья назовет по-своему. Лола хотела дать имя повеселее, совсем не такое, как у нее, – ей оно совсем не нравилось. А поскольку мечтала сохранить и что-то свое, выбрала имя Мария. Затем решила учесть также имя твоего отца, Нестора, и, играя буквами, добавила «н». Вот так и получилось красивое имя – Марина, «женщина, рожденная в море».

– Какой она была, моя мать Лола?

Каталине требовалось чуток поразмыслить, прежде чем ответить, попытаться подобрать нужные слова. Первое характеризующее Лолу прилагательное, которое услышит ее дочь. Составить наилучшую фразу, способную смягчить боль от жестокой правды, которую она только что приоткрыла. Однако не смогла найти подходящее слово; ни одно не казалось правильным.

– Так какой же была моя мать, Кати? – настаивала Марина.

– Она была…

Каталина взяла Марину за руку, и та впервые посмотрела подруге в глаза. Единственное, что пришло в голову Каталине:

– Твоя мать была… как тот самый хлеб.

Матиас выдержал необычный ливень как настоящий мужчина. Марина обрушила на него поток слез. Он крепко обнял ее, чувствуя свою вину. Урсула перечислила ему причины, по которым Марине отказали в справке о годности к приемному материнству, и твердила издевательски, что Матиаса, должно быть, осчастливило такое решение психологов Майорканского института социальных дел. Обнимая Марину, он предложил поговорить с теми, кто подписал злосчастные бумаги. Ведь должен же быть какой-то способ исправить случившееся, вразумить чиновников. Марина попросила его помолчать; она пыталась понять, что же произошло в ее жизни.

По странному совпадению, всего в нескольких километрах от них, на парковке, пропахшей выхлопными газами, Анна лила слезы на руки Антонио. «Метастазы в легких. Осталось три, четыре, пять месяцев», – объявила ей онколог на последнем осмотре.

Матиас хотел остаться в Вальдемосе на сентябрь, но Марина попросила его вернуться в Палестину. Она переживала худшую полосу в своей жизни… Ей просто необходимо побыть одной. Наоми медленно растворялась в ее мыслях; в конце концов, и она займет место Лолы в своей жизни. Ибо единственное, что сейчас имело значение для Марины: сопровождать сестру до ее смерти.

– Ты ведь меня любишь, Марина? – спросил Матиас в аэропорту в нескольких метрах от входа на паспортный контроль.

– Люблю. И когда смогу, присоединюсь к тебе, – грустно ответила она, целуя его в губы.

Марина направилась к выходу, взяла такси до дома сестры. Она застала ее и племянницу мирно сидящими в прекрасной квартире с видом на море, в которой они собирались провести всю жизнь.

– Иди сюда и посиди с нами, – улыбаясь, позвала Анна.

Марина присела рядом с Анитой, у которой на коленях лежал ноутбук. Она не знала, известен ли племяннице диагноз матери. Поэтому решила ограничиться посиделками с двумя женщинами из своей семьи, которых теперь она воспринимала ближе, чем когда-либо. Ничего не говорила им ни о Наоми, ни о Лоле. Трагедия Анны отодвинула на задний план абсолютно все.

Анита перевела с немецкого веб-сайт Берлинского университета искусств, специализирующегося на аудиовизуальных материалах.

– Мама, вот моя мечта.

Анна ласково посмотрела на дочь.

– Мечты сбываются у тех, кто по-настоящему чего-то хочет, доченька. Берись за дело. У тебя еще несколько лет до поступления в университет, так что придется попотеть над немецким.

– Попрошу Урсулу, пусть она со мной позанимается.

– К тому же университет находится в Берлине. Там живут родители Матиаса, – добавила Марина.

Они продолжили бродить по Сети. Посмотрели ролики в Youtube, в которых немецкие студенты работали в микшерных комнатах, чтобы стать звукооператорами в театрах, в концертных залах, на киностудиях и подиумах, работать диск-жокеями… Троица долго пребывала на диване, уставившись в экран ноутбука.

