Элизабет Вуртцель

Нация прозака

Elizabeth Wurtzel

Prozac Nation

Copyright © 1994 by Elizabeth Wurtzel All rights reserved

Cover photo © Amy Guip

Перевод с английского Ольги Брейнингер

© Брейнингер О., перевод на русский язык, 2023

© Издание на русском языке, оформление. Издательство «Эксмо», 2023

Все права защищены. Книга или любая ее часть не может быть скопирована, воспроизведена в электронной или механической форме, в виде фотокопии, записи в память ЭВМ, репродукции или каким-либо иным способом, а также использована в любой информационной системе без получения разрешения от издателя. Копирование, воспроизведение и иное использование книги или ее части без согласия издателя является незаконным и влечет за собой уголовную, административную и гражданскую ответственность.

***

«Я ненавижу себя и хочу умереть».

Курт Кобейн

«Нация прозака» демонстрирует редкую честность калибра эссе Джоан Дидион, раздражающий эмоциональный эксгибиционизм в духе «Под стеклянным колпаком» Сильвии Плат и сухой, темный юмор песен Боба Дилана.

The New York Times

«Нация прозака» для меня – о любви, о большой любви переводчицы Ольги Брейнингер к творчеству Элизабет Вуртцель. У книги сложная переводческая и издательская судьба в России, скажу только, что путь «Нации» здесь начался в 2019 году, однако все эти годы и усилия не зря. Дерзкие мемуары наконец попали к русскоязычному читателю.

Мария Головей, редактор

In Love with Prozac

признание переводчика

Обожаю спорить (…)

Мне не нужно, чтобы вы были на моей стороне – я сама на своей стороне.

Все имеют право на мое мнение[1].

Элизабет Вуртцель

(Но я позаимствую эту фразу в качестве

жизненного девиза. И вы можете.)

У дебютного романа Элизабет Вуртцель «Нация прозака» было множество шансов стать литературным фиаско. Много ли шансов на успех у двадцатисемилетней писательницы, за плечами у которой из опыта только Гарвард, любовь к винилу и музыкальным рецензиям, награда журнала Rolling Stone за эссе о Лу Риде, красота (и привычка постоянно напоминать о ней всем вокруг) относительно беспечная жизнь и не проходящая обида на развод родителей.

И депрессия.

«Нация прозака» и не слишком богатый жизненный опыт Вуртцель могли не заинтересовать читателей.

«Нация прозака» могла оказаться обычным campus novel.

«Нация прозака» могла называться I Hate Myself and I Want to Die[2].

«Нация прозака» могла обернуться нарциссической хроникой страданий обеспеченной белой девчонки, раздумывающей о самоубийстве между лекциями, вечеринками и наркотиками в Гарварде[3].

«Нация прозака», как и все, что когда-либо делала Элизабет Вуртцель, могла вызвать привычное раздражение критиков, писателей и друзей, и остаться просто книгой – одной из сотен тысяч книг, изданных в 1995 году.

Но «Нация прозака» стала национальным и международным бестселлером, а со временем превратилась в культовую книгу. К русскоязычным читателям роман приходит с опозданием почти в тридцать лет – серьезный отрыв, который мог бы сильно притушить, если даже не убить интерес к книге. Многие авторы, чьи имена, казалось, определяли литературу тридцать лет назад, сегодня словно застыли в бронзе и пыли. Темы теряют актуальность. Язык не то чтобы устарел, но словно потерял витальность и способность жить в голове у читателя.

С «Нацией прозака» ничего из этого не произошло – наоборот, кажется, что именно сейчас роман Вуртцель может стать “the It Book”[4] для русскоязычных читателей. За тридцать лет она не утратила ни остроты темы, ни смелости подачи и ощущения вызова, что Вуртцель бросает всему миру, ни своей исключительной литературной харизмы.

«Прозак» был моим первым антидепрессантом, а сегодня кажется мне фармацевтической рухлядью, давно уступившей место фарме, что «быстрее, выше, сильнее»[5]. «Нация прозака» была моей первой книгой-двойником, книгой, непонятным образом забравшейся мне в голову и рассказавшей все за меня раньше, чем я набралась бы смелости. С первой страницы и до последней, с решения перевести книгу и нескольких лет в поисках издателя до знакомства с кем-то, кто верит в «Нацию прозака» так же, как и я, – все это время, открывая наугад любую страницу, я понимала, что Вуртцель так же продолжает говорить про меня, про тебя, про Zeitgeist. Удивительно для книги, о которой критики наперебой твердили: все, о чем Вуртцель говорит, – это я, я, я. У истории литературы неплохое чувство юмора.

Сильвия Плат с эго Мадонны[6]

Элизабет Вуртцель ворвалась в литературу как «девочка-скандал». Провокационным в «Нации прозака» было все: «неудобная» тема депрессии, неожиданная для двадцатисемилетней дебютантки литературная смелость и, наконец, наглая, местами непристойная и убийственно обаятельная откровенность Вуртцель, равно как и манера ее письма.

Двадцатисемилетняя писательница не постеснялась назвать главную героиню собственным именем, а книгу – мемуарами. И настояла на том, что на обложке может – нет, обязана – быть только она сама, чтобы у читателя не оставалось никаких сомнений: перед нами не выдуманная история, перед нами – абсолютно откровенный рассказ Элизабет Вуртцель о себе и о своей борьбе с депрессией. Сегодня смелость этих жестов может казаться неочевидной, но в 1994 году дебютный роман Вуртцель «взорвал» литературный мир. Мемуары в двадцать семь лет – какая дерзость! Мемуары на триста с лишним страниц о собственной депрессии – невообразимо! Роман, основанный на личном опыте депрессии, особенно написанный женщиной, нарушал негласное литературное табу. В сочетании с формой исповедальной литературой – а Вуртцель взяла в ней настолько высокую ноту, что пронзительнее текста, кажется, и не представить – все это было, без преувеличения, настоящим прорывом. Вуртцель в одиночку совершила литературную революцию.

Депрессия, дерзость и харизма – именно они превратили Вуртцель в литературную рок-звезду. «Нация прозака» быстро приобрела статус культовой книги, а сама Элизабет – финансовую независимость и уверенность в том, что ей, культурной легенде, дозволено все. А еще тот особенный жизненный опыт и мировоззрение, которые неизбежны для «иконы поколения»: ощущение, что весь мир вокруг и ненавидит, и одновременно пресмыкается перед тобой[7]. Но, пожалуй, важнее всего было то, что ее публичная исповедь перед всем миром, «Нация прозака», «подарила ей свободу», и всю свою жизнь она «расходовала эту свободу беспечно и с огромной благодарностью»[8] – в том числе и как писательница. «Я пишу только то, что мне хочется», «я могу писать так, как пишу только потому, что я такая, как есть», – напишет Вуртцель в одной из своих самых знаменитых поздних статей[9].

И свою жизнь она прожила так же, как писала – свободно делала только то, что хотелось, целовала только тех мужчин, которых любила, и с любовью же принимала себя и собственный нарциссизм, превратив его в визитную карточку и одновременно – в лучшую защиту, обеспечивавшую ей неизменную веру в себя и полнейшую неуязвимость перед комментариями критиков. Она не читала рецензий на свои книги и смеялась, когда ей пересказывали самые колкие моменты. В этом она проявляла удивительную душевную щедрость: никогда не обижалась на своих критиков, некоторым позже помогала, а кому-то даже становилась другом.

И как эта девица вообще получила контракт на книгу?[10]

Представлять книгу фразой о том, что ее или обожают, или ненавидят – страшная банальность. Но что делать автору этого предисловия, если клише в прямом смысле оживает: ведь odi/amo распространяется не только на «Нацию прозака», но и на ее автора? Немногим критикам, как Митико Какутани, удалось сохранить нейтральный, аналитический тон, говоря о дебюте Вуртцель: «Одновременно выворачивающая наизнанку и смешная, полная самовлюбленности и осознающая свое несовершенство, “Нация прозака” демонстрирует редкую честность калибра эссе Джоан Дидион, раздражающий эмоциональный эксгибиционизм в духе «Под стеклянным колпаком» Сильвии Плат и сухой, темный юмор песен Боба Дилана»[11]. Впрочем отдав должное стилю Вуртцель, Какутани отметила, что ее мемуарам не помешала бы серьезная редактура, особенно по части «упивающихся жалостью к себе пассажей, где читателю хочется потрясти автора за плечи и напомнить ей, что вырасти в Нью-Йорке семидесятых и отправиться в Гарвард – далеко не худшая судьба»[12].

Рецензию Publishers Weekly на общем фоне тоже можно принять за почти умеренную: «Временами эмоционально захватывающая, а временами утомляющая своим солипсизмом, книга [Вуртцель] балансирует на грани между увлекательным автопортретом и кокетливой претензией на всеобщее внимание»[13]. Но по большей части критики, стандартно отмечая эмоциональную силу и искренность повествования, предпочитали в деталях обсуждать и осуждать эмоциональную нестабильность главной героини и едва ли не соревновались в остроумии, подчеркивая зацикленность Лиззи на самой себе. Вальтер Кирн из The New York Magazine отмечал, что, хотя «Нация прозака» и не лишена «хорошо написанных, убедительных эпизодов», в целом книга «абсолютно невыносима» и «поразительно эгоцентрична»[14]. Эрика Вернер на страницах Harvard Crimson задавалась вопросом: «И как эта девица вообще получила контракт на книгу? Почему ей разрешили написать эту дрянь?» – полную «непристойного эксгибиционизма», «у которого нет другой цели, кроме как заставить нас попеременно скучать или испытывать неловкость»[15].

Kirkus Reviews обвинили Вуртцель в том, что она пытается получить все и сразу: «Ей хочется и того, и другого: одновременно быть и Главной среди Чокнутых, и голосом поколения». При этом «поочередно то умаляя свою депрессию, то придавая ей слишком много значения, Вуртцель теряет всякое доверие читателя: она или несносный подросток, который никак не повзрослеет, или правда нуждается в фарме. В конечном счете тебе на это наплевать»[16].

Но победителем в этом конкурсе критики ad hominem, пожалуй, стал Кен Такер, предположивший на страницах The New York Times, что «можно было бы проникнуться к мисс Вуртцель большим сочувствием, если бы ее собственная жалость к себе так не действовала на нервы»[17]. «Не удивлюсь, если читатели станут пролистывать страницы одну за другой в тщетной надежде найти пару бесплатных капсул “Прозака”, запрятанных в книгу, чтобы их отпустило»[18].

Я хотела рок-н-ролла в тексте

Впрочем, никто не был безжалостен с Вуртцель так, как она сама. «Мне кажется, что себя саму я сделала худшим из персонажей. Мне кажется, я неприятнее всех», – признавалась Вуртцель – и в этом признании нет ни игры, ни кокетства. Плохие книги о депрессии часто романтизируют болезнь, выстраивая грубую связь между депрессией и артистическими наклонностями. Или же превращают депрессию в своего рода универсальную индульгенцию, оправдание любых поступков героя.

Вуртцель не выдает себе никаких индульгенций. Наоборот, чем больше ее героиня жалеет и оправдывает себя, чем больше требует того же от каждого, кто окажется с ней рядом; чем с большим упоением и вниманием к мельчайшим деталям она описывает свои страдания – тем заметнее ее нарциссизм, эгоистичность и самовлюбленность. Депрессия превращает Лиззи в невыносимое, монструозное существо и лишает ее симпатии друзей, равно как и читателей.

Эти метаморфозы облечены в интонационно безошибочный, точный текст. Вуртцель не допускает ни единой фальшивой ноты, описывая мысли и поведение Лиззи. Тем удивительнее, что, не стесняясь обвинений ad hominem, авторы разгромных рецензий так убежденно и подробно пишут о самолюбовании и самовлюбленности, эксгибиционизме и эгоцентризме Вуртцель, но не задают очевидного вопроса: почему же она столь нарочито и бескомпромиссно жестока со своей героиней – альтер эго?

Рейчел МакЛеннан очень точно замечает, что борьба против стигматизации депрессии создала вокруг Вуртцель ореол писательницы-бунтарки, нарушающей все возможные правила, а, может, и вовсе не замечающей их, ведь она так увлечена рассказом о себе. Акцент на сопротивлении, нонконформизме справедлив, но в то же время этот образ затмил собственно литературный талант Вуртцель, сложность ее письма и существенный вклад в развитие традиции американской автобиографической прозы. МакЛеннан настаивает на том, что и голос, и образ Лиззи – то есть ее нарциссизм, эгоцентричность и потребительское отношение к другим – все это тщательно сконструировано стилистически[19]. Голос Лиззи не идентичен голосу Элизабет Вуртцель, его гротескные, отталкивающие интонации придуманы и продуманы автором. В написанном в 2015 году специальном послесловии к роману Вуртцель объясняет, что ее творческая задача – максимально точно передать состояние депрессии, не смягчая изображения Лиззи и не пытаясь сгладить острые углы, – и эта установка напрямую определили стилистику «Нации прозака». Вуртцель сравнивает себя с Уильямом Стайроном: в «Зримой тьме» он пишет так, словно стесняется пережитой депрессиии и пытается замаскировать самые темные ее проявления. А писательница-бунтарка делает все по-другому:

«Но мне хотелось просто взорваться. Я хотела писать, как лихорадочная. Хотела забыть все литературные условности, и сомнение, и самообладание, и соображения разумности, которые, как меня всегда учили, были признаками хорошего текста (…) Мне хотелось рок-н-ролла в тексте».

Придуманный ею рок-н-ролл – нарциссизм, отсутствие самоиронии, постоянное самовозвеличивание – явно выдает свою искусственную природу, сделанность, в послесловии, где голос Вуртцель звучит совершенно иначе. Драматизм интонации не уходит окончательно, но внимание рассказчицы здесь направлено не на себя, а вовне. Ее взгляд не прикован к зеркалу, но, наоборот, пристально изучает «Соединенные Штаты Депрессии» – мир, состояние которого Вуртцель пытается проанализировать и объяснить.

Объяснение, найденное МакЛеннан, как будто, лежит на поверхности – достаточно внимательно прочитать послесловие к изданию 1995 года. Но если критики это и делали, то предпочитали – случайно или намеренно – игнорировать объяснения автора. Тем более, что сама Вуртцель, кажется, наслаждалась возможностью играть в саму себя, стереть грань между собой и Лиззи, реальностью и «Нацией прозака». И эта игра тоже была частью ее бунта.

Икона Gen X[20]/Что-то вроде гарвардской Бритни Спирс?[21]

В «Нации прозака» Лиззи очаровательно называла себя «сплошным беспорядком» – и Элизабет Вуртцель, несомненно, тоже им была. Она всегда опаздывала, говорила о себе и почти никогда о других, могла проспать фотосъемку, не сдать вовремя обещанный текст или напрочь о нем забыть. Во время книжного тура заказывала наркотики почтой FedEx, прямо в гостиницу, и не раз выводила из себя ведущих телевизионных шоу, игнорируя сценарий ради новой порции неприлично откровенных рассказов о себе. Например, о своей зависимости от кокаина и жизни в рехабе.

Она постоянно опаздывала на собственные чтения и встречи с читателями, даже не пытаясь придумать правдоподобные объяснения. В них, впрочем, необходимости не было: фанаты всегда были готовы ее ждать и прощали все, лишь бы Вуртцель оставила подпись на книге или аптечном рецепте на «Золофт».

Ее жизнь состояла из хаоса, нелепостей и спонтанных решений – как и положено «иконе поколения». Например, учеба в Йельской школе права, куда Элизабет пошла «просто так». Например, работа в юридической компании, начавшаяся за два года до того, как она, со второй попытки, сдала официальный экзамен штата Нью-Йорк на адвоката.

Например, судебное разбирательство с Penguin, которые подписали с Вуртцель контракт на 100 000 долларов, чтобы та написала «книгу для подростков, которая помогала бы им справляться с депрессией». Вуртцель получила аванс в 33 300 долларов, но, несмотря на все напоминания от издательства, так и не написала книгу. И не возвращала аванс до тех пор, пока суд не признал иск Penguin справедливым.

Например, экранизация «Нации прозака» – на редкость несчастливый фильм со скандальной судьбой (он был допущен к показу в Норвегии, но так и не попал на экраны кинотеатров в США, предположительно из-за противоречивого комментария про 9/11, который Вуртцель дала прессе), но зато – с гипнотической юной Кристиной Риччи в главной роли.

Например, обложка ее второй книги Bitch, для которой Вуртцель снова позировала сама. Правда, на этот раз – с обнаженной грудью, которую едва прикрывает протянутая к читателю рука, демонстрирующая средний палец.

«Я всю жизнь занималась тем, что сводила людей с ума», – позже напишет Вуртцель. «Если о чем-то нельзя говорить вслух, то я уже жду не дождусь прокричать об этом в окно. Я невозможна. Я никогда не понимала, откуда во мне вся эта необузданность. Не знала, почему именно мне вечно нужно быть провокатором. Я думала, что со мной что-то не так. Но однажды поняла, что со мной все так. Теперь я знаю, что такой родилась»[22].

После публикации второго романа, USA Today назвали Элизабет «чем-то вроде гарвардской Бритни Спирс»[23] – ей это понравилось. «Если худшее, что обо мне можно сказать – что я Бритни Спирс литературного мира… Ну правда, кто заполнит эту нишу, если не я?»[24].

Но если сравнение с Бритни Спирс и позабавило Вуртцель, вряд ли она приняла его всерьез. Ведь сама Элизабет проводила совершенно другую параллель – с Куртом Кобейном. Его слова открывают книгу, он – герой эпилога «Нации», ему посвящены последние строчки. Кобейн – пожалуй, главная икона поколения X – покончил с собой в 27. Вуртцель не вошла в «клуб 27» – наоборот, в этом возрасте она и опубликовала «Нацию прозака». Но она, очевидно, примеряла на себя этот миф и придавала значение совпадению чисел. Курт выбрал уйти, Элизабет – избежать «клуба 27» – но всю свою жизнь прожила так, будто была его частью. И в романах она представляет себя как трагическую героиню, которая обречена жить легко, красиво, невозможно страшно – на грани между жизнью и смертью. Но страшно только нам. А Лиззи Вуртцель даже нравится жить так, словно смерть – не будущее, смерть – часть настоящего.

В вечной тени дебютного романа

Чтение «Нации прозака» можно сравнить с поездкой на автомобиле, где Вуртцель, не давая пассажирам ни единой передышки, постоянно вдавливает в пол педаль газа, увеличивая скорость и драматизм. Ее фирменная манера повествования – неровный, ломкий, словно задыхающийся голос, лихо закручивающий один за другим бесконечные обороты сложноподчиненных предложений. Злая наблюдательность, броские, острые фразы – Вуртцель пишет сложно, насмешливо, нагло. Вуртцель пишет о депрессии и еще раз о депрессии – необъяснимым образом, впрочем, оставаясь интересной для читателя и не повторяясь ни разу за все триста с лишним страниц.

Чрезмерно впечатлительную натуру «Нация прозака», правда, доведет до головокружения или временного безумия; что касается самой Вуртцель, то она готова продолжать так до бесконечности: педаль тормоза в ее машине не предусмотрена.

И она продолжала, не изменяя своей фирменной манере, – во всех книгах, написанных и опубликованных после «Нации». Вот только читателям оказалось достаточно и одной книжной гонки с Элизабет за рулем. Ее новые книги привычно вызывали раздражение, но уже не очаровывали.

Вторая книга Вуртцель, Bitch: In Praise of Difficult Women (1998), собрала под обложкой неожиданный ряд героинь (среди которых – Джин Харрис, Энн Секстон, Сильвия Плат, Кортни Лав, Эми Фишер, Николь Симпсон, Лорен Бэколл, Рита Хэйуорт, Мадонна, Шер, Грейс Келли, Одри Хепберн и Одри Хепберн), а в прессе – крайне противоречивые отзывы. Годы спустя, просматривая рецензии на Bitch, хочется отдать должное сдержанной оценке и проницательности Карен Лерман в The New York Times. По мнению Лерман, несмотря на то что Bitch – «полна чудовищных противоречий, эксцентричных отступлений и лишенных логики выпадов, это также и одна из самых честных, проницательных и остроумных книг о женщинах, что выходили за последнее время»[25].

Возможно, Лерман одна из немногих разглядела в книге нетривиальный и действительно смелый взгляд на женскую сексуальность и власть. Перебирая выбранных Вуртцель героинь – «сложных женщин», Лерман отмечает оригинальный тезис о том, что «их сила и амбиции существуют не за счет их женственности. Особенно важный вклад Вуртцель состоит в том, что она не считает нужным оправдываться за то, что женская сексуальность дает огромную власть и считает, что женщины должны чувствовать себя вправе ею пользоваться»[26].

Это утверждение не только сближает Вуртцель с так называемым do-me феминизмом – «крайне сексуализированной версией power feminism, в рамках которого сексуальная свобода является ключом к независимости и эмансипации женщин»[27], но и в очередной раз приводит нас к столь важной для нее теме свободы. А возможность говорить о ее творчестве сквозь призму идеи do-me феминизма, «важным элементом [которого] является принятие и использование иронии как пространства игры и неоднозначности»[28], дает спасительную и желанную для поклонников Вуртцель возможность пересмотреть практически единогласные в своей негативной оценке рецензии на ее новую книгу, выпущенную в 2001 году.

Чтобы найти на More, Now, Again положительные отзывы, придется потратить немало времени и сил: третья книга Вуртцель не понравилась практически никому, а The Washington Post прямо назвали ее «литературным фиаско»[29]. More, Now, Again поначалу кажется вторичным текстом, во многом дублирующим «Нацию прозака», с той лишь разницей, что Кембридж сменяет Майами, а «Прозак» – «Риталин» и кокаин. Что же касается главной героини – она стала старше, но ничего не изменилось.

Даже название книги звучит переиначенной цитатой из первой главы «Нации», где Лиззи не может остановиться, приняв первую дозу кокаина: “MORE! COKE! NOW!” Но вот что любопытно: почему мне, как и многочисленным критикам книги, повторение кажется авторской неудачей? Ведь и для меня, и для критиков и рецензентов, должно быть очевидным, что Вуртцель прекрасно осознавала, что в каком-то смысле создает книгу-реплику. Ее всегда возмущало мнение, что писатель не может возвращаться к исхоженным литературным тропам. Почему Джони Митчелл разрешено бесконечно петь об одном и том же, спрашивала она, а писатель не может себе этого позволить?[30]

Конечно же, может. И чтобы доказать это (и вызвать у всех раздражение – ее любимое занятие) – Вуртцель создает книгу, которую так легко обвинить в самокопировании и так сложно прочитать с «чистым» сознанием, отказываясь от сравнений с «Нацией прозака» (а их Вуртцель максимально явно, «удобно» предлагает нам на каждой странице).

Что мы хотим видеть в Элизабет Вуртцель, кроме поставленной на репит с иронической усмешкой «Нации прозака»? Что на самом деле разворачивается в «пространстве игры и неоднозначности» ее третьей книги? Возможно, это книга о любви и невозможности любви. О женщине, которая сеет вокруг себя хаос и, обводя взглядом завоеванные территории, улыбается нарциссической улыбкой. Она влюблена в себя, она знает, что влюблена в себя, она знает, что все знают, что она влюблена в себя, она знает, что все влюблены в нее, потому что все знают, что она знает, что влюблена в себя. И она улыбается, ведь она всегда побеждает. И улыбается, чтобы никто не знал: она всегда несчастна.

Элизабет Вуртцель [никак не по]взрослеет

В январе 2013 года Вуртцель написала один из лучших своих текстов: откровенный лонгрид для New York Magazine, в котором с обычной патологической честностью рассказала о неприкаянной взрослой жизни, под которой задыхается так и не повзрослевшая двадцати с чем-то летняя бунтарка: «Впервые за долгое время почувствовала себя в Нью-Йорке уязвимой, потому что в сорок четыре оказалось, что моя жизнь не так уж и отличается от той, что я вела в двадцать четыре»[31].

Несмотря на волну Schadenfreude, которую вызвал этот текст, поразительно, что даже в моменты саморазоблачения стиль и интонация Вуртцель по-прежнему способны захватывать дух и влюблять в себя. Напоминая, что она одна может с первой строчки вскружить голову и не отпускать никогда, что умеет сцеплять предложение за предложением запятыми и тире так, что пауз не остается, и приходит чувство полета. Удивительное писательское дыхание. И финальное признание Элизабет – «больше всего я ценю свободу» – показывает ее не жалкой взрослой женщиной, внутри которой живет потерянный и испуганный подросток.

«Я всегда делала выбор, не задумываясь о последствиях, потому что я знаю, что все что у меня есть – это здесь и сейчас. Может, позже меня тоже что-то ждет, но и разбираться с этим я буду позже. Я предпочту удовольствие чему-то практичному. Я, вероятно, единственный человек, который пошел на юридический просто так. Знать бы, о чем я думала со всеми этими “просто так”, прекрасными “просто так”, разлетающимися[32] в разные стороны, словно птицы»[33].

Это слова взрослой, но отказывающейся взрослеть женщины, взрослой – и отказывающейся врать, что взрослеть – так прекрасно, так легко. Это слова Элизабет Вуртцель – той самой, что всю свою жизнь нарциссически посвятила бесконечному рассказу о самой себе и собственном нарциссизме, и ни разу не сфальшивила, превращая самолюбование в харизму, а харизму – в читательскую любовь – всю свою жизнь она посвятила тому, чтобы быть абсолютно свободной, и в своей свободе тоже ни разу не сфальшивила, не ошиблась, не пошла на компромисс и не попыталась скрыть от читателей ни единого своего взлета или падения.

Место на книжной полке

В «Нации прозака» Вуртцель сама называет книги, рядом с которыми ее роман должен встать на книжную полку. В первую очередь, это Вирджиния Вулф, Сильвия Плат и Энн Секстон, с которыми часто себя сравнивает Лиззи; почти так же часто критики упоминают «Над пропастью во ржи» Джерома Сэлинджера. Обязательно должна оказаться на «полке книг о депрессии» вышедшая на 4 года раньше романа Вуртцель «Зримая тьма» Уильяма Стайрона, с которым Элизабет не столько себя сравнивала, сколько спорила. (Впрочем, она яростно спорит и с Толстым и знаменитой первой строчкой «Анны Карениной» – и ее аргументы стоит послушать.) Дальше с уверенностью можно назвать «Прерванную жизнь» Сюзанны Кейсен, «Девственниц-самоубийц» Джеффри Евгенидиса и блистательную Mount Misery Сэмюэла Шема. А, впрочем, не только их. Как справедливо заметила в The Guardian Эрика Вагнер, роман Вуртцель открыл множество литературных дорог – и это не только тема депрессии, но и исповедальная проза, доходящая до «бесчеловечного саморазоблачения», и мемуары, написанные молодыми женщинами, и истории зависимости, и книги, которые борются с другого рода стигмами. Вагнер называет свой список книг, на страницах которых чувствует незримое присутствие Элизабет Вуртцель: The Kiss Кэтрин Хэррисон, A Million Little Pieces Джеймса Фрая, и Aftermath Рейчел Каск, и The Noonday Daemon: An Atlas of Depression Эндрю Соломона, и даже «Мою борьбу» Карла Уве Кнаусгора[34].

«Полка книг о депрессии» рискует оказаться столь же бесконечной, сколь и спорной: уверена, что «Нация прозака» легко может стать центром очередного скандала, если каждый читатель будет добавлять или снимать с полки «идеально подходящие или совершенно очевидно попавшие сюда по случайности» книги. И все же предположу, что с одной стороны «Нации прозака» совершенно точно должна стоять книга Сильвии Плат «Под стеклянным колпаком». А с другой – и тоже совершенно точно – «Бесконечная шутка» Дэвида Фостера Уоллеса.

Вуртцель и Уоллеса объединяют не только долгие годы без русскоязычного перевода и тема депрессии, но и дружба, и не лишенная флирта переписка, и [чуть-чуть не] случившийся роман, и общие друзья (человеком, который взял на себя тягостную роль сообщить миру о том, что Элизабет Вуртцель умерла от рака в возрасте 52 лет, был не кто иной, как Дэвид Липски, известный своей книгой Although of Course You End Up Becoming Yourself: A Roadtrip with David Foster Wallace). И, самое главное, тексты о депрессии друг друга. В 1997 году Уоллес опубликовал в Harper’s Bazaar рассказ «Личность в депрессии» (позже вошедший в сборник «Короткие интервью с подонками»), который принято считать (не самым лестным) литературным портретом Элизабет. Вуртцель же, узнав о самоубийстве Уоллеса, написала неожиданно сдержанный некролог Beyond the Trouble, More Trouble:

«Оборачиваясь назад, я просто очень сильно сожалею о том, что он не оказался менее хрупким, а я – менее сумасшедшей. Оборачиваясь назад, я не уверена в том, чей вариант жизненной философии надежнее: того, кто полон сожалений, или того, кто говорит je ne regrette rien. И еще меньше уверенности у меня в том, какой образ мышления однажды заставляет кого-то сказать: “Хватит – значит хватит”, чей подход в конце концов выматывает тебя сильнее»[35].

Уверена, что для кого-то прямое соседство Вуртцель и Уоллеса станет очередным скандалом: чаще, чем нет, «Вуртцель отказывают в равном с Уоллесом статусе ключевого писателя эпохи девяностых»[36] – впрочем, это «можно объяснить тем, что оценка литературной репутации часто определяется в соответствии со столь хорошо знакомыми иерархическими отношениями между настоящей «литературой» и ее бедной родственницей, “популярной культурой”, или же связанными с этим представлениями о гендере и значении в литературе»[37].

Готовая броситься на защиту Элизабет Вуртцель, я вдруг вспоминаю: Элизабет Вуртцель защита не нужна. Элизабет Вуртцель не важно, будет ли кто-то на ее стороне – потому что она сама на своей стороне. И она уже все сказала.

«Некоторые писатели пишут лучше, чем я, но нет никого, кто писал бы так, как пишу я, лучше меня», – объяснила она однажды (и навсегда) в интервью[38].

И это, конечно же, правда, абсолютная правда.

Признание переводчика

Когда я читаю Элизабет Вуртцель, мне хочется быть свободной.

А потом я вспоминаю, что я – свободна.

И вы тоже.

Моей маме,

с любовью

Слишком рано в моей жизни стало слишком поздно.

Маргерит Дюрас. Любовник[39]

***

Комментарий автора: задолго до Дерриды и деконструкции Талмуд мудро заметил: «Мы не видим вещи такими, какие они есть. Мы видим их такими, какими являемся сами». Насколько мне известно, каждое слово в этой книге – полная и абсолютная правда. Но, конечно же, это моя правда. И чтобы защитить невинных – равно как и виновных, – я изменила большинство имен. В остальном, к несчастью для меня, каждая деталь правдива.

Пролог

Я ненавижу себя и хочу умереть

[40]

И снова это чувство – будто что-то сломалось. Будто моего коктейля из лекарств – лития[41], прозака, дезипрамина и тразодона[42], что я принимаю перед сном, – уже не хватает, чтобы исправить все, что во мне испорчено. Мне кажется, что я – экземпляр с дефектом, что я сошла с конвейера на хрен раскуроченной и что родителям стоило отдать меня в ремонт до того, как истечет срок гарантии. Но это было так давно.

Я почти смирилась с тем, что депрессию нельзя вылечить, с тем, что счастье – бесконечная борьба, и мне интересно, не увязла ли я в ней на всю жизнь. И еще интересно, стоит ли оно того.

Мне кажется, что притворяться осталось недолго, что мое настоящее «я» вот-вот проступит наружу. Знать бы почему.

Может быть, все из-за того, что я слишком глупо распоряжаюсь жизнью. Не знаю.

Оцепенение, как яд, отравляет мои сны. По ночам меня преследуют видения, в которых мне парализует ноги, и хотя я все еще чувствую их, пошевелиться уже не могу. Я пытаюсь встать, идти – за продуктами, в аптеку, ничего особенного, бытовые дела, – но не могу. Не могу подняться по ступенькам, не могу просто шагать. В этих видениях я всегда жутко уставшая, а от сна еще больше устаю, если это вообще возможно. Я просыпаюсь такой разбитой, что не верю самой себе, когда мне удается выползти из постели. Хотя такое бывает нечасто. В обычные дни я сплю по десять часов, а бывает, и намного дольше. Мое тело как никогда напоминает тюрьму. И я каждый день в тумане.

Однажды мне даже приснилось, что я лежу в кровати, распластанная, увязшая в простынях, словно раздавленное насекомое, прилипшее к подошве. Я не могу выбраться. Я так погрязла в своем нервном срыве, что даже пошевелиться не могу. Мама стоит рядом с кроватью и все повторяет, что если бы я правда хотела встать, я бы встала, и, похоже, ей никак не понять, что сейчас я в буквальном смысле не владею своим телом.

Мне снится, что случилось что-то кошмарное, что я полностью парализована, но кому ни скажу, никто не верит мне.

И даже в той жизни, где мне удается проснуться, усталость преследует меня. Все говорят: «Может, у тебя вирус Эпштейна – Барр». Но я знаю, что все дело в литии, в чудодейственных солях лития, которые удерживают в норме мое настроение, но полностью истощают тело.

Мне хочется сбежать из жизни, накачанной лекарствами.

Я превращаюсь в камень во сне и в реальности, потому что мой сон словно и есть реальность, и у меня нервный срыв, и неоткуда ждать помощи. Нигде. Мама, похоже, просто махнула на меня рукой, не в силах понять, как она вырастила, ну, скажем, эту странную девчонку в стиле рок-н-ролл, ту самую, что осквернила тело татуировкой, а нос пирсингом, и хотя она очень сильно меня любит, она больше не хочет, чтобы я бегала к ней за помощью. А отец вообще никогда этого не хотел. В последний раз мы разговаривали пару лет назад. Я понятия не имею, где он. Ну и, само собой, еще есть друзья, а у друзей есть своя жизнь. И хотя они не прочь обсудить все это со мной, поанализировать, повыдвигать гипотезы о том, что же мне нужно на самом деле, я не могу объяснить, чего я действительно ищу. Этого не объяснить словами: мне нужна любовь. Мне нужна та самая штука, которая происходит, когда мозг отключается, а сердце включается.

И я знаю, что любовь где-то рядом, вокруг меня, только вот я ее не чувствую.

А вот что я чувствую, так это страх оттого, что я взрослая, я одна в этом огромном-преогромном лофте, где так много CD-дисков, пластиковых пакетов, журналов, грязных носков и разбросанных грязных тарелок, под которыми уже почти не разглядеть пола. Я уверена, что мне некуда бежать, что я даже выйти не смогу без того, чтобы споткнуться и упасть, и я знаю, что хочу выбраться из этого бардака. Я хочу выбраться. Никто никогда не полюбит меня, я проживу свою жизнь и умру в одиночестве, ничего не добьюсь, стану никем. Ничего не получится. И обещание, что по ту сторону депрессии лежит прекрасная жизнь, ради которой стоит не убивать себя, – окажется ложью. И я останусь в дураках.

Ночь субботы вот-вот перейдет в утро воскресенья, и я лежу на полу в ванной, свернувшись, как эмбрион в материнской утробе. В волнах из черного шифона, раскинутых по кипенно-белым плиткам, я, должно быть, похожа на большую черную лужу. Я плачу и не могу успокоиться. Те двадцать с чем-то человек, которые сидят в гостиной, нисколько не встревожены тем, что со мной происходит, если они вообще что-то заметили между красным вином, затяжками оставленного кем-то косяка и мерным потягиванием Becks или Rolling Rock[43]. Мы с Джейсоном, моим соседом по квартире, решили устроить вечеринку – правда, не думали, что заявится сотни две человек. А может, и думали. Я не знаю. Может, в глубине души мы по-прежнему пара ботаников, что восторженно хватаются за шанс стать популярными в старшей школе, и мы понимали, на что идем.

Не знаю.

Кажется, абсолютно все пошло не так. Сначала Джейсон открыл дверь на пожарную лестницу, потому что в мешанине тел, несмотря на середину января, стало слишком жарко, а мой кот решил сбежать через шесть пролетов вниз, во двор, а там заблудился, испугался и принялся мяукать как сумасшедший. Я на нервах, босиком, так и побежала вниз, и было жутко холодно, и не по себе оттого, что пришлось возвращаться в толпу людей, и всем надо было говорить: «Привет, как дела?» – а они даже не знали, что у меня есть кот, на котором я помешана. Зэп и я ненадолго спрятались в моей комнате. Он свернулся на подушке, делая вид, что я сама виновата в произошедшем. А потом мой друг Джетро, заметив, как меня пугают все эти люди, предложил смотаться на Сто шестьдесят восьмую улицу за кокаином, чтобы немного поднять мне настроение.

Вообще я принимаю так много психотропных лекарств, что стараюсь избегать легких наркотиков. Но Джетро предложил найти что-нибудь, что хотя бы чуть-чуть поднимет мне настроение, что заставит меня выбраться из-под одеяла, и я подумала: конечно, почему нет?

Да, еще: возможно, меня так легко переубедить, потому что пару недель назад я перестала принимать литий. Не то чтобы я мечтала о смерти, и я точно не Эксл Роуз и не думаю, что литий отнимает у меня мужественность (он якобы перестал принимать литий после того, как первая жена сказала, что у него не стоит, как раньше, и секс стал отстойным; у меня-то нет аппарата и причин страдать такой фигней). Но около месяца назад я сдавала кровь в лаборатории, и оказалось, что у меня необычайно высокий уровень тиреотропного гормона (ТТГ) – раз в десять выше нормы, а это значит, что литий сеет хаос у меня в щитовидке, а это значит, что я могу просто слечь. Базедова болезнь, то есть проблема со щитовидкой, передается в моей семье по наследству, а если ее лечить, становишься толстой, а еще эти мерзкие выпученные глаза и куча симптомов, при одной мысли о которых я впадаю в депрессию сильнее, чем когда просто не пью литий. Так что я прекратила его принимать. Психофармаколог (мне нравится называть его офис «Домом Крэка на Пятой авеню», потому что он реально только и делает, что выписывает рецепты и раздает таблетки) сказал мне, что это ошибка. Если что и случится от лития, сказал он, то это будет базедова болезнь наоборот (это что еще значит? Что мои глаза съежатся и будут как две мелкие морщинистые изюмины?), но я ему не доверяю. Он дилер, и продолжать грузить меня дурью в его интересах.

Но он был прав. Без лития я как будто начала растворяться. Иногда мы сидели с Джейсоном в гостиной, читая rehcbd, я тарахтела без остановки, изливая на него все свои идеи, скажем, о распаде института семьи в Америке в конце XX века и о том, как это связано с упадком аграрного общества. В такие моменты Джейсон просто сидел рядом, погрузившись в статью, думая о том, заткнусь ли я когда-нибудь. Впрочем, большую часть времени я была другой: обессиленной, гладкой и простой, слабой, выцветшей.

Мне на самом деле нужен был литий. Но я твердо намеревалась с него слезть. И если кокаин сможет мне помочь, так тому и быть. Да, кокс вреден во всех смыслах, но, во всяком случае, от него у меня не будет заболевания щитовидки, и он не превратит меня в копию моей истеричной, измученной, переутомленной матери, только помоложе. Так что я занюхала пару дорожек в ванной вместе с Джетро прямо с диска The Pogues[44]. Не прошло и пяти минут после того, как кокс поплыл в голове, как мне стало намного лучше. Я выбралась в гостиную, смешалась с гостями и стала знакомиться со всеми. Подходила к незнакомцам и спрашивала, весело ли им. Когда приходили новые гости, я встречала их поцелуями в обе щеки, по-европейски. Предлагала пиво или смешать «отвертку», показывала квартиру или куда можно бросить пальто. Говорила всякие фразы вроде: «Есть кое-кто, с кем вы просто должны познакомиться». Брала девушек за руки и тащила через всю комнату: «Слушай, там есть парень, он просто твой». Я была великодушна и общительна, и все такое.

Через пару часов меня начало отпускать. Я не пью, так что смягчить отходняк алкоголем не вышло. И внезапно все стало уродливым, гротескным. Жуткие голограммы скользили по стенам, как кислотные вспышки без цвета, без удивления, без какого бы то ни было наполнения. Внутри нарастала паника, словно что-то нужно было успеть до того, как меня окончательно отпустит кокс, и лучше бы до того, как я рассыплюсь окончательно. Парень, с которым я провела отвратную ночь и который пообещал мне позвонить и не позвонил, но зато заявился на вечеринку, и я поняла, что готова разобраться с ним. Отец, которому мне вдруг захотелось позвонить, пусть даже просто напомнить, что он так и не выплатил алименты за четыре года в старшей школе, когда я никак не могла найти его. И еще миллиард других дел, вот только я не могла вспомнить, каких именно. Все, что я знала, – я хочу прожить еще пару минут в этом зачарованном, волшебном, заведенном состоянии. Еще немного времени, чтобы побыть свободной, легкой, чтобы забыть про любые границы и ограничения перед тем, как вернуться в свою депрессию. Мне нужно было больше кокса. БОЛЬШЕ! КОКСА! СЕЙЧАС! Я стала шарить по ванной, выискивая пропущенные песчинки порошка, чтобы еще немного продержаться.

Пока я ощупывала раковину и шарила по полу, пришло странное чувство, что в восьмидесятых такое поведение, может, и было нормальным, но здесь и сейчас, в аскетичные и взрослые девяностые, оно казалось дико глупым и вышедшим из моды. И я напомнила себе, что жизнь – это не история, которую создают СМИ, и черт меня возьми, если я откажу себе хоть в чем-нибудь из-за Лена Байаса[45], или Ричарда Прайора[46], или кого-нибудь другого.

Так что я собираюсь предложить Джетро вернуться в Испанский Гарлем и добыть еще немного этой дряни. В голове – планы, грандиозные мысли, списки всех, кому я позвоню, когда снова стану смелой под коксом. Я решаю провести ночь за работой над эпическим марксистско-феминистским исследованием про библейских злодеек, за которое планировала взяться последние несколько лет. А может, найду круглосуточный книжный, куплю «Анатомию Грея», вызубрю наизусть за несколько часов, подам документы на медицинский и стану доктором, и решу все свои проблемы, и чужие тоже. Все, я все решила: все будет просто прекрасно.

Но я падаю на кровать и начинаю биться в истерике раньше, чем берусь хоть за один пункт своего списка.

Кристина, моя лучшая подруга, заходит узнать, все ли в порядке. Заходят еще какие-то люди, ищут разбросанные по моей кровати пальто, а я огрызаюсь на них и посылаю всех к черту. И кричу на Кристину, требуя назад свою комнату и свою жизнь. Очередь переходит к Зэпу, и его тошнит прямо на пальто, а пальто, видимо, принадлежит парню по имени Роланд – но раз уж он заявился в мою ужасную ночь и в мой дом с таким именем, так ему и надо.

Я чувствую, всем телом чувствую, что сейчас взорвусь, хотя и сама не могу объяснить почему, а что еще хуже – ничего не могу с этим сделать. Больше всего меня беспокоит, что вся эта сцена, что я разыгрываю, свернувшись калачиком на полу в ванной, кое-что мне напоминает. Напоминает всю мою жизнь.

Прямо за французскими дверями, которые ведут в мою комнату, Кристина, Джейсон и еще кое-кто из друзей – Ларисса, Джулиан, Рон – устроили совещание. Я их слышу, слышу всю эту дискуссию полушепотом, они явно не особенно взволнованы, не так, как бывало пару лет назад. Они видели все это много раз. Они знают, что я справлюсь, я выживу, это может быть жесткий ПМС, а может быть – скорее всего, – отходняк от кокаина. А может, причину и не нужно искать.

Так и представляю, как Джейсон говорит: «У Элизабет сейчас, ну, один из этих эпизодов». Представляю, как Кристина говорит: «У нее снова едет крыша». Представляю, как они говорят, что проблема в биохимии мозга, но что будь я умницей и принимай я литий, такого бы не произошло.

И когда я, спотыкаясь, добредаю до ванной, захлопываю обе двери и вжимаюсь в пол, я уже точно знаю, что они никогда не поймут философской дилеммы, объясняющей мое состояние. Я знаю, что когда я принимаю литий, со мной все в порядке, что я могу переживать взлеты и падения, могу встретить поражение с гордо поднятой головой, что я – хорошая. Но когда я остаюсь сама по себе, без лекарств, с головой, очищенной от дурацкой смеси разумного и нормального, я по большей части спрашиваю себя только вот о чем: почему? Почему надо быть мужественной в этой борьбе? Быть взрослой? Зачем смиряться с несчастьями? Зачем благородно отказываться от безумств молодости? Зачем терпеть всю эту хрень?

Конечно, я не хочу вести себя как капризный, избалованный ребенок. Я знаю, что без тьмы не бывает света и все такое, но в моем случае истерика и кризис – это обычная, слишком обычная схема. Я думала, что все эти голоса в моей голове придут и уйдут, но, похоже, они поселились во мне надолго. Я же принимаю эти чертовы лекарства годами. Сначала мы считали, что они просто приведут меня в чувство, и тогда я смогу перейти к психотерапии, но сейчас уже ясно, что болезнь хроническая, и что если я намерена хоть как-то продолжать жизнь, то должна навсегда смириться с лекарствами. Одного прозака мне уже не хватает. Месяц без лития – и я чуть не тронулась. Я задумываюсь всерьез: может, я одна из тех людей, вроде Энн Секстон или Сильвии Плат[47], для кого смерть становится облегчением и кто может сколько-то лет пожить простой, скромной жизнью, может даже вступить в брак, завести детей, оставить писательское наследие – и, возможно, оно будет чарующим и прекрасным, таким, какими, наверное, были и они сами. Но в конце концов ни одна из них не смогла жить с острой, бесконечной, доводящей до желания со всем покончить болью. Может, я тоже умру молодой и несчастной, оставив за собой только мертвое тело с головой, засунутой в духовку. Сжатая, как пружина, в слезах в разгар субботней ночи – я не видела другого пути.

Я, конечно, не знаю, что там со статистикой, но вообще, сколько может прожить человек, зависящий от психотропных препаратов? Сколько времени остается до того, как мозг, не говоря уже об остальном, начнет превращаться в кашу и разрушаться? Не думаю, что люди с хроническим психозом способны дотянуть до дома престарелых где-нибудь во Флориде. Или нет? И что хуже: жить в этом состоянии или умереть молодой и пока еще красивой?

Я встаю с пола, чтобы снять контактные линзы, которые и так выпадают, каплями выскальзывают из глаз в море слез. Сегодня линзы зеленые, случайный набор, который достался мне по акции «купи один набор и получи второй бесплатно»; когда я ношу их, я как будто прячусь за парой чужих, жутковатых, фальшивых глаз. Они превращают меня в сверхъестественное и бездушное существо, словно я пришелец с другой планеты или безжизненная степфордская жена, которая готовит, убирает и трахается с блаженной, идиотской улыбкой на лице. Из-за того, что линзы то и дело съезжают со зрачков, кажется, что у меня две пары глаз, знаете, такая больная фантазия про двойное зрение, а когда они выскальзывают окончательно, я вообще превращаюсь в ожившее тело, робота с выпавшими глазами из фильмов ужасов.

И я снова на полу.

Джейсон все-таки заглядывает ко мне, когда остальные уходят, уговаривает лечь спать и мямлит, что наутро мне станет лучше. И я говорю: «Бога ради, ты, придурок! Мне не нужно, чтобы утром стало лучше. Я хочу или расправиться с проблемой и решить ее, или умереть прямо сейчас».

Он садится рядом, хотя я знаю, что он предпочел бы сейчас зависать у своей подружки Эмили или еще где-нибудь. Знаю, что он даже предпочел бы мыть тарелки или подметать пол в другой комнате и собирать пустые бутылки и банки из-под пива, чтобы выбросить в контейнер для переработки. Я знаю, что сейчас я чудовище и что даже уборка приятнее моей компании.

– Джейсон, сколько мы знакомы? – спрашиваю я. – Лет пять, не меньше, с третьего курса?

Он кивает.

Часто ты меня такой видел? Часто видел, чтобы я рыдала где-нибудь на полу? Чтобы тыкала в запястье грейпфрутовым ножом и кричала, что хочу умереть?

Он не отвечает. Не хочет говорить «слишком часто».

Джейс, и так уже двадцать пять лет, всю мою жизнь. Да, время от времени наступали передышки, например, когда я влюбилась в Нейтана или начала писать для The New Yorker. А потом снова бьет по голове бессмыслицей жизни, и я слетаю с катушек.

Он что-то говорит про то, как литий помогает мне с этим. Все приводит в порядок.

Снова слезы, перемежающиеся короткими истеричными вздохами, и в конце концов я только и могу выговорить: «Я не хочу так жить».

И я плачу и плачу, а Джейсон уходит.

Его сменяет Джулиан и, оказывается, он потерял ключи и остается у нас на ночевку. Чувствую себя Элизабет Тейлор в роли Клеопатры, принимающей просителей в ванной на полу.

Джулиан несет всякую фигню про то, что счастье – это выбор, и что оно требует работы. Что это все, типа, просветление.

Он говорит, что надо верить.

Он говорит: «Давай! Улыбнись! Соберись!»

Какая же банальщина, поверить не могу. На секунду мне хочется отвлечься от происходящего и объяснить, как работает общение между людьми, чтобы Джулиан мог изобразить хотя бы подобие деликатности или эмпатии.

Вместо этого я продолжаю плакать.

Наконец он поднимает меня с пола, продолжая бормотать, что мне просто нужно поспать, а уже завтра утром мы достанем литий, и он ни черта не понимает, что не хочу я ждать утра, чтобы почувствовать облегчение, что жизнь меня слишком вымотала, что мне больше всего хочется вообще ничего не чувствовать. Я отталкиваю его, требую, чтобы он меня отпустил. Начинаю пинаться и орать, вот что я делаю. Бедный Джулиан. Я тыкаю его пальцами в глаза, заставляя отпустить, прямо как учили на курсах самообороны. Джейсон приходит на крик, и они вдвоем практически запихивают меня в кровать, и я вдруг понимаю, что, если не смириться, могут прийти люди в белых халатах, со смирительной рубашкой в руках и забрать меня, и эта мысль одновременно утешает меня и чертовски пугает, как и весь остальной мир.

Первый передоз настиг меня в летнем лагере. Кажется, это был 1979 год, мне тогда исполнилось двенадцать, и у меня были тощие ляжки, большие глаза, грудь, похожая на персики, обгоревшая под летним солнцем кожа – нежная и обманчивая красота девочки-подростка, у которой все хорошо, которая вот-вот повзрослеет. Как-то во время тихого часа я валялась на нижней койке двухъярусной кровати, наверху дремала моя подружка Лисанн, а я начала читать книгу с эпиграфом из Гераклита: «Не будь солнца, мы бы жили в ночи»[48]?

Не помню ни названия книги, ни сюжета, ни персонажей, только эпиграф неизгладимо отпечатался в памяти, и с тех пор так и не выходит из головы. И как я ни пыталась вытравить его химическими коктейлями из лекарств, ни старалась заполировать, мне пришлось смириться с тем, что ты – это всегда ты, от себя не убежать.

Правда, есть вариант сдохнуть. Но, конечно, тем летом я не пыталась покончить с собой. Я вообще не знаю, чего я тогда хотела. Может, просто отключиться от своих мыслей. Побыть кем-то другим, не собой.

В общем, я проглотила таблеток пять или десять атаракса[49], который мне тем летом прописали от сенной лихорадки. Как и все антигистамины, атаракс дает сильный снотворный эффект, так что я надолго заснула – настолько, что пропустила все уроки плавания на озере и утренние молитвы у флагштока до самого конца недели – чего, собственно, и добивалась. Я вообще не понимала, как меня втянули во все это – неспешное чередование ньюкомба[50], кикбола и футбола, брасса, плетения из паракорда, все эти занятия по расписанию, которые нужны были лишь для того, чтобы немного потянуть время, пока мы неумолимо приближаемся к смерти. Даже тогда я своим умом двенадцатилетки понимала, что жизнь – это попытка отвлечься от неизбежного.

Я смотрела, как другие девчонки, стоя между коек, сушили феном волосы в предвкушении ночных развлечений, учились накладывать голубые тени, готовясь стать девушками, как они выдумывали разные проблемы с мальчиками вроде: «Как ты думаешь, я ему нравлюсь?» Я наблюдала, как их подача в теннисе становилась все сильнее, как они овладевают простенькими техниками первой помощи, втискивают себя в узкие джинсы Sasson, а поверх – атласные стеганые курточки, розовые или фиолетовые, – и все никак не могла понять, кого они, в конце концов, пытаются одурачить. Разве им не ясно, что все это – просто течение жизни, движение, движение, движение – и все в никуда?

Вокруг сплошной пластик, и мы рано или поздно умрем, так какая разница? Мой девиз.

Стоило мне принять атаракс, как я погрузилась в блаженный сон, и никому в лагере даже не пришло в голову, что со мной что-то не так. Наоборот, наконец-то все было так. Я ничего не чувствовала, и это было приятно, прямо как в строчке из песни Pink Floyd, которая стояла у меня на повторе тем летом. Скорее всего, я тогда приболела – ничего серьезного, обычная простуда или кашель, но я подолгу валялась в постели. Мне не хотелось возвращаться в лазарет, где диметапп, липкая микстура с якобы виноградным вкусом, считался лучшим средством от всех болезней[51]. Вокруг все, наверное, думали, что я отдыхаю и прихожу в себя после легкого гриппа. Или же им казалось, что я и кровать – это норма, точно так же, как мои одноклассники считали нормой, когда я вместо того, чтобы проводить обед в столовой, пряталась в раздевалке, покрывая свои ноги черточками от порезов бритвой, развлекая себя видом собственной крови, словно так и надо проводить время между 12:15 и 13:00 в школе. Если кто-то из психологов и пытался вытащить меня из кровати, то они видели, что я в полной отключке, и, наверное, решили, что проще всего будет оставить меня в покое. Никому особо не было до меня дела.

Кажется, в конце концов тревогу забила Лисанн. Мое тело, накрытое шерстяным одеялом, превратилось в странную константу нашей спальни. Через несколько дней у моей койки объявилась женщина, которая возглавляла команду психологов, – думаю, для того, чтобы уговорить меня показаться врачу. Мне хотелось дать ей понять, что больше всего я как раз жажду внимания врача – да хотя быть какого-нибудь внимания, но не получалось даже просто пошевелиться.

– Ну, и как ты себя чувствуешь сегодня? – спросила она, присев у меня в ногах и пытаясь как-нибудь пристроить рядом папку с расписанием занятий в лагере. Я посмотрела на ее ноги и, хотя перед глазами все расплывалось, все равно заметила варикоз. Зато кеды у нее были безукоризненно белоснежными, словно она надела их впервые.

Все в порядке.

– Может, сходишь поиграть в волейбол с соседками по комнате?

– Нет, – что, разве похоже, что я хочу играть в волейбол – я, скорчившаяся под шерстяным армейским одеялом, дрожащая от холода в разгар июля?

– Ну, что же, – продолжала она как ни в чем не бывало, – тогда, может, тебе стоит поговорить с медсестрой, и мы разберемся, в чем дело. У тебя есть температура? – Она приложила ладонь к моему лбу – жест, который моя мама считала проявлением материнского авторитета, но никак не надежным индикатором болезни. – Нет, нет, – покачала головой. – Скорее всего, тебе просто холодно. Это потому, что ты ничего не ела.

Интересно, подумала я, что она обо мне знает? Заглядывала ли в мое личное дело, да и есть ли в лагере личные дела? Знала ли она, что мне вообще здесь не место? Понимала ли, что мама отправила меня сюда, чтобы на восемь недель получить передышку от роли матери-одиночки? Знала ли, что у нас не было ни гроша, что меня сюда отправили в рамках благотворительной программы, потому что моя мама надрывалась на работе за крошечную зарплату и не знала, что со мной делать во время школьных каникул? Понимала ли, что все это было огромной ошибкой?

– Послушайте, мне не так и плохо. – Я хотела ей приоткрыться. Я надеялась, что если скажу ей всю правду, она настоит на том, чтобы моя мама немедленно приехала и забрала меня отсюда, а ничего другого мне и не нужно было. – Просто у меня аллергия, ужасная аллергия, и пару дней назад я пила таблетки, наверное, выпила слишком много, потому что с тех пор не могу даже пошевелиться.

– Что именно за таблетки?

Я полезла в тумбочку, где держала свои кассеты, книги и таблетки, и потрясла перед ней полупустой баночкой, словно детской погремушкой: «Атаракс. Мне доктор прописал».

– Понятно.

Двенадцати мне еще не было, так что списать все на переходный возраст не получалось. И объяснить никак не получалось. Ни у нее, ни у меня.

Я поймала себя на том, что хочу рассказать все этой взрослой женщине, у которой волосы были подстрижены так красиво, что, если накручивать их на бигуди каждую ночь, можно было все время ходить с настоящей прической, – женщине, которую наверняка звали Агнес или Харриэт – имя, по которому было понятно, что она на целое поколение старше моей матери. Хотела открыть флакончик с атараксом и показать ей, что «надежной» белой крышечкой ребенка не провести. Показать ей эти твердые, хорошенькие таблетки черного цвета. Черная прелесть, так я их называла про себя. Они манили меня, манили красотой, убийственной настолько, что невозможно было устоять и принять только одну. Маленькие черные ангелы смерти. Ну и что, что это был обычный антигистаминный препарат, может, даже не сильнее тех, что покупают в аптеке без рецепта. Ну и что, что человек, который мне их прописал, имел в виду только пыльцу, от которой у меня опухали глаза и я ходила с забитым носом. Ну и что.

Все равно я никак не могла объяснить ей, что меня постоянно мучают страшные мысли, не могла объяснить, что уже отпугнула всех соседок, тащившихся по Донне Саммер и Sister Sledge, ссорившихся из-за ролей Джона Траволты и Оливии Ньютон-Джон, когда они под фанеру разыгрывали в комнате «Бриолин», а я по ночам слушала Velvet Underground на своем дешевеньком плеере. Разве они могли понять, что нет никакого смысла в том, чтобы слушать музыку диско и танцевать по нашей комнатке, если можно лежать на бетонном полу в ванной при свете одинокой лампочки и позволять голосу Лу Рида заманивать меня в жизнь, полную отрицания?

Ни психолог, ни кто угодно другой никогда не смог бы этого понять – что я не хочу быть такой. Что я завидую другим девчонкам из-за того, что они сходят с ума по мальчикам, что они могут быть шумными, веселыми. Что я тоже хочу откидывать волосы за спину, и флиртовать, и шалить, но почему-то просто не могу – не осмеливаюсь – даже попробовать. Что мне будет ужасно плохо, когда через пару недель придет время праздновать мой день рождения за ужином, где будет торт с глазурью. Что когда все начнут петь, а я задую свечи, это будет полным провалом, потому что все будут знать, что и торт, и песня, и остальное – всего лишь тщательно продуманный акт жалости или соблюдения приличий со стороны людей, которые только делают вид, что дружат со мной. Ни психолог, ни кто угодно другой не поверил бы, что я не всегда была такой, что в первом классе я заставила всех девочек считать, что я главная (элементарный трюк, простенькая пирамида Понци: если они не соглашались признать меня боссом, то никто из тех, кого я уже приняла в свою группку, не имел права дружить с ними), а учителю пришлось устроить собрание и объяснять, что все равны и свободны и никаких боссов здесь нет, но мои друзья все равно отказались отречься от меня как лидера. Как мне заставить ее поверить, что это я держала одноклассников в страхе, я была популярной, я снималась в рекламе памперсов в шесть месяцев, а потом и в роликах Hi-C и Starburst, написала серию книжек о домашних питомцах в шесть лет, пьесу по «Убийству на улице Морг» – в семь, а в восемь сама сделала из цветной бумаги, маркеров и темперы книгу с рисунками под названием «Пингвин Пенни», и поэтому ни один человек в здравом уме не смог бы поверить, что я дошла до такого: чуть не покончила с собой в одиннадцать.

Мама считала, что все эти перемены вызваны первой менструацией, как будто менструальная кровь всех сводила с ума, как будто это просто был такой период в жизни, и я могла, в конце концов, поехать в летний лагерь как любой нормальный ребенок. И если моя мама не понимала, что со мной происходит, то как я могла довериться допотопной психологине, которая уже вынесла осторожный вердикт: по ошибке я приняла слишком много таблеток, наверное, из-за постоянного дождя моя сенная лихорадка обострилась так сильно, что я немного переборщила. «Ты же понимаешь, что должна была отдать все рецептурные лекарства медсестре, – сказала она, как будто это все еще имело значение. – Ты должна была сделать это в начале лета. Она бы выдавала их тебе по графику».

Мне стоило сказать: «Я похожа на человека, которому есть дело до лекарств-по-гребаному-графику? Похожа?»

В общем, никаких результатов эта милая беседа не дала. Я увидела, что она приглушенным голосом объясняет другим психологам, почему я так долго спала, а на следующий день кто-то из врачей посерьезнее заглянул ко мне, но в остальном жизнь шла своим чередом.

Почему-то родители не стали просить, чтобы лагерь «Горы Поконо» отправил меня домой. Да что там, когда эта женщина, психолог, рассматривала баночку атаракса, было понятно, что она считает, что опасность для меня представляют именно таблетки, а не я сама. Когда я вернулась домой, мама даже не упомянула историю с атараксом. Папа – в одну из наших субботних встреч, становившихся все более редкими, хорошо, если раз или два в месяц, – все же сказал что-то там про беспокойство. Но мне кажется, что в итоге все решили, что произошла ошибка. Маленький ребенок пробует играть со спичками, и как итог – ожог; подросток, у которого больше возможностей накосячить, принимает слишком много таблеток, и как итог – назовем это небольшим передозом таблеток. Бывает.

В понедельник утром, через два дня после вечеринки, я возвращаюсь в «Дом Крэка на Пятой авеню», также известный, как офис доктора Айры. На часах три, для меня рановато.

Доктор Айра ругает меня за то, что я бросила принимать литий, не посоветовавшись предварительно с ним. Я объясняю, что запаниковала, базедова болезнь и все такое. Он объясняет, что благодаря анализу крови каждые два месяца мы заметим мельчайшие предвестники болезни задолго до того, как она выйдет из-под контроля, и сможем предупредить чрезвычайную ситуацию. Звучит убедительно. Я не могу и не хочу спорить. К тому же доктор Айра говорит, что с моим вторым анализом крови все было отлично, никаких отклонений от нормы. Он считает, что это была простая компьютерная ошибка, запятая не на том месте, и 1,4 превратились в 14. И сейчас показатели уровня тиреотропного гормона идеальные, 1,38.

Само собой, я понятия не имею, что значат все эти цифры, да и желанием спрашивать тоже не горю. Но внутри что-то ноет, и я никак не могу поверить, что все может быть так просто. Вот о чем я думаю: у прозака почти нет побочных эффектов, у лития они есть, но немного, и, по сути, их комбинация превращает меня в адекватного человека – по крайней мере, большую часть времени. Но я подозреваю, что если лекарство в принципе может быть настолько эффективным и настолько сильно влиять на меня, то оно просто не может не навредить, пусть даже не сейчас, а в будущем.

Я как будто слышу, как спустя двадцать лет какой-нибудь врач шепотом произносит: «Неоперабельный рак мозга».

В том смысле, что, если верить закону сохранения энергии, ни материю, ни энергию нельзя уничтожить, можно лишь превратить во что-то еще, и я до сих пор не могу точно сказать, что случилось с моей депрессией. Полагаю, она все еще торчит где-то у меня в голове, разрушает серое вещество или, еще хуже, ждет, пока часики прозака перестанут тикать и она сможет снова наброситься на меня, отправить меня прямиком в кататонию, как тех персонажей из «Пробуждения»[52], которые оживают на пару месяцев, но потом леводопа[53] перестает работать, и они снова впадают в ступор.

Каждый раз, когда я прихожу на прием, я делюсь своими опасениями с доктором Айрой. Говорю что-нибудь вроде: «Да ладно, давайте начистоту, если это лекарство так сильно мне помогает, то у него наверняка должны быть еще не изученные побочные эффекты».

Или пробую с другой стороны: «Послушайте, мы оба знаем, что я была в числе первых пациентов, которые стали принимать прозак, как только ФДА[54] его одобрило. Откуда мы знаем, что я не стану прецедентом, который докажет, что прозак способен вызвать, ну, скажем, неоперабельный рак мозга?»

Он говорит всякие успокаивающие вещи, снова и снова объясняет, насколько тщательно наблюдает за моим состоянием – при этом признавая, что психофармакология скорее искусство, а не наука, что и он, и его коллеги, по сути, бредут в темноте на ощупь. И ведет себя так, будто миллионы врачей не говорили то же самое женщинам про диэтилстильбэстрол[55], про внутриматочную спираль, про силиконовые импланты для груди, как будто они не утверждали, что валиум не вызывает зависимости, а триазолам[56] – всего лишь безобидное снотворное. Как будто коллективные иски против фармацевтических компаний еще не стали привычными.

В любом случае на следующий день я отправляюсь в Майами-Бич, и я так устала быть несчастной, что принимаю две маленькие бело-зеленые капсулы прозака, когда выхожу из его кабинета, и каждый день прилежно пью двойную дозу лития вместе с двадцатью миллиграммами пропранолола – бета-адреноблокатора, который понижает давление, потому что без него из-за лития у меня дрожат руки и меня постоянно трясет. За одними лекарствами всегда следуют другие.

И я не могу поверить, когда смотрю на себя в зеркало, словно со стороны, глазами других людей: молодая, полная сил, двадцать пять лет, румяная кожа, заметно очерченные бицепсы – черт, не могу поверить, что здоровый человек в своем уме не способен понять, что в моей жизни слишком много проклятых таблеток.

1

Девочка, подающая надежды

И вдруг, пока Селден отмечал все тончайшие оттенки, которыми она творила гармонию в этом круге, его посетило откровение: раз возникла необходимость столь ловко управлять ситуацией, ситуация должна быть действительно отчаянная.

Эдит Уортон. В доме веселья[57]

Бывает, что самые тяжелые ситуации, как мгновенный взрыв, ни с того ни с сего вносят полную ясность. Ты бьешь кулаком по оконному стеклу, и вот уже повсюду кровь, забрызганные красным осколки стекла; ты выпадаешь из окна и ломаешь пару костей, раздираешь кожу. Швы и гипс, лейкопластырь и антисептик исцеляют и успокаивают раны. Но депрессия – не чрезвычайная ситуация и не стихийное бедствие. Скорее, она похожа на рак: вначале его не разглядит самый опытный врач, а затем однажды – бам! – в твоем мозгу, или желудке, или под лопаткой уже живет смертоносный комок весом семь фунтов, и эта штука, выращенная твоим собственным телом, на полном серьезе собирается тебя убить. Так и депрессия: медленно, год за годом, сердце и разум вбирают в себя информацию, а в организм встраивается компьютерная программа полного отчаяния, постепенно делая жизнь все более и более невыносимой. Но запуска этой программы ты даже не заметишь, будешь думать, что все в норме, ты взрослеешь, тебе вот-вот исполнится восемь лет, или двенадцать, или пятнадцать, а потом приходит день, когда ты понимаешь, что твоя жизнь исключительно ужасна, продолжать жить бессмысленно, это кошмар, черное пятно на белом полотне человеческого существования. И однажды утром ты просыпаешься от страха – страха оттого, что надо продолжать жить.

Правда, меня сама мысль о жизни вообще не пугала, потому что я считала, что и так уже умерла. Сам же процесс умирания, увядание моего физического тела, был всего лишь формальностью. Мой дух, мои эмоции, как бы вы ни называли весь этот внутренний беспорядок, – все это не имело ничего общего с физическим состоянием, все это давно исчезло, отмерло, оставив в живых лишь давление самой чертовски богонеспасаемой боли, которая выматывала мне нервы, а позвоночник зажала раскаленными щипцами и не отпускала.

Вот что я пытаюсь объяснить: депрессия никак не связана с жизнью. В жизни случаются и грусть, и боль, и горе, и все они естественны, если приходят в свое время, – неприятны, но совершенно естественны. А вот депрессия – это совсем другой мир, и в нем главное – отсутствие: отсутствие аффекта, отсутствие чувств, отсутствие ответных реакций, отсутствие интереса. И неотделимая от серьезной клинической депрессии боль – попытка природы (которая, в конце концов, не терпит пустоты) заполнить этот вакуум. И люди, переживающие глубокую депрессию, больше всего похожи на зомби, живых мертвецов, во всех смыслах.

А страшнее всего, что спроси любого, кто переживает депрессию, – как он до такого докатился, где свернул не туда, – никто не ответит. Как в том знаменитом эпизоде из романа «И восходит солнце»[58]: Майка Кэмпбелла спрашивают, как он разорился, и все, что он может ответить: «Постепенно, а затем внезапно». Когда меня спрашивают, как я сошла с ума, я всегда прячусь за эту фразу.

Думаю, что все началось, когда мне было одиннадцать или около того. Может, десять, или двенадцать, но точно до наступления подросткового возраста. А поскольку о половом созревании еще не было и речи, то и предвидеть никто ничего не мог.

Я помню тот день, 5 декабря 1978 года, мне было одиннадцать, я обнаружила на своих белых хлопковых трусиках какие-то коричневые пятна, и это явно была засохшая кровь. Вечером мы с мамой пошли в Bloomingdale’s – выбирать в Bloomingdale’s, покупать в Alexander’s, такое у нас было правило, – чтобы купить зимнее пальто, и я рассказала ей, что заметила пятна на нижнем белье, что, наверное, у меня начались месячные (в начальной школе, где я, собственно говоря, тогда училась, мы с Лисанн прочитали про менструацию в книжках Lifecycle[59]), а в ответ она только и смогла сказать: «О нет». Может, потом она добавила что-нибудь вроде: «Господи, помоги, беда постучалась в мою дверь». В любом случае, что бы она там ни сказала, я четко поняла одно: начиная с сегодняшнего дня я буду меняться и становиться мрачной и проблемной, да что там, я уже мрачная и проблемная.

Каждый раз, когда я пытаюсь понять, где свернула не туда, когда именно по собственной глупости выбрала не ту из двух дорог, первое, о чем я думаю, – что раз я родилась прямо в разгар Лета любви (31 июля 1967 года), на перекрестке самых разных социальных революций, от браков по взаимному согласию до феминизма, свободной любви и Вьетнама, и их последующего вытеснения панк-роком и рейганомикой, – то иначе и быть не могло. Мне, конечно, ненавистна сама мысль, что развитие личности, со всей сложностью и неповторимостью каждого человека, можно свести к простенькому объяснению вроде «такое было время», но все же контркультура шестидесятых – вместе с ее альтер эго, алчностью восьмидесятых, – оставила на мне бесчисленные отпечатки.

В любом случае меня вырастили не какие-нибудь пьяные в хлам, сумасшедшие родители-хиппи, что укуривались в Центральном парке, разгуливая с торчащим из слинга ребенком, притащили меня на Вудсток, когда мне было два, и из-за своей безрассудной постподростковой безответственности умудрились испортить во мне все, что только было можно. Скорее, все было как раз наоборот. Моя мама была ярой республиканкой и трижды голосовала за Никсона и поддерживала расширение военных действий во Вьетнаме; а еще, будучи студенткой Корнелла, в начале шестидесятых, она даже ходила слушать Уильяма Фрэнка Бакли-младшего[60]. Мама рассказывала, что в ее либеральном колледже оказалось так мало желающих послушать Бакли, что ей пришлось расстелить пальто поверх нескольких кресел, как будто она заняла их для знакомых, что вот-вот придут. (Кстати, моя мама – единственный известный мне человек, который продолжает считать Оливера Лоренса Норта[61] героем.) Отца же политика не интересовала вообще, у него не было карьерных амбиций, и он был мелкой сошкой в какой-то гигантской корпорации. Он носил короткую стрижку, ботанские очки в стиле Бадди Холли[62], читал Айзека Азимова и слушал Тони Беннетта. Когда мне было восемь, он как-то упомянул, что со стороны президента Форда простить Никсона было дерьмовым поступком, потому что врать всегда плохо, – самый близкий к политике разговор из всех, что я помню. Короче говоря, в моих родителях не было ничего необычного, хотя время от времени они и покупали плохие альбомы Мэри Трэверс[63].

Родители, как и большинство предков моих сверстников, мало напоминали тех свободолюбивых, расслабленных, ни к кому и ни к чему не привязанных беби-бумеров, которые определили шестидесятые. Для всего этого они, родившись в 1939-м и 1940-м вместо 1944-го и 1945-го (когда культура становится настолько стремительной, пять лет – огромная разница), были слегка староваты. К началу шестидесятых большинство родителей моих ровесников уже окончили колледж и перешли в будничный рабочий мир – за несколько лет до того, как студенческие протесты, антивоенная деятельность и зарождающаяся культура секса, наркотиков и рок-н-ролла стали обычным делом.

К тому времени, когда радикальные шестидесятые вышли на пик, мы, дети, уже родились, и наши родители внезапно обнаружили, что не знают, чему можно верить: старомодным представлениям о том, что дети должны расти в традиционной семье, или непонятному новому ощущению, что возможно все, что другая жизнь возможна, стоит лишь протянуть руку. И вот они уже связаны узами брака, потому что это считалось обязательным, в комплекте с детьми, рожденными почти случайно, в мире, который внезапно стал скандировать: «Долой обязанности! Долой случайности!» Разминувшись на пару лет с возможностью по полной насладиться плодами культурной революции, наши родители остались ни с чем. Свобода не свалилась им на голову, она обошла их по касательной. И вместо того, чтобы не спешить со свадьбой, они стали разводиться; а вместо того, чтобы стать феминистками, нашим матерям пришлось стать домохозяйками без дома. Множество неудачных браков было расторгнуто людьми, оказавшимися недостаточно молодыми и свободными (читай – от детей) для того, чтобы начать все заново. И их недовольство, ощущение, будто их загнали в тупик, вылилось на нас. Воспитывать ребенка вместе с человеком, которого ты со временем начал презирать, наверное, сродни ощущению, что ты попал в страшную аварию, а затем всю жизнь вынужден навещать парализованного человека, который сидел во второй машине: «Никто не позволит тебе забыть о своей ошибке».

Мои родители – идеальная тому иллюстрация. Бог знает, что в них вселилось, когда они в принципе решили пожениться. Может, дело было в маминых многочисленных двоюродных братьях и сестрах, потому что, когда они все стали играть свадьбы по очереди, она вроде как обязана была последовать их примеру. В конце концов, если посмотреть на ситуацию ее глазами, в начале шестидесятых брак был единственным способом вырваться из родительского дома. Мама хотела учиться в Корнелле на архитектора, но бабушка сказала, что в лучшем случае женщина может рассчитывать стать секретаршей у архитектора, и чтобы подобраться поближе к этой цели, мама пошла на факультет истории искусств. Третий год учебы она провела в Сорбонне, попадая во все тщательно продуманные приключения, как и положено девочке из еврейской семьи в Париже: брала напрокат мопед, ходила в черной накидке[64], встречалась с парочкой аристократов, но, окончив колледж, вернулась к родителям, чтобы оставаться рядом с ними, пока ей не повезет переехать в дом своего мужа. (Само собой, находились и женщины похрабрее, которые отказывались следовать этому правилу, брали жизнь в свои руки и снимали квартиры-поезда[65] с подружками, женщины, которые работали, ходили на свидания, театральные премьеры и разные лекции, но моя мать не из их числа.) Она начала работать в программе подготовки администраторов универмага Macy’s, и однажды, поднимаясь на эскалаторе с первого этажа в мезонин, она проехала мимо моего отца, спускавшегося на эскалаторе в обратном направлении. Не прошло и года, как они поженились.

А когда поженились, стали творить странные вещи. Папа устроился на работу в IBM, и они переехали в Покипси, где мама начала сходить с ума от скуки и завела обезьянку по имени Перси. Потом она забеременела мной, решила, что ребенок лучше обезьяны, и переехала в Нью-Йорк, потому что больше не могла прожить ни дня в городе, наполовину состоявшем из колледжа Вассар, а наполовину из компании IBM. Отец отправился следом за ней, родилась я, они постоянно ссорились, были несчастны, папа отказался от высшего образования, они стали ссориться еще больше, а потом наступил день, когда я принялась реветь и отказывалась успокаиваться. Мама позвонила отцу на работу и сказала, что, если он немедленно не вернется домой и не найдет способ меня успокоить, она выбросит меня из окна. Не знаю, что именно папа сделал, когда добрался до дома, но, видимо, это сработало, потому что я все еще жива, но, скорее всего, именно в тот момент их союз дал трещину. Вскоре после того случая они решили повесить в квартире картину, и мама категорически отказывалась держать гвоздь, чтобы папа мог забить его в стену; она была уверена, что он промахнется и ударит ей по пальцам, и все закончится синяками и переломами. После этого они отправились к семейному психологу, про которого прочитали в журнале rehcbd: психолог заставил их анализировать собственные отношения на примере игрушечных поездов. Их железнодорожная ситуация убедила психолога в том, что родители были безнадежны. Мама выгнала отца из дома, и он отправился домой, в построенный из шлакоблоков жилой комплекс на Брайтон-Бич, где жили его мама с папой, диабетиком и алкоголиком, и на этом история завершилась.

Этот брак вполне мог закончиться мирно, с осознанием того, что двое людей просто ошиблись, просто были двумя глупыми детьми, решившими поиграть в семью. Но проблема была в том, что они успели завести ребенка, и еще долгие годы после того, как они развелись, я продолжала быть полем их идеологической битвы. Это и был Нью-Йорк конца шестидесятых: Гарлем горел[66], Колумбийский университет закрыли, Центральный парк стал международным центром публичных собраний[67] и протестов[68] и точкой употребления наркотиков, а моя мать была в ужасе от перспективы стать матерью-одиночкой с бесконечно уставшим от жизни бывшим мужем. Она отправила меня в ясли при синагоге, решив, что там мне привьют хоть какое-то чувство стабильности и групповую идентичность, зато папа, объявлявшийся приблизительно раз в неделю, чтобы со мной пообщаться, рассказывал про атеизм, заставлял есть лобстеров, ветчину и прочие некошерные продукты, а ведь я уже знала, что мне было запрещено есть. А еще папа сидел на валиуме и большую часть наших субботних встреч вообще спал, пока я смотрела телик, рисовала акварелью или звонила маме, чтобы сообщить, что папа не шевелится и, кажется, умер. (Как-то раз мы пошли в кино на «Последний вальс», и он вырубился. Я не могла заставить его сдвинуться с места, пока кино не прогнали трижды; думаю, это объясняет мою неизменную любовь к Робби Робертсону[69].)

В результате мама годами пыталась дать мне основательное, традиционное для среднего класса воспитание, пока отец убеждал в том, что мне нужно стать художником, или поэтом, или кем-то вроде фермера, или что-то в этом роде. Но какими бы артистическими или амбициозными ни казались его предложения, ни его мироощущение, ни постоянная расхлябанность не имели ничего общего с популярной в колледжах шестидесятых богемной философией «живи и давай жить другим»[70]: за плечами у него была история, которую точнее всего можно было назвать историей эмигранта из рабочего класса. Вместо колледжа он пошел в армию. В общем, не был крутым или модным, просто облажался. И пока моя мама выживала, работая на полставки, воспитывая меня и отчаянно пытаясь сохранить хоть какую-то связь с буржуазией, отец работал сверхурочно (то есть работал много и за маленькие деньги), чтобы держаться от нее подальше. Так продолжалось годами, пока не стало ясно, что мы трое оказались под сбивающим с толку перекрестным огнем перемен, и те немногие жизненные ориентиры, которые мне могли бы дать родители, были разбиты и разбросаны в пылу семейных раздоров.

Я ни секунды не сомневаюсь в том, что родиться в семье хиппи или политиканов было бы кошмаром (у детей помладше меня на пару лет наверняка есть свой список жалоб), но я уверена, что родиться во времена революции, в центре неистово пестрого города вроде Нью-Йорка и воспитываться родителями, никак не связанными и даже не интересующимися культурой, все-таки было хуже. Никому ведь не хочется быть тихоней в разгар оргии, правда? Мама отчаянно старалась защитить меня от того, что считала чистым безумием, а отцу, который вскоре после развода подсел на транквилизаторы, было все равно. Нет, серьезно, если бы хотя бы у одного из них были какие-то убеждения или ценности, которые я могла бы унаследовать, то мой мир мог быть окрашен в сангвинические тона, а не в оттенки sangua[71], как сейчас[72]. Но они не могли предложить мне ничего, кроме страха: мама боялась всего, что лежит за пределами нашего мирка, а отец боялся меня и мамы; семья параноиков, где каждый сам выбрал себе врага, и все окончательно запуталось.

Как-то, когда мне было десять, отец сказал, что никогда не хотел детей от моей матери, что их брак был бессмысленным и он был уверен, что ребенок – плохая идея. Хотя, когда мама забеременела, он пришел в восторг. А вот мама, по его словам, хотела сделать аборт и даже договорилась с гинекологом насчет «выскабливания»[73], и он запретил ей это делать. Потом, когда я пересказала этот разговор маме, она начала плакать и причитать, что все было ровно наоборот: она хотела меня, а он нет. Учитывая, что именно она была моим официальным опекуном, она заботилась и любила меня, пока он провел большую часть моего детства во сне и бесследно исчез, когда мне исполнилось четырнадцать, я предположила, что правду говорит она. Но разве это важно? Некоторых детей воспитывают только матери, и все у них прекрасно. Не думаю, что количество родителей имеет значение, если тот из них, кто находится рядом, делает тебя счастливым. Мои же двое постоянно ругались, и все, что они смогли мне дать, – непрочный фундамент с трещиной, пробегавшей прямо посредине моего опустошенного, обреченного на страдания «я».

Они разъехались и развелись, когда мне не исполнилось и двух лет.

В памяти сохранилось только одно воспоминание из тех времен, когда мы с отцом еще жили под одной крышей: разумеется, я еще только-только учусь ходить. Я забираюсь в родительскую спальню и вижу отца, развалившегося под одеялом на большой кровати, очки криво сидят на носу, голова клонится набок. Он смотрит не на меня, а сквозь меня. Или вообще не смотрит. У меня во рту торчит соска, одна из тридцати, если не больше, и я все их различаю и называю по-разному, а по ночам играю с ними, согнув колени, сворачиваюсь под одеялом в своем маленьком убежище. Папа еще не совсем проснулся, но он борется со сном, потому что мама уже на ногах, хлопочет по дому, готовит омлет и кофе с молоком. Постельное белье розовое, с бордовыми и белыми полосками разной ширины, явно по моде того времени, с претензией на сходство с картинами Фрэнка Стеллы[74] или с геометричными стрижками Видала Сассуна[75]. Простыни туго натянуты, они прочные, а отец весь перекручен и напоминает желе.

На стене – популярный в конце шестидесятых постер с разбитым сердцем, заклеенным пластырем, намек на то, что починить можно что угодно (хотя, может, постер и иронизирует над этим). В любом случае отец – тогда еще не успевший отпустить бороду – с усилием приподнимается и садится в кровати, опираясь на антикварное кованое изголовье.

Вот и все, что я помню о жизни с папой. Во всех остальных воспоминаниях он вечно спит, или только проснулся, или собирается ложиться спать. После того как они разошлись, мы с папой стали встречаться по субботам, и он часто водил меня в китайские ресторанчики, а потом мы возвращались в его студию в доме без лифта, включали телик, и я просто сидела перед ним, пока отец спал. По выходным во второй половине дня часто показывали спортивные соревнования колледжей – помню бесконечные чемпионаты НАСС[76], – которые мне были малоинтересны, а еще повторы «Звездного пути», которые меня смущали (а вот папа безнадежно по ним фанател, правда, все равно не просыпался). Время от времени можно было наткнуться на кино о группе Доннера – Рида[77] или каких-нибудь других страшных сюжетах из прошлого. Иногда папа приносил мне модель самолета или машину-конструктор, которую нужно было собрать и выкрасить в цвет синей пыли, а поверх нарисовать знаки союзников или стран «оси». Кажется, я единственная во всем мире девочка, которая таким занимается, но это единственное развлечение, что папа может предложить мне, пока спит. Иногда я трясу папу за плечо, чтобы он проснулся и помог мне поставить на место крыло или нарисовать тонкую полоску на серебристом крыле, но он даже не шевелится.

Я понимаю, что моей вины в том, что он постоянно спит, нет. В конце концов, с ребенком особенно не разговоришься, и за обедом мы уже обсудили все что можно. Когда я становлюсь старше и начинаю разбираться в таких вещах, я говорю маме, что, наверное, у него нарколепсия, а она говорит, что все мужчины такие и что армия учит их засыпать в любых условиях, что они потом всю жизнь и делают. Когда я, наконец, становлюсь достаточно взрослой, чтобы разговаривать с отцом напрямую, я спрашиваю, как вообще можно столько спать, зная, что у нас так мало времени, чтобы побыть вместе, а он постоянно говорит про нервы – про нервы и валиум. Либриум[78], мепробамат и дальше по списку.

Когда мне исполняется три, мама на три недели отправляется в Израиль, вроде как для того, чтобы присмотреться к тамошней жизни. И хотя мы не особенно религиозны, она считает, что места вроде Ближнего Востока – где военные зоны по большей части находятся не внутри, а за пределами дома, – лучше подходят для воспитания ребенка. Отец говорит мне, что она отправилась туда, потому что у нее поехала крыша, но как бы там ни было, он на время переезжает к нам домой. Меня такой расклад вполне устраивает, ведь теперь меня никогда не приводят в ясли вовремя: «Мой папа проспал все утро».

Он спит на зеленом раскладном диване в гостиной (видимо, спать в кровати, которую они когда-то делили с мамой, слишком неприятно). Каждое утро я встаю ни свет ни заря и играю с раскрасками, читаю доктора Сьюза[79], катаюсь на лошадке-качалке, смотрю «Капитана Кенгуру»[80] и жду, когда папа наконец проснется и покормит меня. Проходит час за часом. Когда мне кажется, что дело идет к обеду, и терпеть голод больше нет сил, я на цыпочках иду в гостиную, становлюсь перед спящим отцом и пялюсь на него, надеясь разбудить силой взгляда. Ничего не выходит.

В конце концов я подхожу к дивану, склоняюсь над подлокотником, прямо над его лицом, и своим маленьким пальцем осторожно поднимаю его веко, словно я полицейский, осматривающий труп на месте преступления. Вначале я различаю только белок, но потом становятся видны и радужка, и зрачок; я же сама наконец попадаю в его поле зрения, и отец выглядит слегка удивленным, типа такого поворота событий он не ждал, типа что это за незнакомка склонилась над ним, типа он слишком давно за рулем и случайно подобрал не ту автостопщицу.

И я говорю: «Папочка, это я».

Каждый день, три недели подряд, я появляюсь в яслях минимум на три часа позже положенного, и каждый раз, когда это происходит, наша учительница, Патти, просто смеется. Папа разыгрывает для меня и для других детей маленькое шоу, изображает Дональда Дака, а затем исчезает.

Всякий раз, когда я прихожу знакомиться к новому психологу – и если бы вы знали, сколько раз повторялся этот «первый раз», – мне приходится отвечать на ряд стандартных вопросов. Самые обычные медицинские штуки вроде: «Есть ли у вас аллергия на пенициллин? С кем мы можем связаться в случае непредвиденной ситуации? Принимаете ли вы какие-нибудь лекарства?» Дальше же начинается часть про семью, и причем не какие-нибудь интересные случаи вроде тех, что занимают нехилый кусок любой встречи с психологом, а вопросы вроде: «Были ли в вашей семье случаи депрессии?» Сначала я просто забываю про всех, забываю про своих кузенов, что пытались покончить с собой, и про прабабушку, отошедшую в мир иной в сумасшедшем доме, про дедушку-алкоголика и про страшно меланхоличную бабушку, и про папу, у которого явно не все были дома, – я все время забываю про них и говорю: «Нет, только я». И я не притворяюсь. Честно, я просто не думаю о них как о своих родственниках, потому что мы связаны по отцовской линии, а я даже не могу с уверенностью сказать, что мы с ним – одна семья.

Памела, моя двоюродная сестра, пыталась покончить с собой, вскрыв вены, – во всяком случае, так я слышала. Я помню, кто-то говорил, что все было в крови, просто жуть, но отец сказал мне про попытку самоубийства лишь годы спустя, добавив, что брат Памелы тоже пытался себя убить, вроде бы наглотавшись лекарств, но из-за того, что на тот момент у меня в голове уже слишком закрепилось неизгладимое представление о них как о самых что ни на есть обычных светловолосых детях, эта информация не отложилась в памяти. К тому же, что бы отец ни говорил, ему редко удавалось меня впечатлить, потому что я была абсолютно уверена, что он и сам – чокнутый.

Так же легко я сбрасывала со счетов и информацию о том, что моя бабушка умерла в сумасшедшем доме, посчитав этот факт малосущественным. В конце концов, в прошлом именно так расправлялись с женщинами, которые хотели развестись или самостоятельно зарабатывать на жизнь. Кроме того, у нее мог быть туберкулез или тиф. Не намного проще было разобраться в том, что именно происходило с моим дедушкой, не считая того, что он был старым и больным, – а только это от него и оставалось к тому времени, когда появилась я. Только после его смерти, на похоронах, отец рассказал мне, что дедушка был мерзким алкоголиком и что однажды мой отец пытался его убить и сломал деду несколько ребер (без понятия, правда это или нет). Мне-то казалось, что дедушка Сол был безобидным стариком. Что до бабушки Дороти, то, конечно, жизнь у нее была ужасной, хотя я помнила ее исключительно как старую леди, которая готовила мне куриный суп в те редкие дни, когда отец приводил меня к ней (он сам, понятное дело, проводил время, подремывая в кресле перед телевизором) в квартиру с видом на карусель «Циклон», что в Кони-Айленде, полную якобы деревянной мебели, ворсистых ковров и импрессионистических обоев. В общем, мне всегда казалось, что бабушка ничем не отличается от слишком заботливых и навязчивых еврейских мамочек.