– Мама! Ты так и не сказала мне, как прошел медосмотр и что тебе сообщил врач, – вдруг вспомнила Анита.

– Мне еще предстоят кое-какие анализы, – ответила мать, лаская ее по щеке.

Сердце у Марины снова стало разрываться на куски…

Марина смотрела, как Антонио снимает шлем и направляется к ним. Выглядел он потерянным и убитым горем. Точно так же, как в тот ужасный день, когда сообщил о смерти ее сестры. Анна умерла у него на руках во время морской прогулки на маленькой старой лодке, когда они решили полюбоваться закатом.

– Подожди, милая, – сказала Марина Аните, которая поглаживала урну с прахом матери, устремив взгляд на горизонт.

Марина встала и подошла к Антонио. Он приобнял ее и заплакал без всякого стеснения. Марина взяла его за руку, они подошли к Аните и сели рядом.

– Ана, это Антонио, добрый друг твоей мамы.

Антонио неумело вытер слезы, которые не прекращали ползти по щекам.

– Если бы твоя мама, где бы она сейчас ни была, могла увидеть вас, ей бы пришлось по душе – я-то знаю, – что вы вместе провожаете ее в последний путь.

Анита, ничего не спросив, взяла незнакомца за руку и положила ее на урну. Они молча выждали несколько минут. Слабо дул северный ветер, неподвижное море все еще напоминало гигантский плот. Анита медленно, не выпуская руки Антонио, высыпала прах своей матери в море.

Марина наклонила голову и уперлась лбом в оконное стекло автобуса, чтобы ощутить его прохладу. Попыталась расслабиться, сосредоточиться только на том, что глаза видят за окном. Нет, не получается. Она взяла рюкзак, положила на колени и вытащила старую темно-бордовую папку с потертыми резинками. Ту самую, о которой ей поведала Каталина; именно ее Лола держала в прикроватной тумбочке.

Марина открыла папку и в какой уже раз вгляделась в фотографии родной матери. На некоторых она была запечатлена одна, на других – с родителями девочек или в окружении соседей из Вальдемосы. Марина разглядывала снимки целую неделю, и чем больше смотрела, тем яснее осознавала свое физическое сходство с матерью-незнакомкой. К тому же среди фотографий было свидетельство о рождении, подтверждающее, что Мария-Долорес Моли Кармона произвела на свет в городе Пальме девочку «15 августа 1964 года весом 3,456 килограмма». От неизвестного отца. Предварительное имя младенца – Марина.

Письмо, которое ей прислала Анна за несколько дней до смерти, гласило:

Кука нашла эту папку в кабинете Курро среди бумаг Армандо.

Марина, эти фотографии потрясут тебя, я уверена.

Я увидела такое, о чем даже не смею писать.

Вчера мне показалось, что лучше всего их уничтожить и забыть.

Потому что, видимо, они лишь причинят тебе боль.

Но однажды ты мне заявила, что любая ложь вредна.

А знаешь, разглядывая эти фотки, я вспомнила, как однажды папа рассказал мне о непостижимой любовной истории, которая у него случилась с майорканской женщиной намного моложе его. Говорил он путано и не пожелал вдаваться в подробности, но мне запомнился его очень грустный взгляд, когда он обнял меня.

Мне-то уже известно все, что нужно знать о женщине, которую любил папа и которая вернула тебя в мою жизнь. Я буду вечно ей благодарна за это.

В письме Анна просила, почти умоляла сестру, чтобы ради ее дочери она постаралась установить теплые отношения с Армандо. Хотя он и кретин, но все-таки остается отцом Аниты. «Позаботься о ней, пожалуйста, наставь ее на правильный путь». «Ну и парадокс, – подумала Марина. – Всего несколько месяцев назад мне отказали в праве стать приемной матерью, а теперь сестра просит вести себя как родная мать. И я, несомненно, готова, если позволит Армандо».