Что касается отца – я просто думала, что он сильно устает.

Мне и в голову не приходило, что его поведение могло быть тревожным звонком.

Но сейчас, годы спустя, я вынуждена признать, что несчастье было нашей семейной чертой, и оно поразило столько поколений моей семьи по отцовской линии, что я недоумеваю, почему никто – как-нибудь, не знаю как – не положил этому конец. Не знаю, почему кто-нибудь не возьмет и не раскроет над нашими головами большой черный зонт, и не укроет всех от дождя.

В общем, когда до меня наконец доходит, что в моей семье есть история депрессии, я начинаю рассказывать о ней каждому новому психологу, и они всегда ведут себя так, будто обязаны указать на роль генетических факторов в развитии психических заболеваний. Но стоит мне рассказать чуть больше о своей собственной семье – и вот, рано или поздно, они обязательно говорят: «Неудивительно, что у тебя депрессия», – будто это самая очевидная реакция на мой рассказ. Как будто раньше ситуация в нашей семье была чрезвычайно проблемной и тревожной, в противоположность тому, как моих родственников можно охарактеризовать сегодня: как абсолютно нормальных людей. То есть когда я думаю о том, как росла, мне кажется, что я – нечто вроде сухой статистики Бюро переписи населения[81], или пример того, как на протяжении второй половины XX века в Америке менялись представления о семье. Мои родители в разводе, я выросла в семье, где всем заправляла женщина, моя мама всегда была безработной или почти безработной, мой отец никогда не интересовался или почти не интересовался моей жизнью. Денег вечно ни на что не хватало, маме пришлось подать на отца в суд за невыплаченные алименты и медицинские счета, и в конце концов он просто исчез. Впрочем, все это ненамного интереснее романов Энн Битти[82]. Если не скучнее их.

Помню, как на первом курсе мы с друзьями допоздна засиживались в общежитии или в кафе, сравнивая наши семейные истории ужасов. Мы практически соревновались: чей отец хуже всех справлялся со своими родительскими обязанностями (Джордана постоянно жаловалась на то, что ее отцу хватало денег на дорогие вина и квартиру на Парк-авеню, но он так ни разу и не сводил ее куда-нибудь поужинать), чья мать была самой бестолковой, нервной и вконец потерянной под бременем родительских забот (этот конкурс я всегда выигрывала). Всегда было интересно узнать, кто из нас установил абсолютный рекорд по необщению с тем из родителей, кто не был официальным опекуном (почти всегда с отцом), потому что последний или завел новую семью и переехал в Сан-Диего, или просто-напросто был редчайшим придурком, который взял и свалил без каких бы то ни было объяснений.

Чем больше детей разведенных родителей я встречаю, тем больше моя собственная история начинает казаться обычной и самой что ни на есть банальной. Каждый раз, когда я рассказываю о своих проблемах психологу, я чувствую себя жутко глупо, потому что, Господи Иисусе, и что? Я не могу уравнять всю ту боль, несчастье и отчаяние, которые я выстрадала, вытерпела во время депрессии, с теми событиями, из которых на самом деле состоит моя жизнь, ведь в них даже близко нет ничего особенного. Я не спорю с тем, что слишком эмоционально реагировала абсолютно на все, что со мной происходило, но, серьезно, есть что-то неправильное в том, чтобы винить статистику в своей неудавшейся жизни.

Если задуматься о реальных масштабах распространенности депрессии – особенно среди моих ровесников, – легко впасть в безраздельное онемение, настолько сильное, что его можно сравнить с ощущением, когда кто-то бьет тебя по замерзшей, парализованной от холода руке или ноге, и синяки есть, а боли нет. Почему именно тот или иной человек подсел на сертралин[83], пароксетин[84] или прозак, почему некоторые люди считают, что страдают от большого депрессивного расстройства, – как по мне, детали куда менее существенны, чем сам факт того, что все это на самом деле происходит. Спросите кого-нибудь о том, как его угораздило загреметь в бездну отчаяния, и вы услышите новую версию вечной истории о проблемах в семье. В которой обязательно упомянут развод, смерть, алкоголизм, наркозависимость и все в таком духе, в самых разных комбинациях. К чему я это – существуют ли вообще люди, которые не считают свою семью катастрофой?

Но, само собой, отец не мог спать все то время, что мы проводили вместе. В конце концов, он был заядлым фотографом, обожал свой Nikon, а я была его любимой моделью. Всучить папе фотокамеру – это был единственный беспроигрышный способ не давать ему спать. Мои дошкольные фотографии – просто что-то: вот мне два года, и я бегаю за белкой в Центральном парке; ловлю ртом струйку из питьевого фонтанчика в зоопарке; сижу на столе в мамином офисе, а платье, оказывается, задралось так высоко, что видно нижнее белье; разгуливаю в маминых туфлях и темных очках по квартире; выгуливаю собаку. Можно даже раскопать снимок, на котором я сижу нога на ногу где-то на скамейке в парке – велосипедки, белая футболка, косички и густая челка, индийские бусы на шее и загадочное, задумчивое выражение лица. И надутая щека, словно мне скучно или я стесняюсь. Похоже, эта фотография казалась всем до того милой, что в итоге она превратилась в открытку с чем-то вроде хайку на обложке: «Людям вроде меня нравятся люди вроде тебя». Говорят, она неплохо продавалась в Калифорнии.

Как-то раз, когда он фотографировал меня в зоопарке Центрального парка (думаю, мне было года два или три), я спросила отца, скоро ли он вернется домой.

– Малышка, я не вернусь, – сказал он. В памяти всплывает серая брусчатка, которой был вымощен зоопарк, – кажется, я все время смотрела себе под ноги, пока шел этот разговор.

– А мамочка говорит, что ты вернешься, – возразила я.

– Уверен, она вовсе не это имела в виду. – Он остановился от усталости – кажется, вот-вот потеряет сознание. – Мы с твоей мамой собираемся жить дальше раздельно, как и пытались тебе объяснить, – помолчав, он добавил: – Что вовсе не значит, что я тебя разлюбил.

– Но папочка, – настаивала я, – мамуля велела мне сказать тебе, что если ты захочешь вернуться домой, то и она будет рада, что ты вернулся.

– Уверен, все было не так.

Конечно, он был прав.

В то же самое время – когда родители еще только-только разошлись и прилагали героические усилия, чтобы сохранить вежливость, – отец время от времени оставался со мной, когда мамы не было дома вечером. Иногда он приводил свою девушку, мою будущую мачеху, Элинор, и я играла с большими, яркими платками от Пуччи, которые она носила с водолазками, – завязывала себе глаза или нежно гладила мягкий шелк. Вдоль гардеробной у нас в квартире шел длинный, узкий коридор, и я обожала стоять на папиных ступнях, подняв руки вверх, чтобы он держал и не давал мне упасть, и так я, в буквальном смысле ставя себя на его место, ходила по его ботинкам вдоль коридора. А когда приходило время ложиться спать, требовала, чтобы он оставлял обувь, эти рыжевато-коричневые полуботинки, в проходе, прямо за дверью моей спальни. Мне было важно знать, что я могу выглянуть из комнаты и убедиться, что отец дома. Как будто я уже тогда понимала, что однажды он меня бросит.

Перед тем как лечь спать, я часто спрашивала отца и Элинор о том, когда они поженятся. Иногда я грозилась застрелить их обоих, если они с этим не поторопятся. Я совершенно не представляла, как выглядит нормальная семья, и поэтому считала, что это, в общем-то, замечательно – мой отец женится, и я попаду на настоящую свадьбу вместо спектакля, который я разыгрывала для Барби и Кена, или той церемонии, что мы с Марком Купером устроили в детском саду, когда он сказал, что я могу быть Женщиной-кошкой, если он будет Бэтменом, что, по сути, сводилось к тому, что я не наябедничаю на него за то, что приставал ко мне во время тихого часа. После всех этих пародий я почему-то думала, что мне купят новое платье и поручат разбрасывать цветочные лепестки. Мне даже в голову не приходило, что отец и Элинор просто-напросто лишат меня свадьбы: церемонии, торжественного приема, переходящего в ужин. Мама сказала: твой папа, должно быть, решил, что так лучше всего. Но мне было пять, и я понимала лишь одно: где-то была вечеринка, на которую меня не пригласили.

Думаю, приблизительно с тех пор, со времен его второго брака, я и стала бояться, что кто-то может просто взять и исчезнуть.

Мы с мамой переехали в Верхний Вест-Сайд, и я стала частью целого племени – или по меньшей мере сорта – детей, вылупившихся из какого-то коллективного набора генов своего времени. И хотя с тех пор этот район Манхэттена стал приютом для яппи и вчерашних выпускников колледжа, когда я была маленькой, он был полон матерей-одиночек, набожных евреев, балерин, интеллектуалов вроде тех, что можно найти в фильмах Вуди Аллена, а временами и артистов. Детская площадка в Центральном парке кишела хиппующими домохозяйками в голубых джинсах и сабо, наблюдающими за своими детьми, устроившись на скамейках, – а дети, как правило, были развиты не по годам, этакие несуразные хиппи, утонченные беспризорники в «бусах любви»[85] и тренировочных штанах Danskin, болтливые и умные, не имеющие ни малейшего понятия о сексе или о том, как появляются дети, что не мешало им сыпать словами вроде sexy или fuck you этаким знающим, ненатуральным тоном, какой бывает у детей, что проводят слишком много времени в компании взрослых.

Мне кажется, что девочка из фильма «До свидания, дорогая»[86] воплощает в себе именно этот типаж. Она куда более уравновешенна и разумна, чем ее мать-танцовщица – та умудряется жонглировать платой за аренду, романом кое с кем и карьерой, и все это с больной спиной и невозмутимым чувством юмора, которое вот-вот может перейти в тотальный нервный срыв. Уверена, что героиня Марши Мэйсон[87] задумывалась как хорошая, ответственная мать – очевидно, что она без ума от своей дочери, и о пренебрежении или плохом обращении даже речи быть не может, – но в целом она просто не справляется. Как и моя мать: так или иначе, ей всегда удавалось оплатить счета, найти денег на няню, стипендии в частные школы то и дело сами шли в руки, и ей всегда удавалось найти какую-нибудь работу на полставки, чтобы обеспечить нас едой и одеждой. Но все это было так ненадежно. Мне всегда казалось, что от соцобеспечения нас отделяют одна зарплата, один человек или одна вакансия. Как-то мы с мамой стояли в очереди за пособием по безработице, и я слышала, как она умоляет отца отвести меня к настоящему врачу, потому что тогда она не сможет потащить меня в какую-нибудь сомнительную клинику, даже если ему клиника покажется нормальной. Деньги или их нехватка пропитывали собой весь дом – как может лишь то, чего в доме нет.

И все же посреди этих странных, шатких семейных договоренностей мы с мамой так же, как и мать с дочерью в «До свидания, дорогая», умудрялись хорошо проводить время и ладили куда лучше как товарищи, чем как родитель и ребенок. Я ходила в еврейскую школу, где неполных семей было совсем немного (собственно, поэтому мама меня туда и отправила), так что каждый раз, когда я оказывалась в гостях у кого-нибудь из своих друзей, я поражалась тому, насколько мрачным было абсолютно все в сравнении с жизнью в нашей квартире. Отцы всегда казались такими странными, и далекими, и неприступными в своих деловых костюмах, и заглядывали в детскую только для того, чтобы напомнить о дисциплине или помочь с домашними заданиями. Поседевшие, с брюшком, они чаще всего еще и плохо пахли, плохо именно по-отцовски; что до матерей, то у них напрочь отсутствовало чувство стиля, они были неопрятны, напоминали школьных училок и, бывало, тоже оставляли за собой неприятный шлейф. Они были скучными и уж точно не напоминали людей, которых можно называть просто по имени, и неважно сколько лет. Родительские радости для них не существовали. Они вообще не понимали, как это здорово – семья. А вот моя мама постоянно тусила со мной, когда была дома, помогая играть в Lite Brite[88], так же, как и я, макала печеньки Oreo в молоко, и мы танцевали в гостиной и играли в Free to Be You and Me[89].

Впрочем, я немало времени проводила с няньками и часто начинала дружить с девочками-подростками, которые приходили посидеть со мной, пока мама на работе. Кажется, им всем нравилось заплетать косички из моих длиннющих волос и учить меня рисовать не только волшебными фломастерами[90], но и углем или даже пастелью. Я расспрашивала их про бойфрендов и пыталась уговорить пригласить ребят к нам, чтобы я тоже могла посмотреть и оценить их. Папа одной из девочек оказался алкоголиком, который запер нас в квартире и держал в священном ужасе несколько часов подряд, пока сам колотил по двери и угрожал нас убить. У другой няни был старший брат, который учился на священника. Много лет спустя я узнала, что она стала кокаиновой наркоманкой с двумя детьми, рожденными от случайных связей.

Вообще меня не особенно волновало, кому именно поручат присматривать за мной на те несколько часов, что отделяли конец школьного дня от маминого возвращения, и я с удовольствием оставалась наедине с каким-нибудь из моих многочисленных странных занятий, будь то разведение кузнечиков, которых я притащила домой с продленки, или работа над серией иллюстрированных книг, посвященных разным животным, хотя я могла и просто сидеть над рабочими тетрадями по математике, стремительно осваивая умножение и деление, пока мои одноклассники пытались разобраться со сложением и вычитанием. У меня было так много разных задумок, что по большей части я не понимала, для чего мне другие дети. Все они казались какими-то маленькими, особенно в сравнении с мамой или моими временными няньками вроде Нельсы, Кристины или Синтии, которые ходили в старшую школу и носили джинсы клеш с цветочными аппликациями на карманах и на бедрах.

Понимаете, до своего первого срыва в одиннадцать лет я была, несмотря ни на что, удивительным ребенком. Да, у моих родителей плоховато было с чувством реальности, они постоянно грызлись, но я с лихвой компенсировала это тем, что росла такой милой и очаровательной, не по годам развитой девочкой, я так хорошо училась, была такой упрямой и властной, и полной гребаной настойчивости.

Наш дом был далеко не кошерным, но это не помешало мне пять лет подряд выигрывать школьные соревнования по Brochos Bee, еврейскому эквиваленту spelling bee[91]. Вместо того чтобы произносить слова по буквам, здесь нужно было угадывать, какая молитва произносится над каким блюдом. Я завязала с участием в этом, мягко говоря, странном конкурсе после того, как выиграла национальный конкурс, победив мальчиков с пейсами и девочек, которые носили кофты с длинными рукавами и плотные колготки в июне. На занятиях по изучению Пятикнижия я получала дополнительные баллы за то, что заучивала разные фразы на иврите наизусть и пересказывала их в классе. Учителя постоянно удивлялись тому, что дома у нас никто не говорит на иврите, что я, похоже, учу язык сама (в конце концов мама начала ревновать и сама стала брать уроки иврита); педагоги, похоже, не могли понять, насколько ошеломительно непобедимой я себя чувствовала. Никому и в голову никогда не могло бы прийти, что в детстве я была абсолютно уверена, что могу сделать что угодно в этой вселенной, стоит лишь захотеть. К седьмому году учебы в школе учредили отдельный класс для меня, моей подруги Дины и русской эмигрантки по имени Виола, и мы трое могли заниматься в удобном для нас темпе под присмотром специального учителя.

Так было не только в учебе. Я самостоятельно научилась играть в теннис, по несколько часов в день вбивая мяч в стену здания, где мы жили. С точки зрения этнического разнообразия наш район был пестрым и дружелюбным, но не то чтобы очень дружным, поэтому в течение дня детская площадка на крыше Фуд-Сити напротив нашего дома была полна белых детей со своими мамочками, а по ночам ее захватывала группа темнокожих подростков. В сумерках, когда наш квартал начинал менять идентичность, я подружилась с мальчиком по имени Пол, и у нас вошло в привычку играть в сквош или что-то вроде того. Он был намного сильнее, так что я серьезно подтянулась в игре. Но когда моя мама узнала про Пола – который, как она отметила, был черным подростком, а значит, скорее всего, принимал наркотики, – она исхитрилась и нашла деньги, чтобы оплатить мне занятия по теннису в школе. С тех пор мне было некогда торчать на улице днем. И только когда я попала в летний лагерь и столкнулась с еврейскими принцессками, в распоряжении которых было время репетиторов, членство в загородном клубе и собственные корты на заднем дворе, вот тогда я впервые засомневалась, что смогу вырасти и стать Крис Эверт[92].

Тяжело вспоминать ту жизнь – такую самоуверенную, такую свободную от любых сомнений в себе, такую целеустремленную. Как могла вся эта жизненная сила обернуться желанием умереть? Как же быстро мое хорошо развитое супер-эго разбилось на куски бессмысленных, беспорядочных ид[93].

В общем, до того, как я сломалась то ли в десять, то ли в одиннадцать, или даже в двенадцать, вы бы наверняка так и назвали меня, многообещающей. Сейчас мне сложно воспринимать это слово без иронии, ведь я знаю, сколько в этом обещании фальши. Я знаю, сколько тоски и потаенного недовольства собой может скрывать эта мнимая решимость, и все же верю, что когда-то у меня были румяные щеки и сияющие от возбуждения глаза, намекавшие на бессчетные перспективы. Я была космонавтом, я собиралась взмыть высоко, выше луны, за пределы вселенной.

Что ж, хотя бы из-за аварийной посадки волноваться не пришлось, ведь я так и не покинула Землю.

2

Тайная жизнь

Оно было похоже на опилки, это несчастье: всюду проникало, все было проблемой, все заставляло ее плакать – школа, домашнее задание, бойфренды, будущее, отсутствие будущего, неизвестность будущего, страх будущего, страх вообще – но было так сложно понять, что именно из этого было проблемой.

Мелани Тернстром. Мертвая девушка[94]

Я появляюсь в офисе доктора Айзека дважды в неделю, уверенная, что, будь я нормальным одиннадцатилетним подростком, я бы возмущалась и ненавидела эти встречи; но я – это я, и я почти довольна. Доктор Айзек задает много вопросов обо мне и о моей жизни, а поскольку я люблю поболтать, тем более о своих проблемах, то, как правило, неплохо провожу время. Конечно, я и близко не верю, что на этих встречах можно добиться каких бы то ни было результатов. В том смысле, что мы вроде как даже докопались до корней моего хаоса, если до них вообще можно добраться, – но тем временем моя боль продолжает жить сама по себе. Иногда доктор Айзек делает замечания, которые кажутся мне вполне разумными. Что-нибудь вроде: «Из-за того, что твои родители развелись, когда ты была совсем маленькой, и вели совсем разный образ жизни, предлагая противоречивые системы ценностей, в основе самой твоей личности лежит раскол, твоя личность лишена целостности». Или вот еще: «Ты развита не по годам и очень восприимчива, поэтому в детстве очень глубоко переживала все, что происходило вокруг тебя, а сейчас эти глубинные травмы выходят наружу». Все, что он говорит, внушает доверие, вот только мне постоянно хочется ответить: «И что?» Я и сама прекрасно разбираюсь в этой бредятине. Но вопрос в том, что делать дальше.

Доктор Айзек появился в моей жизни благодаря школьному психологу: заметив, что я провожу больше времени в ее кабинете, чем в классе, она порекомендовала маме отвести меня к психиатру. Хотя, может, она посоветовала обратиться к нему после того, как миссис Эдельман, учительница по математике и одновременно тренер женской команды по баскетболу, застала меня в раздевалке с пачкой лезвий, кучей порезов на ногах и магнитофоном, крутившим Horses Патти Смит[95]. Даже не потрудившись спросить, что я делаю (а вот про песню она спросила), миссис Эдельман потащила меня наверх, к психологу, – я не преувеличиваю, она буквально тащила меня по полу за руку до самого учительского лифта, так что я прямо почувствовала себя особенной, – и засунула в комнату для терапии, напоследок ткнув в меня пальцем, словно говоря: «Только посмотрите на это», – типа она адвокат, а я вещественное доказательство «А», улика, которой достаточно, чтобы подтвердить ее мнение, что «этому ребенку нужна психологическая помощь».

Кажется, в обмен на торжественное обещание никогда больше себя не резать мне удалось заставить доктора Бендер («доктора», несмотря на то, что у нее всего-навсего была степень магистра) пообещать не рассказывать маме о моих проблемах. О лезвиях.

Думаю, вся эта история с порезами началась, когда я стала проводить обеденные перерывы прячась в женской раздевалке, потому что меня до смерти пугали абсолютно все. Я приносила свой черно-серебряный Panasonic, который вообще-то должен был использоваться как диктофон, а не как проигрыватель, что не мешало мне с упоением вслушиваться в скрипучие хрипы кассет из своей коллекции – в основном популярного хард-рока вроде Foreigner[96], – и каким бы дрянным ни был звук, он становился для меня настоящим освобождением. Так что я сидела со своим кассетником, ела ананасы и домашний сыр из большого термоса, который приносила из дома (к тому времени я уже была уверена в том, что я толстая), – моменты тихого облегчения, когда мне не нужно общаться с другими людьми, неважно, учителями или родителями.

Время от времени, сидя на полу в раздевалке, прислонившись к бетонной стене, поставив проигрыватель на скамейку, я мечтала о том, как снова стану такой, как раньше. Вернуться обратно наверняка было не так уж сложно. Можно было попробовать снова начать разговаривать с людьми. Можно было стащить с себя это удивленное выражение лица, будто мне только что посветили фонариком прямо в глаза. Я даже могла сделать вид, что смеюсь над чем-то вместе со всеми.

Я представляла, как возвращаюсь к привычным занятиям, скажем, играю в теннис. Каждое утро, по пути к школьному автобусу, я принимала решение, что сегодня у меня будут гореть глаза, я буду милой, приветливой, буду улыбаться. И буду иногда поднимать руку на уроках математики. Я очень хорошо помню такие дни, лица моих друзей, выражение облегчения. Я подходила к ним, пока все толклись перед классной комнатой, в коридоре с синим ковровым покрытием, и они вроде как ждали, что сейчас я скажу очередное: «Вокруг сплошной пластик, и мы рано или поздно умрем», – но вместо этого я просто желала всем хорошего утра. Напряжение отпускало, друзья расслабленно опускали плечи и иногда даже говорили: «Вау, да это же старая добрая Лиззи», – прямо как родители, которые уже смирились с тем, что их старший сын теперь шиит и вообще переезжает в Иран, а чувак ни с того ни с сего возвращается домой и говорит, что все-таки хочет поступать на юридический. Вот и мои друзья, и даже мама, явно испытывали облегчение, когда я изображала для них ту версию себя, которую они хотели видеть.

Проблема была в том, что мои попытки снова стать этой другой личностью – все был сплошной обман, желание привлечь внимание, желание быть не такой, как все. Думаю, что когда я впервые попробовала эту фишку – болтать про пластик и смерть, – это было экспериментом. Но прошло немного времени, и другая я стала настоящей мной. И те дни, когда я пыталась быть милой маленькой девочкой, опустошали меня. По вечерам я возвращалась домой и часами рыдала, ведь все эти люди, что хотели видеть меня другой, такой, как им нужно, страшно давили, и меня словно прижимали к стене и часами допрашивали, мучая вопросами, ответов на которые я больше не могла дать.

Помню, какая паника охватила меня, когда однажды в школе до меня дошло, что я больше не могу изображать старую Лиззи. Превращение завершилось, и я стала несчастной, недовольной всем новой девчонкой. Все точь-в-точь как Грегор Замза, когда он проснулся и обнаружил, что стал шестифутовым тараканом[97], только в моей истории я сама изобрела чудовище, а оно поглотило меня. Вот чем все закончилось. Вот чем я останусь до конца своей жизни. Все было плохо, и должно было стать еще хуже. Должно было. Я еще никогда не слышала про депрессию, и прошло еще много времени, прежде чем я услышала само это слово, но я была уверена: со мной что-то не так. Точнее, я чувствовала, что я вся не такая – не такие волосы, не такое лицо, не такой характер – господи, даже мороженое, которое я выбирала в Häagen-Dags[98] после школы, было не таким! Как я вообще могла жить с этой бледной, как тесто, кожей, печальными темными глазами, безжизненными прямыми волосами, округлыми бедрами и узкой талией? Как я осмелилась такой показываться на глаза другим людям? Как я могла заставлять других жить с собой, с этим проклятым миром? Я была сплошной ошибкой, от и до.

И вот, сидя в раздевалке, в ужасе от того, что обречена провести всю жизнь так же, как сейчас, прячась от других людей, я вытащила из рюкзака ключи. На цепочке болтались острые маникюрные ножницы с пилочкой. Я спустила гольфы (школьные правила требовали носить юбки) и посмотрела на свои бледные, голые ноги. Я еще никогда не пользовалась бритвой, время от времени пробовала, но мама считала меня слишком маленькой – так что теперь я смотрела на нежный, мягкий, нетронутый персиковый пушок. Идеальное, чистое полотно. Я взяла пилочку, попробовала острый край пальцем и чиркнула от колена и вниз, не в силах оторвать взгляда от побежавшей по коже кроваво-красной полоски. Меня удивило и то, какой прямой она получилась, и та легкость, с которой я взялась причинять себе боль. Это было почти весело. Я относилась к тем детям, что вечно что-нибудь с собой делают, – отковыривала корочки от ран, слоями снимала с плеч обожженную кожу и все в таком духе. Просто очередной шажок в ту же сторону. И вообще, насколько же это приятнее – самой издеваться над своим телом, а не полагаться на комаров или загородные прогулки по колючему кустарнику. Я попробовала сделать еще несколько линий на правой и левой ногах поочередно, и на этот раз уже вела пилку быстрее, безо всяких осторожностей.

Как видите, убивать себя я не планировала. Во всяком случае, тогда. Но мне нужно было убедиться в том, что при необходимости я смогу заставить свое тело страдать. Да, смогу. Уверенность успокаивала, но в то же время давала мне ощущение власти – и в конце концов я стала резать себя постоянно. Прятать от матери шрамы – это само по себе было захватывающе. Я начала собирать лезвия, купила швейцарский армейский нож и отдалась исследованию разных острых предметов и разных ощущений, что они пробуждали. Разные формы – квадраты, треугольники, пятиугольники, даже кривоватое сердечко с колотой раной по центру – я хотела проверить, похожа ли эта боль на боль от разбитого сердца? И с удивлением и удовлетворением поняла, что совсем непохожа.

Захожу к доктору Айзеку.

Офис у него на углу Сороковой улицы и Второй авеню, от школы на M104[99] тащиться долго, так что мне часто приходится уходить пораньше. Огромное преимущество, я считаю: школу я ненавижу. Иногда я прошу записать меня на середину дня, вру матери, что другого времени не было, а уйдя из школы, не утруждаю себя возвращением. Доктор Айзек даже спрашивает: «А не слишком ли часто ты стала пропускать школу, Элизабет?» Иногда я вру, говорю, что у нас выходной, или что у какого-нибудь раввина из XV века сегодня день рождения, ну или что-нибудь в этом роде, а потом до меня доходит, что он психотерапевт, а значит, я могу упомянуть слово «резать». Срезать острые углы в разговорах о пропусках школы.

Прогулы начинают сказываться на учебе. Оценки – уже даже не четверки. Раньше я наказывала себя, если получала что-нибудь, кроме пятерок, – даже из-за пятерок с минусом принималась бить тревогу, а тут мне вдруг стало все равно. Учителя отводили меня в сторону – спросить, все ли в порядке. Они готовы были меня выслушать и помочь: «Если захочешь поговорить, я рядом». Говорили, что такие оценки – не мой уровень. Учитель по Талмуду, раввин Голд, забирает «Алису в Зазеркалье» в кожаном переплете, которую я читаю под партой, игнорируя нюансы определения точных размеров капли молока, из-за которого целая кастрюля мяса станет некошерной (большинство склоняется к одной шестидесятой, но есть и те, кто придерживается версии про одну шестьдесят девятую). После урока раввин пытается поговорить со мной, но я впадаю в полное отчуждение. Я слышу, как он что-то бормочет своим монотонным, отдаленно литургическим голосом – кажется: «Если одна из моих лучших учениц не может даже сказать, какой отрывок из Пятикнижия мы сегодня читаем, я сразу понимаю, дело плохо», – но мне все равно. Мне не хочется обижать этого хорошего человека своим безразличием к уроку, но навряд ли я в силах что-нибудь изменить. Мне все равно, что мне все равно, но, возможно, мне не совсем все равно из-за того, что мне все равно, что мне все равно (если вы понимаете логику), – но, возможно, мне жаль всех прекрасных людей, которые подарили отбросам вроде меня столько своего времени. Не могу перестать об этом думать; мало того что мне грустно, так теперь я еще и чувствую себя виноватой.

Я не перестаю всем твердить: раз мы все умрем, то и смысла ни в чем нет. И зачем вообще что-то делать – мыть голову, читать «Моби Дика», влюбляться, отсиживать шесть часов на постановке «Жизни и приключений Николаса Никльби»[100], следить за американским вторжением в Центральную Африку, тратить время, пытаясь поступить в правильный университет, танцевать под музыку, если на самом деле мы все, запинаясь, просто бредем к одному и тому же финалу? Жизнь так коротка, повторяю я, что все кажется никчемным при одной только мысли о необратимости смерти. Я смотрю вперед и вижу лишь смерть. Все подряд говорят мне: «Да, но не раньше, чем через семьдесят или восемьдесят лет». А я говорю: «Для вас – может быть, но лично я – все».

Никому не интересно, что именно я пытаюсь сказать, и это хорошо, потому что я сама толком не знаю. Не то чтобы я собиралась скоро умереть, но мой дух, кажется, уже удалился в преисподнюю, и я прикидываю: «Так, сколько осталось моему телу?» Есть куча историй о том, как лишенные физической оболочки души скитаются по свету, не в силах найти приют, но я только и думаю, что я – лишенное духа тело, а вокруг наверняка полно людей с пустыми моллюсковыми раковинами, и все ждут, чтобы какая-нибудь душа их заполнила. Так или иначе, я стараюсь не особенно вдаваться в детали, если речь заходит о смерти, хотя все равно понимаю, что неслабо пугаю всех вокруг, и осознаю, что из радостей жизни мне только и осталось, что знать, как другие беспокоятся обо мне, наблюдать за их грустными, обескураженными лицами, на которых написано: «Черт, позовите скорее психолога». Я испытываю удовольствие оттого, что причиняю другим боль. Моя жизнь превращается в душещипательный фильм, и мне нравится то, что я делаю с людьми.

Мама плачет, когда я приношу домой табель с оценками. «Элли, что с тобой случилось? – спрашивает она. И снова плачет. – Моя девочка! Что случилось с моей девочкой?» Она звонит доктору Айзеку и спрашивает, почему он не может меня вылечить, и побыстрее. Записывается к нему на прием, а вскоре мои проблемы начинают сводить ее с ума до такой степени, что она сама становится пациенткой доктора Айзека.

Теперь у меня есть целая тайная жизнь, о которой мама или не знает, или не хочет знать: несколько раз в месяц я просыпаюсь утром, одеваюсь, как будто иду в школу, но на самом деле с рюкзаком за спиной отправляюсь в ближайший «Макдоналдс», пью чай, ем макмаффин с яйцом на завтрак, дожидаюсь 9:00, чтобы мама ушла на работу, а потом возвращаюсь домой и заваливаюсь в кровать на весь день. Иногда я хожу в Нью-Йоркскую публичную библиотеку на Сорок второй улице и читаю старые газетные статьи про Брюса Спрингстина[101] на микрофильмах. Я особенно горжусь тем, что нашла материалы за неделю с 5 по 12 октября 1975 года, когда Брюс одновременно появился на обложках Time и Newsweek. Но в основном смотрю мыльные оперы по ABC, от «Всех моих детей»[102], «Одной жизни, чтобы жить»[103] и до «Главного госпиталя»[104], безмятежно валяясь под одеялом в маминой кровати.

Бывает, я часами лежу в кровати и слушаю музыку. Брюс Спрингстин навсегда, что, надо признать, довольно странно, потому что я вроде как вырастаю в этакого городского подростка, который отказывается от борьбы, даже не попробовав, а Спрингстин олицетворяет помятый рабочий класс из пригородов. Но я отождествляю себя с ним настолько, что жалею, что не родилась каким-нибудь мальчишкой из Нью-Джерси. Я даже пытаюсь убедить маму в том, что мы должны туда переехать, что она должна работать на фабрике, или официанткой в придорожной закусочной, или секретаршей в офисе страховой компании с большими витринами. Я страстно мечтаю, чтобы моя жизнь отражала то чувство угнетения, которое гнездится глубоко внутри меня. Отчасти это просто смехотворно: вообще-то Спрингстин поет о том, как выбраться из мясорубки Нью-Джерси, а я убеждаю маму, что мы должны переехать в Нью-Джерси. Я прикидываю – если я смогу превратиться в белое отребье, если смогу обрести внутреннюю связь с синими воротничками, то у меня появятся основания чувствовать то, что я чувствую. Я превращусь в загнанный рабочий класс, отчужденный от результатов своего труда, все как у Маркса. Мои мучения обретут смысл.

Вот и все, что мне нужно от жизни: чтобы моя боль была осмысленной.

Сама мысль о том, что у девочки из частной школы на Манхэттене могут быть такого рода проблемы, казалась мне невозможной. Я никогда не задумывалась о внутреннем кризисе белого образованного среднего класса, и то, что я целыми днями слушала рок-н-ролл, тоже навряд ли способствовало этому. Я еще ничего не знала о Джони Митчелл[105], или Джуне Барнс[106], или Вирджинии Вулф, или Фриде Кало. Я ничего не знала о великом наследии женщин, которые превратили непреодолимую депрессию в искусство невероятной силы. Для меня существовали только Брюс – и the Clash, the Who, the Jam, the Sex Pistols[107], все мои любимые панк-группы, которые хотели перевернуть вверх тормашками всю систему Великобритании и у которых не было ничего общего с навевающим мысли о смерти американским одиночеством.

Наверное, я вполне могла и сама взять в руки гитару, написать парочку жалоб собственного сочинения, но почему-то мой Верхний Вест-Сайд как метафора для потерянных, злых молодых людей не вызывал во мне таких чувств, как песни Спрингстина, чьи герои прятались на задворках, катались на карусели в парке развлечений и слушали каллиопу в Джерси. В моей жизни не было ничего достойного литературы или искусства, не было даже самой жизни. Все казалось глупым, девчачьим, усредненным, как и средний класс, к которому мы относились. Все, что мне оставалось, – заткнуться и войти в мир Брюса Спрингстина, мир песен о людях из других мест, занятых чем-то другим, и пока мне этого хватало, ведь другого все равно не было.

Думаю вот о чем: я наконец-то стала достаточно невозможной и неприятной, и чтобы меня исправить, им действительно придется что-то сделать. Но потом я понимаю, что они и так думают, что делают все возможное, только вот ничего не помогает. Они даже не предполагают, в какой бездонной яме отчаяния я нахожусь. Им придется стараться еще больше, больше и больше. Они думают, что психиатра хватит, они думают, что малодушных действий, которыми спасаются родители, если ребенок начинает ускользать, достаточно, но они не знают, как сильно я нуждаюсь в помощи. Не знают, как много я еще от них потребую, чтобы даже на секунду задуматься о выздоровлении. Они не знают, что моя жизнь сейчас – не какая-то пожарная тревога, чтобы подготовить их к настоящему аду, потому что ад – вот он, вокруг меня, здесь и сейчас. И колоколам уже не по кому звонить. Уже слишком поздно, а они наверняка так и не прислушались ко мне. Они все еще не понимают, что придется делать больше, больше и больше, пробовать пробиться ко мне любой ценой, даже если это значит не спать, не есть и не выходить из дома целыми днями, им придется даже предпринять попытку умереть за меня. Им придется страдать так же, как страдаю я. И даже после этого самое сложное будет ждать впереди. Им придется изменить космический порядок, завершить холодную войну, вести себя как добрые, любящие взрослые, которые заботятся друг о друге, нужно будет остановить голод в Эфиопии, торговлю секс-рабами в Таиланде, пытки в Аргентине. Им придется сделать больше, чем они когда-либо представляли, если они правда хотят, чтобы я осталась в живых. Им невдомек, сколько сил и энергии я собираюсь из них выжимать, пока мне не станет лучше. Я выпью их до дна и потоплю, и буду повторять это, пока они не поймут, как мало от меня осталось даже после того, как я взяла все, что они могли мне дать, ведь я ненавижу их за то, что они так и не поняли меня.

Пока я монотонно, скучно описываю свои чувства, пока мой рассказ напоминает узловатый комок пряжи, весь запутавшийся, словно его сцапала, перекрутила и раздергала во все стороны стая лихорадочных злых кошек, – мама просто-напросто отказывается признавать, что все это правда. Да, она отправляет меня на лечение и дальше по списку, но она же продолжает таскать меня на разные семейные тусовки вроде матча по бейсболу в честь Дня отца; пристраивает в летний лагерь и считает, что, с передозом или нет, я должна быть паинькой во время ужина; она продолжает обращаться со мной так, словно я для нее реквизит или любимый аксессуар. Любой увидит, что гуманнее было бы спрятать меня в больницу или куда-нибудь, где я бы могла уходить в разгар «Беспечных времен в “Риджмонт Хай”»[108], чтобы пройтись лезвием по ногам, и это не было бы странно, куда-нибудь, где никто не удивится тому, что я то и дело выбегаю из своей палаты в коридор с истеричным воем, где нормально делать вид, что ничего не происходит.

Оглядываясь назад, я думаю, что, возможно, мама сделала все правильно: возможно, обращаясь со мной как с нормальным ребенком, своей идеальной дочуркой, она не дала мне провалиться еще глубже. В конце концов, заставляя меня участвовать в нормальной жизни, она не дала мне окончательно утонуть и предаться депрессии – еще более бездонной и трудноизлечимой, чем та, с которой я уже жила. Не знаю, что бы было со мной, если бы мама относилась к моим сложностям по-другому. И не узнаю никогда. Она была из числа тех матерей, что сдирают пластырь рывком, преодолевая боль за секунду, но она смирилась с тем, что эта депрессия будет тянуться годами, с тем, что мой пластырь придется снимать постепенно. Конечно, сама она так не думала: она рассчитывала моментально покончить с болью и на этот раз, она думала, что если боль не замечать, то все может пройти и так (ведь бывает же, что пластырь отклеивается сам по себе). Лучше всего мне запомнилось ноющее, грызущее ощущение, желание получить от нее карт-бланш и пуститься во все тяжкие. Я хотела, чтобы мама дала мне утонуть прямо у себя под носом, разрешила мне перестать притворяться, что все хорошо, и, в конце концов, получить помощь, которую доктор Айзек никогда бы не смог мне оказать. Наши сеансы терапии были чем-то вроде буфера, смягчающего дурмана, что удерживал меня на плаву и не давал окончательно погрузиться в глубины отчаяния. А мне хотелось понимать, как далеко еще можно заплыть, хотелось узнать, как плохо мне еще будет однажды.

Мама старалась, насколько это еще было возможно, делать вид, что все хорошо. Мы всегда были командой, мы были так близки, я была ее парой на всех мероприятиях, куда остальные женщины приводят мужей, я была ее лучшим другом – и казалось, что своим срывом я разрушаю и ее. Подвожу ее. Я всегда чувствовала, что несу за нее ответственность – будто я старший из сыновей недавно овдовевшей дамы, не способной, скажем, самостоятельно программировать видеоплеер, – и могла позволить себе весьма ограниченный диапазон негативных эмоций. Я могла пропускать школу, получать плохие оценки, часами прятаться в женской раздевалке, но никогда бы не бросила все. Я бы не позволила себе сойти с ума настолько, что маме пришлось бы отправить меня в психушку или какое-нибудь заведение для дефективных подростков, ведь такое поражение она бы не смогла пережить. Она намеренно делала что могла, только бы оставаться слепой к моему отчаянию. «Это тебе лучше рассказать доктору Айзеку», – отмахивалась она каждый раз, когда я пыталась рассказать ей о своей депрессии. Не то чтобы она была бесчувственной – иногда она правда пыталась поговорить о том, почему я себя так веду, но была не в силах вынести моих объяснений, что все плохо, все идет не так, как должно. Ей хотелось больше конкретики: «Это потому, что мы с твоим отцом не ладим?» Хотелось, чтобы я подтолкнула ее в сторону конкретной проблемы, которую можно было решить. Ей казалось, что я – что-то вроде квадратного уравнения, но отсутствие четкой, зримой проблемы, с которой она могла бы разобраться, сводило маму с ума.

Как-то раз, поздно ночью, она заглянула в мою спальню и увидела, что я лежу на жестком ковре лицом вниз, нацепив на себя огромные наушники, слушаю бутлег Брюса Спрингстина под названием The Promise и рыдаю, потому что все ноты отчаяния в этой песне казались до ужаса точными (в последней строчке было что-то вроде: «Мы заберем все это, и выбросим все»). Она стала кричать на меня, говорила, что больше не может терпеть это сумасшествие, требовала, чтобы я немедленно объяснила, что случилось. Что что что? Я сидела перед ней, вся в слезах, без слов, совершенно потерянная, а она требовала сказать ей хоть что-нибудь, и, наверное, от отчаяния у меня выскользнуло: «Мам, ты смотришь на деревья, а меня даже нет в этом лесу». После этого мама ушла к себе, выкурила сигарету, посмотрела одиннадцатичасовые новости и заснула под голубоватый свет телевизора, чувствуя себя совершенно беспомощной.

Со временем такие вечера стали нормой: я беспомощно лежала в своей комнате, она в своей, мы ничем не могли друг другу помочь, и казалось, что вся наша квартира стала вязким, убогим подобием перемирия.

Понимаете, о чем я? Может, я не развалилась на части, не потеряла трудоспособность из-за сопровождающейся кататонией душевной болезни потому, что мама мне не позволила? Я имею в виду, если люди окончательно расклеиваются, если впадают в состояние, в котором говорят с ангелами, спят и ходят босыми по парку в разгар зимы, это еще не значит, что им разрешили такими быть. Они такие, потому что им нельзя помочь. Если бы я зашла достаточно далеко, я бы тоже стала такой. Правильно?

Может быть, да. А может, и нет. Мы живем в обществе, где критерий нормальности, мерило осознанности – работоспособность, внимание к своим обязанностям, умение просто-напросто выполнять то, что должен. И если вы все еще более-менее в силах шевелиться – каждый день приходить на работу, платить по счетам, – значит, все с вами в порядке, пускай и относительном. Нежелание признавать депрессию – нашу собственную, наших близких – то, что сегодня называют отрицанием, – чувство настолько сильное, что многие предпочтут считать, что пока ты не выпрыгнул из окна, все у тебя в порядке. При этом в расчет не берутся социально-экономические факторы, существование чувства вины, выработанного внутри себя этического самосознания или, как в моем случае, понимания, что мама слишком чувствительная и хрупкая – что определенно влияет на мою готовность покончить с собой. Мы с мамой так часто менялись ролями – после развода я помогала ей найти бойфренда, тушила сигареты в воде, чтобы она не курила, или продолжала твердить, что я точно знаю, что все будет хорошо, в день, когда ее уволили и она плакала на кухне, не знала, как нам дальше сводить концы с концами, – и я боялась потерять это чувство родительской ответственности за нее. Я всегда соблюдала границы тех, с кем была близка, и старалась прислушиваться к ним, когда жизнь летела под откос. Депрессия сделала меня до того чуткой, что, казалось, у меня нет даже кожи, чтобы защищать себя от всего, что вижу – только еле ощутимые, полупрозрачные марлевые повязки.

Депрессия пришла ко мне не просто так, и она не смогла убить во мне стремление и желание становиться лучше, пока во вселенной оставались хоть какие-нибудь шансы на это. И хотя мне казалось, что разум понемногу выходит из-под контроля, я все еще могла справляться с потерями и могла опереться на ботанскую привычку к идеальным оценкам и самодисциплине, которую развивала в себе годами. Я упаковала все это в историю девочки, что еще ухитряется носить дизайнерские джинсы, по-прежнему хочет знать, как наносить фиолетовую тушь и бирюзовую подводку по утрам, перед тем, как выйти из дома. Каждый день я приводила себя в порядок на случай, если мужчина моей мечты будет случайно проходить мимо нашей школы, полный решимости вырвать меня из лап депрессии, прямо как Сэм Шепард поступает с Джессикой Лэнг в начале фильма «Фрэнсис»[109] или же продолжает любить ее даже тридцать лет спустя, после того, как она пережила трансорбитальную лоботомию.

Короче говоря, с тех пор, как мне исполнилось двенадцать, я все чаще и чаще обнаруживала себя по утрам в «Макдоналдсе» за поеданием макмаффина с яйцом; я внимательно изучала разных бедолаг на красных и оранжевых сиденьях вокруг меня, что-то бормочущих себе под нос, в грязной одежде, дурно пахнущих из-за того, что они спали на тротуарах и пили слишком много Colt 45[110], размышляющей о разнице и дистанции, отделявшей меня от них. Как далеко нужно мне или кому-нибудь вроде меня было зайти, чтобы познать полный распад и начать терять человеческий облик? Нужно ли было пережить Вьетнам (среди попрошаек в метро, кажется, было много ветеранов) или достаточно было нищеты, химической зависимости, тяжелой душевной болезни и долгих лет, проведенных в государственных лечебницах? Таким, как я, этого никогда не узнать.

Скорее всего, в какой-то момент я поняла, что наша с мамой материальная ситуация сама по себе удерживала меня в границах разума. То есть будь я каким-нибудь богатеньким отпрыском надежных, самодостаточных родителей, которым я все же могла бы доверить заботу о себе самих и обо мне, зная, что мне не дадут разбиться, если я уйду в штопор, я бы могла позволить себе свободное падение. Но что, если ты – свой единственный источник покоя? Что, если ты – абсолютный ноль? Что, если не дать себе разбиться можешь только ты сама?

Мистер Грабмен, странноватый учитель биологии, который постоянно носит берет и черные водолазки, притворяясь битником, оставляет меня после занятий, потому что считает, что мое поведение подрывает порядок в классе. Я понятия не имею, о чем он: я совсем не из тех, кто отпускает на волю лягушек, приготовленных для препарирования в классе, да и в любом случае на уроках мы чаще всего пытаемся сделать из молока творог якобы для того, чтобы познакомиться с повседневными трудами и заботами. Мистер Грабмен всего лишь очередной учитель биологии из многих, кажется, четвертый за этот год, так что воспринимать его всерьез мне сложно. Скорее всего, итоговую оценку ставить мне будет не он, ведь его наверняка заменят другим учителем, и потом, оценки больше ничего для меня не значат, ведь будущего все равно не существует.

Так или иначе, мистеру Грабмену особенно нечего мне сказать. Он говорит: «Может, ты слишком чувствительна для этого мира», – и я пытаюсь понять, с чего он вообще это взял. Он едва меня знает. Мне даже кажется, что он хочет, чтобы я покончила с собой.

Он удерживает меня в лаборатории несколько часов. Мне приходится пропустить уроки и даже пообедать – как обычно, домашним сыром с ананасами из термоса – в его классе. Время идет, и я не понимаю, чего он от меня ждет, хотя все равно радуюсь, что не нужно идти на математику, или английский, или играть в кикбол на физкультуре, ведь он наказал меня и заставил тут сидеть. Мистер Грабмен задает много вопросов, на которые я не могу ответить. Он спрашивает: «Значит, ты одна из тех девочек, которым нравятся быстрые парни на быстрых машинах?»

Я не говорю ему, о чем думаю на самом деле, то есть о том, что мне всего двенадцать и я не могу такого знать, и вообще, в Нью-Йорке уже никто не водит машины. Вместо этого я просто говорю: «Да, так и есть».

Кажется, это и есть правильный ответ.

Я всегда интересуюсь парнями, вот только все мои усилия напрасны. Ребята, с которыми я хожу в школу, меня не замечают. Я даже не вхожу в списки запасных вариантов на случай, если не склеится с девочками по имени Дженнифер, Элисон и Николь. Я знаю, что я не некрасивая – возможно, даже симпатичная, но моя внешность привлекает не тех людей. Я люблю небрежную бледность с синяками под глазами, вид словно бы слегка навеселе, как у Крисси Хайнд[111], и на меня западают мужчины постарше, те, кто привык к неброским, жизнерадостным женщинам. Еще я цепляю всяких рокеров вроде того парня из хеви-метал-группы, он иногда подрабатывает в магазине World Import в торговом центре Bergen, где я бываю, когда прогуливаю школу. А еще есть мужчина, который дал мне визитку прямо в разгар беспорядков на концерте the Clash, время от времени он приглашает меня где-нибудь пообедать. Или двадцатитрехлетний сын владельца лагеря Tagola, который на самом деле учится на юридическом и вообще весь правильный и приличный, вот только его интерес ко мне достаточно силен, чтобы вызвать в лагере подобие скандала и чтобы главный психолог сказал, что нам нужно перестать вместе гулять или сидеть рядом во время просмотра «Лагеря для военнопленных № 17»[112]. Но ни с одним из этих мужчин у меня ничего нет. Просто обед, просто прогулки и разговоры, потому что я слишком юна, а они слишком взрослые и чувствуют себя глупо. Я молюсь, загадываю желания и надеюсь, что однажды Господь сделает так, чтобы я стала нравиться своим ровесникам.

Как-то раз я встречаю старшего брата своей подружки, поклонника Брюса Спрингстина, старшеклассника. Мы постоянно говорим о Брюсе, и он думает, что это просто потрясающе, что я не похожа на других подруг его сестры, фанатеющих по Шону Кэссиди[113] и Энди Гиббу[114]. Я влюбляюсь в этого парня – его зовут Абель – и вот я уже навещаю подругу не из-за нее самой, а из-за ее брата. Я чувствую странную близость, как будто и я могу ему нравиться, и в один вечер, когда мы, уютно устроившись, смотрели телевизор со всей их семьей – был вечер вторника, так что, готова поспорить, мы смотрели «Счастливые дни» или «Лаверна и Ширли»[115] – и я сижу, закутавшись в афганский плед, чтобы не мерзнуть, и вдруг чувствую, как его рука забирается под одеяло, скользит вверх по моим ногам, в трусики. Я не пытаюсь его остановить, ничего не делаю, просто сижу и впитываю новые ощущения, потому что мне приятно, это единственная приятная вещь, которую для меня делали за последние месяцы, даже годы. Я никогда даже близко не испытывала ничего похожего на странное электричество, которое крутится у меня в животе, а затем спускается вниз, вниз, и вниз, и вниз. Не могу представить, что я такого сделала, чтобы заслужить это ощущение.

Я чувствую, что Бог благословил меня. Я чувствую, что раз он дал мне способность испытывать такое удовольствие, то, значит, я не безнадежна. И я начинаю пробираться в комнату Абеля по ночам, когда остаюсь ночевать у них дома, начинаю мечтать, чтобы он делал то, что делает, постоянно, ведь я даже не знала, что способна на такое удовольствие. Я тоже учусь прикасаться к нему. Пальцами, руками, ртом. Я с удивлением обнаруживаю, что способна, вопреки всей своей грусти, не только получать, но и чуть-чуть отдавать эту жизненную силу.

Физическая близость приносит мне столько счастья, что мне хочется делиться своим знанием со всеми подряд, мне хочется подходить к женщинам на улице и рассказывать им о своем открытии, словно я одна посвящена в эту тайну. Мне хочется делать минет случайным парням, чтобы проверить, будут ли они реагировать на меня так же, как Абель, или он отличается от остальных. Я хочу поделиться своим маленьким секретом с доктором Айзеком, но не могу ни единой душе рассказать ни слова. Все решат, что это ненормально, что меня развращают, потому что Абелю семнадцать, а мне только двенадцать. Никто никогда не поверит, что это – единственный луч света в моей жизни.

Так что когда мистер Грабмен достает меня своими вопросами – странными, сальными вопросами, – я раздумываю, не рассказать ли ему о своем секрете. Но не говорю, не отваживаюсь. Я боюсь его странностей, боюсь, что он сдаст меня, и меня отошлют и закроют в тюрьме для распутных девчонок. Боюсь, что меня запрут в лечебнице – не потому, что я в депрессии и мне нужна помощь, а потому, что я девочка, по-своему хорошая девочка, но во мне живет это безумное сладострастие.

Лето, мне тринадцать, все вокруг отстой, и я застряла в лагере, гадая, как там проходит Олимпиада. Как-то раз, дожидаясь, пока закончится в общежитии уборка и пока наши кровати проинспектируют на предмет правильно заправленных простыней, а тумбочки проверят, чтобы убедиться, что комиксы про Арчи[116] сложены аккуратными стопками, я сижу на крыльце и слушаю первый альбом Брюса Спрингстина. Пэрис, девочка, с которой мы учимся в одной школе, выходит из комнаты, чтобы составить мне компанию. Наверное, я могла бы назвать Пэрис подругой. Я знаю ее с самого садика, и, как и все, кто меня более-менее хорошо знает, она вроде как постоянно ждет, что наступит момент и я вырвусь изо всей своей дури, и мы сможем вместе играть и красить ногти в нежно-розовый, как делали, когда нам было семь. Она живет через дорогу от нас, и мы до сих пор вместе ходим домой из школы, что едва ли можно назвать развлечением для Пэрис, ведь я не могу говорить ни о чем, кроме приближающегося апокалипсиса в своей голове.

Пэрис пытается понять меня. Я не облегчаю ей задачу. После того как я неделями заставляла девочек из нашей комнаты слушать мои разглагольствования про Брюса Спрингстина, стоило им, наконец, сказать, что они прониклись его музыкой, и попросить у меня кассеты или послушать Born to Run, как я принимаюсь орать на них и говорить, что они просто толпа повторюшек и что Брюс принадлежит мне одной. Я заставляю их поклясться, что даже если они когда-нибудь познакомятся с кем-нибудь еще и скажут, что им нравятся песни Спрингстина, они не забудут упомянуть меня. И все они поднимают руки и говорят: «Послушай, мы постараемся». И вот Пэрис подходит и садится рядом, и я вижу, как она нервничает, когда я советую ей послушать песню под названием For You. Она боится, что я разозлюсь, если песня ей не понравится, или – что еще хуже – что я приду в ярость, если ей понравится. Я объясняю, что это песня про девочку, которая, как и я, хочет покончить с собой. Мы вместе слушаем первый куплет, загадочные строчки о том, как девочка понемногу исчезает, о «пьяных глазах, что светятся пустотой», о той, кто еле держится за жизнь, и поэтому надо смотреть во все глаза, чтобы ее увидеть.

«Это я», – говорю я Пэрис. Девочка, потерянная в пространстве, девочка, которая всегда исчезает, навсегда выцветает и отступает дальше и дальше, сливаясь с фоном. Однажды я внезапно исчезну, прямо как Чеширский кот, но искусственное тепло моей улыбки и фальшивый, как у клоуна, изгиб губ, который бывает у отчаянно несчастных людей или злодеев в диснеевских фильмах, останутся, как ироническое напоминание обо мне. Я девочка с фотографии чьей-то вечеринки или пикника в парке, такая яркая, сияющая, а на самом деле готовая в любой момент исчезнуть. Вот вам мое слово, если вы снова посмотрите на фотографию, меня на ней больше не будет. Меня вычеркнут из истории, как какого-нибудь предателя в Советском Союзе. Потому что с каждым днем я все сильнее и сильнее чувствую себя невидимкой, меня все крепче окутывает темнота, слой за слоем, не давая мне дышать в тяжелую летнюю жару, и больше не различаю тьму, хотя чувствую, как она обжигает мне кожу.

– Только представь, – говорю я Пэрис, – каково это – понимать, что солнце сияет, только потому, что ты чувствуешь боль от его ужасного жара, а не потому, что наслаждаешься его светом. Представь, каково это – всегда оставаться в темноте.

Я продолжаю и продолжаю грузить Пэрис, а она чувствует себя неловко и не знает, что ответить. «Ты знаешь, – я никак не могу успокоиться, – во всем я буду прямо как эта девочка из песни, кроме одного. Одно-единственное различие. Когда Брюс говорит, что она все, что ему нужно. Так сильно он ее любит. Вся песня о том, как он привез ее в больницу, чтобы спасти от самоубийства».

Как специально, я начинаю плакать – так сильно меня поражает мысль, что, реши я вскрыть себе вены или повеситься на какой-нибудь перекладине в общаге, никто бы не стал пытаться меня спасти. Не могу представить, что нашелся бы кто-то, кому было настолько не все равно, что он бы попробовал меня спасти. А потом я понимаю, что да, конечно, меня бы пытались спасти, но только потому, что это – правильно. Все равно или не все равно – это не имеет значения. Просто никто не захочет жить с чувством вины, с обидой, отвратительным знанием о том, что кто-то пытался покончить с собой, а ты не вмешался. Стоит мне лишь попробовать себя убить, как все набегут мигом, ведь мои проблемы перестанут быть частью сложного, будничного давай-поговорим-об-этом, а я превращусь в чрезвычайную медицинскую ситуацию. Я стану травмой, лечение которой Aetna или Metlife[117], или где я там застрахована, наконец согласится оплатить. Мне промоют желудок, зашьют запястья, приложат лед к синякам на шее, сделают все, что нужно, чтобы сохранить жизнь, а затем в дело вступит мощная, профессиональная артиллерия психологической помощи.

Но пока один день депрессии следует за другим, пока они не заслуживают того, чтобы меня увезли в больницу, я сижу на веранде в летнем лагере, как будто я абсолютно нормальная, а моя депрессия день за днем тянет силы изо всех, кто оказывается рядом. И хотя я свожу с ума всех вокруг, мое поведение не настолько трогает их, чтобы пытаться понять, что со мной делать.

Я плачу и плачу, потому что, наверное, это очень приятно, если кто-то любит тебя настолько сильно, что пишет песни о дне твоей смерти. Пэрис открывает было рот, видимо, чтобы пробормотать, что они все хотели бы мне помочь, хотели бы, чтобы я знала, что им не все равно, просто никто не знает, что делать, – но я затыкаю ее. Прямо сейчас мне не хочется слушать очередные банальности про поддержку. «Если бы кто-то любил меня настолько сильно, чтобы сочинить такую красивую песню, я бы не стала себя убивать», – продолжаю я. В конце концов мне остается лишь думать, что девчонка из For You абсолютно сумасшедшая, раз решила умереть, хотя кто-то в этом мире так сильно ее любил.

– Да, – говорит Пэрис, только для того, чтобы я услышала в ответ чей-то голос, а не потому что ей есть что сказать: – Я понимаю, о чем ты.

– Пэрис, – все не успокаиваюсь я, – никто никогда не полюбит меня так сильно, потому что я ужасна, я постоянно плачу и впадаю в депрессию.

«Будь я кем-то другим, – я не закрываю рот, – я бы не хотела иметь дело с самой собой. Я не хочу иметь дело с самой собой. Это безнадежно. Я просто хочу взять и выйти из этой жизни. Правда хочу». Я уверена, что все будет хорошо, если я научусь контролировать себя. Я думаю о том, что сама свожу себя с ума, но я клянусь, Богом клянусь, я не владею собой. Это страшно. Будто демоны захватили мой разум. И никто мне не верит. Все думают, что если бы я правда хотела, я вела бы себя лучше. Но я уже не могу быть прежней Лиззи. Не могу быть собой. В смысле, вот, прямо сейчас я – это я, и я ужасна.

Пэрис молча обнимает меня. «Лиззи, ты всем нравишься такой, какая ты есть», – говорит она, как обычно и говорят в таких ситуациях.

Я сижу, закрыв руками лицо, будто держу в ладонях свою голову, будто не даю ей упасть и футбольным мячом покатиться по женскому кампусу от чьего-то случайного пинка.

3

Умереть от любви

Когда я думаю обо всем, что он сделал из любви ко мне – о том, что люди делают друг с другом из-за какой-то любви. Этого хватит, чтобы погрузить в страдания весь мир. Кому нужна ненависть, если можно быть несчастным без нее.

Роберт Бауш. Дочь мистера Филда[118]

К тому времени, когда я перешла в восьмой класс, родители были готовы убить друг друга. Впервые со времен развода им пришлось регулярно общаться друг с другом, чтобы решить, что со мной делать. И все это были безнадежные переговоры, приносившие одно разочарование, а мое состояние ухудшалось едва ли не от каждой мелочи. Я была похожа на жаркое, которое уже переперчили, но повара норовили все равно добавить каждый своих приправ, окончательно превращая блюдо в отвратительную, вязкую мешанину.

Когда речь заходила о совместных действиях, родители были командой кошмаров. Представьте себе двух человек, которые почти не разговаривали последние десять лет, проходили мимо в вестибюле, передавая меня друг другу, а теперь были вынуждены постоянно общаться, что чаще всего оборачивалось ссорами и ором по телефону по ночам. Я лежала под одеялом у себя в комнате и не спала, даже не пыталась заснуть, и слушала мамин голос. Иногда, если мне удавалось задремать, их голоса из соседней комнаты вторгались в мой сон вражеской армией. Маму я слышала хорошо, отчетливо, а вот слова отца были отданы на откуп моему богатому воображению. Они спорили о том, подходит ли мне доктор Айзек, о том, кто будет за что платить, и, конечно же, о том, кто из них виноват в том, что со мной происходило. Они раскапывали старые ссоры, и стало ясно, что если им когда-то и удалось зарыть топор войны, то совершенно точно неглубоко. Мелочность обоих была катастрофической: когда мне пришлось поставить брекеты, папа жаловался, что мама выбрала самого дорогого, странного и нечистого на руку ортодонта; мама возражала и говорила, что в любом случае девяносто процентов расходов покроет его страховка, так что какая ему разница. Отец обвинял маму в том, что на мою частную школу и красивую одежду она тратит больше, чем любой из них мог бы позволить, а мама кричала, что, будь его воля, я бы училась в какой-нибудь ужасной государственной школе в Квинсе, где тогда жил отец, и что мне бы пришлось мириться с учениками, которые с трудом разговаривают и никогда не бывали на концерте Баха или в Метрополитен-опера. И в конце концов она говорила, что это мое счастье – что именно она взяла на себя опеку надо мной. Он говорил, что она живет в своем выдуманном мире; она говорила, что он живет в своем выдуманном мире.

Хотя я не слышала его голоса, я уверена, что отец обвинял маму в том, что она плохая мать, отчего мама принималась кричать еще громче; это было равносильно обвинению в том, что она напрасно прожила жизнь и что она не смогла справиться с тем единственным, что ей было под силу. Ответ всегда был одинаковым: «Дональд, – кричала она, – мне пришлось воспитывать нашу дочь в одиночку, без твоей помощи. Да я вообще святая, да, я. Ты никогда не забирал ее на каникулы. Никогда не проводил с ней выходные. Я делала все сама и думаю, что неплохо справилась, а ты вообще ни при чем».

Потом она швыряла трубку, наступала тишина, а затем раздавался плач. Слышать его было страшно, казалось, что мама была частью хора древнегреческой трагедии и что сейчас разыгрывают похороны – и я думала, что едва ли стою таких хлопот.

Их война запоздала лет на десять. В свое время они разошлись и развелись вполне мирно: денег и собственности в их браке было так мало, что кроме какого-то фарфора и плохих записей Хосе Фелисиано[119] спорить было не о чем, и они даже не додумались нанять адвоката; одна из двоюродных сестер моей мамы была юристом и помогла с документами. Мама получила опеку, папа едва ли пользовался правом видеться со мной, а фиксированная сумма алиментов и расходов на мое содержание составила меньше семидесяти пяти долларов в неделю. Их отношения так долго были простыми и абсолютно понятными, что даже не верилось, что моя депрессия заставит их столкнуться лицом к лицу со всей этой взаимной яростью, что они годами подавляли.

Помню, что когда ссоры стали ежевечерними, я подумала о том, что есть в этом что-то неправильное, ведь, насколько я помнила, проблемы были у меня. Родители вроде как спорили о том, какое лечение нужно мне подобрать, но пока они орали друг на друга, я пряталась в своей комнате, все больше и больше впадая в отчаяние. Время от времени отец, чтобы разозлить маму, отказывался оплачивать мои счета за психиатра по своей страховке, не понимая, что от этого маме не станет хуже, а мне – станет. Все разваливалось. Я перестала быть ребенком, чьи родители развелись, и превратилась в ребенка, чьим родителям стоило бы развестись.

Вот она, эта штука под названием «депрессия», ее невозможно конкретно или точно определить (больше чем хлебница? меньше чем шкаф? животное, растение или минерал?), но она прочно утвердилась в моем сознании – мираж, видение, галлюцинация – и понемногу просачивается в жизнь всех, кто меня окружает, разрушая их так же, как я разрушаю себя. Будь она похожа на нашествие насекомых вроде тараканов, которые раньше ползали у нас на кухне, мы бы могли вызвать дезинсекцию. Господи, да будь она даже проблемой вроде невозможности решать квадратные уравнения на уроках алгебры, всегда были репетиторы, которые могли научить меня 2ab или 3^2 или тому, как правильно смешивать буквы и цифры. Но это было просто сумасшествие. В том смысле, что я не была алкоголичкой, анорексичкой, булимичкой или наркоманкой. Мы не могли свалить все на выпивку, еду, рвоту, худобу или шприцы, что так сильно меня изменили. Родители могли ссориться ночами напролет, пытаясь понять, что делать с этим – этой штукой, – но, по сути, они препирались из-за чего-то, чего даже не существовало, что нельзя было измерить.

Я поймала себя на мысли, что хочу по-настоящему заболеть, хочу стать наркоманкой, подсесть на кокс или что-нибудь в этом духе – что-нибудь настоящее. Если бы мне просто надо было избегать дурных привычек, жизнь стала бы гораздо проще. Конечно, теперь я знаю, что и алкоголь, и наркотики служат всего лишь маской и прикрывают депрессию, очень похожую на мою, но лечение зависимости можно свести к обманчиво простой цели держаться подальше от дури. А что представляет собой лечение депрессии? Держаться подальше от собственных мыслей? Разве избавиться от «Джека Дэниэлза» не проще, чем избавиться от Элизабет Вуртцель?

Приблизительно в то же самое время Джон и Маккензи Филлипс[120] только что вернулись из рехаба, где пытались избавиться от страсти к кокаину, и казалось, что каждую неделю один из них появлялся на обложке People: Маккензи – из-за того, что она потеряла роль в телесериале «Однажды за один раз»[121] и вышла за продюсера Питера Эшера[122], который, предположительно, и снабжал ее наркотой; а Джон – потому что он собирался воссоединить Mamas and Papas[123], раз уж он пришел в себя. Я внимательно читала все про их жизнь в состоянии зависимости, что могло выбить дурь из депрессивного существа вроде меня. С одной стороны, эти люди, совершавшие саморазрушительные поступки вроде того, чтобы врезаться в дерево на BMW, были в центре внимания, а с другой – их в конце концов спасли.

Спасли. Именно так я это представляла. У наркоманов было преимущество в виде настоящей, осязаемой проблемы – им нужно было избавиться от зависимости, – и были места, куда их увозили, чтобы помочь. Чтобы привести их в себя, существовали Фонд Хейзелдена, и Сент-Мери, и центр Бетти Форд, и весь штат Миннесота. Не знаю почему, но я решила, что рехаб – это что-то вроде конвейера, куда тебя отправляют на двадцать восемь дней, или на двадцать месяцев, или сколько там нужно, чтобы поправиться. А потом тебя снимают с конвейера, свеженького, сияющего новизной, готового начать все заново.

Конечно, все это мечты обреченных. Да, бывает, что люди несколько раз проходят через реабилитацию, но им так и не удается вылечиться, хотя кое с чем все равно не поспоришь: если у тебя проблемы с наркотиками, то тебе точно есть куда обратиться, и ты можешь позволить себе впасть в тотальную панику. У меня же за плечами были только легкий передоз и изрезанные до шрамов ноги, так что никто не собирался меня спасать. Мои проблемы нельзя было заметить со стороны. Если бы у меня были сложности с героином, то, могу поспорить, родители отправили бы меня лечиться быстрее, чем наркоман впрыснет наркоту в кровь. Принимай я наркотики, они бы закрыли меня в лечебнице, где за мной беспрерывно следили бы психологи и доктора и где мне не было бы одиноко в компании всяких там классных нарков, тоже пытавшихся завязать. После рехаба я могла бы всю жизнь ходить на собрания анонимных алкоголиков или анонимных наркоманов и тусоваться с бывшими зависимыми с похожими проблемами.

Все эти истории про знаменитостей и наркотики должны были стать предостережением для молодых американцев, своего рода нравоучительными историями, которые бы учили нас просто-говорить-нет. Но я была уверена, что, умудрись я подсесть на что-нибудь, передо мной бы открылся мир безграничных возможностей. Я бы завела новых друзей. У меня была бы настоящая проблема. Я могла бы спускаться в полуподвальный этаж какой-нибудь церкви, сливаться с толпой товарищей по несчастью, и все они говорили бы мне: «Добро пожаловать в наш кошмарный сон! Мы понимаем! Вот наши номера телефонов, если почувствуешь, что соскальзываешь на дно, звони в любое время, мы всегда рядом».

Всегда рядом: да я даже представить не могла, чтобы кто-нибудь был всегда рядом со мной.

Депрессия была самой что ни на есть одинокой гребаной штукой на земле. Насколько я могла судить, для людей с депрессией не было ни реабилитационных центров, ни встреч анонимных депрессивных. Конечно, существовали психиатрические лечебницы вроде Маклина, и Бельвью, и Пейн Уитни, и Фонда Менингера, но у меня не было никаких надежд попасть туда, разве что я бы предприняла попытку самоубийства, настолько серьезную, чтобы оправдать кислород, швы или промывание желудка. А пока мне светило быть прискорбно недолеченной манхэттенским психиатром, который едва ли мог спасти меня от всего хаоса, что творился дома. Я мечтала – и просила Бога, чтобы он дал мне мужество и твердость, – чтобы у меня хватило сил не только не поправляться, но, наоборот, вскрыть себе вены и наконец загреметь в психушку, где мне могли бы помочь.

Оглядываясь назад, я едва ли могу оценить, насколько хорошим психиатром был доктор Айзек: он провел слишком много времени в углу рефери, по очереди успокаивая моих родителей. С тех пор я сменила много психотерапевтов – на сегодняшний день могу насчитать девять, – чей подход и мастерство оценить куда проще. Диана Стерлинг, доктор медицинских наук, была единственной преградой между мной и самоубийством; потом появились всякие идиоты вроде Питера Эйхмана, психолога с докторской степенью, к которому я ходила на первом курсе и который больше говорил о моих опозданиях, чем о том, зачем я пришла. Что касается доктора Айзека, то его вмешательство было настолько близко к антикризисному управлению, что мне сложно оценить нашу совместную работу. Он был довольно странным человеком и одевался с продуманной небрежностью: например, носил кроссовки с костюмом и галстуком еще до нью-йоркских транспортных забастовок[124]. Но под маской зрелого и спокойного чувака скрывался типичный нью-йоркский профи, рекламировавший себя направо и налево и постоянно хваставшийся клиентами-знаменитостями. Бывало, я рассказывала что-нибудь про Брюса Спрингстина или про рок-н-ролл как спасение души, а он перебивал меня рассказом о том, как однажды лечил боготворимую мной Патти Смит в психиатрической больнице. Знала ли я, что именно доктор Айзек осматривал Марка Дэвида Чепмена, когда его отправили в психушку после убийства Джона Леннона? Знала ли я, что недавно уволенный президент NBC был одним из его пациентов? И я думала: «Наверное, я совсем поехала, раз уж меня лечит тот же врач, что и Патти Смит, ту самую, что жила с Сэмом Шепардом и снималась у Роберта Мэплторпа[125]». И все же в голову закрадывались сомнения: «Что это дает мне? Это сеанс психотерапии или ужин в Elaine’s»?

Впрочем, если встречи с доктором Айзеком и несли какой-нибудь лечебный потенциал в плане семейной терапии, то мы втроем сами его и уничтожали манипуляциями, в которые пускались, надеясь, что психолог как-нибудь оживит наш несчастный семейный треугольник, а потом превратит его из равнобедренного в равносторонний или даже в счастливый круг. Но миссия была невыполнима. Отбившийся от рук ребенок навряд ли придет в себя, если родители не будут помогать (хотя это все равно что ненавидеть дождь за то, что он мокрый, потому что несчастные дети как раз и появляются в домах и семьях, где царит несчастье). Со временем доктор Айзек, кажется, смирился с мыслью, что не сможет мне помочь – в лучшем случае просто не даст мне совсем уйти на дно. Мы встречались раз в две недели, и, как и все остальное в моей жизни, эти встречи были чем-то вроде пластыря, крохотной буферной зоной болтовни ни о чем и практических советов, но никто не собирался залезать ко мне под кожу и пытаться помочь во что бы то ни стало.

Тем временем мама практически провозгласила доктора Айзека своим гуру, так что поговорить о своих опасениях с ней я не могла, а вот отец с неожиданным энтузиазмом бросился заполнять оставленную ей от бессилия нишу. Ему нравились, почти что нравились мои ужасные, депрессивные, подростковые стихи, по большей части сводившиеся к чему-нибудь вроде: «Меня поглотила ночь/Ее темные покрывала обвили меня своими нитями». Маму мои убогие стихи не особенно интересовали, да и вообще ей от них становилось плохо. Ее хватало на то, чтобы по-прежнему выполнять свои материнские обязанности – кормить меня и обеспечивать крышей, – и теоретически она даже отправляла меня в школу, но вот к моим переживаниям оставалась напрочь глуха. Она упрямо не хотела о них слышать, решив для себя, что это забота профессионалов. Отец же, наоборот, любил поболтать о том, как ужасен этот мир, и, в общем-то, разделял мои мнения. Со временем по-настоящему из них двоих я разговаривала только с отцом, а поскольку из-за болезни я совсем потеряла ориентиры, то готова была поверить в любые, самые шизанутые теории, что он мне подсовывал, даже в то, что мама и только мама виновата во всех моих бедах. Он убеждал меня, что в выбранных ею еврейских школах царил режим диктатуры, что она не позволяла ему заботиться обо мне, – и в отчаянном стремлении найти первопричину своей боли я стала задумываться о его правоте.

Время от времени мама обвиняла нас в том, что мы объединились против нее: скажем, в тот раз, когда папа записал меня на уроки игры на гитаре, а потом объявил, что мама должна была их оплачивать, потому что именно для таких вещей он и делал отчисления на мое содержание; или же когда он стал водить меня по разным врачам в поисках замены доктору Айзеку, не предупредив об этом маму. Она приходила в ярость и орала на меня: «Где он пропадал, когда ты была маленькой? Он проспал твое детство, а теперь пытается украсть тебя у меня. Да он же промывает тебе мозги». Потом она набирала номер сестры и принималась плакать в трубку, после чего та приезжала и на пару дней забирала меня к себе на Лонг-Айленд, чтобы и мама, и я немного остыли. Иногда я признавалась тете в том, что в глубине души понимаю, что отец пользуется ситуацией, чтобы вывести маму из себя, просто я готова вцепиться в любую возможность хоть как-то смягчить свою боль, поверив во все, что он мне предложит. Угрызения совести меня не терзали: я была готова на что угодно, только бы мне стало лучше, даже если мама от этого будет страдать.

Само собой, папин внезапный интерес ко мне бесил ее тем больше, чем никчемнее были все эти его жесты. Было неплохо время от времени с ним болтать, но серьезной помощи от него было ровно ноль. Каждый раз, когда я понимала, как мало он для меня делает, как мало его волнуют самые простые родительские обязанности вроде того, чтобы покупать мне одежду, или вовремя отправлять в школу, или водить на уроки танцев, мне становилось еще хуже. Да, может, в чем-то он понимал меня лучше мамы, но он никогда не любил меня так беззаветно, как она. Если он внезапно и стал лучше ко мне относиться, то лишь потому, что его собственные проблемы сделали меня немного интереснее. И хотя мое детство он провел во сне, в дремоте или в полной отключке и его никогда не волновало, как взросло я разговаривала в шесть лет или как бесхитростна и простодушна была в девять, то теперь он всерьез заинтересовался депрессивным, полным суицидальных мыслей подростком, в которого я превратилась.

А вот маму это совсем не заботило: она с тоской наблюдала за тем, как я становлюсь болезненной, грустной незнакомкой, занимающей кровать, где когда-то спала ее дочь. Однажды, в разгар наших ссор, я пришла поцеловать маму перед сном. Она лежала под одеялом насыщенно-винного цвета в ярко-розовой нейлоновой сорочке, а по телевизору надрывался один из независимых каналов новостей. Я подошла к кровати и стала разглядывать маму – маленькую, нежную. Ее черные волосы вились волной, темные глаза немного припухли, веки лоснились от детского масла, которым мама снимала макияж, а оливковая кожа, навевавшая мысли о загаре на Лазурном Берегу, ее высокие скулы и острый нос казались произведением искусства. И как это я раньше не замечала ее средиземноморской красоты, тонких черт, огромных, темных, полуприкрытых притягательных глаз? Почему я пошла в родственников отца – бледных, полных, с вечно лениво опущенными уголками глаз и чертами лица, настолько же смазанными и нечеткими, насколько наши характеры безвольны и неопределенны? Помню поляроидный снимок времен маминой работы в универмаге Macy’s – длинные темные волосы, густая челка, широкий ободок на голове. Сейчас она казалась мне все такой же красивой, хотя ее лицо огрубело и стало жестче. Возраст сгладил легкую беззаботность ее некогда лукавых черт. Но той ночью, уже в полусне, она показалась мне нежной, мягкой, хрупкой куклой прямиком из песни Патти Скелфа[126].

Впрочем, я знала, что она легко может рявкнуть на меня без особой причины, а ее взгляд за секунду из любящего станет суровым. Она была совершенно непредсказуема, особенно тогда, особенно потому, что не справлялась с моей депрессией. Но как сильно бы она ни злилась, как громко ни кричала, какой бессмыслицы ни болтала, именно на нее – не на папу – я могла положиться. Даже когда мы ссорились так сильно, что по несколько дней не разговаривали, я всегда знала, что по вечерам на столе меня будет ждать ужин, школа будет оплачена, а моя одежда поглажена. Она была моей мамой, и точка. А вот в отце я никогда не была уверена. Когда я сбегала из дома и проводила ночь в Уэстчестере, куда они с мачехой только переехали, в доме на двух хозяев, с видавшим виды потертым ковром, мир содрогался в припадках от любой мелочи, от какого-нибудь мыла, что я взяла без разрешения, – и я говорю о дешевенькой марке мыла из супермаркета, типа Tone. В этом доме я была чужой.

Наша семейная жизнь напоминала библейскую притчу о царе Соломоне, в которой две женщины утверждают, что являются биологическими матерями одного ребенка. И подобно тому, как истинная мать готова была пожертвовать правом сохранить ребенка, только бы Соломон не разрезал его надвое, так и моя мама, вне всяких сомнений, умоляла бы сохранить мне жизнь и отдала бы что угодно, лишь бы я была в целости и сохранности; что же до отца, ну, я была не так в нем уверена. Как и я сама, он всегда шел на компромиссы, всегда разводил руками, никогда не знал точно, прав ли он. С него бы сталось бессильно воскликнуть: «Режьте ребенка на части», – что у нас и происходило.

Вот только моя жизнь отличалась от притчи тем, что никто из родителей не собирался сдаваться. Я могла оставаться собой, только если оба они были рядом, но так быть не могло. Внутри меня жила не только депрессия – меня делили, разламывали, расщепляли, тянули туда и обратно от одного родителя к другому, и время от времени я мечтала выйти сквозь огромное панорамное окно, чтобы осколки разодрали меня на части, а я наконец выглядела бы так же, как себя чувствовала.

Может ли развод быть хорошим решением, если в него вовлечен ребенок? Я знаю, что сегодня существует небольшая индустрия консультантов по разводу и психотерапевтов, специализирующихся на том, чтобы как можно легче развести родителей во благо детей, и я знаю, что все эти люди пытаются помочь, пытаются устроить все так, что застрянь мы, условно, на Аляске, мы бы оказались там в теплых пальто. Но, думаете, это правильно?

Любой разрыв, даже если речь идет о мимолетном романе, грозит всевозможными эмоциональными потрясениями. Можно ли вправду быть настолько прагматичными, и реалистичными, и устрашающе, пугающе спокойными, чтобы всерьез просить пару, что разводится, следить за чувствами, достойно себя вести, уступать друг другу и соблюдать вежливость ради ребенка? Современная жизнь так много требует от человека, что, быть может, сложнее всего – не ожидание комфортной взрослой жизни с переходами от одних моногамных отношений к другим, а ожидание того, что мы, даже расставшись, сможем сохранить дружбу, по-прежнему ладить друг с другом, делить родительские обязанности, а иногда вообще приходить к бывшим на вторую или третью свадьбу. Нас просят притворяться, что разбитое сердце – всего лишь маленькое неудобство, которое можно преодолеть с помощью психологически выверенного языка и нескольких повторений мантры ради ребенка.

Время от времени я ловлю себя на том, что испытываю к родителям уважение за то, что они не устраивают цивилизованных шоу и не пытаются играть в дружелюбие, даже когда мне плохо. Я знаю, что мне было бы лучше, если бы они сдерживались, но все это лицемерие, фальшивые улыбки и притворная вежливость наверняка бесили бы меня еще сильнее.

Когда мне было тринадцать, я часто болтала с папой по ночам, уныло жаловалась на жизнь и иногда говорила ему, что ненавижу маму, сама же в это и веря. Я вытаскивала телефон из ее спальни в коридор и уносила аппарат так далеко, как позволял провод, и шепотом рассказывала ему про свою мрачную жизнь. Конечно, это сводило маму с ума. И когда я обрывала разговор, чтобы ее успокоить, я говорила, что на самом деле отцу на меня наплевать. Говорила, что его ненавижу, и на какое-то время этого ей хватало, хватало до тех пор, пока она в очередной раз не ловила меня на попытке шепотом убедить отца в том, что от доктора Айзека надо валить, и от этого заговора она снова принималась плакать, обвиняя меня в том, что двойная игра и моя верность отцу ранят так сильно, словно внутри нее все истекает кровью.

В одну из таких ночей она стала мне угрожать, говоря: «Мне станет так плохо, что начнется внутреннее кровотечение, и тебе нужно будет звонить в “скорую”, но ты будешь слишком занята жалобами отцу, и я умру, и каково тебе будет тогда?»

И каково мне будет тогда? Я не знала, как отвечать на этот вопрос. И я бросалась обнимать ее, плакала, опускала ей на плечо голову и говорила: «Я этого не хочу, не собиралась так делать, почему нельзя просто помириться?»

Как и полагается разведенным матерям, в свои лучшие, разумные, светлые моменты мама, конечно же, говорила, что мне нужно общаться с отцом. У всех должны быть мама и папа. Но в действительности она не хотела, чтобы мы сближались. Она хотела, чтобы отец оставался на нашей орбите, но только по субботам, как и положено по решению суда. Можно ли ее за это винить? Как она могла сказать мне, самой любимой на свете дочери, продолжать общаться с отцом, которого ненавидела больше всех на свете, и не покривить при этом душой? И то же самое с отцом.

Неудивительно, что поколение детей развода выросло в целый мир так и не ставших взрослыми подростков, которые спали друг с другом и продолжали быть друзьями, а конфликты замалчивали ради мирного, понятного течения жизни. Разводы научили нас спать с друзьями, спать с врагами, а наутро делать вид, что ничего не было. Иногда я восхищаюсь тем, насколько мало мои родители знали о психологии, тем, что они избегали книг самопомощи с названиями вроде «У меня все в порядке» или «У тебя все в порядке», тем, что они выбирали – точнее, не столько выбирали, сколько следовали инстинкту, – оставаться верными своей безграничной, ничем не омраченной, неразрешенной и неизученной эмоциональной незрелости. Время от времени они надевали заботливую маску и объясняли, что их отношения никак не должны сказываться на мне, но в словах неизменно сквозила фальшь, словно они пытались протащить слона в нашу тесную, плохо освещенную гостиную, но при этом хотели, чтобы я не обращала на него внимания, ведь он совсем ручной и будет хорошо себя вести, а мы можем просто ходить вокруг него и как ни в чем не бывало заниматься своими делами. Я восхищалась, когда в неудобной ситуации они делали не то, что правильно, а то, что приходило на ум.

Мы попали на Аляску и замерзли насмерть.

Я таскалась по летним лагерям пять лет подряд – каждый год новое место, новая обстановка, новый сельский городок на Поконосе, или Катскилле, или Беркшире, или где-нибудь, где я могла отдыхать со скидкой. И несмотря на то что мама год за годом отправляла меня в дурацкие места, где мне было плохо и одиноко, я, вместо того чтобы ее ненавидеть, все лето по ней скучала. Вся моя энергия, в покое или в движении, была направлена на тоску по нашему маленькому, шаткому дому. Начиная с двадцать восьмого июня, или когда там я попадала в лагерь, и приблизительно до двадцать четвертого августа я полностью, не прерываясь ни на минуту, отдавалась единственной цели – вернуться домой.

Каждый день я тратила несколько часов, чтобы написать маме письмо, позвонить по телефону, убедиться, что она точно знает, где и когда нужно будет встречать автобус, который привезет меня домой, когда подойдет время. Я бегала в офис управляющего, чтобы убедиться, что они отправили уведомление с информацией о моем возвращении и что мама будет знать, где меня найти. Я вытягивала из нее обещания приехать на час или два раньше. Я даже звонила отцу, чтобы попросить его приехать хотя бы за полчаса до моего приезда. Я разговаривала с психологом и объясняла, как переживаю, что меня посадят в автобус до Нью-Джерси или Лонг-Айленд, я уеду не туда и не смогу вернуться домой. Я спрашивала других ньюйоркцев в общежитии, можно ли мне будет поехать с ними, если я не найду маму на автобусной остановке. Я звонила бабушке с дедушкой, тетушкам, дядям, няням (всегда во множественном числе), чтобы узнать, где они будут двадцать четвертого августа, на случай, если родители не приедут забрать меня. Вместо того чтобы проникаться прелестями игры в теннис и волейбол, плетения фенечек и шитья прихваток, я проводила все восемь недель лета, готовясь к двухчасовой поездке домой.

Даже сейчас, если в летний день пойдет дождь – холодный, унылый ливень вроде тех, что любят вспоминать исполнители блюза, такой, что июль превращается в осень или даже зиму, – я испытываю дежавю, и мне снова затуманивает разум, а тело сводит судорогой от воспоминаний о дождливых днях в лагере, темных, наводящих тоску днях, когда дождь лил как из ведра, когда я надевала желтый плащ, чтобы согреться, когда чувствовала, будто меня избили до синяков, и задавалась вопросом: что же такого я натворила, что родители отправили меня в эту ссылку? Чем я все это заслужила, как мне искупить вину?

Я же была таким примерным ребенком, ну правда. Никогда не просила меня развлекать, сама находила себе занятия. Когда меня оставляли одну, скорее всего, бралась за собрание сочинений Толстого, ну или Толкина, на худой конец. Делала зарисовки в блокноте или сочиняла очередную детскую книжку про животных для серии, которую начала в пять лет. Богом клянусь, одиночество меня вполне устраивало. Может, поэтому меня и высылали в лагерь и заставляли общаться с ровесниками: «Очередная попытка сделать меня такой же, как все».

Я постоянно думаю, что именно в детском лагере все и пошло не так, что именно там началась моя ссылка, что мою волю ломали – и снова, и снова, и снова – с каждым последующим летом. Все закончилось в лагере. Я перестала писать книги, перестала собирать кузнечиков, перестала думать, что я хорошенькая, перестала спрашивать, отчего существуют молнии, дождь и цунами, если только не Господь Бог посылает их на землю, перестала интересоваться, существует ли Бог, перестала задавать обессиленным взрослым вопросы, перестала стремиться к чему бы то ни было, зная, что ничего не добьюсь, что меня изгнали из мира, где я все могла.

Неважно, сколько пройдет лет, сколько раз я приду к психологу, сколько сил я потрачу на то, чтобы достичь этого неуловимого состояния, которое называют перспективой и которое расставляет все по местам и отправляет прошлые ошибки в небытие, где им и место, то самое счастливое место, где все только и твердят что про уроки свыше и про гармонию с собой. Никто никогда не поймет, насколько сильны те воспоминания, насколько нерушимы и ярки, и нет нужды в заключении психиатра, чтобы понять, что они сводят меня с ума. Мое подсознательное не похоронило их, мое супер-эго не справилось. Они довлеют надо мной, я до сих пор живу в них. И когда я думаю о летнем лагере, в голову приходят самые мерзкие мысли: «Я хочу убить маму с папой за то, что они так со мной поступили! Я хочу зарубить их насмерть за это, потому что я была самой чудесной девочкой на свете, и вместо того, чтобы поощрять во мне хорошее, они отсылали меня туда, откуда мне было не найти дорогу домой! Я была особенной! Многообещающей! Но они вышвыривали меня куда подальше и пытались сделать обыкновенной! Они бросали меня к кучке обычных детей, которые думали, что я странная, и заставляли меня чувствовать себя странной до тех пор, пока я действительно не стала странной! И после стольких лет я продолжаю презирать их за то, как они со мной поступили!»