Однако Анита и сама знала, как позаботиться о себе. Она – сильная девушка, несмотря на свой чудной подростковый возраст.

Анита четко представляла, что хочет получить от жизни. Окончит среднюю школу и сумеет поступить в Берлинский университет искусств. С Пиппой она рассталась, и ей понадобились годы на поиск любви другой женщины, но все-таки она нашла. Через двадцать лет после смерти Анны Марина присутствовала на свадьбе Аниты в Сан-Франциско. Когда с милой улыбкой Анита сказала «Да, я согласна», Марина взглянула на небо и подумала: должно быть, Анна, наблюдая оттуда, куда все мы уйдем, теперь сможет решить единственную волновавшую ее проблему – увидеть когда-нибудь свою дочь счастливой.

Марина вышла из автобуса. Вечерело. Она огляделась и, увидев навес над остановкой, присела на скамью. Тут обычно и сидела ее родная мать, чтобы хотя бы мельком взглянуть на дочку каждое 15 августа. Марину охватила грусть, когда она заметила, что теперь здесь мимо проносятся автомобили с интервалом в несколько секунд.

Она медленно брела через поселок и подошла к Кан-Моли. Вынула из кармана ключ, вставила в замок пекарни и распахнула дверь. Ньебла подбежала и лизнула руку. Марина приласкала собаку и в ее сопровождении поднялась по лестнице на кухню. Взяла стакан, открыла кран, налила воды и выпила. Прислонившись к стойке, понаблюдала за Ньеблой. Единственное, что осталось у Марины в Вальдемосе, – эта старая собака с грустными усталыми глазами. А еще – призрак женщины, выносившей Марину в своем чреве. Она глубоко вздохнула и медленно выдохнула. Включила компьютер и, не присев на стул, просмотрела свою электронную почту. Пусто. Поднялась в спальню, разделась и легла спать; ее ожидала долгая ночь. Ночь скорби по умершей сестре. Ночь, полная вопросов без ответов: как быть с племянницей? Что делать с пекарней? С профессией гуманитарного работника? Со своей дальнейшей жизнью, наконец. И снова на ум пришла Лола. На этот раз Марина мысленно обратила ход событий вспять и увидела себя в утробе той незнакомки. Затем четко представила момент своего рождения, появления из тела женщины и пребывания на ее груди в течение нескольких секунд…

Марина заснула около четырех утра. В семь зазвонил телефон. В смятении она взглянула на часы и быстро спустилась в гостиную. В такое время звонить мог только Матиас.

– Слушаю.

– Привет, это я, – приглушенным голосом сказал Матиас. – Как там прошло вчера?

– Похороны прошли хорошо. Так, как она и хотела. А как твои дела?

– Марина, я не в своей тарелке… Впервые так нужен тебе рядом, а меня там нет.

– Но ведь это я велела тебе не возвращаться, – напомнила она.

– Неважно. Мне надо было вернуться, не спрашивая тебя. Уверен, на моем месте ты поступила бы именно так… Прости меня.

– Ничего страшного.

– Марина, теперь уже я не сплю по двое суток, обдумывая наши отношения. И…

Матиас умолк, и этот миг ожидания заставил сердце Марины дрогнуть. Она понимала, что Матиас устал ее ждать. У него появился страх, которого не было в те шесть лет, что они провели вместе. Разорвать с ней отношения означало сломать себе жизнь, окончательно ее уничтожить.

– Марина, я не раз говорил тебе это.

Матиас снова взял паузу. Казалось, ему с трудом дается каждое слово, будто он боится что-то высказать.

– Что случилось, Матиас? – встревоженно спросила Марина. – Я же приеду. Завтра позвоню в штаб «Врачей без границ», чтобы включиться в работу.

– У меня никогда не было желания стать отцом. Не знаю почему. Видимо, я – эгоист.

– Мы уже обсуждали это, – перебила его Марина.

– Позволь мне продолжить… Если хочешь, – он снова замялся, – можем вместе удочерить Наоми.

Ее сердце трепыхнулось, а по щеке покатилась слеза. Если бы они могли видеть друг друга, то наверняка улыбнулись бы, потому что прослезился и Матиас.

– Мне хочется продолжить мою полевую работу. Ну не вижу я себя в берлинской больнице, каждое утро в одном и том же месте. Это не осчастливит меня. И, если хочешь, можем остаться на Майорке, в твоем доме, а если позволишь, превратим его в наш. Навсегда. Я буду возвращаться каждые три месяца, чтобы быть с вами, с тобой и Наоми…

Оба не могли сдержать слез, ведь они так любили друг друга.

В конце ноября из Берлина прибыли десять ящиков с пожитками Матиаса. С одеждой, множеством книг по медицине, комиксами, которые устала перекладывать с места на место его мать, гидрокостюмом, многими парами обуви огромного размера, с ящиком с инструментами, включая электрическую дрель… Когда Марина увидела, как двое носильщиков тащат столько ящиков, она замерла. Где найти им место в доме площадью всего семьдесят квадратных метров?

Через месяц Матиас прилетел на Майорку. Войдя в свой теперь уже дом, он был тронут, заметив в гостиной на полках, рядом с книгами по медицине, многочисленные комиксы, которые ему не прочесть и за всю оставшуюся жизнь.

Неделю спустя Марина и Матиас начали проходить совместный курс обучения приемных родителей. Марину радовало, что Матиас не понимает и половины того, о чем тараторит женщина-психолог. Такое и вправду могло его отпугнуть. А Марте, убедившейся, что необычная пара любит друг друга даже на расстоянии, причем в десять раз сильнее, чем они с супругом, понадобилось всего два месяца, чтобы выдать сертификат пригодности для удочерения малышки.

Между тем Матиас познакомился с немецким пенсионером-архитектором, другом Урсулы. Вместе они начали обсуждать планы возможной реконструкции мельницы и быстро подружились. Как-то вечером Урсула пригласила их на ужин, и, пока женщины готовили еду, Матиас разобрал пишущую машинку, вынул ролики, ленту, каретку и с присущей ему настойчивостью починил ее.

Суд Аддис-Абебы приступил к рассмотрению дела об удочерении Наоми. Одновременно начались выплаты гонораров эфиопским адвокатам и долгое ожидание решения африканских властей. После ожидания дольше положенного и выплат больше, чем необходимо, жизнь наладилась. Наконец-то 1 мая 2014 года Наоми прибыла на Майорку.

Они вместе вошли в дом. Девочка высвободилась из рук Марины и помчалась в пекарню. Матиас и Марина беспокойно переглянулись, ведь малышка только что появилась в доме, где ей предстояло жить. Наоми наткнулась на мешки с майорканской мукой и запустила в один из них свои ручонки. Играя с мукой, она разглядывала белые ладошки, которые контрастировали с ее черной кожей.

– Ынджера (хлеб)? – спросила Наоми, рассматривая свои ручки.

– Да, это для «ынджеры». Из муки мы печем хлеб, – пояснила Марина, назвав «хлеб» по-испански.

– Хлеб, – повторила Наоми на испанском, снова погружая ладошки в мешок.

– Хлеб, да, это хлеб, – гордо произнесла Марина, услышав от дочери первое испанское слово.

Наоми схватила горсть муки и выбежала на улицу. Она разжала пальчики, позволив северному ветру смести муку. Ветер разбрасывал по полям острова маковые семена. Из них, как и ежегодно, вырастут дикие цветы.

Наоми показала ручонкой на поле.

– Хочешь туда?

Девочка кивнула. Марина поцеловала Матиаса, который неуверенно и молчаливо ждал ее указаний.