Это не дождь бьет, это меня бьет.

Тоска по дому – мое обычное состояние. Я всегда по кому-нибудь или чему-нибудь скучаю. Всегда пытаюсь вернуться в воображаемые места. Бесконечное стремление в никуда – вот что такое моя жизнь.

К тому времени, когда я отправляюсь в лагерь на озере Сенека, чтобы провести там свое пятое и последнее лето, жизнь превращается в какое-то столпотворение. Все, что я помню об этом хаосе, – обрывки здесь, вспышки там. Я плачусь отцу по телефону, мама курит и плачет в кровати в своей комнате, отец просит передать трубку матери, она говорит «нет», потом «да», плачет, умоляет его, спрашивает, зачем он вмешивается в наши с ней отношения. И снова плачет. И я снова плачу. Мама и я плачем каждая в своей комнате. И кричим. И миримся. И обнимаемся, и целуем друг друга, и еще немного плачем, когда клянемся ни за что не давать отцу встать между нами. Конечно, время идет, и он умудряется встрять между нами, пока мама недостаточно сосредоточена на том, чтобы вклиниться между ним и мной. Приблизительно так все и было в то время. Я всегда предавала одного из них ради другого. Словно в любовном треугольнике. В общем-то, это и был любовный треугольник.

Что бы я ни делала, мама бросалась кричать и плакать. Когда я прокалываю в ухе вторую дырку, ей срывает крышу, и мне приходится на несколько дней переехать к тете. Когда она застает меня за разговором заговорщицким шепотом с отцом, шепотом, который она распознает, даже если не понимает ни слова, она уходит к себе в комнату, хватается за пачку «Голуаза» и мечется между истерикой и полной тишиной. Постоянно звонит сестре. Говорит, что я так сильно ее расстраиваю, что у нее снова начинается внутреннее кровотечение, что я преждевременно сведу ее в могилу. Я говорю, что не хочу огорчать ее, что я просто хочу общаться с отцом, а с доктором Айзеком не хочу. Она говорит, что доктор Айзек спас мне жизнь и что отец мешает моему лечению.

И тогда я говорю: «Вообще-то я не согласна».

Несмотря на то что его страховка могла бы покрыть все расходы, папа отказывается платить по счетам доктора Айзека, и маме приходится платить самой из грошей, что она получает за редактуру гостиничного справочника. Когда деньги заканчиваются, доктор Айзек говорит, что подаст на моего отца в суд за неоплаченные счета, если только мы не заставим его заполнить чертовы документы по страховке. Я так боюсь отцовского гнева, что говорю ему, как ненавижу доктора Айзека, окончательно лишая его любых причин платить за мое лечение. Маме я говорю, что обожаю доктора Айзека, просто отец пытается меня настроить против него. Я говорю каждому из них то, что они, наверное, хотят услышать, ведь только так они будут и дальше любить меня. Если правда и существует, то она постоянно меняется в зависимости от того, с отцом я сейчас или с матерью.

Мне просто хотелось, чтобы они оба меня любили.

По сравнению со всей суетой дома, лагерь должен был стать облегчением. Но не стал. Начнем с того, что в то лето должен был открыться Айзод-центр в Медоулендз в Нью-Джерси, и в честь открытия Спрингстин должен был выступать там десять вечеров подряд. Я достала билеты на часть концертов, но директор сказал маме, что мне можно покидать лагерь только в случае свадьбы или бар-мицвы в семье, но никак не ради Брюса Спрингстина. Абсолютно исключено.

Я сказала маме, что в таком случае не поеду в лагерь. Абсолютно исключено.

Когда я позвонила папе, умоляя разрешить мне остаться у него на все лето, он стал мямлить что-то там про работу целыми днями и про то, что мне будет нечем заняться одной дома. Я обещала, что буду хорошо себя вести, что буду валяться на солнце, намазавшись йодом[127] и детским маслом, читать Диккенса, Дафну дю Морье, так что никто даже не заметит моего приезда, но отец мне решительно отказал. Сказал, это невозможно, и никаких объяснений.

Повесив трубку, я поняла, что помощи ждать неоткуда. Я осталась одна. Ни мама, ни папа не понимали, что озеро Сенека станет пределом моего терпения, что те силы, которые у меня еще оставались, будут исчерпаны, и что я пойду ко дну. Мне не верилось, что люди, ближе которых быть не должно, не замечали моего отчаяния, или не собирались ничего предпринимать, или потеряли веру в то, что мне можно помочь, не понимали – или не хотели понимать, – что их вера единственно могла изменить ситуацию.

Мне еще никогда не было так одиноко, как в тот день, когда я выслушала все отцовские отговорки и повесила трубку.

В конце концов билеты на Спрингстина достались детям маминого бойфренда и их друзьям, а меня отправили в лагерь. Но перед тем, как сесть в автобус тем летом, вместо обычных признаний в том, как сильно я буду по ней скучать, я сказала маме, что когда-нибудь отомщу ей.

Мамочка, как ты могла так со мной поступить? Я больна, я схожу с ума, я совершенно не в себе, и ты знаешь об этом, и я не могу поверить, что ты все равно отсылаешь меня. Зачем ты так со мной?

– Элли, ты знаешь, что по-другому не получится.

– Мамочка, если бы ты только знала, как мне тяжело, ты бы нашла другой выход. Ты делаешь вид, что меня нельзя оставлять дома на целое лето. Но разве я не могу просто быть здесь, смотреть фильмы и читать? Что в этом такого?

– Тебе нужно побольше общаться со сверстниками, – сказала она, уклоняясь от ответа. – Тебе нельзя оставаться одной дома и еще больше и больше зарываться в своих мыслях. В любом случае я уже все оплатила. И потом, доктор Айзек считает, что это пойдет тебе на пользу.

– Доктор Айзек – придурок. А раз ты считаешь его своим гуру, значит, ты сама дура. Ненавижу тебя за то, что ты делаешь это, Бог свидетель, я заставлю тебя за все заплатить.

Я даже не поцеловала ее перед тем, как ступенька за ступенькой забраться в автобус. А она притащила фотоаппарат, пыталась заставить меня позировать и обниматься с ней, пока кто-то из родителей делал снимки, словно все было нормально и я не разбрасывалась обещаниями отомстить. Я никак не могла понять, зачем тратить все эти силы, чтобы делать вид, что все в норме, даже если это очевидно не так. Если бы она проявляла столько же рвения, пытаясь понять, что со мной происходит, и помочь мне, может, у нее бы даже получилось.

Перед тем как забраться в автобус, я сказала ей: «Если сейчас отправишь меня в лагерь, можешь считать, что отправила меня умирать».

– Элли, прекрати уже изображать Сару Бернар, хватит драмы. Тебе будет весело. Просто попробуй.

– Я пробовала четыре года подряд. Заставишь меня терпеть пятый – пожалеешь. Клянусь.

Автобус тронулся, я подумала: «Все эти годы. Ты за них заплатишь». Я не думала о том, что маме тяжело, что у нее были свои проблемы, что ей нужна была передышка, что я даже близко не представляла, как сложно быть мамой. Я всерьез верила, что боль, которую мне причинят восемь недель в лагере, дает мне право на все. Ни один человек, если только он не пережил депрессии вроде моей, и представить не мог, что боль могла быть настолько невыносима, что смерть превращалась в звезду, к которой хотелось взмыть, – мечта о покое, который был в тысячу раз лучше жизни со всем ее шумом в голове.

В детстве мама постоянно оставляла меня в странных местах, потому что ей надо было работать, а отца не было рядом. Выходные и каникулы я часто проводила на Лонг-Айленде у дедушки с бабушкой, а еще постоянно ездила в разные школьные поездки в парки развлечения и музеи. Со временем в моем воображении летний лагерь слился со всеми днями, которые я проводила в Schwartzy’s, продленке, куда мама отправляла меня, чтобы я, единственная девчонка в юбке среди ребят в голубых джинсах и кроссовках, занятых «монополией», баскетболом или пинболом, сидела в углу, погруженная в книгу или в свои размышления. В Schwartzy’s я разговаривала только с женщинами, которые за нами присматривали и восхищались моими каштановыми волосами до талии и тем, как я сидела по-взрослому, ноги скрещены, спина прямая. Я считала минуты до маминого прихода. Когда она приходила за мной, я испытывала такое облегчение, словно я была астматиком, исходящим хрипом, и мне неожиданно протянули ингалятор: когда мама приходила за мной, я снова могла свободно дышать.

И вот я была в летнем лагере, та же, что и всегда, застрявшая, считай, в том же Schwartzy’s, только не на пару часов, а на восемь недель, навсегда потерянная в своем одиночестве, уединении, которое никто и никогда не прервет.

В первый же день в лагере на озере Сенека я завела себе ритуал: постоянно торчала в офисе директора и говорила, что если он не вышвырнет меня из лагеря, то будет вынужден разбираться с моим передозом. Я объясняла Ирву, что не особенно хочу умирать, просто знаю, что могу наглотаться таблеток настолько, чтобы оказаться в больнице и хотя бы так вырваться из этого чертового лагеря. Я сказала, что пару лет назад у меня уже был передоз атараксом, но тогда все посчитали случайностью и я не стала возражать, но сейчас я хочу, чтобы Ирв знал: если я приму слишком много ибупрофена и аспирина и, может, даже заполирую все это бутылочкой сиропа от кашля, это будет намеренным поступком, совершенным в полном здравии ума и тела.

Ирв ответил: «Ты разрушишь свою репутацию. Люди начнут болтать. Поползут сплетни. Об этом узнают в других лагерях, узнает вся твоя школа».

Он вообще понимал, с кем имеет дело?

На следующий день я сказала Ирву, что не стану травить себя таблетками, просто упакую в рюкзак пару кассет, книги, смену одежды и клерасил и, выскользнув из лагеря в одно утро, отправлюсь прямо на автобусную остановку. Он сказал, что в этой глухой сельской местности все закончится тем, что меня изнасилуют какие-нибудь фермеры.

Через пару недель таких разговоров у нас с Ирвом сложилось странное взаимопонимание, которое можно даже было принять за привязанность. Возможно, мы даже нехотя полюбили друг друга, вроде того, как полицейский обнаруживает своего рода неприятную симпатию к подозреваемому в убийстве, которого он допрашивает. Часами слушая чью-то печальную историю в душной комнате для допросов, сложно не проникнуться к этому бедняге симпатией. Однажды Ирв прямо сказал мне: «Элизабет, ты милая девочка и определенно очень умна, так почему ты не попытаешься быть нормальной? – повторяя сентенции, которых я уже и так наслушалась. – Почему бы тебе не порадоваться тому, что есть у нас здесь, на озере Сенека, а не встречать все в штыки? Ты определенно можешь вписаться».

После этого замечания я поняла, что Ирв совершенно не понимает, каково это – быть тринадцатилетним подростком. Наши переговоры зашли в тупик.

Я написала доктору Айзеку: «Сижу у бассейна, смотрю на ярко-синее небо. Надо мной парит орел, и, наверное, это смотрится мило, но напоминает, как сильно я хочу вырваться из своего тела и полететь, как птица. Я знаю, что если умру, то превращусь в дух без тела, и поэтому я молюсь о смерти». Он ответил мне кучей банальностей о том, что понимает мою боль. Я ответила: «Не нужно понимать мою боль, просто вытащите меня отсюда, черт возьми!»

Тем летом я была помешана на идее выбраться из лагеря, и со временем мой план передоза приобретал спокойствие хладнокровного убийцы, что лишает других жизни недрогнувшей рукой, а когда вспоминает свои преступления, в первую очередь думает об атрибутике и деталях, мысленно соединяя точки: «А затем, а после этого, а в последнюю очередь». Я и сама заметно изменилась. Я злилась и на маму, и на папу, которые отослали меня в этот лагерный карантин, вместе, и больше не собиралась принимать ни одну из сторон (как приговоренный к смертной казни преступник, которому нужно выбрать между электрическим стулом и смертельным уколом), и моя депрессия обратилась агрессивным неистовством. Депрессию часто описывают как злость, направленную на самого себя, и сейчас, оглядываясь назад, я понимаю, что гнев на родителей позволил мне роскошь – а можно сказать, и спасение – обратить наконец этот гнев на кого-то другого. Казалось, что я обрела силу в ненависти, которую испытывала к ним обоим. И мысль о том, что на самом деле у меня не было никого и ничего, что мое доверие к жизни обернулось дурацкой шуткой, принесла облегчение. Теперь я могла спокойно сдаться, позволить себе свободное падение, откладывать неизбежное. И когда я приняла решение, что в случае необходимости позволю себе акт саморазрушения, я почувствовала, что боль отпускает: я нашла выход. И пусть они будут прокляты, если ничему не научатся, когда я вернусь из лагеря не на автобусе, не на машине, а на каталке в машине «скорой помощи», направляющейся в больницу.

Потом наступил день посещений, и мой отец – возможно, в первый и последний раз воспользовавшись родительской властью, – придумал, как меня освободить. Само собой, этот жест солидарности вовсе не означал, что я перееду к отцу. Он всего лишь договорился о том, чтобы я провела остаток лета у его сестры Трикси, которая жила со своими мужем и двумя детьми в Матаване, загибающемся индустриальном городке в Нью-Джерси. У них был маленький трехэтажный домик с бассейном на заднем дворе. Муж Трикси, Боб, был кем-то вроде прораба на заводе, обычным мужиком, который приходил домой после работы, доставал банку Pabst Blue Ribbon[128] и ужинал, сидя на диване перед телевизором. Мебель, накрытая клеенкой, консервы вместо свежих овощей, кетчуп, заменявший все приправы, и вечные Cool Whip[129] и Snack Pack[130] на десерт. Короче, это была кошмарная жизнь синих воротничков, та самая, которую я воображала в своих жалких романтических мечтаниях о Брюсе Спрингстине. «Вот ты и получила, что хотела», – сказала мама, когда я позвонила ей, чтобы описать обстановку.

Конечно, мне было не особенно весело. Скажу больше, это был абсолютный кошмар, опыт, благодаря которому я поняла, почему Спрингстин так хотел вырваться из этой жизни. Я целыми днями слонялась без дела, курила травку, смотрела мыльные оперы со своей кузиной Памелой, которая собиралась осенью пойти в техникум учиться на секретаря. Но зато здесь мне не нужно было ходить на занятия, как в лагере. Не спрашивая ни у кого разрешения, мы таскались по торговым центрам и игровым залам. В августе я ходила на Тома Петти[131] в Центральный театр, причем безо всякого благословения от Ирва. Я целыми днями и даже ночами читала свои излюбленные заумные книжки, и никто не дергал меня делать уборку, плавать или играть в футбол. Я слушала «Лайлу» группы Derek and the Dominos[132], мой любимый альбом на тот август. Вставала, когда хотела. И чем бы я ни занималась, вопросов не возникало: отец смог объяснить Трикси, что я сейчас не в лучшем состоянии, и поэтому, если я никому не мешаю, лучше всего просто не трогать меня.

Мы с Памелой часто ездили в Taco Villa или Jack in the Box[133] на обед, или я наблюдала за тем, как она играет в бейсбол с друзьями, или даже ходила с ней на вечеринки типа тех, что проводят на заднем дворе, с бочонками пива, мескалином и пейотом, и где люди напиваются до тошноты, ходят по лужам рвоты и слушают Black Sabbath (или, как они говорили, просто Sabbath), Motley Crue[134] (или просто Crue) и занимаются всякой дичью, что вряд ли пришлась бы по вкусу утонченным деткам из Нью-Йорка. Мне эта сторона провинциальной жизни нравилась: тем летом я как никогда часто ходила обкуренной. Время от времени мы с Памелой плавали в бассейне или грелись на солнышке – точнее, она плавала, а я валялась рядом. Иногда заглядывали ее школьные друзья. Все они собирались учиться секретарскому делу в двухгодичный колледж, как и Памела. Я не знала, как себя вести, чтобы не выглядеть в этой компании заносчивой соплячкой и, чтобы не оттолкнуть их, старалась поменьше говорить.

Удастся ли мне когда-нибудь найти компанию, где я буду своей? Я не знала. В лагере все были такими избалованными, а в Матаване, наоборот, казались слишком простыми. А не чересчур много ли я хочу – оказаться в компании, где у меня будет хоть что-нибудь общее с другими людьми? Ничего особенного: им не обязательно быть фанатами Брюса Спрингстина. Сойдут и Боб Сигер[135], и Джон Кугар[136]. В том смысле, что среди сверстников я определенно была темной лошадкой – но не инопланетянкой, нет. Или да. Я уже начинала в это верить.

Если бы я только знала всю правду о Памеле, если бы я только знала, что у нас есть кое-что общее. Но лишь несколько лет спустя мне сказали, что Памела постоянно боролась с депрессией, что иногда почти впадала в кататонию, и это расстраивало и выводило дядю с тетей из равновесия так сильно, что они пытались достучаться до Памелы криками и тычками и так помочь. По сути, этим шумом они заставили Памелу окончательно замолчать, и ее юность прошла под знаком суицидального поведения. Но, конечно, мы никогда о таком не говорили, ведь кому могло прийти в голову поднять эту тему? Я ничего не знала о ее проблемах, она о моих, и никто не взялся подсказать нам поделиться друг с другом, ведь депрессию положено изо всех сил скрывать и замалчивать. Мы провели бок о бок несколько недель, связанные этим удушливым невнятным существованием, где имели значение лишь «Главный госпиталь», отношения Люка и Лоры[137] и попытки разжиться травой.

Один раз мы с отцом болтали по телефону, он сказал: «Надеюсь, ты не включаешь музыку на полную и не сводишь там всех с ума». И еще сказал: «Надеюсь, ты не засыпаешь под включенный телевизор, как рассказывает тетя Трикси, электричество ведь дорогое».

И внезапно меня осенило: десять с лишним гребаных лет в моей жизни зияло пустое место там, где должен был быть отец, а теперь он указывает мне, как себя вести. Как будто время остановилось, когда мне исполнилось три, и я, современная мисс Хэвишем[138], ждала, пока мой идеальный папочка не объявится и не освободит меня, а тем временем у меня во рту, между коренными зубами, собиралась паутина, и ажурный кремовый торт на столе понемногу превращался в камень. В моей жизни зияло пустое место, которое было ничем не заполнить – кроме мечты обрести папу и стать как все. И я привыкла к жизни, где чего-то всегда недоставало, но сейчас, спустя столько лет, он требовал хорошо себя вести, будто на самом деле был мне отцом, а у меня в голове крутилась только одна мысль: «Кто он, черт побери, такой, чтобы указывать мне, что правильно, а что нет? Он же ни хрена не знает о том, что значит быть отцом!»

И я впервые в жизни по-настоящему поняла, как мою маму, должно быть, убивали его попытки вмешиваться в мое воспитание. Я поняла, какая это наглость – если кто-то, кого целых десять лет не было рядом, не только врывается в нашу жизнь без предупреждения, но и пытается стать в ней главным. И причем не на деле, только на словах. Если бы его любовь можно было обналичить, то ее не хватило бы даже на утреннюю газету; вся она сводилась к чересчур неосязаемой заботе, у которой не было ничего общего с повседневными обязанностями родителей.

Я провела в летних лагерях пять лет и множество тоскливых, одиноких дней вдали от дома, но я никогда не хотела к маме так, как хотела в ту минуту.

И я почувствовала себя в тупике: у меня не было человека ближе мамы, ей единственной во всем мире я доверяла, но мы увязли в самых что на ни есть неправильных, зависимых отношениях. Я потерялась в той, что меня совершенно не знала, что рядом со мной превращалась в человека с клаустрофобией, который закрылся в маленькой, темной пещере в надежде победить страх.

4

На изломе

Если у человека отнять мысли и чувства – понемногу, шаг за шагом, то в конце не останется ничего, кроме неуверенного, мучительного сраного маленького инстинкта, где-то там, внизу, скользящего по кишкам, но так глубоко, так незаметно, что его и не найти. Представьте себе, будьте так добры, что однажды весь мир сговаривается игнорировать существование желтого цвета. И когда бы ты ни увидел желтый цвет, они говорят, нет, это не желтый, что это за хрень такая, желтый? И в конце концов, стоит тебе увидеть желтый, ты станешь твердить: это не желтый, конечно, не он, это синий, или зеленый, или фиолетовый, или… Ты это скажешь, да, это он, это желтый, а потом начнешь истерить и впадешь в бешенство.

Дэвид Эдгар. Мэри Барнс[139]

Тысяча девятьсот восьмидесятый можно запомнить как год, когда выданный консерваторам карт-бланш и спасение из иранского ада заложников сделали Рональда Рейгана президентом, или как год, в котором Джона Леннона застрелили, когда по дороге домой через Сентрал-парк Вест он остановился дать автограф. Убийство произошло неподалеку от нашего дома и от моей спальни, где я как раз лежала в постели, так что со временем я стала верить, что слышала выстрелы и что случайные шумы – всполохи фейерверков, мародерствующие подростки, анонимные выстрелы, бьющиеся стекла и бутылки в дешевых домах неподалеку, – были никакой не случайностью, а намеренными посланиями рок-н-роллу в целом и Джону Леннону лично. Для меня это была настоящая трагедия. Это был год разбитых окон и год сломленных девчонок, и год ломаной-переломаной меня. Именно тогда папа ушел навсегда.

Именно тогда шум стал громким и страшным, как никогда, именно тогда он из патетичного стал патологическим. Заглушить его могли только покой и тишина, окутавшие нас, когда отец сбежал, оставив меня и маму бороться со всем самостоятельно. У них на двоих было слишком много дурной крови, что по большей части теперь наполняла мои вены, так что кто-то один должен был уйти, а поскольку именно папа теперь жил из одной привычки, разменял жизнь на дымку валиума и приятный холод одиночества, – то уйти явно должен был он.

На самом деле окончательно он исчез уже после того, как я перешла в старшую школу (когда мне уже исполнилось то ли четырнадцать, то ли пятнадцать, и я чувствовала себя большой девочкой, которая уже не нуждается в отце), но начало концу было положено много раньше, скажем, в тот день, когда я еще ничего не понимала, а мама впервые выгнала отца из дома.

Помню выпускной в старшей школе, свое шелковое фиолетовое платье, помню, что мама приготовила ужин в китайском стиле, со спринг-роллами и курицей в лимонном соусе, и мы пригласили в гости бабушку с дедушкой, тетушек, дядюшек и двоюродных братьев и сестер, чтобы вместе отпраздновать этот день. Мама ясно дала понять, что не позволит отцу прийти в школу на выпускной и что он не увидит, как я получаю аттестат, ведь он ни на грош не помог ей с оплатой моей учебы, так что кто он такой, чтобы внезапно о себе напоминать.

Я не забыла, как пыталась все это ему объяснить, говорила о том, почему именно он не сможет прийти, говорила, что не хочу расстраивать маму, никак не могла заставить себя сказать прямо: «Если ты все-таки раскошелишься и вернешь ей часть денег, может, она и разрешит прийти», – и мечтала, чтобы они разбирались с этим сами, без меня. Не забыла, как думала: «Вот бы кто-то один просто исчез», – еще не понимая, что худшее в жизни – это когда сбываются твои желания.

Многое изменилось за последний год, что отец оставался в моей жизни. Он окончательно перестал платить по счетам доктора Айзека, и когда у мамы закончились деньги, нам пришлось прервать мое лечение на неопределенный срок. Мама подала на отца в суд, потому что, согласно их бракоразводному соглашению, папа нес ответственность за все медицинские расходы. Кроме того, размер его алиментов, как и расходы на мое содержание, не менялся с 1969-го, и она хотела пересмотреть цифры. И они отправились в суд.

Юристы повсюду, куда ни глянь. То есть на самом деле их было двое, мамин и папин, но отец постоянно переходил из одной фирмы в другую, потому что никто не хотел браться за его дело. Количество юристов множилось стремительнее ветрянки, и нас каждый день все сильнее и сильнее заваливало письмами от мистера Такого-то и Такого-то, эсквайра, или от Бентона, Боула, Бивиса, Баттхеда[140] и Бла-бла-бла, адвокатов по разводу. Все они как один говорили: «Элизабет, ты вовсе не обязана принимать чью-то сторону, они оба твои родители, оба любят тебя», – а потом подкрадывались ко мне и просили: «Не могла бы ты написать для судьи письмо о том, каким ужасным отцом он был?» Или и того хуже: «А ты не думала о том, чтобы выступить в суде?» В голове постоянно вертелся вопрос: «Хуже ведь уже не станет?» И меня охватывала немота, от которой становилось еще хуже. Она напоминала сильный мороз, такой, когда лед может треснуть в любую секунду, но воды снизу не будет, никакой жидкости, только слои и слои льда, льда и льда – кубики льда, айсберги, плавучие льдины и ледяные статуи вместо живой меня.

К тому времени я уже стала безоговорочно странной. Это был год чирлидерских мини-юбок, которые Норма Камали и Бетси Джонсон[141] умудрились всучить всем, кто имел несчастье интересоваться модой, категория, куда попадали все девчонки из моей школы. Казалось, что вся школа превратилась в команду чирлидерш, и только я одна застряла где-то в стране Стиви Никс[142], продолжая день за днем появляться в чем-нибудь длинном и просвечивающем, спускающемся чуть ли не до верхней кромки кожаных сапог для верховой езды, и, конечно, все венчали тщательно подобранные романтичные, небрежно завязанные на узел топы, непременно открывавшие ключицы. Ремни, банты, узлы, ниспадающая складками ткань, которую тянули к земле все эти штуки, и все это – в только начинающую брезжить эпоху рейгановского оптимизма поздних восьмидесятых, эпоху всеобщей беспечности, хороших новостей и ярких цветов. И пока другие девушки выбирали пластиковые сережки и аксессуары бирюзового, желтого, ярко-розового цвета или цвета шартрез, я носила холодное и темное, в ушах серебро или ляпис-лазурь как отсылка к шестидесятым и семидесятым, а может, и к тем грустным временам, которых никто в моем окружении не помнил или вообще не знал.

Я пыталась быть такой же, как все. Даже купила вельветовое коктейльное платье от Бетси Джонсон – тесный лиф с лайкрой и короткая юбка волнами, только чувствовала себя в нем по-дурацки, как циркачка, случайно попавшая в фильм Феллини, в то время как моей настоящей стихией было нордическое отчаяние или, скажем, «Седьмая печать»[143] Бергмана. И тогда ко мне пришло весьма болезненное осознание, что девчонка, которой я когда-то была, та, что указывала всем, что делать, та, что всегда побеждала, – больше не вернется. И неважно, смогу ли я выстоять эту депрессию, ничего не изменится, потому что она уже изменила меня. Ущерб не загладить ничем. И угрюмость уже никогда не уйдет, ведь депрессия стала моей сутью. Она всю меня выкрасила в свои тона, и мне оставалось просто смириться с этим.

Как ни странно, это смирение меня успокоило. Да, я все еще сбегала в женский туалет, содрогаясь от рыданий, и пряталась в темных углах, лелея такую знакомую боль, но понемногу меня накрывало осознание, что теперь это неотъемлемая часть жизни – по крайней мере, моей жизни. И, возможно, так будет всегда. Возможно, так я и буду продолжать жить: делать домашние задания, готовиться к экзаменам, писать доклады, форматировать ссылки и сноски по стандарту, может, даже ходить на свидания с кем-то, кто не в два раза старше меня и не в два раза глупее. Буду жить самой обычной жизнью девочки-подростка – Господи, даже в чирлидерши подамся, – но во мне все равно что-то будет не так. Я буду не такой, и этого не изменить.

Я напоминала выздоровевшего алкоголика, который перестал пить, но не перестал мечтать каждый день, каждый час, о глотке Glenfiddich[144], или Mogen David[145], или мюскаде[146]; я могла быть в депрессии, но не страдать от депрессии, переживать ее бессимптомно. Но переживать – что именно? Ах да, я бы то и дело напоминала себе: «Моя цель – выбраться из этой жизни и когда-нибудь, когда это станет возможным, вылепить из самой себя новую личность». Может, я найду способ защитить себя, не поддаваться ее симптомам (слишком хорошо понимая, что достаточно лишь один раз проявить слабину) так долго, как понадобится, чтобы выбраться из этой гнили и обратиться за помощью, настоящей помощью, не такой, что могли дать доктор Айзек или родители. Я могу на несколько лет превратиться в подростка-робота, который со страстью зомби убивается ради оценок, но со стороны кажется совершенным и безупречным.

Отказываясь признавать, что у меня нет будущего, я только и делала, что строила планы на будущее, делала вид, что настоящее, со всеми его сложностями, – всего лишь затянувшаяся, вымученная преамбула к настоящей жизни, которая ждет меня где-то впереди, просто не здесь. Я останусь той самой девочкой, которая проводила восемь недель в летнем лагере в ожидании двухчасовой поездки домой, только теперь я буду избегать взрослой жизни, все больше веря, как я верила когда-то, что если смогу выбраться из дома, из-под ни на секунду не прекращающегося перекрестного огня родителей, то, возможно, и победить смогу.

А потом в моей жизни появился Заккари, и он был не просто каким-то там парнем – он был ошеломительно красивым старшеклассником из хорошей семьи. А еще он был капитаном школьной команды по теннису и по закону жанра должен был встречаться с какой-нибудь длинноногой красоткой в мини-юбке. Я понимаю, что нет ничего необычного в том, чтобы в разгар прекрасных порывов первой любви задаваться вопросом о том, как можно было заслужить это счастье, но когда это счастье настигло меня, я была совершенно сбита с толку. Наша парочка была воплощением самого что ни на есть смехотворного мезальянса, прямо как Лайл Ловетт[147] и Джулия Робертс.

Возьмем классного, общительного, обаятельного, веселого парня, до того идеального по любым параметрам из длиннющих мамочкиных списков, что ему на лоб можно ставить штамп «парень мечты». И этот парень встречается, хм, со мной. И все вокруг думают: «Это вообще возможно?» Я не раз пряталась в кабинке туалета, слушая, как другие девчонки про нас сплетничают. И во всем с ними соглашалась: будь я одной из них, я бы сама отпускала злобные комментарии и считала, что эта ведьма-девятиклассница, со своими длинными волосами и длинными юбками, захомутала Заккари только потому, что многое ему позволяет, или офигенно делает минет, или еще что-нибудь. Про себя я твердила: «Не может быть, черт возьми, не может быть, да не может тебе так повезти». Когда Заккари был рядом, я чувствовала себя такой защищенной, такой любимой, такой избалованной вниманием и завернутой в сотни слоев защитных покровов, что меня переставало беспокоить даже то, что происходило между матерью и отцом. И все же я постоянно ждала, что из табакерки выскочит чертик и объявит: «Твое время вышло!»

Я была настолько поглощена Заккари, что не замечать, что с отцом мы совсем не видимся, оказалось несложно. Отношения заменили мне все: мы устраивали парные свидания с друзьями и вместе ходили на концерт The Police[148] (во мне проснулась оторва, и я выкрасила волосы в розовый и собрала в небрежный пучок), мы ходили на свадьбу брата Заккари (а до этого, само собой, и на вечеринку в честь помолвки), мы безбожно прогуливали занятия и катались на новенькой 280ZX[149] Заккари, словно парочка подростков из пригорода; или тайком обжимались в его спальне, выключив свет и задернув шторы. Мне казалось, что я годами втихую, полушепотом умоляла Бога заставить меня – или то, что делало меня мной, – исчезнуть, воплотиться в ком-то другом, в ком-то, кто бы не делал вид, что над самым безоблачным летним днем неизбежно сквозит смутная и безумная тень зимы; и в конце концов Он послал мне Заккари и позволил испытать сверхъестественную легкость бытия рядом с идеальным бойфрендом. Я наконец-то испарилась, и мое место заняла та, другая девушка и ее чудо-возлюбленный, прямиком из любовных романов серии Harlequin[150].

Испытав на себе это невероятное заклинание, исполнившее мою мечту, я решила, что не дам отцу все испортить, и не соглашалась ни видеться с ним, ни даже слушать про суды или проблемы с деньгами. Я не хотела тратить целый час на дорогу, возвращаясь со встречи, что всего-то и длилась пару жалких часов, не хотела терять время, телепаясь по мосту Трогс-Нек, пока отец и его новая жена безостановочно курили свои Winston, и все это в душной машине с задраенными стеклами, в разгар зимы и кошмарного ощущения удушья, рака легких и унылой преждевременной смерти, что насквозь пропитали их древнюю развалюху на колесах. Меня тошнило от наших ненормальных отношений и от того, что ничего не менялось с тех самых пор, когда они развелись. Вместо того чтобы поддерживать связь и с матерью, и с отцом, я все время моталась туда и обратно между двумя совершенно разными, взаимоисключающими вселенными, лишь бы немного побыть с каждым из них. Это мелькание уже давно сводило меня с ума.

И я ловила себя на том, что исподтишка, незаметно, едва это осознавая, делаю именно то, от чего они поклялись меня защитить (но вели себя так, словно хотели к этому подтолкнуть): выбираю между ними. И, разумеется, выбираю по уму. Конечно, я выберу из них двоих ту, что снимает квартиру с отдельной спальней для меня и не злится, когда я беру с раковины кусок какого-то там мыла. Мы ведь так хорошо дополняем друг друга, мама и я, мы две части единого целого, и все, что принадлежит ей, принадлежит и мне. Конечно, я выбираю маму.

Время от времени мы с отцом снова сближались: например, когда навещали бабушку в блеклом жилом комплексе в Брайтон-Бич, привозили еду из китайского ресторанчика и зачитывали друг другу записочки с предсказаниями из печенек. Когда заглядывали на только что открывшуюся выставку дизайна в Купер Хьюитт[151] или смотрели все картины Рембрандта в Коллекции Фрика. Но такое случалось не каждую субботу. И даже не каждую вторую субботу. И даже не раз в месяц, и не за короткой обеденной встречей посреди недели. Иногда мы подолгу не общались даже по телефону. Иногда мы не виделись неделями, а когда виделись, не утруждали себя извинениями, не говорили, что пытались дозвониться на днях, но никто не брал трубку, потому что, когда все и без лишних слов понимают – так гораздо проще, – незачем искать оправдания. Жить, не разрываясь на куски, гораздо проще.

Плюс роман с Заккари повлиял на мои отношения с мамой так благотворно, что семейная психотерапия – пять сеансов в неделю, пять лет подряд – и близко не стояла. Мама была в таком восторге от Заккари, что практически распланировала нашу свадьбу. Она готовила суперособенные блюда, если знала, что мы придем ужинать вместе, и вообще решила, что раз я смогла привлечь внимание такого парня, то не так уж все и страшно. Она не говорила фразочек вроде: «Последние пару лет я практически потеряла надежду, Элли. Последние пару лет я почти не верила, что ты сможешь выкарабкаться, но теперь ты встречаешься с отличным парнем, и все просто супер». Незачем было говорить это вслух, ведь все было и так очевидно, а мне не хватало духа сказать, что она ошибается и что внутри я все так же расшатана и потеряна.

Я хочу отречься от всего, что было до Заккари, и отказываюсь признавать, что после тоже что-то будет. Я начинаю думать: «Может быть, Заккари и я будем вместе всегда, и у нас правда все получится. Может, я буду его женой. Может, я и есть Золушка на балу? Может, четырнадцать – не слишком рано, чтобы понять, с кем тебе будет хорошо, особенно если до его появления все было плохо?» Я трачу уйму сил на размышления о том, как бы так сделать, чтобы наши отношения никогда не заканчивались. Я думаю об этом так много, что со временем из наших отношений исчезает все, кроме моих планов на совместное будущее. Я имею в виду, что для большинства людей звонки, свидания, совместное расписание – все это важные мелочи, возможность организовать время, проведенное в отношениях, так, чтобы получить максимальное удовольствие в компании друг друга. Но для меня время, что мы проводим вместе, – не более чем возможность продлить наше время вообще; каждое свидание посвящено планированию следующего свидания, и следующего за ним, и еще, и еще одного; каждый звонок – повод выяснить, когда же он снова мне позвонит, в какое время, час, минуту. Все что угодно, лишь бы поддерживать нашу идиллию, лишь бы не возвращаться в мой старый крохотный, одинокий мир.

Как-то вечером я присматриваю за ребенком у соседей, и внезапно звонит отец. Видимо, мама объяснила ему, как меня найти, и, на мой взгляд, это невероятное проявление обоюдной зрелости, ведь на самом деле они едва могут разговаривать, не впадая во враждебность. Мы с отцом не виделись и не разговаривали три недели, так что мама, должно быть, решила, что это уж слишком. И вот мы болтаем. Я рассказываю ему про Заккари и зачем-то добавляю, что ходила в Центр планирования семьи за противозачаточными таблетками.

– Я рад, что ты так ответственно подходишь к этим отношениям, – говорит отец, вечно расслабленный папаша, никакого морализаторства. – Просто будь осторожна.

– Осторожна? – переспрашиваю я.

– Я про твое сердце.

– А, это, – говорю я рассеянно, волноваться мне не о чем. – Ну да, Заккари неплохой парень.

– Я знаю. Но береги свое сердце.

Впервые за долгое время мне становится грустно оттого, что теперь мы почти не видимся. Разговаривать с мамой о сексе у меня не получалось. Есть тысячи вещей, в которых мама хороша, а отец нет, и тысячи вещей, где хорош папа, а мама нет, и если бы они просто смирились с тем, что настолько разные, или не так много ссорились из-за этого, у меня могло бы быть двое родителей.

– Послушай, малыш, – начинает папа. – Малыш, ты знаешь, как сильно я тебя люблю?

– Да, наверное. – Я колеблюсь не потому, что не верю ему. Просто не знаю, что я могу сказать, когда у нас все так сложно? И что означает слово любовь, когда все так? Какой от него толк?

– Элизабет, может получиться так, что я сделаю что-то, что ты не сможешь понять или вообще сочтешь неправильным, но ты просто знай, я тебя люблю и всегда думаю о тебе.

– Хорошо, – говорю я и не говорю: – Папа, о чем ты вообще? Что может случиться? – не говорю потому, что хочу поскорее закончить разговор и набрать Заккари. У отца есть эта привычка говорить загадками и окутывать простые вещи тайной, даже когда в них нет ничего особенного. И я вроде как подумала, что это очередная папина фишка.

Мне снится, что я возвращаюсь в детство, и мне снова два или три, папа нянчится со мной, пока мамы нет, и я, как всегда, заставляю его оставить ботинки возле моей двери, чтобы я знала, что он никуда не ушел. Я просыпаюсь посреди ночи, ботинки исчезли, а мама до сих пор не пришла. Я одна, электричество отключили, я не могу включить лампу и натыкаюсь на все подряд, я одна в темноте, я одна во всем мире, и я начинаю кричать.

Не прошло и месяца, как отец бесследно покинул Нью-Йорк – трагедия, затмить которую могло только то, что и Заккари так же бесследно исчез, если только не считать миленькое золотое колье, которое он мне купил и настоял, чтобы я приняла подарок. Кажется, он сказал, что хотел бы играть в баскетбол с друзьями, не переживая о том, плачу ли я. Я сказала, что и представить не могла, что он предпочтет кидать мяч в кольцо, а не проводить время в постели со мной, а Заккари ответил, что да, иногда он действительно предпочел бы покидать мяч, и что в абсолютных терминах секс и спорт были для него одинаково бессмысленны, просто два разных способа весело провести время.

– Значит, я нужна была тебе только для того, чтобы весело проводить время? – спросила я.

– Да, верно, – ответил он.

И все.

Береги свое сердце.

Расставание меня уничтожило. Я впервые в жизни знала, почему я испытываю боль. И не могла с собой справиться. Меня не волновало, что подумают другие, не волновали девочки из школы, что наверняка скажут: «Вот он и образумился», не волновало, что с разводами туши и потеками фиолетовой подводки на щеках я буду выглядеть глупо, не волновало ничто, кроме ужаснейшей в мире боли. Когда-то я плакала оттого, что мне нечего было терять, а теперь я была просто великолепна – вся опухшая, красная, рыдающая – и я знала, что именно потеряла. Меня бесило, что Заккари был везде: каждая лестница, на которой мы целовались, и кресло, в котором болтали между уроками, были полны воспоминаний о нем. Боже, да даже ворсинки на одежде, так и не поддавшиеся стирке, напоминали мне о Заккари. Я могла расплакаться посреди урока и даже не извиниться. Я плакала в метро. Однажды у меня вытащили кошелек по пути в метро, и я посчитала это веской причиной вернуться домой и уже не выходить. Иногда горе накатывало с такой силой, что самая незначительная вещь, типа как перейти улицу или сделать себе завтрак, казалась слишком сложной, чтобы вообще браться за нее. Я могла мыть посуду или красить губы, а мои руки вдруг становились ватными. Я засыпала над домашними заданиями. Всюду ездила на такси, потому что мне не хватало сил разбираться с общественным транспортом. Мама жалела меня так сильно, что давала деньги на такси. Иногда я заявлялась к ней в слезах в разгар рабочего дня. Врывалась на деловые встречи, а если она говорила, что занята, принималась рыдать еще горше. Моя кузина Элисон, которая в то время жила у нас с понедельника по пятницу, выслушивала мои разборы ошибок с Заккари и мои планы по его возвращению. Она говорила, что я повторяюсь, и сильно удивлялась, если я продолжала как ни в чем не бывало. На выходные в честь Дня поминовения мы с мамой отправились в круиз по Бермудам, и в один из дней, не выдержав из-за того, что на корабле не было телефонов, я заставила весь наш лайнер задержаться в порту, чтобы насобирать достаточно мелочи и поочередно звонить всем до единого друзьям Заккари, прямо в их пляжные дома, и спрашивать, там ли он, потому что дома у самого Заккари трубку не брали.

– Элизабет, ты помешалась, это какое-то сумасшествие! Говорю тебе! Слышишь? – орала мама, когда я вернулась в нашу каюту. – Он тебе не муж и не жених, он просто бойфренд, и в твоей жизни еще будут другие!

Но я так и не смогла убедить ее в том, что она ошибается и что Заккари был моей последней надеждой, и теперь все для меня было кончено.

К сожалению, номер, который вы набрали, больше не обслуживается. Другой информации нет.

Когда отец исчез, переехал куда-то далеко и даже не сказал мне куда, когда я узнала об этом, набрав его номер и услышав голос оператора, когда даже бабушка отказалась говорить, куда он уехал, когда самый страшный мой кошмар стал реальностью, ведь мой папа наконец исчез, я испытала что-то близкое к облегчению. Мои страхи сбылись, подтвердив, что я ничего не выдумывала, что все эти годы не напрасно боялась, что все исчезнут.

На самом деле я чувствовала.

Как будто это могло смягчить боль.

К сожалению, номер, который вы набрали, больше не обслуживается.

Сожаление придет позже, намного позже, вместе с литанией объяснений, которые будут списывать все на обстоятельства или даже намекать, что так лучше: «Я уехал, потому что уже не мог видеть, как ты разрываешься между мной и своей матерью; я уехал, потому что хотел открыть свое дело на юге и заработать кучу денег на твое воспитание; я уехал, чтобы облегчить тебе жизнь».

Меня охватывает странное чувство, будто все вокруг нереально, а я просто смотрю кино и в любую минуту могу отвернуться. Мысленно я перевожу все в третье лицо: «Отец бросил свою дочь». Я думаю обо всем странном, что со мной случилось, и о том, как все описать, будь это чужие проблемы: «Муж бьет свою жену». Я слышу, как прежняя версия меня говорит: «Молодой человек напивается и пытается разбить лицо своей девушке», – я слышу другой голос, вещающий из будущего. Какое бы несчастье ни случилось со мной, я для всего подберу простое, четкое описание.

В первое лето после его отъезда я отправляюсь в велопутешествие по пересеченной местности, и в мое отсутствие мама выдвигает ящик письменного стола, она знает, что это мой тайник, просто хочет положить в ящик линейку, завалявшуюся не на своем месте. Она клянется в чистоте своих намерений. Она не ожидает найти запечатанную фольгой упаковку с надписью Ortho-Novum, а выдвинув ящик, не ожидает увидеть пилюли зеленого, белого и персикового цвета, остатки моих противозачаточных.

Когда я возвращаюсь домой, мама говорит, что, наткнувшись среди моих вещей на эти таблетки, хотела покончить с собой. Разве я не знаю, что не должна заниматься сексом до свадьбы? Что удивительного в том, как все вышло с Заккари, если мы занимались такими безнравственными вещами? Я твержу, что на самом деле мы не занимались сексом и мы поняли, что совершим ошибку, но мама не слушает.

– Как ты можешь так поступать со мной? – спрашивает она.

Чтобы я поняла, как сильно она расстроена, мама открывает окно у меня в спальне и говорит, что выпрыгнет из него, если я не поклянусь больше так никогда не делать. Она в ярости. Она хочет, чтобы я записалась на одну встречу с доктором Айзеком, обсудить свое поведение.

И она продолжает повторять: «Как ты можешь так поступать со мной?»

Мне хочется кричать. Что значит, как я могу поступать так с тобой? Мы ничего тут не перепутали ненароком? Ведь на самом деле вопрос в том, как я могла так поступить с собой?

Мама в истерике, и мне кажется, что это безумие, полный бред, ведь меня бросил парень, меня бросил отец, но я сижу здесь и отговариваю маму от прыжка в окно.

Что не так в этой картине? В смысле, кто умер и оставил меня за главную?

5

Черная волна

Нет ничего, что я бы ненавидела так, как ничто

Нет ничего, что не дает мне спать ночами

Не отчего крутиться и ворочаться

Взрыва ничто не обещает

Эди Брикелл. Ничто[152]

Я не знаю, бегу ли я из-за того, что мне страшно, или мне страшно из-за того, что я бегу. Я задавала себе этот вопрос с тех пор, как только-только приехала в Гарвард, но ответ так и не нашелся. Стоило мне хоть на минуту остановиться – остановить бешеную гонку от пивной вечеринки до коктейльного приема, перестать пить, принимать наркоту, гоняться за одними парнями и бежать от других, – просто сказать хватит и засесть за книги по любому из четырех предметов в моем расписании, дать шанс «Илиаде» или «По ту сторону добра и зла»[153], то, может, мне удалось бы успокоиться? И наступила бы тишина, о которой я всю жизнь мечтала? Или я просто бы длила небытие, как и всегда, как не должна была делать теперь, очутившись в зачарованном краю, здесь, в американской мечте, в университете с названием до того оглушительным, что мне даже кажется временами, что одно его эхо могло бы забить эфир отсюда и до самой Австралии. А мне все не верится, что даже здесь, в этом университете, что наверняка больше, лучше и выше самого Бога Отца, я – это все еще я, полностью и безоговорочно. И да поразит меня Бог.

Все ведь должно было быть по-другому. Я должна была стать маленькой экзотической американской принцесской, блестящей студенткой, красавицей в очках, что читает Фолкнера и Фуко за своим секретером, в мансарде с деревянными полами, с гроздьями необычных растений и колокольчиков под потолком, а на стенах – цвета слоновой кости, краска местами чуть-чуть облупилась – постеры со звездами кино из сороковых, музыки из шестидесятых. А еще травяные чаи, и красивый средиземноморский кальян, и подушки с узорами пейсли, и восточные ковры на полу, и богемный салон прямо там, в моей непритязательной, милой квартирке. Я представляла футон с ярко-красным покрывалом, на котором я бы бесконечными ночами и ленивыми утрами занималась любовью со своим парнем, а он, кстати, вырос в Коннектикуте и прекрасно играет и в лакросс, и на гитаре, и на мне, и с таким вожделением, уважением и безоглядностью меня любит.

Где она, девушка с такой жизнью? Почему она так несчастна?

Почему я так много времени провожу, наблюдая за Гарвард-Ярдом из окна общежития, рассматриваю парней в джинсах с заниженной талией, увлеченных игрой в футбэг, а сокс так и отлетает от их топ-сайдеров, как будто все в жизни классно, как будто они не обречены? Как мне попасть в эту другую жизнь, что разворачивается за окном, жизнь, где мир мягкий, как грязь, в которой не страшно и побарахтаться? Чего бы я только ни отдала, лишь бы играть во фрисби и ходить на лекции, смеяться и держаться за руки, быть чьей-то деткой, быть Эли Макгроу из «Истории любви»[154], или Эли Макгроу из «Прощай, Колумбус» [155], или кем угодно, чем угодно еще. Господи, ну куда мне себя деть, как свалить от себя?

Я не в силах остановиться. В основном потому, что я убегаю от черной волны. Она преследует меня по всему Кембриджу. Она настигает меня в те бесконечные дни, когда я шатаюсь по Гарвардской площади, заглядываю в разные магазинчики в стиле третьего мира, которых там миллиарды и которые наводнили Массачусетс-авеню, ну, а может, примеряю сережки с висюльками. И вот я стою, размышляю о том, что серебряная проволока и стеклянные бусины, напоминающие гималайские символы плодородия, весьма достойно смотрятся вместе, и взгляд вдруг падает на стеклянные витрины, и я замечаю, что солнце теперь стало заходить жутко рано, что на улице постоянно серо и облачно, что темнота наступает мгновенно и быстро, что света здесь почти не бывает. Вся эта тяжесть обрушивается мне на плечи, а я ведь только и делала, что рассматривала в зеркало серьги. Я пытаюсь сосредоточиться на украшениях, думать исключительно о бамбуке и ляпис-лазури, делаю вид, что это сродни буддистскому упражнению для глубокой осознанности, но ничего у меня не получается, потому что она, эта штука, подкрадывается ко мне сзади, появляется передо мной, и со всех сторон, и везде, и я чувствую, что меня с головой накрывает черная волна. И я знаю, что вот-вот придет отлив и мои ноги увязнут в мокром песке, так что мне нужно бежать, пока остается время.

Я выхожу из магазина, решительно направляюсь в общежитие, отмечая каждый шаг по мощеным дорожкам, убегая от темноты. Добираюсь до здания, где живу, суечусь с ключами, спешу пересечь вестибюль, одолеваю бегом несколько лестничных пролетов, никак не могу воткнуть в замок нужный ключ, врываюсь в комнату, забираюсь в кровать и прячусь под одеялом, и молюсь, чтобы не утонуть в черной волне. Молюсь, чтобы я полежала тихонько здесь, и все бы прошло. Прошу, чтобы черная волна обрушилась всей своей силой на кого-то другого, если мне через пару минут удастся встать и пойти ужинать где-нибудь около Юнион-сквер, если мне удастся продолжать жить так, словно все в порядке.

Но когда я выбираюсь из позы эмбриона и из кровати, океан продолжает шуметь в голове. Мимолетное облегчение от встречи с другими людьми переходит в отчаянное желание снова остаться одной, но когда я действительно остаюсь одна, я погружаюсь в страх потерять всех друзей, страх остаться одной во всем мире, во всей этой жизни. И тогда эта черная волна, что опять и опять захватывает мой разум, сведет меня с ума окончательно, и однажды я просто покончу с собой, не из-за каких-то важных экзистенциальных причин, а потому, что мне будет нужна передышка, что мне будет нужно избавиться от этой наводящей жуть, огромной, мутной волны[156].

Когда мы добрались до Гарварда, шел дождь. Мы с мамой арендовали белый пикап, и он был доверху забит моими шмотками и вещами, которые я не собиралась тащить сюда, но она почему-то решила, что я буду скучать по ним всем, включая потертый ковер, появившийся в моей спальне в те времена, когда ярко-синий, зеленый и аквамарин еще были в моде. Мы сделали остановку на жареные гребешки и яблочный пирог с мороженым в закусочной Говарда Джонсона и оживленно болтали о том, как все теперь будет. О том, что я наконец окажусь «в своей стихии», что бы это ни значило. О том, что я наконец буду счастлива.

Дождь – плохой знак. С этим не поспорить. Тот самый дождь, о котором Дилан поет в A Hard Rain’s A-Gonna Fall[157]. Где цвет значит черный, а ноль значит номер, и все такое. Вообще я стараюсь не увлекаться поисками знаков свыше, но лило так, что I-95[158] затопило. Видимость была нулевая, так что нам пришлось остановиться прямо посреди шоссе и проторчать там вечность, потому что машины все до единой увязли в густом тумане. Помню, я посмотрела на маму и сказала: «Не самое хорошее начало», – или что-то в этом роде.

А она вроде бы ответила: «Элли, не выдумывай».

Но когда под конец субботы мы все-таки добрались до Мэтьюз-холла и обнаружили, что меня поселили на пятом этаже, а лифтов там нет, даже мамин оптимизм немного поблек. Даже она не могла понять, как две женщины должны затащить все это наверх, особенно в начале сентября, в жару и влажность. Мама выглядела обескураженной, и до нас наконец-то дошло, что даже в Гарварде просто так ничего нам не дастся.

Когда именно я ударилась в бега? Я точно помню, что задолго до Гарварда, еще в старшей школе, в какой-то холодный день я гуляла по Центральному парку, и мне казалось, что из-за хруста осенней листвы под ногами я начинаю воображать, как моя голова идет трещинами. Это меня не на шутку пугало, пугало потому, что действительно могло случиться, и еще больше пугало, что такого случиться не могло, потому что тянувшаяся без конца жизнь, полная страданий и желания умереть, продолжалась и продолжалась бы. И я бежала домой, бежала в укрытие.

Но в Гарварде все должно было прекратиться. Я была уверена, что все дело в том, чтобы покинуть само место депрессии. Но вместо этого мне стало еще хуже, вместо этого черная волна, мгла заполонили все. Они гнались за мной, как поезд, сошедший с рельсов, цеплялись за меня, как пиявки. Я убегала от них, и никаких тут метафор: я действительно ни на секунду не прекращала движения, я не осмеливалась притормозить и подумать, я боялась того, что могло мне прийти в голову.

Вот как вышло, что в свой первый год учебы в ночь Хеллоуина я оказалась на Гарвард-Ярд, пытаясь сбежать от своей лучшей (до этого момента, во всяком случае) подруги, Руби, которая угрожала меня убить, размахивала перочинным ножом и, кажется, кричала: «Сучка, тебе конец». Она хотела меня убить, потому что я увела ее бесхарактерного бойфренда по имени Сэм, что она и обнаружила. Предательские мелочи: мой блокнот у него в комнате, одинокая сережка у него на комоде. Мы случайно пересеклись на слишком узкой лестнице, слишком узкой для нас обоих. И оба там оказались. Я думала о том, что перила могли быть повыше и поустойчивее. Руби была в ярости и бежала за мной, и продолжала кричать, что я шлюха, что я предала феминизм, и вообще я сумасшедшая на всю голову.

Смешнее всего было то, что мне, как и Руби, было плевать на Сэма, а ему, скорее всего, было плевать на нас обеих. Мы обсудили его от и до приблизительно за семнадцатью чашками кофе, которым накачивались после обеда в Union, и я знала, что у Руби были серьезные сомнения по поводу этого изнеженного препстера[159], который в свободное от учебы время зачитывался Мильтоном Фридманом[160], а руки у него были такие слабые и худые, что даже в сквош вместе не сыграешь, и я уже не говорю о том, чтобы чувствовать себя в безопасности в его объятиях. Но, скорее всего, охваченная азартом наших постоянных игр разума, я захотела Сэма именно потому, что он принадлежал Руби, а она хотела заполучить его обратно, потому что он больше не хотел ее. Вспоминая все это сейчас, я, конечно, понимаю, что если бы мы трое делали домашние задания, ложились спать до полуночи и ходили на занятия по утрам, – если бы мы вели себя, как нормальные люди, всей этой бессмыслицы можно было избежать. Мы были бы слишком заняты решительным стремлением жить, чтобы не размениваться на такие пустяки. Но все было ровно наоборот. Сумасшедшие на всю голову и отчаянные, вот какие мы были. И мы не могли не соорудить из ничего целую психологическую драму с любовным треугольником, потому что мы, все трое, были безумны, несчастны и пусты.

Понимаете, дело ведь не только во мне. В Гарварде было полно психов, и нас всех центробежной силой тянуло друг к другу. Правда, я все равно оказалась самой чокнутой. Мои новые знакомые были достаточно эксцентричны для того, чтобы поощрять мои неврозы, подкидывать новые причины показать себя во всей красе. Но в конечном счете, когда после всех этих маленьких драм занавес опускался, все они могли вернуться в свои комнаты и в свои жизни, все понимали, что это была игра, что она оставляла ссадины и усталость, но в целом справиться было можно. И лишь я одна оставалась на месте, рыдала и кричала, требуя продолжать, требуя вернуть назад деньги, требуя компенсации, требуя хоть каких-нибудь чувств. Я одна искала любви у проститутки. Но как бы сильно я ни разочаровывалась, я всегда соглашалась играть заново, как наркоман, что надеется получить от новой дозы такой же кайф, как и в первый раз. Вот только мне была незнакома даже та, первая эйфория, из-за которой садятся на иглу. Я всегда искала утешение там, где его быть не могло, и я это знала.

Но когда Руби погнала меня за пределы Гарвард-Ярда, в сторону Научного центра, я осознала, что зашла слишком далеко. Внезапно все стало понятным. Я знала, что это и есть безумие: «Безумие – знать, что творишь тупости, но не находить в себе силы остановиться».

Меня пугало то, что я чувствовала, пытаясь сбежать, зная, что если остановлюсь – могу столкнуться лицом к лицу с причиной того, почему я всегда была в бегах, и признать, что на самом деле такой причины нет. Беги, беги, беги. Бежала ли я к чему-то или от чего-то? Бессмысленность моего личного шоу расстраивает меня слишком сильно, чтобы о ней думать. И подобно тому, как проваливались все мои прежние махинации по изгнанию демонов из головы, так и у этой новой схемы не было шансов. Сэм был для меня не просто каким-то там парнем. Он был очередной версией спасителя. Его отец был президентом большой киностудии, и когда Сэм подошел ко мне в кафе и сказал, что увезет в Лос-Анджелес, заберет из этой жизни, изо всех проблем, когда он сказал, что мы с ним могли бы писать сценарии, когда он сказал: «Слушай, детка, я сделаю тебя звездой», – я знала, что это просто слова, но все равно купилась. Он сказал, что мы можем провести зимние каникулы в их доме на Багамах. Сказал, что мы можем отправиться в Канны на фестиваль. Слова, слова, слова. Я ему верила. Я вообразила себе мир, полный солнечного света, мир полной безопасности. Я мечтала отправиться в Неверленд, туда, где не существует ни ужасного настроения, ни мерзких мыслей, ни черной волны. И те пару дней, что я планировала, как добраться – с помощью Сэма – до места, где не может случиться ничего плохого, я уже стала чувствовать себя лучше. Я могла выдержать целую минуту наедине с Гегелем.

Одна мысль о том, что мне придется попрощаться с мечтой о побеге из-за того, что Руби убедит Сэма вернуться к ней, была невыносима. Пронизывающий до костей мороз, который приходил вслед за мыслью о том, что очередная попытка выбраться из этой жизни живой и невредимой приведет к разочарованию, был невыносим. Время стало таким вязким, что его можно было потрогать. Каждая минута, каждая секунда, каждая наносекунда обвивали мой позвоночник так, что мышцы до боли наливались тяжестью. Я почти исчезла. Из-за этого самопроизвольного наркоза мой разум растворился в болезненной пустоте. И только когда Руби разглядела выражение моего лица, она поняла, что на самом деле я рискую разрушить саму себя, а не ее счастье с кем бы то ни было, и она перестала кричать.

И спросила: «Что с тобой не так? Скажи уже что-нибудь! Скажи, как ты вообще могла так со мной поступить?»

А я только и могла сказать – не кому-то, просто сказать: «Пожалуйста, не оставляй меня одну, не оставляй меня умирать здесь, не оставляй, не уходи».

– Что с тобой, Элизабет? Почему ты не разговариваешь со мной? Скажи что-нибудь? Скажи что-нибудь в свое оправдание?

Я хотела сказать: «Я не могу, я отступаю, я потеряна». Я хотела сказать так много, но не могла.

– Ты чокнутая, – сказала Руби. – Тебе нужен психолог.

А я хотела ответить: «Знаешь, ты ведь права».

Вместо этого я ушла от Руби, шатаясь от головокружения. Гарвард-Ярд превращался в призрак. Я пробивалась сквозь него, а сама словно очутилась в своем пластиковом пузыре, отделявшем мой смутный мир от мира снаружи. Было темно и серо, под моими лоферами хрустели мертвые листья, напоминая о давнишнем ощущении, когда с хрустом раскалывалась моя голова. Я прошла мимо знакомых, они поздоровались. Я почти их не видела и не слышала. Их голоса как будто доносились со стороны, то же ощущение, что бывает, если смотришь фильм, а изображение со звуком в рассинхроне. А может, эта сцена напоминала домашнее видео, где все проносилось мимо меня обрезанными зернистыми кадрами, а в ушах щелк-щелк-щелк – гудел проектор. Я продолжала шагать, как запрограммированная машина.

Я иду к зданию университетской больницы. Сквозь стеклянные двери. Все еще дышу. Захожу в лифт на первом этаже через одну дверь. Выхожу на третьем через другую. Иду по стрелочкам с подписью КЛИНИЧЕСКАЯ ПСИХОЛОГИЯ. В западное крыло. Прошу поговорить с психиатром. В приемной отвечают, что сейчас принимает только психолог. Всего пара минут, и мы уже идем в кабинет доктора Кинга. Я говорю ему, что мне нужна помощь. Отчаянно нужна. Говорю, что мне страшно. Говорю, что пол рассыпается под ногами, а потолок вот-вот упадет мне на голову. Говорю ему, что я небоскреб в стиле ар-деко, прямо как Крайслер-билдинг[161], вот только фундамент начинает крошиться, осколки стекла разлетаются по тротуарам, по моим ногам. Я иду босиком по стеклу темной ночью. Я складываюсь, как карточный домик. Я осколок стекла, я человек, раненный этим осколком. Я убиваю себя. Я помню, как папа исчез. Я помню, как мы с Заккари расстались в девятом классе. Я помню, как плакала, когда мама оставляла меня в яслях. Я рыдаю изо всех сил. Я ловлю воздух ртом. Я говорю что попало, я знаю.

Доктор Кинг на несколько дней отправил меня в Стиллман, университетскую больницу, где мне разрешили отдохнуть, разрешили перевести дух, чтобы я снова могла вернуться в Гарвард и продолжать делать глупости. Ну, они-то думали по-другому. Они думали, что небольшая пауза поможет мне увидеть просвет на горизонте. Но я знала, что все это впустую: «Этот перерыв – просто тайм-аут, возьми пять минут на отдых, остановись[162]». Пары дней в постели не хватит на то, чтобы устроить себе капитальный пересмотр личности, такой, чтобы преодолеть давно укоренившуюся привычку чуть что планировать маршруты побегов, цепляться за них, чтобы выстелить себе дорогу, а потом наблюдать за тем, как нездешние силы вдруг вырывают меня из той жизни, где мне хорошо, и как бы я за нее ни цеплялась, мне не справиться. Я знала, что найду другого Сэма, знала, что найду другую возможность ненадолго притворяться, что не так уж и паршиво себя чувствую. Это мне всегда удавалось. А пока, в Стиллмане, в преддверии новых бед, мне помогали окрепнуть, приносили несложные блюда, вроде вареной курицы, на одноразовых тарелках, а перед сном давали снотворное, чтобы убедиться, что я хорошо высплюсь. Удостоверившись в том, что я не покончу с собой, и взяв обещание посещать психолога, они отпустили меня домой. Только на этих условиях. Я не знала, как рассказать им о масштабах своих проблем со страховкой, о том, как тяжело было говорить о деньгах с родителями, и о том, что попытки уговорить кого-то из них оплатить мне сеанс психотерапии приносили больше вреда, чем попытки жить нормально. Невероятно, но доктор Кинг согласился позвонить моему отцу и договориться о том, что счета будут оплачиваться напрямую, без моего участия, прямо через отдел социальных выплат IBM.

Еще никогда и никто в моей жизни не относился ко мне с такой добротой.

А если проблем с парнями не хватало, всегда можно было добить себя наркотой. Управление по борьбе с наркотиками еще не включило экстази ни в один из реестров запрещенных веществ, так что маленькие белые капсулы, которые внешне напоминали витамины, а взрывались в тебе так, будто нитроглицериновая бомба любви пробежалась по всей коре головного мозга, все еще были стопроцентно легальными, когда я поступила в колледж. Мне не нравилась трава, не нравился кокаин, не нравился алкоголь (что никак не мешало мне все это употреблять), но экстази было моим сладким утешением. Экс-трип давал мне возможность ненадолго отделаться от самой себя. Впрочем, этого времени мне никогда не хватало, я всегда хотела больше, всегда хотела продлить период полураспада белых капсул, и только в самом начале, когда я еще не привыкла к этой экстатической гонке, на западном фронте моего сознания все было без перемен.

Пока не вышло из-под контроля. Мы с Руби и еще одной нашей приятельницей стали принимать экстази так часто и в таких количествах, что на кампусе нас прозвали богинями экстази. На вечеринках мы постоянно подходили к незнакомым людям и признавались в любви. Под экстази все у нас были лучшими друзьями, классовые барьеры, сверху донизу пронизывавшие Гарвард, переставали существовать, а мы не были отвратительными нищенками. Мы могли ненадолго спрятаться от того нескончаемого потока обстоятельств, что отделял нас от наших вечно уставших, убивающихся на работе одиноких матерей, стипендий и кредитов на учебу, парней с фамилиями вроде Кэбот, или Лоуэлл, или Гриноу, или Ноблез[163], с которыми мы постоянно зависали. Мне казалось, что все они, как один, ходили в Эндовер[164] или Хотчкисс[165], в Гарвард попали благодаря семейной традиции, как «примеры стратегии развития» (кодовая фразочка, которой в приемной комиссии обозначали отпрысков из семей, жертвовавших Гарварду кучу денег), и учились настолько посредственно, что между школой и колледжем их заставляли брать отпуск на год. Я не могла взять в голову, почему же такие умные городские еврейские девушки вроде нас, подрабатывавшие официантками или машинистками, чтобы заработать на учебу, проводили время в компании парней, для которых были созданы краткие содержания[166]. Но это было так. Было предельно ясно, что они тусовались с нами потому, что хотели немного отдохнуть от толпы одинаковых блондинок, играющих в хоккей на траве, девушек, которых они знали тысячу лет, потому что вместе готовились к поступлению, и проводили лето в Мэне, и ходили на курсы NOLS[167]. А вот почему мы позволяли их коксу, деньгам себя окрутить – до сих пор для меня загадка. Может быть, я решила, что это часть опыта, что я должна была получить в Гарварде. Может быть, думала, что именно этого от меня и ждут. Может быть, это все, что мне оставалось после разочарования в Гарварде: ведь я ходила в школу, я убивалась ради хороших оценок, была редактором школьной газеты и литературного журнала, ходила на занятия по танцам, делала все что угодно, только бы попасть в легендарный университет вроде Гарварда, где со мной сотворят чудо. Но я пробилась в Гарвард и обнаружила, что одного здешнего воздуха недостаточно, чтобы заставить меня дрожать от восторга, обнаружила, что это такой же университет, как и любой другой, обнаружила, что мои одноклассники – не пример глянцевой рафинированности, а куча ходячих гормонов, как и все остальные подростки в этой стране, – и я решила, что дальше можно и с наркотиками. Дай-ка мне таблы и всю траву, что есть/Транс наш насущный даждь нам днесь[168]. В общем, не знаю, как именно это вышло, но я, девочка, которая всегда боялась наркотиков, потому что боялась потерять разум, теперь постоянно теряла время и была в хлам.

За три дня до начала зимних каникул, в воскресенье утром, после очередного экс-трипа, я очнулась в комнате Ноа Биддла и так поняла, что пробила дно. Ноа – наследник банковского состояния, золотой эндоверский мальчик родом из пригорода Филадельфии, был избалован настолько, что когда Гарвард потребовал, чтобы он взял отпуск на год перед тем, как идти на первый курс, он нанял специального консультанта, чтобы тот распланировал для него этот год. Ноа нюхает кокс в таких количествах, что, мне кажется, у него скоро прорежется третья ноздря. Он мне не очень нравится, но почему-то я готова на что угодно, лишь бы понравиться ему, а эта задача невыполнима, потому что понравиться Ноа невозможно. Но я почему-то считаю, что если смогу завоевать любовь Ноа, то наконец почувствую себя на своем месте в Гарварде, прибившись к кому-то, кто создан для этого места, кто чувствует себя здесь как дома, в этом мире и в своей собственной шкуре так, как я не смогу никогда, но я надеюсь, что хотя бы взрывы на минном поле в моей голове прекратятся, если он будет рядом.

И вот она я, лежу полуголая на ковре у него в гостиной, под головой лужа пива. Ноа рядом, на полу, и мы переплелись так, как сцепляются насмерть засохшие цветы, постояв в вазе неделю. Из-за усталости и жажды я не могу разобраться в мешанине событий прошлой ночи: все курили и жевали жвачку с экстази, так что пепел везде, а пол и кофейный столик покрыты липкими розовыми комочками; а еще пластиковые стаканы и бутылки с расплывающимися под ними лужами, потому что под экстази все чувствуют себя суперловкими (но, конечно же, ошибаются). Повсюду одежда, в основном моя. Я не могу разглядеть циферблат часов из-за мутной пленки пересохших контактных линз, которые надо было давно вытащить, и мне нужно разобраться, который сейчас час, потому что сегодня дедушка с бабушкой собираются меня навестить, и я должна встретиться с ними в общежитии где-то в районе полудня. Когда мне наконец удается разглядеть, что там на часах, и я понимаю, что уже четыре часа, что они наверняка уже приехали и уехали, а мне завтра сдавать эссе, о котором я еще даже думать не начинала, я чувствую, что меня охватывает паника, острота которой пока сглаживается благодаря остаточному эффекту экстази. Но даже под этой анестезией, где-то глубоко внутри, я уже знаю, что по-настоящему проебалась. Я знаю, что все идет не так, как должно, и даже не так, как я бы хотела. Я проспала визит дедушки с бабушкой, может, я и всю жизнь просплю, и от этого мне жутко страшно, и я принимаюсь кричать так громко, как никогда в жизни не кричала.

Ноа в испуге подскакивает оттого, что я так испугана, пытается меня утихомирить, говорит, что все подумают, будто меня насилуют или убивают, но я не могу перестать кричать, пытаюсь, но не могу. Он каменеет от ужаса, он бы предпочел никогда в жизни со мной не спутываться, он смотрит на меня так, словно я торнадо или песчаная буря, образовавшаяся за окном, и он ничего не может сделать, но надеется, что я не все разнесу. Я продолжаю кричать. Но умудренный опытом препстер-укурок Ноа привык ко всяким кислотным выходкам посреди выступления Grateful Dead[169], и он знает, что надо делать, знает, как переключиться в активный режим повышенного адреналина. Он натягивает что-то на себя и даже на меня и ладонью прикрывает мне рот, пока тащит в отделение «скорой помощи» университетской больницы, а я продолжаю кричать через Гарвард-Ярд, снег и мороз.

Там Ноа меня оставляет, оставляет с медсестрой, которая перетаскивает меня в смотровую. Я уверена, что больше никогда в жизни его не увижу. Мне начинает казаться, что не видеться с ним даже хуже того, что я испытываю сейчас из-за бабушки с дедушкой. Медсестра вызывает дежурного психиатра. Она не дает мне уйти, несмотря на то что я как заведенная повторяю, что мне нужно увидеться с родственниками, они меня ждут, мы собирались на бранч, им за восемьдесят, они утром приехали из Нью-Йорка. Медсестра объясняет, что уже в любом случае поздно, уже пять часов вечера. Но я так и продолжаю твердить: «Мне нужно найти бабушку с дедушкой». Прямо как Дороти, пощелкивая каблучками своих рубиново-красных туфелек, повторяет слова: «Нет места лучше дома»[170]. Вот бы мы оказались в стране Оз.

Они спрашивают, принимала ли я наркотики в течение последних двадцати четырех часов, и я говорю: «Нет». Потом добавляю: «Ну, может, было немного травы и кокса, просто чтобы продлить эффект экстази». Потом признаюсь, что пила пиво, может, пару «Морских бризов»[171] между делом. Врач спрашивает, есть ли у меня проблемы с наркотиками, и я смеюсь в ответ. Заливаюсь изо всех сил, очень громко, завываю, будто гиена, думая о том, как было бы здорово, если бы все мои проблемы сводились к наркотикам, если бы вся моя чертова жизнь не была проблемой, от которой к тому же наркотиками не спастись. Я все смеюсь, и смеюсь, и смеюсь, словно чокнутая, пока доктор не соглашается дать мне валиум и удерживает меня полулежа на смотровой кушетке, пока я не затихаю. Проходит что-то около часа. Мягко, нежно валиум сглаживает мою истерику до состояния бесчувственности, и после многократных обещаний, что со мной все будет хорошо, правда будет, доктор соглашается отпустить меня, советуя хорошенько отдохнуть на зимних каникулах.

В общежитии меня ждет восемь сообщений от бабушки с дедушкой, которые набирали меня из разных точек в Кембридже и напоследок сказали, что едут домой. Ребята из других комнат, которые все утро пытались вызвонить меня у Ноа, но так и не дождались ответа, смотрят на меня как на очень плохого человека. Они смотрят на меня как на человека, способного проспать приезд своих восьмидесятилетних бабушки и дедушки, которые проехали пятьсот миль, чтобы меня увидеть, – и вне всякого сомнения, я именно такой человек. Бриттани спрашивает: «Может, тебе стоит взять академ?» Дженнифер говорит: «Да что с тобой не так? У всех сносит крышу время от времени, но как ты могла так поступить с бабушкой и дедушкой, они такие милашки, они так волновались». Все, что мне остается, – спрятаться у себя в комнате и забраться в кровать.

Когда я прихожу в себя после навязанного валиумом сна, от которого, кажется, превращаюсь в размазню, прямо как папа, я звоню преподавателю семинара по политической философии (по совпадению его курс как раз называется «Правосудие») и говорю, что не смогу завтра сдать эссе, потому что поскользнулась на льду и заработала сотрясение. Та самая девочка, что ни разу не задержала эссе даже на день, та, что жила ради подобия порядка, который дедлайны вселяют в обезумевший разум, – похоже, та самая девочка решила, что все это бессмысленно. Та самая девочка исчезла. Она едет домой на зимние каникулы и уже никогда не вернется.

Штука в том, что сколько бы я ни употребляла наркотиков, я никогда не чувствовала от них ни удовольствия, ни даже капли веселья. Если что-то и было – так это сплошная убогость, сплошное уныние, сплошной психоз. Я закидывала в себя любые таблетки, до которых умудрялась добраться, делала все что могла, только бы ненадолго отключиться. Может, для Ноа с его беззаботным, счастливым детством, экстази и кокаин были просто синонимом фразы «веселись или сдохни» (помню его щенячий восторг, когда ему удалось научить меня курить через бонг или занюхать дорожку кокаина, не сдувая ее с зеркала, как Вуди Аллен в «Энни Холл»[172]), но я делала то, что делала, от отчаяния. И это касалось не только наркотиков на вечеринках. Каждый раз, когда я оказывалась у кого-нибудь дома, я забиралась в шкафчики с лекарствами, крала весь ксанакс и ативан[173], что мне удавалось найти, в надежде добраться до серьезных рецептурных колес вроде эндодана[174] и кодеина, который прописывают при удалении зубов мудрости или других хирургических вмешательствах. Под эндоданом – а это, давайте все называть своими именами, болеутоляющее промышленной силы – я почти не чувствовала боли. Я копила все эти таблетки, откладывала на случай серьезной экстренной боли, а затем срывалась и глотала подряд до тех пор, пока все не утрачивало значения.

Но для того, чтобы серьезно связаться с наркотиками, у меня не было ни денег, ни смекалки. Что бы я в итоге ни принимала, я всегда полагалась на случайность, на то, что принесут другие. И чаще всего безрезультатно: какое бы облегчение ни приносили наркотики, мне всегда было мало. К тому же я не особо с ними ладила и часто устраивала такие выходки, что потом оказывалась в отделении «скорой помощи», причем те, с кем я тусовалась, клялись, что больше никогда не будут со мной трахаться. Я не стоила проблем, которые создавала. Не прошло и двух дней с тех пор, как Ноа притащил меня в больницу с панической атакой от экстази, как я снова вернулась туда посреди ночи, надеясь раздобыть хлорпромазина, потому что обкурилась так сильно, что мне привиделось, что моя нога существует отдельно от меня, типа как бывает у людей с раздвоением личности, когда их руки принимаются писать, но что именно, они не знают. Дальше мне стало казаться, что на меня надвигаются стены, а когда я легла спать, надо мной точно висел дамоклов меч, и я была уверена, что если вырублюсь, то очнусь мертвой.

Короче, таблетками мои проблемы было не решить. Это я была девочкой-проблемой с косяком в руке, а мои попытки медикаментозного саморазрушения были так нелепы, что напоминали историю про то, как Спиноза пытался утопиться, но зацепился ногой за причал[175]. Боже, как же мне хотелось быть разумной и спокойной, и при этом ничем не закидываться. Я так хотела увидеть бабушку с дедушкой, провести их по Кембриджу, показать Гарвард-Ярд, библиотеку Уайденера, лестничную площадку на входе в Адамз-хаус, ту, что с золотистой мозаикой на потолке. Отвести их в «Памплону», или «Алжир», или «Парадизо», или какое-нибудь другое кафе, где я проводила долгие часы, читая, сплетничая с кем-нибудь и опрокидывая один двойной эспрессо за другим, чтобы не отключиться прямо за столиком. Так хотела бы показать им, что со мной все в порядке, что их вечно одинокая, мрачная, оторванная от жизни внучка все же смогла стать нормальной.

Когда я была в выпускном классе, моя кузина (другая их внучка) вышла замуж за магната с Уолл-стрит, и ее пышная свадьба в ресторане Windows of the World[176] заставила всю семью чертовски гордиться таким успешным браком. Я знала, что такое мне не под силу, знала, что меня постоянно тянуло к безнадежным хиппарям и прочим заблудшим душам вроде меня самой, но я хотела получить семейное одобрение тем, что мне было по силам: сочинительством, учебой, поступлением в Гарвард. Я ждала их визита с тем же нетерпением, с каким бывшая толстушка, превратившаяся в гламурную красотку, ждет юбилейной встречи выпускников. Ноа мог бы пойти с нами на бранч – в моих фантазиях, во всяком случае, – и, пусть он и не был евреем, он был обаятельным янки из Пенсильвании, а его сестры только что дебютировали с шумом, разнесшимся по всему Северо-Востоку, так что бабушка с дедушкой бы отправились домой, на Лонг-Айленд, довольные историей моего успеха.

А вместо этого они были перепуганы, взволнованы, понятия не имели, что случилось с их младшей внучкой – той самой, что в детстве проводила у них все выходные и каникулы, потому что мама постоянно работала, а отец спал, и сидеть с ней было некому. Они практически вырастили меня и теперь наверняка гадали, что сделали не так. У меня не было ни единого шанса объяснить им, что у меня ужасная депрессия, настолько ужасная, что даже когда я хочу выбраться из своей головы и заботиться о других – как хотела бы позаботиться о них в тот день, – я не могу. Депрессия и таблетки, которые я принимала, чтобы с ней справиться, поглотили меня настолько, что от меня ничего не осталось, даже тени, чтобы обмануть их в тот день. Даже на это мне не хватило сил.

Наступили зимние каникулы, но я целыми днями прячусь в своей комнате. Я думаю, что у меня что-то вроде синдрома отмены. Семестр был слишком бурным. Я знаю, что когда ты только-только переезжаешь в колледж, период привыкания – это нормально, но я вовсе не чувствую себя нормально. Я даже не могу притворяться, что у меня те же проблемы, что и у всех, ведь я единственный известный мне человек, за которым подруга гналась через Гарвард-Ярд с ножом, и единственная (само собой, есть и другие, но я их не знаю), кто переехал из большой квартиры в Мэттьюз-холле в однокомнатную каморку в Херелбат, объяснив это тем, что ввиду психической нестабильности я не способна жить с другими людьми. Да, это правда, у всех в Гарварде полно проблем, но, кажется, они освоились со своей ситуацией, пришли к какой-никакой форме мира, минимальному соглашению, делающему жизнь сносной. Но только не я. О нет. Я так и буду всю жизнь убегать. Всегда буду смотреть через плечо или, если со мной заговорят, через чье-то плечо, выискивая другой выход, другой поручень, за который можно уцепиться. И только сейчас, здесь, дома, я могу спокойно остановиться.

Однажды вечером мама возвращается с работы и входит под темные своды моей спальни, где я валяюсь в кровати в красной фланелевой сорочке, которую не снимала со дня приезда. Большую часть времени я читала книги для курса по «Правосудию», с удивлением обнаруживая, как все это увлекательно и сколькому я могу научиться благодаря «Основам метафизики нравственности» Канта, или эссе «О свободе» Милля, или «Теории справедливости» Джона Ролза. Может, если бы я проводила над книгами больше времени, первый семестр в Гарварде не так сильно выбил меня из колеи. Может, если я буду напоминать себе, что, вопреки общеизвестному мнению, Гарвард – это просто университет, как и любой другой, а вовсе не приют для заблудшей молодежи, – я перестану впустую растрачивать там свое время. В конце концов, разве не я всегда отовсюду сбегала в восхитительные пределы зубрежки?

Мама садится на кровать рядом со мной, так и не сняв тесного пальто на меху, как будто мороз может пробраться к нам даже с улицы. Потом включает свет, щелкает выключателем бра, темный зимний вечер – это для нее слишком, и я не уверена, поймет ли она, что сейчас я способна вынести ровно столько света, сколько дает моя маленькая настольная лампа. Не уверена, замечает ли она, что я прячусь.

– У тебя тут грязно, – говорит она. – Элизабет, ты или прибираешься здесь, или едешь назад в Гарвард. Я не могу жить в таком беспорядке.

Мне хочется сказать: «Что ж, я даже пошевелиться не могу», – но я молчу.

Мам, разве ты не видишь, что мне слишком плохо, чтобы что-нибудь делать, и уборку тоже? Тем более, это моя комната. Какое тебе дело до моего беспорядка?

«Это мой дом, и я так жить не собираюсь!»

Она начинает теребить волосы, вытягивая кудряшки, и наматывать их на палец. Ей невыносимо видеть меня такой, и она не может смириться с тем, что мой беспорядок – меньшая из моих бед.

– Послушай, Элизабет, мне только что прислали счет на оплату следующего семестра в Гарварде, и даже вместе с твоими грантами и займами это куча денег.

– Я знаю.

– Уверена, что знаешь? Потому что я всегда оплачивала счета, давала тебе все, что нужно, даже если самой не хватало, так что я не уверена, что ты знаешь цену деньгам. Это моя вина, я тебя избаловала. – Она трясет головой, я вижу, что она вот-вот заплачет, и думаю: о нет. – Если бы ты знала цену деньгам, то наверняка бы не тратила свое образование впустую, как сейчас, с вечеринками и всем прочим, – продолжает она, а слезы текут по ее щекам. Я пытаюсь ее перебить, сказать, что не вечеринками едиными, что образование заключается вовсе не в том, о чем мы привыкли думать, но она машет на меня рукой, чтобы я заткнулась: – Послушай, я не знаю и знать не хочу, чем именно ты там занимаешься, но меня уже тошнит от того, что я здесь гну спину и считаю каждый пенни, чтобы ты могла учиться в Гарварде. А взамен вижу, как я отправляю тебя на учебу, а ты возвращаешься в таком состоянии. Может, ты расскажешь, что происходит? Пока ты не скажешь, я не буду оплачивать счет за семестр.

– Ты только что сказала, что не знаешь и не хочешь знать, что происходит.

– Не хочу. – Теперь она окончательно расплакалась. – Я столько работала, чтобы поднять тебя на ноги, все делала одна, и помочь было некому, я старалась быть хорошей мамой, а потом ты едешь в Гарвард и как будто срываешься с цепи. Встречаешься с кем попало вместо того, чтобы найти парня-еврея, и… – Она говорит с завываниями, и ее лицо искажают судороги, словно ее вот-вот хватит удар. – И ты делаешь все это… все это… все это…

Я бросаюсь к ней и обнимаю, чтобы она перестала плакать. Ее проблемы всегда оказывались еще хуже моих.

– Все эти наркотики, – она тяжело дышит. – Ох, Элли, не могу я. Не с моей девочкой. Я не могу смотреть, как ты себя губишь. Я так страдаю. Ты сведешь меня в могилу.

– Мама, с чего ты решила, что я принимаю наркотики?

– Потому что иначе ты бы не забыла встретиться с бабушкой и дедушкой, когда они приезжали к тебе. Да, ты эгоистична донельзя, всегда думаешь только о себе, но все-таки заставить их проделать такую дорогу и просто-напросто не объявиться – слишком даже для тебя. – И снова рыдания.

– Мам, я же сказала тебе, я была в больнице, потому что накануне упала и заработала сотрясение.

Кто-то всерьез повелся на это?

– Ты просто упала? Это ты мне говоришь? Ты думаешь, я в такое поверю?

Видимо, нет.

– Я поскользнулась на льду. В Кембридже холодно. Намного холоднее, чем в Нью-Йорке.

– Ох, Элизабет. Хватит врать. Даже если ты и упала, то из-за наркотиков. – Она останавливается, чтобы перевести дыхание, взгляд странный и вопросительный, как будто она пытается решить в уме одну из тех длиннющих, похожих на лабиринт задач – к тому времени, когда ты нашел ответ, ты уже не помнишь вопроса. – Вообще я понятия не имею, что там у тебя происходит. Может, и правда не наркотики. Я без понятия. Без понятия.

Я рада, что она бросила эту теорию с дурью, потому что я вряд ли смогла бы ей все объяснить. Но она не отказывается от нее насовсем: «Посмотри на себя, – говорит она. – Ты ужасно выглядишь. Все поправляются, когда уезжают учиться, а ты еще тощее, чем раньше, наверняка это из-за наркотиков. Я же все вижу. Ты почти ничего не ешь».

У нее на этом пунктик. Когда я уезжала, я была ростом 5,5 фута и весила как минимум 120 фунтов; когда я взвешивалась на прошлой неделе, я весила около 100[177], – легкая ровно настолько, напомнила я себе, чтобы попасть в кордебалет Баланчина[178], где все девушки должны быть худенькими и похожими на лебедей, где так много девушек сошли с ума из-за наркотиков и истощения. Я никогда не хотела быть одной из этих безумных девушек. Я никогда не хотела быть безумной, как я сама.

– Может, это все депрессия, – говорю я, надеясь, что откровенность поможет нам покончить с этим жалким разговором. – Зачем винить что-то извне, типа наркотиков? Ты всегда говорила: «Это из-за того, что твой папочка ушел» или «Это потому, что ты выросла в Нью-Йорке». И теперь говоришь, что все мои проблемы из-за Гарварда. А ты не думала, что я просто в глубокой-глубокой депрессии? Что я просто такая, сама по себе. Может, я родилась под несчастливой звездой. Может, мне действительно нужна дурь, чтобы лучше себя чувствовать, но только та, что выписывают врачи?

– Возможно. – Она вздыхает. Я знаю, о чем она думает: «Почему все всегда так сложно?» Она немного успокоилась, и истеричные завывания перешли в тихие всхлипы. – Врачи всегда говорили, что ты в целом здорова, что все дело в излишней эмоциональности. Они говорили, что могут помочь. – И она снова переходит к завываниям: – Послушай, Элизабет, я знаю, что у всех свои сложности, но не все же уводят парней у подруг, съезжают из общежития или постоянно шляются по вечеринкам, как ты. И уж точно никто не забывает про бабушку с дедушкой, когда они приезжают в гости. – Она кричит сквозь слезы: – О чем ты только думала в тот день? Они же совсем старые, обоим за восемьдесят. Они не знают, что происходит. Они не понимают, где ты была. Они обычные люди, может, не самые идеальные, может, ты бы хотела, чтобы вся семья больше походила на тебя, но они ведь тебя любят. Они очень тебя любят. Что с тобой не так? Ну скажи уже!

Что я могу сказать? Я гадкая, я отвратительна настолько, что согласилась бы быть кем угодно, лишь бы не быть собой. Лучше бы я умерла. Я пытаюсь придумать, как объяснить ей, что такое депрессия, но ничего не приходит в голову. Я и себе-то не могу объяснить. Я даже не могу посмотреть ей в глаза и сказать: «Ну, у меня же было сложное детство», – потому что это звучит как отговорка, оправдание, камень, что я поудобнее устроила у себя на плече, чтобы продолжать жить со своими несчастьями. Не то чтобы меня постоянно били, не то чтобы я росла среди волков, не то чтобы я была исключением: я всего лишь один из примеров целого поколения детей развода, с которыми не особенно хорошо справлялись родители, так что мы все выросли надломленными. Можно ли списывать все на проблемы в семье? Или проблема отчасти в химических процессах у меня в мозгу? Кто, черт возьми, знает, почему я зашла так далеко, но факт есть факт – я зашла слишком далеко. Я не могу заставить себя выбраться из постели, не могу есть, не могу переодеваться в чистое, я даже не могу объяснить маме, что со мной.

– Мамочка, – говорю я и, словно назло, начинаю плакать. – Мамочка, если бы ты знала, как мне тяжело видеть, что тебе трудно. Я злилась из-за того, что у меня нет братьев и сестер, злилась из-за того, что папа отстранился, я во всем зависела от тебя и злилась из-за того, что ты зависела от меня. У меня не было детства. Я не знаю, что значит просто веселиться. А ты никогда не радовалась материнству. Потому что оно так на тебя давило. Ты всегда пыталась сделать, как лучше для меня, а я – как лучше для тебя. А я хотела быть лучше всех в твоей семье, лучше всех моих кузенов-сверстников, я всегда чувствовала, что я хуже их, потому что у меня не было папы, – и снова слезы, мои, ее. – Но, послушай, я ведь была не хуже других. Правда была. Я вообще была лучшей дочкой во всем мире. Ты разве не помнишь? Не помнишь меня? А вот я себя помню, даже если вы все забыли. Я помню, как изо всех сил старалась, и помню, что никто ни разу не сказал мне, что я молодец! Я хотела всего-навсего быть счастливым ребенком, но вместо этого всегда была маленьким взрослым, и никто никогда не говорил мне, что я умничка!

Я уже заговариваюсь, и мне неловко оттого, что я перестаралась: я хотела сказать что-то такое, что бы заставило маму почувствовать мою горечь, но вместо этого свалилась в пафос. Мои слова больше похожи на монолог из какого-нибудь фильма с Томом Крузом, фильма об одной из этих больших трагедий – Великой пролетарской культурной революции в Китае, войне во Вьетнаме, Холокосте, терактах Ирландской республиканской армии в Лондоне, – и рядом с этой настоящей, переворачивающей мир тоской все проблемы главной героини просто сведут к проблемам с самооценкой. Фильмы такого рода намекают на то, что причиной международных катастроф могут быть, частично или целиком, матери, что любят слишком сильно или любят недостаточно, отцы, которые уходят в абьюз, или алкоголь, или просто уходят. Я слышу себя со стороны и прекрасно понимаю, что сыплю голливудскими клише, и все же я знаю, что иногда личное – это политическое[179], что люди, которые могли бы сделать мир лучше, в конце концов разрушают его, потому что они больны на всю голову, потому что выросли в плохих семьях. И я продолжаю бормотать.

– Я думала, что если поступлю в Гарвард, то покажу и тебе, и всем, что достаточно хороша, – говорю я. – Я думала, что если поступлю в Гарвард, все решат, что со мной все в порядке, я хороший ребенок. А теперь ты орешь на меня, и твоя сестра наверняка тоже мне позвонит и наорет на меня из-за того, как я поступила с бабушкой и дедушкой, и вся твоя семья скажет, что я ужасный ребенок, а я ведь так стараюсь. Так стараюсь. Стараюсь…

К этому моменту я уже в истерике, мама в истерике, мы сидим, обнявшись, мама все еще в своем тяжелом пальто, а я во фланелевой сорочке, которая мне как вторая кожа. – Я просто всегда хотела, чтобы и ты, и все остальные любили меня, – шепчу я в ее воротник, и неважно, слышит она или нет, я вообще не знаю, почему все еще говорю. – Но теперь я всех ненавижу. Мне на всех плевать, вот как я всех ненавижу.

– Ох, Элли, я знаю, – говорит моя мама. – Я знаю. Бедная девочка.

6

Таблетки счастья

Люди вроде нас, которые верят в физику, знают, что различие между прошлым, настоящим и будущим – всего лишь глупая, навязчивая иллюзия.

Альберт Эйнштейн[180]

В своей бесконечной мудрости Гарвард постановил, что вслед за двумя неделями каникул последуют неделя подготовки к сессии[181] и три недели экзаменов, а это означало, что в попытках что-то выучить в течение семестра нет никакого смысла. Куда лучше было приберечь для финальных шести недель пыток и силы, и те остатки разума, что удавалось сохранить после периода ничегонеделания и лениво сменявших друг друга кембриджских дней, время от времени прерываемых занятиями. После каникул – моей личной версии домашнего ареста – я конечно же объявилась на кампусе как ни в чем не бывало. Как бы плохо мне ни было дома, я знала, что в любом случае вернусь в Гарвард, сдам экзамены, получу хорошие оценки и как-нибудь переживу весенний семестр. В глубине души я не умела сдаваться, зато умела прятать свои раны и оттягивать моменты обострения депрессии до каникул или выходных, когда можно было позволить себе сокращенную версию адского нервного срыва. И даже тогда я умудрялась пережить все и жить дальше, делая ровно столько, сколько было нужно, чтобы выкарабкаться.

Как-то раз после ужина, во время самой первой сессии в Гарварде, я торчала у себя в комнате, безуспешно пытаясь сосредоточиться на «Одиссее». Предполагалось, что это интересно – читать про эпическое путешествие со всякими сиренами и лотофагами, островным романом с Калипсо и с бедной Пенелопой, воплощением женской добродетели, непрестанно ткущей и распускающей ткань на ткацком станке, отваживающей женихов, продолжающей ждать, ждать и ждать, пока своенравный Одиссей вернется домой. «Одиссея» – одна из тех книг, что нравятся всем, и считается, что она лучше «Илиады», состоящей из одних солдат, сражений и конкурирующих друг с другом мачо, – но мне никогда не удавалось проникнуться интересом к античным путешествиям. Мысли разбегались во всех направлениях. Сложно было поверить, что дома я неделями сидела над книгами, ни о чем не беспокоясь, – и с помощью чтения даже справлялась с приступами грусти и упадками настроения, – а вернувшись в Гарвард, снова потеряла покой. Тело звенело, болела голова, я не могла перестать думать о том, что где-то там, за пределами общежития, все мои друзья веселятся и радуются, что им больше не нужно со мной возиться.

Дело было не только в том, что каждый раз, когда я накуривалась, я оказывалась в отделении «скорой помощи» и, как правило, тянула за собой дурацкую, беспомощную свиту. Даже когда все было нормально, я все равно умудрялась всех раздражать и нарушала приятную расслабленность, свойственную и препстерам, и их вечеринкам. Мне было недостаточно отправиться на тусовку и наслаждаться компанией, недостаточно играть в четвертаки и другие тупые алкогольные игры. У всего должна была быть кульминация, высокопарное обещание великого искупления, ради которого я готова была пойти по головам. Мое поведение оказалось деструктивным настолько, что даже Ноа пришлось мне сказать, что он очень любит меня, очень-очень, но позволит мне находиться в его комнате только если я пообещаю сидеть тихо, слушать музыку и не прикасаться к наркотикам. Вот только его комната была все равно что наркопритон. И торчать там трезвой было просто бессмысленно.

Поэтому я торчала у себя в комнате за книгами, чем вообще-то и должна была заниматься в Гарварде. Но у меня и страницы не получалось осилить. Может быть, на мне подсознательно сказалась тема отсутствующего отца в «Одиссее» – потому что я подняла трубку и набрала номер его телефона во Флориде. Папа обосновался там в маленьком белом коттедже с выложенным плиткой полом, ковриками и плетеной мебелью, подушками в оттенках персика и морской волны и бассейном в форме почки на заднем дворе. С тех пор как он уехал, ему неплохо жилось. С тех пор, как он четыре года назад обнулил отношения со мной и мамой, его жизнь пошла в гору. Я ненавидела его за легкость, роскошь, за то, что живет жизнью мечты, как могли бы жить все мы, если бы научились игнорировать то, что нас раздражает. И хотя в прошлом он часто пытался убедить меня в том, что какой-то уголок его разума был всегда поглощен мыслями обо мне, а я никогда не переставала быть частью его жизни, я ему не верила. Не помнить обо мне было бы проще.

С тех пор как отец переехал, мы встречались дважды в год – можно сказать, жили по календарю распродаж в больших универмагах: каждый раз они планомерно привлекают толпы людей, но в конце концов все понимают, что на вешалках осталось сплошное барахло. Мы собирались на встречу друг с другом с лучшими намерениями: я клялась, что прощу его за предательство, а он обещал, что не даст чувству вины снова все испортить. Приятно пообщались – и он в очередной раз исчезал на полгода. А затем мы снова переживали эмоциональную травму под названием ты ужасный отец/твоя мама сделала все, чтобы я не смог остаться.

Ему потребовался целый год, чтобы позвонить мне после переезда во Флориду. Он зачем-то приехал в Нью-Йорк, столкнулся с мамой в Bloomingdale’s и тогда позвонил мне. Я была вне себя от счастья, потому что никто, включая бабушку, не мог сказать мне, куда он делся, так что я убедила себя в том, что он сбежал из страны, оказался на Каймановых островах, или в Аргентине, или в одном из тех мест, где обычно прячутся от закона. Я представляла, как он играет в карты с Йозефом Менгеле[182]. Осознание того, что он все еще находится в стране, там, где летают «Дельта» и «Юнайтед»[183] и куда можно дозвониться, набрав местный код, как будто сделало его побег менее безжалостным, глобальным и более понятным. Не знаю, почему эта будничная деталь была для меня так важна – наверное, так мне было удобнее, так было проще его простить. И конечно же я хотела его простить: он был моим отцом, другого у меня не было, и мне казалось, что иметь двоих родителей – своего рода право, которого никто не мог отнять. И когда однажды вечером он объявился на пороге моей школы, чтобы отвести меня на ужин в ресторан, мы помирились, стали обниматься и целоваться, говорили без умолку, а затем он вернулся в свой коттедж на побережье и снова перестал выходить на связь.

За несколько недель до отъезда в Гарвард я все-таки навестила его во Флориде, и мы вместе провели праздники, нежась на солнышке около бассейна, делая вылазки в Кокосовую рощу[184] и на фестиваль «Калле Очо»[185], занимаясь тем, что, в моем представлении, полагалось делать отцу и дочери. Я даже поговорила с мачехой, призналась в том, как сильно меня ранило ее нежелание общаться со мной; в том, как обидно было быть шестилетним ребенком, сидеть рядом с ней на диване, смотреть вместе «Звездный путь»[186] и понимать, что она меня игнорирует и разговаривает только с отцом. А она призналась в том, что ненавидела меня просто потому, что я существовала, признала свои ошибки, сказала, что не должна была переносить на меня чувства, которые испытывала к моей матери, и что жалеет о том, что встретила моего отца, когда у него уже были мы и все, что с нами связано, – и мне даже показалось, что мы сделали серьезный шаг в сторону примирения. Нам было весело. Я почти поверила в то, что мы с папой совершили прорыв, что мы снова сможем сблизиться. Я даже написала для Seventeen[187] оптимистичную статью про то, как нам удалось помириться после стольких лет непонимания и злости. Мне казалось, что все идет на лад.

В рамках этих новых двусторонних отношений отец с мачехой навестили меня в Гарварде осенью. Отец взял с собой Nikon и делал снимки, где я стояла с друзьями перед Мэтьюз-холлом, перед статуей Джона Гарварда, перед библиотекой Уайденера. Он отсидел лекцию по «Правосудию» вместе со мной и делал вид, что ему интересны неокантианские взгляды профессора Сандела, в частности, вопрос о том, почему некий городок в Миннесоте потребовал объявить искусство фотографии вне закона, пользуясь правом опровергнуть Первую поправку[188]. Он вслед за мной заказывал капучино и сэндвичи «медианоче»[189] в «Памплоне» и знакомился с моими друзьями и приятелями по мере того, как они заглядывали в кафе и делились последними сплетнями. Он вел себя как отец, который гордится своей дочерью. Он вел себя так, будто все было нормально, знаете: «Дайте нам правильную одежду, и вы не отличите нас от моделей J. Crew»[190].

Но я не могла перестать думать: «Кто он, на хрен, такой?» Он исчез из моей жизни четыре года назад – четыре гребаных, сумасшедших, депрессивных, ужасных года назад, – а теперь я в Гарварде и типа все в порядке. Он думает, что можно вот так заявиться сюда и фотографировать свою идеальную дочку из Лиги плюща как ни в чем не бывало? А какого хрена он делал, когда действительно был мне нужен?

Я поклялась, что никогда в жизни больше с ним не заговорю. Я поклялась, что сама мысль о возможном примирении с ним, о том, что мы снова сблизимся, была всего-навсего пустой мечтой, как и моя уверенность в том, что достаточно поступить в Гарвард, и моя жизнь станет идеальной. Ненависть взяла верх, и я не смогла справиться с собой. Я пыталась все забыть, но прошлое не отпускало, зияло как открытая рана, которая так и не зарубцевалась, как открытое окно, которое никто не смог закрыть. Я вспомнила про эффект Доплера из школьного курса физики: из-за парадоксального взаимодействия между звуком и пространством звук становится тем громче, чем дальше находится его источник. Именно так я себя и чувствовала сейчас: шум моей злости на отца был сильнее, чем уже отошедшие в прошлое семейные проблемы.

Воспоминания, что должны были давно поблекнуть или занять свое место в пантеоне важных событий моей восемнадцатилетней жизни, не отпускали меня. Не стирались из памяти, битком набитой картинами прошлого, утрамбованными так же плотно, как старые фотоальбомы и платья в ящиках маминого комода. Я не просто была сумасшедшей женщиной на чердаке[191] – мой мозг был этим чердаком. Прошлое было надо мной, подо мной, внутри.

И каждый раз, когда я думала об отце, когда слышала его имя, в голове возникала одна простая мысль: «Я ХОЧУ ТЕБЯ УБИТЬ». Я жалела, что не могу быть взрослее, умнее, я хотела бы от всей души его простить, найти посреди своей ярости место щедрой, милосердной любви, но такого места в моем сердце не было. Не было, и все.

И все же в тот вечер, в разгар сессии, я раз за разом набирала его номер, впечатывая цифры в телефонный аппарат, словно бумеранг, что всегда возвращается на старое место. Странная привычка, к которой я прибегала, когда чувствовала себя одинокой, несчастной или опустошенной, будто я исчерпала все свои ресурсы, – проще говоря, когда не находила, по кому еще бы посходить с ума. Я звонила отцу в надежде, что мне станет лучше. Я сидела на холодном деревянном полу и слушала гудки, возбужденная, доведенная до грани, и ненавидела свою жизнь, отца и желание один раз и навсегда объяснить ему – чего я еще никогда не делала, – как сильно я его ненавижу.

Я позвонила за его счет.

– Здравствуй, Элизабет. Как ты? – спросил он, согласившись принять расходы за звонок.

– Ну, сам знаешь, сессия, много учебы. Все как обычно. А ты?

– Все по-старому. Ухожу на работу, работаю, прихожу домой, смотрю телик, читаю, все в этом духе.

– Ясно. – Напряженная тишина. Я не знала, о чем говорить дальше, так что решила заговорить о деньгах. – Да, пап, послушай. Ты получил счета от доктора, которые я тебе посылала? Тот, который за осень, помнишь, за психиатра, когда у меня были проблемы со всеми этими людьми и все такое. Помнишь?

– Да, помню.

– Ну, знаешь, они продолжают присылать мне счета, видимо, потому что ты им не заплатил, а я помню, эм, что ты обещал. Мы же даже заключили что-то вроде договора с доктором Кингом, что ты отнесешь счета в страховой отдел на работе, а они уже со всем разберутся. Помнишь, ты же обещал?

– Тогда да. Но не сейчас.

– Но, пап, ты обещал. – О боже, я понимаю, что звонила ему устроить скандал, но не настолько же быстро. Я думала, что сначала мы попрепираемся по-дружески. Почему он разозлился из-за чего-то, что на самом деле мог легко для меня сделать. Ему всего-то было нужно раз в месяц подписать пару справок, не о чем разговаривать. Почему он вечно все усложняет? Все равно что иметь дело с каким-нибудь мелким бюрократом, который упивается возможностью говорить нет людям, которые пришли к нему, людям, которые часами висели на линии, людям, которые никак не были виноваты в том, что он такой маленький и беспомощный, потому что сами они были маленькими и беспомощными. Христа ради, все его отцовство заключалось в том, что он мог отказаться давать мне то, в чем я нуждалась.

На хрен все это! На хрен его! Поверить не могу, что мне приходится его уговаривать.

– Пап, я отлично помню, ты говорил, что твоя страховка покрывает девяносто процентов расходов, так что ты возьмешь счета на себя. – Я с осени ходила к психологу, потому что отец пообещал – через доктора Кинга – платить за меня. Если бы не его обещание, я бы отказалась от психолога, а теперь счетов скопилось на тысячи долларов, которых у меня нет. – Папа, – простонала я, – ты же обещал заплатить. Я начала заниматься с психологом, потому что ты дал согласие. Если бы не твое обещание, я бы сидела дома.

– Это я тогда так сказал. И тогда дал обещание. Но ты свое не сдержала, – сказал он. – С тех пор, как мы у тебя побывали, ты только и делала, что вредничала и меня отталкивала.

Я чувствовала, как во мне нарастает ярость, поглощая, расползаясь, как пятно от чая на белой скатерти: «Пап, ты за кого меня держишь? – Я разозлилась. – Да как ты вообще можешь говорить, что я вредничала или отталкивала тебя, когда сам четыре года назад исчез без единого следа, ты, не я? Какого черта ты мне тут рассказываешь?»

– Элизабет, послушай…

– Нет, нет, нет. На хрен. На хрен все это дерьмо! Послушай меня единственный раз в жизни. Ты четыре года подряд бросал и бросал меня, а потом снова объявлялся с этими твоими извинениями и объяснениями, ты морочил мне голову, типа это юристы сказали тебе отстраниться, а мама, видите ли, нарочно тебя оттолкнула, и у тебя не было выбора. Послушай сюда. Я прощала тебя каждый раз, когда ты возвращался, потому что ты мой отец, и я тебя люблю, и я хотела, чтобы у меня был папа, как у всех…

Я заплакала. Неожиданно для самой себя. Без предупреждения. Лицо вдруг стало мокрым, а голос опустился с крика до шепота: я хотела, чтобы у меня был папа, как у всех. Хотела быть нормальной. Хотела, чтобы папа ко мне вернулся. Я никогда с тобой не ссорилась. Никогда не говорила, что сержусь из-за того, что ты ушел. Никогда не была вредной и не отталкивала тебя, потому что не хотела потерять. Мне силы воли на это не хватало. Но ты все равно свалил. А я надеялась, что ты вернешься, потому что у всех моих друзей был отец, и они могли сказать, что отец – юрист, бизнесмен или текстильный магнат, а я ничего не знала про тебя, про твою работу, но вместо того, чтобы злиться, я просто мечтала, что ты снова станешь моим отцом.

– Элизабет, послушай…

Нет, я не буду слушать. Потому что сейчас ты один-единственный раз меня выслушаешь и поймешь, каким был чудовищем. Перестанешь хоть раз в жизни винить всех вокруг, перестанешь издеваться надо мной и всю правду услышишь о том, какой ты ужасный, эгоистичный отец, как безответственно ты поступил, когда от меня ушел!

Теперь и он плакал: – Элизабет, а ты думаешь, я не знаю? Думаешь, я не страдал, потому что не мог жить с тобой все те годы, потому что мы с твоей матерью развелись, и я уже не мог с тобой видеться из-за того, что так далеко жил? Думаешь, мне не было сложно? И, кстати, оплачивал я твои счета. Оплачивал, потому что боялся, что навсегда потерял мою девочку, мою любимую дочь.

– Слова, – сказала я. Я уже не плакала. – Черт побери, просто слова! Тебя не учили, что поступки важнее слов? Видимо, кроме слов, тебе нечего дать мне.

– Элизабет, я не знаю, что мне еще сказать, – он тяжело дышал. – Пойми, это же и мне раскурочило жизнь.

– И что, – не успокаивалась я. – У тебя был выбор. Если не хотел трудностей, нечего было заводить детей. Я тебя об этом не просила. Меня никто не спрашивал, – это была чистой воды манипуляция, и я это понимала, но мне было плевать.

– Элизабет, я переживаю за тебя, – сказал он, как будто это могло успокоить меня. Я в жизни так не плакала. – Элизабет, ты там в порядке? Ты справишься?

Пошел на хрен! Хватит менять тему. Хватит спрашивать, как я. Что, не понятно, что плохо? Давно уже. Тогда ты плевать хотел, а сейчас чего ко мне лезешь? Что тебе стоило мне помочь и заплатить психологу? Я имею в виду, понятно ведь было осенью, что мне нужна помощь, она мне и теперь нужна. Единственный способ заставить тебя со мной общаться – умолять, чтобы ты мне помог. А ты просто берешь и отказываешься платить за мое лечение, хотя это тебе ничего не стоит. Ну как, похоже на хорошего отца?

– Элизабет, мне жаль.

– Тебе всегда жаль, – завопила я. – Вместо того чтобы обо всем жалеть, может, уже признаешь, что ты мерзкий слабак?

– К счету я в любом случае не притронусь. Пусть твоя мать этим всем занимается, мы с ней подписывали соглашение, когда разводились.

– О господи, папа, – и снова рыдания. – Я ведь сейчас могу тут умереть, сойти с ума, покончить с собой, а ты так и будешь стоять в сторонке и говорить – пусть о ней позаботятся другие, и ничего, что помочь можешь только ты? Да мама на учебу с трудом набирает деньги. Все как всегда. Какой-то кошмар.

– Элизабет, я не знаю, что еще сказать, – к этому времени он уже тоже рыдает. – Я вижу, что сделал кучу ошибок, но я не знаю, как помочь. Я не знаю, что делать с тем, что уже произошло.

– Для начала можешь заплатить психиатру за осень и еще за лечение сейчас, потому что мне нужна помощь, чтобы тебя перестать ненавидеть.

– Я не собираюсь ни за что платить, – сказал он. – Я уже сказал: пусть твоя мама сама с этим разбирается.

– Иисус Христос, папа. Я сдаюсь. Слышать тебя больше не могу.

– А что, по твоему, я должен сказать?

– Как насчет: «Будь счастлива?» Лично с меня хватит.

Годы спустя, каждый раз, когда я мысленно возвращаюсь к тому разговору, я вспоминаю, как кто-то очень мудро сказал во время суда над братьями Менендез[192]: «Когда тебя убивают собственные дети, винить нужно лишь себя самого».

Как-то субботним майским вечером мы с Руби приняли экстази, чтобы отметить одну маленькую победу: мы договорились, что возьмемся за старое, только если найдем причину посерьезнее, чем депрессия и скука, а в итоге в разгар чьей-то вечеринки в Advocate очутились под столом и на пару завязывали узлами шнурки на чьих-то ботинках и наблюдали за тем, что случится дальше. Нам казалось, что остроумнее этого занятия ничего быть не может, до тех пор, пока нам не стало слишком жарко и душно, и мы, задыхаясь, не вынырнули из-под стола. Обычное дело с экстази: любой порыв переходит в действие, любая мелочь на пути кайфа должна быть немедленно уничтожена, остановлена, измельчена в пыль. Поэтому мы направились прямиком в бассейн в Адамз-хаусе, порождение ар-деко с его декадансом, каменными горгульями, сверкающей плиткой и витражами, которые внезапно стали казаться нам раем. Вообще по ночам, возвращаясь с очередной тусовки, мы часто там прятались, искали успокоения в синеве бассейна, сидели на краю, болтали ногами и сочиняли друг для друга эпитафии.

Той ночью мы болтали без умолку, не в силах прекратить бессвязный, вызванный экстази треп, пока первые лучи солнца не стали пробиваться сквозь цветное стекло. Ни с того ни с сего, как это обычно и происходило в моей непредсказуемой, полной драмы жизни, я поняла, что меня бесит влажный воздух. Бесит до чертиков. Мне казалось, что я вот-вот задохнусь. Я пыталась спросить у Руби, слышала ли она о каких-нибудь случаях, когда люди умирали из-за пара, осадков, росы или любой другой хрени вроде этого дурацкого облака, окутавшего меня со всех сторон. Потная кожа под зеленым шерстяным платьем зудела так сильно, что я начала представлять клещей и всяких разных других паразитов, ползающих у меня под кожей, и я вспомнила, что надо делать, чтобы эти твари задохнулись: покрыть кожу прозрачным лаком для ногтей. Вот только сейчас я сама задыхалась.

Я стояла на краю бассейна, таращилась на зеленовато-голубую воду, плоскую, неподвижную. Мне казалось, что я провела там несколько часов, хотя на самом деле прошло всего пару минут. Мне казалось, что я вот-вот сорвусь в воду и утону. Как утонули Rolling Stones и Брайан Джонс[193]. Утону в бассейне, и мое тело всплывет, прямо как труп Уильяма Холдена[194] в первых кадрах «Бульвара Сансет». Окажусь за бортом, как Натали Вуд[195], или утоплюсь, как Вирджиния Вулф. Умру молодой. Умру эффектно.

Господи помилуй. Я боялась или мечтала задохнуться?

Сколько раз в день я воображала свою смерть? Как часто я принималась планировать собственные похороны, зная, что моя преждевременная смерть будет настоящей трагедией, о которой наверняка напишут в прессе, например, в Boston Phoenix или New York, где я проходила практику в выпускном классе. Я отлично знала, как подадут эту историю: «Большие надежды, Гарвард, танцы, литература, бла-бла-бла». А потом репортеры ударятся в размышления о том, что может сказать о современном обществе смерть столь многообещающего юного таланта, перед которым были открыты любые двери. Я знала, как все будет: мою жизнь накачают символизмом и смыслами, на которые и намека не было, пока я была жива. Пока я была жива, я только и могла что встречать рассвет на краю бассейна, опустошенной и страдающей.

Конечно, я понимала, что это фантазии. Я знала, что мне не хватит силы воли утопиться, даже если я прыгну в бассейн, даже если смогу подавить инстинктивные попытки выплыть наверх в своем стремлении к самой безболезненной из всех возможных смертей. Что всю жизнь так и буду мечтать о самоубийстве, никак не пытаясь приблизить его. Как это называется в психологии? Существует ли болезнь, которая вызывает желание умереть и нежелание что-нибудь с собой делать? Разве мечты и навязчивые мысли о самоубийстве не были сами по себе болезнью, особым подвидом депрессии, где утрата воли к жизни не компенсируется стремлением к смерти? Разве в брошюрах про десять признаков депрессии, тех, что раздают в центрах психического здоровья, не предупреждают, что разговоры или намеки на возможное самоубийство – повод бить тревогу? В том смысле, что сегодняшние слова могут завтра обернуться действиями. Может, если годами пестовать в себе эти чувства, эти зародыши действий, отрывочные намеки между делом, рано или поздно ты поддашься смертельному порыву? А до тех пор можно отступить назад, в свою комнату, спрятаться, спать мертвым сном?

Следующие несколько дней я провела будто в спячке, изредка заказывая доставку еды, если чувствовала голод. Игнорировала сообщения от Руби, так что ей пришлось зайти узнать, как я. Хэдли, моя соседка по этажу, которой пришлось остаться на второй год из-за попытки самоубийства и лечения в Маклин, подарила мне открытку с надписью «500 000 жертв героина не могут ошибаться». Давно я так не смеялась. В среду у меня был экзамен, и я ненадолго запаниковала, но потом вспомнила, что изо всех мест на земле я нахожусь именно в Гарварде, университете, где существовала система освобождений и отговорок на любой случай, а значит, волноваться было не о чем. Утром перед экзаменом я пошла в университетскую клинику и взяла справку о болезни, сославшись на психологические проблемы. Все, что мне было нужно, – поставить свою подпись над пунктирной линией. (В просьбах освободить от экзамена, вне зависимости от причины, не отказывают никогда, потому что в последний раз все закончилось тем, что один парень покончил с собой.) Когда я сказала медсестре, проводившей осмотр, что ходила раньше к психологу, но посещения пришлось прекратить из-за сложностей с деньгами, а без психолога мое состояние моментально ухудшилось, она отправила меня на экстренную психологическую консультацию, чтобы разобраться с самыми срочными проблемами.

– Тебе на третий этаж, – начала было она.

– Я знаю, где это, – кивнула я. – Поверьте.

Три лестничных пролета спустя меня неожиданно накрыло удивление от того, каким родным стало мне это место с подборкой журналов (The Saturday Evening Post, National Geographic и прочими изданиями, которые даже сумасшедшие не захотели бы читать) и ярко-оранжевыми пластиковыми стульями в зоне ожидания. Меня почти сразу же вызвали в кабинет дежурного врача. На двери была табличка с именем ХАННА САЛТЕНШТАЛЬ, ДОКТОР МЕДИЦИНСКИХ НАУК. Она сидела во вращающемся кресле за большим деревянным столом, я села на диване напротив нее. Комната была заполнена растениями, постерами, картинами и декоративными гобеленами из Центральной Америки, видимо, чтобы она казалась более уютной, не такой стерильной. За годы, проведенные в кабинетах психологов и за их пределами, я хорошо изучила их. Все они выглядели одинаково. В теории, эти попытки украсить комнату задумывались как отражение индивидуальности и комфорта, но на самом деле все было точно так же, как и в кабинете любого другого психолога в этой стране.

Я начала свой рассказ с самого начала. Рассказала про родителей, про Гарвард и про то, как много он для меня значил, про свои попытки писать. Повторяла, что мне страшно повезло, что моя жизнь должна была быть волшебной, но в моменты, когда я должна была быть счастливой, меня без каких бы то ни было причин накрывали приступы депрессии. Я описала и черную волну, и свои ощущения, такие физические, осязаемые, словно я вылакала бутылку текилы, забралась на подоконник и устроила спектакль, сказала, что дело, конечно же, в биохимии мозга. Сказала, что мне нужны психотропные препараты. Я хотела, чтобы она прописала мне что-нибудь такое, от чего мои страдания бы прекратились. Я хотела остановить черную волну.

– Элизабет, – сказала она в ответ, – для того, чтобы стать счастливой, недостаточно проглотить какую-нибудь таблетку. Биохимию невозможно перевести в цифры и составить уравнение. Мы ставим пациентам диагноз, основываясь на их собственных рассказах, а лекарства подбираем методом проб и ошибок. А поскольку никакой анализ крови не способен выявить депрессию или шизофрению, нам просто приходится выяснить, что может помочь в этом конкретном случае. В твоей истории болезни написано, что ты у нас не первый раз, – сказала она, переворачивая синие и зеленые страницы, – и я бы хотела тебе помочь, будь это в моих силах. Но поверь, все, что ты говоришь, и все, что я вижу в твоем деле, говорит о том, что проблема не в биохимии.

– Разве нельзя подобрать лекарство, чтобы я не чувствовала себя несчастной без причины? – спросила я.

Я была на грани того, чтобы закричать: «Выпишите мне литий или просто убейте!» – Я имею в виду, я ведь должна быть счастлива, но это не так, это ненормально, все эти чувства, которых не должно быть. А еще у меня бывают ужасные перепады настроения. В одну минуту меня накрывает экстаз, а в следующую я уже несчастна. Может быть, у меня маниакально-депрессивное расстройство, может быть, мне нужен литий? Я все время думаю про Энн Секстон и другие известные случаи, когда диагноз ставили слишком поздно и люди страдали от жутких падений и взлетов настроения, как и я, а ведь литий мог изменить их жизнь. – Я ждала, что она скажет: «Ты не Энн Секстон», – но она молчала, и я добавила: – Доктор Салтеншталь, я просто не хочу, чтобы все закончилось трагедией, но мне кажется, что все идет к этому, и мне нужна помощь.

– Элизабет, послушай меня, – произнесла она, и ее тон как бы намекал: «Мое терпение бесконечно и безгранично, но и его можно исчерпать, так что попробуй меня услышать и понять». – Твое поколение все хочет вылечить таблетками. Ведь было бы классно, если бы мы могли пить таблетки счастья и забывать все плохое, правда? Мы живем в культуре наркотиков – законных и незаконных. Я не стану тебя обманывать и говорить, что тебе могут помочь какие-нибудь таблетки, потому что это не так. Судя по тому, что ты рассказала о родителях, особенно об отце, все эти годы привели к острой отстраненности, своего рода защитному механизму. Тебе нужны не лекарства, Элизабет. Тебе нужны забота и близкие отношения. Кто-то, кому ты будешь доверять. Кто поможет тебе понять, что другие люди могут быть хорошими.

– Как мне поверить во что-то хорошее, если все вокруг так ужасно? – Я шмыгнула носом. – Мне нужна помощь. Лекарство. Пожалуйста!

– Я согласна с тобой, – сказала она, покачав головой. – У тебя явно много проблем, а чтобы справиться с ними, нужна серьезная терапия, – глубокий вздох, как будто у нее совсем не осталось сил. – Потребуется много времени, много размышлений. Изменить модель поведения очень сложно. Тем более что ты годами закрепляла негативные привычки в отношениях. Ты сказала, что депрессия приходит и уходит с тех пор, как тебе исполнилось одиннадцать, и что, когда тебе было четырнадцать, тебя потряс уход отца. Но я думаю, что корни твоей депрессии гораздо глубже, что дело не только в последних восьми годах. Проблемы начались в раннем детстве, и твое состояние ухудшалось постепенно, – она неуверенно покачала головой и улыбнулась, чтобы успокоить на прощание. – Мне жаль, что люди годами причиняли тебе боль и привели к такой депрессии, и ты правильно сказала, в твоей жизни еще много места для счастья и благодарности. Я уверена, что однажды все придет, но боюсь, что пока тебя ждут сложные времена. Чтобы выздороветь, нужно будет много работать над собой, а чудо-средства не существует. Будет сложно.

– Я понимаю, – сказала я. Слезы полились сами собой, и она протянула мне коробку с салфетками. – Правда, понимаю.

Если бы понимала. Папа мне отказал, и денег на терапию не было – я все еще расплачивалась за прошлую осень, а расписание доктора Салтеншталь, которая мне понравилась, хоть и отказалась выписывать лекарства, было забито так, что к ней было не попасть ни через Гарвард, ни через ее частную практику. К тому же она объяснила, что консультации в университетской клинике существовали только для решения краткосрочных проблем, а для продолжительной терапии студентов направляли к специалистам за пределами Гарварда. Вот и все, что она могла сделать для меня. Она изо всех сил убеждала меня сделать все возможное и невозможное, чтобы начать терапию у внимательного, умного врача. Мне пришлось снова объяснять, что в нынешних обстоятельствах это было практически невыполнимо, разве что я уйду из Гарварда и найду работу на полную ставку. А она посчитала своим долгом напомнить, что если ко мне вернутся мысли о суициде, я могу прийти в отделение «скорой помощи». Похоже, что старое доброе правило оставалось в силе: «Если отчаяние сильнее, чем страх лечь в больницу, то будет и помощь, и страховая компания возьмет на себя расходы; но до тех пор, чувак, ты сам по себе».

7

Даллас и алкоголь

Я начал с бургундского вина,

Но перешел на напитки покрепче.

Все говорили, что за меня горой,

Но кого я пытался обманывать.

Я был так одинок, я не мог даже блефовать.

Я возвращаюсь в Нью-Йорк,

Думаю, хватит чего-то ждать.

Боб Дилан. Блюз Мальчика-с-пальчик[196]

Лето 1987 года. Даллас, Техас. Район Оук-Лоун, если быть точной. Мой второй год в Гарварде подошел к концу. За это время я даже умудрилась выиграть студенческую награду журнала Rolling Stone College Journalism Award за 1986 год за эссе о Лу Риде[197], которое я написала для Harvard Crimson[198], а летом я буду работать обозревателем раздела культуры в Dallas Morning News[199].

Все складывается так, как я хотела: меня всегда приводил в восторг Техас, во всяком случае, с тех самых пор, когда я ребенком впервые приехала навестить своих кузенов в Далласе. Для меня Техас – большой, сильный мужчина в ковбойских сапогах, жестокий индивидуалист в духе Торо[200], добывающий нефть так, будто это золото, как, в общем-то, когда-то и было. А Даллас – просто коммерческий центр рискованной нефтяной лихорадки, один большой загородный клуб в обширном предместье, где все парни играют в футбол, а все девушки мечтают вырасти и сделать пластическую операцию. Повсюду мускулистые братья и силиконовые сестры. Я не фанат этой стороны американской культуры, всего этого материализма и поклонения богатству, но я отправляюсь в Даллас с уверенностью, что он пойдет мне на пользу: необузданные капиталисты слишком заняты тем, чтобы зарабатывать и тратить деньги, так что им не до меланхолии. Я уверена, что Даллас будет таким ярким, пронзительно новым, по-ковбойски шумным – полной противоположностью всего, что у меня ассоциируется с депрессией, и, конечно, куда ярче и солнечнее, чем промозглая темнота Северо-Востока.

Как вы понимаете, приехав в Даллас, я обнаруживаю, что реальность далека от того, что я себе воображала. Избыток нефти, сопутствующий избыток недвижимости, экономика в стагнации (но не такой сильной, как в Хьюстоне, оптимистично напоминают все) – большой Ди находится в плачевном состоянии. Техас, в общем-то, должен быть богатым, основа местной культуры – старые добрые парни, быстро наживающие состояния, и техасцы, особенно те, что из Далласа, не особенно достойно справляются с бедностью. Они по-прежнему покупают хрусталь Baccarat в Neiman Marcus[201] по субботам, даже если в пятницу уволили двести работников своей компании. Все равно что смотреть на мужчину, которому гордость не позволяет плакать, и он отчаянно сдерживает слезы, но все равно плачет.

Мимо какого дома я бы ни шла, везде висят таблички с надписями: «Продается», у входа каждого жилого комплекса плакат: «Сдается: первый месяц бесплатно!» Вдоль автострад тонны недостроенных небоскребов, все эти дела из розового гранита и сверкающего стекла, задуманные во времена процветания, строительство, обреченное оставаться незавершенным. Везде строительные краны и щебень: говорят, что талисман Далласа – строительный кран, разевающий пасть на голубое небо. Ничего общего с городом, который я увидела во время Республиканской конвенции в 1980 году, когда навещала родственников, живших на севере Далласа.

В 1987 году Даллас в депрессии сам и наводит ее на всех остальных.

И все же, по крайней мере вначале, я загадочным образом счастлива. Я живу в великолепной, сказочной квартире, которую снимаю у коллеги из отдела новостей, пока она пытается ужиться со своим бойфрендом. Впервые увидев квартиру, которая обходится мне всего в 300 долларов в месяц, меньше недельной зарплаты, я подумала, что никогда не видела ничего красивее: эти французские двери, вентилятор под потолком, небольшое крыльцо, пышные растения, цветы и прочая зелень, столик для завтраков из стекла на кованых ножках и огромная открытая кухня с бело-голубой средиземноморской плиткой, которая заставила меня поставить маленькие горшочки с травами и плющом около раковины, а у окна повесить колокольчики. Ванна на маленьких ножках, края изогнуты, как пенка капучино, переполняющая кружку. Впервые в жизни я собиралась жить одна, как взрослая, и переезд меня радовал. Я переходила из одной комнаты этой очаровательной квартиры, похожей на поезд, в другую и думала: «Это будет моим, будет моим, все это». Я чувствовала себя Одри Хепбёрн в «Завтраке у Тиффани», независимой чикой, что наслаждается Нью-Йорком, не переставая улыбаться, пока прогуливается по Пятой авеню; или многозначительно подбрасывает шляпку[202] как Мэри Тайлер Мур, словно назло ветрам Миннеаполиса.

Квартира нравится мне так сильно, что иногда мне просто хочется кататься по паркету от охватывающего меня восторга.

К моему большому удивлению, в Далласе находится даже контркультурная сцена, не сильно развитая, но на одно лето развлечься хватит. Я довольно часто бываю в Дип-Эллуме, складском квартале на востоке от центра города, где артисты и музыканты живут в лофтах с открытыми трубами и белеными кирпичными стенами, где рок-клубы размером с ангар для самолета по-спартански строги, и выпить там можно только баночного пива, а еще в этом районе можно поймать группы вроде Эди Брикелл и New Bohemians[203], которые пару раз в неделю играют на открытой площадке в клубе DaDa. Дип-Эллум почти жизненно необходим для меня, до такой степени, что это почти пошло. Молодые люди здесь пытаются с нуля создать местную культуру и жить не так, как все, – как будто в этом есть новое слово. Но для них это так. И чем дальше в глубину Дип-Эллума, тем сильнее становится ощущение, будто ты застрял в шестидесятых, но не из-за местных ребят, которые или боготворят, или идеализируют ту эпоху и воскрешают ее через ретрофишки, а потому что убийство Кеннеди настолько парализовало город, что шестидесятые настигли Даллас с опозданием в двадцать лет.

Я могла быть счастлива в Далласе. Если бы не проблемы с машиной.

Я выросла в Нью-Йорке и, понятное дело, никогда не училась вождению, а та пара уроков, что я успела взять в Кембридже, готовясь к лету, не особенно пригодилась, учитывая, что экзамен на права я проспала. Без прав, без арендованной машины и без возможности у кого-нибудь ее одолжить, я готовилась провести целое лето, день за днем навязываясь в попутчики коллегам за рулем. Morning News оплачивала такси, когда я выезжала на репортажи, но в остальном я была вынуждена полагаться на милость незнакомцев. Мне приходилось то бросать на полпути дела, которые доставляли мне удовольствие, то, наоборот, жутко задерживаться, чтобы меня подвезли. Я не могла забежать домой на пять минут, чтобы переодеться или захватить что-нибудь с собой, как это делают все, у кого есть машина, поэтому мне приходилось тщательно планировать свое время.

Кажется, что все это мелочи, но именно тем летом я поняла, почему для подростков по всей Америке водительские права означают свободу. Я поняла, что без машины Даллас обернулся ловушкой. И когда на меня снова стали находить знакомые и неизбежные волны уныния, я оказалась заперта в своей квартире – одна, до смерти перепуганная.

Весь июнь и большую часть июля я была уверена, что впервые за долгое время моя жизнь наладилась. Я даже стала думать, что избавилась от депрессии и что на самом деле мне просто была нужна работа, которая мне нравится и не дает скучать, а вечные размышления, анализ, поиск гипотез, рассуждения и объяснения, и построение прогнозов – вот что на самом деле все это время было источником моих проблем. Меня убивал не нарушенный биохимический баланс, а вся эта ерунда. Нужно было просто перестать думать и начать делать.

Я писала как сумасшедшая, не меньше двух или трех репортажей в неделю, иногда больше. Писала так, будто от этого зависела моя жизнь, что, в общем-то, было правдой. Редакторы, с которыми я работала, были озадачены тем, как быстро я работаю, и даже думали, что, может, я занимаюсь плагиатом или что-то вроде того. В качестве награды они позволяли мне писать странные, неформатные статьи об искусстве и феминизме, Мадонне и Эди Седжвик[204], обо всем, что мне приходило в голову, и ставили меня на первую полосу по воскресеньям. Они номинировали меня на премии Техасской ассоциации СМИ и Далласского пресс-клуба. Платили за сверхурочные, которые, если перевести их в цифры, практически удваивали мою зарплату (что обходилось так дорого, что спустя некоторое время помощник главного редактора, который курировал раздел с моими материалами, предложил, чтобы я взамен взяла пару отгулов). Им нравилось, как я работаю, а я писала много и добросовестно. Поэтому когда я начала создавать проблемы, все спустили на тормозах.

Небольшие проблемы. Например, однажды я пришла на работу в три часа дня, объяснив это тем, что мне нужно было кое-что прочитать дома. В другой раз не смогла работать из-за недосыпа, потому что всю ночь провела на концерте в Theatre Gallery. Все это было вполне законно, никаких проблем, говорил мне редактор, если только мне не нужно было в этот вечер просматривать в редакции верстку. Но даже если я приезжала на работу, то большую часть времени тратила на личные звонки, рассказывала другим репортерам еще об одном парне из нескончаемой череды ковбоев, рестораторов, музыкантов и второкурсников. Я меняла одних бойфрендов на других с таким истеричным рвением, что мне довольно быстро пришлось переключиться на братьев, кузенов и чуть ли не всех остальных членов семьи. Мне казалось, что это забавно. Я болтала и болтала. Иногда мои разговоры развлекали коллег, но чаще обескураживали, словно им хотелось спросить: «Почему эта девица считает, что нормально обо всем этом рассказывать? Это офис, люди здесь пытаются работать», – вот что они наверняка хотели сказать.

Но в целом им было все равно. Я сдавала работу вовремя, писала хорошие тексты, и они решили, что девчонка еще молодая, родом с севера, там они только и делают, что постоянно треплются, ну и это ведь никому не мешает. Но даже после того, как офис пустел в шесть часов вечера, я могла сидеть там часами, дописывая статьи, потому что пока рядом были люди, с которыми можно было поболтать, я просто не могла работать. От болтовни до письма мое расписание было заполнено слишком плотно, чтобы обращать внимание на эмоциональное состояние, кроме разве что мимолетных искр усталости.

Но по выходным, когда у меня над головой не висел дамоклов меч бытовых проблем, до меня доходило, что я одна в этом огромным штате и одна во всем мире. Даже короткого, двухдневного перерыва хватало, чтобы то старое, ужасное, знакомое ощущение черной волны начинало подкрадываться ко мне, угрожая унести с собой. С понедельника по пятницу я спала мало, и казалось, что выходные будут отличной возможностью отоспаться, – но я с трудом засыпала, и ночи проходили ужасно. Я все время чувствовала усталость, но не могла найти облегчения. Состояние было такое, будто я на кокаине, но трип уже закончился, а осталось только ощущение заведенности, из-за которого ты всю ночь пялишься в потолок, не в силах отключиться. Вот только это было не действие кокаина – это была я. Поэтому я заполняла время как могла. Никто другой не хотел жертвовать выходными, чтобы осветить события Дня хеви-метал, или Техасского джема, как его тут называли, и, конечно, я вызывалась написать обзор о Poison[205], Tesla[206] и прочем, весьма пестром, ассортименте групп, которые должны были играть на футбольном стадионе. Никто другой не хотел проводить Четвертое июля в Уоксахачи на пикнике Вилли Нельсона[207], так что я проявляла гражданский долг и вызывалась на задание. Может, я и была занозой в заднице, но кто бы стал придираться к девчонке, которая спасала всех от необходимости обозревать эти безвкусные, стыдноватые частички техасской культуры, оценить которые могли только северяне?

Можно сказать, каждый, кто одинок и только что переехал, начнет с исследования новых для себя мест, и поначалу я думала, что источник всей этой маниакальной энергии – мое любопытство и новизна Далласа. Но ведь на самом деле я не была незнакомкой, попавшей в новый для себя мир: в детстве я подолгу бывала в Техасе, я изъездила штат от края до края, в Далласе у меня были родственники, я чертовски хорошо ориентировалась в городе и могла бы легко проводить выходные в мирной компании близких, готовить барбекю или шататься по торговому центру. Иногда я так и поступала. Но не получала никакого удовольствия. Я все время нервничала, постоянно думала о том, что прямо сейчас должна заниматься чем-то другим, что не делаю того, что должна, постоянно чувствовала себя во власти какого-то пчелиного роя, жужжавшего в голове.

Как-то я проснулась в три часа ночи, но без очков приняла тройку на циферблате за восьмерку. Я так боялась опоздать, даже не думая о том, куда именно, что выскочила из кровати, запрыгнула в душ, оделась, привела себя в порядок, проглотила кофе и Cocoa Krispies[208], и только когда схватила сумку, чтобы выйти на улицу, заметила, что за окном темно и вообще ночь, и спешить некуда. Я посмеялась над собой, снова забравшись в постель, но потом смех сменился мыслью: «Это сумасшествие. Что со мной происходит? Во мне столько энергии, но не освежающей, приятной энергии, а нервной, угловатой, и я не знаю, как с ней справиться. Если бы одним утром редакция Dallas Morning News решила, что я должна в одиночку написать все материалы для нового выпуска, этого все равно не хватило бы, чтобы обуздать мою чудовищную, вредоносную необходимость в постоянном движении. Во мне всегда будет этот изъян, это мое “я”, которое не будет давать о себе забыть, требуя больше и больше внимания, чем я сама и еще семьдесят два других человека могли дать все вместе. Чего бы я только ни отдала, чтобы принять одну из тех таблеток[209], от которых становишься маленькой-премаленькой, и стать Алисой, пробирающейся в Зазеркалье. Чего бы я только ни отдала, чтобы меня стало меньше».

В конце концов я подумала: «Черт, мне нужно нормальное лекарство. Мне нужно что-нибудь, чтобы обуздать эти мысли. Иначе я сойду с ума». Мне было почти двадцать – возраст, когда у многих людей с биполярным расстройством впервые случается маниакальный эпизод, – и, может, именно это со мной и происходило. Когда я не работала, я ходила на вечеринки, встречалась с шестнадцатью разными парнями сразу, не спала по ночам, глотала Jolt cola[210] и закидывалась спидами за завтраком, чтобы продержаться остаток дня. Так я выяснила, что, придерживаясь строгого химического графика из пива и вина по вечерам и наркотиков по утрам, я могу более-менее регулировать свое настроение.

Пить в Далласе было веселее, чем где бы то ни было, хотя я и не могла объяснить почему. Может, потому что я взяла привычку тусоваться с репортерами горячих новостей, которые, как правило, запойно пили. Вообще, поговорив с ними, можно было решить, что пьянство – отличительный знак хорошего журналиста, знак человека, повидавшего кровь, белые контуры на полу, мешки для трупов, всю грязь тройного убийства, человека, который пил, чтобы забыть обо всем, что он был вынужден увидеть, а увидев, не смог оторвать взгляда. Вместе с этим меня привлекали и приключения, которые обещал алкоголь. Попробовать Corona[211] тогда можно было только на юго-западе, и бутылочка пива с несколькими каплями свежевыжатого лайма – восхитительное сочетание настоящего напитка и самого простого способа приготовления, – казалась чем-то совершенно новым. «Бойлермейкер»[212] – всего-навсего плеснуть глоток бурбона, лучше всего Maker’s Mark[213], в кружку пива – еще одно открытие. Раздобыть спиды – неважно, метамфетамин, декседрин или бензедрин – было легче легкого, наркосеть в Далласе была более чем доступной. Мне даже стало казаться, что весь город или лично знаком, или живет по соседству с каким-нибудь приятным университетским дилером, что тянет лямку в Южном методистском университете и продает траву, таблетки и порошок. Впрочем, обычно мне хватало кофеина и сахара, содержащегося в Jolt, чтобы продержаться целый день – дешевый и легальный способ управлять своими взлетами и падениями.

Помню, я собиралась перехватить Butthole Surfers[214] после концерта в Дип-Эллуме, чтобы взять интервью. Наутро после выступления в Далласе они должны были отправиться в тур по Европе, но вместо того, чтобы поспать пару часов после шоу, они решили не спать вообще. Я осталась с ними, поддувала, потягивала Corona с лаймом, слушала истории про их выходки, про то, как они почти что трахнулись с Эми Картер[215], ну или потерлись о ее чемодан кое-какими частями тела, когда выступали в Брауновском университете, про их бывшую барабанщицу, бомжевавшую в парке «Золотые ворота» в Сан-Франциско, про то, как они придумали название Butthole Surfers, пока до меня вдруг не дошло, что парни были реальным воплощением фильма Spinal Trap[216]. Оказывается, раньше они назывались Winston-Salems и до сих пор поигрывали в местных барах как Jack Officers.

Мне было весело, я курила, пила, а последним, что я запомнила перед тем, как отправиться домой, в душ и переодеваться, чтобы вернуться на работу, был разговор с гитаристом в каком-то переулке за клубом, и в моих воспоминаниях он был самым красивым человеком на планете, с манящими карими глазами и неотразимой улыбкой – сочетание, от которого мне захотелось, встретившись с его нескромным и странно трезвым, несмотря на всю выкуренную им траву, взглядом, – сделать что угодно для него, что угодно ради него. А еще я в ту ночь обкурилась, лезла ко всем подряд и была готова раздеться догола прямо там, в грязном переулке, в нескольких шагах от мусорной свалки и какой-то стройки – попытки облагородить этот район. Мы начали целоваться, его рубашка куда-то испарилась, и вот он уже пытается залезть мне под блузку и поглаживает мою грудь, обводя пальцем сосок. А я лезу к нему в штаны, от моих прикосновений его вяловатый член встает, а я неожиданно понимаю, что так не хочу.

Не прошло и года с тех пор, как я потеряла девственность с выпускником Йеля, которого встретила на обеде, посвященном вручению студенческой журналистской награды журнала Rolling Stonе. Не прошло и года с тех пор, как я решила, что мои губы слишком устали и потрескались от частых минетов и что было самое время начать заниматься сексом, как обычная девушка девятнадцати лет. Не прошло и года с тех пор, как завершилась моя сексуальная инициация, и пока я не могла вот так легко перепихнуться с незнакомцем – и, позвольте добавить, с незнакомцем, с которым – с точки зрения профессиональной этики – я не должна была развлекаться в случайном переулке. На меня снизошло неожиданное озарение, и я решила, что не хочу всего этого, не хочу так жить, что я должна немедленно свалить оттуда. Я оставила в покое его ширинку, натянула рубашку и бросилась бежать, только вот бежать было некуда. Для начала мне нужно было вызвать такси. В голове мелькнуло: «Вот так ты и понимаешь, что влипла. Влипла, потому что не можешь даже сбежать».

Вот тогда я и поняла, что все пошло не так. Чего я вообще хотела от этого парня? Зачем вытащила его на улицу? Похоже, это превратилось в привычку – начинать обжиматься с кем-нибудь, а потом останавливаться, точнее вот так сбегать, будто мне стыдно или страшно, и я вообще не хочу здесь находиться, я чувствую, что попала в ловушку, что у меня судороги. Я так хотела забыться в случайных связях, хотела вконец превратиться в шлюху, что трахается со всеми подряд. В безбашенную оторву. Но стать такой в самом деле у меня не получалось, я не могла заставить себя ложиться под каждого встречного. Мне не нравился бесхитростный, быстрый секс. Для этого я оказалась слишком сложной, умом и телом. Я смотрела фильмы вроде «Девять с половиной недель», завидовала героине Ким Бейсингер, ее способности испытывать оргазм – или оргазмы – даже под дождем, прижавшись спиной к кирпичной стене в темном тупике, пока их с Микки Рурком преследуют уличные головорезы с ножами и пушками, а мимо крадется бродячая кошка с дохлой крысой в зубах. Я мечтала о том, чтобы превратиться в женщину, которую все это заводит. Но, честно говоря, окажись я на ее месте, я бы предпочла зонт, а еще вернуться в теплую комнату, насухо вытереть заледеневшие руки и ноги, и, само собой, никакого секса.

Я годами пыталась превратить отчаяние в сексуальную распущенность, пыталась перестать быть собой и наперекор же себе стать чьей-нибудь игрушкой. Лучшее, что со мной когда-нибудь случалось, – те робкие первые попытки с Абелем, когда мне было двенадцать. Он был так нежен, он показал мне, что мое тело способно доставлять удовольствие себе и другим, он столькому меня научил, он делал меня счастливой. Рядом с Абелем я таяла, как мороженое, и хотя я знала, что все это ненадолго, я не возражала против того, чтобы он облизывал, поглощал меня, если это доставляло ему такое же удовольствие, как и мне. Ничего подобного со мной с тех пор не случалось.

«Господи, – думала я, дожидаясь такси в Дип-Эллуме. – Господи, мне нужно выпить».

Когда после всего мне удается заснуть, время исчезает. Я не могу вспомнить, брала ли я интервью у Butthole Surfers вчера или позавчера, работала ли над статьей о Сюзанне Вега[217] на прошлой неделе, или же прошел год, или только день, и когда я, черт побери, была на рэп-концерте, ощущение, что сто лет назад. Завтра суббота или понедельник? Надо вставать рано утром или можно поспать? И если так, заметит ли кто-нибудь мое отсутствие? Я могу лажать и вести себя как угодно до тех пор, пока я все делаю вовремя, а я всегда все делаю вовремя, и все списывают мои причуды на гормоны.

В Далласе всем плевать на меня. Я чужая в этом городе, в этом мире. Как бы я ни старалась убедить себя в обратном, этого не изменить. Я везде чужая, потому что я сама себе чужая. Мой разум делает все, что хочет, не задаваясь вопросом, правильно так жить или нет. Я постоянно вижу себя со стороны, словно стою в нескольких метрах от самой себя, наблюдая, как я делаю, говорю или чувствую что-то, чего не хочу, что-то, что мне даже не нравится, но я не могу перестать. Лучше всего я владею собой, когда пьяна. Если вина было прилично, мне удается даже заснуть. Интересно, что надо сделать, чтобы какой-нибудь врач поверил, что я правда не в себе, что это единственное объяснение моей легкой голове, легкой, как пластиковые сувенирные шары с блестками, где идет снег, если перевернуть, их еще продают в Дисней Уорлде или на стоянках для грузовиков. Так и в моей голове постоянно идет снег, постоянно непогода – метель, циклоны. Я гребаный волшебник из страны Оз. Я так больше не могу. Почему врачи не хотят мне помочь? Я столько раз к ним ходила, а они все твердят: «Тебе нужно чувствовать себя любимой» или «Тебе нужно выговориться». Они что, не видят, что пока они раздают мне советы, я падаю, я знаю, что падаю?

К тому времени, когда мама выбирается ко мне в гости, мне уже не кажется ненормальным проводить рабочую неделю, надираясь день за днем, а все выходные расслабляться у бассейна в доме кузины. Я перестала замечать, что часто забываю поесть. Я была шокирована, когда мама с ужасом сказала, как сильно я похудела.

Еще больше меня удивило ее желание устроить вечеринку в честь моего дня рождения в доме кузины. В целом идея звучала неплохо, хотя если бы я хорошенько подумала, я бы наверняка поняла, какая это огромная ошибка. Какой бы идеальной ни была моя мама, она бы не смогла смириться с простым, непринужденным праздником и неизбежно провела бы часы, готовя тот самый маринад для курицы-барбекю, свой фирменный медово-горчичный соус для сэндвичей, идеальные тарталетки с грушей, яблочный пирог с посыпкой и праздничный торт на десерт.

В общем, она создала бы себе забот на целые часы, хотя на самом деле я бы предпочла провести день рождения с друзьями, живущими неподалеку, в центре, и ни за что бы не отправилась на север Далласа к родственникам. У меня ушло столько сил, чтобы объяснить друзьям, как добраться до дома кузенов, что я в итоге решила – пусть это будет маленький семейный праздник, а с друзьями я отмечу позже.

День рождения выпал на пятницу, и начальник решил, что после работы мы всем отделом пойдем выпить. День был кошмарный. На работе мало кто вообще знал, что у меня праздник, что в других обстоятельствах меня бы нисколько не расстроило, но я провела столько времени, рассказывая коллегам о своей жизни в мельчайших, откровенных подробностях, что любой здесь должен был знать меня гораздо лучше, чем следовало бы. Конечно, с моей стороны это была только поза, в лучшем случае, фальшивая близость. Сиди я молча за своим столом, они бы узнали меня настоящую куда лучше. Друзья звонили с поздравлениями из Кембриджа, и Беркли, и Нью-Йорка (мой бывший, Стоун, забыл, что у меня день рождения, но позвонил, чтобы сообщить, что он под кислотой переспал с Руби и надеялся, что я его прощу), а вот в Далласе единственным человеком, который потрудился со мной связаться в тот день, оказалась моя мама. И почему обстоятельства постоянно складываются так, будто судьба намекает мне, что мама – единственный на земле человек, который меня любит?

Я провела весь день в офисе, не отрываясь от рабочего стола, и меня окончательно добило, что даже когда я разревелась, никто не спросил, что случилось. Наверное, все решили, что это не их дело.

В конце дня, когда весь отдел пришел за мной, чтобы отвести в Louie’s, мне стало полегче. Пару часов в баре, пиво с бурбоном, джин с тоником, время от времени шоты текила-лайм-соль с чинзано и лимонадом – напиток за напитком, время пролетело незаметно. К тому времени, когда я вспомнила, что должна быть на вечеринке дома у кузенов, я уже на нее опаздывала, и ни у кого не было желания подвозить меня в такую даль.

«И снова проблемы с машиной», – подумала я. Но вместо того чтобы подняться и вызвать такси, я заказала еще выпить. Попросила Glenlivet[218] и сказала официанту, что можно сразу двойной, чтобы ему не пришлось лишний раз ходить туда-сюда. Мне и в голову не приходило, что пора остановиться, пока я не поднялась и не оказалось, что я запинаюсь на каждом шагу, как будто иду по дну раскачивающейся по волнам шлюпки. Я вцепилась в ближайшую стену, собралась с духом, добралась до таксофона и попыталась убедить кузена Брюса в том, что застряла в баре, никак не смогу добраться домой, и не мог бы он приехать и забрать меня. В конце концов, мы же почти ровесники. Он не может не понимать, каково это – случайно надраться перед встречей с родственниками, наверняка он не против помочь мне выпутаться из этой ситуации. В ответ он стал орать на меня: «Какого хрена ты где-то шатаешься? Твоя мама весь день горбатилась на кухне, чтобы устроить для тебя вечеринку, а ты где?»

– Ох, Брюс, – ответила я. – Брюс, я застряла. Я такая пьяная, что на ногах не стою. Мне очень стыдно. Ей не стоило так стараться ради меня. Брюс, пожалуйста, забери меня. Пожалуйста.

– Без вариантов. Сама облажалась, сама исправляй. Вызывай такси и тащи сюда свою задницу. Я же предлагал заехать за тобой раньше, а теперь уже поздно, так что давай сама.

– Брюс, мне кажется, у меня денег не хватит…

– Одолжи у кого-нибудь, только давай уже скорее приезжай, пока твоя мама не расстроилась окончательно.

Когда я ввалилась к ним в дом в 9:30 вечера, моя вечеринка уже три часа как должна была начаться, но я первым делом побежала в ванную, где меня вырвало. Мама пригласила на мой день рождения всех друзей и коллег, какие у нее были на севере Далласа, и была в ужасе.

Меня ждали куриные отбивные, праздничный торт, задувание свечей и подарки, и тост за именинницу, но из-за того, что было уже поздно, мы должны были сделать все это очень быстро. Я все время думала о том, что хочу свалить, или что хотела бы приехать пораньше, или что-нибудь еще. Мама выглядела поблекшей и несчастной. Я постоянно подходила к ней, пыталась обнять, благодарила, стараясь объяснять, что у меня депрессия и что я слишком много выпила, и с учетом этого сочетания контролировать свое поведение не в силах, но все было напрасно. Она отталкивала меня, твердила, что с нее довольно и что она поверить не может, что воспитала такого неблагодарного ребенка.

А я продолжала повторять: «Мама, мама, мне так плохо, я схожу с ума, пожалуйста, не отталкивай меня». А она говорила: «Ничем не могу тебе помочь, ты сама меня оттолкнула».

Одна половина меня думала: «На этот раз я реально проебалась», – а вторая немножко злилась на маму за то, что та потратила столько сил на то, о чем я ее не просила, да еще и поставила меня в такое положение, где я не могла не выглядеть неблагодарным ребенком. Когда гости наконец разошлись, мама осталась рыдать у бассейна, а я – на диване в зале, и Брюс сел рядом, обнял меня за плечи, а я сказала: «Мы та еще парочка, мама и я, правда?»

– Слушай, я стараюсь сохранить хоть какую-то вежливость только потому, что у тебя день рождения, но на самом деле я думаю, что ты не заслужила того, что она для тебя сделала, потому что ты реальная мудила.

– Я знаю.

Так ведь было всю жизнь: я постоянно пыталась угодить маме, но в итоге ее разочаровывала.

Брюс отвез меня домой в Оук-Лоун. Всю дорогу в «Порше» его отца мы молчали. И только когда я уже была в дверях, он крикнул в окно: «Эй, дорогая кузина, ты как, справишься?» Я ответила энергичными кивками, зашла в фойе, открыла почтовый ящик. А там вместе с каталогом L. L. Bean[219] и счетом от Lone Star Gas[220], лежали три открытки, и все от отца. От отца, с которым мы не разговаривали больше года.

Как, черт возьми, хотелось мне знать, он достал мой адрес? Как он вообще узнал, что я в Техасе? И зачем было меня бесить в день, который и так бесит?

Я прочитала открытки. Они пришли в пронумерованных конвертах, чтобы я читала их по порядку, и во всех было написано, что он продолжает меня любить, несмотря на расстояние. Все открытки были из Hallmark[221] со стишками в стиле Рода Маккуина[222], больше подошедшими бы телке из прошлого, а не дочери.

И я подумала: «Это ненормально».

Может, это становится все более и более обычным – когда семья распадается и вы становитесь друг другу чужими, может, поступок отца – исчезнуть, не оставив и следа, – это теперь вроде правила, может, это нормально, что он разыскал меня в Техасе, что не постеснялся послать мне – его «единственной малышке» – сентиментальные, романтические открытки в день рождения. Но если это значит, что отныне мы всегда будем общаться так, я отказываюсь. Даже если все семьи на свете будут похожи на нашу, если развод станет обязательным, битвы за опеку само собой разумеющимися, если все матери будут судиться с отцами и наоборот, наша семья от этого не станет нормальной. И мне не станет легче сидеть одной в Далласе, наблюдать за трехдюймовыми побегами пальметт на стене, такими громоздкими и уродливыми, что я боюсь подойти поближе и оборвать их, поэтому просто надеюсь, что они будут спокойно расти дальше и не трогать меня, иначе я сейчас отключусь от ужаса.

Но я была слишком расстроена, чтобы заснуть, слишком пьяна, чтобы дальше пить, слишком несчастна, чтобы с этим справиться, так что я вышла из дома и зашагала по Лоук-Оун-авеню быстро, уверенно, щеголяя голубыми джинсами и остроносыми ковбойскими сапогами, словно женщина, у которой есть важная миссия. Конечно, идти мне было некуда. Я была пешеходом в городе, где только чужаки и безумцы ходят пешком, но я продолжала идти, потому что сама мысль о том, что я могу куда-то идти, что мое тело может делать все, что я захочу, казалась спасением, облегчением по сравнению с тем, как паршиво я себя чувствовала.

Сама не зная зачем, я потащилась в сторону дома, где жил музыкальный критик из Morning News, идти было недалеко. Я вроде как была влюблена в Расти, и в любом случае с ним было приятно поговорить, так что я подумала, что это неплохая идея. Но когда я добралась до его симпатичного домика в традиционном новоанглийском стиле[223], рядом с которым была заправка, а напротив – Sound Warehouse, я увидела, что у него не горит свет, и джипа Suzuki тоже нигде не было видно. Я колотила, и колотила, и колотила по двери, как будто сила моего кулака, стучащего по дереву, могла магически перенести Расти домой оттуда, где он был сейчас. В конце концов, у меня был день рождения, ну или был еще час назад. День рождения, и Расти, мать его, должен был оказаться рядом, раз мне так этого захотелось.

Я билась в дверь минут десять, не меньше, не подумав о том, какой произвожу шум, и в конце концов мужчина, работавший на заправке, пришел посмотреть, в чем дело. Вместо ответа я смотрела ему в лицо, самое обычное лицо, на котором читался вопрос, почему девушка вроде меня бросается на чью-то дверь, и кроме слез мне уже ничего не оставалась.

Его лицо казалось таким добрым. Я стала кричать: «Господи! Господи! Все плохо, все так плохо!»

Он явно не знал, что делать. Он повез меня домой, и я всю дорогу плакала и говорила, что, кажется, сломалась окончательно. Он молчал, и я даже забеспокоилась, что он может пойти за мной в дом и меня изнасиловать, что я понятия не имею, кто он такой и как его зовут, но я разрыдалась перед ним, что можно истолковать как фамильярность, к которой я вовсе не стремилась. А потом до меня дошло, насколько это тупо: женщина, если она плачет на похоронах или на собственной свадьбе, может быть довольно привлекательна, но истеричная девица, которая бьется в твоей машине в припадке, с багровым, опухшим от слез лицом, с волосами, которые из-за влажности торчат во все стороны, – нет, к такой ни один парень не станет лезть.

Что правда, то правда – я вернулась домой в целости и невредимости, выхлестала еще одну бутылку шардоне и забылась беспокойным сном.

Утром я очнулась от того, что мама нависла над кроватью – похоже, я оставила дверь открытой, – а в руках у нее была какая-то бумажка, которую она требовала подписать. Что-то вроде того, что она оплатит мою учебу до конца, потому что это ее родительский долг, но на этом все. Ей пришлось прочитать это вслух, чтобы до меня дошло. Перед глазами все плыло, но когда я поняла, чего она хочет, я дотащила себя до ванной, и меня вырвало. Меня мутило и выворачивало от похмелья. Когда я по стенке добралась до кровати и рухнула обратно, то с трудом выговорила: «Прости меня».

Я пялилась на нее до тех пор, пока не поняла, что сейчас лучше подписать все, что она требует, и, может, через недельку она сама забудет. «Послушай, Элизабет, – жестко сказала она, – ты сама подтолкнула меня к крайностям. Я же все делаю, потому что люблю тебя, и праздник я устроила только для того, чтобы тебя порадовать, а ты меня ни во что не ставишь». Она заплакала. «Как ты можешь так вести себя со мной? Что я тебе сделала?»

Ох, мама. Я поднялась и попробовала обнять ее, но она меня оттолкнула.

– Нет, – сказала она. – Я не поддамся на все это. И дам тебе совет, потому что я тебя люблю и ты навсегда останешься моей дочерью. Я знаю, что ты невыносимо сложный человек, и уже давно такая, и ты за что-то обижена на меня. На твоем месте я бы осталась здесь, в Далласе, не возвращалась бы в Гарвард, зарабатывала себе на жизнь и тратила собственные деньги на психотерапевта. Тебе нравится твоя работа, и вроде бы ты всем тут нравишься, так почему бы просто здесь не остаться и взять в Гарварде перерыв? Потому что, – она задыхалась, – мне не хватит денег на то, чтобы отправить тебя и в Гарвард, и к психотерапевту, но я вижу, что годы без терапии слишком сильно сказались на тебе. Я смотрю на тебя и вижу человека, которому очень нужна помощь.

Она пошла к двери, и я бы с радостью ее остановила, но слабость была слишком сильной, и все это было слишком для раннего утра. Последнее, что она произнесла перед тем, как уйти: «Просто имей в виду, что если в конце лета ты решишь уехать из Далласа, я приму это. Но ты сама заплатишь за обратный билет, а когда ты вернешься, мы установим для тебя строгие правила поведения».

На той же неделе мне позвонила продюсер из шоу «Опра!», чтобы узнать, не согласна ли я поучаствовать в выпуске, посвященном отцам, которые бросают своих детей. Она нашла мою статью для Seventeen в разделе «Развод» читательского руководства по периодической литературе. Моя статья была довольно оптимистичной и намекала, что мы с папой смогли восстановить отношения. С тех пор много разных вещей доказали, что мы с отцом обречены на то, чтобы никогда не примириться друг с другом. Зачем тащиться на ТВ и рассказывать о безобразных сторонах нашего мира? Но, даже услышав это, продюсер спросила, нет ли у меня желания все равно выступить, и мне показалось, что это может быть интересно, так что я приглушила голос разума и сказала: «Конечно, почему нет?»

Больше всего меня привлекала возможность на пару дней выбраться из дурацкого Далласа и съездить в Чикаго. Моя начальница решила, что это отличная идея, пообещала мне выходной и сказала, что когда выпуск со мной будут показывать, мы соберемся посмотреть его все вместе, и весь наш отдел тоже считал, что это классное предложение. Том, мой друг из отдела новостей, говорил, что кто-нибудь может увидеть меня на шоу и проникнуться моей историей настолько, что ее превратят в кино или что-нибудь вроде этого.

Это все и решило: я подумала, что если стану фильмом, если превращусь в целлулоид, то смогу ненадолго перестать быть собой. Я бы сделала все что угодно, чтобы не быть Элизабет. Само собой, пока мои попытки оставались напрасными. Учеба в Гарварде, статьи, работа в газете – я очень старалась, но почему-то так и оставалась собой. Вот почему я стала сомневаться, действительно ли я хочу оказаться на шоу Опры. Это все слишком напоминало мое обычное поведение: выбрать печальную, личную тему, в самых ярких красках описать факты совершенно незнакомым людям и так освободить себя от собственной жизни. А потом я буду чувствовать себя дешевкой, пустышкой, злиться на себя за то, что я словесная шлюха, девка, которая первому встречному выдаст все, что есть. Так что, может, я хотела вернуть себе свою жизнь, сделать ее частной, сделать только своей. Может быть, только может быть, избавься я от стремления всем рассказывать все, может быть, это оказалось бы поведением счастливого человека и, может быть, я смогла бы стать счастливой.

Ключ к счастью, решила я, – не появиться у Опры.

В конце концов, я была той самой девчонкой, которая потеряла девственность, а затем разрешила друзьям устроить вечеринку в честь этого события. Идея казалась классной, и Бог свидетель, я очень долго ждала. Напечатанные на Macintosh приглашения гласили: «Пожалуйста, приходите на знаменательную и революционную вечеринку в честь Элизабет Вуртцель», а внутри был нарисован сорванный цветок с опавшими лепестками. Предполагалось, что это тонкий намек, но все, кто пришел, знали, о чем речь. Ко мне подошла куча девчонок, и они все говорили, что это полный отрыв – просто дикий отрыв, – что я решилась на такое, и что они бы тоже хотели закатить вечеринку, когда впервые это сделали; но все же большинство гостей решили, что я долбанутая.

Включая парня, с которым я на самом деле переспала и который не мог понять, как я могла выставить на всеобщее обозрение то, что происходило только между нами двумя. Ответа у меня не было. Все, что я знала и чего не могла объяснить по телефону, когда мою комнату в общежитии в Кембридже и его квартиру в Вашингтоне, округ Колумбия, разделяло такое расстояние, что в моей жизни было что-то, что имело для меня значение, единственная частичка тела, которую я хранила для настоящей любви или для лучших времен, когда я выйду из депрессии, а мои отношения с мужчинами перестанут быть случайными, отчаянными попытками нащупать что-то, что, в отличие от всего остального в жизни, не причиняло боль. Но вместо этого я и вправду просто так отдала то единственное, что было для меня важным.

Отдала свою девственность парню, которому на меня было плевать и который теперь требовал объяснить, зачем я выставила на публику самое личное, но правда была в том, что в этом никогда не было ничего личного. Он едва ли знал меня, едва знал изнутри, не только тело, но и то незащищенное, запрятанное в глубине, куда не достанут взгляды. Я считала, что он вторгся в мое тело своим, и было приятно и интересно, но в конечном счете, как бы я ни пыталась убедить саму себя, не было в этом ничего личного. И это ни хрена не значило. Я так сильно мечтала о том, чтобы первый секс был правильным, с правильным человеком, в правильное время, в правильном месте, – пока однажды, на втором курсе, до меня не дошло, что со мной такого волшебства никогда не случится. И я решила любить того, с кем была.

Я сдалась.

Но папа и я – тут все было иначе. Я приняла приглашение на шоу Опры, а через пару часов решила, что ни при каких обстоятельствах не могу там появиться. Отец, что бы там ни происходило с нашими отношениями, все еще принадлежал мне. И это я так просто не отдам. Но к тому времени, как я сподобилась набрать Диану, продюсера, она уже решила, что хочет – классно ведь будет, не так ли? – чтобы мы с папой появились на шоу вместе и могли каждый поделиться своей точкой зрения, «чтобы разобраться в проблемах и суметь лучше понять, что заставляет мужчин бросать своих детей». Пока она рассказывала, я то и дело пыталась обратить ее внимание на то, что я даже не общаюсь с отцом и понятия не имею, где он сейчас находится, хотя, судя по штемпелю, я бы предположила, что где-то в Вирджинии. «Не вопрос, – говорила Диана. – У нас есть люди, которые смогут его отыскать, и мы устроим вам воссоединение прямо в эфире. Как долго, ты говоришь, вы не общались?»

Она не понимала. А может, понимала, но решила не сдаваться. В конце концов, такая у нее была работа – уговаривать людей прилюдно обсуждать свою личную жизнь. Но чего я никак не могла донести до нее – так это то, что первая встреча с отцом, после стольких лет разлуки, произойдет на национальном телевидении. «На мой взгляд, идея ужасная», – сказала я.

Вначале меня вообще шокировало, что Диана на полном серьезе предлагает идею семейного воссоединения, но потом я поняла, что все дело в том, что так устроен наш мир или, по крайней мере, декадентская Америка. По телевизору покажут не только следующую революцию (когда она случится), но и любую мелкую глупость, которая заслуживает или не заслуживает внимания. Это уже происходит: телевизионное воссоединение приемных детей с биологическими родителями; столкновение мужа, любовницы и жены; разговоры между приговоренными к смертной казни убийцами – в кандалах, через спутник – и семьями их жертв; очные ставки между жертвами инцеста и их абьюзерами; встречи продажного пластического хирурга и женщин, чьи лица он изуродовал разглаживающими морщины силиконовыми инъекциями, которые оказались токсичными; священник, раввин, монах и министр (и нет, это вовсе не начало плохой шутки), которые спали со своей паствой. Все это можно было увидеть по самому обычному, старомодному спутниковому телевидению, и причем в один день.

Для многих людей, по меньшей мере для гостей таких шоу, ничего сокровенного не оставалось. Существовали даже базы данных с именами людей, которые хотели попасть на ток-шоу и оставляли подробные описания своих необычных качеств, странностей и увечий. Те, кто соглашался обсуждать свою личную жизнь перед миллионами телезрителей, часто говорили, что делятся своими историями для того, чтобы поддержать тех, кто прошел через подобное, повысить общественную осведомленность, проговорить свою боль вслух. Никто из них никогда бы не признался, что все дело в рейтингах, и вуайеризме, и нездоровом, доходящем до абсурда любопытстве. Они не видели, как мы с друзьями смотрели эти шоу в моменты послеобеденного затишья в общежитии и высмеивали их за китч. Все они думали, что делают что-то хорошее. Когда Диана впервые связалась со мной, чтобы уговорить на эту историю, она убеждала, что это мой долг перед обществом. Я почти купилась, когда речь шла обо мне одной; но когда она заговорила о том, чтобы притащить на шоу и меня, и папу, я поняла, что все это шоубиз, не больше, и меня затошнило.

И тем не менее Диана продолжала названивать мне день за днем, не стесняясь звонить домой даже по вечерам. У меня не было автоответчика, так что однажды мне пришлось на все выходные уехать к родственникам, лишь бы избежать телефонных звонков, ужасных звонков не от мамы, набравшей мой номер, чтобы напомнить, как она меня любит, не от мужчины, который в моих мечтах признавался в своих чувствах по телефону, а от какой-то женщины, которую я никогда не видела и не увижу, требовавшей разрешения использовать мою личную жизнь в своих целях.

Остаток лета – сплошной хаос. Я ввязываюсь в отношения с Джеком, который отвечает за новости из полицейских участков и работает сменами с четырех до полуночи, а это значит, что я допоздна зависаю на работе и пью вместе с ним. Пьем мы так много, что едва хватает сил трахаться. Меня все расстраивает, меня постоянно рвет. Тюбика зубной пасты хватает на день. Я понимаю, что сколько бы ни старалась, мне не светит стать алкоголичкой. Наркоманкой – возможно. А от алкоголя меня просто тошнит.

По вечерам я маюсь без дела и жду, пока пробьет двенадцать, в страхе, что Джек мне не позвонит, что не захочет меня видеть, что сбежит с кем-нибудь другим, в полной уверенности, что, если что-то такое случится, у меня не будет другого выбора, кроме как забраться в свою крохотную старомодную ванну и окрасить горячую воду винным цветом крови из собственных запястий. Так сильно я схожу с ума из-за него. Из-за него мне хочется покончить с собой. Я едва его знаю, нашему роману всего пара недель, но я одержима Джеком с самого первого дня.

Иногда я лежу в темноте на полу, рядом с телефонным аппаратом, жду его звонка и пытаюсь понять, какого черта со мной происходит. Почему я так боюсь потерять его? Ведь ничего страшного не случится. Наоборот, я смогу выспаться. Смогу взяться за один из толстенных томов, которые я притащила из Кембриджа, чтобы подготовиться к третьему курсу. Могу взяться за «Второй пол» или за «В защиту прав женщин»[224], могу разобраться в том, как освободиться от порабощения мужчинами. Разумеется, Симона де Бовуар была чем-то вроде игрушки для Сартра, а еще я помню, на лекции говорили, что Мэри Уолстонкрафт оказалась слишком сложна для – для кого? – кажется, для Джона Стюарта Милля[225]. Но Джек не Жан-Поль. На самом деле, если бы я не боялась, что эта мысль меня убьет, я бы признала, что Джек – никто. Ткнула пальцем, попала в него. Каждый, в кого я влюбляюсь, превращается в Иисуса Христа в первые 24 часа нашего знакомства. Я знаю эту черту за собой, я понимаю, когда снова начинаю это делать, бывает, я даже чувствую, будто стою на перекрестке времен и прямо сейчас могу уйти – просто сказать нет, – и это больше не повторится, вот только я никогда не ухожу. Я цепляюсь за все подряд, в итоге оказываюсь ни с чем, а потом чувствую себя опустошенной. Я оплакиваю потерю чего-то, чего у меня никогда не было. Я больная, просто больная.

Господи, как же я хочу к маме. А мама, конечно же, не разговаривает со мной. В остатке есть я, есть Джек, есть бутылка.

В субботу мы с Джеком собираемся на дневной показ «Большого кайфа»[226]. Он должен позвонить, но не звонит. Час проходит за часом, я не могу выйти из дома, его телефон не отвечает, и я понимаю, что меня накрывает то самое отчаяние, которого я боялась. Существует миллион занятий, с помощью которых можно убить время, но я чувствую себя загнанной, напуганной, слишком взбудораженной, чтобы читать или делать что-нибудь толковое, так что я собираю по дому всю выпивку, нахожу бутылку какого-то вонючего рома и принимаю решение начинать. А потом я вспоминаю, что Глоб, один знакомый из индастриал-рэп-группы, который встречается с дочкой комиссара полиции и промышляет наркотиками, оставил у меня в шкафчике тайничок с псилоцибином. Я набрасываюсь на них. Съедаю все. Граммов десять, точно не знаю. К тому времени, как меня накрывает, я все равно что улетела на Плутон.

Я звоню всем подряд и разговариваю с автоответчиками. Отправляюсь в Sound Warehouse и покупаю – Господи, помоги мне! – четыре альбома Grateful Dead. Наталкиваюсь на Расти и накуриваюсь с ним, несмотря на то, что я и так уже под грибами. Мне хочется пройтись. И я иду часы, мили, дохожу до трущоб Южного Далласа, чуть ли не до Оук-Клифф. Прохожу через Дип-Эллум, и, хотя я не могу перестать угорать из-за того, что все вокруг похожи на персонажей пластилиновых мультиков, я умудряюсь проглотить куриный стейк с булочкой в сливочном соусе в какой-то забегаловке. И иду дальше.

Случайно набредаю на концерт New Bohemians в клубе возле Грант-парка. Слышу мелодичный голос Эди, она поет о кругах, и жизненных циклах, и навязчивых мыслях. Я сижу на трибуне, в полудреме, убаюканная звуком ее голоса, и гитар, и мандолин, и ударных. Я распадаюсь на тысячи нитей. Это самое счастливое мгновение за все лето, лучшее место, чтобы оказаться здесь и сейчас, вот бы моя жизнь состояла только из слов и музыки, вот бы все остальное исчезло. Ни Джека, ни мамы, ни работы, ни развлечений, вообще ничего. Почему любая мелочь, любая частичка счастья рано или поздно становится тяжелым бременем? Вот бы все вокруг напоминало прозрачность этого мгновения. Я бы хотела застыть здесь навсегда.

А потом Эди принимается выводить Mama Help Me, всю эту фигню про чокнутых людей, злых людей, людей улиц, и внезапно ее голос становится грубым, я вырываюсь из своей дремы и вспоминаю, кто я: девчонка, которая пару часов назад проглотила лошадиную дозу псилоцибиновых грибов, и все из-за того, что какой-то парень, которого я толком не знаю, не позвонил, хотя обещал. Девчонка, которая разочаровала свою мать. Девчонка не в фокусе. Девчонка, которой пора домой. “Where will I go when I cannot get to you?[227] – поет Эди. – Mama mama m-m-mama help me, mama mama mama tell me what to do” [228]. «Бога ради, мне нужна помощь», – думаю я, покидая клуб – что-то вроде хиппи-версии театра, с трибунами по кругу. Ныряю в такси – в кои-то веки повезло, возможно, Бог действительно существует? – и пока мы едем по Центральной, я чувствую, как по лицу стекает влага. Откуда все это? И до меня доходит, что я сижу на заднем сиденье и плачу, что из моих слезных каналов течет вода с солью, но из-за трипа я не понимаю, что плачу. В лучшем случае я могу наблюдать за собой со стороны, сидеть рядом с собственным опустевшим телом, смотреть, как катятся слезы, но облегчение не приходит, потому что там, внутри, никого нет. Я ухожу. Тук-тук? Я исчезла. Я дошла до самой грани, я прячусь за окном и смотрю на себя, смотрю на живую картину, которую предпочла бы не видеть.

Когда я добираюсь домой, Дэвид, музыкальный критик из Dallas Times Herald, ждет меня на крыльце. Оказывается, мы договаривались пойти на Билли Сквайера[229]. Не застав меня дома после того, как я наговорила ему на автоответчик несколько сообщений о том, что я иду на дно и что все кончено, он заволновался. Он даже позвонил Расти, чтобы спросить, где я могу быть. Так и не найдя меня, он пошел на концерт, но продолжал звонить, а после того, как сдал обзор, объехал Дип-Эллум, пытаясь меня найти. Он то и дело наталкивался на людей, которые только что меня видели, но так меня и не нашел. Поэтому он решил дождаться, пока я вернусь домой.

– С тобой все в порядке? – спрашивает он.

Я стою перед ним в слезах. «А похоже, что все в порядке?» – спрашиваю я в ответ.

– Не особенно, но с тобой никогда не знаешь.

– Пошел на хрен! – ору я. – Все идите на хрен! Что значит: «С тобой никогда не знаешь»? Я такой же человек, как и все! Я тоже могу расстроиться! Когда я плачу, я плачу так же, как и все. Это значит, что мне больно. Проклятие, Дэвид! Мне очень больно. Очень.

– Это как-то связано с Джеком?

– Нет! Какого черта! Я бы не стала так себя вести из-за мужика! – я кричу еще громче.

Я сажусь на ступеньки рядом с ним, он обнимает меня и притягивает к себе, а я плачу. «Я правда пытаюсь быть тебе другом, – говорит он. – Но ты не облегчаешь задачу. Ты динамишь меня, хотя мы договаривались встретиться. В любой непонятной ситуации ты принимаешь наркотики. Посмотри на себя. Посмотри, на кого ты похожа. Посмотри, до чего ты себя доводишь. Мы с Клэем думаем, что у тебя проблемы с наркотиками и что тебе нужна помощь профессионалов». Клэй – редактор музыкального раздела в еженедельнике Dallas Observer.

Я смотрю на него с ужасом. Как же вы все задолбали меня со своими наркотиками.

– Дэвид, я мечтаю о том, чтобы у меня были проблемы с наркотиками, – говорю я. – Мечтаю, чтобы все было вот так просто. Чтобы я могла лечь в рехаб и поправиться, я была бы на седьмом небе.

Я всегда держала наготове эту фразу, и обиднее всего было то, что, как и любые стереотипы и клише, это было правдой. Да, я действительно принимала слишком много наркотиков и слишком много всего, но существовала важная грань, которую я бы никогда не переступила, неуловимая линия, которая отделяет наркоманов – тех, кому нужен серьезный детокс, чтобы избавиться от зависимости, – от нас, от всех остальных, тех, кто проходит разные фазы и запои, но не несет в себе никакой склонности к химической зависимости. Моей настоящей проблемой всегда была депрессия. Наркотики, алкоголь – не более чем соучастники преступления. Первый курс, долгое, жаркое лето в Далласе – не более чем периоды излишеств, что приходят и уходят, никогда не повторяясь. А вот тиски депрессии никогда, ни за что не ослабевают. «Дело не в наркотиках, – говорю я Дэвиду. – Просто все это, просто все так ужасно».

В семь утра, после того, как Дэвид ушел, пережив ночь принудительного прослушивания четырех альбомов Grateful Dead, я решила позвонить маме.

– Мамочка, – хнычу я, когда она берет трубку. – Мамочка, на следующих выходных я должна сесть на самолет из Далласа, и я хочу домой. Я очень хочу домой. Все не так. Я больше не могу здесь оставаться. Я скучаю по тебе. Мне нужно вернуться.

– О, Элли.

Больше она ничего не сказала, и я не могла понять, сочувствует ли она мне, или злится, или ей все равно, или что там. Я знала, что больше всего ее удивило, что я так рано встала, и у меня не хватило смелости сказать ей, что я даже не ложилась, что в последнее время я вообще редко оказывалась в постели так рано.

– Послушай, моя хорошая, – продолжила она, – я решила, что очень важно, где бы ты ни была, важно, чтобы ты вернулась к терапии, потому что я вижу, что без нее ты не справляешься.

– Я знаю.

– И поэтому, не знаю, как, но мы должны найти деньги.

– Мам, я не хочу, чтобы ты меня возненавидела.

– Я не могу тебя ненавидеть. Не говори ерунды. Я тебя люб-лю. Просто ты почему-то вечно выкидываешь ужасные вещи.

– Я не специально.

– Ну да, я понимаю. И понимаю, что ты за что-то злишься на меня, не знаю, это из-за меня или из-за твоего отца, или из-за всего в мире, но мне кажется, что если бы ты не прерывала терапию и мы бы поддерживали контакт с доктором Айзеком, может, ты бы не дошла до такого состояния. Я чувствую, что это моя вина, я должна помочь тебе найти поддержку прямо сейчас, чтобы ты встала на ноги до того, как покинешь Гарвард.

– Думаешь, это вообще возможно?

– Я не знаю, – говорит она. – Но я надеюсь.

8

Пространство, время и движение

Она и есть дождь

Она ждет тебя в нем

У нее сбиты в кровь ноги

Она слишком долго шла.

Дайан Ваковски.