– Приготовишь что-нибудь перекусить?

– Да, сейчас, – ответил он.

– Матиас…

Он повернулся к ней; она улыбнулась, заглянула ему в глаза и на своем родном языке наконец-то произнесла два слова, которых никогда ему не говорила:

– Люблю тебя.

Наоми вцепилась в руку Марины и повела к маковым полям. Затем отпустила руку и побежала по полю, похожему на прекрасный пейзаж, который будет с ней всю ее жизнь.

Малышка бегала, скакала и бросалась в объятия матери.

Матиас наблюдал за ними через кухонное окно. Вот кто встретился на его жизненном пути… Через две недели он уезжает, чтобы присоединиться к руководству медицинской бригады в Центрально-Африканской Республике для борьбы с очередной вспышкой лихорадки Эбола. Но в первых числах декабря снова будет здесь, с ними. Матиас открыл окно и посмотрел на маленькую чернокожую девочку, резвившуюся среди алых цветов, рядом с его женой, и, против желания, уже начал скучать по обеим.

Две недели промчались незаметно. Наоми не желала спать в своей комнате. Пару ночей они пытались ее приучить, но она закатывала истерики, и они смирились. Так что малышка каждую ночь почивала между родителями.

В день отъезда Матиаса они втроем прогуливались по узким улочкам Вальдемосы. Он держал Наоми на руках, оперев ее о свое бедро и обнимая жену за плечи. Счастливая Марина оглядывала принадлежащий ей крохотный кусочек Средиземного моря.

8

Хлеб и моя пишущая машинка

Вот что все искали, но никак не могли найти для того, чтобы заставить Урсулу снова засесть за создание книг.

Она подтащила столик из соснового дерева к окну гостиной, что потребовало усилий ее старых немощных рук, но они справились.

Погладила мужнин проигрыватель, дремавший рядом с ее раздолбанной пишущей машинкой. С натугой подняла ее и поставила на столик. Пододвинула офисный эргономичный стул, купленный при помощи Габриэля в магазине в Пальме, и устроилась поудобнее. Глубоко вздохнула… Ах, какое же это прекрасное место, чтобы провести здесь и следующий год своей жизни. Присмотревшись, за пшеничными полями, оливковыми и миндальными рощами можно вдалеке увидеть кусочек моря.

Всю прошлую неделю она почти не выходила из дома: слишком холодно для страдающей артритом старухи. Дабы развлечься, стала искать убежище в читаных-перечитаных романах, заполняющих книжные полки. В поисках подходящей компании она скользила пальцами по корешкам сотен фолиантов, пока не добралась до романов своей юности. Среди них – старые издания любимых латиноамериканских авторов, которыми она зачитывалась в изгнании.

Даже в ее возрасте оставалась и нерешенная проблема. За всю свою литературную карьеру Урсула так и не отважилась поиграть в магический реализм, у которого многому научилась. Пытаться-то она пыталась, но ее немецкие гены, побуждающие к перфекционизму, препятствовали этому. А теперь, в ее годы, опасаться уже нечего, если смиренно опереться на мэтров…

Медленно перечитывая тексты, она подчеркивала яркие места и заносила свои комментарии в блокнот, одновременно ваяя собственный роман. Сюжет будет развиваться в четырех стенах пекарни на неизвестном островке в Средиземном море. В пекарне готовят сладкий хлеб с чудесным ингредиентом, которым лакомятся жители острова. Первые же строки произведения посвящены главной героине – молодой смуглокожей женщине, крепко сбитой, но красивой, с пышным бюстом и прямыми черными волосами, заплетенными в косу. Каждое утро пекарша тщательно смешивает муку, сахар, молоко, лимон и мак. Ну а потом… случилось то самое. Пока она, закрыв глаза, погружается в воспоминания о прошлом, перед ней возникают мимолетные сцены, как она баюкает своего новорожденного ребенка, зная, что через несколько часов бросит его, хотя этот проступок будет тяготить ее до конца жизни. В то время как подобные мысли лезут ей в голову, из-под прикрытых век сочатся слезы и падают в тесто. Она знает, что упругая масса вберет их в себя и щедро разделит между обитателями островка, снабжая их не только лакомством, но и ее любовью.