Тревожный путник[230]

Семестр обещал быть классным. Время восстановления. Превращу Гарвард в этакий городской ретрит для лечения душевных болезней, куча курсов по компаративистике, кофе с молоком и терапия. Никаких бойфрендов, никакого алкоголя, никаких наркотиков – никаких отвлечений, пусть даже приятных, от моего четкого, упрямого намерения сохранить разум. И никакой жизни до тех пор, пока я не пойму, как на самом деле нужно жить. Само собой, время от времени будут вечеринки и, конечно, будут друзья, будут сплетни, – друзья и сплетни – хорошая штука, но никаких связей. Никаких обсессивно-компульсивных отношений, которые поглощают так сильно, что, будучи внутри них, ты даже не можешь пролистать модные развороты в Vogue, не можешь осилить семь тысяч слов о Деми Мур в Vanity Fair, и уж точно не добьешься той кристально ясной сосредоточенности, которая нужна, чтобы действительно работать над собой во время терапии, следовать программе, делать уверенные, твердые шаги, необходимые для того, чтобы раз и навсегда избавиться от этой депрессии.

Первое, что нужно было сделать сразу после того, как закатиться в город и устроиться в квартире на Киркленд-стрит, – найти хорошего психиатра. Мама в таком ужасе, что готова взять на себя счета. В ее планах был как минимум доктор медицинских наук, желательно кто-то, выпустившийся из топового университета, скажем, Гарварда, кто сможет сотворить чудо, потому что она на полном серьезе считала, что у меня поехала крыша. Но отец моей соседки по комнате, Саманты, один из первых социальных работников в сфере психиатрии, принятых в какое-то важное Общество Фрейда в Европе, посоветовал, чтобы я обратилась к психиатру – социальному работнику, который учился у него. Я решила, что загляну ко всем – к каждому, чье имя когда-либо при мне упоминали, – хоть доктор Сальтеншталь в университетской клинике, хоть мои безумные друзья. Я советовалась со столькими специалистами, что в какой-то момент все мои дни превратились в длинную череду табличек на дверях и «алфавитный» суп, в котором плавали перемешанные буквы из различных медицинских степеней – Ed.D., M.S.W., Ph.D., A.C.S.W., M.D. – и была странная ирония в том, что человек, настолько не подготовленный к тому, чтобы принимать решения о любых мало-мальски важных аспектах свой жизни, был вынужден решать, кто из них всех сможет его вылечить.

В конце концов я выбрала психиатра, которого мне посоветовала доктор Сальтеншталь, женщину, которая когда-то работала в Гарварде, а теперь открыла частную практику в своем изумительном доме в колониальном стиле на Маунт-Оберн-стрит. Ее звали Диана Стерлинг, и она понравилась мне тем, что, как и я сама, училась в Гарварде в начале семидесятых, вышла замуж за своего однокурсника и воспитывала двоих детей с приличными-но-все-же-стильными именами Эмма и Мэттью, которые учились в одной из кембриджских частных школ, набитых профессорскими детьми и хиппующими дочерями американской революции. Мне казалось, что она живет достойной, стабильной жизнью, которая мне понятна, а вот многие другие психотерапевты, с которыми я встречалась, явно пошли в эту профессию, чтобы изгнать собственных демонов. А еще мне нравилось, что она не еврейка, а значит, сможет распознать в определенных склонностях, которые я всегда принимала за этнические черточки, вроде того чтобы слишком опекать, слишком нагружать или слишком критиковать, то, чем это все на самом деле являлось: деструктивное, дисфункциональное поведение. Я хотела работать с психотерапевтом, который станет для меня образцом для подражания.

Дважды в неделю мы с доктором Стерлинг встречались в ее кабинете на цокольном этаже. Я рассказывала об одном специалисте, с которым общалась, о другом, о третьем неудачном опыте, о четвертом. Объясняла все про родителей, про воспитание в еврейской семье и про то, каково это – расти в Нью-Йорке. Время от времени она задавала вопросы, но в целом атмосфера была абсолютно доброжелательная, почти что слишком спокойная. Я ожидала слез, захлестывающих эмоций, катарсиса, драмы, откровений. Я ждала, что терапия даст мне подзатыльник, и я скажу: «Ах да, теперь-то я вижу. Вот в чем проблема. И как это я не догадывалась».

Вместо этого моя кембриджская жизнь стала настолько тихой и монотонной, что инцидентов, которые можно было бы проработать, не стало, а я чувствовала себя слишком безмятежной, чтобы тратить время, копаясь в плохих воспоминаниях. Доходило до того, что в автобусе на пути к ее офису я пыталась придумать, о чем мы могли бы поговорить. Я чувствовала себя девчонкой, которая готовится к свиданию с мальчиком своей мечты и составляет в голове список тем, которые можно было бы обсудить, на случай, если, не дай бог, что-то пойдет не так. Я переживала, что доктору Стерлинг станет со мной неинтересно, боялась, что она добавит меня в какой-нибудь список скучных пациентов, о которых она рассказывает мужу по вечерам, тех, кто даже не мог наскрести в своей жизни психологических драм, чтобы хватило на неполный час. Я переживала, что решение отказаться от саморазрушения превращает меня в зануду. Начала думать, что в нынешнем состоянии я слишком вменяема для терапии. И даже стала спрашивать себя, не будет ли разумнее тратить свое время и деньги на то, чтобы жить как живется, читать, писать и надеяться, что ответы сами придут ко мне.

А потом я устроилась на работу в службу безопасности Полицейского управления Гарварда, два вечера в неделю. Эта должность часто доставалась студентам, потому что во время смены можно было сидеть и читать. Моя смена начиналась в 11 ночи и заканчивалась в 7 утра. Меня распределили в Адамз-хаус, где жило большинство моих друзей, так что по большей части я зависала у них, одну за другой опрокидывала литровые чашки с кофе из Tommy’s Lunch, а в конце смены заполняла журналы регистрации. Отличная работа для того, чтобы проводить время с другими людьми и еще успевать читать, но вот перенести два дня в неделю без солнца мне оказалось сложновато. Можно было вставать на рассвете каждое утро, но Кембридж все равно оставался серым, облачным, лишенным света местом, городом, где дни становились короче, а ночи были долгими, черными, а когда наступала зима, она оказывалась мучительно холодной. Я очень чувствительна к свету, и потеря двух световых дней в неделю оказалась разрушительной для моего эмоционального здоровья. Я и без того каждую зиму думала о том, чтобы взять за правило ходить в солярий, просто чтобы поймать немного ультрафиолета. Погрузиться в темноту уже в сентябре было для меня невыносимо.

Вдобавок к нехватке солнца, две бессонные ночи полностью сбивали мой привычный график, и я начала пропускать лекции и семинары, когда сильно уставала. Все события дня растворялись в постоянном желании спать. Где найти время на обед, ужин или хотя бы кофе, когда ты слишком вымотана, чтобы двигаться? И в довершение этого, в очередном приступе безрассудства я еще и решила переехать за пределы кампуса, что в Гарварде случается редко, потому что общежития лучше и куда дешевле, чем любые варианты на местном рынке недвижимости, и в итоге почувствовала, что совершенно оторвана от потока жизни.

В промежутках между квартирой и работой я выпадала из пространства и из времени.

И депрессия стала возвращаться. Однажды после ночной смены я не смогла вспомнить, какой сегодня день, какие лекции я пропустила, а ощущения были такие, будто я застряла в сумеречной зоне и не до конца уверена, в своей ли я кровати, в своей комнате, в своей ли голове. Это было похоже на похмелье без алкоголя. Я чувствовала себя беззащитной, и внезапно стало очевидно, что квартира, в которой я живу, – никакой мне не дом, а очередное прибежище, где я временно остановилась, и, как всегда и со всем в моей жизни, я просто прохожу мимо. Я вылезла из кровати, доплелась до ванной по длинному коридору, ополоснула лицо и вдруг стала задыхаться. Следующее, что я помню, – я на полу, голова склонена над унитазом, меня рвет. Я не ела так давно, что все, что мой желудок мог извергнуть, – желчь и желудочные соки, а когда все закончилось, мышцы живота, диафрагма, трахея – все как будто расцарапано изнутри, как будто они там круговую тренировку Nautilus[231] завершили без меня. Во рту была горечь, но сил встать и почистить зубы не было. А потом зазвонил телефон.

Лежа в ванной, я слушала, как на автоответчике мой друг Эбен говорит, что уже пять часов вечера и пора выезжать на концерт Pink Floyd в Хартфорде, о котором я, совершив ошибку, рассказала ему сама. Я побежала к телефону и попыталась объяснить, что внезапно заболела, меня только что вырвало и, кажется, у меня температура.

– Это от работы по ночам, Лиз, – сказал он. – Попробуй собраться и выбраться из дома, будет получше.

Он наверняка был прав. Но меня это не трогало. Я была уверена, что не смогу пошевелиться. «Эбен, я не могу пойти с тобой на Pink Floyd, – заплакала я. – Эбен, – шмыгнула носом. – Мне правда жаль. Я верну деньги за билет. И за твой заплачу. Пожалуйста, только не ругай меня, не сейчас. Я чувствую ужасную слабость, не понимаю, что со мной. У меня болит голова, все тело болит, и не знаю, почему, мне страшно». Я все плакала.

– Хорошо, Лиз. Как хочешь.

На следующее утро я объявила доктору Стерлинг, что у меня, кажется, нервный срыв, но я не понимаю, в чем дело. Может, это все из-за темноты и недосыпа. Может, это просто период расхлябанности, который всегда бывает в начале семестра, подошел к концу, а теперь реальность, рутина и депрессия накатили на меня. Не было парней или алкоголя, на которые я могла бы списать этот спад, так что, видимо, дело было в судьбе. В любом случае я ощущала это всем телом как физическую болезнь, которая вызвала это лихорадочное состояние, словно мое тело начало наступление на разум, и я перечисляла вслух симптомы – озноб, вспышки жара, тошнота, истощение.

– Со мной что-то не так, – стонала я. – У меня так все болит, не только голова, но везде, везде, как сильный грипп, но это точно эмоциональное, хотя все выходит через тело.

Я думала, что доктор Стерлинг сочтет это внезапным приступом, ведь еще пару дней назад я только и делала, что говорила, что чувствую себя на удивление здоровой, но, похоже, она знала, что можно рассыпаться за секунды. «Все это вполне может быть частью депрессии, – сказала она после того, как я описала симптомы. – Мы с тобой занимаемся около месяца, вполне возможно, что это первые отклики. Может быть, первый нервный срыв. Не переживай: все бывает, это часть терапевтического процесса. Это частичка твоего выздоровления».

Несколько дней спустя я проснулась в крови. Кровь была на постельном белье, на простынях, на моей ночной рубашке, и я подумала, что умираю. Точнее, что уже умерла.

А потом я почувствовала корку из комочков крови и сукровицы на внутренней стороне бедер и увидела плотные багровые сгустки, которые спускались по ногам, как колготки. И я подумала: «О нет».

Всю неделю перед этим меня тошнило, но я решила, что просто болею, как обычно. История моей жизни. Внутри меня было так пусто, что иногда тело вызывало тошноту для того, чтобы очиститься прямо до скрипа. А в выходные вообще было черт-те что. В голове что-то болело так сильно, что у меня были приливы жара и галлюцинации, и я решила позвонить своему бывшему, Стоуну, и пригласить его на венгерское вино – не столько для того, чтобы выпить, – скорее, расслабиться и перестать думать. Шесть часов подряд он не выпускал меня из объятий, потому что боялся, что если отпустит, я выпрыгну из окна. Голова была точь-в-точь как самолет, который должен совершить аварийную посадку. Что-то такое. Больше всего меня стала пугать легкость, отсутствие притяжения: я была уверена, что, если Стоун выпустит меня из рук, я улечу на Марс.

Поэтому, когда я проснулась в понедельник в собственной крови, я была уверена, что навсегда рассталась со своим телом. Я скатилась с футона на пол, толчком поднялась, оперлась на стену и поползла по коридору к телефону. Я свернулась комочком, потому что резь в животе была невыносимой, а поясница болела так, словно ее сжали раскаленными щипцами; я набрала Стоуна.

– Я обернулась и увидела, что за мной тянется кровавый след, похожий на картину Джексона Поллока: точки и брызги на полу, мазки на стене.

– Стоун, я умираю, – сказала я, стоило ему поднять трубку.

– Снова?

– Стоун, мне конец. Я знаю, что говорила то же самое в субботу, и прости, что разбудила, но повсюду кровь, меня трясет, все болит, и я правда умираю, я думаю, мне нужно к врачу.

– Может быть, это месячные?

– Может быть, я умру, и если ты сейчас же не приедешь и не отвезешь меня в больницу, в моей смерти будешь виноват ты.

Стоун был не из тех, кто сможет оспорить столь извращенную логику. Было 19 октября 1987 года. Я доехала на такси до больницы в одной ночной рубашке, на которую натянула свитер. Везде была кровь, меня рвало на пол. Бедняги, которые ждали вместе со мной в приемной, наверное, хотели бы оказаться со своей неотложкой в другом месте, на меня даже смотреть было мерзко. Фондовый рынок[232] как раз упал на 508 пунктов. Позже я отмечу, что мы с рынком рухнули одновременно.

Я лежала на смотровой кушетке в одном из кабинетов приемного отделения и орала: «Я умираю! Я умираю!» Ужасная, острая резь в животе, словно в меня со всех сторон тыкали ледорубами, и вдруг медсестра говорит: «Милочка, ты не умираешь. Вообще-то умирает твой ребенок».

«Мой ребенок?» Я заплакала. Я плакала и плакала. Я думала, что проплачу девять месяцев. Стоун давно уехал, и вот я здесь, одна в стерильной комнате, полной флюоресцентного света, незнакомые люди говорят мне, что я беременна, скорее всего, уже пару месяцев как. Я даже не знала, что ношу в себе ребенка, я узнала только потому, что потеряла его.

Я все теряю.

Как я вообще могла быть беременна? «Джек», – подумала я. Больше некому. Хотя Стоун пару ночей назад – он думал, что секс поможет мне заземлиться, но кроме них двоих, вариантов нет. Даже с Джеком – я не помню, когда или где это произошло, что это вообще произошло. Но, видимо, да. История знает только одну Деву Марию, и у нее выкидыша не было.

– Повезло девочке. – Я услышала голос доктора в соседней комнате, где она готовила инструменты для выскабливания. – Теперь не придется делать аборт.

Аборт?! Я поверить не могла, что она так про меня подумала. Может, я бы это и сделала, а может, отдала бы ребенка на усыновление. Может, я бы даже стала грубоватой матерью-одиночкой, отвозила бы коляску с малышом в ясли по пути на занятия, кормила грудью в парке, встречалась бы только с теми парнями, которым нравятся дети. А может быть, я бы сделала аборт. Но как можно убить зарождающуюся в тебе любовь, когда в твоей жизни так мало любви? Я бы скорее себя убила. Я бы скорее убила эту женщину, стоящую надо мной с понимающей улыбкой, хотя она ничего не понимает. Вообще я бы убила нас обеих. И ото всех этих смертей мне хотелось разрыдаться.

Что я и сделала. Я плакала так сильно, что в конце концов мне дали ксанакс, чтобы немного успокоить. Через два часа, когда лучше так и не стало, добавили валиум. Когда и это меня не успокоило, в меня запихнули что-то вроде хлорпромазина[233] и сказали, что следующие несколько дней я проведу в больнице.

Никто не говорил, что с ней такое. Она лежала в кровати, глодала взглядом розовые стены, глотала розовые таблетки, что ей давала медсестра в белом. После зеленых таблеток, перед желтыми. И синева под глазами.

Я провела в больнице только одну ночь. Мне казалось, что прошли дни или даже годы, потому что я была напичкана таблетками, растеряна и большую часть времени не понимала, где я и что происходит, – наверное, все лучше, чем истерика. Дежурный психолог пришел поговорить со мной, у меня взяли кровь, в рот совали градусник и пару раз приносили еду, но в остальном никто меня не трогал. Когда моя соседка Саманта заглянула меня проведать и спросила, что со мной делают, я сказала: «Пичкают таблетками и дают спать».

«Что за Средневековье!» – возмутилась Саманта. Она впала в ярость и твердила, что мне нужен психолог, а не таблетки. Я была слишком измучена, чтобы объяснить ей, что, скорее всего, я слишком измучена для чего бы то ни было, кроме таблеток. Меня поразило, что, хотя мы с Самантой были знакомы совсем недавно – в сентябре кто-то из общих друзей нас свел, и мы стали соседками по квартире, – но между нами уже установилась особая связь, как между старшей и младшей сестрами. Саманта была старше меня на пару лет и только что вернулась после года, проведенного за границей, в Лондоне, где она занималась продажей облигаций в инвестиционном банке. Сейчас она внештатно работала на ту же компанию в Бостоне, вдобавок к составлению бумаг для предвыборной кампании Дукакиса[234] представляла интересы колумбийского диссидента по имени Бруклин Ривера[235], по выходным летала в Миннесоту на свидания с одним из сыновей Уолтера Мондейла[236] и даже не думала сбавлять обороты в учебе. Пару раз в неделю она даже выбиралась на пробежку.

Саманта часто рассказывала мне, что когда-то в прошлом тоже пережила депрессию и отчаяние, что по ночам плакала от одиночества в квартире своего бойфренда в Лондоне, даже лежа рядом с ним, что она могла встать и уйти посредине званого ужина, даже не извинившись, потому что ей хотелось разрыдаться безо всяких причин. Она говорила мне все это и пыталась убедить, что я тоже могу справиться с тем, что приносит мне боль. Но мне сложно было поверить, что я когда-нибудь стану такой же цельной, как Саманта. Саманта, которая собиралась провести зимние каникулы, путешествуя по Никарагуа и Сальвадору, чтобы уточнить факты для своей диссертации о послевоенной дипломатии между Центральной Америкой и британским правительством. Саманта даже не знала испанского, но эта помеха не могла пошатнуть ее невозмутимости. Мне же, лежащей на больничной койке, сама идея отправиться куда бы то ни было с минимальным знанием языка, особенно в регион, где, как известно, трупы обнаруживали в туалетах на заправках, казалась задачей, выполнение которой потребует больше энергии, чем я смогу потратить за всю свою жизнь. Мне, валяющейся на больничной кровати, мысль о поездке в Центральную Америку казалась невыполнимой не только здесь и сейчас, а невыполнимой в принципе. Я не верила, что мне когда-нибудь станет лучше.

Вот в чем проблема депрессии: человек может пережить практически все. Что угодно, если видит свет в конце туннеля. Но депрессия так коварна, так быстро набирает силу за считаные дни, что разглядеть свет уже невозможно. Туман – все равно что клетка без ключа.

Я даже чуть-чуть обрадовалась, когда вышла из больницы. Моя вторая соседка по квартире, Олден, в тот день пришла домой с букетом фуксий, и мы тусили, смеялись над тем, как я испугалась, что схожу с ума, а оказалось, что у меня всего лишь выкидыш. Мы пили белое вино и произносили тосты за мое будущее – счастливое теперь, когда я знаю, что со мной.

Как будто я знала.

Ни с того ни с сего выяснилось, что у моих проблем есть физическая причина, и соматическое объяснение устраивало меня больше, чем стандартные попытки списать все на психику. Когда я сказала близким друзьям, что у меня был выкидыш, что я даже не знала о беременности, пока мое тело не отвергло эмбрион, все проявили ко мне больше сочувствия, включая ретроспективное сочувствие, чем когда у меня просто была депрессия и все было так непонятно. Из-за этого я еще долго продолжала разыгрывать историю с выкидышем, даже после того, как мои спазмы, мои ужасные спазмы, прекратились и я почти забыла о них. Сначала я никому не говорила про беременность, а тех немногих, кому сказала, заставила поклясться, что они сохранят мой секрет. Но прошло немного времени, и я уже не могла себя сдерживать. Я вызывала у людей сострадание и жалость, просто упоминая слово беременность. А когда я рассказывала, что не могла понять, что со мной происходит, что после того, как я залетела, я настолько потеряла связь с телом, что даже не замечала, что у меня нет месячных, пока однажды не проснулась, утопая в собственной крови, – когда я упоминала еще и это, я всегда могла рассчитывать на возмущение феминисток.

Я научилась так гладко вворачивать в разговор: «Не ругайте меня, у меня только что был выкидыш», – что едва не позабыла, что это правда. Я была в аду. Я была истощена физически и опустошена эмоционально, и по моим прикидкам, мне оставалось недолго пользоваться отговоркой я-была-беременна-и-не-знала-об-этом-до-того-как.

– Тебе не нужно искать предлог, чтобы быть в депрессии, – сказала доктор Стерлинг во время одной из наших сессий. – Это правда. Перестань чувствовать себя виноватой. Чувство вины только усиливает депрессию.

– Это прозвучит тупо, – начала я, уверенная в том, что говорю банальности, – но дело в том, что я чувствую, будто не заслужила право быть несчастной. Я знаю, что, заглянув в прошлое, мы можем сказать, что отец мной пренебрегал, мама подавляла, я все время жила в обстановке, контекста которой не понимала, но… – Но что? Какие еще причины вам нужны? Я была не настолько ужасна, чтобы упомянуть Берген-Бельзен, муковисцидоз и прочие настоящие причины для горя. – …Но ведь у многих было тяжелое детство, – продолжила я, – куда тяжелее моего, но они выросли, и у них все хорошо.

– Далеко не у всех.

– Это сейчас неважно. Я ведь должна быть среди тех, кто справился. Мне со стольким повезло, столько хорошего взамен… – Меня тошнило от самой себя. Сколько раз, перед сколькими психотерапевтами я произносила эту речь? Когда я уже перестану спрашивать себя, какое право – какую наглость – я имею, чтобы впадать в депрессию? И хватит говорить о том, как много в моей жизни всего хорошего. Я напоминала персонажа из телефильма с названием вроде «Самая лучшая девочка в мире» или «Рожденная для успеха». Не знаю. Одно хорошо в этой истории с выкидышем – он дал мне повод чувствовать себя паршиво.

– Тебе нужна причина, которую можно потрогать?

– Да, конечно. Так ведь со всеми?

– Ну нет, не обязательно.

– Вот почему попытка самоубийства всегда манила меня. В том смысле, что раз уж я так фантастически провалилась со всеми попытками подсесть на наркотики и алкоголь, единственное, что мне оставалось, – передоз или что-то в этом роде. Все подумают, что я действительно была больна, и не какой-то там депрессией, как думают сейчас.

– Тебе нужно перестать волноваться о том, что думают другие, и попробовать сконцентрироваться на том, что чувствуешь ты.

– Господи, – сказала я, – да я только и думаю, что о своих чувствах, а чувствую себя я всегда ужасно.

– Что ж, – ответила доктор Стерлинг со вздохом перед тем, как объявить, что наше время вышло, – думаю, именно поэтому ты здесь.

Есть кое-что, о чем я никогда не рассказывала, даже доктору Стерлинг. Потому что есть кое-что, чего молодая женщина из среднего класса, получившая высшее образование, – особенно если ей чуть за двадцать, и биология и время на ее стороне – не должна испытывать по поводу беременности. Ты не можешь думать: «Я хотела этого ребенка» или «Вот бы я могла его сохранить», ничего такого. Беременность – это просто невезение, мелкое неудобство, что-то, с чем можно расправиться при помощи простой хирургической процедуры, которая даже не требует госпитализации. Будет немного больно, вроде рези в животе во время месячных; будет легкая депрессия, но это все из-за гормонов. Я столько раз провожала подруг на аборт к восьми утра в центр женского здоровья St. Acme’s, или как там называется это место, что это вполне можно счесть ритуалом инициации – и самой пройти через аборт, и быть понимающей подругой для кого-то другого в похожей ситуации.

Я не знала, что беременна, поэтому мне не нужно было думать об аборте, но даже если бы я и знала, думать все равно было не о чем. Я бы просто это сделала, без вариантов, без дискуссий за и против. О’кей, может быть, я бы сделала вид, что выбираю, посидела бы с психологом или медсестрой в университетской клинике, обсудила другие возможности, поговорила о том, чтобы выносить ребенка, об усыновлении или о том, чтобы воспитать ребенка в одиночку, но все это было бы в порядке вещей. Я бы рассматривала возможность не делать аборта с убежденностью государственного адвоката, который представляет насильника или убийцу, зная, что тот виновен, но тем не менее имеет право на справедливое судебное разбирательство. Это было бы частью шарады, чтобы заставить меня несколькими годами позже, когда я маршировала по Вашингтону в 1989-м и снова в 1992-м, требуя дать женщине право выбирать, считать, что я действительно верю в возможность выбора. Нет никакого выбора для девушек вроде меня: есть только аборт.

И сегодня, если парень ведет себя достойно и поступает правильно, когда девушка от него залетела, это значит, что он пойдет с ней в клинику, где ей сделают аборт. Может, он даже возьмет на себя половину суммы или оплатит счет целиком. Может, выполнит роль: «Я понимаю, как тебе тяжело». Может, скажет что-то вроде: «Это был и мой ребенок». Но свадьбы по залету – это прошлый век. Джентльмены больше не обязаны вести тебя к алтарю. Нет больше такого правила. Конечно, я понимаю, что это к лучшему. Никаких нежеланных детей, несовершеннолетних невест и безусых женихов, загнанных в ловушку брака, которого не должно было быть. Я знаю, что так лучше.

Я знаю.

Развод без виновных тоже лучше. И все же я не могу отделаться от ощущения, что мы живем в неправильном мире, что существуют неправильные чувства, которые больше не стоит испытывать. Но они есть, они где-то застряли, изъян, который эволюция пока не смогла удалить, вроде миндалин или аппендикса.

Я бы очень хотела жалеть о беременности, не считая, конечно, удивления и шока. Но я не могу, не осмелюсь. Как не осмелилась сказать Джеку, что влюбилась в него, когда была в Техасе, потому что хотела быть современной женщиной, способной на временные отношения. Я не могу сказать Джеку или кому бы то ни было: «Почему ты решил, что я настолько богата, что могу позволить украсть свое сердце и это ничего не будет значить?»

Иногда я думаю, что хотела бы, чтобы на лбу у меня стоял знак «Обращаться с осторожностью». Чтобы другие знали, что если я живу в мире без правил, жизнью, где нет законов, – это еще не значит, что мне не будет больно наутро после ночи, проведенной вместе. Иногда я думаю, что мне пришлось отступить в депрессию, потому что это единственная форма протеста, который я могу бросить в лицо миру, где считается нормальным приходить и уходить, когда хочется, где обязательств больше не существует. Да, обман и предательство в романтических и политических отношениях существовали всегда, но когда-то считалось, что делать больно – плохо, черство, бессердечно. А теперь это норма, часть процесса взросления. Ничего уже не удивляет. У моего отца была дочь, от которой он без особых сложностей ушел; неудивительно, что многие из нас могут с такой же легкостью пойти на аборт. Через какое-то время слова начинают расходиться со смыслом. Раз можно быть отцом без обязательств, то, следовательно, можно быть бойфрендом и вообще ничего не делать. Еще немного – и можно добавить друзей, знакомых, коллег и приблизительно всех к длинному списку людей, которые вроде как являются частью твоей жизни, хотя никакого кодекса поведения для них не существует. Еще немного – и кажется, что злиться или возмущаться в большинстве случаев просто неразумно, впрочем, а чего вы ждали? В мире, где главная социальная единица – семья – несущественна, что еще может иметь значение?

Меня трясет, когда я думаю о том, что парадоксальным образом я стала эмоциональной развалиной именно потому, что меня лишили нормальных эмоций. Как написал тот русский писатель, Александр Куприн: «Понимаете ли, господа, в этом-то весь и ужас, что нет никакого ужаса!»[237]

Но по-настоящему я сорвалась в следующую пятницу, во время театральной постановки. Это была пьеса Сэма Шепарда. Ставила ее Руби. Длилось все, должно быть, часа четыре. И это была одна из самых странных пьес Шепарда, одна из тех, что театральные труппы вытаскивают на свет, когда из «Безумия любви»[238] и «Настоящего запада»[239] уже выжали все, что можно. Не то чтобы меня в тот вечер было сложно расстроить, ведь я всего пару дней как выписалась из больницы, и слизистая матки у меня до сих пор кровила так сильно, что я подумывала о том, чтобы пригласить Красный Крест открыть филиал у меня между ног. С учетом обстоятельств, достаточно было одного неловкого разговора с Руби перед началом спектакля, чтобы я обезумела.

Примерно в то время Руби как раз начала встречаться с Гуннаром, парнем с моего курса по семиотике, похожим на Кэри Гранта, только с длинными волосами. Наверное, она еще не совсем пришла в себя после того случая, когда я увела у нее Сэма на первом курсе, потому что она была уверена, что я пыталась соблазнить Гуннара прямо в разгар лекций о лингвистике Чарльза Пирса[240], антропологии Леви-Стросса[241], русских формалистах[242] и Франкфуртской школе[243] и том, как все это было связано с новым прочтением сказок братьев Гримм. Со всей этой интеллектуальной чепухой я бы вряд ли смогла уделить Гуннару внимание, даже если хотела. К тому же я была влюблена в другого парня, из-за которого, кстати, и оказалась на этих нелепых лекциях.

Более того, я была абсолютно беспомощна, я только прошла через настоящее физическое наказание, и очередное светопреставление с попыткой отбить нового бойфренда Руби было последним, о чем бы я подумала. Но когда Руби, Гуннар и я стояли в фойе перед началом представления и я протянула руку, чтобы поправить криво повязанный галстук Гуннара, – Руби решила, что я перехожу границы. Мне нельзя было дотрагиваться до ее мужчины, поэтому она взбесилась и отказывалась говорить со мной весь оставшийся вечер. Я извинялась снова и снова, таскалась за ней по театру, пока она расставляла тарелки с брауни и большие бутылки с вином на столах для вечеринки после спектакля, предлагала отнести какие-то подносы, но Руби не разговаривала со мной, не считая одной фразы: «Тебе нельзя доверять».

– Руби, пожалуйста, мне очень жаль, – повторяла я. – Если я что-то сделала не так, прости меня. Пожалуйста, не сердись на меня. Мне сейчас тяжело. Мне нужна поддержка друзей. Ты мне нужна.

После спектакля сосед Гуннара, Тимоти, заговорил со мной по непонятной мне причине. В том смысле, что я теряла пинту крови в час, а одна из моих близких подруг отказывалась меня замечать, и сложно было поверить, что кто-то хочет проявить ко мне доброту. Тимоти пытался увлечь меня разговором о главных мотивах пьесы, но меня интересовало только то, как мерзко Руби ведет себя со мной. Не знаю, почему я заговорила с ним об этом. Я едва его знала, и Бог свидетель, это не лучший подкат к парню. «С парнями нужно быть легкой и веселой, как бы гадко ни было внутри». Во всяком случае, так мне всегда говорила мама. «Он не должен увидеть, что у тебя не все дома, – говорила она. – Никому не нужен нытик вроде тебя». Но в тот вечер Тимоти оказался для меня тем же, чем и все остальные: жилеткой, в которую можно было пореветь. Кто-то новенький и еще не знакомый со сплетнями, кто-то, для кого моя депрессия, мои проблемы, настоящие и воображаемые, и все, что я делала, не были поводом для она-в-своем-репертуаре.

– Жизнь ужасна, – сказала я, когда мы с Тимоти устроились в кафе на улице, наслаждаясь последними теплыми днями перед тем, как вдарит мороз. – Сплошной кошмар, Руби ужасно себя ведет со мной, я просто хочу умереть.

– Нет, не хочешь, – сказал он. Что еще ему оставалось сказать? Мы были знакомы двадцать минут. В наши дни не до светских разговоров, что уж там.

– Правда хочу, – настаивала я. – Какой смысл тебе врать. Я тебя почти не знаю. На днях у меня был выкидыш, происходит какое-то дерьмо, а теперь еще Руби, которая вроде как должна быть лучшей подругой, одной из, не разговаривает со мной. В целом, мне кажется, наберется на адекватное объяснение суициду.

Когда он не ответил, я вдруг поняла, что вообще-то я его знаю, он встречался с Хэдли, одной из моих соседок на первом курсе, той самой девушкой, которая осталась на второй год, потому что во время первой попытки в Гарварде она дважды пыталась покончить с собой и на несколько месяцев загремела в Маклин. Тимоти был тем самым парнем, которого она, так и не придя в себя до конца, год спустя, называла любовью своей жизни.

Боже, до меня только дошло. Я спросила: «А ты не тот Тимоти, о котором Хэдли всегда рассказывала?»

Именно тот.

Я пролепетала, что очень много о нем слышала, и он объяснил мне, что Хэдли здорово преувеличивала степень их близости, в основном потому, что он просто был добр к ней, когда у нее поехала крыша.

– Знаешь, когда Хэдли лежала в Маклине, я единственный пришел ее навестить, – сказал он.

Ой.

– Я знаю, что на самом деле ты не хочешь себя убить. Ты просто хочешь оказаться в какой-нибудь больнице и немного отдохнуть.

– Возможно.

– Не «возможно», – с нажимом сказал он. – Точно. Я знаю. – Он был настолько непреклонен в своем знаю-был-делал, что с ним было не поспорить. – Ну так вот, я часто навещал там Хэдли и могу сказать, что это ад. Не думай, что, если согласишься на лечение, они отправят тебя на какую-нибудь ферму в горах, чтобы ты гуляла на природе и думала обо всем. И никакой арт-терапии тоже не будет. В основном там все просто лежат в своих унылых кроватях и ничего не делают. Время от времени заглядывают врачи, и ты ходишь на групповую терапию с такими отбитыми типами, что вообще непонятно, что ты делаешь с ними рядом. Плюс все больницы такие стерильные, яркий белый, светло-голубой, светло-розовый. Телевизоры висят под потолком. Еда отвратная. Если ты можешь выздоравливать тут, не понимаю, почему тебя так тянет туда.

Может, я не верю, что могу. Я поймала себя на том, что меня бесит, что Тимоти пытается указывать мне, что делать. Может, мне нравятся стерильные интерьеры, плохая еда и телик под потолком. И вообще – может, я правда хочу умереть. Ему откуда знать?

– Тимоти, слушай, все было мило и познавательно, но мне пора бежать, – сказала я. – Надо написать эссе, пространство, время и движение[244] ждут. – Почти правда. Мне на самом деле надо было много нагнать по курсу физики, на который я записалась с двухнедельным опозданием. Я улыбнулась, типа ну я и зануда, домашние задания в пятницу вечером.

– Ты правда думаешь, что в состоянии этим заниматься?

– Конечно. Работа всегда поднимает мне настроение. – И это тоже было правдой. – Arbeit macht frei[245], – сказала я до того, как поняла, что Тимоти не еврей и навряд ли поймет темную отсылку к Аушвицу.

– Я не отпущу тебя одну домой, если ты серьезно насчет суицида.

– Все нормально. Я правда чувствую себя лучше, когда много работаю. В смысле, мне кажется, что, если тебя расстраивают друзья и все такое, всегда находится стоящая фигня, которую давно пора было сделать, так что пойду домой и займусь этим.

– Элизабет, – сказал Тимоти. – Уже больше часа. Может, лучше прийти домой и лечь спать?

– О, это вряд ли. Пока не закончу эссе, не смогу переключиться. Чтобы выспаться, всегда есть завтра.

– Думаю, что тебе стоит лечь спать. Так будет лучше для тебя.

Я собрала свои вещи и пошла в сторону дома через Гарвард-Ярд. Тимоти шел за мной. «Послушай, Тимоти, я иду домой, делаю то, что мне нужно, все будет отлично. – Я улыбнулась. – А если по какой-нибудь необъяснимой причине завтра утром меня найдут мертвой, передай Руби, что я попробую простить ее на том свете».

– Я не пущу тебя, – начал он, но я бросилась бежать, одолела Гарвард-Ярд, а уже на Киркленд-стрит перешла на шаг. Думаю, Тимоти решил, что меня все равно не спасти, так что домой я пришла одна.

Я возвращаюсь, и Олден пытается втянуть меня в уютную вечернюю болтовню, рассказывает о каком-то танцевальном представлении, на котором была, как будто мне есть дело до этого. Она явно не понимает, что сейчас имеют значение только пространство, время и движение, курс, в котором я вообще не разбираюсь, хотя почему-то уверена, что он может спасти мою жизнь. Надо написать несколько эссе, и все будет отлично.

Я уверенно иду в свою спальню, но Олден успевает заметить, что я плачу, и идет за мной. Я падаю на пол – сумка, пальто, мое тело грудой, как куча мусора. Олден в растерянности смотрит на меня. Не переставая плакать, я подхожу к столу, беру сборник статей для курса «Пространство, время и движение», несу в кровать и открываю, как будто собираюсь читать.

– Послушай, Элизабет, – предлагает Олден, подходя ближе, – мне кажется, тебе нужно поспать, а еще успокоиться. Может, все можно доделать завтра?

– Если я разберусь с этим, – бормочу я, – если одолею этого Дарвина[246], все наладится. Все будет нормально, если делать все, что нужно.

– Элизабет, это безумие.

А если я скоро умру, то обо мне, по крайней мере, скажут, что я усердно работала и все сдавала вовремя. Может, я и кончусь, но с пространством, временем и движением я разберусь.

Я откидываюсь назад, кладу книгу на согнутые коленки и пытаюсь читать, хотя перед глазами все плывет от слез. Олден подходит и выдирает книгу у меня из рук. «Может, ты расскажешь мне, что случилось?»

Потому что уже неважно. Больше ничего не важно.

– Господи Иисусе, Элизабет, Саманта уже спит, я не знаю, что делать. Чем тебе помочь? Я волнуюсь за тебя.

– Я справлюсь, – кричу я. – Все будет нормально, просто дай мне написать эссе о пространстве, времени и движении!

Она выходит из комнаты и берется за телефон. Звонит в «скорую» при студенческой больнице, разговаривает с дежурным психиатром. Рассказывает о моем выкидыше, о том, что мне плохо, что я угрожаю покончить с собой. В конце концов она вытаскивает меня из спальни и заставляет взять трубку. Я все еще плачу.

– В чем дело? – спрашивает врач.

– Ни в чем, – говорю я. – Мне просто нужно работать.

– Хорошо, я все понимаю, но уже поздно, и, похоже, тебе бы не помешало поспать.

– Проклятие! – ору я. – Или я напишу свое эссе, или убью себя. Ясно?

– Может, тебе стоит вернуться в Стиллман, раз ты так себя чувствуешь? – предлагает она. – В больнице тебе будет лучше.

– Я не могу. – Все это начинает раздражать. – Я НЕ МОГУ ВЕРНУТЬСЯ В СТИЛЛМАН, ПОТОМУ ЧТО МНЕ НАДО НАПИСАТЬ ЭССЕ ПО ПРОСТРАНСТВУ, ВРЕМЕНИ И ДВИЖЕНИЮ, А ИНАЧЕ МЕНЯ ВЫБЬЕТ ИЗ КОЛЕИ. ПОЧЕМУ НИКТО НЕ ПОНИМАЕТ, ЧТО НУЖНО ДАТЬ МНЕ СПОКОЙНО ПРОЧИТАТЬ ДАРВИНА, И ВСЕ БУДЕТ ОТЛИЧНО?

Врач явно этого не понимает и говорит, что отправляет санитаров забрать меня и доставить в больницу. Говорит, что не хочет оставлять меня одну, наедине со своими мыслями. Я плачу, пока слушаю ее, и плачу еще горше, когда вижу, как Олден стоит надо мной, вся на нервах, пытаясь убедиться, что передает меня в надежные руки. Врач говорит, что дает мне время собрать сумку и взять все, что нужно, машина будет ждать снаружи через десять минут.

– Договорились? – спрашивает она перед тем, как повесить трубку. – Тогда до встречи в Стиллмане.

– Ладно, но я беру работу с собой, – говорю я. – Мне надо закончить эссе по пространству, времени и движению, или всему конец.

– Хорошо, – говорит врач, ей почти удается скрыть снисходительность в голосе. – Можешь принести все что хочешь.

Кроме чтения и телевизора, в Стиллмане нечем заняться. Каждые несколько часов приходят врачи и беседуют со мной, спрашивают, что произошло, что я собираюсь делать. А я говорю, что не знаю, потому что не знаю. Они назначают таблетки, в основном снотворное, чтобы я спала и перестала говорить о пространстве, времени и движении и всех эссе, которые не сдала вовремя. В конце концов даже я признаю, что в этой изолированной комнате не так уж и плохо. Тимоти ошибался. Тут стерильно, тускло, искусственный свет слишком яркий, но зато никто меня не трогает.

9

В глубину

Господь, прояви милосердие к тому,

Кто сомневается, даже когда точно знает.

Брюс Спрингстин. Великолепный обман[247]

Я не знаю, привлекают ли депрессивных места с похоронной атмосферой или они сами, подобно заразным больным, превращают все вокруг себя в склеп. Знаю только, что весь третий курс спала в кровати под большим постером, украшенным словами LOVE WILL TEAR US APART[248], и еще удивлялась, почему же на этой кровати не происходит ничего хорошего.

Дело было не только в моей спальне. Вся квартира. Она казалась нездоровой, темной. Не удивлюсь, если узнаю, что с тех пор как я съехала, ее превратили в тир или наркопритон. Или, даже лучше, в рехаб для лечения вампиров. Там было одинаково темно и в полдень и в полночь. Идеальное место для нервного срыва. Может, моя техасская квартира, со всеми ее воздушными, солнечными элементами декора, и повидала кое-какие гадкие предвестники катастрофы, но именно этот дом с привидениями в Кембридже довел дело до конца.

Не считая ночных шатаний по городу, со времен выкидыша я редко выбиралась из постели и в буквальном смысле жила в темноте. Хотя наша гостиная, выходившая окнами на юг, и была полна солнечного света, никто из нас ей не пользовался, потому что с тех пор, как мы решили спрятать уродские коричневые клетчатые диваны под белыми простынями, комната стала выглядеть так, будто мы проводим поминки. Остаток дома и все спальни, выглядывавшие из длинного коридора нашей квартиры-поезда, выходили окнами на север, во двор. То ли из-за депрессии и усталости, то ли из-за учебы, все мы прятались по коконам своих темных, на удивление огромных комнат, и жили как пещерные люди. Квартира была заражена безумием: Олден со своим дзен-буддизмом и медитациями по десять часов в день, Саманта с синдромом отличницы и постоянным страхом замедлиться и превратиться в кого-нибудь вроде меня.

Четвертой нашей соседкой была Синдхи, пакистанка, которая встречалась с моим другом Полом. С тех пор как она наконец решила, что может просто съехаться с ним и что ее родители в Карачи ничего не узнают, мы пробовали заменить ее целой чередой соседей, но все они, переехав к нам, переставали справляться или с учебой, или с жизнью. Жан-Батист, француз, изучавший искусственный интеллект в Массачусетском технологическом институте, решил вернуться в Париж учиться игре на гобое после двух месяцев жизни с нами. Иниго, аспирант из Британии, который занимался в Гарварде американской историей, уехал назад на ферму своих родителей в Шропшире и занялся овцеводством через месяц после переезда. У.Б., недавно выпустившийся из Гарварда, жил с нами много месяцев, и хотя все мы его до смерти любили, его душевное здоровье сильно ухудшилось за то время, что он снимал у нас комнату. Сегодня он был редактором в журнале Sail, завтра курьером, рассекавшим на велосипеде, послезавтра поступал на юридический, еще через день собирался уехать в Лос-Анджелес, чтобы писать сценарии. Мы с ним оба стали подозревать, что эта квартира – филиал ада, что ее стены пропитались миазмами депрессии и растерянности.

Серьезно, когда Олден после программы обмена вернулась из Гарварда в Нью-Йорк, в Барнард-колледж, моя подруга Вероника переехала в ее комнату и быстро впала в депрессию. Она взяла академ на время последнего семестра в колледже, потому что не могла – просто не могла – написать дипломную работу. Каждый раз, когда она садилась за свой Macintosh, ей становилось физически плохо, начинались клаустрофобия и паралич, и из-за этого она и переехала к нам. Как вы понимаете, на фоне неприятного разрыва с бойфрендом и внезапной неспособности просыпаться раньше четырех часов дня, пары недель на Киркленд-стрит было достаточно, чтобы диплом стал меньшей из ее проблем. Думаю, не нужно говорить, что за исключением Саманты, женщины, у которой есть цель, что само по себе звучит ебануто, все в квартире были ненормальными.

В этой квартире с четырьмя спальнями годами жило столько людей, что вся она пропахла пубертатом, который здесь переживали снова, снова и снова. Пятна лекарств от акне навеки въелись в раковину в ванной, а зеркальный шкафчик был забит остатками рецептурного бактрима и подобными штуками, напоминаниями о пережитых мочеполовых инфекциях. Квартира была дешевой, большой, с кухней в стиле рекламы Mop & Glo, но никто не задерживался здесь больше года, понимая, что им и так повезло выбраться отсюда живыми.

Я превращаюсь в человека, который по ночам в одиночестве шарахается по темным улицам, пока другие спят, смотрят повторы «Шоу Мэри Тайлер Мур» или до утра сидят над учебой, чтобы закончить эссе, которое надо сдать утром. Куда бы я ни тащилась, я всегда ношу с собой кучу вещей, всегда нагружена книгами, кассетами, ручками и бумагой, просто на случай, если мне захочется где-нибудь сесть и, ох, я не знаю, почитать или написать шедевр. Я хочу, чтобы все важные для меня вещи, все мое мирское имущество всегда было при мне. Хочу навсегда сохранить то призрачное ощущение дома, что еще у меня осталось. Я постоянно чувствую себя такой тяжелой, такой перегруженной. Наверное, это отдаленно напоминает жизнь бомжей – волочить ноги сюда, туда, всюду, никуда.

Стоит октябрь, для таких прогулок слишком холодно. Но я должна двигаться, должна, должна уносить ноги дальше и дальше от костра, который может сжечь меня дотла. На улице холодно, но я схожу с ума от жары.

На следующий день после Хеллоуина я, как обычно, просыпаюсь в темноте и не могу выбраться из кровати. Сегодня воскресенье, а воскресенье – всегда унылый день, если заняться нечем, кроме как нагонять пропущенное по учебе, страдать от похмелья и глотать аспирин. Единственное, что было хорошего в воскресеньях, когда я жила на кампусе, – бранч с Cocoa Krispies, величайшее из удовольствий для того, кто вырос на граноле без сахара. Но теперь, напоминаю я себе, лежа на матрасе на полу в своей комнате, я живу не на кампусе, в квартире нет никакой еды, потому что ходить в супермаркет для меня слишком сложно, потому что мне нечего делать, и слишком сложно для Саманты, потому что ей делать нужно слишком много.

О’кей, думаю я, лежа в кровати. Пора признать это, подруга, вы здесь живете в гребаном хаосе. Конечно, у тебя едет крыша, Элизабет. У людей едет крыша, когда у них в холодильнике нет молока.

Я выталкиваю себя из постели, словно я кассета и меня выплевывает плеер. Пока я топаю на кухню, чтобы заварить себе чай, решаю позвонить маме. Мне нужно, думаю я, сделать что-то по-настоящему нормальное. Что-то нормальное, что даст мне ощущение связи с миром. Потому что прямо сейчас я чувствую себя срубленным деревом, которое везут на склад для распила. А моя мама совершенно чокнутая, но при этом очень нормальная. Она платит налоги, зарабатывает на жизнь, может вскипятить воду и не сжечь чайник. Она настолько далека от моего нынешнего окружения, что, мне кажется, просто набрав ее, я перенесусь в страну Нормальность. Раньше мы разговаривали почти каждый день, но в последнее время перестали, потому что я слишком многое не хочу рассказывать, а она слишком многое предпочла бы не знать. Молчание – результат наших общих усилий, хотя пару раз в неделю мы можем поболтать ни о чем. Возможно, пришло время серьезного разговора.

Как только мама поднимает трубку, она начинает истошно о чем-то орать. Отчасти это потому, что она звонила несколько дней назад, а я набрала ее только сейчас, отчасти виноват счет из гарвардской аптеки, который она только что получила и хотела бы знать, что это все за препараты, ну и отчасти она орет потому, что это она. У нас в семье все постоянно орут. Если кто-нибудь пытается выразить любые эмоции или идеи за пределами «передай мне соль», это будут крики. Можно сказать, моя мама – противоположность самообладания, и моя единственная надежда сейчас, когда я звоню ей, – что свойственная матерям надежность просочится через оптоволокно.

Я едва сдерживаюсь, чтобы не сказать: «Мамочка, у меня к тебе есть серьезная просьба, и тебе придется ее удовлетворить или хотя бы на какое-то время сделать вид, потому что мне нужны ты, мама, и твоя материнская вера в то, что я не способна на зло». Понимаете, я в таком отчаянии, что так и сказала бы, если бы это могло сработать.

Но не сработает. Сколько раз она билась в истерике, а я просила ее успокоиться, потому что она единственный взрослый, которому я могу в этой жизни доверять, и когда она съезжает с катушек, мне кажется, что почва уходит из-под ног, а ее это не останавливает. В ее глазах нет ни понимания, ни узнавания, мои слова не в силах убедить ее перестать кричать. Она никогда не пытается посмотреть на себя со стороны, не видит, насколько неадекватным, несуразным и, что хуже всего, неконструктивным выглядит ее поведение. Она продолжает орать. А я торчу рядом с ней, строю разные планы, гадая, что бы такое сделать, чтобы прекратить шум, до какой степени отчаяния придется дойти, чтобы она поняла, что ее вспыльчивость меня убивает.

Будьте уверены, в это тоскливое воскресенье перемен можно не ждать. После разговора с мамой я чувствую себя даже хуже, чем до него, и не знаю, что еще мне остается.

Дав отбой, я сделала то, что собиралась сделать целых четыре года: набрала номер Рефа.

Не знаю, чего я ждала, – я видела его один раз в жизни, в предвыпускной год в школе, когда я присматривалась к колледжам и посетила Браун[249], – но спасение души меня бы устроило. Реф был другом друга, и нас свели только потому, что его родители судились по тем же причинам, что и мои, он тоже не разговаривал с отцом, и наш общий друг подумал, что нам будет в кайф обменяться замечаниями о суде по расторжению брака. Так, кстати, и оказалось, но это было четыре года назад.

Я не знала, как сказать ему, что спасение моей жизни прямо сейчас зависит от него.

Когда он ответил, я почти вспомнила этот голос. «Алло? Это Реф?»

– Да.

– Привет, Реф. Меня зовут Элизабет, я подруга Джима Витца. Мы встречались пару лет назад, когда я выбирала колледж и приезжала в Браун.

– Ага. – Он не узнал меня.

– В любом случае Джим, скорее всего, представил нас потому, что у меня были всякие проблемы с моим отцом, а у тебя было что-то похожее с твоим… – По его молчанию, отсутствию вздоха, стона или какого-нибудь другого звука, который дал бы понять, что он знает, о чем речь, я поняла, что он начисто забыл нашу встречу. – Ладно, наверное, ты не помнишь, это просто вечер сто лет назад, – добавила я, чтобы перестать позориться.

– Может, если ты скажешь, как ты выглядишь, я вспомню, – предложил он.

– Ну, знаешь, честно сказать, я приезжала, когда ты отучился всего неделю, так что, наверное, сейчас все как в тумане. – Просто ответь на вопрос, Элизабет. – Но раз уж ты спрашиваешь, у меня очень длинные каштановые волосы и темные глаза, я все время хожу в черном, хотя, наверное, так выглядит подавляющее большинство твоих знакомых девушек.

– Да уж, ты сейчас описала приблизительно всех.

– Слушай, на самом деле я позвонила, потому что… – а почему я позвонила? – ну, я пытаюсь найти Джима и подумала, что ты можешь знать, куда он направился после выпуска.

– Без понятия. – Вот и весь предлог.

– О’кей, что ж, тогда не буду больше тебя беспокоить.

– Эй, погоди минуту, – сказал он, наконец проявив немного энтузиазма. – Ты не можешь вот так отключиться. Ты все еще не рассказала мне, что с тобой было дальше, после того, как мы встретились тогда.

– Ты же все равно не помнишь.

– Начинаю припоминать.

!!!!!!!!!!

– Так, посмотрим, я сейчас в Гарварде, на третьем курсе, изучаю компаративистику, много пишу, ну а в остальном, наверное, можно сказать, что ничего интересного за последние годы со мной не происходило. – Выкидыш, за которым был нервный срыв, ничего интересного. – И я все еще не разговариваю с отцом, и не потому что не пыталась.

Почему-то мы заговорили о том, какие музыкальные группы и писатели нам нравятся, а потом он стал рассказывать о своих планах вернуться после выпускного в родной город, Миннеаполис, и попробовать пробиться в актеры. Он сказал, что только-только закончил репетировать главную роль в современной версии мольеровского «Тартюфа». Сказал, что хотел бы, чтобы я ее увидела, и что это было бы здорово. И я подумала, как все женщины: «Почему он хочет, чтобы я ее увидела? Потому что, как актеру, ему хочется, чтобы все видели его выступление? Или он хочет, чтобы выступление увидела именно я?»

Раздумывая над этим, я сказала, что мне жаль, что он не знает, где искать Джима, ну а сейчас мне нужно идти. «Но удачи во всем, – сказала я. – Надеюсь, у тебя все получится».

– Подожди минуту, – сказал он. – Подожди, подожди. Просто оставь свой номер на случай, если я буду в Бостоне.

– Почему ты спрашиваешь?

– Ну, чтобы позвонить тебе, когда я там буду. Может, мы снова встретимся, не знаю.

– А, понятно. – Так спокойно. Элизабет, ты в жизни не была такой спокойной. – Думаю, это было бы неплохо.

– Может, я даже буду там скоро. Один мой хороший друг из Кембриджа, – говорит он. – А сосед по комнате из Арлингтона.

– О, здорово, – говорю я. Как мило. – Что ж, звони.

Два дня спустя, во вторник вечером, я снова висела на телефоне с Рефом.

– Привет, это снова я, – сказала я, когда он поднял трубку, словно мы уже хорошо знали друг друга. – Слушай, это может показаться странным, но я тут подумала, м-м-м… – М-м-м. – Может, я приеду тебя навестить в эти выходные? Мне очень нужно куда-нибудь сбежать отсюда, а кроме дома особо ехать некуда, что не…

Меня перебил его смех. «Самое смешное, – сказал он, – в том, что последние пару дней я все думал, как бы мне попасть в Бостон, чтобы увидеться с тобой».

К четырем часам утра субботы мы уже побывали на представлении, заглянули на пару вечеринок, пару часов как вернулись к Рефу домой, и он все еще не поцеловал меня. И я не знала, что делать.

У Рефа была довольно приятная квартира, из тех, что университетское жилищное управление в качестве награды выделяет студентам последнего курса. Он жил с двумя соседями, а друг, которого выкинули из студенческого братства, занимал чердак. Но, несмотря на поздний час, кроме Рефа и меня в доме никого не было. Мы сидели на кушетке и болтали. Я была наполовину напугана тем, что он реально предложит мне спать на ней, потому что он был очень деликатен, узнав о том, что не так давно я прошла через гинекологический кошмар, и, скорее всего, он был из тех парней, которые бы посчитали раздельные кровати правильным решением.

Я была в ужасе от мысли, что все так и останется поездкой на выходные, не более, просто возможность перегруппироваться и вернуться в Гарвард немного посвежевшей. Я так боялась, что Реф не станет моим спасением и я с этим не справлюсь. Он должен был.

Он должен был.

И когда я уже помрачнела окончательно, думая, что могла бы провести выходные, занимаясь, прямо скажем, своими эссе по пространству, времени и движению, вместо того чтобы зависать с парнем, которому достаточно быть заботливым, сочувствующим и политкорректным; когда я стала вспоминать обо всем, что должна была делать; когда у меня уже не было сил продолжать, Реф наконец поцеловал меня.

Спасена[250].

Я вижу его каждые выходные. Иногда это значит с пятницы по воскресенье, но все чаще и чаще – с четверга по понедельник. Когда мы вместе, мы ничем другим заниматься не можем. Никакой учебы, никаких репетиций, никакой уборки, не слишком много возни на кухне. В те три дня, что я провожу в Кембридже, я изо всех сил стараюсь все успеть, прочитать все, что задали, написать эссе, разобраться со стиркой, бывать на новой работе в библиотеке Ламонт, даже ходить на лекции. Но думать о чем-то или о ком-то в Гарварде так сложно. Я живу в полной темноте, каждый день надеясь, что Реф позвонит мне, или планируя позвонить ему самой.

Время от времени я окидываю взглядом квартиру. Я вижу, что все постеры, которые я так тщательно выбирала и клеила на стенах гостиной в сентябре, падают, потому что скотч стал отклеиваться от холода. Я знаю, что их нужно подклеить, но машу рукой, когда они соскальзывают вниз, на диваны, на подлокотники кресел. На кухне скопились мешки с мусором, и я знаю, что если кто-нибудь что-нибудь не предпримет, скоро мы будем делить квартиру с крысами. Я это знаю, но почему-то не помню, чтобы хоть раз захватила с собой мешок, когда ухожу по утрам. Я не помню ничего, кроме «где Реф?».

Я разражалась слезами каждый раз, когда уезжала от Рефа. Я плакала в автобусе из Провиденса в Бостон. Я плакала в метро из Бостона в Кембридж. Я плакала, пока шла от Гарвард-Ярда до дома. Плакала, когда приходила домой и обнаруживала, что все уже спят и некому поплакаться. Я продолжала плакать в течение нескольких часов. Сидела за компьютером, печатала эссе для следующей недели пространства, времени и движения, потому что это был единственный курс, за которым я хоть как-то старалась успевать, и снова плакала между мыслями о Канте и априорном знании, или диалекте хопи[251] и пространственно-временном континууме, или неевклидовой геометрии и лучах света.

Я просыпалась по утрам, продолжая плакать, и стала задаваться вопросом, можно ли всю ночь плакать во сне. В такие ночи вырубиться я могла, только стащив у Олден таблетку триазолама из пузырька, который она держала в ящике стола. Каждое утро, едва проснувшись в неожиданно приподнятом от триазолама состоянии, я бежала к телефону. Я звонила Рефу, чтобы рассказать, что не могу перестать плакать и не понимаю почему, даже несмотря на то, что он никогда не знал, что сказать или сделать в ответ.

Я плачу из-за любви, неуловимой по своей природе, из-за невозможности быть с кем-то безраздельно, настолько, что он сможет заполнить дыру, зияющую дыру, которую для меня сейчас заполняет депрессия. Я понимаю, почему люди иногда хотят убить своих возлюбленных, съесть своих возлюбленных, вдыхать пепел от сожжения мертвых тел своих возлюбленных. Я понимаю, что только так можно целиком заполучить другого человека, от страсти, отчаянной настолько, что придется поглотить Рефа и оставить его внутри себя.

Спустя некоторое время дошло до того, что даже когда я была с Рефом, мне было мало. Он всегда был слишком далеко. Даже когда мы занимались сексом, даже когда он был так глубоко внутри меня, как только может человек, он все еще был так далеко, все еще был на Марсе, на Юпитере, на Венере.

Я много плакала, когда была не с Рефом, и плакала большую часть времени, что мы проводили вместе. Когда я объяснила это доктору Стерлинг, когда я сказала ей, что Реф – лучший бойфренд, что у меня когда-либо был, что, по моему мнению, он был полностью предан мне, я тем не менее плакала, плакала и плакала, она не знала, в чем дело.

– Я думаю, что чувство близости, которое ты испытываешь рядом с Рефом, – это то, чего ты была лишена и в чем нуждалась долгое время, и поэтому теперь тебя бросает в эмоциональные крайности каждый раз, когда тебе кажется, что он уходит, – предположила доктор Стерлинг. – Думаю, тебе тяжело дается контраст ощущений между тем, когда ты рядом с ним, и когда ты от него далеко.

– Но я часто расстраиваюсь, когда я рядом с ним, – ответила я. – Мне кажется, никакие его заверения не могут убедить меня, что он всецело мой.

– Этому должно быть объяснение, – сказала доктор Стерлинг. – Ты не настолько иррациональна по природе. Скорее всего, он делает что-то, что тебя провоцирует.

Я чувствовала, что из глаз вот-вот хлынет поток. Горячей воды, и горячей крови, и горячей соли. Я почувствовала, как на глаза навернулись слезы, когда я стала говорить обо всем, что сделала, чтобы быть с Рефом, а он вообще не прилагал никаких усилий, воспринимая как должное, что я буду приезжать, в праздничной упаковке, с бантом на шее, каждые выходные, словно я только и существую на земле для того, чтобы любить его и служить ему. Я знала, что сама создала эту ситуацию, но все равно ненавидела его за то, что он позволяет мне быть такой. Ненавидела его за то, что он не делает больше. Ненавидела за то, что никогда не приезжает ко мне в Кембридж, всегда находит отговорки – надо пойти на представление, надо написать эссе. Ненавидела за то, что он заставил меня бросить все, даже не попросив об этом.

– Просто все его слова, все, что он говорит о том, как сильно меня любит, все это ничего не значит, когда я думаю о том, что не будь всех моих усилий, этих отношений бы не было, – плачу я.

– О чем это тебе напоминает?

– Конечно, об отце. – Зачем она об этом спрашивает? Она думает, я новичок в терапии? Думает, я сама не смогу связать одно с другим? – Конечно, это все похоже на отца, который никогда ничего не делал, не приезжал в гости, не звонил, никогда не приносил мне подарков, не приглашал меня к себе, но во время своих редких появлений продолжал клясться, что действительно любит меня. Реф постоянно говорит, что любит меня, но я знаю, что это всего лишь слова.

– Думаю, ты должна сказать ему, – предложила доктор Стерлинг. – Я думаю, для тебя очень важно, чтобы в ближайшее время он приехал в Кембридж, и, мне кажется, тебе нужно сказать ему об этом.

– Думаете, он правда меня любит?

– Я не знаю, – ответила она немного нетерпеливо, потому что ей не нравилась моя привычка требовать от нее всеведения, когда разговор заходил о чувствах людей, которых она даже не знала. Она вздохнула. – Я знаю только, что он говорит, что любит тебя, и у него нет причин врать.

– Ты ведь собираешься бросить меня? – укоризненно спросила я, когда Реф наконец приехал в Кембридж, а меня только и хватило на то, чтобы все выходные безустанно реветь. – Я тебе надоела, не так ли? Наверное, ты слишком устал от всех этих слез и перепадов настроения, и, знаешь, я тоже. Я тоже. Иногда кажется, что мой разум сам по себе, и я просто впадаю в истерику и не могу себя контролировать. И я не знаю, что делать, и мне жалко тебя, потому что ты тоже не знаешь, что делать. Я уверена, ты хочешь меня бросить. – Очередная порция слез.

– Может, тебе не стоит решать за меня, – сказал Реф, протягивая мне тарелку. Он взялся приготовить для меня ужин – ничего сложного, сказал он, паста с соусом болоньезе – он подумал, что неплохо было бы хоть раз приготовить что-то дома. – Во-первых, я думаю, что тебе станет лучше, если ты поешь, потому что ты ничего не ела с тех пор, как я приехал, а во-вторых, мне кажется, я неплохо справляюсь. Я ни в чем не сомневаюсь. Но я переживаю за тебя. Переживаю из-за того, что ты не справляешься с собой. Я люблю тебя, Элизабет. Правда люблю. Люблю тебя, даже когда ты такая, как сейчас. Но это меня пугает. Твое состояние меня пугает. Как бы сильно ты ни расстраивала нас, тех, кто тебя любит, я уверен, это и вполовину не так плохо, даже на малую долю не так плохо, как то, что ты делаешь с собой. Ты себя доведешь.

– Я знаю.

– Что говорит твой психотерапевт?

– Ой, да ты сам знаешь. – Все, что они обычно говорят своим психам, про матерей, отцов, детскую травму. – Я не особенно хочу об этом сейчас разговаривать. У меня просто сил нет. – Я вздохнула. Я была вымотана. Я выпрямилась на стуле, пододвинула тарелку, которую он принес мне, и начала накручивать ниточки спагетти на вилку. – Я просто хочу убедиться, что тебя еще не тошнит от меня.

– Элизабет, бога ради, я же сказал нет. – Он театрально вздохнул и покачал головой. – Я люблю тебя. Я знаю, мне никак тебя в этом не убедить. И до этих выходных я не знал, что с нами будет, все могло получиться, могло не получиться. Но сейчас, сегодня, видя, как тебе плохо, я понял, что я от тебя никуда не денусь. Мы пройдем через это вместе. Что бы еще тебя ни расстраивало, я не хочу, чтобы ты переживала из-за меня. Я понял, что для меня все серьезно, и я никогда, ни за что не уйду от тебя.

– Правда?

– Да.

Правда?

Да.

Мы пытаемся, мы все время стараемся найти слова, чтобы выразить свою любовь. Качество, количество, уверенность в том, что никогда еще два человека не испытывали ничего подобного за всю историю мироздания. Может быть, Кэтрин и Хитклифф[252], может, Ромео и Джульетта, может, Тристан и Изольда, Геро и Леандр[253], но все это лишь персонажи, выдумка. Мы всегда знали друг друга, до сотворения мира. Мы помним, как играли вместе в манеже, натыкались друг на друга в Schwartzy’s. Помним, как встречались перед Иерусалимским храмом до рождения Христа, помним, как приветствовали друг друга на Форуме, у Парфенона, c палуб кораблей во времена, когда Христофор Колумб плыл в Америку. Мы вместе пережили погром[254], вместе умирали в Дахау, нас линчевал ку-клукс-клан. Рак, полиомиелит, бубонная чума, чахотка, зависимость от морфия. У нас были дети, мы были детьми, вместе были в утробе матери. Наша история так глубока, широка, протяженна, мы знаем друг друга миллионы лет. И мы не знаем, как выразить эту любовь, эти чувства.

Иногда на меня нападает оцепенение. Вот мы принимаем вместе душ, и мне хочется сказать ему: «Меня бы могли погрузить в воду на шестьдесят футов, и я не утонула бы, даже не боялась, зная, что рядом с тобой я всегда в безопасности, зная, что, если ты рядом, и умереть будет не страшно». – Я бы хотела так сказать, но не говорю.

Реф говорит, что за все четыре недели зимних каникул нам не удастся увидеться. Говорит, что ему надо присматривать за невменяемой овдовевшей матерью и одиннадцатилетней сестрой, у которой сейчас сложные времена, она по-своему сходит с ума и нуждается в медицинской помощи.

И я думаю: «Почему столько людей вокруг Рефа близки к сумасшествию?»

И я думаю, неважно, что там с его матерью, или сестрой, или кем угодно в Миннеаполисе, или кем угодно на Земле. Я знаю только, что есть я и что мне не протянуть месяц без Рефа.

Я реву так сильно и так долго, когда Реф сообщает мне новости, я реву все выходные без остановки. И кричу: «Ты уезжаешь и не вернешься! Ты уезжаешь и не вернешься!»

А он просто качает головой и обнимает меня. Он говорит: «Четыре недели – не так уж и долго».

И от этих слов я начинаю еще сильнее плакать, потому что я понимаю, что Реф понятия не имеет, как бесконечно, тяжело и осязаемо для меня время, что и четыре таких минуты – слишком долго.

Когда я только приехала домой, мы с мамой сели ужинать, и я рассказывала ей об учебе, о Рефе и о всяких мелочах, но уже к концу вечера мне стало ясно, что нет никаких шансов – никаких, – что я выживу без него. Это тяжкое ощущение – будто что-то не так – ни с того ни с сего накатило на меня после ужина, и я не знала, что делать. Потому что это жуткое чувство налетело на меня со всех сторон, я была словно ферма, покрытая саранчой, готовой уничтожить абсолютно все. Поздно вечером я вышла встретиться за кофе со своей подругой Диной. Мы сидели в какой-то маленькой забегаловке на Амстердам-авеню, и я непрерывно говорила о Рефе и о том, как больно быть вдали от него.

Мы с Диной дружили с четырех лет, с тех пор, как познакомились в садике во время послеобеденного сна, и Дина сказала мне, что ее отец волшебник, а я, что мой – ювелир-астронавт. Она наполняла водой пустые бутылки от 7 Up и говорила, что это волшебное зелье, а я обещала принести ей изумрудное ожерелье или кусочек луны, когда снова увижусь с отцом. Мы оставались лучшими подругами всю начальную школу и все старшие классы. И даже после того, как разъехались по разным колледжам, продолжали поддерживать связь. Никто не знал меня лучше, чем Дина, она знала обо всех моих депрессивных эпизодах, знала все их признаки. Она выглядела расстроенной, слушая мою болтовню про Рефа.

– Но послушай, Элизабет, – сказала Дина, задействуя мучительно непонятную для меня логику. – Элизабет, ты увидишь Рефа через пару недель. Людям часто приходится на время разъезжаться, чтобы потом встретиться снова.

Я знаю. Просто не думаю, что смогу это вынести.

Я говорила о невыносимой боли, хотя сама понимала – я вообще должна радоваться тому, что впервые со старшей школы испытываю к кому-то такие чувства. Но я не могла радоваться. Я постоянно представляла, как все заканчивается, представляла свое отчаяние от разрыва, и любое мгновение счастья казалось мне не просто мимолетным, но обреченным приносить разрушение. Ведь чем больше счастья я разрешала себе почувствовать прямо сейчас, тем большая меня ждала боль.

Я напоминала наркоманку, у которой отобрали всю дурь. Сидя в том кафе без Рефа, отчаянно мечтая об очередной дозе, я была уверена, что героиновая ломка ничем не лучше того, что я чувствую, потому что я хотела его до боли, плакала о нем, дрожала без него, упала на колени, меня тошнило оттого, как я скучала по нему, как будто меня заперли в рехабе.

Я убедила себя в том, что он затерялся на этой планете или в Солнечной системе, и я уже никогда не найду его. Не смогу дозвониться до него по телефону, он навсегда станет недоступен, и я потеряю его. Мне придется связаться с ФБР, но даже их агенты не смогут найти Рефа. Я представляла себе судьбу как у Орасио Оливейры из «Игры в классики» Хулио Кортасара[255]. Я страдала вместе с человеком, который должен провести остаток своих дней в поисках Маги, его возлюбленной, растворившейся в Монтевидео или какой другой неспокойной части Уругвая, страны, где пропавших, наверное, больше, чем найденных, страны, где легко потерять кого-то навсегда, страны, что так хорошо подходит для превратности и паранойи выдуманных историй, потому что жизнь и смерть – повсюду в Латинской Америке.

Я объяснила Дине, чего так сильно боюсь, объяснила, что убеждена в том, что Реф растворится или провалится в черную дыру. А она просто говорила: «Это безумие, это безумие», – и мне приходилось с ней согласиться. Но я ничего не могла с собой поделать. Не могла.

Целыми днями я только и делала, что шаталась по Верхнему Вест-Сайду и думала о Рефе. Я пыталась занять себя чем-нибудь другим. Я собиралась посмотреть «Роковое влечение»[256], но не смогла собраться и дотащить себя до кинотеатра, зная, что когда я туда попаду, мне придется стоять в очереди, и по ощущениям это будет все равно что бесконечность. Дина вытащила меня на выставку Пауля Клее[257] в Музее современного искусства (MоMA), но я не смогла сосредоточиться на его абстракциях. Мне нужно было делать домашние задания, но ничего не получалось. По семиотике нам задали написать эссе о культуре мотоциклов и правилах байкеров, но каждый раз, когда я брала в руки журнал Easy Rider[258], перевернуть страницу казалось геркулесовым усилием. Я засыпала в ванной и не могла сомкнуть глаз по ночам. Я не могла умываться по утрам, потому что даже руки у меня были слишком уставшими.

Я слушала новый альбом Марианны Фейтфулл[259] Strange Weather. Хотя ему лучше бы подошло название Music to Slit Your Wrists To[260]. Слушала и плакала. Не слушала, но все равно плакала. Я хотела бы поплакаться Рефу, но нельзя же было звонить ему по двадцать семь раз в день. У него были свои дела. Судя по всему, его сестра была сущим наказанием. Как и мать. Он даже признался, что начинает терять терпение и со мной. Я все равно набирала его десять раз за день. Однажды, когда он вышел, я звонила ему до поздней ночи, пока его мать не бросила трубку рядом с телефоном. Я испугалась, решив, что у них навсегда сломался телефонный аппарат, так что я больше никогда не дозвонюсь до Рефа, и не спала всю ночь, с тревогой и дрожью в руках прислушиваясь к коротким гудкам снова и снова. Но по большей части, когда я звонила, Реф как раз был чем-то занят, или раздражен, или озабочен, и когда я спрашивала, любит ли он меня все еще, он кричал: «Да! А теперь оставь меня в покое!» Он ненавидел меня за то, что я трахала ему мозг ровно в тот момент, когда ему нужно было разбираться с проблемами в жизни, где есть не только я.

Я поняла, что было бы неплохо что-нибудь с собой сделать, взять себя в руки, потому что никто другой за меня это не сделает. Я заявила маме, что хочу съездить в Даллас на свадьбу к другу. Мне нужно, чтобы она купила мне билет, сказала я, но я верну деньги, написав несколько статей для Morning News, пока буду в Далласе, так что в итоге поездка окупит себя. Ей не нравилось мое стремление постоянно бежать от места к месту, она считала, что это все из-за моей болезни, и сказала, что согласится, только если доктор Стерлинг одобрит поездку. Доктор Стерлинг была на рождественских каникулах, что не помешало мне пару раз позвонить ей на лыжную базу в Вермонте в четыре утра, так что я искренне недоумевала, почему мама не может позвонить ей днем. Слава Господу, доктор Стерлинг решила, что путешествие или любая другая идея, что займет меня до тех пор, пока я не вернусь в Кембридж и на лечение – хорошая идея, потому что из разговоров последних дней ей казалось, что такого отчаяния она еще никогда у меня не слышала.

Ни мама, ни доктор Стерлинг не знали, что на обратном пути из Далласа я планирую сделать остановку в Миннеаполисе, встретиться с Рефом и убедиться, что он до сих пор любит меня.

Поэтому я отправилась в Техас, сделала вид, что пишу статьи, показалась в Morning News и заняла свой старый стол, потому что почти все были на каникулах, а немногие оставшиеся редакторы изголодались по материалу. Я брала интервью, собиралась написать что-нибудь о парочке техасских писателей, у которых недавно вышли книги, но покончив с расшифровками, поняла, что не могу писать.

Разговаривая с мамой, я каждый раз говорила, что у меня все в порядке и вообще прекрасно, что я много пишу, мне платят за каждую статью, я отрабатываю поездку, и это лучшее, что можно было придумать.

Все остальное время я проводила в кровати, заставив себя подняться только в новогодний сочельник, чтобы посмотреть «Телевизионные новости»[261], и мне показалось смехотворным, что героиня Холли Хантер каждое утро отводила себе пятнадцать минут, чтобы поплакать, в то время, как я за целый день не могла отвести время, чтобы не плакать.

* * *

Реф опоздал на нашу встречу в аэропорту. А наконец объявившись, обнаружил меня в терминале Continental[262] в слезах и стал объяснять, что у него сломался будильник.

Мне хотелось его убить, потому что я села на самолет в шесть утра и сделала пересадку в Хьюстоне, чтобы увидеться с ним, и теперь он рассказывает мне, что японская бытовая техника несовершенна, а я поверить не могу, что он вообще спал ночью, вместо того чтобы ждать меня, как я ждала бы его. Но я не сказала этого вслух, осознавая какой-то крошечной разумной частичкой своего мозга, что я свихнулась, а он нет.

Я плакала всю дорогу до Миннеаполиса, и Реф сказал, что мы поговорим, когда я успокоюсь.

В ресторане он сказал, что не может оставаться в этих отношениях, потому что я слишком многого от него хочу, и все хотят, а он сам мечтает быть обычным старшекурсником, который наслаждается последним семестром в колледже, закидывается кислотой и трахает случайных первокурсниц, и не обязан заботиться о ком-то вроде меня.

Я не ответила, потому что подумала, что умерла.

Я должна была провести в Миннеаполисе всего полдня, должна была сесть на самолет до Нью-Йорка через несколько часов, но я отказывалась идти на посадку до тех пор, пока Реф не передумает.

В итоге мы поехали к нему домой, я познакомилась с его мамой, у которой был сильный немецкий акцент и суровые прусские манеры, и мы пили белое вино и фотографировались, как будто все было нормально, и я очень удачно опоздала на рейс. Я вела себя так тихо, так хорошо, что в конце концов Реф решил, что мы можем не расставаться. А потом мы повели сестру Рефа на «Империю солнца»[263], и этот ребенок сбежал от нас и продолбил дырку в стене фойе зонтом New York Times, одним из тех, что дарят вместе с доставкой домой. Они отвезли ее в отделение «скорой» прямо посреди ночи, потому что она не могла успокоиться и продолжала громить и крушить их прекрасный старый дом с видом на озеро Миннетонка, и похоже, что Реф с матерью собирались сдать ее в лечебницу.

Я осталась одна дома, одна в гостевой комнате в темноте Миннеаполиса, и мне было так страшно, что я позвонила доктору Стерлинг.

– Я полечу в Нью-Йорк завтра, – говорю я, объяснив, где сейчас нахожусь. – Мы с Рефом вроде как помирились, но я не знаю. Мне кажется, это ненадолго.

– Ты вроде не сильно расстроена, – говорит она.

– Сейчас нет, потому что я все еще здесь. – Я на мгновение останавливаюсь, пытаясь понять, почему не кажусь расстроенной. – Но серьезно, сейчас пять утра, а я звоню вам, я явно не в порядке.

– Я думаю, что тебе нужно немедленно вернуться в Кембридж, и мы подумаем о каких-то агрессивных формах лечения. Я переживаю из-за всего, что с тобой случилось в последние недели. Ты всегда говорила: «Что мне сделать, чтобы меня принимали всерьез?» Так вот, послушай, тебе не нужно пытаться себя убить. Теперь я принимаю тебя всерьез. Думаю, я смогу договориться со Стиллман или одной из больниц в Гарварде, чтобы тебя приняли на стационарное лечение, а я буду курировать тебя через знакомых докторов.

Я молчу. У меня нет слов.

– Но первым делом тебе надо вернуться сюда, чтобы мы встретились. По телефону мне сложно помочь.

– Доктор Стерлинг? – тихонько говорю я.

– Да?

– Спасибо.

10

Девушка, которой все равно

Я сам свой ад.

Роберт Лоуэлл. Час скунсов[264]

Январским субботним вечером я валяюсь на больничной кровати и смотрю телевизор. Параллельно читаю Маргарет Этвуд и надеюсь, что рассказчица из «Постижения»[265] – вопреки тому, что книга безнадежно спорная и уже устарела, – пробудит во мне феминистское сознание, вдохновит выбраться из кровати, отправиться на природу и исследовать свои отношения с землей, и корнями деревьев, и овцами, и своим обнаженным, неприкрытым, неприукрашенным «я». К концу книги она покрыта грязью, реальная, живая, естественная женщина, которая хоронит свое дерьмо в грязи, как будто в этом все дело. Я планирую проинформировать своих подруг – современно мыслящих женщин, которые считают, что должны прочитать «Постижение», как-никак классика феминистской мысли, – что книга не стоит потраченного времени.

Может, на самом деле мне нужен Торо, например, «Уолден»[266], раз уж все утверждают, что он заставит меня радоваться жизни. Генри Дэвид, бесцельно гуляющий по своему саду, и все такое. Не то чтобы я еще могу стремиться к счастью. Просто надеюсь однажды понять, что можно быть живой, испытывать такую радость, такую полноту чувств, что о Рефе я и думать перестану. Мне бы хотелось быть одной из тех независимых женщин, вроде Барбары Стэнвик в «Мордашке»[267], или Джин Харлоу в «Женщине с рыжими волосами»[268], или любой звезды нуара в любом старом фильме, одной из тех, кто может безнаказанно любить и уходить. К сожалению, в пижаме с сине-белыми полосками, униформе Стиллмана, я – всего лишь я.

По ТВ показывают чемпионат США по фигурному катанию, и я смотрю, как спортсмены выполняют свои программы, слушаю комментаторов, которые сыплют терминами «обратное вращение», «тройной прыжок» и «высота прыжка». Сегодня соревнуются женщины. Из всех участниц я знаю только Тиффани Чин, хрупкую азиатку, обреченную уступить первое место Деби Томас[269], будущей студентке Стэнфордского меда, которой суждено паршиво выступить на Олимпиаде и довольствоваться бронзовой медалью.

Деби довольно коренастая, не очень симпатичная, совсем не похожая на тех фигуристок, которых я обожала и боготворила, когда была маленькой. Они всегда были гибкими, тонкими, и если не красивыми как Пегги Флеминг[270], то во всяком случае по-эльфийски милыми и очаровательными, как Дороти Хэмилл[271]. Я знаю, что в фигурном катании важны пируэты на льду, двойные тулупы и тройные аксели, а вовсе не женская красота, но, как и все, я поддаюсь внешней привлекательности и до сих пор помню, как год за годом ходила на шоу Ice Capades в «Мэдисон-сквер-гарден», мечтая вырасти и стать такой, как Пегги Флеминг. Природа одарила ее голубыми глазами и темными волосами, и гибкостью, с которой не могла бы соперничать ни одна американская фигуристка до Катарины Витт[272].

Пройдет еще очень, очень много времени до того, когда я из признаний в статьях журнала People узнаю о том, что все эти женщины переживали одиночество, давление оттого, что должны были поддерживать форму, преодолевать сложности пути профессиональных спортсменок. Приблизительно в это же время я обнаруживаю, что многие из прелестных балерин «Лебединого озера», равно как и красивые, но ничем не примечательные модели, работающие официантками и иногда появляющиеся в разделе моды в Glamour, как и теннисистки, и девушки на бэк-вокале, – все эти женщины, что вызывают зависть, на самом деле глубоко несчастны.

Даже у Деби Томас есть проблемы. В конце концов, она переведется в не самый престижный университет Колорадо, выйдет замуж и вообще бросит фигурное катание. Но этим вечером она дает невероятное представление, выполняя все эти тройные флипы, кружась в обратном вращении, совершая каскады прыжков, заставляя комментаторов восхищаться тем, в какой она великолепной форме, тем, как она шла к этому моменту, – и только посмотрите, как она выполняет все эти двойные аксели! Сегодня Деби – звезда вечера. Ей не хватает изящества, но она сильная и стабильная – качества, которыми я, слабая и нестабильная, особенно восхищаюсь, лежа в постели.

Меня тоже захватывает порыв ликования из-за успеха Деби. Она катается с улыбкой на лице и выглядит такой уверенной в себе, что я думаю: «К черту “Постижение” и жизнь кроманьонских женщин, фигурное катание, искусство стальных лезвий на тонком льду, вот ради чего стоит жить». По своим урокам танцев я знаю, насколько это тяжело и изматывающе – дойти до момента, когда ты начинаешь действительно наслаждаться танцем, достигнуть состояния, когда мозгу больше не нужно концентрироваться на том, когда надо делать релеве, а когда па-де-де[273]. Годы тренировок уходят на то, чтобы развить мышечную память. Но когда это происходит, когда тело начинает понимать, приходит свобода, танец вместо танцевания. И я смотрю, как Деби катается, зная, сколько лет труда и тренировок стоят за этим выступлением (и за другими, но сейчас имеет значение только этот вечер), и начинаю плакать.

Думаю, я плачу от счастья, от того, как прекрасно наблюдать за захватывающим дух выступлением молодой женщины, практически моей ровесницы. Я плачу от ее улыбки. Потому что она катается с улыбкой на лице, зная, что все делает правильно и что это ее путь. И я все еще плачу, когда она поднимается получить свое золото на центральное место пьедестала почета, возвышающееся над ступенями для бронзовой и серебряной медалисток. Я плачу, и Деби плачет. Этот триумф доказывает, что провал на Олимпиаде не разрушил ее и что прошлогодний проигрыш Тиффани Чин на чемпионате США, о котором так неуместно серьезно напоминают комментаторы, был не более чем случайностью.

Трансляция уже давно закончилась, а я так и плачу, и до меня доходит, что это вовсе не слезы счастья. Я точно так же плачу, когда вижу в вечерних новостях Горбачева и понимаю, что он изменил знакомый нам мир и доказал, что один человек способен изменить все. Я точно так же плачу, когда слышу слова госпела «Мой маленький огонек/Я позволю ему сиять» и думаю, что самые обычные люди способны на победы, большие и маленькие, над превратностями мира.

Я помню старшую школу и то, как я часами плакала из-за Роберта Редфорда[274] в «Самородке», плакала от того, что целеустремленность и решимость могут заставить простого бейсболиста совершить сверхъестественное. Слезы текут по лицу, пока мы с мамой ужинаем в «Сбарро» на Таймс-сквер после похода в кино, и мама настойчиво спрашивает, что меня так расстроило. А я только и могу повторять снова и снова, что у него талант от природы, талант от природы, это дар, это такая ответственность, это так тяжело – иметь талант.

Кажется, мама понимает, и она спрашивает: «Ты знаешь, каково это, Элли?»

Я киваю в знак согласия.

Знаешь, потому что ты тоже самородок?

Мне хочется сказать «да», может быть, я даже говорю это вслух, но плачу я от того, что, каким бы ни был мой дар, то хорошее, спрятанное так глубоко внутри меня, что я чувствую – это плохо, неправильно, искажено, – куда менее постижимо, чем способность бить по мячу битой так, чтобы тот выломал табло со счетом, или выполнять тройной прыжок на льду. Мой талант – то, как я живу, мое прискорбно острое понимание мира во всей его боли и жестокости. Мой дар слишком неуловим. Я несостоявшийся художник, человек с сумасшедшими идеями, и запредельными требованиями, и даже капелькой счастья, но лишенный каких бы то ни было инструментов, чтобы выразить себя. Я словно главная героиня[275] фильма «Тридцать семь и два по утрам», женщина, полная… полная… полная чего-то или чего-то другого – непонятно чего, но, определенно, в ней есть энергия, которая не может найти себе посредника, – женщина, которая выкалывает себе глаза ножницами и в конце концов умирает в сумасшедшем доме от руки своего любовника. Она, как и я, ничтожество. Поэтому я плачу над финалом «Самородка».

И вот она я, годы спустя, когда, кажется, стало ясно, что я писательница, что именно словами я побеждаю ощущение, будто меня не существует в искусстве, сейчас вечер субботы, и вместо того, чтобы тусоваться в Адамз-хаусе, ходить на сдвоенные сеансы фильмов с Престоном Стерджесом[276] в театре «Брэттл» или просто курить с друзьями травку, я лежу на больничной кровати и смотрю телевизор.

Я напоминаю себе, что на большее сейчас не способна. Я в такой депрессии, что не способна ни на что, кроме как лежать в этой белой комнате с белыми простынями и белыми одеялами, смотреть телевизор, подвешенный под потолком, а для того, чтобы переключить канал, приходится жать на кнопки пульта с такой силой, словно выжимаешь лимон в чай. Я знаю, что способна на большее, я знаю, что могу быть источником жизненной силы, могу дарить любовь всей душой и сердцем, могу испытывать чувства такой силы, чтобы возносить людей до Луны[277]. Я знаю, что если смогу выбраться из депрессии, то смогу столько сделать вместо того, чтобы плакать перед телевизором в субботу вечером.

С самого начала мы с доктором Стерлинг договорились, что я могу оставаться в больнице так долго, как захочу, но я должна заниматься. Всегда, всегда, неважно, насколько мне плохо, я должна вовремя сдавать эссе, приходить на экзамены, дописывать статьи к дедлайну. Мой компьютер прибывает в Стиллман вместе с книгами, а я развлекаю себя фантазиями о том, что смогу найти утешение в учебе, как могла когда-то давно.

Но уже слишком поздно. Кажется, я потратила столько времени, пытаясь убедить других, что у меня на самом деле депрессия, что я не справляюсь, – но когда это мне наконец удалось, я испугалась. Я в таком ужасе от всего, что со мной происходит, так сильно боюсь соскользнуть вниз и увидеть дно колодца, так сильно боюсь ставить точку. Как это произошло со мной? Кажется, еще совсем недавно, может, лет десять назад, я была маленькой девочкой, пытающейся примерить чей-то образ, примерить ужасную депрессию в качестве панк-рок-манифеста, а теперь вот она я, и все по-настоящему.

Я ловлю себя на том, что каждые пять минут звоню доктору Стерлинг, и она меня успокаивает и уверяет, что однажды я из этого выберусь. И ей удается, удается найти нужные слова. Но стоит мне повесить трубку, страх возвращается. И я снова набираю ее номер.

– Элизабет, мы ведь только что это обсудили, – говорит она. – Что мне сделать, чтобы ты мне поверила?

– Ничего, – говорю я сквозь слезы. – Разве вы не понимаете? У меня в голове ничего не задерживается. Это целая проблема. Реф выходит из комнаты на пять минут, и я уже думаю, что он никогда не вернется. И так со всем. Если чего-то нет прямо передо мной, этого нет вообще.

Как ужасно так жить.

Это-то я и пытаюсь объяснить вам!

Интересно, она понимает, что долго я так не продержусь?

И все же я продолжаю твердить себе, что выздоровление – акт волеизъявления, а значит, если в один день я решу, что должна просто встать и выбраться из кровати, что должна быть счастлива, – то смогу себя заставить. С чего я вообще так решила?

Наверное, потому что альтернатива до жути пугает. Альтернатива неизбежно приведет меня к суициду. До сих пор я всегда думала о саморазрушительном поведении как о красном флаге, чтобы махать им перед всем миром, как о возможности получить нужную мне поддержку. Но правда в том, что находясь здесь, в Стиллмане, я впервые на полном серьезе размышляю о самоубийстве, потому что боль становится невыносимой. Я пытаюсь прикинуть, могут ли медсестры, которые заходят ко мне, чтобы принести еду, поменять простыни, напомнить принять душ, – может ли кто-нибудь из них понять по моему внешнему виду, что я – это сумма всего, что во мне болит, открытая рана, настолько глубокая, что возможен смертельный исход. Смертельная скорость, скорость звука падения девушки, которую нельзя будет вернуть назад. Что, если я застряла навсегда?

Я снова звоню доктору Стерлинг, снова задаю те же вопросы, и она наконец-то решает, что пора начать мою фармакотерапию. В конце концов, я не единственная ее пациентка, не единственная ее проблема, но каждый раз, когда она говорит, что должна побыть с детьми, я начинаю плакать и говорю, что если я умру, то моя кровь будет на ее руках. Как минимум для того, чтобы вернуть свою личную жизнь, доктор Стерлинг соглашается прибегнуть к химическому вмешательству. Она считает, что с правильно подобранным препаратом я, возможно, смогу вернуться к учебе. И мой наставник, и доктор Стерлинг, и кое-кто из друзей предложили мне взять незачет по всем предметам в этом семестре и пересдать их позже, но почему-то я никак не могу заставить себя это сделать. Не могу, и все. Это бы слишком меня подкосило. Я твержу себе, что до тех пор, пока я могу работать над эссе, для меня еще не все потеряно. Знаю, что если перестану заниматься, меня на полном серьезе потянет к суициду, ведь я лишусь последнего, за что могла держаться. Другие ребята с похожими проблемами берут академические отпуска, но у них есть семьи, у них есть ощущение, что в мире существует место, которое может поглотить всю их боль; а все, что есть у меня, – подобие жизни, которое я создала для себя тут, в Гарварде, и я не могу им рисковать. Я должна держать удар.

По мнению доктора Стерлинг, главные мои симптомы – тревожность и возбудимость. Она считает, что хуже самой депрессии – мой страх никогда не избавиться от нее. Как и всегда, моя проблема в том, что я отрешена от своих проблем – на показе фильма ужасов я, скорее, нервный зритель, но не сам фильм. «То есть, вы думаете, я страдаю от метадепрессии?»

– Можно и так сказать, – отвечает она.

Доктор Стерлинг считает, что лучшим препаратом для меня, во всяком случае до того, как я пройду тщательный осмотр у психофармаколога из Маклин, будет ксанакс, в основном потому, что он дает мгновенный эффект. Естественно, в моей ситуации более уместен был бы антидепрессант, но он начнет работать только через несколько недель, и доктор Стерлинг думает, что я могу не дотянуть до возможности увидеть его действие, если мы не найдем решения для моей депрессии прямо сейчас.

После первого приема ксанакса и последовавшей за ним прогулки я возвращаюсь в свою кровать в Стиллмане, сворачиваюсь клубком, сжимая в руках подушку, и я уверена, что застряла в этом унылом болоте. Жизнь ужасна, жизнь всегда была ужасна, жизнь всегда будет ужасна. По сути, она будет становиться хуже и хуже с каждым днем. Доктор Стерлинг звонит, чтобы узнать, как у меня дела. Я говорю ей, что пока я была на площади и стояла в бесконечно длинной очереди в Au Bon Pain[278], у меня чуть не случилась паническая атака, я чуть не рухнула на пол и не стала биться в конвульсиях посреди кафе от того, что я задыхалась. Я ору, ведь она обещала, что ксанакс поможет с приступами тревоги, но я еще никогда в жизни не испытывала такую тревогу. Я говорю ей, что лежу, вцепившись в подушку, потому что я уверена, что в любую минуту сюда могут войти мужчины в белых халатах и забрать меня, но, может быть, если я буду крепко держаться за подушку, они не засунут меня в смирительную рубашку.

– Элизабет, – говорит она со смехом, – ты и так уже там, куда забирают мужчины в белых халатах, так что этого можешь не бояться. Похоже, ты плохо реагируешь на ксанакс. – Она констатирует это так спокойно, словно мы вовсе не в эпицентре психосоматического кризиса.

– Я думаю, может, он так сильно меня расслабил, и я почувствовала себя достаточно спокойной, чтобы подумать о проблемах, не затыкая саму себя на каждой мысли, – предполагаю я. – Что заставило меня понять, как сильно я себя обманывала, что заставило меня понять, что моя жизнь еще хуже, чем я думала.

– Послушай, – отвечает доктор Стерлинг, – думаю, тебе действительно больше не стоит принимать ксанакс. Мы подберем что-то другое.

Но как только мы прощаемся, вопреки всем инструкциям, я принимаю еще несколько таблеток ксанакса, надеясь, что они надолго погрузят меня в сон, и неприятные ощущения пройдут. Но получается все по-другому. Да, я действительно засыпаю надолго. Но всю ночь мне снятся стены, наваливающиеся на меня, снится, что я дикое животное, пойманное в ловушку охотниками, и я настолько отчаянно хочу выбраться, что перегрызаю себе лапу, но вместо побега истекаю кровью на снегу. Земля красная, земля белая, небо голубое, а когда я просыпаюсь, неприятные чувства по-прежнему со мной.

Любимый персонаж фильмов и книг – самоотверженный психотерапевт, тот самый, что отправляется со своей пациенткой в бассейн – доказать, что она не утонет только потому, что это случилось с ее старшей сестрой; или летит через всю страну познакомиться с ее семьей и разобраться, что творится в голове у этого жалкого придурка, в которого она влюблена. Другой часто встречающийся персонаж – это, конечно же, злой, манипулятивный психиатр, Ганнибал Лектер, который убивает своих назойливых, неизлечимых, маниакально-депрессивных пациентов, а затем поедает их плоть с бобами и хорошим кьянти. Большинство моих психотерапевтов были ближе ко второму типу, пусть их каннибализм и оставался строго метафорическим. Доктор Стерлинг – единственная, про кого я могу честно сказать: она спасла мне жизнь. Она с самого начала понимала, что ей никогда не заплатят за все, что она сделает, и все же она делала все, что считала необходимым.

Она даже получила от меня разрешение связаться с отцом, несмотря на то что я сказала, что сама ни при каких обстоятельствах разговаривать с ним не стану. Думаю, отчасти ей было просто любопытно поговорить с ним, учитывая, как много она слышала о нем за последние месяцы. Но в основном она просто считала, что если его страховка действительно покрывает девяносто процентов моей терапии, то должен же существовать какой-то способ заставить его взять на себя часть расходов. Пока я была в Стиллмане, она позвонила отцу и сказала, что понимает: по ряду причин он считает, что за лечение должна платить моя мать, и, наверное, сказала она – явно подшучивая над ним – в менее тяжелых обстоятельствах это могло быть вполне разумным решением с его стороны, но сейчас ей нужно видеть меня каждый день, и ей нужно знать, что он возьмет на себя расходы, с которыми не сможет справиться моя мать. Не знаю, что было дальше, но, похоже, она представила ситуацию чрезвычайно отчаянной, потому что это сработало. В течение недели отец отправил доктору Стерлинг страховые документы.

Доктору Стерлинг удалось создать внутри гарвардской медицинской системы что-то вроде убежища для душевнобольных, избавив меня от пребывания в полноценной психиатрической больнице. Благодаря этому я вроде как была более-менее адекватна, когда мы только начали наши занятия, и доктор Стерлинг знала, что где-то внутри меня живет хихикающая девчонка, которая просто хочет жить весело, и она считала, что это важно – позволять мне проявлять эту часть себя. Кажется, она думала, что однажды я смогу вернуться к своему жизнерадостному «я», в то время как в Маклин меня будут ждать только мягкие стены, окна с железными решетками и общение с шизофрениками в коридорах. Ее целью было дать мне лечение и уход, сопоставимые с теми, что мне оказали бы в психиатрической клинике, но чтобы ложиться в саму клинику мне не пришлось. Я пережила тот год, не загремев в психушку только благодаря ее настойчивости, и только благодаря ей я вообще до сих пор жива.

Я старалась напомнить себе, что проблема не в Рефе. Проблема, как мне объяснила доктор Стерлинг, и как я сама отлично знала, была в том, что я находилась в полном дерьме. Реф был всего лишь временным решением, которое мне удалось найти, таблеткой, которую я принимала, чтобы заглушить мучившие меня чувства. Но теперь, когда он перестал мне помогать, когда не позволял больше использовать его в таком качестве, настаивал, что хочет быть моим бойфрендом, а не спасением от всех бед, Реф перестал быть решением проблемы. Он стал частью проблемы.

Добро пожаловать в мою жизнь: моя сила саморазрушения такова, что я превращаю решения в проблемы. Я разрушаю все, к чему прикасаюсь. Я Мидас[279] наоборот.

Утром, еще до того, как я набираюсь сил, чтобы поразмыслить о главных заботах дня – мыть или не мыть голову, вот в чем вопрос, – приходит Олден, приносит одежду, которую я просила, и чашку горячего шоколада из Au Bon Pain, за которую я ее поблагодарила. Чтобы избежать разочарования, я не стала спрашивать, звонил ли мне кто-нибудь, тем более что я была уверена – если бы Реф позвонил, Олден бы мне сказала. В конце концов, именно она всегда оставляла послания маркером крупными буквами вроде: «Реф звонил», а иногда и просто: «Он звонил». И хотя в остальном ее навыки передачи сообщений оставляли желать лучшего, Олден всегда чувствовала, когда звонок был важным.

Так что я ничего не спросила, она не сказала, и день шел своим чередом, и ко мне приходили гости. Сюзанна принесла копию The Hissing of Summer Lawns[280] Джони Митчелл, потому что я хотела посмотреть слова песни Don’t Interrupt the Sorrow[281], а еще она посоветовала мне почитать Вудхауса[282] и Данливи[283], кого-нибудь жизнерадостного и смешного. Заходил Пол и принес китайской еды и свечку с запахом ванили, и мы прогулялись по снегу до его квартиры на Маунт-Оберн-стрит и послушали Clouds[284] на портативном кассетнике. Джонатан, главный редактор The Crimson, пришел с антологией женского эротического письма, The Village Voice[285] и свежим номером The New Republic[286]. Саманта принесла экземпляр «Современности» Джонсона[287], потому что ей показалось, что книга может быть мне близка. А я все надеялась, не принесет ли кто-нибудь свежий номер Cosmopolitan, чтобы я могла прочитать свой гороскоп и узнать, наладится ли еще моя жизнь когда-нибудь, вот только журнал принести не догадался никто.

И день шел своим чередом, пока не наступил вечер, и моя давняя фантазия о том, как я лежу в больничной кровати, а ко мне все идут и идут посетители, воплотилась в жизнь, и это было здорово и приятно, но одновременно и бессмысленно, ведь Реф не звонил. Эбен и Алек принесли мне шоколадный молочный коктейль из Steve’s и сэндвич с индейкой и бурсеном из Formaggio, и мы неплохо поболтали, но к тому времени, когда они пришли, я уже начинала чувствовать себя странно. И какой бы отдохнувшей и обласканной вниманием я себя ни чувствовала, никто и ничто были не в силах спасти меня от ощущения безумия, которое уже прошло по всему моему телу и вверх, в голову, до тех пор, пока я не стала задыхаться, словно меня нагую заживо похоронили в горячих белых песках пустыни.

И наконец все гости ушли, и нет ни Олден, ни Пола, ни Сюзанны, ни Саманты, ни Джонатана, ни Эбен, ни Алека, никого, кто мог бы спрятать меня от боли, оглушительной боли, огромной гребаной боли, и я начинаю плакать. И все, о чем я могу думать: «Почему Реф не позвонил он исчезает он уходит от меня как все остальные он обещал что не сделает этого но это так я знаю о господи я хочу умереть прямо сейчас прямо здесь на этой больничной койке хочу чтобы после смерти мое тело было белее этих простыней хочу чтобы из меня выкачали всю кровь и человечность навсегда я никогда в жизни больше не хочу ничего чувствовать».

А затем слез и боли, что от них неотъемлема, становится слишком много, чтобы продолжать терпеть. Обычно слезы приводят к катарсису. Ты плачешь, а соль и вода, что льется из твоих глаз, уносят с собой тоску. Но сейчас слезы только усиливают эмоции, что они выражают, и чем больше я плачу, тем сильнее расстраиваюсь, и я вспоминаю, сколько раз плакала из-за Рефа, сколько раз плакала, потому что думала, что он недостаточно сильно меня любит, и каждый раз он разубеждал меня и говорил, что я глупышка, но теперь я понимаю, что я вовсе не глупышка, потому что – где он был сейчас, когда я умирала[288], и почему со мной рядом никогда нет тех, кто должен быть рядом?

И вот я уже плачу об отце, который меня бросил, об одиночестве в колыбели, одиночестве в материнской утробе, одиночестве в жизни, и я знаю, что со мной уже столько раз случалась истерика, но на этот раз, мне кажется, слезы никогда не перестанут. Кто-нибудь, помогите мне! Я задаюсь вопросом, поможет ли ксанакс, интересно, остались ли у меня в рюкзаке таблетки, может ли хоть что-нибудь мне помочь, или такой таблетки, такого зелья, такой сыворотки, такого укола нет, под огромным черным солнцем нет ничего, чтобы добраться до такой глубокой боли. Нет, ну должно быть хоть что-нибудь, должна быть сильная, крепкая рука, которая отключит мое безумие.

И я звоню доктору Стерлинг. Я кричу ей, что ничего не понимаю, что мне страшно. Говорю, что, наверное, попытаюсь завтра утром набрать Рефа, и мне бы хотелось, чтобы было что-то такое, что меня вырубит до тех пор. Вообще, продолжаю я, мне бы хотелось, чтобы что-нибудь меня вырубило надолго, до тех пор, пока все это не пройдет, потому психотерапией уже не помочь. Мы можем анализировать мои чувства целыми днями, но от этого боль не пройдет. Что-то огромное захватывает мое тело и разум. Я одержима.

Доктор Стерлинг просит меня поточнее объяснить, что не так и что могло бы исправить ситуацию. Я повторяю, что хочу, чтобы мне обнулили мозг, что он не перестает бежать, и будоражить, и гореть, и пытаться найти в моей жизни смысл, и даже здесь, в больнице, он не отдыхает. В конце концов я, кажется, говорю, что хочу, чтобы мне вырубили голову. Хочу героина. Конечно, доктор Стерлинг не пропишет мне наркотики. Вместо этого она принимает решение перевести меня на тиоридазин, антипсихотик, который дают шизофреникам, когда у них случаются галлюцинации, большой транквилизатор той же группы, что и хлорпромазин. Тиоридазин, заверяет она меня, все равно что полная утечка мозга, и он почти наверняка меня вырубит.

После того как я, все еще заливаясь слезами, вешаю трубку, приходит медсестра и приносит мне маленькую коричневую таблетку и клюквенный сок – это типа фирменный напиток в Стиллмане. Медсестра видит, что я все еще с трудом дышу от слез, и говорит быть осторожной, чтобы не подавиться таблеткой.

Удивительное дело, я глотаю таблетку, и уже через пару минут и слезы, и мои чувства полностью утихают. Вот так просто. Волшебство. Я спокойна, беспечна, беззаботна. Я сижу в постели, таращусь на стену, чувствую себя счастливой, наслаждаюсь видом стены, ее розовым цветом, белым цветом. Розовый и белый, насколько мне известно, еще никогда не выглядели такими розовыми и белыми.

На следующий день доктор Стерлинг объявляет, что действие тиоридазина порадовало ее настолько, что она решила сделать его моим основным лекарством. Медсестра будет давать мне маленькую коричневую таблетку трижды в день.

Я не совсем понимаю, какого именно лечебного эффекта она ожидает. Судя по всему, в Маклин доктора экспериментируют с низкими дозами тиоридазина, используя его как антидепрессант. Но главный его эффект – абсолютное безразличие ко всему. Не считая той, первоначальной эйфории, которую я испытала от первой дозы, постоянный прием таблеток просто заглушает все. И теперь я не Девушка с Депрессией, я Девушка, Которой Все Равно. Я достигаю такой степени отсутствия аффекта, что доктор Стерлинг и другие врачи едва не принимают это за улучшение. Наверное, так оно и есть: я достаточно спокойна, чтобы написать доклад по семиотике, достаточно спокойна, чтобы сочинить для индивидуальных занятий с наставником эссе по феминистской теории и трилогии «Орестея»[289], достаточно спокойна для того, чтобы раздумывать, не съездить ли мне на каникулах домой на пару дней.

Я звоню Рефу, который заявляет, что все планы, что мы строили на те пару дней в Нью-Йорке перед тем, как ему возвращаться в Браун, отменяются, потому что ему нужно написать несколько эссе, плюс еще пара вещей, которыми надо заняться, чтобы вовремя выпуститься. Я слушаю его, но не обращаю внимания на слова. Словно тиоридазин заблокировал в моем мозгу рецепторы, что соединяют факты с чувствами.

“Someone could walk into this room and say your life is on fire”[290], – поет Пол Саймон в какой-то песне и в какой-то жизни слишком далеко от меня.

11

C добрым утром, сердца грусть

Я схожу с ума

Боль то приходит, то уходит

Отверткой в сердце

Напоминая: я теперь одна.

Боб Дилан. Ты теперь взрослая[291]

После того, как Реф вернулся в Браун и прожил целую неделю, ни разу не связавшись со мной, я объявилась у его двери без приглашения. После того, как он со мной порвал, ему не хватило достоинства даже на то, чтобы проводить меня до автобусной остановки, потому что он не мог пропустить репетицию. Взамен он попросил отвезти меня своего соседа по комнате. Я ощущала себя тем самым больным родственником, за которым все по очереди ухаживают, скрепя сердце, потому что иначе никак. Так и представляла себе, как Реф говорит своему соседу: «Я не хочу с ней возиться, давай ты».

Мы сели в его маленькую Honda, было холодно, а я думала о том, что должна быть благодарна, ведь если бы Реф провожал меня до автобуса, нам пришлось бы пойти пешком; но почему-то мне было все равно. Сосед высадил меня около автобусной остановки, сама неловкость – ну а что можно сказать человеку, которого ты никогда больше не увидишь по причинам, ничего общего не имеющим с вами двумя? Я собрала все силы, какие у меня были, чтобы купить билет и пару журналов в дорогу, сесть в автобус и найти свое место, я ни на чем не могла сосредоточиться. Не могла сосредоточиться на истории про Шер с обложки Premier. На статье the New York про Джона Касабланкаса[292] и его модельное агентство. Не смогла одолеть даже содержание Cosmopolitan. И не могла сосредоточиться на Рефе, ведь как можно сосредоточиться на чем-то, настолько поглощающем, что мысли об этом везде и они все равно что воздух? Все, что мне оставалось, – отключиться. Я помню, как думала: «Вот и все. Вот она, боль, которую ты ждала всю жизнь. Разбитое сердце, что тут скажешь». Помню, как думала, что хуже быть не может.

У всех случались такие отношения в колледже – продлятся месяц или два, а потом разваливаются, как таким историям и суждено. Иногда этот разрыв приносит боль, иногда ничего особенно, иногда наступает приятное облегчение, но, как правило, нет ничего, что не смогли бы вылечить несколько дней на диване у друзей с коробкой салфеток и бутылкой джина.

Со стороны, наверное, было бы легко отправить мою связь с Рефом прямиком в эту груду краткосрочных романов, которые даже завязаться толком не успевают. Любой не посвященный в детали человек сказал бы, что мы были молоды, а неопытность, время и расстояние никогда бы не дали нашим отношениями продлиться дольше трех месяцев. Мы были несовместимы и не готовы ничем жертвовать ради отношений, а география превратилась в препятствие, – приблизительно так выглядела лавина объяснений нашего расставания, и если кому-то не повезло простодушно спросить: «А что случилось с тем парнем, Рефом?» – я просто выдавала им все эти ответы оптом. Причин сомневаться в моих словах ни у кого не было. И, конечно, никто и вообразить бы не смог то совместное бредовое расстройство, в которое вылился наш недолгий союз.

Реф попытался взвалить на себя бремя моих страданий. Отчасти ему даже нравилось, что у меня была депрессия. Он был из тех людей, которых вечно привлекают алкоголики или наркозависимые, а я как раз и была зависимой, просто без объекта зависимости. Временами Реф наслаждался мыслью о том, чтобы стать моим личным Иисусом Христом, тихой гаванью, которую он создал для меня в своем маленьком доме в Провиденсе, штат Род-Айленд. Под конец я целыми днями лежала в его постели, а он приносил мне тосты и чай, говорил, что любит меня, и просил говорить с ним о своей боли. Рефу нравилась идея спасения. Его мать была истеричкой, вечно ищущей чужого внимания, а сестра – этаким растущим подростком с психотическими склонностями, так что забота о других была для Рефа естественной.

Это не так уж и необычно. Люди с серьезными проблемами и хорошими навыками самосохранения веками сближались с теми, кто наслаждался их страданиями, потому что лишь так могли обрести любовь и заботу. Серьезно, ну вот кто, как не вуайерист, что кайфует от чужих страданий, стал бы мириться со мной в худшие моменты депрессии? Мне повезло, что Реф меня нашел. За свою недолгую историю романтических отношений я встречалась с тремя разными парнями, у которых на момент знакомства была еще одна девушка, которая лежала в психиатрической больнице. Само собой, это не то чтобы нормально, и не каждая девушка может в таком признаться. Когда между мной и теми парнями проскальзывала искра интереса, я не знала, что они западают на сумасшедших женщин, а они не знали, что я именно такая, и все же мы вынюхивали друг друга, шли на запах ненормального мозга, встречались взглядами в полных людей комнатах и представлялись друг другу, потому что некоторые вещи предречены с самого начала: Сид всегда найдет Нэнси, Том познакомится с Розанной, а Тед (реальный придурок) свяжется одновременно с Сильвией и с другой женщиной[293], которая тоже умрет с головой, засунутой в духовку. Ф. Скотт всегда узнает свою Зельду; Самсон всегда будет влюбляться в Далилу; а Ясон брал бы Медею в жены снова и снова, даже если бы знал о чудовищном исходе, к которому придет их брак. Мне кажется или я вижу здесь определенное сходство?

Но до Рефа мне так никогда не везло. Я всегда была одна, с периодическими падениями – ну, скажем, в сторону других падений. Я слышала истории о девушках, у которых поехала крыша и которых закрывали в психушку, и я слышала про их печальных, преданных бойфрендов, которые вытирали носы, перевязывали обрывками старых шмоток и бандан окровавленные запястья, бегали в аптеку, чтобы успеть в последнюю минуту получить по рецепту успокоительные, выписанные доктором, если у девушки случался психотический срыв прямо на кухонном полу. Я слышала о таких девушках и гадала, как же они могли так страдать, если их так любили. Для меня худшей частью депрессии было вынужденное одиночество и ощущение, что все связи с людьми ускользают, что это прерогатива других, счастливых людей по ту сторону стеклянной стены. Я часто думала: я тоже так хочу, что мне сделать для того, чтобы и у меня все было так, как и у этих ебанутых?

А затем появился Реф и попытался полюбить меня, я правда верю, что он пытался, вот только никакой любви не хватило бы, чтобы вылечить мою раненую душу. Ведь если задуматься, по сравнению с другими силами, существующими в этом мире, любовь довольно бессильна и жалка: мой отец говорил, что любит меня, наверное, миллион раз, но это чувство – допустим, оно и вправду существовало, – едва ли могло перевесить то плохое, что он нам сделал. Вопреки любовным романам и вере в то, что любовь-победит-все, в которой воспитали всех нас, даже тех, кто вырос в эпоху разводов, будто в ответ на некий атавистический инстинкт, – на самом деле любовь всегда и последствие, и жертва обстоятельств. Она хрупкая, она крошечная. Как однажды написал Леонард Коэн: «Love is not a victory march/It’s a cold and it’s a broken hallelujah»[294]. Любовь, которую давал Реф, помогла мне понять, что целебные свойства привязанности переоценены и что ни одного человека с сильной депрессией вроде моей невозможно спасти силой одной только любви. Потому что депрессия сильнее. В том смысле, что если вы, например, найдете разбившееся зеркало, соберете все кусочки, все осколки, от больших до едва различимых, и, насколько позволят ловкость и терпение, соберете их вместе – даже собранное заново, оно все равно будет покрыто паутиной трещин, все равно превратится в бессмысленную склеенную версию того, чем когда-то было, и сможет показывать только расколотое на фрагменты отражение смотрящего. Не все вещи можно починить. Как и меня: повреждений было так много, что нужен не один человек, не один психотерапевт, не один препарат, не один сеанс электрошоковой терапии – нужно слишком много всего, чтобы заново собрать остатки моей жизни, превратившейся в жизнь Шалтай-Болтая. Чтобы спасти меня, нужно было куда больше усилий – и это предопределило наш финал, – чем прилагал Реф.

Потакание моей болезни делало только хуже. Как-то один психолог объяснил мне, что худшее, что можно сделать с пациентом в тяжелой депрессии, – быть с ним милым. Потому что эта доброта приводит к застою, позволяет пациенту превратить болезнь в зону комфорта. Чтобы терапия была успешной, пациента надо подталкивать и провоцировать, принуждать к конфронтации, находить серьезные причины для того, чтобы вытолкнуть себя из тюремного мрака депрессии. Наверное, Реф был ко мне слишком добр. Он позволил мне чувствовать боль, а это, в свою очередь, позволило мне погружаться в нее еще сильнее. Все, что я делала рядом с Рефом, – барахталась в боли.

В отличие от него, Нейтан, парень, с которым я встречалась после Рефа и после того, как вышла в ремиссию, даже не думал встречать мои депрессивные эпизоды с улыбкой на лице. Скорее, он их ненавидел – они были той частью меня, что он любил меньше всего, а к тому времени, когда мы стали встречаться в 1988-м, со мной много чего произошло. У меня все еще сохранилась привычка выскакивать из дверей и плакать на газоне перед крыльцом. Я все еще была (и, наверное, всегда буду) человеком, который устраивает сцены, когда расстраивается. Но Нейтан реагировал на такое иначе, чем Реф. Он говорил: «Да ладно, это же просто нелепо». Или: «Хватит». Или: «Соберись ты уже». И знаете что? Это работало. Когда меня заставляли нормально себя вести, я нормально себя вела; заставляли справляться – я справлялась. Конечно, к тому времени я уже знала множество способов контролировать свои чувства, и все же я думаю, что метод Нейтана был лучше метода Рефа. За годы рядом с Нейтаном я расцвела, в то время как рядом с Рефом я разваливалась на части. Не то чтобы хоть один из них был в достаточной мере Свенгали[295], чтобы контролировать меня. И я уверена, что выбрала каждого из них именно за эти качества и за то, как они принимали мое состояние в разные периоды моей жизни. И все же я уверена в том, что готовность Рефа помогать мне, когда было больно, поощряла мою боль. Именно так все и было: я ведь так отчаянно стремилась угождать ему.

И в какой-то момент он понял, что не справляется. Я понимаю его решение, правда понимаю. Я понимала его даже тогда. Но от этого менее больно не стало.

Как ты можешь так поступать со мной? Я повторяла это, когда мы сидели на полу у него в спальне и разговаривали, когда мы несколько часов сидели так в субботу после обеда, обсуждая расставание. Ты позволил мне быть собой, ты поощрял меня делиться тем, как ужасно я себя чувствую, ты позволил мне все сильнее и сильнее впадать в грусть и истерику, а теперь, когда мне хуже некуда, ты меня бросаешь.

«Так и есть», – сказал он. Он не умел врать. Он сказал мне, что думал – у него получится справиться, но не получилось. Он много всего думал. Он не хотел причинить мне боль.

Я не стала тогда говорить, что ему нравилось смотреть на меня в истерике, что его это заводило, что он наслаждался мизансценой, болезненными эмоциями. Я не сказала этого, потому что говорить этого не стоило. Это было очевидно. Он всегда твердил, что больше всего любит во мне мою чистоту, полное неумение маскировать свой страх. Словно он не понимал, что эти качества – у меня, во всяком случае, – патология. Моя искренность никак не была связана с чистотой – она произрастала из депрессии. Да, в моем состоянии была какая-то магнетическая честность – и, бывает, я даже скучаю по ней. Скучаю по тому, какими низкими были ставки в моем status quo – я могла выйти из комнаты в слезах, когда другим людям это показалось бы неуместным. Мне нравилось это в себе. Нравилось пренебрежение условностями. И Реф, ну, он любил это все.

Но это было нездорово, еще более нездорово, чем он представлял. Чистота обернулась порочностью. Обернулась не просто принятием темноты, но пугающей одержимостью ей. И как только до него это дошло, он свалил. Он оставил меня одну, лицом к лицу с депрессией, истощившей его и любой другой источник поддержки, что у меня оставались.

Перед тем как покинуть Провиденс, я позвонила своему другу Арчеру – предупредить, что приеду в Нью-Йорк, что я в полном отчаянии и схожу с ума, что я еду прямиком к нему домой и что он должен приготовить мне что-нибудь нормальное, потому что у меня нет сил позаботиться о себе. И он сказал в своей аристократичной[296], обходительной манере: «Конечно, приезжай».

Арчер правильный и прямой, как палка, богатенький бостонский брамин[297]. От жизни он хотел немногого: чтобы все было просто и приятно. Нищета и кровь жизни, что интригуют и мучают стольких из нас, нисколько не привлекали Арчера. После того как мы вместе посмотрели «Военные потери»[298], фильм, в котором Шон Пенн и Майкл Джей Фокс играют солдат во Вьетнаме, их отряд насилует и избивает до смерти девочку-крестьянку, Арчер пытался добиться у меня объяснений, почему мы высидели эту грязную мерзость до конца. Достаточно будет сказать, что бродвейские мюзиклы вроде «Энни» и «Оклахомы!», скорее всего, были изобретены для людей вроде Арчера. Да, и определенно он был красавчиком. Окончив Гарвард в 1987-м, он начал что-то-там-делать (бог знает, что именно, что-то с базами данных в отделе путешествий) в American Express[299], но лишь благодаря своей внешности, все равно что с обложки журнала, Арчеру удалось собрать вокруг себя целую стаю ярких, немного чокнутых женщин. Он один из тех джентльменов-янки, что любят дружить с истеричными еврейками, ведь мы для него так же странны и экзотичны, как когда-то жители Таити для Гогена, – и неважно, как хорошо он знает любую из нас, его интерес никогда не убывает. Арчеру всегда и все сходит с рук – уверена, что даже дождь всегда льет мимо него. Не знаю, существовал ли он вообще, если бы не его внешность: в нем почти не найти признаков чего-то живого. Но его привлекательность – чуть ли не сама по себе проблема: он настолько красив, что выглядит даже каким-то стерильным; его красота настолько чиста и симметрична, что в ней не найти ни признаков Эроса, ни Танатоса, ни той мужественности, благодаря которой мужчина, менее щедро одаренный природой, мог бы казаться более привлекательным. Короче говоря, Арчер – идеальный чувак, с которым лучше всего проводить время после расставания, лучшая возможность зависнуть с красавчиком, когда точно знаешь – сексуального напряжения между вами не будет.

Тем вечером Арчер приглашает меня на ужин в чудесный ресторанчик Brandywine и понятия не имеет, что все это время я разговариваю с ним из-за мутного, полупрозрачного стекла, типа окон в ванной. Он беседует со мной о своих планах переехать в Цюрих, о том, что он зарегистрирован как республиканец, о том, в какую прачечную отправляет свои рубашки, и все это время глубоко внутри меня сидит такая ужасная боль, что я боюсь выпустить ее наружу. Попытавшись включиться в реальность вокруг, я с трудом осознаю, что внутри вся дрожу, что, эмоционально выражаясь, я – лавина, которая вот-вот обрушится булыжниками, и галькой, и камнями прямо к ногам Арчера, но он как-то умудрился втянуть меня в обсуждение президентских праймериз. Время от времени я вырубаюсь, а потом переспрашиваю: «Прости, я отвлеклась, что ты сказал?» Пару раз я вот настолько близка к тому, чтобы сказать: «Ты что, не видишь, что я не в себе? Почему не спросишь, в чем дело?»

Но я молчу. Фишка Арчера в том, что он не задает вопросов, он вроде манекена с парочкой-другой человеческих функций. Той ночью мы засыпаем в одной кровати. Сначала он притягивает меня поближе к себе, но я уползаю на противоположную сторону кровати и цепляюсь за угол, словно человек, который висит на краю высотки и вот-вот сорвется.

Иногда депрессия поглощает меня так сильно, что я не могу понять, почему весь мир не останавливается, чтобы страдать со мной.

Реф ушел от меня, и я не могла пошевелиться. Серьезно. Я прилипла к кровати, как кусочек жвачки к подошве ботинка, намертво, цепляясь за кого-то, кто меня не хотел, продолжал наступать на меня, но я все равно не сдавалась. Не могла отлипнуть. Лежала, периодически глотала тиоридазин, пытаясь понять, почему даже действия этого отупляющего препарата недостаточно, чтобы мне помочь.

Сначала я пожила у мамы в Нью-Йорке, но в конце концов вернулась в Кембридж, потому что доктор Стерлинг считала, что мне лучше держаться поближе к центру лечения (то есть к ней). Мне, в общем-то, было все равно. Единственная ощутимая разница заключалась в том, что в Нью-Йорке в холодильнике было полно еды, а в Кембридже не было ничего; поэтому дома я ела мало и через силу, а вернувшись в колледж, просто голодала. Так или иначе, я почти растаяла.

Еще дома я поняла, что самая сложная часть дня – это утренний подъем, как и у большинства пациентов с депрессией. Если у меня получалось пережить утро, появлялся смысл бороться. В смысле, проживать день. Я пыталась немного писать, надеясь, что это принесет мне чувство освобождения, как когда-то раньше, много лет назад. Но как только я садилась за печатную машинку, я застывала над клавиатурой. Ни одной гребаной мысли в голове. Ни стихов, ни прозы, ни единого слова.

Господи, говорила я, что можно сделать с болью настолько сильной, что ничто не сможет ее оправдать? Никакой алхимией ее не превратить в искусство, в слова, во что-то, что можно было бы засчитать как интересный опыт, потому что сама боль, ее давление, сильны настолько, будто она переплелась с твоим телом так прочно, что ее нельзя ни объективировать, ни вытолкнуть наружу, ни даже найти в ней красоту. Это боль, что я чувствую сейчас. Она ужасна, она бесполезна. И научить она может только одному: боль может быть настолько сильной.

Как-то раз, после многочисленных размышлений и переговоров, мы с Диной решили посмотреть «Чертополох»[300]. Я стояла в дверях, когда зазвонил телефон. Мама набрала меня с работы, чтобы сказать, что все уладила – то есть узнала, что мне нужно взять академический отпуск, вернуться в Кембридж и каждый день ходить на терапию, полностью посвятив себя выздоровлению.

Идея была бы не так и плоха, если бы я сама уже не рассматривала вариант с психиатрической больницей и не отказалась от него, потому что и доктор Стерлинг, и несколько других психиатров, с которыми я консультировалась, решительно сказали, что необходимости в этом нет. Стиллман вполне подходил для экстренных случаев, а доктор Стерлинг твердо верила в ценность соблюдения ежедневной рутины, посещения занятий, глотания таблеток и сеансов психотерапии – все сразу и одновременно. Она считала, что у меня больше шансов научиться жить в этом мире, будучи его частью, а вот взять академический отпуск, разорвать свою связь с Гарвардом – такой шаг лишил бы меня множества ресурсов, которые она считала полезными, того же Стиллмана, например.

Возвращение в Гарвард было дорогой наименьшего сопротивления, и доктор Стерлинг убедила меня в том, что это лучший вариант. Обсудив с ней все несколько раз, я даже начала верить, что каким-нибудь образом, с помощью доктора Стерлинг, рано или поздно я буду в порядке. Переживу разрыв с Рефом и переживу депрессию. Не то чтобы я полностью в это поверила, но я сказала себе, что возвращение в колледж – первый шаг к какой-никакой надежде. А это уже много для человека, что раньше был не в состоянии ни принимать решения, ни придерживаться их. И теперь мама звонила, чтобы сказать, что, по ее мнению, я свихнулась до того, что мне стоит на время прервать учебу – мало того, она даже предположила, что мне вообще стоит все бросить и пойти работать – и, может быть, так для меня будет лучше.

– Я никогда не видела, чтобы кто-нибудь вел себя так, как ты, – повторяла она.

Мам, послушай, последнее, чем мне сейчас стоит заниматься, – пытаться объяснить тебе, что происходит, потому что я сама ничего не понимаю, – начала я. – Но, бога ради, я только что рассталась со своим парнем, я расстроена, я истерю, но я собираюсь поправиться. И ты не особенно помогаешь мне, когда звонишь сообщить, что мое состояние сейчас хуже, чем когда бы то ни было. Мам, я знаю, что мне не может быть хуже, чем сейчас.

– Просто… – она сомневалась. – Это сплошное безумие. Ты сбегаешь в Даллас и Миннеаполис в надежде, что тебе станет лучше, а становится только хуже и хуже, и, Элли, знаешь, я уже не могу. С меня хватит. Я не понимаю, почему ты становишься такой, я не знаю, что с тобой происходит, но я хочу, чтобы все встало на свои места. Каждый раз, когда ты приезжаешь домой, в мою жизнь врывается хаос, потому что я не справляюсь с твоим состоянием, и я хочу, чтобы ты вернулась в Гарвард, нашла какую-нибудь работу, ходила на терапию и поправилась раз и навсегда.

В ее голосе смешались истерический страх и скорбный ужас. И я снова почувствовала, что моя депрессия – как сломанная машина, а мама приказывает мне просто починить ее к чертям, словно починить сознание можно так же легко, как и неисправную передачу или отказавшие тормоза. Мама хотела видеть во мне улучшения, и как можно скорее, да я и сама этого хотела, – но так не бывает. Я начала плакать, потому что не могла понять: чего именно моя мама собиралась добиться, высказав мне все это? В депрессии была я, но она перевернула все так, словно жалеть нужно было ее. Меня бесило, что мы не умели проводить черту между ее чувствами и моими, что эмоционально мы зависели друг от друга. Пара минут разговора с ней – и осторожная надежда на выздоровление сменилась ощущением, что я проклята навеки, подобно Каину, отмечена печатью депрессии. Мне отчаянно хотелось повесить трубку и вымыть руки, лицо, все тело, очиститься от чего-то липкого, растекавшегося по мне, пока я слушала маму.

– Мам, – сказала я, – мам, я настроилась на выздоровление, а теперь ты заставляешь меня верить, что я больна сильнее, чем думала. Мам, я иду с Диной в кино, но перед тем, как я повешу трубку, мама, пожалуйста, скажи, что ты веришь в меня и веришь, что я справлюсь. Это чувство, что, может быть, ты знаешь больше меня, может быть, ты права, может быть, я безнадежна, выводит меня из себя. Ненавижу это чувство! – Я почти кричала. – Мама, скажи, что у меня все получится!

– Я не знаю, Элли.

Я подумала: а что, если и вправду уйти из колледжа. В голове звучало только: слетела с катушек. Полностью слетела с катушек. Сброшена с паровоза нормальной жизни. Точно так же я чувствовала себя тогда, в Далласе в конце лета, когда размышляла, не остаться ли мне работать там вместо возвращения в Гарвард. Мне казалось, что я просто буду где-то там, что без Гарварда – моей связи с реальностью – я начну распадаться и расплываться в озоновом слое, что пройдут годы и обо мне никто не вспомнит. Быть и в депрессии, и в Гарварде было ужасно само по себе, но быть в депрессии и нигде – такого я даже представить не могла. Вопреки всему, чему я научилась в Гарварде, я все еще верила, что он может меня спасти.

Доктору Стерлинг потребовалось сорок пять минут телефонного разговора, чтобы объяснить, что мама была несколько импульсивна и что не обязательно принимать за божье откровение все, что она сказала.

– Если говорить совсем откровенно, Элизабет, – сказала она, – пообщавшись с ними обоими, скажу, что твои родители слегка сумасшедшие. Я бы не стала воспринимать ее слова всерьез. Скорее всего, она просто сорвалась на тебя.

Я опоздала на «Чертополох» на целый час и ушла спустя пять минут, потому что фильм показался мне слишком депрессивным. Вот кино, которое не стоило снимать. Я не хотела идти домой, потому что боялась остаться одна, не хотела оставаться в кинотеатре, потому что боялась темноты, не хотела возвращаться к маме, потому что боялась ее. Я поехала домой к старой подруге, но когда приехала, поняла, что не могу сейчас быть с рядом с людьми, что хочу быть одна. А как только оказалась на улице, почувствовала, что на самом деле не хочу быть одна, почувствовала, что вообще не хочу быть никем.

У Толстого есть фраза, которую часто цитируют, что-то о том, что все счастливые семьи одинаковы, а все несчастные семьи несчастны по-своему[301]. Конечно же это ошибка и полная хренотень. Разновидности счастья бесконечны, а у счастливых людей, счастливых семей столько возможностей обрести радость. Да, в искусстве счастье поверхностно – из него не слепить пространный русский роман, но счастливая семья может так много сделать, так много попробовать, так много значить – в отличие от несчастных семей, погрязших в собственной печали и мелодраме. Если ты счастлив, ты способен на многое, а если нет – только и можешь грустить, парализованный своим отчаянием.

Все несчастные семьи похожи друг на друга. Все виды несчастья близки по своей сути: именно поэтому мне годами советовали сходить на встречи АА[302]. Говорят, что и зависимости все одинаковы, что моя зависимость от депрессии или стресса – точь-в-точь такой же механизм, как и чье-нибудь пьянство. Скелет истории любой ебанутой семьи – пьет ли там мать, или отец бьет детей, или родители хотят убить друг друга, – всегда одинаков. Описание причин патологии всегда одинаково. Это история о том, что кого-то или недостаточно любили ребенком, или однажды бросили. Послушать рассказ о несчастьях любого человека – все равно что послушать любой рассказ о несчастье.

Как правило, существует два типа дисфункциональных семей: те, где говорят слишком много, и те, где говорят недостаточно. Последние всегда выглядят более трагично, этакие персонажи из Юджина О’Нила[303]. В таких семьях все до того боятся выражать свои эмоции или вообще что-нибудь выражать, что все они пьют, ширяются и едут крышей в своей тишине. А потом раз! – в один день кого-нибудь из детей застукали с косяком на лестничной клетке, ну или дочь становится анорексичкой, и родители осознают, какой ад разворачивается на самом деле, пока они потягивают мартини с зелеными оливками, поэтому вся семья идет к психологу. Потом они обнаруживают, что не знают, как общаться друг с другом, и все учатся быть открытыми, как будто на них снизошло откровение, пока мысль о том, что так можно решить какие бы то ни было проблемы, до жути смешит те семьи, где говорят слишком много.

Одно из главных заблуждений современной психотерапии – уверенность в том, что если люди просто будут говорить о своих чувствах, многие проблемы решатся сами собой. Так уж случилось, что в моей семье никогда не стеснялись высказывать друг другу самые мелкие обиды, так вот, это все равно что жить в зоне военного конфликта. Я не перестаю удивляться тому, с какой легкостью моя мама переходит любые границы в разговорах со мной. И дело не только в порывах делиться скороспелыми мнениями о моем душевном здоровье, речь о мельчайших пустяках. Стоит мне зайти к ней домой, и она тут же выпалит: «Что за уродские туфли!» А я ее даже не спрашивала. И мне мои туфли нравятся. А ее комментарии только и делают, что расстраивают меня. Но что есть, то есть. Ее мама ведет себя точно так же, кузины, тети, все они ведут себя точно так же. Концепции «спрашивали ли твоего мнения» в моей семье просто не существует, потому что не существует концепции индивида. Мы все перемешаны, все – отражения друг друга, словно кастрюля с жарким, где на вкус влияют все ингредиенты.

Я думаю о нас с мамой, о том, что в моей жизни никогда не было безусловной любви. Не то чтобы она не любила меня всем сердцем. Просто я знаю, что когда я не такая, какой она хочет меня видеть, не девочка, поступившая в Гарвард и собирающая писательские премии, – если я, скажем, безработная, в долгах, в депрессии, в отчаянии, – она любит меня по-другому. И не хочет этого признавать. Не хочет знать, занимаюсь ли я сексом, есть ли у меня татуировки. Ей нужна только ее идеальная девочка.

И друзья тоже не понимают. Не понимают, как отчаянно я жду от кого-нибудь слов: «Я люблю и поддерживаю тебя, такой, какая ты есть, потому что ты прекрасна такая, какая есть». Не понимают, что мне даже не вспомнить, говорили ли мне такое когда-нибудь. Для бойфрендов я сплошная проблема и головная боль, потому что меня вечно тянет обрушиться и рассыпаться прямо перед ними, и чтобы такой они меня тоже любили, даже если я поселилась в кровати и все время плачу. Депрессия – она же вся про «если ты меня любишь, то…» В смысле, если ты меня любишь, то оставишь домашние задания, перестанешь пить с друзьями субботними вечерами, перестанешь соглашаться на главные роли в театральных постановках, перестанешь делать все и будешь только сидеть рядом со мной и подавать мне салфетки и аспирин, пока я лежу, хриплю и плачу, и топлю себя и тебя в своих страданиях.

Иногда мне кажется, что этничность – тоже часть проблемы. У нас, евреев, не существует концепции безусловной любви. Бог Ветхого Завета судит, завидует, мстит. Он злится и сводит счеты. Мысль о том, что надо подставлять другую щеку, о том, что вера важнее поступков, все это – наследие христианства. Иногда говорят, что различие между грехом в католицизме и в иудаизме состоит в том, что католики считают, что мы рождаемся с первородным грехом, что нам никогда не очиститься от него; иудаизм же пронизан убежденностью в том, что все мы сотворены по образу и подобию Божьему, и все мы идем к совершенству. Для католиков грех означает невозможность, а для иудеев – что все возможно.

Я думаю о своих возможностях. О том, как растратила их. И растрачу другие, потому что всегда буду ждать кого-то, кто полюбит меня такой, какая я есть.

* * *

Не знаю почему, но, оказавшись в Гарварде, не захотела возвращаться в Стиллман. Думаю, мне осточертел их клюквенный сок. Но и торчать в квартире наедине со своей грустью я тоже не могла. Я искала, что бы почитать о лечении депрессии, но постоянно натыкалась на фразы о том, что единственный способ преодолеть свои сложности – разрешить себе чувствовать то, что чувствуешь, прислушиваться к себе, не поддаваться адреналиновому инстинкту «бей или беги» и не сопротивляться боли. Пошли на хрен.

Все это было невыносимо. Никогда еще мне так не хотелось выбраться из своей кожи. Постоянные мысли о самоубийстве. Сплошной страх. И хотя я не хотела возвращаться в Стиллман, я перешла к детальным описаниям того, как именно себя убью, – я заказала всяких брошюр из Hemlock Society[304] и начала прикидывать, от какой комбинации лекарств можно действительно откинуться, – и доктор Стерлинг задумалась, не отправить ли меня в Маклин. Чего я совсем не хотела. Не спрашивайте почему. Хотя тогда это определенно пошло бы мне на пользу.

Но вместо того, чтобы лечь в больницу, я решила отправиться в Калифорнию.

Я добралась до дома своей двоюродной сестры в Лос-Анджелесе, я сидела на солнце и отмокала в джакузи. И я на полном серьезе делала все эти штуки, типа того, чтобы читать Сартра на берегу Тихого океана. Когда я поняла, что действие «Постороннего» Камю начинается на пляже, я и его прочитала. Я ела замороженный йогурт в книжном магазинчике с кафе на улице в Венисе. Я рисковала жизнью и телом, перебегая шестиполосное шоссе, чтобы попасть в ресторан под названием The Cheesecake Factory, потому что с чего-то решила, что там подают устриц в раковинах (не подавали, и стол пришлось ждать тридцать пять минут). Я думала о Рефе. Я говорила о Рефе. Я говорила с Рефом, когда удавалось до него дозвониться, потому что оставлять сообщения я боялась.

Я переживала насчет подработки на лето, потому что Chicago Tribune[305] мне уже отказали. Я взяла интервью у Джони Митчелл для Dallas Morning News. Я подумывала, не взять ли мне на один семестр академ, чтобы написать книгу о Джони Митчелл. Я висела на телефоне, разговаривая с потенциальными работодателями из Нового Орлеана, Атланты и даже Нью-Йорка больше, чем проводила времени под солнцем Калифорнии, о котором так мечтала. Сестра говорила, что я слишком импульсивная и что мне нужно расслабиться. Она, «Разве ты не должна быть на каникулах?», говорила: «Ты ведешь себя как все эти директора киностудий, которые тащат сотовый на Сент-Бартс и даже на день не могут отвлечься от искусства сделки[306]». Она говорила: «Ты слишком молода для того, чтобы так сходить с ума, чтобы быть такой амбициозной и беспокойной».

Кажется, она не видела, что я боюсь расслабиться, что если я смирюсь с обстоятельствами и поймаю калифорнийский дзен, как местные серферы, то в итоге наверняка ударюсь в депрессию и завязну в ней еще сильнее, чем в той, через которую пытаюсь пробиться и продраться сейчас, хватаясь то за одно, то за другое, расчищая туннели, переходящие в тупики, словно белка в колесе.

Но она все равно говорила: «Расслабься, Элизабет!»

А я отвечала: «Если бы». И думала о Рефе.

Мысли у меня были простые: на солнце лучше. Все кажется лучше, когда просыпаешься в залитой солнечным светом комнате. И от этого еще тяжелее вспоминать черную пленку, которая окутывала в моей памяти холодные, мрачные Кембридж и Нью-Йорк. Я вспомнила, что Лев, мой астрологический знак, – повелитель солнца, и пыталась привнести побольше солнца в свою жизнь. Потому что к тому времени, когда я покинула Калифорнию, все потеряло смысл, как будто мозги у меня пережарились на солнце. И я думала: «Да кому нужен Реф?»

А потом я вернулась в Кембридж, и он оказался нужен мне снова, и я думала, что больше ни минуты, ни часа, ни еще одного дня не смогу терпеть эту боль. Я вспоминала, как на зимних каникулах не могла вынести расставание с Рефом на четыре недели. Теперь все было гораздо хуже, потому что время было бесконечно. Я остаюсь одна, без Рефа, потому что я навсегда его потеряла.

Еще тиоридазин, и все еще больно.

И снова слушать Боба Дилана, снова слушать как этот неровный, отчаянный голос поет самые душераздирающие строки, что я слышала. If You See Her, Say Hello, Mama, You Been on My Mind, I Threw It All Away, Ballad in Plain D[307]. Почему K-Tel[308] до сих пор не выпустили сборник с названием вроде «Депрессивные песни Дилана для разбитых сердец». И затем, снова и снова, я слушала все три доступные публике версии You’re a Big Girl Now[309] – оригинальную запись с Blood on the Tracks[310], альтернативный вариант Biograph[311] и, страшнее всего, живую версию Hard Rain[312] – словно от бесчисленных повторений песня потеряет свой смысл, а слова станут слишком привычными. Но печаль и ужас искусства – «Герники» Пикассо, выступления Билли Холидей с Good Morning Heartache[313] на фестивале джаза в 1957-м, «Тюльпанов» Сильвии Плат, «Дороги» Феллини – не теряют силы только потому, что все могут с ними соприкоснуться. Сила воздействия искусства лишь увеличивается с каждым новым зрителем, слушателем или читателем – так и я каждый раз нахожу новые элементы трагедии, новые причины для эмпатии. В каждой песне Боба Дилана, что мне когда-нибудь нравилась. Некоторых бесит его голос, они считают, что Дилан не умеет петь или поет слишком «в нос», и лучше бы те же песни послушать в исполнении the Byrds[314], или Рики Нельсона[315], или the O’Jays[316], но они не понимают, что для настоящих фанатов Дилана уже сам звук, что порождают его голосовые связки, обрывающийся, пронзительный, – сродни музыке искупления. Мне бы хотелось заполнить целую кассету разными записями его выступлений с You’re a Big Girl Now и слушать на повторе. В конце концов, эта взрослая девочка такая маленькая и хрупкая.

У меня часто не хватало сил ходить на терапию, и доктор Стерлинг разговаривала со мной по телефону. У меня не было сил, чтобы есть, и, как ни странно это звучит, не было сил спать. Под силу было только лежать пластом. Иногда, если не получалось заставить себя подняться и налить стакан воды, я глотала тиоридазин просто так и надеялась, что он метаболизируется и на пустой желудок.

В воскресенье утром, освободившись от учебы и работы, Саманта вытащила меня из постели, настаивая, что в гостиной солнечно и мне будет намного лучше там на диване, чем в моей темной комнате. Все наши разговоры были обречены на бессмысленность, потому что Саманта все время спрашивала, почему я не в состоянии философски посмотреть на свою жизнь, почему не могу порадоваться тому, что испытала любовь, а, значит, однажды испытаю снова – когда-то, где-то, с кем-то. И она затараторила, как Полианна[317], пока я не закричала: «Твою мать, Саманта, разве не видно, что я в отчаянии? Мне похрен, что я буду обо всем этом думать через десять лет или десять месяцев. Я схожу с ума прямо здесь, прямо сейчас и даже минуты больше не выдержу».

Как обычно, я заплакала, и Саманта принялась суетиться и откопала в сумочке блокнот Filofax[318], чтобы найти номера или имена кого-нибудь, кто мог мне помочь, от нью-йоркских раввинов до соцработников из Кембриджа, а еще предложила мне позвонить в Вашингтон ее отцу, психоаналитику.

Я просто подняла на нее глаза. «Мне нужна помощь, – сказала я. – Я знаю, я пообещала себе, что лучшим решением будет избавиться от Рефа, ведь это поможет мне встретиться лицом к лицу со всеми проблемами, от которых меня защищало его присутствие. Но вообще я думаю, что, по правде, он-то и заставил меня задуматься об этих вещах».

Она кивает.

Знаю, я обещала, что буду проходить терапию и продолжать день за днем, ведь именно так я смогу выздороветь, я стану сильнее всего за несколько месяцев, а все потому, что я добралась до корня своих проблем и так далее.

Снова кивок.

– Но, – я зарыдала, – не уверена, что я справлюсь! Мне нужна какая-то защита. Прямо сейчас я не вижу света в конце этого конкретного туннеля и не могу представить ни мир во всем мире, ни мир внутри меня, никакого дерьма не могу представить, мне хочется сжульничать и прямо сейчас пережить наперед всю будущую боль. Будь я алкоголиком, сказала бы, что хочу напиться, но я – это я, и я без понятия, чего я на самом деле хочу. Но я хочу этого прямо сейчас!

Саманта что-то говорит о том, как меня понимает, но я не особо слушаю, потому что хочу одного – найти способ свалить с этой планеты, пока боль не уйдет. Хочу снова поехать в Калифорнию. А может, хочу отправиться на Нептун.

И внезапно я вспоминаю, что бывший бойфренд Саманты, аргентинец Мануэль, живет в Лондоне и работает в сфере продажи конвертируемых облигаций в крупном инвестиционном банке. У нас с его младшим братом в прошлом – когда он учился на последнем курсе, а я была трепетной первокурсницей, что никак не могла поверить, что ему досталась такая огромная комната в Адамз-хаусе, – было кое-что, о чем я предпочла бы не вспоминать. Когда Саманта работала в Лондоне, она жила у Мануэля, и, судя по ее рассказам, он очень любил ее и очень заботился о ней, даже когда она засыпала в слезах, уходила посреди званых ужинов и хлюпала носом на балконе, потому что у нее самой тогда были сложные времена. Я решаю, что лучшее, что я могу для себя сделать, – уехать на пару месяцев жить к Мануэлю, пока мне не станет лучше.

Саманта улыбается, когда я говорю ей об этом. «С удовольствием отдам тебе Мануэля, – говорит он. – Однозначно, он – тот, кто тебе сейчас нужен». Саманта знает, что Мануэль – отличный парень, который заплатит за мой ужин, будет разговаривать со мной, и вообще все это хорошая идея. А еще она, скорее всего, думает, что у меня небольшой нервный срыв, а с таким легче всего справиться, перестав сопротивляться и отдавшись изящным беседам и хорошей еде в модных ресторанах.

Послушай, он точно не может быть хуже тиоридазина.

Пара дней, пара телефонных звонков, и дело в шляпе. Кажется, Мануэль не в восторге от моих планов – брат рассказывал ему обо мне довольно странные вещи, – но Саманта уверена, если я буду с ним очень милой, проблем не будет.

Я заработала достаточно бонусных миль, чтобы получить бесплатный билет в Лондон, и я уже чувствую, что город понравится мне так сильно, что я захочу работать и жить там. Теперь Лондон для меня – волшебный побег из моей дисфорической[319] жизни. Я никогда там не бывала, вообще нигде не была в Европе, но я так радуюсь шансу прямо сейчас сбежать, что мне кажется, стоит лишь добраться до Лондона, как все сложится само собой. Я думаю о том, что Лондон – город Блейка и Диккенса, и других прекрасных писателей. Я настолько отчаянно хочу верить, что мне там понравится, что целиком и полностью игнорирую тот факт, что ненавижу Блейка, и Диккенса, и всех прочих прекрасных писателей, что я перешла с факультета английской литературы на компаративистику, потому что я, в общем-то, ненавижу весь британский канон. Байрон, Шелли, Вордсворт – вся эта шайка может идти к чертям, если вам интересно мое мнение. И все же я продолжаю строить планы, ведь они одни не дают мне уйти на дно, и я напоминаю себе, что всегда любила те пейзажи Гейнсборо и Тернера[320], что в Галерее Тейт их полным-полно, что британские художники поднимают мне настроение. Я делаю то, что должна делать.

Доктор Стерлинг не знает, как реагировать на идею с Лондоном. Ей кажется, что с каждым днем я выгляжу все более растерянной и испуганной, и я продолжаю отказываться от больницы, а мое состояние еще не настолько критично, чтобы запихнуть меня туда силой. Так что она принимает решение – если Лондон поможет, почему нет. Не то чтобы она опустила руки – я знаю, что это не так, но, мне кажется, она ждет, что я действительно по-настоящему достигну дна. Она считает, что до тех пор, пока я не достигну безутешного места под названием нигде и никогда, мне невозможно будет помочь. Разрыв с Рефом совершенно меня подкосил, но я все еще пытаюсь выбраться, надеюсь убежать от безжалостной горечи, встречи с которой мне не избежать, если я когда-нибудь хочу поправиться. Она говорит, что в терапии про такое поведение говорят «в полете», и она больше не в силах помочь мне правильно приземлиться. Меня ждет крушение в одиночку.

К счастью, семестр еще только начался, и я успеваю пересмотреть свое расписание, чтобы втиснуть туда поездку. Моя наставница, она же – моя научная руководительница, думает, что убраться отсюда ненадолго – это очень хорошая идея. И она готова разрешить мне читать в одиночку по ту сторону Атлантического океана, сдать эссе в конце года и получить за него оценку. В любом случае наши занятия оцениваются как зачет-незачет. Другой молодой профессор разрешает мне самостоятельно изучать Маркса, Фрейда и направление философии второй половины XIX века. После того как я рассказала ему обо всех своих бедствиях, он сочувствует мне и уверен, что, если я уеду ненадолго, но при этом останусь в колледже, это будет для меня лучше всего. Преподаватель по курсу академического письма разрешает мне пройти его курс, не посещая сами занятия – если, конечно, я время от времени буду сдавать эссе. В предыдущие семестры я брала больше курсов, чем требовала программа, поэтому в этом семестре могу позволить себе остановиться на трех. Гарвардская система устроена так, чтобы студент мог быть зачислен даже на направление, требующее отличных оценок, такое как сравнительное литературоведение, без очного посещения занятий или необходимости что-либо делать. По сути, я беру академический отпуск без того, чтобы на самом деле брать академический отпуск. И отчего-то это успокаивает мою совесть и заставляет меня думать, что я не настолько больна, как считала. Был только один человек, который потрудился указать мне на сумасшествие моего плана. Мой наставник со второго курса, он же глава факультета, говорит мне, что я делаю большую ошибку. Он вызывает меня в свой офис, чтобы поболтать о моих академических планах после того, как видит мое заявление на самостоятельную учебу, которое он должен одобрить.

«Я знаю, через что ты прошла в первом семестре, – говорит Крис. Он курит, потягивая кофе в своем кабинете. – Я знаю о выкидыше. Может, ты даже помнишь, я навещал тебя в Стиллмане. Я знаю о твоих проблемах. Но я думаю, что тебе нужно или уйти из колледжа, или по-настоящему заняться учебой. Это промежуточное решение, которого ты пытаешься придерживаться, не доведет тебя до добра. Элизабет, мой совет тебе, мой совет кому-то с характером вроде твоего – а я думаю, что неплохо изучил тебя, – взять несколько хороших сложных курсов и полностью погрузиться в учебу. Ты любишь Библию. В прошлом году ты отлично показала себя на курсе по средневековому еврейскому мистицизму. Запишись еще на пару таких курсов. Будь умнее! – Он улыбается, говоря это, и его оптимизм убивает меня. В смысле? Какой ум? Я же под тиоридазином. Мой мозг временно не работает. – Погрузись как можно глубже в учебу или выметайся отсюда. Отправляйся в Европу автостопом, навести Прагу, Рим, Берлин, Будапешт. Все это чудесные места для юного ума. Но не трать семестр бесценного времени в университете, выбирая курсы, на которые тебе наплевать и на которые ты не будешь ходить».

Как всегда, к тому времени, когда он заканчивает говорить, я уже вся в слезах. Конечно, он прав, но я так отчаянно хочу убежать из чертового Гарварда и одновременно – не разрывать связь с ним. Я знаю, что именно это желание – быть ни здесь ни там – и довело меня до существования на грани, что и моя депрессия произрастает оттуда. Но я продолжаю так себя вести. Где-то глубоко внутри я знаю, что поездка в Лондон – это очередной акт саморазрушения, снова побег от неизбежного, снова тактика уклонения. «Может быть, я на самом деле прочитаю все, что требуется для программы самостоятельных занятий, и для моих занятий с профессором, – говорю я, все еще плача, потому что я знаю, что этому не бывать. – Может быть, я на самом деле приобрету что-то важное».

– Ох, Элизабет, – вздыхает он. – Я навещал тебя в больнице в прошлом семестре. Я знаю, в каком ты состоянии. Ты не сможешь просто сидеть где-нибудь в Англии и читать Маркса.

– Я смогу, – перебиваю я. – Я собираюсь читать в Британском музее, в той самой комнате, где он написал «Капитал».

– Ох, Элизабет, – он глубоко вдыхает.

Крис всегда слегка небрежен – типичная версия оторванного от жизни ученого. Всегда в джинсах, твидовом пиджаке с замшевыми заплатками на локтях, всегда курит Camel без фильтра, всегда старается быть студентам и другом, и мудрым наставником. На самом деле я знаю, что Крису, как и другим моим преподавателям, не все равно, что со мной. Хотя мне и сложно разделить интерес Криса к нарратологии, очередной грустной попытке превратить литературу в науку. И все же он всегда был на моей стороне, и я вижу, что он на самом деле не может решиться позволить мне этот эпистолярный подход к собственному образованию.

– Я не стану запрещать делать то, что тебе нужно, и я подпишу заявление на самостоятельную учебу, потому что не хочу однажды услышать, что лишил тебя чего-то важного для твоего душевного и интеллектуального здоровья, – говорит Крис несколько минут спустя, расхаживая туда-сюда по своему кабинету с сигаретой в руке, пока я сижу, плачу и ною. – Но, если позволишь заметить, я уверен, что это ошибка, большая-большая ошибка.

12

Случайный минет

сейчас идет дождь льет дождь

храпит спящий старик

я укладываю себя спать

я слышу вой сирен на улице

все мои мечты сделаны из хром

мне никак не вернуться домой

я лучше умру до того, как проснуться

как мэрилин монро

и выброшу свои сны на

улицу и от

дождя они станут расти

Том Уэйтс.

Сладкая маленькая пуля из миленького голубого ружья[321]

За пару недель до отъезда в Лондон я звоню Рефу и говорю, что мне нужно сообщить кое-что очень важное. В зловещих тонах рассказываю ему, что уезжаю в Англию и никогда не вернусь, как будто сама мысль о том, что я навсегда исчезну из его жизни, может принести ему что-нибудь, кроме облегчения. Он бормочет то одно, то другое, фразочки, которыми часто разговаривают старосты в общежитиях: что-то о том, что расстояние помогает увидеть все по-новому, а под конец замечает, что жаль было бы съездить в Европу и не побывать на континенте. Я понятия не имею, что это значит, и Реф говорит, что континент – это Европа минус Британские острова, и мне кажется глупым объяснить, что у меня нет сил ни на Париж, ни на Амстердам, ни на Венецию и что большую часть поездки в Лондон я, скорее всего, проведу в полнейшей кататонии. Если он настолько плохо меня знает, что не додумался до этого сам, то, вероятно, он вообще меня не знает, а наша любовь была еще большим миражом, чем мне казалось.

Субботним мартовским вечером у выхода на посадку Continental Airlines в аэропорту Ньюарк мама, которой, наверное, очень меня жалко, дает мне 500 долларов наличными на новую жизнь. Как будто мы в России 1902 года, и я покидаю страну, чтобы начать все заново в Новом Свете, там, где улицы вымощены золотом. Интересно, как долго мы сможем продолжать эту шараду, как долго будем делать вид, что я улетаю в Лондон, чтобы жить? Очевидно, что, если я для чего и еду в Лондон, так это для того, чтобы умереть или, по крайней мере, выстоять схватку со смертью.

Я получила студенческую визу с разрешением на работу, я составила длиннющий список телефонных номеров, который мог бы посоперничать с лондонской версией 411, но где-то подо всем этим глянцем новых возможностей я знаю, что в Лондоне мне будет так же плохо, как и везде. В Гарварде преподавательница в последний момент стала советовать мне отправиться на Карибы или даже во Флориду – она все повторяла, что с таким настроением, как у меня, дорога на Барбадос, а не в Британию, – но уже было слишком поздно. Тем более что я отправлялась в эту поездку с условием, что на самом деле буду заниматься чем-нибудь, а не просто валяться под солнцем на пляже. Собирая вещи в поездку, я отвела под книги целую сумку – «Тотем и табу» Фрейда, «Бытие и время» Хайдеггера, «Книга смеха и забвения» Милана Кундеры, «Поля философии» Дерриды, антология Маркса и Энгельса и разные другие пляжные книжки – потому что была до чертиков одержима мыслью, что буду заниматься. Хотя в глубине души, конечно, уже все понимала. А как иначе объяснить, почему я в последнюю минуту решила захватить с собой «Открытки с края бездны»[322] Кэрри Фишер?

За неделю до отъезда в Лондон, на свадьбе, я встретила Барнаби Спринга, выпускника Гарварда, который жил на Слоун-сквер и проматывал свое наследство на всякие авантюры в киноиндустрии. Весь прошлый год он провел на съемках в Кении, или в Мозамбике, или на Борнео, что-то такое. Барнаби родился и вырос в Лондоне, настоящий брит, кроме шуток, мальчик из Итона, который переходил из одной школы-интерната в другую с тех пор, как ему исполнилось семь, а еще пообещал встретить меня в аэропорту, ну и вообще быть в моем распоряжении, когда я приеду. В предвкушении будущей поездки я была в неплохой форме на той свадьбе, так что, уверена, Барнаби понятия не имел, на что подписывался. Возможно, к нему пришли проблески понимания, когда я позвонила ему шесть или семь раз в ночь перед вылетом – я впервые в жизни звонила на другой континент и, видимо, взбудораженная новизной, решила набирать его номер снова и снова – просто чтобы удостовериться, что он будет в аэропорту вовремя или даже немного заранее. Каждый раз я пыталась заново ему объяснить, что мне неловко за свою тревожность и так не хотелось быть навязчивой, просто все дело в том, что в Европу я лечу впервые, и у меня вроде как есть эта жуткая фобия – она началась еще в летних лагерях, где я постоянно скучала по дому – насчет встреч в аэропортах и на автобусных вокзалах. Я пыталась над собой подшучивать – хо-хо-хо, я такая глупышка, – и Барнаби вроде как был не прочь подыграть. Но приблизительно к седьмому моему звонку, когда в Англии было пять утра, мои предотъездные волнения уже не казались Барнаби такими же очаровательными, как в самом начале, и превратились в источник бессонницы и раздражения.

Само собой, перелет в Англию от начала до конца оказался сплошной бессонницей и раздражением. Я глотала одну таблетку тиоридазина за другой, но нервничала так сильно, что не смогла заснуть в самолете. На счастье, как только мы прибыли в Гатвик, где надо было проходить таможню и бог знает что еще, лекарство наконец начало действовать. Пробираясь через аэропорт, я чувствовала, будто бреду по наполненной эфиром пещере с кандалами на ногах. Воздух, все вокруг, сама атмосфера – все казалось таким плавным, все сопротивлялось движению. Я почти заснула в машине Барнаби (конечно, это был Jaguar), но мне показалось, что это будет невежливо, и я изо всех сил старалась не спать и не отвлекаться. Вот тогда я и поняла, какой отчаянной ошибкой было лететь в Лондон: во всем городе у меня не было ни единого друга, мне придется полагаться на добрых незнакомцев со странным акцентом и тратить тонны энергии, чтобы оставаться милой и очаровательной, хотя к тому времени все мои умения сведутся к готовности вырубиться в любой момент. Ну и идиотка! Я еле удерживалась, чтобы не попросить Барнаби прямо сейчас вернуть меня в Гатвик, немедленно посадить на самолет домой, потому что это была ошибка ошибок.

Но потом я вспомнила, что мне не ради чего возвращаться. Ни учебы, ни бойфренда, пара-тройка друзей, которые явно обессилели из-за всей той заботы, что я выкачивала из них в последние месяцы. Так что или Англия, или пропасть. Деваться было некуда.

Мануэль должен был появиться дома только к вечеру, и Барнаби привез меня в свою квартиру, доверху забитую черной кожаной мебелью, со стереосистемой с черными колонками и черным телевизором в обрамлении черного забора из полок. Не знаю, чего я ожидала, – чего-то архетипически англиканского: громадных диванов, виньеток из сусального золота и узнаваемых деталей в стиле викторианской, и эдвардианской, и якобинской, и елизаветинской эпох. Я представляла себе что-то вроде «Возвращения в Брайдсхед»[323], а на деле попала в пентхаус Микки Рурка из фильма «9 ½ недель»[324]. Рассматривая все эти камеры и видеооборудование, все прибранное и темное, я поймала себя на мысли, что этот парень больше похож на порнографа-любителя, чем на английского джентльмена. Или и то и другое сразу. В конце концов, прирожденные британские аристократы, вся эта толпа Алистеров Кроули, что курят опиум, принимают настойку опия и трахают своих братьев и сестер, – они всегда порождали этакое неприятное инцестуальное ощущение. Мне подумалось, что Барнаби наверняка из тех, кто носит плавки-бикини вместо боксеров. Может даже, с леопардовым принтом. И меня как-то напрягало, что он такой худой и странно пахнет, – и, господи Иисусе, вся эта черная кожа.

Когда до меня наконец дошло, как сильно я устала, я спросила Барнаби: ничего, если я немножко посплю? Я зашла в спальню и увидела черную кожаную кровать. «Святые угодники, – подумала я. – Я-то что здесь делаю?»

Когда я проснулась, Барнаби предложил мне апельсинового сока, и пока я сидела на диване, пытаясь не заснуть вопреки тройной дозе тиоридазина – и, поверьте, меня очень тянуло закинуться еще, – он сел рядом, повернул к себе мое лицо и вроде как поцеловал. Точнее, затолкнул свой язык в мое горло.

– Барнаби, – нервно сказала я, – Барнаби, наверное, ты пока не знаешь, что я сейчас в хлам. В том смысле, что я здесь, в Лондоне, чтобы прийти в себя от… от кучи проблем. И, ну, я так – я так просто не могу. Правда не могу.

– Но я же приехал ради тебя в аэропорт, – возразил он. – Я обещал показать тебе город. Я думал, ты все понимаешь.

Понимаю что? Я не знала, что у нас с тобой тут сделка по бартеру.

Разговор оборвался, потому что я была напугана. Я была одна в этой незнакомой стране, и мне нужен был друг. Мне казалось, что Барнаби был, ну, таким, нелепым парнем для платонических отношений. Мне даже не верилось, что у него на меня были совсем другие планы. Мне хотелось сказать: «Посмотри на меня. Я чокнутая и отвратительная. С хрена ли кто-нибудь захочет со мной связаться?!» Конечно, некоторые парни готовы трахать все, что движется. Даже меня. Он сказал, что мы можем поехать в Стратфорд-на-Эйвоне и посмотреть Шекспира, что мы можем отправиться в Озерный край и заглянуть в дом Вордсворта, заехать в Оксфорд и Кембридж. Он рассказывал, сколько всего можно сделать вместе, пока вез меня, почти впавшую в коматоз, из аэропорта в город. Но оказалось, что его гостеприимство имеет свою цену.

И хуже всего было то, что я так расстроилась – даже оскорбиться не смогла. Мне просто было противно. Если бы я могла трахнуться с ним без прищепки на носу, я бы и секунды не стала думать. Мне было так страшно и одиноко, что я сделала бы что угодно для кого угодно ради капельки теплоты. Но Барнаби был слишком скользким, слишком противным. Я не хотела, чтобы он дотрагивался до меня.

– Почему бы тебе не отвезти меня к Мануэлю? – предложила я.

– Как хочешь, – сказал он.

Мануэль живет в Найтсбридже, том самом районе Лондона, где находится Harrods[325]. Вокруг живут одни инвестиционные банкиры, ну и всякие типы из консалтинга, которые почти не бывают дома и поэтому не замечают, в какой тесноте живут. Мануэль и его сосед делят на двоих целый дом, но он такой расплющенный, крохотный и узкий, как будто обычный дом переехали и раздавили до состояния лежачего полицейского. Я приезжаю, и Мануэль выделяет мне – и выделяет здесь важное слово, потому что его поведение ничуть не теплее моросящего за окном дождя, – на цокольном этаже маленькую комнатку, большую часть которой занимают гладильная доска и бугристая кровать. Единственный источник света – крошечный ночник, и ни окон, ни вентиляции в комнате нет. На ощупь кажется, что матрас набит осколками разбитого керамического горшка. И, конечно, я сразу начинаю переживать, что меня ждет инсценировка «Принцессы на горошине».

На самом деле мне плевать на все – мне не нужны роскошные апартаменты, а жизнь в подвале подходит к моему настроению. Что меня на самом деле волнует – так это то, что Мануэль реально ведет себя как настоящая сучка. Он явно не в восторге от моего присутствия. Я не успеваю даже налить стакан воды, чтобы запить очередную дозу тиоридазина, а он уже объясняет, что делает одолжение Саманте, которой вообще-то ничего не должен, потому что она рассталась с ним самым что ни на есть гнусным способом (сбежала в Озерный край с другим, пока он навещал приболевшего родственника в Италии). Так что я могу оставаться здесь и читать или что там я собиралась делать, но он занят, у него своя жизнь, и для меня в ней места нет.

Куда подевались вежливые разговоры за обедами и ужинами в пафосных ресторанах?

О’кей, – думаю я, – я продержусь в этой темной комнате без окон до тех пор, пока мне не станет лучше. Я смирюсь с тем, что из декораций в этом мини-сарае есть только труба под потолком и гладильная доска с грудой мятых штанов в ожидании прачки. Я принимаю это. Я соглашаюсь со своей судьбой. Я приехала в Лондон, чтобы дойти до самого дна, и я определенно получу, что хотела.

Я беспокойно сплю и не могу заставить себя вылезти из кровати ни утром, ни после обеда, и, думаю, это жутковато. Мне нужно домой. Даже если дома у меня нет.

Вытащив себя из кровати, я хватаюсь за телефон, и надолго. Я начинаю с «я не знаю, как набрать международного оператора», а заканчиваю чуть ли не экспертом. Я оставляю сообщения всем подряд, потому что никого нет дома, и в Америке, там, где я на самом деле должна быть, середина рабочего дня. Наконец мне перезванивает Саманта. Я говорю, что Мануэль едва разговаривает со мной, и, вероятно, я напоминаю ему об их разрыве, и я больше не выдержу в этом Лондоне ни минуты. Она произносит что-то вроде: «Ох, бедняжка». Она говорит: «Как насчет того, чтобы прогуляться и попробовать оценить красоту этого города? А помнишь, ты хотела пойти в Британский музей с книжкой? Может, хоть на драгоценности Короны посмотришь?»

Я не отвечаю, и она обещает поговорить с Мануэлем.

Я звоню маме, говорю, что здесь все ужасно, что с тех пор, как я приехала, идет и идет дождь, и что кроме дождя ничего не происходит. Дождь попадает даже на меня, хотя я еще не выходила из дома. Я не знаю, где купить еды, я ничего не ела с тех пор, как прилетела. Мне кажется, я схожу с ума.

– Возвращайся домой, – говорит она. – Давай попробуем меньше тратиться. Ты пробуешь одно, другое, ничего не помогает, мне это надоело, я устала от того, что где бы ты ни была, ты без конца мне названиваешь со своими проблемами, просто вернись домой.

Она так непреклонна, что, конечно же, я начинаю паниковать и пытаюсь зайти с другой стороны: «Тебе не кажется, что это немного поспешное предложение?»

– Ох, Элли, – говорит она. – Элли, я не знаю, что тебе делать, но я думаю – я не знаю, что и думать. Это сводит меня с ума. Не знаю, попробуй побыть там еще пару дней. Но, в смысле, если тебе совсем плохо, уезжай.

По ту сторону Атлантического океана мама начинает плакать и говорит, что ей больше нечего мне сказать, так почему бы мне не поговорить с доктором Стерлинг. Я пытаюсь дозвониться до доктора Стерлинг, но она словно пропала без вести. За два часа я оставляю ей сообщений двадцать, и каждое все отчаяннее, но она не отвечает.

Когда Мануэль приходит с работы, я все еще хожу по дому во фланелевой пижаме, вся опухшая, с точечками клерасила по всему лицу и, наверное, выгляжу как подросток или вообще как маленькая девочка, которая пытается давить на жалость.

– Элизабет, звонила Саманта, и мы пообщались, – у Мануэля акцент аргентинского джентри. – Скажи мне, чего ты от меня хочешь? Я правда не могу спасти твою душу, поэтому давай выберем что-нибудь максимально близкое к этому.

Мне кажется, что самое время поплакать, чтобы вызвать к себе жалость, но во мне столько тиоридазина, что мои слезные протоки намертво заблокированы. Я вцепилась в диван, лицо сморщенное, голос срывается, как будто я вот-вот заплачу, но слезы не идут. Как будто они навсегда иссякли. «Может быть, – запинаюсь я, – мне лучше уехать домой».

– Саманта сказала, что ты думаешь об этом, – говорит Мануэль. – Но слушай, это же безумие. Ты только приехала. Саманта говорит, что ты впервые в жизни выехала за пределы Штатов, ну и раз уж ты здесь застряла – если ты так видишь ситуацию, – могла бы хоть немного познакомиться с этой страной. У нас крутые музеи, театр великолепный, столько всего интересного. И потом, до Парижа или Амстердама можно добраться на поезде или корабле, – и запоздало добавляет: – Как можно уехать из Лондона, даже не посмотрев на драгоценности Короны?

«Господи, – думаю я. – Да что же в этих гребаных драгоценностях Короны такого особенного?»

– Ох, Мануэль, я знаю, что все это выглядит безумно, но…

– Но что?

– Но, видишь ли, я сейчас немного не в себе. Мне жаль, что тебе приходится все это видеть, обычно я не такая.

Кажется, дальше можно сказать что-то вроде: «Я еще себя покажу».

Он говорит, что все понимает, он обещает, что пригласит меня на ужин на этой неделе, а пока может посоветовать познакомиться с его старым другом, который живет тут рядом и мог бы показать мне город. Это крохотное проявление доброты очень трогает меня, настолько, что я почти прихожу в себя. И я думаю, что надо принять душ, переодеться и спуститься в паб поесть. Откапываю в шкафу полотенца, в чемодане шампунь и кондиционер, с нетерпением и восторгом думаю о чудесном весеннем запахе, чуть ли не исхожу слюной от мыслей про пену и мыльные пузыри, карабкаюсь вверх по лестнице до большой ванной Мануэля. Но оказывается, что окна открыты нараспашку, и в ванной стоит сквозняк, и это просто ужасно. В Лондоне редко ставят душевые кабины, только ванны на любой вкус, но все еще могло быть терпимо, вот только у меня слишком длинные волосы, чтобы пытаться вымыть голову под краном. Балансировать с трубкой от душа в одной руке и лужей шампуня в другой слишком сложно, настолько сложно, что я начинаю плакать, и плачу, и плачу, и все потому, что не могу промыть волосы.

Кое-как сполоснув мыльную пену, я прямо в полотенце падаю на пол и перестаю двигаться, не считая того, что меня трясет, и я рыдаю так сильно, что даже тиоридазин не помогает. Я не могу прийти в себя несколько часов. Мануэль уходит по своим делам и приходит обратно, а я так и лежу, свернувшись на полу в ванной, как тряпичная кукла из махровых полотенец. Он подбирает меня, несет в свою комнату и пытается разговорить, но я так напугана, что не могу выдавить ни слова. Мы сидим на кровати, и он обнимает меня, очень осторожно, потому что из одежды на мне только полотенце. И все же это я, дурацкая, мокрая, растрепанная.

И он целует меня, как будто мы – очень сильно искаженная версия той старой песни Crystals[326].

– С твоего позволения, я бы хотела все прояснить, – говорит доктор Стерлинг, когда мне наконец удается поговорить с ней той ночью или вечером, если считать по кембриджскому времени. – Я знаю, ты считаешь, что у тебя нарколепсия и что из-за разницы во времени и тиоридазина ты вроде как спала в этот момент, но все же я не думаю, что минет может быть случайным.

– Что же, тогда прямо сейчас набирайте Мастерса и Джонсон[327], потому что пару часов все так и было, – язвительно замечаю я – неудачная попытка пошутить. – Я могу стать прецедентом.

– Не знаю, что и сказать, – продолжает доктор Стерлинг, пытаясь вернуть разговор в серьезное русло. – По сути, ты прилетела в Лондон, у тебя был джетлаг, первый же парень, которого ты встречаешь, подкатывает к тебе и говорит, что готов тебя развлекать, только если ты согласишься побыть его секс-игрушкой. Потом оказывается, что другой парень, у которого ты будешь жить, пытается отыграться на тебе, так как ненавидит свою бывшую подружку, которая отправила тебя к нему, потому что не знала, что он ее ненавидит. Плюс ты живешь в маленькой, темной и неудобной комнате, «похожей на темницу». Парень, который вначале был с тобой очень груб, проявляет капельку человечности, и ты чувствуешь себя благодарной, ведь ты из числа людей, которые предпочтут искать воду в пустыне, даже если у них за углом целый ручей, и поэтому ты занимаешься с ним сексом, хотя вовсе не собиралась этого делать, – она вздыхает. – Плюс ты ничего не ела, и идет дождь. И ты еще спрашиваешь, почему тебе грустно. Элизабет, любому бы сейчас было грустно, даже в куда менее шатком эмоциональном состоянии, чем у тебя.

– Вы думаете, мне стоит вернуться?

– Я думаю, тебе стоит делать то, что ты хочешь.

– Я не знаю, чего хочу.

– Ты вернешься, когда поймешь.

На следующий день я заставила себя встретиться с другом Мануэля за завтраком, несмотря на то, что, по моим внутренним ощущениям, день еще даже не наступил. Мне понравились и сконы, и девонширский крем, и чай, который мы заказали в маленькой кофейне напротив Harrods, и я проглотила все это вместе с парой таблеток тиоридазина, как будто не ела несколько дней – что, в общем-то, было правдой. Он рассказал мне, чем можно заняться в Лондоне, – музеи, театр, музеи, театр – эти слова легко могли бы стать британской национальной мантрой.

После этого я отправилась в офис компании, где американским студентам вроде как помогают найти работу. Я собиралась сама разобраться с лабиринтами лондонского метро, влиться в толпу настоящих лондонцев, пользующихся городским транспортом, но шел дождь, и все это было слишком утомительно, так что я просто поймала такси. Стоило мне добраться до офиса той компании и увидеть несколько лестничных пролетов впереди – и я сразу поняла, что вот-вот совершу ошибку. Смысл во всем этом самообмане – мне надо вернуться к Мануэлю, забраться в кровать и спрятаться.

Я понимала, что нужно сесть на ближайший самолет, лететь домой и ложиться в больницу. Но почему-то я не могла этого сделать. У меня просто не было сил, чтобы вытащить себя из Англии. Разве что в мешке для трупов.

Неделя за неделей, каждый вечно дождливый лондонский день за другим, я пыталась убедить себя, что могу вернуться в Штаты и лечь в больницу, чтобы медсестры носили мне клюквенный сок. Но я все время отмахивалась от этой мысли. Я была уверена, что подталкиваю себя в правильном направлении. Лучше мерзнуть, изнурять себя и бояться, лучше прятаться под одеялом, не есть, не спать, практически не существовать в жутком подземелье Мануэля. Лучше притворяться, что я могу укатить на выходные в Париж, к Эйфелевой башне и Лувру, даже если я знала, что увижу Город света только в полной темноте, что у меня нет ни энергии, ни денег на то, чтобы выстоять очередь за визой и перемещаться между поездом, кораблем и снова поездом. Лучше и дальше изображать эту полумертвую жизнь, сколько хватит сил. Лучше, чем столкнуться с этой болью в больнице, лицом к лицу. Лучше не напрямую, урывками, здесь, в Англии.

Я размышляла об этом и снова глотала тиоридазин. Сколько тиоридазина я принимала? Кто знает. Готовясь к поездке, я купила несколько баночек сразу, так что хватить должно было надолго. Доктор Стерлинг объяснила, что тиоридазин опасен только в очень больших дозах. Он взаимодействует не с сердцем, как валиум, а с мозгом, так что дойти на нем до передоза очень сложно. (По-видимому, вызвать остановку сердца, наглотавшись какой-нибудь дряни, намного проще, чем вырубить мозг.) Вот почему давать кандидату в самоубийцы антидепрессанты – хорошо. В любом случае мог ли тиоридазин меня прикончить? Не мог – навряд ли она предполагала, что я буду глотать маленькие оранжевые таблетки каждые пять минут. Но именно так все и происходит с пациентами, которые принимают любые противотревожные препараты: когда наступает кризис, они начинают глотать одну таблетку за другой в поисках облегчения. Лопать их, как M&M’s. На упаковке написано: «Принимать три раза в день или по необходимости». По необходимости? Они хоть представляют, с кем имеют дело? В моем случае по необходимости означает непрерывный поток, переносную внутривенную капельницу – или по меньшей мере бесперебойное поступление новых таблеток, что будут растворяться в желудке и попадать в мой кровоток.

Что могло заставить меня вернуться домой? Пищевого отравления оказалось достаточно. Киш в кафетерии галереи Тейт (конец истории про чудесные лондонские музеи) загнал меня на целых три дня в кровать, из которой я выбиралась, только когда меня начинало тошнить. Мануэлю так меня жалко, что он разрешает мне спать в своей огромной кровати, но я такая зачуханная, так дурно пахну, что он предпочитает спать в подвале, чем прилечь где-нибудь около меня.

Теперь, когда я больна и прикована к кровати, мне впервые с самого приезда в Англию удается расслабиться и подумать, и на меня снисходит загадочное спокойствие. Мне нравится ощущение того, что я больше никуда не бегу, – та самая передышка от своей жизни, что я и искала в Лондоне. Этот огромный матрас, возможность вытянуть ноги на спокойную прохладу белых простыней – вот что я сейчас считаю хорошим времяпрепровождением. Теперь даже Мануэль настойчиво убеждает меня вернуться домой, несмотря на то что он видит – я ни эмоционально, ни даже физически не смогу справиться с неспешной напряженностью дороги. Но я почему-то никак не могу настроиться на отъезд, хотя и звоню в Continental по несколько раз в день, чтобы передвинуть дату отъезда. Все эти замены сохраняются в системе, и в конце концов кто-то из операторов в мягкой британской манере предлагает мне перезвонить, когда я определюсь со своим расписанием.

У меня уходит столько сил на эти переговоры, что меня ошеломляет мысль о том, в каком ясном я состоянии ума, должно быть, находилась, раз смогла организовать эту поездку в Лондон. Я убедила маму, различных профессоров в Гарварде, Саманту, доктора Стерлинг и еще пару второстепенных персонажей, что это хорошая идея. Мне пришлось договориться со всеми ними. Потом нужно было получить паспорт, рабочую визу, купить билет за мили – и документов нужно было заполнить едва ли не столько же, как для налоговой декларации, к примеру, – тем более для этого обычно нанимают бухгалтера. Но я справилась, потому что сама моя цель была отчаянной и непреложной: мне нужно было выбраться из ада, которым стала моя жизнь. Просто невероятно, на что я способна, когда хочу сбежать, когда мне нужно сбежать; какие скрытые резервы могу найти, чтобы справиться с задачей. И ведь эта моя изобретательность, если ее направить в правильное русло, если научиться ей управлять, могла бы принести такие плоды. Господи, да с той энергией, что я трачу на свою депрессию, я могла бы поставить на ноги семью из шести детей, не отрываясь от работы! Но сейчас, лежа в кровати Мануэля, зная, как на самом деле просто упаковать чемоданы, вернуться домой и пойти тропой наименьшего сопротивления – то есть встретиться со своей депрессией лицом к лицу, – я не могла заставить себя хоть сколько-нибудь постараться. Одна мысль о том, как тяжело будет остаться один на один со своими чувствами – пусть даже в больнице, с доктором Стерлинг и со своими чувствами, – невыносима настолько, что рядом с ней и Лондон кажется наградой. Я как тот алкаш или наркоман, который пойдет на что угодно, лишь бы избежать собраний анонимных алкоголиков или рехаба, что угодно, лишь бы отложить решение бросить пить. Но что я сама пытаюсь бросить? Свою депрессию?