Урсуле предстоял долгий год, когда нужно придумать действующие лица, истории обреченной любви и неожиданные повороты сюжета, не упуская из виду финал, который ей уже был вполне ясен. Роман завершится тем, что пекарня останется у красивой девушки с кожей шоколадного цвета и курчавыми волосами.

Урсула вздохнула и опасливо взглянула на пишущую машинку, которая была наказана на долгие пятнадцать лет. Вполне вероятно, что теперь данный механизм просто не пожелает сотрудничать. Старушка старалась избегать своей неуверенности и тех сомнений, которые терзали ее в начале работы над текстом. Но не смогла.

Удастся ли ей заполнить аж триста страниц? И заинтересуют ли кого-то эти самые страницы – всего-навсего чернила на бумаге?

Она взглянула на руки. Каждое утро приходилось делать чертову зарядку, чтобы привести их в норму.

На первом месте, как всегда, название сочинения. Ей придется повоевать со своими издателями, чтобы обязательно сохранить его. Урсула осторожно положила пальцы на клавиатуру и, наконец-то, в восемьдесят пять лет, приступила к своему последнему роману: «Лимонный хлеб с маком».

Благодарности

Этот роман не появился бы без поддержки многих друзей, с которыми я иду по жизни и которые нередко вдохновляют мое литературное творчество. Поэтому я хочу выразить в письменной форме глубочайшую благодарность Мариан Коромине, Кьяре Арройо, Ане Манресе, Марии Алехандре, Ане Леон, Монике Пуга и Тере Энрих. Новым подругам Мар Саэс и Мануэле Морено… а особенно Кларе Тарреро, поскольку без тебя, Клара, персонаж Марины не существовал бы.

Я также благодарю замечательную команду женщин из издательства «Планета», которые постоянно меня поддерживали и консультировали. Спасибо, Нурия Вальс, за то, что ты познакомила меня с ними. Спасибо, Ракель М. Баррио, за твой мудрый вклад. Я хотела бы поблагодарить всех, кто сразу же изъявил желание мне помочь и общение с кем, хотя мы беседовали недолго, всегда очень помогало в развитии сюжета. Первый среди них – Мигель Анхель, владелец «Кан-Молинас», пекарни в Вальдемосе, был движущей силой всей истории. Спасибо Лизи Льюч за кусочек Леона и за подругу, с которой ты меня познакомила и которая, надеюсь, скоро родит сына. Спасибо Росе Эстеве за корректуру майорканского языка; Пере Пуигу за лорда Блэка и Ави Льоренсу за то, что он поделился своими познаниями в сфере гинекологии.

Моим друзьям детства, которые остаются таковыми до сих пор, Марку Морменео и Давиду Басану, я благодарна за то, что они поддерживали меня, как и Хави Олиден. А Пали Амилибии – за то, что он всеобщий друг, и Кике Камину за его неисчерпаемую щедрость. Роман Ловердос, я потеряла тебя из виду, а пятнадцать лет назад ты проявил себя другом, и я этого не забыла. Спасибо, Томас Шнайдер, я бы не смогла писать о Германии, не познакомившись с тобой.

И моя самая большая благодарность – маме и папе за то, что вы так хорошо заботитесь о моих детях, когда я в этом нуждаюсь.

А напоследок – благодарю тебя, Жауме, спасибо за все.

Примечания

1

Традиционное блюдо эфиопской кухни. – Прим. перев.

2

«Теф» – традиционное зерно в Эфиопии, богатый питательными веществами злак, не содержащий глютена. – Прим. перев.