Недавно я прочитала, что расходы на лечение депрессии в США составляют что-то около 43 миллиардов долларов в связи с потерей продуктивности и пропусками рабочих дней. Иными словами, депрессия – это огромная трата времени и денег. Это огромная утечка ресурсов, и даже то, что наверняка должно вызывать восторг, вроде поездки в Лондон, может стать катастрофой. Чувство вины, которое я испытываю постоянно, не только из-за того, как глупо распорядилась поездкой в Лондон, но в принципе из-за того, как много упустила во всех сферах своей жизни – образование в Гарварде, по большей части, свелось к заботам о моем психическом здоровье, – само по себе могло вызвать депрессию.

В один из первых вечеров в Лондоне я встретилась с Родой Кениг, литературным критиком из New York magazine, которая перебралась в город на Темзе потому, что предпочитала его Нью-Йорку. Мы с Родой сдружились, когда я в выпускном классе, на пике одного из своих восхитительно продуктивных взлетов настроения, проходила стажировку в Нью-Йорке, но тогда, за ужином в Лондоне, она была ко мне совершенно нетерпима: «Больше не могу тебя слушать, – повторяла она. – В твоем возрасте я копила деньги и месяцами работала официанткой, чтобы поехать в Европу. Я не могла позволить себе большие расходы, так что останавливалась в хостелах, ужасно неудобных, но я все равно была в восторге. Я ходила в музеи, галереи, на спектакли – это было чудесно. А ты только и делаешь, что жалуешься, что скучаешь по бывшему и что тут другие розетки. Это просто смешно!»

Спорить с Родой я не могла. Я знала, что она права. Я знала, что даже такая мелочь, как ужин с человеком в депрессии, невероятно утомительна. Мы раздражаем, мы видим во всем темную сторону, и наше постоянное недовольство вроде как все портит. Все равно что смотреть фильм, который тебе кажется классным, и вдохновляющим, и интересным, пусть и не без недостатков, когда рядом сидит какой-нибудь студент киношколы или профессиональный кинокритик и анализирует каждую секунду фильма до тех пор, пока все удовольствие, что тебе приносит этот фильм, просто так – безо всяких объяснений – не испортят педантичными придирками. В итоге этот зануда ломает тебе весь вечер – убивает радость от него и портит настроение. Как-то так времяпрепровождение с человеком в депрессии и выглядит. Только это не один фильм и не один вечер. Это вся жизнь.

Мне хотелось дать Роде понять, что я знаю, как со мной сложно. Я пыталась дотянуться до нее над столом, заставить ее увидеть, как отчаянно я к ней взываю. Я пыталась, но к тому времени я уже настолько презирала саму себя, что перестала понимать, как вызывать в других симпатию – то, что когда-то делала так умело. В итоге Рода пришла к каким-то громким выводам о том, насколько испорчено и неблагодарно все мое поколение. Я уже была не в себе, так что, наверное, даже расстроенной не казалась. Просто несносной.

В конце концов остаться в Лондоне меня убедил не кто иной, как Ноа Биддл, с которым мы типа встречались на первом курсе, это он научил меня курить траву через бонг. Он сказал, что приедет на весенних каникулах и мы возьмем напрокат машину – Ноа надеялся, что это будет Jaguar, – и отправимся путешествовать по сельской Англии, и от этого мне непременно станет лучше. Мы бы ехали сквозь всю эту аккуратную, выстриженную маникюрными ножницами английскую зелень, мимо всех усадьб и особняков этих лордов, курили, слушали на полную катушку любую музыку, какую я захочу, останавливались в Стоунхендже, и Солсбери, и Оксфорде, и Кембридже, вместе убегая от самих себя.

Не так давно Ноа снова объявился в моей жизни, потому что расстался со своей девушкой приблизительно в то же время, что и я с Рефом, а несчастье любит несчастье. И внезапно, в этом своем состоянии смирения, он сверхзаинтересовался мной, что казалось смешным, учитывая мое состояние. Я знала – того, что он мог предложить мне, было недостаточно, да и слишком поздно, но я питала какие-то жалкие надежды – что, может быть, именно он сможет меня спасти, и я согласилась на Англию с ним.

Но, конечно же, его визит в Англию оказался настоящей катастрофой. Его первой ошибкой была попытка дотронуться до меня – и я не имею в виду трахнуть, хотя это тоже было бы ужасно, я имею в виду простое прикосновение. К тому времени, когда он оказался в Лондоне, моя боязнь прикосновений переросла в настоящую фобию. Мне казалось, что я так сильно завишу от жалости других, что единственной неоскверненной частью меня оставалось мое тело. Конечно, все было ровно наоборот: ведь Мануэль трогал меня так, как ему хотелось; уязвимым было именно мое тело, а вот разум – непроницаемым для всего человеческого. И все же странные, чуть ли не сверхъестественные силы то и дело вторгались и захватывали мою душу. Настроения и чувства – по большей части не сильно радужные, хищными птицами атаковали меня в самые страшные, непредсказуемые моменты. Я чувствовала себя такой потерянной, такой токсичной, что не хотела, чтобы люди ко мне приближались. Я была радиоактивной, канцерогенной, как уран, и с подозрением относилась к любому идиоту, которому хватило ума приблизиться ко мне на расстояние прикосновения. И когда Ноа, приехав за мной к Мануэлю, по-собственнически меня приобнял, положив ладонь на бедро (наверное, ему казалось, что он делает это по-дружески), я начала орать. Я не унималась, снова и снова объясняя ему, что я не его собственность, и как он смеет вести себя так, будто я принадлежу ему, как он смеет прикасаться ко мне без моего разрешения. Я так одичала в своем подземелье, что детали самого обычного человеческого общения стали меня пугать: каждая мелочь была поводом для истерики.

C того самого момента, как он прилетел, Ноа был приятно взволнован Лондоном, не испытывал никакого джетлага, не захотел даже прикорнуть перед нашей прогулкой, фонтанировал энергией даже при мысли о таких несущественных достопримечательностях, как Биг-Бен или Букингемский дворец. Но его приподнятое настроение не передалось мне (как он, наверное, надеялся), но даже вызвало сопротивление, и вдобавок депрессия толкала меня на вызывающее поведение. Я ненавидела Ноа за то, что у него не было депрессии. Он казался идиотом – любой, кто не разделял моих чувств, был для меня идиотом. Я одна знала всю правду об этой жизни, знала, что она была сплошным несчастьем, ведущей вниз спиралью, которую можно было либо принять, либо игнорировать, – но рано или поздно мы все умрем.

Мы регистрируемся в отеле Savoy, потому что Ноа хочет провести пару дней в Лондоне перед тем, как отправиться в путешествие. В плане денег я почти на мели – пожалуй, что и на нуле, – но это о’кей, потому что у Ноа куча денег, и он хочет, чтобы я была рядом, несмотря на мое плачевное состояние. Он хочет, чтобы я осталась и чтобы мы делали вид, что мы пара – бог знает почему, ведь никто не следит за нами, – даже если из-за этого я много кричу и рассказываю, как сильно он меня раздражает, а он постоянно спрашивает, когда я в последний раз принимала тиоридазин.

Он думает, что я буду паинькой, нужно лишь постоянно принимать тиоридазин. Он не понимает, что из-за таблеток я все время чувствую усталость, и у меня нет сил на все эти туристические штучки, которыми он хочет заниматься, постоянно сверяясь со своим четырехзвездочным путеводителем, с названием из серии «Лондон за две тысячи долларов в день» и пытаясь определить, где самые умные и стильные обитательницы со Слоун-сквер – tout le monde[328], как сказал бы в своей континентальной манере Ноа, – сегодня танцуют и ужинают. Ему так легко дается роль отвратительного американца, что это пугает. Он звонит в билетные кассы и тратит сотни фунтов, чтобы заполучить места в партере на последние театральные постановки, несмотря на мои уверения, что я засну прямо посредине спектакля, пусть даже главную роль в «Летиции и дурмане»[329] играет Мэгги Смит. Мы знакомимся с незнакомцами в ресторанах, и он представляется: «Ноа Биддл, Гарвардский колледж, Порселлианский клуб», – хотя я твержу ему, что никто в Англии не знает и не интересуется этим. Быть рядом с Ноа стыдно почти так же сильно, как сидеть в ресторане Lutece со своим неловким, извергающим отрыжку дядей Алом, тихо страдая, пока он просит у официанта «кетцупа».

– Ноа, знаешь, что в тебе забавно? – начинаю я одним вечером, пытаясь не заснуть над дуврской камбалой во время ужина. Он пожимает плечами, вероятно, надеясь, что на этот раз вместо обычных колкостей я скажу что-нибудь умное и проницательное.

– Смешно, что ты ведешь себя как совершенный нувориш и из кожи лезешь вон, чтобы произвести впечатление на всех этих людей, но ты ведь родом из одной из замшелых, старых американских семей, ты должен быть выше всего этого. А ты изо всех сил карабкаешься по лестнице, хотя, по идее, ты уже наверху. – Он улыбается, как будто это комплимент. Кажется, он полностью смирился с тем, что он тут со мной, что я несчастна и что собираюсь и его сделать несчастным. Понятия не имею, как пережить полное отсутствие у него – или у меня – иронии в следующие две недели.

За день до того как забрать машину из проката – Jaguar’а нет, так что приходится взять BMW, – мы с Ноа отправляемся в книжный за путеводителем по Озерному краю. Я без понятия, зачем мы туда едем, потому что Ноа там не понравится, и, скорее всего, там такая глушь, что ему негде будет носить костюмы Armani или тратить деньги, снятые с кредитки Merrill Lynch, которой он, наверное, может пользоваться еще лет сто и все равно не добраться до своего основного капитала.

Пока мы листаем книги в секции путешествий, Ноа достает свою карту Лондона и пытается набросать маршрут приятной прогулки обратно в отель – пожалуй, через Биг-Бен, и Гайд-парк, и Бонд-стрит, предлагает он. Но на улице, как обычно, холодно и идет дождь, так что это не лучшее время для какого бы то ни было транспорта за исключением такси. Я ужасно устала, потому что я принимаю все больше и больше тиоридазина, потому что изображать легкость с каждым днем все тяжелее и тяжелее, и вдруг я оказываюсь на полу книжного магазина и кричу: «Я на грани нервного срыва, а ты хочешь прогуляться мимо Биг-Бена!»

Я ору, бью руками по полу – у меня нет сил встать, а Ноа посреди всей этой истерики просто-напросто сваливает, притворяясь, будто не знает меня. Чтобы отыграться, я начинаю тыкать в него пальцем, прямо сидя на полу, бурно жестикулируя, и говорю: «Этот тип со мной, не дайте ему притвориться, что это не так! Этот мужчина – мой муж! Не дайте ему уйти без меня!»

Поэтому Ноа объясняет продавцу, что у меня случился очередной приступ, и выводит меня из магазина, выглядя до смерти перепуганным.

В тот вечер мы должны идти в театр, и Ноа говорит: «Это было бы слишком – попросить тебя надеть что-нибудь симпатичное и привести себя в порядок перед выходом?» Как будто мы идем на бал. Я не знаю, как сказать ему, что мы никого не знаем и что всем плевать в любом случае. И все же, чувствуя вину за ту сцену, я надеваю черную шелковую юбку и белый шелковый топ с жемчужным ожерельем, и Ноа так радуется, что я с трудом сдерживаю желание переодеться, так сильно мне хочется натянуть потрепанные джинсы и черную водолазку. Я стала ненавидеть Ноа за то, что он удерживает меня здесь, в Лондоне, за то, что из нас двоих он с деньгами, а я без, за то, что мне хочется любым способом вывести его из себя. Но единственное, что я сделать не в силах, – сесть на гребаный самолет и убраться домой. И я продолжаю вести себя так, словно я у него в плену, вместо того чтобы признать, что сама держу себя в плену.

Когда мы добираемся до Стоунхенджа на следующий день, солнце уже клонится к закату, и Ноа считает, что было бы здорово пыхнуть прямо там, под оранжевым, розовым и фиолетовым небом. Всю дорогу он давал мне слушать Спрингстина нон-стоп, так что мне кажется правильным его поддержать. Но когда мы выходим на улицу, там так ветрено и холодно, что я не могу удержаться от мысли, как подростково это все, из разряда тех вещей, что вытворяют с каким-нибудь парнем, у которого есть собственноручно отремонтированный грузовик, чтобы по всей стране ездить за Grateful Dead и кассетами с бутлегами. Хотя откуда мне знать? Я никогда не занималась таким в школе. И не собиралась начинать сейчас.

Позже, в Оксфорде, мы знакомимся с парой, и они рассказывают, что они евреи и собираются поехать в Израиль на Песах. Я спрашиваю, могут ли они оставить для меня записку в Ха-Котеле, в щелях между камнями Стены Плача, потому что меня всегда учили, что Бог отвечает на все молитвы, оставленные в этом священном месте. Все, что мне приходит на ум: «Дорогой Бог, пожалуйста, пошли мне чудо, которое вытащит меня из этой депрессии, потому что я больше так не могу», – я вывожу это детскими каракулями на клочке бумаги. Ноа, экуменически настроенный, тоже что-то строчит. Наверное, просит Mercedes в честь окончания университета, хотя, может, я и ошибаюсь.

Когда мы наконец проезжаем городок под названием Ипсвич, я, признаться, прихожу в приподнятое настроение, потому что надеюсь поесть морепродуктов из Ипсвича, самых свежих, сырых, куда лучше тех, что подают в Ойстер-баре на Гранд-Сентрал. Поэтому мы колесим здесь и там, останавливаемся, спрашиваем у всех подряд, где здесь подают морепродукты, вот только похоже, что никто и понятия не имеет, о чем мы говорим, и никогда не ел морепродукты. В конце концов до нас доходит, что эти морепродукты поставляет город Ипсвич, штат Массачусетс. Как обычно, Англии нечего мне предложить.

Как-то в пути, после того как мы изъездили всю Англию, после того как я плакала, и жаловалась, и срывалась в Бате, и Эйвоне, и Котсуолде, и Брайтоне, возвращаясь в Лондон, где мы проведем еще пару дней до отъезда, Ноа говорит мне: «Как ты можешь устать от Лондона? Самуэль Джонсон[330] говорил, что любой человек, который устал от Лондона, устал от жизни».

– Ноа, – отвечаю я, – мне кажется, до тебя наконец-то доходит.

Уже в Лондоне, возвращаясь в Savoy, перед тем как покинуть страну, мы сбиваемся с пути на площади Пикадилли, петляем по всем круговым перекресткам и улицам с односторонним движением, из которых состоит вся центральная часть города. Время идет, проходит не меньше получаса, и в конце концов я умоляю Ноа спросить у кого-нибудь дорогу. Я знаю, что мужчины печально известны нежеланием сдаваться на милость такого простого решения такой простой, но довольно-таки раздражающей проблемы, но я все же верю, что, потратив впустую столько времени, Ноа согласится припарковаться и попросить помощи у прохожих.

Но нет. Он продолжает твердить, что самостоятельно найти обратную дорогу в гостиницу – это целое приключение, новый опыт. Это так на него похоже. Я не могу представить, каково это, жить такой легкой и беззаботной жизнью, что ситуации, которые вывели бы из себя большинство людей – вроде того, чтобы заблудиться, – становятся чем-то вроде любопытного развлечения. Оставьте это Ноа, со всей его непринужденностью и роскошью, – находить удовольствие в том, что раздражает. И, конечно, многое раздражает в самом Ноа. Помимо всех странных маленьких черточек и манерности, что мне положительно противна, Ноа можно справедливо обвинить в том, что он не понимает многих нюансов человеческой натуры. Без вопросов, он не слишком чувствителен или восприимчив. Но он определенно знает, как путешествовать с шиком. Он даже знает, как заблудиться, не потеряв достоинства. И в конце концов, что такое путешествие, если не сознательное решение потеряться в этом мире? Разве смысл этой затеи с Лондоном был не в том, чтобы отчасти потерять себя и найти свою новую, более приятную версию? Если я не могу расслабиться и отдаться движению транспорта и дождю на Пикадилли даже в момент, когда в моей жизни царит полный штиль и ничего не давит и не требует внимания, то что еще мне остается делать?

И я знаю, точно знаю, я абсолютно уверена в том, что это самое дно, что это худшее, что можно испытать. Это не какой-нибудь грандиозный, полный гнева эмоциональный срыв. По сути, все так буднично: дно – это неспособность сохранять терпение, потерявшись на Пикадилли, дно – это неспособность справляться с обыденным, настолько острая, что даже самые важные и чудесные вещи кажутся невыносимыми. В Ноа есть столько всего, помимо нежелания спрашивать у кого-то дорогу в Savoy. Этот парень – настоящий эпикуреец, человек, который восхищается жизнью, и все, чего он хотел для меня в Англии, – поделиться везением и вкусом к жизни. Его изумляет, что мою печаль невозможно вылечить BMW. И, конечно, его неспособность понять, как сильно мне не повезло, если сравнивать с ним, – его неспособность понять меня или мою депрессию – недостаток, из-за которого я не способна в полной мере оценить его достоинства. Невыносимо видеть, что он, по сути, совершенно меня не понимая, заботится обо мне чуть ли не больше тех, кто меня понимает: Ноа дает мне безусловную заботу, и не потому что сочувствует моим проблемам, но потому что я нравлюсь ему в любом случае. Он определенно испытывает ко мне отеческие чувства. Он добр ко мне, потому что он верит, что во мне есть что-то хорошее, пусть все и указывает на обратное. Он платит за все, принимает все решения сам, и даже в самых очаровательных маленьких гостиницах во всех деревнях, где мы останавливались, мы спали на разных кроватях. Ноа пытается разделить со мной этот дар, он предлагает мне свою версию счастья, потому что это лучшее, что он может сделать для меня. И вся его щедрость никогда не казалась мне такой важной, как тот факт, что Ноа, мать его, отказывается припарковаться и спросить дорогу, когда мы заблудились на Пикадилли.

Дно – это когда кажется, что во всей твоей жизни имеет значение лишь один этот несчастливый момент. Дно – это когда я кричу на Ноа: «Господи, может тебе и кажется, что мы хорошо проводим время, но я уже без сил, я в депрессии, я выберусь из этой страны живой только потому, что совершить самоубийство в Лондоне было бы уже слишком, и если ты не спросишь дорогу, я тебя придушу!»

Дно – это когда все кажется размытым. Это дефект зрения, неумение видеть мир таким, какой он есть, и замечать то хорошее, что в нем есть, и только мучить себя вопросом, какого хрена все так, как есть, а не наоборот – или не как-нибудь еще. Как будто что-нибудь может казаться правильным в этом депрессивном тумане. Не то чтобы я не пыталась сойтись с мужчинами, не похожими на Ноа. Я имею в виду, Реф всегда горел желанием пережить мою боль вместе со мной, он был бойфрендом-психологом. И все же мне не было с ним лучше, чем с Ноа. Это печальное открытие заставляет меня понять, каким наказанием стала моя жизнь. Никто не решит мои проблемы, никто не спасет меня, потому что я слишком больна. Годы назад, слишком давно, чтобы помнить, еще в старшей школе, или даже раньше, я еще могла надеяться, что настоящая любовь осветит мой разум и хотя бы немного поможет. Но к тому времени, когда я оказалась в Англии, было уже слишком поздно.

13

Проснулась утром в страхе продолжать жить

Я познала дно, она говорит.

Познала огромным

Щупальцем-корнем:

Этого ты страшишься.

Я не боюсь – я там была.

Сильвия Плат. Вяз[331]

Даже в самых благоприятных обстоятельствах возвращаться домой из путешествия после захода солнца неприятно. В темноте намного сложнее преодолеть отчуждение при виде родного места, что ты оставил позади. Как только я захожу в нашу кембриджскую квартиру, мне начинает казаться, что диван, все еще покрытый белыми простынями, словно на поминках, вот-вот проглотит меня. У стульев тоже какой-то хищный вид. Дикие сюрреалистичные принты, что я выбрала для стен в гостиной, – Магритт, глаз, зонт, шляпа[332] – все они словно демоны, готовые ожить в любой момент. Сама того не понимая, я, кажется, обустроила это место так, будто Сальвадор Дали и Луис Бунюэль вместе поработали над ним. Я жду, что часы вот-вот расплавятся, а мебель начнет превращаться в человека. И конечно же моя спальня страшнее всего. Занавески с черными листьями, которые когда-то казались мне такими красивыми, теперь напоминают о похоронах.

Нужно упаковать сумку с вещами, которые я беру в Стиллман, – косметика, одежда, самое необходимое – но зачем? Я ничего не хочу, не собираюсь ничем пользоваться. Уверена, что спортивные штаны и футболка от пижамы, в которых я хожу с тех пор, как вернулась из Англии, уже никогда не слезут с моего тела. Надо не забыть оставить записку с указаниями, в чем положить меня в гроб. Так сказать, мой наряд для десяти футов под землей. Потому что начиная с сегодняшнего дня у меня вряд ли будет возможность переодеться: принимать ванну – все равно что упражняться в бессмысленном. Так же, как и заправлять постель, или чистить зубы, или расчесывать волосы. Начать с чистого листа, а потом покрыться грязью, смыть ее и начать все заново, неизбежный прогресс и регресс, которые на самом деле и составляют жизнь, кажутся слишком абсурдными, чтобы продолжать. Момент, когда Эстер Гринвуд из «Под стеклянным колпаком»[333] осознает тридцать дней спустя, что ходит в одной и той же черной водолазке, что никогда больше не хочет мыть голову, ведь необходимость снова и снова повторять эти действия становится слишком хлопотной, что она хочет сделать все это один раз и навсегда, – это и есть главное откровение книги. Если вопрос о шампуне поднимается до философских высот, можно точно сказать, что вы опустились до безумия. В общем, могу точно сказать, что последний раз, когда я принимала душ, был последним разом, когда я принимала душ в своей жизни.

Если у меня еще и оставались какие-то осколки силы воли, то все они растворились, утонули в Атлантическом океане, пока я была в самолете. Долгое время моя депрессия казалась мне странным дефектом, как аппендикс, только не внутри, а снаружи. Раздражающее лишнее ребро, которое воткнули в жизнь, что должна была быть счастливой. Но теперь я думаю иначе. Я верю: это правильно, это хорошо, что мне так плохо. Я верю, что сама природа жизни – даже нормальной, разумной, без депрессии – вымотала мне всю душу, и это только начало. Это неоспоримо – если я вырасту, когда-нибудь выйду замуж и заведу детей и буду заниматься разными счастливыми вещами, мне придется пройти через столько проб и ошибок, столько этой жизни, что само ожидание наводит на меня ужас. В моей жизни будет еще так много Рефов, так много разрывов, так много замкнутых кругов от восторга первого поцелуя до разрушения под конец. Я уважаю эту модель отношений – достойный способ пройти через брачные игры, – но я с этим не справлюсь. Я уже так разбита, расшатана, я человек, у которого в жизни не было никаких подручных средств, чтобы справляться с тем, что другим представляется рядовой ситуацией. Я не обладаю способностью переживать эмоциональные взлеты и падения, не могу плыть по течению, не могу сохранять равновесие, когда лодку качает. Когда-то, очень давно, я знала, как все это делать, но теперь уже слишком поздно. Годы депрессии украли у меня то – дар, назовем это так, – что придает жизни гибкость, называемую перспективой.

Все это мне уже не нужно. Я верю, что в моей нетерпимости есть своего рода честность: почему остальные мирятся с лицемерием, необходимостью прятать грусть под счастливой маской, необходимостью продолжать жить? Почему все так хотят казаться крутыми, даже когда неожиданно роняют в столовой поднос на глазах у человека, что еще прошлой ночью видел тебя во всей уязвимости и наготе, человека, который при свете дня оказывается незнакомцем, человека, который кивает вместо приветствия? Почему люди мирятся со всеми моментами позора, неизбежными в любых отношениях, а затем с одинаковым упорством мирятся с ними же на глазах у других, проводят столько времени в схватках с бюрократией, которая только и существует, чтобы говорить нет?! У меня нет ответа. Я знаю лишь, что это не для меня. Я не хочу больше терпеть превратности жизни, я не хочу больше «попробуй, попробуй еще один раз». Я хочу вырваться из всего этого. С меня хватит. Я так устала. Мне всего двадцать, а у меня больше нет сил жить.

Единственная причина, по которой я соглашаюсь отправиться в Стиллман, – не считая того, что парочка санитаров скоро приедет и заберет меня, – в том, что я слишком устала, чтобы делать что бы то ни было. Чтобы покончить с собой, нужны силы, а у меня их нет. Доктор Стерлинг говорит, что она переведет меня на новое лекарство, но она не знает, что я уже пересекла черту, что я уже поддалась желанию умереть. Я отказываюсь выздоравливать. Я лишь надеюсь, что, какие бы лекарства она мне ни прописала, они позволят продержаться и спланировать финал, накопить таблеток или найти другие методы разрушения, чтобы все действительно закончилось самоубийством, а не очередной попыткой капризной истеричной девчонки попросить о помощи. Потому что мне их гребаная помощь уже не нужна.

Я усердно старалась избегать слова «безумие», говоря о своем состоянии. Время от времени слово проскальзывает, но я ненавижу его. Безумие – слишком гламурный термин, чтобы объяснить, что происходит с людьми, которые теряют рассудок. Это слово слишком волнующее, слишком литературное, слишком интересное со всеми своими коннотациями, чтобы передать скуку, медлительность, тоску и уныние депрессии.

Безумие ассоциируется у вас с Зельдой Фицджеральд[334] в ее роскошном, восхитительном измененном состоянии сознания, а может быть, оно вызывает в памяти полный намеков на инцест исход, в котором растворились члены семьи Аурелиано Буэндиа в финале «Ста лет одиночества». Безумие – это что-то из мира взрывоопасных нравов Латинской Америки или глубокого Юга Борхеса и Кортасара, Уильяма Фолкнера и Теннесси Уильямса. Безумие – восхитительное зрелище, по-своему страшное, но привлекательное. Своего рода спорт для зрителей и глазеющих зевак, что не могут отвести взгляд от чудовищности того, чего не должны были увидеть. Безумие – это Джим Моррисон, высовывающийся из окна на пятнадцатом этаже своего сьюта в Шато Мармон; это Элизабет Тейлор и Ричард Бертон в «Кто боится Вирджинии Вульф»[335], вцепившиеся друг в друга так, что кажется, будто камеру сотрясают судороги; это Эди Седжвик во всей ее анемичной, анорексичной красоте, пытающаяся покончить с собой с помощью амфетаминов и успокоительных, танцуя на столе в «Ундин» и позируя для Vogue в роли юноши; это Курт Кобейн, который выглядит больным в каждом видео Nirvana, глубоко-глубоко больным, ему нужна помощь, он носит свое отчаяние гордо, словно это отличительный знак крутости; это Роберт Митчем с костяшками, покрытыми татуировками, проповедующий и разглагольствующий в «Ночи охотника»[336]; это Пит Таунсенд, разбивающий на кусочки отличную гитару; любой великий момент в истории рок-н-ролла и, возможно, любой великий момент популярной культуры.

Но депрессия – это сплошная скука и тупость. Депрессия, особенно сейчас, – это термин, который используют слишком часто, и никто не понимает, что на самом деле это что-то дикое, это когда люди танцуют всю ночь с абажуром на голове, а затем возвращаются домой и убивают себя. Элегантность, красота и романтика образа Чио-Чио-сан, которая истекает кровью в «Мадам Баттерфляй» или двойное самоубийство в «Ромео и Джульетте»: все это владения безумия. Само слово безумие позволяет прославлять боль и страдание, забывать, что под маской актерства и стремлением к восхитительной, тонкой, прекрасной поэзии бытия скрывается человек, бьющийся в бесцветной и уродливой агонии.

Почему любой литературный портрет Роберта Лоуэлла, или Джона Берримена, или Энн Секстон, или Джин Стаффорд, стольких писателей и художников, стремится увековечить мысль о том, что их гений был результатом безумия. Хотя искусство зачастую находит вдохновение в печали, давайте не будем обманывать себя, не будем закрывать глаза на то, как много времени все эти люди потратили впустую и потеряли из-за своего несчастья. Столько часов, которые могли бы быть потрачены на творчество, ускользали от них, когда приходило парализующее отчаяние. Никто из них не писал во время депрессии. Если они страдали от маниакально-депрессивного синдрома, они работали во время приступов гипомании, продуктивной предшественницы маниакальной фазы, когда творческая энергия находится на пике; если же у них была простая, монополярная депрессия, они творили во время передышек в болезни. Я не говорю, что мы должны отрицать заслуженное место грусти среди источников поэзии и других форм искусства, но давайте перестанем называть это состояние безумием, давайте перестанем притворяться, что само это ощущение может быть интересным. Давайте назовем его депрессией и смиримся с тем, что она скучна. Да, конечно, безумие привлекает толпы, продается, поддерживает на плаву the National Enquirer[337], но столько людей страдает от депрессии молча, и никто об этом не знает, и их состояние остается невидимым до тех пор, пока безумие не толкнет их на выходки, которые уже не проигнорировать. Депрессия – это не харизматичная болезнь, а, скорее, полная противоположность тем живым вибрациям, что ассоциируются у нас с безумием.

Забудьте о тех немногих часах ее краткой жизни, в которые Сильвия Плат могла работать над «Ариэлем», забудьте о тех крошечных отрезках времени и помните о переходящих в годы днях, когда она не могла двигаться, не могла думать, а могла лишь лежать в больничной постели, надеясь, что электрошоковая терапия принесет ей облегчение. Не думайте о ярких картинках на экране, о воображаемом кино, о привлекательной молодой женщине, которую привозят на шоковую терапию в инвалидном кресле. И не думайте о психоделических, чурающихся света изображениях той же самой женщины в момент, когда через ее тело проходит заряд электричества. Вместо этого подумайте о самой женщине, о том, как, должно быть, ей было плохо, о том, что никакая великая поэзия, и восхищение, и слава не смогут оправдать боль, от которой она страдала. Помните, что если приходит момент, когда вы настолько отчаянны и жестоки к себе, что засовываете голову в духовку, то это лишь потому, что вся предшествующая жизнь была куда хуже этого поступка. Думайте о том, каково это – проживать депрессию от первой до последней секунды, и знайте, что никакое великое искусство, порожденное депрессией, того не стоит.

Когда доктор Стерлинг навещает меня в Стиллмане, первым пунктом на повестке дня становится поиск препарата, который мне поможет. Очевидно, что весь этот эксперимент с тиоридазином оказался своего рода провалом, может быть, не колоссальным провалом, но все же, учитывая состояние, в котором я нахожусь, и общее ухудшение за все время, что я принимала этот тяжелый нейролептик, можно утверждать, что тиоридазин мне не подходит.

Перед тем как уехать в Англию, я была на консультации в клинике аффективных расстройств Маклин, и проводившие осмотр врачи восторженно отзывались о новом препарате, гидрохлориде флуоксетина, продававшемся под торговой маркой «Прозак». Все они считали, что я идеальный кандидат для этого препарата, и были готовы включить меня в число участников медицинского исследования, что дало бы мне бесплатное лечение и медицинский уход. Но я уезжала в Лондон, и потом, доктор Стерлинг чуть более консервативна; она считает, что только потому, что препарат новый, а все радикально настроенные фармакологи в Маклин раздувают из-за него шумиху, нельзя утверждать, что этот препарат мне подойдет. За пределами Маклин и других прогрессивных центров фармацевтических исследований флуоксетин еще был недостаточно изучен.

Доктор Стерлинг хочет, чтобы я знала и о других доступных лекарствах. Даже если в конце концов она выберет флуоксетин, она считает важным объяснить мне, как именно складывается процесс принятия решения. Во-первых, существуют стандартные трициклические антидепрессанты, созданные и введенные в употребление в пятидесятых, препараты вроде имипрамина, амитриптилина и дезипрамина, которые сейчас можно купить в достаточно дешевых формах дженериков. Эти препараты по большей части влияют на выработку норадреналина и серотонина, двух гормонов – или, по-научному, нейромедиаторов, – которые или не вырабатываются в достаточной степени, или недостаточно эффективно используются мозгом человека с депрессией. По сути, эти препараты не дают синапсам поглощать нейромедиаторы, таким образом позволяя последним оставаться в организме и стимулировать работу нервных клеток. В прошлом психиатры достаточно успешно лечили депрессию этими препаратами, но у них есть досадные побочные эффекты – сонливость, набор веса, сухость во рту, запор и проблемы со зрением, – к тому же в основном они использовались пациентами, которые стали из-за депрессии недееспособными.

Затем есть еще ингибиторы моноаминоксидазы (ИМАО), вроде номифензина и транилципромина, еще одного типа антидепрессантов, которые предотвращают распад избыточных нейромедиаторов, создавая таким образом резервуары для них внутри нервной системы. Ингибиторы моноаминоксидазы влияют на норадреналин, серотонин и дофамин – гормоны, которые чаще всего связывают с расстройствами настроения, – но у отсутствия точечного эффекта есть свои недостатки – ингибиторы моноаминоксидазы требуют серьезных ограничений режима питания, которые могут оказаться слишком сложными для психически нестабильных пациентов. Людям, которые принимают ингибиторы моноаминоксидазы, нельзя употреблять определенные сорта сыра, соленья, уксус или, например, пить красное вино – факт, который доктора обнаружили только после того, как пациенты, принимавшие эти препараты, съели что-то из запрещенного списка и умерли. (Существует известная скандальная юридическая и медицинская история про Либби, дочь писателя и юриста Сидни Зиона, которая умерла в больнице в результате медицинской ошибки: она приняла опасную комбинацию препаратов. Номифензин был среди веществ, которые, возможно, и привели к летальному исходу.) При лечении ИМАО существует опасность, что пациент с суицидальными наклонностями может воспользоваться возможностью опробовать достаточно приятный и, что уж там говорить, гастрономически привлекательный способ убить себя, ведь для этого достаточно съесть кусочек стилтона[338] или выпить бокал кьянти.

И, наконец, есть прозак. Пока он настолько мало изучен, что доктор Стерлинг продолжает называть его флуоксетином. Прозак, как и сертралин, и пароксетин, и другие препараты этого класса, которые еще не были введены в широкое употребление, когда я лежала в Стиллмане в 1988 году, воздействует только на серотонин. Так что он очень аккуратен по воздействию. Препараты этого класса позже станут известны как селективные ингибиторы обратного захвата серотонина (СИОЗС), и они могут оказывать очень сильное прямое воздействие на конкретные сегменты мозга. А у флуоксетина действие более системное, чем у препаратов-предшественников, и поэтому у него меньше побочных эффектов.

Врачи из Маклин рекомендовали мне флуоксетин, потому что они диагностировали у меня атипичную депрессию. Как и доктор Стерлинг, они долго не могли определиться с конкретным диагнозом из-за того, что время от времени у меня проявлялись признаки эпизодов мании (например, тот энергичный первый месяц в Далласе), которые располагали к мысли, что у меня либо маниакально-депрессивное расстройство, либо циклотимия, более умеренная форма расстройства настроения. В конце концов диагностика заключила, что эпизоды депрессии у меня были слишком частыми, а эпизоды мании недостаточно ярко выраженными для того, чтобы остановиться на биполярном расстройстве. Атипичная депрессия – это долгосрочное хроническое заболевание, но при этом время от времени пациент может переживать периоды повышенного настроения, вызванные внешними факторами. Этот диагноз лучше всего объясняет периодические приступы счастья или продуктивности, которые всегда возвращали меня, словно бумеранг, к ставшему привычным состоянию депрессии. Вероятно – и это для меня большая новость, потому что я считала, что депрессия всегда длится годами, – история «типичной» депрессии подразумевает, что человек переживает сильное отчаяние в ответ на какие-то переломные моменты жизни, затем проходит терапию, прорабатывает свои эмоции, возможно, принимает лекарства и со временем выздоравливает. Другая разновидность «типичной» депрессии более радикальна: пациент съезжает с катушек, оказывается в психлечебнице или пытается себя убить и выздоравливает, пройдя интенсивное лечение. Но и в том и в другом случае симптомы доходят до своего рода пиковой точки, логического завершения.

Пациенты с атипичной депрессией чаще других склонны переживать болезнь на ногах – люди вроде меня, которые вполне работоспособны, которые живут нормальной жизнью, не считая того, что они постоянно в депрессии, постоянно поглощены мыслями о самоубийстве, пока жизнь идет своим чередом. Атипичная депрессия – вовсе не умеренная болезнь – известная как дистимия, – наоборот, это тяжелое заболевание, которое можно скрывать за фасадом нормальной жизни, потому что со временем оно действительно становится частью нормальной жизни. Проблема в том, что со временем атипичная депрессия, если ее не лечить, принимает все более тяжелую форму, и пациенты могут пытаться покончить с собой, устав от жизни, что одновременно и продуктивна, и затуманена постоянным отчаянием.

Опаснее всего здесь когнитивный диссонанс, который может привести к смерти. Из-за того, что у атипичной депрессии, в отличие от нормальной, не существует ярко выраженного пика – или, если быть точной, надира, – потому что она лишена какой бы то ни было логики развития и просто набирает обороты со временем. Она может довести свою жертву до крайнего отчаяния так внезапно, что вопрос о лечении встает уже после того, как пациент совершает неожиданную и, на первый взгляд, беспричинную попытку самоубийства.

Доктор Стерлинг, все специалисты в Маклин и все остальные психиатры, к которым я обращалась, признавали, что никто не знает, почему точечное серотонинергическое действие флуоксетина помогает при атипичной депрессии, а трициклики нет. Доктор Стерлинг могла еще давно прописать мне какой-нибудь имипрамин, но все исследования ставили его пользу под сомнение. Ингибиторы моноаминоксидазы очень токсичны, особенно если смешать их с неправильными продуктами, так что, учитывая мое рискованное состояние, доктор Стерлинг ни при каких обстоятельствах не прописала бы мне один из этих препаратов. К тому же долгое время считалось, что лечить атипичную депрессию стоит исключительно через терапию. Но теперь, когда флуоксетин появился в продаже под маркой «Прозак», похоже, для этой болезни наконец-то придумали химическое противоядие.

Пока я валяюсь в Стиллмане и слушаю, как доктор Стерлинг рассказывает мне о диагнозе и о том, какой у меня есть выбор, со мной происходят интересные вещи. Когда мое состояние сужается до этих научных терминов, до болезни, которую я могу найти в пособии Американской психиатрической ассоциации, у меня снова появляется надежда. Это не просто депрессия, это атипичная депрессия. Кто бы знал, что у происходящего со мной есть имя и что мои симптомы можно перечислить с такой точностью. В книге «Понимая депрессию» Дональд Кляйн и Пол Вендер[339] описывают больных атипичной депрессией как людей, которые «положительно реагируют на позитивные события, могут наслаждаться простыми удовольствиями жизни, такими как еда и секс, и частенько слишком много спят или едят. Их депрессия – скорее хроническая, чем периодическая, началась в подростковом возрасте, чаще всего проявляет себя через отсутствие энергии и интереса к жизни, отсутствие инициативы и повышенную чувствительность к частым – в особенности романтическим – отказам». Эти предложения идеально описывают мои симптомы, и внезапно я чувствую себя не такой одинокой. Я так долго пыталась понять, что со мной не так и почему я чувствую себя так ужасно, но при этом до сих пор не развалилась на кусочки. Я годами думала, что никто не станет помогать мне до тех пор, пока мое состояние не обострится еще сильнее, подобно человеку, который знает, что он не сможет самостоятельно заработать столько, сколько может предложить пособие по безработице, и погружается в нищету, чтобы получать помощь от государства.

Доктор Стерлинг говорит, что с самого начала подозревала, что мои эмоции и поведение довольно точно укладывались в схему атипичной депрессии. Но она никогда не говорила мне об этом, потому что особых причин определять симптомы депрессии в конкретную категорию нет, если только терапевт не собирается прописать пациенту антидепрессанты. Добавьте в уравнение прозак – и внезапно у меня появляется диагноз. Это кажется странно нелогичным: ведь это не моя болезнь привела меня к флуоксетину, а изобретение препарата привело меня к моей болезни. Вначале мне кажется, что все должно было происходить в прямо противоположном порядке, но позже, когда я узнаю, что в психиатрии так часто случается: что изобретение нового препарата, допустим, от шизофрении приводит к тому, что число пациентов, которым диагностировали шизофрению, растет, – и я начинаю понимать эту логику. Это строго марксистская фармакология, где материальное – или скорее фармацевтическое – определяет интерпретацию истории болезни. Но прямо сейчас, лежа в Стиллмане, я не в том положении, чтобы предаваться критическим размышлениям. Мне просто напоминают о том, что я всегда знала, что моя депрессия наступила постепенно, а затем внезапно – что кажется парадоксом, но на то она и атипичная депрессия.

К сожалению, антидепрессанты работают медленно. Должно пройти от 10 дней до 3 недель, чтобы они начали действовать, а иногда и шести недель недостаточно. И, конечно, без тиоридазина, моих маленьких оранжевых таблеток для отключки, и без какой бы то ни было системы поддержки я опускаюсь в ад, словно в самом начале моей истории с прозаком. Соседи приносят мне маленький кассетник Panasonic – тот самый, на котором я в школе играла Foreigner, покрывая себя порезами в раздевалке, – и я сворачиваюсь в позу эмбриона и снова и снова слушаю Лу Рида, потому что ни неровная поэзия Боба Дилана, ни любовный фолк-блюз Джони Митчелл уже не подходят моему состоянию. I’m too afraid to use the phone / I’m too afraid to put the lights on[340]. Я слушаю одну и ту же песню, одни и те же слова, один и тот же грубоватый голос снова и снова, словно у меня заела кнопка play.

Я думаю о том, как долго мне еще придется лежать здесь и ждать, пока флуоксетин начнет действовать. Но таков план, и я должна оставаться здесь, как бы долго ни пришлось ждать. И я думаю о стихотворении Джона Берримена, где он описывает то ощущение, когда ты лежишь под большим зеленым деревом, хотя, может быть, сейчас оно стоит голым и все листья опали, и ты, охваченный ноющей тоской, ждешь момента счастья. Последняя строчка – Minutes I lay awake to hear my joy[341]. Наверное, именно это я и делаю. Жду, жду, жду. Жду Годо. Жду Роберта Э. Ли.

Последний раз я мылась несколько недель назад; я такая липкая и переломанная, что едва ли чувствую себя человеком. Я больше похожа на кусок птицы, курицы Perdue[342], которая, если верить рекламе, проходит сорок четыре проверки, и каждое утро дежурный врач приходит и втыкает иголку мне в руку, чтобы взять немного крови, и засовывает термометр в рот, чтобы измерить температуру, как будто я физически больна, как будто я лежу здесь с пневмонией, мононуклеозом или какой-нибудь другой болезнью, что приводит людей в Стиллман.

Доктор Салтеншталь, приходящий терапевт в Стиллмане, несколько раз в день заходит, чтобы проведать меня. Я постоянно говорю о том, что никогда не чувствовала себя хуже, что я не вижу смысла, чтобы все это длить. И она заверяет меня, что однажды, когда я найду свою жизненную философию и занятие, которое мне нравится, я буду счастлива, со мной все будет в порядке. Она постоянно повторяет, что препарат, который я принимаю, отлично зарекомендовал себя во время пробных исследований и сотворил чудеса с пациентами с такой сильной депрессией, что им уже ничего не помогало. Она постоянно говорит что-нибудь вроде: «Подожди немного».

Доктор Стерлинг навещает меня, и я говорю ей все то же самое, что флуоксетин недостаточно быстро работает. И она тоже просит меня подождать еще немного.

Господи, как бы я хотела, чтобы каждый психиатр, с которым я когда-либо имела дело, понимал, каково это – болеть и чувствовать отчаяние. Я бы хотела, чтобы они знали, каково это – каждое утро просыпаться в страхе продолжать жить. Доктор Стерлинг постоянно говорит, что лекарство вот-вот начнет работать, через неделю или две, но она не понимает, что у меня нет недели или двух. Она не понимает, что боль настолько сильна, что я просто не хочу жить так дальше. Если бы доктор Стерлинг сказала, если бы она пообещала, если бы она гарантировала, что через 10 дней тень сомнения рассеется, а флуоксетин облегчит мои страдания, я бы все равно ей не поверила, ничего бы не изменилось. Смутная надежда не стоит этих дней, этих часов.

Я пытаюсь донести все это до доктора Стерлинг, и, хотя она вроде бы сочувствует мне, все, что она может сказать, – это: «Что мне сделать, чтобы ты поверила, что препарат скоро начнет действовать? Как мне помочь тебе поверить, что скоро станет лучше?»

Никак.

Она не отвечает.

– Я хочу шоковую терапию, – говорю я. – Я много о ней читала в последнее время, и говорят, что она неплохо помогает в безнадежных случаях, немного переключает мозг. Или морфий. Я хочу что-нибудь, что поможет прямо сейчас.

В продолжение этого разговора я спокойно лежу на боку, волосы блестят, словно слой коричневой глянцевой краски на голове, голос слегка приглушен, потому что я утопаю в подушке. Я говорю монотонно, и мой голос доносится до меня как будто издалека. Я знаю, той, что лежит на кровати, очень плохо, что она упрашивает отправить ее на электроконвульсивную терапию, хотя знает, что на протяжении всей истории шоковую терапию назначали пациентам, которые не хотели идти на этот шаг, которые упрашивали освободить их от этой процедуры, но я слишком сильно отчуждена от своего тела, чтобы понять, насколько странной выглядит эта просьба. Прямо сейчас я готова пойти на все, лишь бы мне стало лучше. Даже на префронтальную лоботомию.

– Послушай, – говорит доктор Стерлинг, отталкиваясь от подоконника, на который она опиралась. – Я знаю, что тебе больно, но я собираюсь заставить тебя еще раз подумать об этом, – она берет в руки шлем и катит велосипед в сторону двери. – Я уверена, что флуоксетин скоро тебе поможет, так что мне нужно найти, чем тебя занять в ближайшие дни. Я знаю, что ты в это не веришь, но зато верю я. Твои симптомы, то есть то, как ты себя чувствуешь, может и не улучшились, но признаки болезни, то есть то, что видят в тебе другие люди, и то, что можно оценить, определенно выглядят лучше.

Я пялюсь на нее, и даже несмотря на то, что я лежу на боку и не могу выражать никаких эмоций, она кажется мне сумасшедшей.

– Вы посмотрите на меня, – глухо говорю я, – неужели вы действительно можете сказать, что мне лучше?

– Нет, это не явные перемены, но я очень внимательно за тобой наблюдала и вижу улучшения, несмотря на то что каждый раз, когда я прихожу сюда, ты лежишь в одной и той же позе. – Она чешет голову и на минуту задумывается. – Вот что я собираюсь сделать: повысить дозу флуоксетина до двух таблеток в день, потому что я вижу частичную, но еще не полноценную, реакцию. Я уверена, мы очень скоро увидим результаты, а пока я думаю, что тебе стоит покинуть Стиллман. Это не самое традиционное решение, потому что в таком состоянии ты нуждаешься в защите, но я думаю, из-за того, что ты лежишь здесь одна, в такой изоляции, тебе становится еще хуже. Похоже, это хорошо знакомая нам схема – то, что раньше могло быть решением твоих проблем, однажды становится проблемой само по себе, и тебе приходится искать новые решения. Сегодня солнечно. Выбирайся отсюда. Это поможет.

На следующее утро я возвращаюсь в свою унылую спальню в жуткой квартире и продолжаю ждать, когда заработает флуоксетин. Саманта стучит в мою дверь и будит около 9 часов.

– Элейн из офиса твоей мамы на линии, – говорит Саманта, толчком открывая дверь. – Она говорит, что это срочно.

Мне хочется попросить Саманту притащить телефон прямо в мою комнату, но, конечно же, она не может, потому что это физически невозможно. Я столько раз хотела купить удлинитель для телефона, но из-за депрессии так и не добралась до хозяйственного магазина. Я думаю о том, чтобы попросить Саманту придумать какую-нибудь отговорку и избавить меня от разговора, но отчего-то мне кажется, что лучше все же встать и разобраться с этим.

– Привет, Элейн, как дела? – спрашиваю я, стараясь быть вежливой.

– У меня все в порядке, спасибо, – начинает она. – Правда, Элизабет, я даже не знаю, как сказать, но сегодня утром твою маму обокрали.

– Господи! – Именно в тот момент, когда я думала, что жизнь уже не может стать хуже. – Случилось что-то серьезное? Она пострадала?

– Ну, тот парень довольно сильно ее избил, она вся в синяках. И он сломал ей руку.

Она говорит так, что мне кажется, она опускает некоторые детали, но спустя минуту до меня доходит, что ее голос просто подпитывает мою паранойю.

– С ней кто-нибудь есть? Как это произошло?

– Она шла по Шестьдесят пятой улице в шесть утра и какой-то парень просто увязался за ней, – говорит она. – Она позвонила мне из больницы, и я съездила к ней. Мы вместе поплакали, но вроде сейчас она в порядке.

– Господи. Думаю, мне надо приехать.

Она попросила передать тебе, что с ней все в порядке и не нужно уезжать из колледжа.

– Но она ведь сейчас совсем одна, да?

– Ну, полиция приезжала с фотографиями подозреваемых.

– И?

– На парне был капюшон, так что она его не разглядела.

Ох. Я знаю, что обязана поехать к ней, просто не знаю, когда я смогу это сделать. Сегодня пятница. Может быть, первым делом в субботу утром.

– Элейн, но она же в порядке?

– Она довольно сильно избита, – Элейн не понимает, что я имею в виду. Я имею в виду: Она сходит с ума? Есть ли кто-то с ней рядом? Я знаю свою маму, она любит уединение, не вышла замуж во второй раз, не из тех женщин, что будут часами болтать по телефону с подружками, с сестрой они с недавних пор не ладят, а родители в гериатрической стране чудес большую часть времени. И дедушка спрашивает, хочу ли я фиолетовое или зеленое молоко к завтраку. Я уверена, что я – это все, что у нее есть, а я сейчас разваливаюсь на кусочки.

Я звоню маме, и она настаивает на том, что приезжать не нужно, но затем она начинает плакать и говорить, что вовсе необязательно было сбивать ее с ног и пинать в лицо, пока она не могла подняться, и она спрашивает, зачем он был с ней так жесток уже после того, как забрал ее сумочку. А потом говорит, что знает, что они никогда не арестуют этого парня, потому что она не смогла его опознать, и что до конца жизни ей будет казаться, что любой молодой темнокожий мужчина может оказаться тем самым парнем. И я просто не знаю, что сказать, не могу придумать никакой успокоительной чепухи, не могу навести глянец, чтобы смягчить произошедшее. Вместо этого я обещаю, что приеду завтра утром первым же автобусом.

Вернувшись в кровать, я молюсь, чтобы Бог дал мне адреналин, я прошу его сделать так, чтобы флуоксетин внезапно начал работать, дать мне силы, помочь мне пережить это, обрести силу духа, какой бы она ни была, чтобы воспрянуть и позаботиться о своей матери.

Палата в больнице Рузвельта, где лежит моя мама, большая и вымощена плиткой. Она похожа на раздевалку со шкафчиками на замках. Комнату со шкафчиками для мяса или даже морг, место, где гниют тела. Здесь совсем не так уютно, как в Стиллмане. Я подхожу к маминой кровати и вижу ее, крохотную, с рукой на перевязи, два черных глаза и лицо, покрытое синяками. Она вся раскрашена фиолетовыми, и синими, и желтыми пятнами, и смотрится очень странно в этой кровати, как будто ее сбросили сюда с неба, не дав шасси, чтобы безопасно приземлиться. Вот и все мысли, что остались сейчас в моей голове: комната такая большая, а она такая маленькая, как вообще кто-нибудь узнает, что она здесь. Она потерялась в этой вселенной, как всегда боялась потеряться я, и, похоже, я единственный человек, который может помочь ей.

Медсестры прохлаждаются у своей стойки дальше по коридору. Мама настаивает, что не хочет видеть никого, кроме меня. Я пытаюсь понять, как мне заставить себя перестать планировать самоубийство и сделать все необходимое для нее. Остальные пациенты этой большой комнаты, кажется, пребывают в своих собственных микровселенных, полных боли, время от времени испуская стоны или рычание, словно подавая знак, что они все еще живы. У них фиолетовые ноги, шеи держат устройства, похожие на птичьи клетки, лица исполосованы и перешиты, и между бинтами там, где сходятся лоскутки кожи, проступают красные полоски крови. Вся эта сцена в духе Данте, весь этот карнавал проклятых слишком соответствует моему настроению.

– Мамочка, – всхлипываю я, когда наклоняюсь, чтобы наконец поцеловать ее. – Мама, что случилось? – Я ловлю ртом воздух, словно собираюсь заплакать, но слезы не идут. По привычке тру глаза, но они остаются сухими. Интересно, обладает ли флуоксетин таким же антихолинергическим действием, как тиоридазин, блокирует ли слезные протоки? Из-за того, что я не могу плакать, я чувствую себя еще хуже.

Я обнимаю маму, она с трудом обнимает меня в ответ, и ее рука еле-еле похлопывает меня по спине, словно сошедшая с одной петли дверь. Она говорит мне: «Привет, солнышко», – или что-то в этом духе.

Я не хочу слышать о том, что произошло, я не хочу, чтобы у меня появилась еще одна причина чувствовать себя недостойной своих страданий рядом с тем, у кого есть настоящие причины чувствовать себя ужасно, но я знаю, что должна спросить: «Мама, тебе очень больно? Они дали тебе болеутоляющее?» И я уже представляю, как в момент становлюсь достойным человеком, совершая героические поступки, наподобие Ширли Маклейн в «Языке нежности»[343], где она взывает к медсестрам, отрешенно полирующим свои ногти, и кричит, что они должны дать Дебре Уингер хоть что-нибудь, чтобы облегчить боль, которую она прямо сейчас испытывает. Я представляю, как выхожу победительницей из этой ситуации.

Но в этом нет необходимости. «Да, я в порядке, правда», – говорит мама. Она всегда была той еще актрисой. Она даже отказывается от капельницы с петедином[344], потому что принадлежит к тем стоически отказывающимся от любых лекарств людям, которые не признают даже аспирин от головной боли. Да, она одна из них – благослови, Господь, таких людей – тех, кто не станет покупать оксикодон или кодеин по рецепту в аптеке до тех пор, пока не попадет на операционный стол. Как мы вообще можем быть родственниками?

Кажется, она хочет спать, и это хорошо, потому что я отчаянно хочу свалить отсюда. Я еле дышу и чувствую себя беспомощной. Она здесь, передо мной, в худшем состоянии, что я когда-либо видела, а все, о чем я могу думать, – что у меня не хватит сил с этим справиться, я этого не переживу. Я принимаюсь мечтать о том, что у меня есть братья и сестры, или что у мамы есть бойфренд или хотя бы лучший друг, с которым она часто видится и который мог бы приехать и помочь ей. Но единственный человек, которого она на самом деле хочет видеть, это я. Я словно гора, которая приходит к ней. Гора, с которой вот-вот сойдет лавина.

Маму выписывают в воскресенье утром, и моя тетя и дедушка с бабушкой приезжают в город, чтобы встретить ее дома. Похоже, все это превратится в гротескный семейный ритуал, увековеченный в сценах кино, где родители встречают своего сына из армии в аэропорту, стараясь скрыть ужас, когда он возвращается из Вьетнама в инвалидном кресле парализованным, и когда им приходится самим сажать парня в машину и вытаскивать его, когда он даже не может пошевелиться, когда он не может сам воспользоваться уборной, словно ребенок, бога ради, всем приходится улыбаться и вести себя по-родственному и изображать счастье при виде искалеченного человека, который когда-то был дерзким, привлекательным парнем, а теперь не может позаботиться о самом себе, и они пытаются улыбаться, но на лицах все написано, они в ужасе.

Мама, что неудивительно, выглядит просто жутко, когда я увожу ее из больницы на коляске. Лицо все еще раздуто и пестреет разными пятнами бургунди, хаки и серого. Чтобы защитить сумочку от карманников, она носила ее на нью-йоркский манер – ремешок через плечо, – грабителю пришлось вцепиться в нее и тянуть изо всей силы, чтобы отобрать, в итоге он сломал маме руку, и ей еще предстоит микрооперация, чтобы исправить расколотую кость. К тому же он повредил ей нервные окончания, и, возможно, она никогда не сможет полноценно владеть правой рукой. К счастью, она левша – хотя счастье – вряд ли подходящее слово, – но я понимаю, что в любом случае в ближайшие дни она будет совершенно беспомощна, и я чувствую, что волна накрывает меня с головой.

Я стараюсь казаться озабоченной, пока с полной сумкой окровавленной одежды через плечо загружаю маму в такси. Наверное, я и вправду обеспокоена, но мне слишком плохо, чтобы проникнуться этим чувством. Я испытываю ответственность, но я настолько погружена в собственную депрессию и уныние, что почти ненавижу маму за то, что она повесила на меня эту ответственность. Вообще мало что может так изменить плохое настроение или перевести человека в рабочий режим, как настоящий кризис. Но я уже в таком состоянии, что даже этот всплеск энергии и адреналина не может повлиять на меня, я просто плыву по течению, заставляя себя беспокоиться. Я ненавижу себя за эти чувства, и я ненавижу маму за то, что сейчас я нужна ей другой. И вообще мне противно оттого, что я могу думать сейчас о таких вещах.

Я думаю о том, какой была ее жизнь до моего рождения. У нее никогда не было хороших отношений с родителями или сестрой, с отцом они едва знали, о чем разговаривать, так что когда у нее родился ребенок, она, наверное, подумала: «Наконец-то со мной рядом кто-то будет». Мне кажется, как-то так выглядит материнство. Наверное, для большинства женщин это единственная возможность почувствовать, что они чем-то владеют и на что-то влияют. Мама всегда была беспомощной, как ребенок, но я могу представить, что за исключением всей этой физической боли все, что происходит сейчас, может даже доставлять ей радость: впервые за долгое время обстоятельства заставили ее собственность вернуться к ней, и она принадлежит только ей. Я чувствую себя виноватой из-за того, что боюсь разочаровать ее.

* * *

Хоть я и постоянно отключалась и начинала клевать носом, каким-то чудом мне удалось пережить визит родственников. Бабушке даже хватает храбрости поддерживать разговор в нашем маленьком угрюмом кружке, пока мы поедаем в столовой импровизированный обед. Я же на все ее вопросы отвечаю: «Прости, бабушка, что ты сказала?» И стоит чьей-нибудь тарелке остаться пустой даже на пару секунд, я хватаю ее и бегу на кухню мыть. Что угодно, лишь бы смыться оттуда хотя бы на минуту-две. Никогда в жизни я с таким пылом не убирала со стола и не складывала посуду в посудомойку.

Бабушка все время спрашивает у мамы, что со мной происходит, почему я выгляжу такой усталой, мрачной. Я подслушала, как мама говорит: «У нее был тяжелый день». Я захожу в свою спальню за чем-то и едва не падаю в обморок. Когда депрессия усиливается, любой, самый крохотный шаг кажется подвигом. И я все время хожу в полуобморочном состоянии, как сомнамбула.

Доктор Стерлинг всегда говорила, что на депрессию уходит много сил, а еще больше уйдет на то, чтобы выздороветь. Многие пациенты с депрессией решаются лечь в больницу, потому что это единственное место, где их не принуждают тратить силы на любые другие занятия. Я думаю о том, что, когда вернусь в Кембридж, снова лягу в больницу, потому что я слишком устала от самих попыток оставаться в сознании. Когда все родственники наконец уезжают, я чувствую облегчение от того, что мне не нужно иметь с ними дело, и страх, потому что мне нужно иметь дело с собой. Я захожу в мамину комнату, чтобы составить ей компанию за просмотром телешоу «60 минут».

– Как дела, мам? – спрашиваю я, присаживаясь рядом с ней.

– Все нормально, – говорит она. – А ты просто чудо. Ты замечательно справилась сегодня, и чудесно, что ты смогла приехать сюда.

– Мам, если честно, теперь, когда я тебя вижу, я просто не представляю, как ты собиралась справляться одна, без меня или кого-то еще.

– Не знаю. Наверное, я не подумала.

– Просто я чувствую себя виноватой. – Я не знаю, что именно хочу сказать, что-то про то, что хотела бы сделать для нее больше. – Я чувствую, что так несчастна, что я превращаюсь в тяжелую обязанность. Ты видела, сегодня с бабушкой – я чуть не отключилась прямо за столом?

– Ох, Элли, ты отлично держалась, правда. И хватит чувства вины, ты так много сделала для меня.

– Мам, ты знаешь, просто это ужасно. Я так много хотела бы для тебя сделать… – что я пытаюсь сказать? – Я так много хотела бы для тебя сделать, но я не могу дочитать до конца ни одну книгу. Я почти не хожу на занятия, не работаю, но я истощена так, будто работаю по 80 часов в неделю, хотя на самом деле я истощена бездельем. И я даже не могу винить в этом разрыв с Рефом, потому что я была такой еще до того, как встретила его, да и не так долго мы встречались. Я чувствую себя неудачницей, но ведь я не больна, и отговорок у меня нет.

– Но, Элизабет, – говорит она самым разумным голосом, что я слышала за последние годы, – ты больна, у тебя депрессия. Это настоящая проблема. Не воображаемая проблема. Конечно, ты не можешь со всем справиться, у тебя депрессия.

Я никогда не думала, что она понимает. Я никогда не слышала, чтобы она так откровенно признавала мою депрессию. Что произошло? Кто-то с ней поговорил или все это было из-за болеутоляющих? Раньше она не могла говорить о моей болезни без кучи замечаний о том, как ужасно мой отец вел себя со мной, как он разрушил мне жизнь, как сильно он был виноват. Она просто не могла согласиться с тем, что у меня были проблемы, что их нужно было решать, кого заботит, когда на них показывают пальцем или в чем-то обвиняют. Это определенно было впервые.

Странно, но когда она произнесла эти слова, когда она сказала: «У тебя депрессия», – они впервые за долгое-долгое время стали для меня реальностью. Не то чтобы я не знала, что все время чувствую себя дерьмово – не заметить это было сложно, – но я не думала, что мое состояние заслуживает внимания, что это настоящая болезнь. Даже если мне поставили модный диагноз «атипичная депрессия». Что бы ни говорили доктор Стерлинг или любой другой врач, я никогда не чувствовала, что у меня есть право на депрессию. Я всегда думала: «Если бы я действительно хотела, я могла бы из всего этого выбраться». Даже если бы все преподаватели Гарвардской медицинской школы собрались на консилиум и огласили мне свое коллективное мнение, – что я имею дело с настоящей хронической болезнью, – это и близко не значило бы так много, как то, что мама, совершенно точно впервые в жизни, сказала, что депрессия – это настоящая проблема, которую нужно по-настоящему решать.

Я поднялась, пересела поближе, обняла ее и подумала про себя: «Она понимает. Она понимает, и все будет хорошо».

14

Думай о приятном

И исследовав каждое солнце во Вселенной и каждую планету каждого солнца, они поняли, что другой жизни во Вселенной нет, а есть только они одни. И они радовались этому, понимая, что теперь лишь от них самих зависит, станут ли они всем тем, что надеялись найти.

Лэнфорд Уилсон. Пятое июля[345]

В самолете, по пути обратно в Гарвард, я думаю о том, что меня вот-вот должно накрыть озарение – что-нибудь связанное со смыслом жизни, с тем, как танцевать перед лицом невзгод, что-то о борьбе, и упорстве, и достижении успеха. Да, я думаю, что в любую минуту до того, как мы приземлимся в аэропорту Логан, на меня могут снизойти озарение, ясность, правда, которая сделает меня свободнее и все в таком духе.

Конечно, ничего такого и близко не происходит, даже за годы терапии, не происходит, даже несмотря на психотропные препараты. На мою маму жестоко нападают всего в одном квартале от дома, где мы живем, и озарение тоже не приходит. Вот в чем проблема с реальностью, вот иллюзии терапии: подразумевается, что ты пройдешь через серию откровений или хотя бы через одно, пусть даже небольшое, и познаешь истину и полностью изменишь свою жизнь. Предполагается, что озарение само по себе может изменить человека. Но правда в том, что так это не работает. В реальной жизни ты можешь каждый день приходить к каким-то новым выводам о себе и о том, почему ты ведешь себя так, а не иначе. И ты можешь сказать себе, что это новое знание способно все переменить. Но, скорее всего, ты продолжишь делать все по-старому. Ты останешься тем же самым человеком, ты продолжишь цепляться за свои разрушительные, бессмысленные привычки, потому что твоя эмоциональная связь с ними очень сильна – настолько сильна, что единственное озарение, мелочевка, что может к тебе прийти, – что все глупости, что ты творишь, на самом деле и помогают тебе сохранять свою цельность. Все это штуки, которые делают тебя тобой. Скажем, даже если ты поймешь, что тебя влечет к мужчинам, от которых не стоит ждать ничего хорошего, это вовсе не значит, что ты перестанешь общаться с такими мужчинами, как бы разрушительно это ни было для тебя. Все, что это значит, – что, возможно, ты сможешь более трезво, по-новому рассуждать об этом: это все из-за отца. Или таким образом я воссоздаю отношения с бойфрендом моей матери, который изнасиловал меня, когда мне было 12. Или же, самое отчаянное, я веду себя как наркоманка, мне нужна доза, я не могу с собой справиться.

Если бы только жизнь была похожа на фильмы, где персонажи не сдаются и в конце концов делают то, что нужно. Но реальность ведь совсем не такая. В «Крамер против Крамера»[346] Мэрил Стрип, обдумав все, разрешает сыну остаться с Дастином Хоффманом, несмотря на то что она выиграла уродливую битву за опеку; но то, что происходит в реальности, скорее напоминает случай Бэби М[347], где взрослые сражаются в суде и на национальном телевидении, где никто не думает о том, что будет лучше для ребенка, а лишь о том, чего хотят они сами, ну и что позволит закон. И заканчивается все плачевно. В «Клубе “Завтрак”»[348] гик, спортсмен, богатая сучка, девочка в черном и хулиган становятся лучшими друзьями и примиряются с особенностями друг друга, когда их на несколько часов оставляют после занятий; в реальности мимолетное субботнее сближение приведет лишь к натянутому неловкому обмену приветствиями в понедельник утром, и все разойдутся по своим старым группкам и кланам, привычным оттенкам помады и солнечным очкам.

Да, если провести в терапии годы, то, может, со временем, раньше или позже, ты немного изменишь себя и свое поведение, но я не могу ждать годы, точнее, уже прошли годы. Я хочу, чтобы все было как в кино. Я хочу, чтобы на меня, как на Джимми Стюарта в «Этой удивительной жизни» [349], свалился ангел и отговорил меня от самоубийства, а кроме этого теперь уже ничего не поможет.

Попытка самоубийства шокировала даже меня. Как будто это была случайная ошибка, что-то, что должно было случиться месяцы и месяцы назад, когда не было никакой надежды, когда Реф и я только разошлись, когда Англия превратилась в дождливый кошмар. Но не тогда, когда я вернулась в Кембридж, когда даже я вынуждена была признать, что флуоксетин начал действовать. В конце концов, я ведь стала вылезать из кровати по утрам, не то чтобы это был подвиг, но мне казалось, что это почти как когда Моисей заставил воды Красного моря разойтись[350]. Внезапно решив, что я должна вернуть деньги, которые мама дала мне с собой в Лондон, я даже нашла в себе силы пройтись по Бреттл-стрит до ресторана под названием Harvest и смогла убедить менеджера, что в состоянии сидеть за кассой и делать капучино. Любой бы решил, что это признаки выздоровления, да, думаю, так и было. Но подобно тому, как новые знания иногда могут быть опасны, вновь обретенные силы тоже опасны для человека, помешанного на самоубийстве.

Улучшение настроения никак не повлияло на мою философскую позицию: жизнь – отстой, как на пике, так и на дне. Ограбление матери потрясло меня в самом плохом смысле. Как можно было примириться с какой бы то ни было концепцией справедливости, если такое могло случиться с ней, с той, чья жизнь с самого начала пошла иначе, чем должна была. Да, я знаю, по улицам бродят люди, гораздо более жалкие, чем моя мать, – бездомные женщины, избитые жены, несчастные алкоголики, потерявшие работу, семью, дом и все, что у них вообще было, – но мамина трагедия все равно представлялась мне самой несправедливой из всех, отчасти потому, что была такой банальной. Вот женщина, которая должна была жить в собственном доме в пригороде, ходить на любимую работу, связанную или с искусством, или с архитектурой, быть замужем за мужчиной, который ее бережет, владельцем какой-нибудь текстильной компании на Седьмой авеню, или биржевым брокером, или менеджером среднего звена в одной из тех гигантских корпораций вроде Procter & Gamble. Вот все, чего она хотела, – ничего особенного, никаких звездных высот, на которые засматривались и я сама, и все, кого я знала. А ей досталась лишь дочь с такими психическими проблемами, что даже на телефонные звонки боится отвечать, и совершенно непонятно, что дальше.

Поэтому план был простым: я заработаю столько денег, сколько нужно, чтобы отплатить матери, а затем убью себя. Меня мало волновало, на какой препарат меня подсадили, в какое состояние ложного сознания смогут погрузить с помощью своей химии. Даже без депрессии впереди меня ждали годы очередных бойфрендов, отношения с которыми не сложатся, у меня все еще был отец, который понятия не имел, почему я отказываюсь с ним разговаривать, все еще был обезумевший мир, с которым надо было мириться, ведь семьи в нем распадались, а отношения не имели смысла. И всего этого я не хотела.

Мне тяжело это признавать, но даже после стольких лет изучения религии я все равно не верю в жизнь после смерти. Я все равно думаю, что человеческие существа и даже наши прекрасные и несчастные души – всего лишь биология, просто серия физических и химических реакций, которые однажды остановятся, а с ними и мы, и так все закончится. Но я с замиранием сердца жду этого отрешенного спокойствия, этого забытья, этого небытия, этого небытия мной. Я правда этого жду. Или, по крайней мере, так себе говорю. Я говорю себе, что не боюсь, говорю себе, что действительно хочу умереть, и до самой последней из последних-препоследних секунд мне и в голову не приходит, что на самом деле я хочу, чтобы меня спасли.

* * *

Это происходит в кабинете доктора Стерлинг. Я прихожу к ней в воскресенье (в последнее время я прихожу к ней почти каждый день, потому что она старается убедить меня остаться в живых). Я говорю ей, что, если бы решилась убить себя, я бы забралась в горячую ванну в темноте, потому что в темноте невозможно рассмотреть, что ты с собой делаешь, и не получится испугаться и начать кричать, и я смогу вскрыть себе запястье и, может, еще парочку других артерий новенькой блестящей бритвой. А потом я откинусь назад и дам всему случиться – дам крови и жизни вытечь из меня, чтобы наступило Царствие Небесное и все такое. Я говорю ей, что это на удивление действенный метод самоубийства, судя по тому, что я читала, а если такие попытки часто заканчиваются неудачей, то лишь потому, что люди не знают, что нужно резать вены вдоль руки, а не поперек. И еще из-за того, что некоторые оставляют свет, а потом, испугавшись вида крови, начинают сомневаться в своем решении. И еще им не приходит в голову перерезать яремную вену или какую-нибудь из других важных точек сердцебиения вдобавок к запястьям, чтобы ускорить процесс. Но я заверяю доктора Стерлинг, что таких ошибок не совершу.

Я даже придумываю идеальный саундтрек для такого события: никаких банальностей, вроде надрывов Дженис Джоплин и Билли Холидей[351], раздающихся посреди поднимающегося над ванной пара. Слишком уж сильное клише – умирать под голоса несчастных женщин, которые сами умерли. О нет, я бы предпочла что-то пооригинальнее. Но к своим мрачным любимчикам вроде Velvet Underground или Джони Митчелл я тоже не хочу обращаться. И уж точно без всяких безумных порывов юности и звуков хеви-метал, как те ребята, что вынесли себе мозг из обрезов в Рено, штат Невада, под Stained Class, альбом Judas Priest’s[352]. (Один из них выжил – правда, с кучей силикона на том месте, где когда-то было его лицо, – и он подал на группу в суд, утверждая, что тексты песен с того альбома толкнули его на попытку самоубийства[353].) Я бы никогда такого не сделала, не бросила бы тень на своих неизменных любимчиков вроде Боба Дилана или Брюса Спрингстина, проигрывая их песни, пока умираю. Хотя, пожалуй, стоит в последний раз послушать Blood on the Tracks[354], в последний раз проиграть Darkness on the Edge of Town[355] перед тем, как приступить к порезам. Пожалуй, стоит остановиться на The Rolling Stones или The Beatles – группах, которые никогда мне не нравились, кроме той строчки в самом начале Strawberry Fields, когда Джон Леннон поет: “Let me take you down…”[356]. Вот слова, под которые я хочу покинуть этот мир. Let me take you down. Down – вниз, туда, где нахожусь я. Да, вот оно, таков план – умереть под голос Джона Леннона будет в самый раз.

Обсуждая эту схему, я прихожу в совершенный восторг, прямо как прошедший лечение кокаиновый наркоман сходит с ума при мысли о том, чтобы снова закинуться. Но доктор Стерлинг смотрит на меня так, будто я ее пугаю. «Послушай, Элизабет, ты описываешь свои планы в таких деталях, что я не могу отпустить тебя домой, – говорит она. – Я не могу позволить тебе покончить с собой. Я собираюсь отвезти тебя в больницу».

– Я не говорила, что обязательно это сделаю.

– Я знаю, но ты всегда жалуешься, что никто не воспринимает твои просьбы о помощи всерьез. Ты всегда говорила, что хотела бы совершить самоубийство для того, чтобы люди вокруг наконец поверили, что тебе нужна помощь. – Она вздыхает. – Что ж, я тебе верю, и совсем не обязательно делать что-то необдуманное, опасное, чтобы получить помощь. Мы можем прямо сейчас отправить тебя в больницу. Странное совпадение, конечно, но один из моих пациентов сейчас тоже переживает суицидальные настроения, так что я знаю, что прямо сейчас в Вествуд-Лодже нет свободных коек. – Она имеет в виду больницу, связанную с Маклин. – Может, найдется место в Маунт-Оберн, неподалеку отсюда, и я смогу продолжить тебя наблюдать. Сядем в машину и будем там через две минуты.

Доктор Стерлинг деловито перечисляет мне эти варианты, и все они звучат невыносимо. Она уже даже не упоминает Стиллман, она собирается запереть меня в настоящей тюрьме, а я не могу этого допустить. Я в панике, я боюсь оказаться в четырех стенах, несмотря на то, что прекрасно знаю – лежу ли я в больнице или нарезаю круги по городу, я всегда несвободна, потому что всегда порабощена капризами собственного разума или причудами внешнего мира. И тем не менее я не хочу оказаться взаперти. Я не могу позволить ей закрыть меня, так что мне придется вскрыться. И нет никакой логики в этом суицидальном императиве, просто нужно это сделать, и сделать прямо сейчас. Я вспоминаю строчки из стихотворения Wanting to Die[357], в которых Энн Секстон говорит, что желание убить себя всегда остается с ней, даже когда у нее ничего нет против жизни, потому что существует черта, за которой причины уже не важны: “Like carpenters they want to know which tools. They never ask why build”[358]. А какими инструментами располагаю я? Немногочисленными и не особенно смертельными. Только банка тиоридазина, которую я всегда ношу в рюкзаке на всякий случай. На какой случай? О, я не знаю, на случай, если придет такая минута, как сейчас.

Я спрашиваю доктора Стерлинг, можно ли мне выйти в уборную, словно первоклашка. Она кивает в знак согласия и берет в руки ключи от машины. Я подхватываю свою сумку и бегу вверх по лестнице из ее полуподвального кабинета, и внезапно чувствую освобождение. Я снова и снова говорю себе, что со мной все будет хорошо. И, конечно, со мной все хорошо – настолько, насколько это возможно сейчас, когда все вот-вот закончится. Я открываю дверь в ванную, запираюсь, вытаскиваю тиоридазин и высыпаю таблетки в ладонь, открываю рот и глотаю их все сразу.

Я неплохо овладела искусством принимать таблетки без воды, которая смывает их в желудок, но я наклоняюсь над раковиной, и держу руки ковшиком под краном, и глотаю воду, я знаю, что тиоридазин лучше усваивается с жидкостью. На самом деле таблеток не так и много – чуть больше, чем помещается в ладонь, так что пара таблеток выскальзывает и падает на пол, но я вынуждена признать, что это навряд ли смертельная доза, что, скорее всего, я делаю именно то, чего не хотела, всегда хотела быть выше – малодушную попытку, заранее обреченную на провал. Я не знаю, насколько сильный вред это может мне причинить. Может, я несколько дней просплю, как было в летнем лагере. Может, пилюли на время одурманят мой разум. Мысли как-то мягко разбредаются, и я обнимаю свои колени, подтягиваю к груди, сбиваюсь в кучку под раковиной. Я принимаю решение не шевелиться и не уходить отсюда до тех пор, пока у меня будет выбор.

Но затем раздается шум – доктор Стерлинг стучит в дверь ванной, бьет по ней кулаком и снова, и снова, и говорит: «Элизабет, выходи, Элизабет, ну же». В конце концов я поднимаю руку и отпираю дверь, и она видит меня, видит пустую баночку на полу и говорит: «Давай же, мы едем в отделение “скорой помощи”».

Оказавшись в машине, я начинаю клевать носом и чувствую тошноту. Я не хочу, чтобы меня вырвало, но, похоже, именно это сейчас и произойдет. «Я никогда не теряла пациентов, – говорит доктор Стерлинг, – и не дам тебе стать первой».

– Ну, я надеюсь, вы это не для статистики. – А потом я осознаю, как чудовищно было ей это сказать. Она навещала меня в университетской больнице, она отвечала на мои звонки в три утра, и теперь она везет меня в отделение «скорой помощи», и делает это только потому, что я ей небезразлична. Тиоридазин явно дает о себе знать, но я не хочу быть невежливой, я не хочу, чтобы последние слова, которые она от меня услышит перед тем, как я впаду в кому или что-то такое, были подлыми. – Простите. Я не должна была это говорить. – А потом меня охватывает оцепенение, и голова склоняется в сторону окна.

Стоит мне пройти через автоматические двери в отделение «скорой помощи», опираясь на плечо доктора Стерлинг, едва передвигая ногами, как я начинаю задыхаться. Остатки тщеславия берут верх, и я тащу себя в уборную, падаю на пол в кабинке, и меня рвет, изо рта течет оранжевое месиво. Меня рвет таблетками. Я изрыгаю из себя таблетки, много таблеток – некоторые до сих пор сохранили форму, так и остались круглыми, но большая часть – пережеванные, расплавленные, разваливающиеся, распадающиеся, сюрреалистическое видение в желтовато-коричневых и лососевых цветах, утекающих в унитаз. Я выхожу и вижу, как доктор Стерлинг разговаривает с кем-то из врачей, и я выдавливаю из себя: «Похоже, промывать желудок мне не нужно. Этот опыт останется незавершенным». Я начинаю смеяться и смеюсь, как будто это самое смешное, что я говорила в жизни. Я в абсолютной эйфории – убитая в хлам, но все же в эйфории. Я пережила покушение на собственную жизнь. Какое странное, нервное ощущение. И я продолжаю смеяться, пока врач ведет меня в процедурную комнату. На подбородке у меня начинает запекаться оранжевая слюна.

Доктор Стерлинг звонит главному психиатру университетской больницы, чтобы объяснить, в каком я состоянии, объяснить, что она знает, что в Вествуд-Лодже нет свободных коек, потому что другой ее пациент не смог туда попасть. Понятия не имею, что он ей отвечает, но внезапно она начинает смеяться. «Ну, вы же знаете, это я и мои суицидальные пациенты».

Я не могу поверить, что доктор Стерлинг говорит обо мне как будто лавочница, обсуждающая партию гнилых яблок. Наверное, это профессиональный жаргон, но Господи Иисусе. Ха-ха-ха, я и мои суицидальные пациенты веселимся в Вествуд-Лодже. Наверное, даже у психиатров может быть черный юмор.

Пока она говорит по телефону, двое докторов решают, что я могу переночевать в Стиллмане, но на следующий день они отправят меня в настоящую больницу. Стиллман не годится для тех, кто пытался себя убить. А пока врач из Стиллмана договорится, чтобы из полиции прислали офицера охранять мою палату и не давать мне снова пытаться покончить с собой. Похоже, самоубийство – это противозаконное действие.

«Полицейский?!» Когда доктор Стерлинг говорит мне об этом, я теряю дар речи. К этому моменту я уже лежу на столе в маленькой и как будто знакомой мне комнате. Может, здесь меня осматривали, когда у меня случился выкидыш? «Кто я? Преступница? Я не вооружена и не опасна, ничего такого. Я просто несчастна».

– Я знаю, – говорит она. – И я верю, что если ты пообещаешь мне больше не пытаться себе навредить, то так и будет. Я верю в пакты о несовершении самоубийства. Но если ты останешься здесь, они должны будут сделать все, что посчитают нужным, чтобы защитить тебя и себя.

– Понятно. – На секунду мне кажется забавным, что при всех тех преступлениях и разного рода происшествиях, что случаются в Кембридже, полиция собирается выделить целого офицера лично для меня, но я стараюсь об этом не думать. Ни с того ни с сего мне становится хорошо, как бывает после передоза. Само собой, чувствую я себя довольно паршиво. Я дезориентирована, я чувствую себя странной и потерянной в этом путешествии по неизведанным эмоциональным краям, к которому никакие события прошлого не могли бы меня подготовить. Намеренно причинить себе вред – такой поступок противоречит здравому смыслу. Не то чтобы у меня никогда не бывало саморазрушительных порывов, просто раньше все происходило в рамках попыток сделать жизнь более сносной, а необходимость пережить тяжелый момент – более терпимой. Но намеренный передоз – это не вечеринка и не веселье: это саморазрушение ради саморазрушения, а следовательно – самый чистый и осознанный акт ненависти, который я когда-либо совершала. И неважно, что я передумала умирать: я чувствую, что в любом случае пересекла черту и теперь, сделав то, что сделала, действительно смогу вернуться. Меня охватывает неожиданная и почти маниакальная жажда жизни. Я лежу там и испытываю это странное желание вернуться домой, и броситься прыгать на кровати, и кричать не кому-то, а вообще – что, ха-ха-ха, я все еще жива.

Когда доктор Стерлинг звонит мне в Стиллман, я смотрю в кровати «60 минут». Я говорю, что мне хотелось бы, чтобы это была последняя ночь, что я когда-либо проведу в Стиллмане, что это место мне стало положительно ненавистным, что оно пропахло человеком, которым я не хочу быть. Я так устала от девочки в больнице, меня тошнит от девочки, которая все время кричит: «Волки», – даже если эти крики никогда не были беспричинными. Просьба о помощи не может не быть срочной, ведь если что-то происходит в голове, то там всегда есть волк. Вот что я чувствую, вот что пытаюсь объяснить: этот волк преследовал меня 10 лет, но теперь он исчез. Теперь я смогу поправиться.

– То есть теперь ты веришь, что это возможно? – спрашивает она.

– Да. Ну, да, возможно. – Нет. – Определенно, возможно. Просто сегодня я всерьез пыталась покончить с собой, и, похоже, я осознала, что не хочу умирать. Жить я тоже не хочу, но… – Между жизнью и смертью нет серой зоны. Но депрессия предельно близка к тому, чтобы запереть тебя между живыми и мертвыми, и страшнее не может быть ничего. – Впрочем, стремление к инерции означает, что оставаться живой мне будет легче, чем умереть, и похоже, на этом придется остановиться, похоже, мне надо постараться стать счастливой.

Звучит разумно.

– Послушайте, не то чтобы я сильно верила во всю эту штуку с жизнью. Мои вечные дисклеймеры. Но, знаете, я вроде как в тупике.

– Послушай, Элизабет, – говорит доктор Стерлинг. – Я только что разговаривала с твоей мамой.

Не может быть!

– Я не стала говорить ей о том, что случилось, но я сказала, что сейчас тебе особенно плохо и ты переживаешь сложное время. И она спросила меня, что ей делать. – Тяжелая пауза. – Она не знает, что делать. Она бы очень хотела помочь, но она боится. Она не очень понимает, но я знаю, она старается.

Ох.

– Может, тебе стоит позвонить ей? Она собиралась попробовать дозвониться тебе в Стиллман, но, может, тебе попробовать связаться с ней первой? Не знаю, что сказать насчет нее. – Очень тяжелая пауза. – Я знаю, что она действительно любит тебя и хочет, чтобы у тебя все было хорошо. Просто все это тяжело для нее, тяжело для всех.

– Да, – говорю я, – я знаю. Послушайте, но вы же не обязаны по закону рассказать ей о том, что случилось, правда?

– Нет.

– Это хорошо. Не рассказывайте. – Я не могу представить, что бы сделала мама, если бы узнала о передозе. Она бы сама отравилась. Она бы убила меня. – Послушайте, доктор Стерлинг…

– Ага.

– Вы ведь не собираетесь запирать меня в лечебнице, правда? Потому что я совсем не хочу этого.

– Я никогда не хотела этого для тебя, Элизабет. – Она вздыхает. – Я всегда верила, что ты сможешь поправиться сама, и я все еще думаю, что флуоксетин скоро начнет работать.

– Он уже работает.

– Но тогда почему ты сделала то, что сделала сегодня?

– Сложный вопрос. Кажется, это такой пустячный фривольный жест, если все это ради того, чтобы какой-то час спустя лежать здесь и смотреть «60 минут». Я думаю, что хотела попробовать, – пытаюсь объяснить я. – Я хотела знать, каково это – зайти так далеко. Я хотела встретиться со смертью, чтобы понять, понравится ли она мне. Но, знаете, был момент, когда я сидела в вашей машине, и тиоридазин уже ударил в голову, и я подумала – может, это наконец-то сработает, может, я наконец-то умру. И мне совсем не понравилась эта мысль. Я начала думать обо всем, что собиралась сделать. Знаете, я подумала о том, что должна вернуться в Даллас этим летом, должна сдать эссе в конце третьего курса, должна встретиться с будущим, что меня ждет, с тем… – мне пришлось остановиться, потому что я едва не сказала многообещающим, те самые ненавистные слова, те фальшивые, лживые слова, которым никто и никогда не сможет соответствовать. Но, разумеется, эти слова описывали именно то, что должно было случиться, то, что должно было происходить все это время.

– Может, это прозвучит немного глупо, но я продолжала думать, – рассказываю я, – что они не могут запереть меня в больнице, потому что скоро наступит лето, а я уверена, что в Маклине нет мороженого от Стива. И еще я начала думать обо всех этих мелочах и сказала себе: «Черт возьми, я не могу сейчас умереть». И не то чтобы это были какие-то великие амбициозные мысли, просто приятные повседневные мелочи, которых хочется ждать. Наверное, все это звучит очень тупо. Доктор Стерлинг начинает что-то говорить о том, что любая причина, ради которой человек решает жить, так же ценна, как и любая другая, но мне все еще неловко из-за мороженого.

– Мне бы хотелось сказать что-нибудь более осмысленное, но я не знаю, ждет ли меня в будущем что-то великое, – опять начинаю я. – Но теперь я точно знаю, что даже когда что-то пойдет не так, у меня все равно останется что-то, что будет меня радовать. Ну там, слушать Спрингстина, еще раз пересматривать «Нэшвилл»[359], или ходить на двойные показы Греты Гарбо[360], или ставить запись «Гольдберг-вариаций»[361] в исполнении Глена Гульда[362] 1955 года, или купить помаду новую. Вроде бы простые штуки, но очень важные. Знаете, самое ужасное в депрессии – это то, что даже самые маленькие удовольствия не приносят ни капли утешения. В лучшем случае они просто кажутся нормальными. Я имею в виду, что, если бы мы с Ноа и смогли найти морепродукты в Ипсвиче, я уверена, это все равно не сделало бы меня счастливой. Это была бы очередная неудачная попытка. Но зато теперь я чувствую такое облегчение от того, что жива, что мне хочется чем-то себя побаловать. Думаю, надо пойти и купить рожок Heath Bar[363].

– На самом деле это довольно типичная реакция на попытку суицида, – говорит доктор Стерлинг. – Последствия могут быть очень разными. Некоторых людей это еще сильнее подкашивает, и им становится хуже, потому что они пытаются сделать это с собой намного раньше в процессе своего лечения. Некоторые люди только начинают свое лечение после передоза, и их заставляют лечь в больницу. Но похоже, что для тебя это была последняя попытка уцепиться за себя старую, ту, что была тобой многие годы, ту, что все время была в депрессии. Ты ведь сама всегда говорила, что, если депрессия уйдет, то у тебя не станет и своей личности. Ну, я правда думаю, что флуоксетин все изменит, и какая-то часть тебя уйдет. Я думаю, что ты напугана. Я думаю, ты пытаешься сказать, что даже если тебе станет лучше, это еще не значит, что ты сможешь обходиться без меня, и не значит, что тебе больше не нужны будут терапия, помощь и забота. Обычно в твоей семье нужно было дойти до точки абсолютного отчаяния, чтобы привлечь к чему-то внимание. Но, Элизабет, поверь мне, тебе не обязательно доводить себя до отчаяния, чтобы я помогала тебе. Я буду рядом, даже если депрессия отпустит хотя бы настолько, чтобы ты перестала думать о самоубийстве.