3

Греческий остров в Ионическом море, который считается родиной легендарного Одиссея. – Прим. перев.

4

Зашивание влагалища для обеспечения целомудрия женщины. – Прим. перев.

5

Я – Матиас.

6

Я – Марина.

7

Соединительнотканная оболочка, покрывающая органы. – Прим. перев.

8

Липкое темно-зеленое вещество, содержащее желудочно-кишечный секрет, амниотическую жидкость, желчные кислоты, желчь, кровь, слизь, холестерин. – Прим. перев.

9

Aббревиатура названия организации «Врачи без границ». – Прим. перев.

10

Добро пожаловать в жизнь, моя девчушка (нем.).

11

Анечка. – Прим. перев.

12

Я люблю тебя (нем.).

13

Даосская практика символической организации пространства: с помощью фэншуй якобы можно выбрать идеальное место для строительства дома. – Прим. перев.

14

Арабская террористическая группировка. – Прим. перев.

15

Anota: «запиши». – Прим. перев.

16

«На природу». – Прим. перев.

17

Пикантная вяленая колбаса из свинины, традиционное блюдо на Балеарских островах. – Прим. перев.

18

Слева написано по-испански: «Я по тебе скучаю», а справа – эта же фраза по-немецки. На следующей строчке: «Пекарня», и напротив – то же слово по-немецки.

19

Обязательное образование для всех испанцев в возрасте 6-14 лет. – Прим. перев.

20

«Хлеб из дровяной печи». КАН-МОЛИ. И ниже надписи на немецком и английском, оповещающие туристов, что хлеб здесь пекут на дровяном огне. А в самом низу: «Основана в 1920 году».

21

Растение семейства бобовых. – Прим. перев.

22

Американская певица, которую считают «крестной матерью» панк-рока. – Прим. перев.

23

Мигель де Сервантес Сааведра. Дон Кихот. Перевод Энгельгардта.

24

Имеется в виду испанское слово billete, одно из значений которого – «ассигнация». – Прим. перев.

25

Уменьшительное от Долорес. – Прим. перев.

26

Традиционный на Майорке салат из помидоров, зеленого перца и лука. – Прим. перев.

27

Прошу прощения (нем.).

28

Холостяки, которым за сорок. – Прим. перев.

29

Система спутниковой связи, используемая сотрудниками гуманитарных организаций в местах, где обычные средства связи отсутствуют или бездействуют. – Прим. авт.

30

Среди традиционных танцев о. Майорка – «морская хота» и «майорканское болеро», при исполнении которых танцоры встают в круг. В давние времена у солистки был компас; она импровизировала движения, заставляя остальных танцоров подражать ей. Танцевальный фольклор Вальдемосы насчитывает пятьсот лет. – Прим. авт.

31

Международная программа по оценке образовательных достижений учащихся. – Прим. перев.

32

Традиционный праздник, отмечаемый 28 июля в Вальдемосе в честь святой Каталины Томас, религиозной деятельницы и писательницы, родившейся здесь в начале XVI века. Все жители поселка танцуют, поют и разъезжают на автомобилях, украшенных цветными лентами. – Прим. авт.

33

Традиционное блюдо Аргентины и других стран Южной Америки: большие куски жареного мяса, преимущественно говядины. – Прим. перев.

34

Овощная запеканка. – Прим. перев.

35

Cладковатые булочки с посыпкой. – Прим. перев.

Content

Кристина Кампос
Лимонный хлеб с маком

1 Материнство, или «ынджера»

2 Дружба, или «чапати»

3 Семья, или лимонный хлеб с маком

4 Любовь, или «С тобой могу прожить и на хлебе с луком»

5 Прошлое, или темный хлеб из майорканской муки

6 Племя, или сладкие гренки Санта-Тересы

7 Моя жизнь без тебя, или кусочек хлеба

8 Хлеб и моя пишущая машинка

Благодарности

Примечания