И, кажется, восьмой раз за этот день я принимаюсь плакать.

Необъяснимым образом я была влюблена в свою депрессию. Доктор Стерлинг была права. Я любила ее, потому что думала, что депрессия – все, что у меня есть. Я думала, что она – часть моего характера, что она делает меня достойной внимания. Я не верила в себя настолько, что считала, что мне нечего дать миру, и единственным, что оправдывало мое существование, мне казалась моя агония. Поначалу мне казалось, что гораздо честнее и чище выбрать позицию сверхчувствительного человека, а не вливаться в ряды безмолвных, не способных на глубокие чувства масс. Но чего я не понимала – так это того, что если все чувствовать слишком сильно, то в конце концов перестаешь чувствовать вообще. Если все измеряется одной и той же отметкой в децибелах, то смерть таракана, ползущего по ламинату, оказывается столь же трагичной, как и смерть собственного отца. Люди снаружи – и это правильное слово, потому что когда ты в депрессии, все остальные снаружи – те, кто избирательно тратит свою эмоциональную энергию, на самом деле гораздо честнее любого человека с депрессией, заменившего любые нюансы чувств постоянным, настойчивым, гудящим отчаянием.

Но депрессия дала мне куда больше, чем просто выматывающий душу психоанализ. Она дала мне чувство юмора, она дала мне фишку ну-я-и-лузер, с которой классно было играть, когда худшее осталось позади. Я не могла себя обманывать и думать, что кому-нибудь доставляли удовольствие мои слезы и истерики – ясное дело, таких не было, – но бывало, что какие-то проявления и побочные эффекты депрессии помогали мне не падать духом. Я создала образ девушки, которая могла быть чрезвычайно мелодраматичной и забавной. Иногда в ней была и манкость безумия, и черты перформанса. В любой ситуации я умела свести любую дичь, что со мной творилась, до идеального анекдота, идеального монолога на коктейльной вечеринке, и пока у меня не случился кризис в тот последний год, я думаю, большинство моих знакомых сказали бы, что со мной очень весело, если, конечно, меня не везут в отделение «скорой помощи» на носилках. Даже в худшие моменты, когда друзья приходили в Стиллман навещать меня, я старалась создавать вокруг себя непринужденную обстановку, говоря что-нибудь вроде: «А я уже рассказывала тебе о случайном минете?»

В любом случае я думала, что это умение – рассказывать о своей личной жизни так, словно она мне не принадлежала, быть странно болтливой и энергичной в ситуациях, которые большинство людей посчитали бы неприличными, – всегда нравилось во мне друзьям. На самом деле со временем, пока я год за годом восстанавливалась после депрессии, большинство моих друзей, один за другим, признавались, что, если они и не были против того, что я говорила необдуманные и неуместные вещи, они прощали такое поведение как грустный недостаток. Они были не в восторге от этой моей черты. Они просто смирились с ней, потому что, когда я не носилась туда-сюда по комнате и не разглагольствовала обо всем подряд, со мной было здорово поболтать, я даже могла быть хорошим другом. Вот что они чувствовали по отношению ко мне. Они были бы только счастливы, если бы вся эта аффектация ушла.

Но пока я этого не знала, мне было так страшно отпускать депрессию, я так сильно боялась узнать, что худшая часть меня – на самом деле вся я. Сама мысль о том, чтобы отбросить депрессию, создать новую личность, новый стиль жизни и бытия, в котором бы не было постоянного лейтмотива несчастья, была пугающей. Депрессия очень долго была удобным – и честным – объяснением для всего, что со мной было не так, а еще своего рода слабостью, помогавшей подчеркнуть мои лучшие стороны. Теперь с помощью биохимического лечения депрессия должна была уйти. А знаете, дикие животные, выращенные в неволе, ведь умирают, если их вернуть в привычную среду обитания, потому что не знают законов джунглей, даже если там они на своем месте. Смогу ли я выжить, став нормальной собой? Смогу ли я выжить как нормальная я? И кто она – я – после всех этих лет?

На следующий день после попытки самоубийства доктор Стерлинг разрешает мне покинуть Стиллман. Я встаю и иду на работу в Harvest, как будто ничего не случилось. Это мой первый день на новой работе, и пока менеджер пытается показать мне, как можно по-разному наклонять декантер вспененного молока, чтобы получить пенку разной консистенции, я уже понимаю, что меня ждет очередной жалкий провал в череде подработок в сфере обслуживания. Тем не менее я почти счастлива быть сегодня за кассой и перед кофеваркой. Я счастлива, занимаясь чем-то скучным и нормальным.

Когда во время обеда наступает затишье, я звоню сказать доктору Стерлинг, что чувствую себя странно и одиноко, потому что большинство друзей злятся на меня из-за произошедшего. Эбен настаивал, что ему иногда бывало так же плохо, как мне, но он не позволял себе таких вещей. Алек прочитал мне лекцию о том, что я сама довела себя до этого болота и что он был нисколько не удивлен моим ужасным самочувствием, учитывая, что я сама разрушила свою жизнь, проведя большую часть первого семестра в Род-Айленде, а второго – в Калифорнии и Англии. Все, кому я рассказала о своем передозе сразу после случившегося, вели себя со мной чуть ли не злобно. Я ожидала какого-то сочувствия, но вместо этого все твердили, что я сама во всем виновата. Послушать их, так можно было подумать, что я совершила убийство – а не попытку самоубийства. Даже Саманта, моя непоколебимая опора и источник советов, отреагировала раздраженно. Кажется, она сказала: «Что за глупый поступок!»

Доктор Стерлинг объясняет, что это нормально. Она говорит, что люди могут понять и принять все, но не самоубийство. «Не забывай, – говорит она, – твои друзья думают, что стараются изо всех сил, чтобы тебе помочь, а ты совершаешь поступок, который можно истолковать как полное неприятие и недовольство их усилиями. Это бесит».

Положив трубку, я возвращаюсь, и один официант ждет двойной эспрессо, капучино без кофеина и латте, а другому нужны два эспрессо, двойной эспрессо без кофеина и чай, и всем нужно обслужить столики прямо сейчас, все кричат на меня разом, я не могу запомнить, кто что говорит, и думаю: «А если бы они знали?» Прямо как в тот день, когда я потеряла девственность, я все ходила и думала, изменилось ли что-то во мне, не выдает ли чуть более яркий румянец мой новый опыт – а сегодня я гадаю, знают ли люди о моем неслучившемся самоубийстве.

А потом что-то во мне изменилось. Мне потребовалось всего несколько дней, чтобы все стало на свои места, чтобы мне стало комфортно в своей коже. Это случилось само собой. В одно утро я проснулась и на самом деле хотела жить, радоваться новому дню, думала о том, как буду бегать по делам, отвечать на звонки, и все это без чувства ужаса, без ощущения, что меня может довести до самоубийства первый же человек, что наступит мне на ногу где-нибудь на Гарден-сквер. Как будто миазмы депрессии ослабили свою хватку и мягко отпустили меня, словно туман, поднимающийся над Сан-Франциско к концу дня. Был ли это прозак? Без сомнений. Пережила ли я катарсис, пройдя через попытку самоубийства? Наверняка. Я всегда говорила, что впала в депрессию постепенно, а затем внезапно, и точно так же я вышла из нее. И терапия, и путешествия, и сон, и лекарства, и слезы, и пропущенные занятия, и потерянное время – все это было частью медленного процесса выздоровления, который чуть было не рухнул вместе со мной.

У меня ушло много времени на то, чтобы привыкнуть быть довольной жизнью. Мне было сложно найти точку отсчета за пределами депрессии, чтобы создать для себя новый образ жизни и мышления. Доктор Стерлинг соглашается с тем, что это непросто, потому что депрессия – та же зависимость, которую вызывают многие вещества и привычные схемы поведения, и, как и большинство зависимостей, она отвратительна, но от нее нелегко избавиться. Теперь, принимая прозак, я настолько остро осознаю, как не-ужасно я себя чувствую, что меня приводит в оцепенение мысль о том, что я могу потерять едва обретенное равновесие. Я трачу так много времени на то, чтобы оставаться счастливой, что мне грозит снова стать несчастной. Каждый раз, когда меня что-нибудь раздражает, будь то слишком длинная очередь в банке или мужчина, не отвечающий на мои чувства, мне приходится напоминать себе, что эти переживания (легкое раздражение в первом случае и разбитое сердце во втором) небеспричинны и что они не являются частью меня. Они не обязательно приведут к депрессивному эпизоду. У меня уходит много времени, чтобы понять: если я из-за чего-то расстраиваюсь, это еще не значит, что я никогда не смогу перестать плакать. Так сложно научиться оценивать силу своей грусти, так сложно понять, что это чувство может быть выражено в разной степени, оно может быть свечой, что горит мягко и безобидно у тебя дома, а может стать страшным лесным пожаром, который способен разрушить что угодно и не поддается никакому контролю. А может быть чем-то посредине.

Что-то посредине. Эту фразу слишком часто недооценивают. Что это был за день, что за момент чистого триумфа, когда я обнаружила, что бывает что-то посредине. Что за свобода – жить внутри эмоционального спектра, который большинство людей принимает как должное. Быть посредине – это проклятие в рамках нашей культуры, ведь это означает заурядность, посредственность, что-то более-менее интересное, о’кей, ни плохое, ни хорошее, ничего особенного. Уйма людей хочет прыгать с тарзанки и проводить отпуск в странах третьего мира, кишащих скорпионами и вооруженными диктаторами. Столько людей тратят время на приключения, только бы выбраться из скукоты среднего диапазона, этого состояния внутреннего спокойствия, где, несомненно, ничего никогда не происходит. Но что касается меня, мне достаточно равновесия. Все, что мне нужно, – жизнь, где крайности под контролем и где под контролем я.

Все, чего я хочу, – жить где-то посредине.

Я никогда не смогу расслабиться и забыть о депрессии, но ее постоянное присутствие, навязчивое и всеохватное влияние, ощущение, что жизнь – это то, что происходит с другими, пока я смотрю на них через черное облако, ушло.

Черная волна по большей части тоже ушла.

В хорошие дни я о них даже не вспоминаю.

Это прозвучит странно, но, когда я была маленькой, перед сном мы с мамой всегда делали одно упражнение: она говорила, чтобы я думала о приятных вещах. Я закрывала глаза, и ее пальцы гладили мои щеки и брови. И мы составляли целый список. Мне кажется, она придумала это, чтобы мне не снились кошмары, – и мы всегда называли, ну там, котят, щенков и воздушные шарики в зоопарке. Иногда она упоминала желтую подводную лодку, звезды на небе, пролетающих над головой дроздов, деревья в Центральном парке и даже – верите или нет, – что в субботу я увижусь с папой. Ничего такого уж особенного, но, когда тебе четыре, жить стоит ради собак и кошек, и собаки делают жизнь приятнее. И я вроде как думаю, что не так все и изменилось с тех пор.

Эпилог

Нация прозака

На днях моя подруга Оливия отнесла свою кошку к ветеринару, потому что та выгрызала комки шерсти у себя со спины, и ее постоянно ими рвало. Доктор осмотрел Изабеллу и немедленно диагностировал животному что-то под названием «расстройство чрезмерного ухода за собой», что означало, что кошка впала в депрессию и зациклилась на себе, может, оттого что бойфренд Оливии съехал с их квартиры, а может, потому что Оливия много путешествовала. В любом случае, объяснил ветеринар, у нее обсессивно-компульсивное расстройство. Изабелла не может перестать чистить себя так же, как некоторые люди не могут перестать пылесосить полы или все время мыть руки, как леди Макбет[364]. Ветеринар рекомендовал для лечения кошки прозак, который оказался чрезвычайно эффективным в лечении подобных состояний у людей. Дальше был выписан рецепт, учитывающий размеры кошки.

Вы должны понимать, что Оливия сама уже пару лет с перерывами принимала прозак и его химические вариации в надежде как-то справиться с постоянными приступами депрессии. А еще Оливия недавно настояла на том, чтобы ее бойфренд либо начал принимать прозак, либо отправился в поход, потому что его лень и паршивое настроение угрожали их отношениям. И, само собой, я уже больше шести лет сидела на прозаке. Так что когда она позвонила мне сказать, что теперь и Изабелла на прозаке, мы посмеялись. «Может, это то, что нужно моему коту, – пошутила я. – В смысле, он не очень хорошо чувствует себя в последнее время».

Было в этих шуточках что-то нервное.

– Мне кажется, вся эта история с прозаком зашла слишком далеко, – сказала Оливия.

– Да, – вздохнула я, – да, слишком далеко.

Я никогда не думала, что в депрессии может быть что-то смешное, не думала, что наступит время, когда меня будет забавлять мысль о том, что в прошлом году (и это на 30 % больше, чем в 1992-м) 1,3 миллиарда долларов были потрачены на прозак, в том числе, видимо, и на наших питомцев, что не меньше нас подвержены душевным травмам. Я никогда не думала, что с изумлением буду читать о городке Уэнатчи, штат Вашингтон, также известном как «Яблочная столица мира», где 600 из 21 000 жителей сидят на прозаке и где промышляет некий психолог, которого называют «Прозачным крысоловом»[365]. Я никогда не думала, что the New York Times, объявив, что 11 миллионов человек в мире принимают прозак – и 6 миллионов из них только в США, – будет с передовицы утверждать, что мы имеем дело с «культурой легализированных наркотиков». Я никогда не думала, что увижу столько посвященных прозаку иллюстраций в the New Yorker, в том числе и картинки, где серотонинно-довольный Карл Маркс заявляет: «Конечно! Капитализм сможет преодолеть свои перегибы!» Я никогда не думала, что придет неделя, когда я буду одновременно пялиться и на обложку Newsweek с огромной ракетообразной капсулой и подписью «За пределы прозака», и на обложку New Republic, где светящиеся, счастливые люди наслаждаются своей солнечной жизнью над заголовком «О, момент прозака!»

Я никогда не думала, что противоядие от такой серьезной болезни, как депрессия – заболевания, что едва не привело меня к смерти, – станет национальной шуткой.

С тех пор как я начала принимать прозак, эти таблетки превратились во второй наиболее часто выписываемый препарат в стране (уступая лишь ранитидину, средству для лечения язвы) благодаря миллиону рецептов, которые фармацевты каждый месяц выписывают на прозак. Еще в 1990 году история этого чудо-лекарства попала на обложки многих общенациональных изданий. Rolling Stones решили, что прозак – это «модные спиды для яппи», и все главные новостные журналы и дневные ток-шоу обзавелись секциями для историй в стиле прозак-спас-мне-жизнь. В 1993-м, когда «Прислушиваясь к прозаку»[366] Питера Крамера, сборник историй болезни и размышлений о способности прозака трансформировать человеческую личность, 6 месяцев подряд держался в списке бестселлеров the New York Times, новая волна историй с обложек и телеэкранов заполонила все. Доктор Крамер даже отзывался о своем промотуре как о «Туре трех степеней рукопожатия»[367], потому что создавалось ощущение, что в мире нет человека, которого бы отделяло от прозака более трех рукопожатий. Несмотря на то что негативные отзывы, в основном исходившие от церкви саентологии, указывали на взаимосвязь между прозаком и многочисленными случаями суицида и убийств, те, кому прозак помог избавиться от симптомов депрессии, хвалили его в один голос. Шерил Уиллер, фолк-певица из Новой Англии, даже написала песню под названием Is It Peace or Is It Prozac?[368]

Но дело не только в повышенном внимании со стороны прессы. Проблема в том, что душевные болезни в целом и депрессия в частности превращаются в мейнстрим. Дело в том, что состояние, когда-то считавшееся трагическим, превратилось в совершенную банальность, если не комедию. Кажется, что где-то в 1990-м я внезапно перестала быть жутковатой депрессивной личностью, что большую часть жизни шокировала людей своими перепадами настроения, и вспышками гнева, и постоянными рыданиями, а вместо этого стала чертовски модной. Закрытый мир странных людей и лечебниц для душевнобольных, в котором я вроде как обитала и пряталась, внезапно оказался вывернутым наизнанку и превратился в одну большую нацию прозака, один общий хаос болезни на всех. В цитате из Good Housekeeping (боже, боже, это журнал, который читает твоя бабушка) психолог Хелен Макграт описала дистимию как «простуду в мире душевных болезней», отметив, что эта форма неявно выраженного хронического отчаяния затрагивает 3 % американцев (что приблизительно равняется числу людей, принимающих прозак). Я понимаю, что фраза «мы живем в Соединенных Штатах Депрессии» наверняка искажает картину, ведь 12 миллионов человек, что страдают от этой болезни, по-прежнему остаются меньшинством в нашей стране, но сама мысль о том, что депрессия – главное психическое расстройство нашего времени, витала в воздухе последние годы и только что не стала политической проблемой. Когда Хиллари Родэм Клинтон проводила кампанию в поддержку того, что the New York Times посчитала «политикой добродетели», сложно было не заметить, что ее отсылки к «спящей болезни души», к «отчуждению и отчаянию и безнадежности», к «кризису смысла» и к «духовному вакууму» как бы подразумевали, что проблемы этой страны уходят корнями не столько в налоги и безработицу, сколько в тот простой факт, что у нас всех одно большое коллективное плохое настроение. Казалось даже, что когда полмиллиона человек снова выйдут на протестный марш на газоны Белого дома, они сделают это не ради права на аборт или прав для геев, а потому что мы все не в себе.

И, конечно, один из самых поразительных аспектов этой вспышки депрессии – в том, что она распространилась среди молодежи. Любители мепробамата[369] и валиума из пятидесятых-шестидесятых, домохозяйки, прибегающие к помощи секретных маминых штучек, выстроившиеся в очередь наркоманы и крэкхэды, которых в сточных канавах Бауэри, или на улицах Гарлема, или в захолустных районах любого города больше, чем грязи, – всех их считали слабыми, рассеянными, впавшими в кризис среднего возраста, или, наоборот, слишком молодыми и на всех парах несущимися в никуда. Но что удивительно в этом новом разговоре о депрессии – что совершенно уникально в этой нации прозака – ей подвержены те, кто вроде как должен с упоением надеяться и строить планы на будущее, кого можно назвать столь многообещающими, если так можно сказать о поразительных юных созданиях, что еще ждут своего шанса дебютировать в большом мире. О них не скажешь, что жизнь для них кончена, что слишком поздно, наоборот, это молодые люди, для которых все только начинается.

Восьмого декабря 1992 года в научном разделе the New York Times появилась статья под заголовком «Растущая цена современности: депрессия». Она рассказывает об опубликованном журналом Американской медицинской ассоциации отчете, где приводятся результаты долгосрочного международного и межпоколенческого исследования депрессии. Главное открытие: у людей, родившихся после 1955 года, в три раза больше шансов пострадать от депрессии, чем у их дедушек и бабушек. Оказывается, если говорить об американцах, рожденных до 1905 года[370], лишь 1 % из них пережил эпизод депрессии до 75 лет, в то время как среди рожденных после 1955 года 6 % испытали депрессию до 24 лет. Похоже, что это глобальный тренд, и исследования, которые проводятся в Италии, Германии, Тайване, Ливане, Канаде, Франции, Новой Зеландии, дают схожие цифры. И хотя считается, что у женщин вероятность депрессии в 2 или 3 раза выше, чем у мужчин, статья приходит к выводу, что «разрыв в количестве случаев депрессии у мужчин и женщин становится меньше у представителей молодых поколений, и существует риск, что статистика по молодым мужчинам может сравняться с количеством заболеваний у женщин». В конце статья признает, что возросшие показатели депрессии могут частично объясняться тем, что мы стали более открыто говорить об этой проблеме, но статистика настолько тревожна, что эксперты не думают, что дело лишь в публичной честности.

Тем временем, судя по историям отовсюду, многие переживают настоящую депрессию или, во всяком случае, им так кажется. И многие думают, что прозак – правильный ответ. Все мы слышали истории о грабителе, который не тронул компьютер, видеомагнитофон и стереоаппаратуру, но сбежал с банкой прозака, а может, вы, как и я, попадали в неприятнейшую ситуацию, когда сидишь на заднем сиденье такси, а водитель признается, что несколько месяцев назад пытался покончить с собой с помощью сотни таблеток валиума и стакана виски, но теперь он принимает прозак, и жизнь не могла бы быть лучше. Может, вы узнаете, что слесарь, работающий в вашем доме, принимает прозак, что ваш гинеколог принимает прозак, что ваш босс принимает прозак, что ваша мама тоже принимает прозак и, возможно, даже бабушка. Даже если прозак каким-нибудь образом не просочился в вашу личную жизнь, многие известные и неизвестные люди признавались в том, что принимают его. Гэри Харт какое-то время принимал прозак, Джим Баккер тоже пробовал, Розанна Арнольд сидит на нем, Джеффри Дамер[371] только что слез.

Как такое вообще может быть – что столько людей несчастны?

Я знаю, что некоторых такие штуки забавляют. Они записываются в группы двенадцати шагов, чтобы найти других людей, которые борются с теми же демонами: алкоголизмом, наркоманией, пищевыми расстройствами и кучей других воображаемых болезней, вроде чрезмерного шопинга, влюбленностей или секса[372]. Но, мне кажется, что в мире, где в ходу все эти таблетки, где они насыщают атмосферу, подобно распространяющемуся вирусу, или негативной информации, или злым сплетням, что-то не так. Я не могу утверждать этого с точностью, что это так, но, мне кажется, далеко не все пришли к прозаку такой же сложной и извилистой дорогой, как я. Сейчас многие врачи общей практики, не задумываясь, выписывают своим пациентам прозак. В 1993 году исследователи из Rand Corporation[373] обнаружили, что больше половины опрошенных терапевтов ставили печать на рецепте, поговорив со своими пациентами менее 3 минут. Иногда во мне вспыхивает ненависть к легкости, с которой врачи теперь прибегают к этому трюку. К тому времени, когда меня посадили на прозак, я испробовала все возможное и невозможное, мой мозг был сожжен и притуплен кучей других лекарств, я провела больше десяти лет в состоянии клинического отчаяния. А сегодня прозак превратился в панацею по запросу.

И все же я не могу проигнорировать убедительные доказательства, приведенные в статье the New York Times, которая предполагает, что, возможно, все эти рецепты – не чрезмерно агрессивная, но, наоборот, адекватная реакция врачей на толпы людей, чье повседневное существование полно острого несчастья. Если верить исследованию, проведенному Журналом клинической психиатрии, только в 1990 году 290 миллионов рабочих человеко-дней было пропущено из-за депрессии. То же самое исследование утверждает, что депрессия ежегодно обходится этой стране в 43,7 миллиарда долларов; эта цифра включает стоимость психиатрического лечения и убытки, вызванные пониженной продуктивностью и отсутствием персонала на рабочем месте. Если мы добавим стоимость ненужных лабораторных исследований, которые доктора запрашивают, потому что ошибочно принимают депрессию за какое-нибудь другое заболевание, или приплюсуем к этому еще и стоимость лечения второго ряда – например, реабилитации зависимостей, – цифры будут даже значительнее. Более того, в Национальный день осведомленности о депрессии по всей стране устанавливаются временные медицинские пункты, где можно пройти обследование на наличие симптомов депрессии, и 50 % из тех, кто обращается за диагностикой (предположительно все они приходят за помощью сами), оказываются клиническими случаями. С учетом всей этой статистики, пусть даже субъективной, кто может утверждать, что прозака слишком много? Может быть, его, наоборот, недостаточно. Может быть, этот мир слишком сложен для того, чтобы жить в нем без химической буферной зоны.

Хотя депрессия представляет собой проблему для людей любого возраста, тем, кому сейчас чуть за 20 или за 30, свойственно ощущение депрессии как нормального состояния, как привычной части повседневной жизни, как всех этих жизнь-отстой-а-потом-ты-умираешь. Есть у беспросветной депрессии, царящей в молодежной культуре, какое-то ощущение фатализма, смирения, которое делает ее пугающе банальной. Неудивительно, что такая скучная вещь, как прозак, препарат, который не приносит счастья, но смягчает несчастье, приобрела всеобщую любовь. Все остальные вещества рядом с ним кажутся опасными.

Когда я читала журнал Lear’s, греясь под солнцем в Майами-Бич, я наткнулась на статью «Тошнит от сюжета», где Фэнни Хоу, инструктор по академическому письму, говорит, что за 21 год преподавания она не видела ничего мрачнее и пессимистичнее текстов, что сдают сейчас ее студенты. «Если почитать, что они пишут, можно подумать, что это поколение, которое морили голодом, били, насиловали, арестовывали, подсаживали на наркотики, и все они как один страдают от зависимостей и воспоминаний о войне. Необъяснимые вторжения случайных трагедий разрушают в остальном благополучную жизнь их персонажей, – пишет Хоу. – Герои их рассказов – сплошь жертвы чудовищного случайного насилия; они совершают преступления, но только лишь для того, чтобы нарушить закон; они ненавидят, не понимая причин своей ненависти; их любят, или обижают, или доводят до депрессии, и причин они тоже не знают… Всем управляет случайность».

Похоже, Хоу удивлена этими текстами. Но для меня и для всех моих ровесников такие истории кажутся нормальными и даже в каком-то пикантном смысле заурядными. В мире, где мы живем, случайность управляет всем, и это отсутствие порядка сбивает с ног, связывает по рукам и ногам. Может быть, то, что без разбора запихивают в категорию депрессии, это на самом деле самозащита, тревожность, недоверие к близости, любые из многочисленных и вполне естественных реакций на опасный мир, лишенный самых базовых гарантий, которых ожидали наши родители: крепкого брака, стабильной работы, секса, который не приводит к смерти. Упоминать экономическую и социальную нестабильность, характеризующую группы людей, которых объединят под названием «поколение Х» или «двадцать-с-чем-то-летние», – это уже клише, но очевидно, что именно это поколение так несчастно, и я не могу винить журналистов, социологов и прочих наблюдающих за попытками понять этот феномен, найти его причины.

Беда в том, что когда мы доходим до решений, все всегда сводится к прозаку. Или сертралину, или пароксетину. Глубокая клиническая депрессия – это болезнь, которую не только можно, но, наверное, даже нужно лечить с помощью медицинских препаратов. Но полускрытая общая аномия, чувство отчуждения или отвращения и отрешенности, коллективный страх перед лицом мира, где все, кажется, пошло не так, должны лечить не антидепрессанты. Беда в том, что большие проблемы, с которыми сталкиваются многие люди, более или менее неразрешимы: если разводиться можно, люди будут разводиться; падение американской экономики необратимо; СПИД невозможно вылечить. И попытка найти себе обезболивающее кажется вполне резонной. Мне бы хотелось сказать, что прозак лишает многих людей, у которых на самом деле нет клинической депрессии, возможности найти настоящее противоядие тому, что Хиллари Клинтон назвала «спящей болезнью души», но как решить эту проблему? Я имею в виду, было бы неплохо иметь медицинскую страховку и воинскую обязанность, но ни то ни другое не спасет нас от нас самих. И подобно тому, как наши родители успокаивали нас, сажая перед телевизором, когда мы слишком сильно шумели, мы взрослые учимся успокаивать сами себя прозаком.

И все же каждый раз, когда я сижу в машине, полной людей, я не могу избавиться от противного ощущения, что все здесь, за исключением водителя, сидят на прозаке. Я не могу избавиться от ощущения, что после долгих лет и попыток заставить всех воспринимать депрессию всерьез – и говорить я болею, мне нужна помощь, – что теперь, когда ее действительно признали проблемой, она стала совершенной банальностью. Для меня одним из самых страшных моментов оказалось то, что 6 миллионов американцев принимают прозак. Будучи еврейкой, я всегда ассоциировала эту точную цифру с чем-то совершенно иным. Как теперь мне интерпретировать 6 миллионов[374], ассоциировать их с чем-то другим, статистикой, что должна быть пугающей, но отчего-то становится нелепой?

Я то и дело ловлю себя на желании ненавязчиво объяснить всем вокруг, что я принимаю литий, а не только прозак, что я правда психичка с депрессией куда более высокого порядка по сравнению с ничем не примечательными печалями тех, кто при первой необходимости закидывается таблетками. Или же я ловлю себя на желании напомнить всем, что я принимаю прозак с тех пор, как ФДА только-только одобрило его использование, что я принимаю его дольше всех на Земле, за исключением парочки лабораторных крыс, загнанных в клетки, но тем не менее счастливых. Я не уверена, что должно беспокоить меня больше – моя попытка единолично присвоить себе прозак или тот факт, что мои опасения по этому поводу далеки от паранойи. В конце концов, феномен прозака заключается в его способности превратить серьезную проблему в шутку, чего на самом деле быть не должно: по самым разным подсчетам 2/3 людей, страдающих от тяжелой депрессии, не получают нужного лечения. А ведь именно их легче всего не заметить за пустыми разговорами.

По мере того как прозак все больше превращается в глупую таблетку для плакс, в инструмент косметической фармакологии, как назвал ее доктор Крамер, те, кому прозак действительно мог бы помочь, – те, кому он нужен, – начинают думать, что прозак им не поможет. В нынешних дискуссиях об изнасиловании многие феминистки утверждают, что отсутствие точного определения изнасилования – результат того, что настоящее изнасилование не принимают всерьез; другие же говорят, что любой, кто считает, что над ним совершили насилие, пережил насилие, – и за всеми этими криками и ором мы забываем, что говорим о реальных людях, которые через это прошли и которые до сих пор страдают. С учетом тональности многих статей о прозаке я не буду удивлена, если мы забудем о том, насколько тяжелой, обезоруживающей и страшной может быть депрессия.

И, похоже, это пугает не только меня. Eli Lilly and Company[375], те самые, что пожинают плоды всеобщего увлечения прозаком, недавно запустили в медицинских журналах рекламную кампанию под названием «Превращая серьезную болезнь в шутку». Реклама впервые появилась в «Психиатрических новостях» с цитатой, высмеивающей «недавнее беспрецедентное внимание медиа», которое получил прозак, и утверждает, что «чрезмерное внимание отвлекло нас от серьезности заболевания, лечить которое был предназначен прозак, – клинической депрессии». В статье, опубликованной Wall Street Journal, доктор медицины Стивен Пол, глава отделения изучения центральной нервной системы в Eli Lilly, говорит, что реклама была создана для того, чтобы те, кому нужен прозак, могли о нем узнать. «Любая двусмысленность, связанная с прозаком и любыми другими антидепрессантами, может отпугнуть людей от их использования, а возможно, и терапевтов от их назначения», – цитируют доктора Пола. Он добавляет, что все эти дискуссии о том, можно ли назначать прозак в случае мельчайших личностных изменений, «мешают» попыткам обеспечить лекарством пациентов с глубокой депрессией.

И хотя во многих комментариях к этой статье пишут, что рекламная кампания – это попытка Eli Lilly перестраховаться на случай судебных исков об ответственности компании за несчастные случаи, связанные с прозаком[376] и слишком частым его назначением, и хотя компания обеспокоена тем, что прозак исключат из национальной программы медицинского страхования, потому что его выписывают всем подряд, я все равно хочу верить, что дело не только в этом. Два-три доллара за таблетку, 2 таблетки в день 6 лет подряд – и вот я уже чувствую, будто выплачиваю Eli Lilly ипотеку. Отдав компании свои 11 тысяч долларов, я бы хотела верить, что они делают все это ради общественного блага.

Иногда я думаю, что секрет в том, что я одна знаю всю правду о прозаке. Конечно, я могу так говорить и все равно верить, что прозак чудодейственным образом спас мою жизнь и вытащил меня из серьезной депрессии, – и, наверное, для большинства людей этого будет достаточно, чтобы воспринимать его как манну небесную, но после 6 лет на прозаке я знаю, что эта история еще не разрешилась, а только начинается. Душевное здоровье сложнее любых лекарств, что могут изобрести люди. Любой препарат, будь то прозак, тиоридазин, старомодные средства вроде опия или уличные наркотики вроде героина, все они могут сделать столько, сколько им позволит наш мозг, и со временем глубокая, тяжелая депрессия всегда сможет перехитрить любую химию. И хотя прозак помог мне в первые месяцы, когда я только начала его принимать, прошло не так много времени, и вот я уже ругаюсь со своим бойфрендом в Далласе под Рождество, а затем передозировка тразодоном, антидепрессантом, который мне прописали, чтобы заменить прозак, и я снова оказалась в некогда столь знакомой мне атмосфере отделения «скорой помощи». Мне не удалось себя отравить (я приняла таблеток 10, не больше), и родителям бойфренда разрешили забрать меня домой. Когда я вернулась в Кембридж, доктор Стерлинг назначила мне литий, чтобы усилить действие прозака и выровнять перепады настроения. Хотя мне уже диагностировали атипичную депрессию, она стала задумываться о том, нет ли у меня циклотимии или биполярного расстройства, потому что я слишком легко переходила от шумного разгула к суицидальным жестам.

Когда я начала принимать литий, я перестала пить тразодон, но все мои попытки понизить дозу прозака приводили к тому, что старые симптомы возвращались. Время от времени я пыталась насовсем бросить литий, потому что это ужасно изматывающий, тяжелый препарат, но и эти попытки неизбежно вели к сценам вроде той, где я распласталась на полу в ванной вся в слезах и черном шифоне после той самой грандиозной вечеринки. Иногда даже с литием и прозаком я впадала в страшную депрессию, и моим друзьям приходилось всю ночь сидеть, склонившись надо мной, когда я отказывалась подниматься с пола на кухне, отказывалась успокаиваться и не плакать, отказывалась отдать им нож для грейпфрута, который я держала в одной руке, нацелившись на запястье другой. После всех этих неприятных сцен я наконец обращаюсь за медицинской помощью, и, конечно же, психофармаколог решает или снова назначить тразодон, или добавить препарат вроде дезипрамина, или даже спросит, не станет ли мне легче, если я буду время от времени принимать тиоридазин.

Подобно тому, как многие микробы перехитрили антибиотики, а болезни вроде туберкулеза, что мы когда-то могли держать под контролем, вернулись к нам в новых, более агрессивных штаммах, так и депрессия легко меняет свою форму, и дело не в пониженном уровне серотонина. Как пишет Сюзанна Кейсен[377] в книге «Прерванная жизнь», мемуарах о времени, проведенном ей в больнице Маклин: «Путь от недостатка серотонина до мыслей о никчемности и бессмысленности окружающего мира довольно долог; еще более долгая дорога ведет к написанию пьесы о человеке, охваченном подобными мыслями… Вот где раздолье для разума. Должен же кто-то заняться переводом всего этого бормотания нейронов»[378]. Конечно, любая интерпретация сама по себе может быть плодом неврологической активности, но бывают и случаи, когда научное вмешательство не поможет. Может, это и суеверие, но я считаю, что клетки мозга перехитрят любые медицинские молекулы, и мой опыт полностью это подтверждает. Если у тебя хроническая депрессия, ты можешь утонуть в любой момент.

Если говорить о моей собственной депрессии, то за годы меня бросало от уверенности в том, что все дело в неудачной биологии, до более гибкого взгляда – что однажды в моей жизни накопилось столько отвратительных событий, что я в них застряла, а молекулы мозга с этим согласились. Невозможно узнать, что из этого правильно, не существует такого анализа крови, который смог бы определить психический дисбаланс, в отличие от мононуклеоза или ВИЧ. Все личные истории ведут лишь к вопросам вроде тех, про курицу и яйцо: конечно, депрессия передается генетически, но, может быть, все дело в том, что нас воспитывали депрессивные родители? Возвращаясь к моей депрессии, сам факт того, что прозак в комбинации с другими веществами неплохо мне помогал, приводит к мысли, что как бы ни начиналась история моих страданий, к тому времени, когда я обратилась за помощью, проблема определенно перешла на уровень биохимии. Многие люди не понимают, что когда дело доходит до психических расстройств, причинно-следственные связи становятся двухсторонней дорогой: дело не только в том, что изначальный психологический дисбаланс может привести к депрессии. Нельзя забывать годы и годы экзогенной депрессии (болезни, вызванной внешними факторами), которая может перевернуть всю твою гребаную внутреннюю химию вверх тормашками, так что без лекарств ее не восстановить. Если бы меня с самого начала лечил компетентный врач, то колебания настроения могли бы и не перейти в жуткий психофейерверк из ночных кошмаров, и десять лет спустя я бы не оказалась в ситуации, когда я даже встать с утра не могу без таблеток.

Честно признаюсь, первые пару лет после того, как я начала принимать лекарства, уехала из Кембриджа и вернулась в Нью-Йорк, я избегала психотерапии. У меня был фармаколог, который, в общем-то, просто толкал наркотики, прикрываясь степенью по медицине. Он выписывал мне рецепты, я считала, что этого достаточно. После доктора Стерлинг я не могла представить, что можно найти другого терапевта, который мог бы сравниться с ней. К тому же, не считая незначительных сбоев время от времени, лекарства на самом деле помогали. Но затем, осознав, что я разрушаю любые отношения, отпугиваю работодателей и всех, с кем работаю, слишком часто ловлю себя на депрессивных провалах в памяти, что могут продлиться несколько дней и принести с собой не меньше отчаяния и беспросветности, чем та черная волна, от которой я бежала большую часть жизни до прозака, – я поняла, что мне нужна терапия. Годы и годы плохих привычек, влечение не к тем мужчинам, переходы от плохого настроения к импульсивному поведению (вроде того, чтобы изменять бойфренду или работать спустя рукава) превратили меня в человека, который понятия не имеет, как жить нормально в недепрессивном мире. Мне нужен был хороший психотерапевт, который помог бы мне научиться быть взрослой и показал бы, как жить в мире, где телефонный провайдер не позволит отсрочить счет из-за депрессии и безразлично отключит твой номер. Мне нужен был психотерапевт, который научил бы меня, как жить в мире, где вне зависимости от того, сколько людей принимают прозак, они все равно остаются меньшинством, а у остальных есть свои проблемы, заботы и интересы, которые часто не совпадают с моими.

У меня ушло столько лет, чтобы научиться жить жизнью, где депрессия – не убежище от любых проблем, не состояние, в которое я бросаюсь так же, как алкоголики всегда возвращаются к своему джину, а наркоманы к игле – но, кажется, я на пути к этому. Мне 26, и я чувствую, что подростковый возраст подходит к концу.

Восьмого апреля 1994 года, когда я как раз заканчивала эту книгу, Курт Кобейн застрелился, и его обнаружили мертвым в его доме в Сиэтле. По большей части медиа довольно быстро свели его самоубийство к примеру какого-то общего психиатрического недуга и писали, что это была «пуля, прострелившая поколение». Стиль гранж, который изобрела и так усердно популяризировала Nirvana, был описан Newsweek как «то, что случается, когда дитя разведенных родителей добирается до гитары». Самоубийству Кобейна быстро придали символическое значение, несмотря на то что и само решение, и то, что побудило Кобейна спрятаться в комнате и вышибить себе мозги, должны были оставаться личным и сокровенным.

Отчасти я понимаю, почему это произошло. Последние пару лет многие из нас стали приближаться к категории дистимии и стало очевидно, что депрессия – это уже не только личное дело. По сути, это социальная проблема и вокруг нее сложилась целая культура депрессии. Одним из моих любимых примеров этого направления в новом искусстве стал андеграундный кинохит «Бездельник»[379]. Обошедшийся продюсерам всего в 23 тысячи долларов дебютный фильм режиссера Ричарда Линклейтера познакомил нас с молодыми людьми из Остина, штат Техас, оканчивающими школу или только что выпустившимися и предпочитающими тратить свое время, обсуждая различия между культурой Смурфов и культурой Скуби-Ду, умудряясь жить на зарплату от временных работ, для которых не нужно оканчивать университет, а значит – можно валяться в кровати, смотреть телик и бездельничать. Один герой в момент откровения признается, что у него нет работы, и говорит: «Может, я и плохо живу, но, по крайней мере, для этого мне не нужно работать». Другой фильм об отчаянии, «Секс, ложь и видео»[380], выигравший «Золотую пальмовую ветвь» Каннского кинофестиваля, посвящен натянутым, отчужденным отношениям четырех героев из города Батон-Руж, штат Луизиана, главный из которых настолько разочарован в любви, что заменил реальный секс видеозаписями женщин, описывающих свои сексуальные опыты и фантазии. Этот герой все время ходит в черном (его друг юрист как-то даже назвал его «гробовщиком в мире искусства»), и отсутствие у него настоящих чувств стало для многих молодых людей символом безнадежности и военных травм повседневной жизни, несовместимых с настоящей привязанностью.

Но, конечно же, главным моментом в истории культуры депрессии был невероятный успех Nirvana, чей сингл Smells Like Teen Spirit[381] был не чем иным, как призывом к апатии. В этой песне было столько восхищения собственной инертностью, что она провозгласила: “Here we are now, entertain us”[382]. По сути, весь альбом Nevermind был длинным списком вещей, которые не беспокоили музыкантов Nirvana. Само собой, у рок-н-ролла есть долгая и гордая история песен, посвященных нисходящей спирали жизни, но Nirvana были в панк-музыке первыми, кто записал и альбом, и сингл, возглавившие музыкальные чарты. (Для сравнения, альбому Sex Pistols Nevermind the Bollocks потребовалось пятнадцать лет, чтобы продать миллион копий.) И хотя Nevermind в каком-то смысле был жутко попсовым и мелодичным, все же альбом был достаточно грубым, циничным и злым, чтобы выйти за пределы круга альтернативщиков, сделавших Generation X[383] и «Бездельника» культовыми. Когда Nevermind взлетел в чартах, звукозаписывающая компания Geffen, продюсеры Nirvana, оказались настолько к этому не готовы, что заказы шли с сумасшедшей скоростью, а они не успевали делать новые копии.

Тем временем угрюмые британские нью-вейв-группы, вроде the Cure, the Smiths и Depeche Mode, когда-то считавшиеся слишком депрессивными, чтобы стать мейнстримом, собирали двадцатитысячные стадионы, и в Америке нашли большую часть своих фанатов не среди интеллектуалов из мира искусства, к которым они вроде как обращались, но среди провинциальных крыс, которые по выходным зависают в торговых центрах. Nine Inch Nails[384], индастриал-нойз-группа из Кливленда, выпустила альбом с весьма подходящим названием Pretty Hate Machine[385] на маленьком независимом лейбле, и с помощью болезненного мизантропического сингла Head Like a Hole[386] вдруг продала более 500 тысяч копий. Группа Jane’s Addiction[387] записала платиновый альбом, не переставая злоупотреблять героином, а Red Hot Chili Peppers были приятно удивлены, когда Under the Bridge[388], песня о ломке и попытках суицида, стала синглом номер один.

Блеск нищеты достиг своего рода необъяснимого и гротескного апофеоза, когда желание выглядеть такими же мрачными, угнетенными и нигилистичными, как фанаты Nirvana, заставило дизайнеров вроде Марка Джейкобса из Perry Ellis[389], порвать с высокой модой и выпустить на подиум моделей в грязных фланелевых рубашках и потрепанных джинсах во время Парижской недели моды. Vogue окрестил гранж новым словом в мире моды, и он попал на первую полосу раздела «Стиль» в The New York Times. В апреле 1994 года Линда Уэллс, главный редактор Allure, написала, что, изучая фотографии «худых моделей с мрачным, несчастным выражением лица» или «анорексичных, в клинической депрессии или на полпути в психиатрическую больницу», она пришла к выводу, что «в прошедшем году в мире моды и модной фотографии случился какой-то переворот. Как будто все резко стали нуждаться в прозаке». Nirvana, успех которой объясняли аномалией в музыкальной индустрии, оказалась частью чего-то большего.

Я помню, что на пике популярности Nirvana, когда они умудрялись одновременно возглавлять чарты и разбивать свои музыкальные инструменты на Saturday Night Live[390], думала, что американская молодежь, должно быть, совсем вышла из себя, если что-то подобное стало хитом. Джонатан Понеман, один из владельцев Sub Pop Records, независимого лейбла из Сиэтла, который открыл Nirvana, считал, что успех группы был знаком начавшегося восстания неудачников. Наконец-то все изгои, презираемое меньшинство, которое никогда не узнавало себя в песнях Полы Абдул[391], могли прийти в музыкальные магазины и потребовать музыки, которая говорила бы с ними. Фирменные футболки от Sub Pop со словом «неудачник», напечатанным большими буквами поперек груди, стали коллекционными. Эдди Веддер, лидер группы Pearl Jam[392], несколько раз появлялся в «неудачной» футболке на национальном телевидении. Затем в 1994-м еще одно создание Geffen, молодой человек, который назвал себя просто Beck[393], удивил свой лейбл, превратив запоминающуюся этническую мелодию в рэп, сделав песню Loser хитом и гимном бездельников. Если быть неудачником теперь стало круто – и если Nirvana могла продать 10 миллионов копий Nevermind и выпустить компиляционный альбом под названием Incesticide, который купят 500 тысяч человек, а затем наблюдать, как их следующий альбом In Utero[394] дебютирует на первом месте в чартах, – то можно с уверенностью сказать, что культура депрессии прочно вошла в мейнстрим.

Я понимаю, почему люди видят символизм в смерти Курта Кобейна. В конце концов, считать его жизнь и созданную им музыку безусловно символичными – это не ошибка. Популярность Nirvana совпала или даже привела к ярким определяющим культурным событиям. Никто никогда не посмеет отнять это у него или его памяти. Но к тому моменту, когда он остался один в своем доме, в оранжерее над гаражом, с дробовиком в руке и намерением со всем покончить, его действия уже вышли далеко за пределы культуры своего времени. Сильвия Плат покончила с собой в 1963-м, задолго до неудачников и даже хиппи. Она покончила с собой из-за депрессии, так же как и Эрнест Хемингуэй, Винс Фостер[395] и многие другие, чьих имен мы не знаем. Никто не станет стрелять себе в голову из-за того, что рыбалка в этом сезоне не удалась, или из-за того, что его ругают в колонке редактора Wall Street Journal. Депрессия бьет по самому больному, и только потому, что депрессия сейчас «витает в воздухе», она может оказаться и причиной, и результатом коллективной болезни, которая затронула многих из нас. Но когда дело доходит до клинического случая, когда кто-то оказывается в больничной кровати или на каталке по пути в морг, то его история становится абсолютно и исключительно его собственной. У каждого, кто пережил тяжелую депрессию, есть свои печали, своя страшная сказка, свой жизненный хаос, который надо прожить. К несчастью, у Курта Кобейна этого всего уже никогда не будет. Каждый день я благодарю Бога за то, что у меня – будет.

Июль 1986 – Май 1994

Послесловие

(2017)

Мир изменился.

Конечно же. Он всегда меняется.

В 2016 году белые люди Средней Америки проголосовали за то, чтобы идти в прошлое вместе с Дональдом Трампом, но время против них. С прогрессом невозможно бороться. Цитируя Генри Форда: «Если бы я спрашивал людей, чего они хотят, они бы отвечали – лошадей побыстрее».

Мы живем в мире машин, а скоро окажемся в мире беспилотников.

В мире ракет, доставленных дронами в другую галактику за два рабочих дня с Amazon’а.

Вперед.

Когда у меня проявились симптомы депрессии, которая меня убивала, найти лекарство было целым приключением. Это было тридцать лет назад.

Это был другой век.

Да, мир изменился. Если верить исследованию, опубликованному в журнале Американской медицинской ассоциации, в 2013 году 16,7 % американцев получали лекарства по рецепту, из них 12 % – антидепрессанты. В 2015 году в Великобритании был выписан 61 миллион рецептов на антидепрессанты – в два раза больше, чем в 2005 году.

Это не значит, что проблема с депрессией решена. Лекарства без терапии не дадут результатов. Рецепты часто выписывают врачи общей практики, и они пытаются сделать одно, другое, но не знают как. Психоактивные лекарства выписывают каждому встречному. Опубликованная в журнале «Психотерапия и психосоматика» статья показала, что из 5639 участников исследования, которым диагностировали депрессию, только 38,4 % отвечали критериям Диагностического и статистического руководства по психическим расстройствам.

Стигмы больше нет. Депрессия стала слишком частым ответом на любые вопросы.

И все же люди страдают в тишине, не обращаясь за помощью. Бывают ложно позитивные, а бывают необнаруженные позитивные.

Но да, сегодня большинство людей с депрессией – настоящие позитивные – понимают, что это проблема, и верят в возможность, вероятность и несомненность помощи.

В основном мы обсуждаем депрессию.

Я внесла свой вклад в разговор.

Стыд – ужасная штука.

Ты болен, пока об этом никто не знает.

Как только я стала делиться своими чувствами, я обнаружила, что стала обычной. Я стала такой же, как все. Если что-то происходит со мной, то, значит, и с тобой что-то происходит. Мы в этой лодке вдвоем.

Я перечитываю эпилог, который я написала к выходу книги в 1995 году, и все это – лишь причина, чтобы рассказать историю себя двадцати-с-чем-то-летней. Оправдание.

Сумасшествие.

Но тогда так никто не делал.

Когда я написала «Нацию прозака», категории «мемуары» среди книг не существовало.

Знаменитости писали автобиографии. Иногда известные авторы писали мемуары. Приблизительно в одно время с «Нацией прозака» вышли «Зримая тьма» Уильяма Стайрона и «Прерванная жизнь» Сюзанны Кейсен, обе книги – истории душевной болезни от признанных романистов.

Но сама идея того, что мемуары могут быть первой книгой, – это было нарциссизмом.

Эгоманией.

Мегаломанией.

Меня описывали как Сильвию Плат с эго Мадонны. Называли Кортни Лав литературы.

Сегодня я была бы Бейонсе книг.

Все писали об этом так, будто это что-то плохое.

Перед тем, как я написала «Нацию прозака», мне посоветовали провести социологическое исследование среди своих ровесников, страдающих, как и я, от депрессии. Мне предложили превратить собственную историю в роман, ведь roman à clef в качестве литературного дебюта – почтенная практика.

Но я настояла на том, чтобы писать правду.

Я была уверена.

Я знала.

За меня говорят позитивные результаты.

Я пишу книгу, а когда все получается, я говорю: я знала.

Я знала.

Я назвала книгу «Нация прозака», чтобы скрыть, что это мемуары. Так должна была называться одна из глав, но Бетси Лернер, блестящий редактор, которая верила в эту затею с самого начала, увидела то, чего не видела я.

«Нация прозака» – отличное изобретение. Жаль, что название нельзя превратить в бренд. Увы.

Я хотела быть на обложке. Я должна была быть на обложке. Эта книга – альбом. Я люблю своих читателей. Это про любовь. Я хочу, чтобы любой, кто возьмется за мою книгу, полюбил меня. Меня вдохновляет музыка, которую я слушаю. Книга должна быть похожа на винтажный винил, когда ставишь иглу на глубокую дорожку и крутишь пластинку снова и снова.

Это о притяжении. Это взаимное притяжение.

Я нуждаюсь в тебе, чтобы поверить, что все получилось. Годы терапии и восстановления, десятилетия проб и ошибок с таблетками в миллиграммах и приемах столько-то раз в день, до тех пор, пока: это то, что нужно. Я могла бы измерить свою жизнь пустыми банками от таблеток. Я изучаю, как лечить расколотое зеркало, разбивающее мозг. Годы коллективной бессмыслицы сделали из меня то, что нужно. Я хорошая. Я вижу свет.

Я знала, что если сказать правду, все получится.

Да, это освободило меня. Оказывается, так это работает.

Я верю людям.

Я верю себе.

И теперь «мемуары» существуют.

Существуют телевизионные реалити-шоу. И Facebook. И чрезмерная искренность.

Я придумала прикол.

Который заставил весь мир плакать.

Нью-Йорк

Март 2017

Благодарности

Без Бетси Лернер этой книги просто бы не было. Дело не в том, что книга сложилась по-другому или была бы меньше, – а в том, что она бы никогда не появилась на свет. Я знаю: идея этого романа родилась и принимала самые разные обличья с 1986-го; в последующие годы многие пытались, но ни у кого не получилось – а пара человек даже потеряла в процессе работу – получить от меня рукопись книги. Это удалось только Бетси. Насколько я могу судить, она – лучший в мире литературный редактор. А еще она чудесный друг, старшая сестра, которой мне всегда не хватало, и, вероятно, преемница Иова по части терпения. И еще она самая крутая из всех тридцати-с-чем-то-летних, что я знаю.

День, когда я встретила Морта Джанклоу – насколько мне известно, наследного принца, отличного парня, блестящего агента и мастера в сочинении разгромных-но-странным-образом-воодушевляющих писем (некоторые из них мне стоит поставить в рамку), был главной удачей моей жизни. Он был первым человеком, который рассмотрел, в какой хаос я превращаю свою карьеру, и объяснил, что все можно делать иначе. Морт из тех людей, кто действительно встанет на твою сторону, когда говорит, что встанет на твою сторону. Он обладает удивительным даром говорить, что все будет хорошо, даже когда это очевидно не так, а потом, потому что он так сказал, все волшебным образом становится хорошо. Как ему это удается? Мне не хватит слов, чтобы за все его отблагодарить. А еще мне очень повезло, когда Лидия Уиллс стала моим агентом. Я в восторге от Лидии. Она может договариваться об отличных сделках (даже с теми, кто едва говорит по-английски), давать проницательные редакторские комментарии и хорошие советы и при этом даже находить время, чтобы просто посплетничать и побыть классной девчонкой, с которой всегда весело. У нее восхитительный вкус в том, что касается обуви. Но, самое главное, ее терпение и энтузиазм, как и готовность в любое время дня и ночи отвечать на мои истеричные звонки и даже одалживать мне квартиру, чтобы я могла работать над книгой, когда казалось, что ничто другое не поможет, значат для меня очень много.

Houghton Mifflin – чудесный издатель, и я должна поблагодарить Джона Стерлинга за возможность стать там «своей»; Джейн Яффе за редактуру и за то, что у нее есть целых две копии «Справочника терапевта»; Роберта Гровера за то, что помогал Бетси, за дружбу и за его оригинальную концепцию математических дробей; Кена Карпентера за то, что он маркетинговый гений и просто отличный парень, единственный известный мне житель Нью-Йорка с камуфлированной видеокамерой; Питера Страппа за будущие головные боли; Кристину Коффин, которая позволила этой катастрофе случиться; Бекки Сайкиа-Уилсон за работу под давлением; Мелоди Уэртлет за великолепное оформление этой книги; Дебби Энгель за тепло, интерес и энтузиазм; Хилари Лифтин за щедрость, доброту и возможность запрыгнуть в последний вагон; и многих других людей в этой компании, с которыми мне еще только предстоит познакомиться поближе, но которые были добры ко мне и помогали. «Дженклоу и Несбит» заставили меня заново поверить в институт литературных агентов, поэтому наряду с Лидией и Мортом я должна поблагодарить Эрика Симонофф, Марию Галлахер, Эйлин Годлис, Беннетт Эшли и всех, кто там есть, за то, что сделали эту фирму лучшим и квалифицированным соратником, о котором мог бы мечтать любой автор. Отдельно хочу поблагодарить Эми Гайп за невероятную обложку этой книги, и Мэрион Эттлингер (самую крутую сорока-с-чем-то-летнюю на Земле) за то, что девушка на фотографии автора выглядит такой, какой я хотела бы быть.

Согласно учению раввинов, каждый раз, когда Бог злится так сильно, что хочет уничтожить мир и положить всему конец, на этой планете находятся тридцать три чрезвычайно праведных человека, ради которых нам можно дать еще один шанс. Я уверена, что Гейл и Стэнли Роблз – одни из тех праведников. И, без сомнения, они самые классные среди всех родителей моих друзей. Они разрешили мне пожить в их домике в солнечной Флориде, чтобы я могла спокойно работать, хотя они даже не видели меня никогда. Я до сих пор не понимаю, почему они были так невероятно добры, но я точно знаю, что благодаря этому поступку мир стал казаться более счастливым и уютным местом. Их сын, Питер Роблз, был мне чудесным другом, и я навеки благодарна ему за то, что он свел меня со своими родителями. Я также хочу поблагодарить его за все ужины, приятные разговоры и классно проведенное вместе время, пусть мне и приходится выбегать из комнаты каждый раз, когда он начинает разговор фразой вроде: «Все дело в том, что Стравинский…»

Вообще, если твоя жизнь – сплошная чрезвычайная ситуация, хорошо, когда у тебя есть близкие друзья. Мне с этим чрезвычайно повезло. Кристин Фасано – классная девчонка, верная подруга, которой часто удавалось более-менее вернуть мне мозги на место, – но, что важнее всего, она всегда была рядом, когда я просила ее о помощи, и даже тогда, когда не просила. Ей также хватило ума зарабатывать на жизнь так, чтобы остальным из нас не пришлось этого делать. Джейсон Багдад – невероятный сосед, звездный микроменеджер, кладезь кроссвордов из New York Times и мой самый любимый мальчик на земле. Очень жаль, что мы не хотим пожениться, но мы правда не хотим. Мы опровергли главный тезис «Когда Гарри встретил Салли» – что мужчины и женщины не способны быть просто друзьями, – кажется, за эоны совместного проживания. Мои подруги всегда помогали мне не рассыпаться на кусочки. Шэрон Меер, Роберта Фелдман, Джоди Фридман, Хэзер Чейз, Наоми Шехтер, Рэйчел Броди: эти женщины – мои героини. В последнее время в моей жизни появились и другие люди, многие из них читали фрагменты этой книги и давали советы, а многие воздержались, и в их компании просто было приятно выпить (хотя я даже не пью). Привет великолепной тусовке: Дэвид Сэмюэлз, Элизабет Акер (во) ман, Марк МакГерл, Том Кэмпбелл, Ронни Дренгер, Ларисса МакФаркуар, Стефани Симан, Джо Пеначио, Эмили Дженкинс и Дэвид Липски. Отдельное спасибо Бетси Шмидт, которая читала мою рукопись, поддерживала и стала близким другом. Энди Лиман, который теперь живет в Новой Европе и говорит, что она похожа на старый добрый Нью-Джерси, помог мне с тем, чем не помог банк. Дж. С. Вайсс лучше всех, когда дело касается авторских прав, еще лучше, когда дело доходит до Wild Turkey[396], и вообще, товарищ навеки.

Нейтан Николс заслуживает от меня куда большего. Моя любовь и признательность навеки с ним, и никакими жалкими словами этого не выразить.

Боб Готтлиб читал одну из самых первых черновых версий этого романа и очень помог мне советом. Он сделал это в свободное от работы время, просто потому что у него доброе сердце, и это значит очень много. Я также должна поблагодарить его за то, что привел меня в The New Yorker, для меня было большой честью получить лучшую в мире работу. С Чипом МакГратом не так просто было подружиться, но он чрезвычайно проницательный редактор и, мне хотелось бы верить, настоящий друг. Нэнси Франклин, сильная женщина и потрясающий редактор, помогла мне писать в разы лучше. Я всегда буду благодарна Стиву Флорио, у которого явно были дела поинтереснее, чем раздавать советы нервным молодым писателям, за то, что он нашел для меня время. Эбби МакГэнни в Mirabella и Ральф Новак в People все это время были мне настоящими друзьями и отличными партнерами по экранизации. Эд Коснер и Лори Джонс, в прошлом мои начальники в New York, наверное, даже не подозревают, как сильно я благодарна им за все те возможности, что они мне дали. Честное слово.

За эти годы многие люди помогали мне советом и делом – и в профессиональном, и в личном плане. Некоторые из них даже не знают, как сильно я им благодарна, потому что, к сожалению, иногда я выражаю благодарность странным образом. Я хочу, чтобы они знали, что их забота многое значила и продолжает значить для меня: Элейн Пфефферблит, Питер Хербст, Майкл Хиршорн и Ян Миллер первыми приходят на ум.

Я всегда буду благодарна Андреа Хэдин, M. D. Также у меня много слов благодарности для Филлис Зилха, Ph. D., за терапию, которая на самом деле помогает, и Элизабет Дэйн, O. M. D., Ph. D., за травы, акупунктуру и мудрые слова. Джейн Голдберг, Ph. D., наверное, единственная в мире арендодательница, которая в конце месяца обнаруживает не только с облегчением, но даже с благодарностью, что ее дом все еще стоит там, где стоял, и что повреждения, нанесенные ее антикварному шкафу и различным артефактам из Сикстинской капеллы, легко можно исправить при помощи пары тысяч долларов и пары очень хороших реставраторов из Флоренции. Но серьезно, разве это не огромная удача – каждый месяц (ну, более или менее) платить за аренду жилья психоаналитику, которая видит в разгроме своей квартиры признаки агрессии, нуждающейся в проработке на терапии. Джейн также стала мне хорошим другом, отличной советницей по части проблем с парнями, и просто очень заботливым, щедрым человеком, и я не верю, что познакомилась с ней через раздел объявлений о сдаче квартир в Village Voice. Когда-нибудь я отплачу ей за все. Долси Сома – единственная причина, по которой в мою спальню время от времени еще можно пробраться через весь мой бардак; и она же – самый добрый и добродетельный человек на земле, насколько я могу судить. Спасибо Ширли Ип, Ирине и всем остальным в салоне Peter Coppola за то, что были ко мне так же добры, как и к Стефани Сеймур, и за то, что понимали, что писать с отросшими корнями не менее сложно, чем позировать для каталога Victoria’s Secret.

Спасибо Джону Ламброузу за идеальную метафору дома.

Спасибо Зэпу, лучшему коту на земле, за то, что составлял мне компанию.

Спасибо Beat Rodeo, Брендану и всем в Ludlow Street Cafe за то, что превращают вечер понедельника в лучшее начало недели.

Спасибо Эми Стейн, Ренате Миллер и всем в Writers’ Room.

Спасибо Стивену Олсону и Сюзан Литвак за то, что они первыми поддержали меня как писателя и сделали мою жизнь в старшей школе сносной. И, наконец, спасибо Брюсу Спрингстину, Бобу Дилану, Джони Митчелл, Лу Риду и другим великим создателям слов и музыки, которые помогли мне как-то пережить подростковый возраст и депрессию.

In memoriam: Ричард Уайтселл,

25 февраля 1962 – 13 июня 1994

Любовь вечна.

Комментарий к комментариям

Роман «Нация прозака» крайне сложен с точки зрения обилия имен, названий лекарственных средств, географических мест, ошибок памяти, а возможно, и намеренных искажений. В комментариях мы с переводчицей Ольгой Брейнингер постарались дать максимально краткие и информативные пояснения.

Названия лекарственных средств приводятся без кавычек со строчной буквы, названия СМИ, музыкальных групп и т. п. – латиницей (в оригинальном написании). Краткие биографические справки даны скорее для понимания временного контекста (когда родился и создавал, например, музыку тот или иной человек).

Еще одно важное пояснение: мы постарались максимально сохранить авторскую пунктуацию и оформление текста (тире, обилие курсива и т. п.).

Представленные комментарии в основном даны редактором Марией Головей, за исключением особо оговоренных случаев, когда комментарий дан переводчицей Ольгой Брейнингер (Примеч. пер.).

Примечания

1

Colin Dwyer. “Elizabeth Wurtzel, Who Stirred Conversation With ‘Prozac Nation,’ Dies At 52,” NPR, 7 January 2020. https://www.npr.org/2020/01/07/794233422/elizabeth-wurtzel-who-stirred-conversation-with-prozac-nation-dies-at-52.

2

Любимая фраза Курта Кобейна. Вы еще встретитесь с ней в самом начале книги, поэтому пока не буду спойлерить.

3

Walter Kirn. “For White Girls Who Have Considered Suicide”, New York Magazine, 5 September 5, 1994, p. 50.

4

«Той самой книгой» (сленг.) по аналогии с известным выражением “the It Girl”, которое идеально подошло бы Элизабет Вуртцель.

5

Хотя, конечно же, это моя ошибка восприятия, флуоксетин по-прежнему занимает место в топе самых часто прописываемых антидепрессантов.

6

Ken Tucker. “Rambunctious with Tears,” The New York Times, 25 September 1994, p. 11. https://www.nytimes.com/1994/09/25/books/rambunctious-with-tears.html.

7

Jia Tolentino. “The Chaotic, Beautiful Larks of Elizabeth Wurtzel,” The New Yorker, 10 January 2020.

https://www.newyorker.com/culture/postscript/the-chaotic-beautiful-larks-of-elizabeth-wurtzel.

8

Elizabeth Wurtzel. “Elizabeth Wurtzel Confronts Her One-Night Stand of a Life,” New York Magazine, 14 January 2013.

9

Там же.

10

Erica L. Werner. «Prozac Nation: Elizabeth Wurtzel’s Unofficial Guide to Whining,” The Harvard Crimson, 29 September 1994. www.thecrimson.com/article/1994/9/29/prozac-nation-elizabeth-wurtzels-unofficial-guide.

11

Michiko Kakutani. “The Examined Life Is Not Worth Living Either,” The New York Times, 20 September 1994, Section C, p. 19.

12

Там же.

13

“Prozac Nation,” Publishers Weekly. September. https://www.publishersweekly.com/9780395680933.

14

Walter Kirn. “For White Girls Who Have Considered Suicide,” New York Magazine, 5 September 5, 1994, p. 50.

15

Erica L. Werner. “Prozac Nation: Elizabeth Wurtzel’s Unofficial Guide to Whining,” The Harvard Crimson, 29 September 1994. www.thecrimson.com/article/1994/9/29/prozac-nation-elizabeth-wurtzels-unofficial-guide.

16

“Prozac Nation. Young and Depressed in America. By Elizabeth Wurtzel,” Kirkus Review, 14 September 1994.

https://www.kirkusreviews.com/book-reviews/elizabeth-wurtzel/prozac-nation/.

17

Ken Tucker. “Rambunctious with Tears,” The New York Times, 25 September 1994, p. 11. https://www.nytimes.com/1994/09/25/books/rambunctious-with-tears.html.

18

Там же.

19

Rachael McLennan. “Autobiography as Mediation and Mitigation: Elizabeth Wurtzel’s Prozac Nation (1994) and Porochista Khakpour’s Sick (2018),” Comparative American Studies, v. 18, 2, 2021, pp. 222. https://doi.org/10.1080/14775700.2021.1988293.

20

Alex Williams. “Elizabeth Wurtzel Finally Grew Up, Like the Rest of Gen X,” The New York Times, 8 January 2020. https://www.nytimes.com/2020/01/08/style/elizabeth-wurtzel-gen-x.html.

21

Цит. по: Karen Walby. More, Now, Again: A Memoir of Addiction. Entertainment Weekly, 1 March 2002. https://ew.com/article/2002/03/01/more-now-again-memoir-addiction/.

22

Elizabeth Wurtzel. “Neither of My Parents Was Exactly Who I Thought They Were,” Head Topics, 30 November 2019. https://headtopics.com/us/neither-of-my-parents-was-exactly-who-i-thought-they-were-9867126.

23

Karen Walby. “More, Now, Again: A Memoir of Addiction,” Entertainment Weekly, 1 March 2002. https://ew.com/article/2002/03/01/more-now-again-memoir-addiction/.

24

Там же.

25

Karen Lehrman. “I Am Woman, Hear Me Whine. Elizabeth Wurtzel Celebrates Women Who Are a Pain in the Neck,” The New York Times, 19 April 1998. https://archive.nytimes.com/www.nytimes.com/books/98/04/19/reviews/980419.19lehrmat.html.

26

Там же.

27

Genz, Stéphanie and Brabon, Benjamin. “5. Do-Me Feminism and Raunch Culture”. Postfeminism: Cultural Texts and Theories, Edinburgh: Edinburgh University Press, 2017, pp. 139–154.

28

Там же.

29

Carolyn See. “Waiting to Inhale,” The Washington Post, 1 February 2002. https://www.washingtonpost.com/archive/lifestyle/2002/02/01/waiting-to-inhale/4621053b-fb73–4d68-be8b-2da6d5cefeb4/.

30

Karen Walby. “More, Now, Again: A Memoir of Addiction,” Entertainment Weekly, 1 March 2002. https://ew.com/article/2002/03/01/more-now-again-memoir-addiction/.

31

Elizabeth Wurtzel. “Elizabeth Wurtzel Confronts Her One-Night Stand of a Life,” New York Magazine, 14 January 2013. https://www.thecut.com/2013/01/elizabeth-wurtzel-on-self-help.html

32

Игра слов: lark – жаворонок; do something on a lark – сделать что-то просто так, ради забавы.

33

Elizabeth Wurtzel. “Elizabeth Wurtzel Confronts Her One-Night Stand of a Life,” New York, 14 January 2013.

34

Erica Wagner. “With Prozac Nation, Elizabeth Wurtzel blew open the memoir as we know it,” The Guardian, 8 January 2020. https://www.theguardian.com/books/2020/jan/08/with-prozac-nation-elizabeth-wurtzel-blew-open-the-memoir-as-we-know-it.

35

Elizabeth Wurtzel. “Beyond the Trouble, More Trouble,” New York Magazine, 31 January 2008.

https://nymag.com/news/intelligencer/50515/.

36

Bran Nicol. “The ghosts of Elizabeth Wurtzel and David Foster Wallace: Depression, Sincerity, Hauntology,” Comparative American Studies, v. 18, 2, 2021, p. 247. https://doi.org/10.1080/14775700.2021.1977560.

37

Там же.

38

Цит. по: Karen Walby. “More, Now, Again: A Memoir of Addiction”, Entertainment Weekly, 1 March 2002. https://ew.com/article/2002/03/01/more-now-again-memoir-addiction/.

39

Перевод О. Брейнингер.

40

«Я ненавижу себя и хочу умереть» (англ. I Hate Myself and I Want to Die) – любимая фраза Курта Кобейна. Курт часто использовал ее в интервью, отвечая на вопрос о том, как у него дела. Он также предлагал использовать эту фразу как название третьего студийного альбома Nirvana, но в итоге предпочтение все же отдали варианту In Utero. (Примеч. пер.)

41

Препараты лития – психотропные лекарственные средства, используются в лечении аффективных расстройств, депрессивных состояний и др.

42

Прозак, дезипрамин, тразодон – лекарственные средства из группы антидепрессантов.

43

Becks, Rolling Rock – марки пива.

44

The Pogues – англо-ирландская фолк-панк-группа, образованная в 1982 г., известность приобрела во второй половине 1980-х.

45

Лен Байас (1963–1986) – американский баскетболист, умер от передозировки наркотиков.

46

Ричард Прайор (1940–2005) – американский комик, актер, сценарист. В 1980 г. на съемках фильма «Буйнопомешанные» в состоянии наркотического психоза облил себя ромом и поджег.

47

Американские писательницы Энн Секстон (1928–1974) и Сильвия Плат (1932–1963) – страдали депрессией, которая привела к самоубийству. Секстон отравилась выхлопными газами в собственной машине, а Плат выпила большую дозу снотворного и отравилась бытовым газом, засунув голову в духовку.

48

Лебедев А. В. Логос Гераклита. Реконструкция мысли и слова. СПб.: Наука, 2014, с. 151.

49

Атаракс – препарат, обладающий антигистаминным, противорвотным и седативным действием.

50

Ньюкомб – вариация волейбола. (Примеч. пер.)

51

Диметапп – препарат, облегчающий симптомы простуды.

52

«Пробуждение» – фильм, снятый по книге мемуаров Оливера Сакса, про эпидемию летаргического энцефалита (1917–1928), 1990 г.

53

Леводопа – лекарственное, противопаркинсоническое средство.

54

ФДА – Управление по санитарному надзору за качеством пищевых продуктов и медикаментов. (Примеч. пер.)

55

Диэтилстильбэстрол – один из первых синтетических нестероидных эстрогенов.

56

Валиум, триазолам – лекарственные средства, обладающие снотворным действием.

57

Уортон Э. В доме веселья: роман / пер. с англ. Е. Калявиной. СПб.: Азбука, Азбука-Аттикус, 2015, с. 261.

58

«И восходит солнце» – роман Э. Хемингуэя, 1925 г. Цитата, вероятно, взята из экранизации романа 1957 г.

59

Lifecycle – буквально «жизненный цикл».

60

Уильям Фрэнк Бакли – младший (1925–2008) – американский писатель, публичный интеллектуал, основатель консервативного издания National Review, сочетавшего традиционализм и либертарианство.

61

Оливер Лоренс Норт (p. 1943) – бывший офицер морской пехоты США, уволенный из Совета национальной безопасности США в 1987 г. в связи с участием в политическом скандале «Иран-Контрас». (Примеч. пер.)

62

Бадди Холли (1936–1959) – американский певец и автор песен, одна из ключевых фигур рок-н-ролла 1950-х гг. В начале своей музыкальной карьеры он, по совету братьев Дона и Фила Эверли из группы The Everly Brothers, стал носить очки в роговой оправе. Вскоре очки «как у Бадди Холли» стали популярны среди американских подростков. (Примеч. пер.)

63

Мэри Трэверс (1936–2009) – американская фолк-рок-певица.

64

В оригинале cape, то есть, пальто-накидка без рукавов. (Примеч. пер.)

65

Квартира гостиничного типа с изолированными комнатами, располагающимися в длинном коридоре.

66

Имеются в виду волнения в Гарлеме в 1964 г. (Примеч. пер.)

67

В оригинале love-in, особый тип публичных собраний, подразумевающих музыку, медитацию и другие духовные практики, а также наркотики и краткосрочные сексуальные связи. (Примеч. пер.)

68

В оригинале be-ins – отсылка к знаковому для «Лета любви» мероприятию Human Be-In, состоявшемуся 14 января 1967 г. в Сан-Франциско, в парке Золотых ворот. Название восходит к ремарке художника Майкла Боуэна, сделанной во время митинга Love Pageant Rally, состоявшегося в Сан-Франциско 6 октября 1966 г. (Примеч. пер.)

69

Робби Робертсон (р. 1943) – канадский музыкант, автор песен, актер и продюсер. Документальный фильм «Последний вальс» о прощальном концерте группы The Band, в которой играл Робертсон, был снят Мартином Скорсезе в 1978 г. (Примеч. пер.)

70

Англ. “Live and let live”, нем. “Leben und leben lassen” – выражение, впервые использованное в 1799 г. Фридрихом Шиллером в драматической поэме «Лагерь Валленштейна» (пер. Н. А. Славятинского). Во время Первой мировой войны выражение стало использоваться для обозначение неагрессивного сопротивления. Во второй половине XX в. фраза вошла в массовую культуру и многократно использовалась в музыке, кино и литературе. (Примеч. пер.)

71

“Sangua” – от лат. «кровь». (Примеч. пер.)

72

В оригинале – игра слов: My worldview might have emerged as more sanguine that sanguinary. Sanguine – сангвинический, оптимистичный, румяный, кроваво-красный. Sanguine – кровавый, кровопролитный, проклятый. (Примеч. пер.)

73

В оригинале D and C, то есть дилатация и кюретаж, широко распространенный способ аборта. (Примеч. пер.)

74

Фрэнк Стелла (р. 1936) – американский художник, близкий к направлению постживописной абстракции. В своих работах часто изображал геометрические фигуры с четкими, контрастными контурами. (Примеч. пер.)

75

Видал Сассун (1928–2012) – британский парикмахер, известный (среди прочего) своей фирменной стрижкой, геометричным каре. (Примеч. пер.)

76

НАСС – Национальная ассоциация студенческого спорта.

77

Группа Доннера – Рида – группа американских пионеров, возглавляемая Джорджем Доннером и Джеймсом Ридом, которая отправилась в Калифорнию в мае 1846 г. Из-за серии неудач и ошибок, неизведанного маршрута и погодных аномалий группа задержалась в пути и провела зиму 1846–1847 гг. в горах Сьерра-Невада. Чтобы выжить, некоторым членам группы пришлось прибегнуть к каннибализму.

78

Хлордиазепоксид – анксиолитик бензодиазепиновой группы. Первый представитель транквилизаторов в этой группе. (Примеч. пер.)

79

Доктор Сьюз, Теодор Сьюз Гайсел (1904–1991) – американский детский писатель, мультипликатор.

80

«Капитан Кенгуру» – детское телевизионное шоу, которое показывали на канале CBS рекордные 29 лет, с 1955 по 1984 г.

81

United States Census Bureau – Бюро переписи населения США. (Примеч. пер.)

82

Энн Битти (р. 1947) – американская писательница. Ее произведения часто называют скучными и бессюжетными. Авторитетный литературный критик Митико Какутани и вовсе назвала один из поздних романов Битти Mrs. Nixon: A Novelist Imagines A Life (2011) «нелепым, самовлюбленным и снисходительным».

83

В оригинале золофт – одно из торговых названий сертралина, антидепрессанта, относящегося к группе селективных ингибиторов обратного захвата серотонина. (Примеч. пер.)

84

В оригинале паксил – одно из торговых названий пароксетина, антидепрессант, также относящийся к группе селективных ингибиторов обратного захвата серотонина. (Примеч. пер.)

85

В оригинале love beads (досл. «бусы любви» или «бусины любви») – аксессуар, получивший распространение в культуре хиппи как среди мужчин, так и среди женщин. Представляет собой ожерелье из нескольких ниток бус (нередко сделанных вручную), дизайн которого был вдохновлен интересом хиппи к Индии, Африке, культуре коренных народов США. «Бусы любви» многократно упоминались в литературе, музыке и кино – например, Джоном Апдайком, Четом Аткинсом или Джанет Джексон (среди многих других). (Примеч. пер.)

86

«До свидания, дорогая» – фильм американского режиссера Герберта Росса, 1977. (Примеч. пер.)

87

Марша Мейсон (р. 1942) – американская актриса, четырехкратная номинантка на премию «Оскар».

88

Lite-Brite – игрушка, которая появилась на американском рынке в 1967 г. Она состоит из светового короба с маленькими цветными пластиковыми штырями, которые вставляются в панель и подсвечиваются для создания изображения.

89

Free to Be You and Me – детский развлекательный проект, задуманный и воплощенный писательницей Марло Томас. В рамках проекта был записан альбом и выпущена книга.

90

В оригинале Magic Markers – тип перманентных маркеров. (Примеч. пер.)

91

Spelling bee – конкурс, в котором участники должны произнести слово по буквам, воспроизведя его письменную, словарную форму; обычно задания даются участникам последовательно по возрастанию сложности. Конкурсы такого рода впервые появились в США и характерны для англоязычных стран.

92

Крис Эверт (р. 1954) – американская теннисистка. (Примеч. пер.)

93

По Фрейду, ид – источник всей психической энергии и основной компонент личности. Супер-эго – последний компонент, который развивается в личности, направлено на формирование цивилизованного поведения.

94

Роман на русском языке не издавался. Перевод О. Брейнингер.

95

Патти Смит (р. 1946) – американская певица и поэтесса, «крестная мама панк-рока». Horses – дебютный альбом, выпущен в 1975 г.

96

Foreigner – британско-американская рок-группа, пользовавшаяся особенной популярностью в 1970-е и 1980-е гг. (Примеч. пер.)

97

Франц Кафка не указывает в новелле, в какое именно насекомое превращается Грегор Замза. Владимир Набоков в лекциях по зарубежной литературе убедительно доказывает, что Грегор никак не мог быть тараканом: «В кого так внезапно превратился невзрачный коммивояжер, бедняга Грегор? Явно в представителя членистоногих (Arthropoda), к которым принадлежат насекомые, пауки, многоножки и ракообразные <…> Следующий вопрос: какое насекомое? Комментаторы говорят “таракан”, что, разумеется, лишено смысла. Таракан – насекомое плоское, с крупными ножками, а Грегор отнюдь не плоский: он выпуклый сверху и снизу, со спины и с брюшка, и ножки у него маленькие» (Набоков В. Лекции по зарубежной литературе. СПб.: Азбука-классика. Non-Fiction. С. 377).

98

Häagen-Dags – американский бренд премиального мороженого. (Примеч. пер.)

99

М104 – маршрут автобуса в Нью-Йорке. (Примеч. пер.)

100

Видимо, имеется в виду адаптированный спектакль английского драматурга Дэвида Эдгара «Жизнь и приключения Николаса Никльби» по одноименному роману воспитания Чарльза Диккенса, первая постановка 1980 г.

101

Брюс Спрингстин (р. 1949) – американский певец, автор песен, прославился песнями о Нью-Джерси.

102

«Все мои дети» – американский телесериал, который показывали на канале ABC с 1970 по 2011 гг. (Примеч. пер.)

103

«Одна жизнь, чтобы жить» – первый остросоциальный американский сериал, дебютировавший на канале ABC в 1968 г. и завершившийся в 2012 г. (Примеч. пер.)

104

«Главный госпиталь» – один из самых продолжительных американских телесериалов (включен в Книгу рекордов Гиннесса), который дебютировал на канале ABC в 1963 г. и продолжается до сих пор. (Примеч. пер.)

105

Джони Митчелл (р. 1943) – канадская певица и автор песен, была на пике популярности в 1970-х гг.

106

Джуна Барнс (1892–1982) – американская писательница-модернистка, художница, одна из ключевых фигур литературного Парижа 1920–1930-х гг. Страдала от депрессии.

107

the Clash, the Who, the Jam, the Sex Pistols – британские рок-группы, популярность которых пришлась в основном на 1970-е гг.

108

«Беспечные времена в “Риджмонт Хай”» – американская молодежная комедия, снятая режиссером Эми Хекерлинг по мотивам одноименного романа Кэмерона Кроу, 1982 г. (Примеч. пер.)

109

«Фрэнсис» – художественный фильм Грэма Клиффорда, в центре сюжета – скандальная и трагическая судьба актрисы Фрэнсис Фармер (1913–1970), 1982 г.

110

Colt 45 – бренд светлого пива.

111

Крисси Хайнд (р. 1951) – американская певица, автор песен, вокалистка группы The Pretenders, определила новый стиль в панк-роке и музыке «новой волны» 1980-х гг.

112

«Лагерь для военнопленных № 17» – фильм американского режиссера Билли Уайлдера о Второй мировой войне, 1953 г. (Примеч. пер.)

113

Шон Кэссиди (р. 1958) – американский актер и певец, выступал на Бродвее, пик популярности пришелся на 1977 г.

114

Энди Гибб (1958–1988) – британский поп-певец, пик популярности пришелся на 1977–1979 гг.

115

«Счастливые дни» или «Лаверна и Ширли» – комедийные телесериалы, выходившие в 1970–1980-е гг.

116

Арчи Эндрюс – персонаж популярного комикса «Арчи», взятого за основу для молодежного телесериала «Ривердейл».

117

Aetna или Metlife – организации, специализирующиеся на медицинском страховании.

118

На русском языке роман не издавался, перевод О. Брейнингер.

119

Хосе Филисиано (р. 1945) – слепой пуэрто-риканский музыкант, виртуоз-гитарист, композитор и певец.

120

Джон Филлипс (1935–2001) – американский певец и композитор, лидер группы The Mamas & the Papas. Лора Маккензи Филлипс (р. 1959) – американская актриса и певица, дочь Джона Филлипса. Впервые попробовала кокаин в 11 лет, долгое время вместе с отцом принимала наркотики.

121

«Однажды за один раз» – американский ситком, который показывали по CBS с 1975 по 1984 г. Маккензи Филипс играла одну из главных ролей в этом сериале. (Примеч. пер.)

122

Питер Эшер (р. 1944) – английский певец, гитарист, музыкальный продюсер. Видимо, ошибка: Эшер никогда не был женат на Филлипс и, по-видимому, у них даже никогда не было никаких отношений, у него было два брака – с Бетси Достер и Венди Уорт.

123

Само собой, речь идет о группе The Mamas and the Papas. (Примеч. пер.)

124

Видимо, имеется в виду транспортная забастовка 1980 г., когда общественный транспорт Нью-Йорка бездействовал в течение 11 дней, а жителям приходилось передвигаться пешком, на личном автотранспорте и даже горных велосипедах.

125

Патти Смит дружила с актером и драматургом Сэмом Шепардом (1943–2017), у них случился непродолжительный роман в отеле «Челси» на Манхэттене; Смит была любовницей фотографа Роберта Мэплторпа (1946–1989).

126

Патти Скелфа (р. 1953) – американская певица, участница группы E Street Band, с 1972 г. аккомпанировавшей Брюсу Спрингстину. Жена Брюса Спрингстина. Элизабет Вуртцель имеет в виду ее песню Rumble Doll с одноименного альбома, выпущенного в 1993 г. (Примеч. пер.)

127

Вероятно, имеется в виду самодельный лосьон для загара, состоящий из детского масла и йода. (Примеч. пер.)

128

Pabst Blue Ribbon – марка светлого пива.

129

Cool Whip – готовый десерт на основе суррогата сливок. (Примеч. пер.)

130

Snack Pack – готовый десерт (пудинг). (Примеч. пер.)

131

Том Петти (1950–2017) – американский рок-музыкант, за свою карьеру продал более 80 миллионов пластинок, что сделало его самым продаваемым музыкальным исполнителем всех времен.

132

Derek and the Dominos – блюз-роковая группа, созданная Эриком Клэптоном в 1970 г. Layla and Other Assorted Love Songs – единственный студийный альбом группы, записанный в том же 1970 г.

133

Taco Villa и Jack in the Box – американские сети ресторанов быстрого питания.

134

Motley Crue – американская глэм-метал группа, образованная в 1981 г.

135

Боб Сигер (р. 1945) – американский рок-музыкант и автор песен, успешный исполнитель из Детройта.

136

Джон Кугар, Джонни Кугар, Джон Кугар Мелленкамп – псевдонимы американского музыканта, автора песен, актера и режиссера Джона Мелленкампа. (Примеч. пер.)

137

Люк и Лора – герои телесериала «Главный госпиталь». (Примеч. пер.)

138

Мисс Хэвишем – героиня романа Чарльза Диккенса «Большие надежды», символизирует застывшее время.

139

На русском языке пьеса не издавалась, перевод О. Брейнингер.

140

Бивис и Баттхед – персонажи-подростки американского мультсериала, созданного Майклом Джаджем, выходил на MTV с 1993 по 1997 г.

141

Норма Камали (р. 1945) и Бетси Джонсон (р. 1942) – американские модельеры, определившие лицо моды 1980-х гг.

142

Стиви Никс (р. 1948) – американская певица и автор песен. Стиль Никс оставался неизменным на протяжении всей карьеры, и даже «в 60 лет она все еще работает в тонких туниках и шалях, которые повлияли на два поколения почитателей Стиви и придали ее выступлениям ощущение викканского ритуала», – пишет репортер the New York Times Рут Ла Ферла.

143

«Седьмая печать» – черно-белый фильм Ингмара Бергмана, снятый в 1957 г., жанр – философская притча.

144

Glenfiddich – бренд шотландского виски.

145

Mogen David – марка американского вина, в том числе крепленого.

146

Мюскаде – белое сухое французское вино.

147

Лайл Ловетт (р. 1957) – американский кантри-певец, автор песен и актер. Был первым мужем актрисы Джулии Робертс, брак был заключен в 1993 г. и продлился менее двух лет.

148

The Police – британская рок-группа, сформировавшаяся в 1977 г., до самого распада в 1984 г. в ней состоял Стинг.

149

Спорткар компании Nissan второго поколения, с 1978 по 1983 г. выпускался под маркой Datsun 280ZX.

150

Harlequin – серия женских любовных романов, запущенных канадской медиакорпорацией Torstar в 1949 г. (впоследствии издательство было выкуплено News Corp, а затем вошло в состав HarperCollins). (Примеч. пер.)

151

Имеется в виду Смитсоновский музей дизайна Купер Хьюитт, основан в 1896 г., а открыт в 1964-м.

152

There’s nothing I hate more than nothing

Nothing keeps me up at night

I toss and turn over nothing

Nothing could cause a great big fight

Edie Brickell, Nothing

На русский язык стихотворение не переводилось, перевод О. Брейнингер.

153

«По ту сторону добра и зла. Прелюдия к философии будущего» – философская книга Ф. Ницше, опубликованная в 1886 г

154

«История любви» – фильм в жанре любовной драмы, снят в 1970 г. Артуром Хеллером. Действие фильма происходит в стенах Гарвардского университета.

155

«Прощай, Колумбус» – романтическая комедия, снята в 1969 г. Ларри Пирсом по мотивам повести Филипа Рота.

156

Игра слов “big muddy” – «большой мутный» и название реки Биг-Мадди в Иллинойсе, большая часть реки имеет илистое дно.

157

A Hard Rain’s A-Gonna Fall («Суровый ливень грядет», «Скоро пойдет сильный дождь») – песня Боба Дилана, написанная в 1962 г.

158

I-95 – межштатная автомагистраль, проходит через 15 штатов.

159

Препстер – можно понимать как студента престижной частной школы, сочетающего в одежде деловой стиль с неформальным. Образ отсылает к фильму «История любви», о котором выше размышляла героиня.

160

Мильтон Фридман (1912–2006) – американский экономист, лауреат Нобелевской премии по экономике 1976 г. за исследования в области потребления, монетарной истории и теории.

161

Крайслер-билдинг – небоскреб корпорации «Крайслер», построенный в 1930 г., является символом Нью-Йорка и ярким примером стиля ар-деко в архитектуре.

162

Игра слов “take five” (буквально «держи пять») – фразеологизм «сделать небольшую паузу» и название джазовой композиции, обыгрывающее необычный музыкальный размер произведения.

163

Возможно, отсылки к американским богачам вроде Годфри Лоуэлла Кэбота, основателя химической корпорации; семье Лоуэллов, члены которой, как правило, живут в Лондоне и по традиции учатся в Гарварде; или отсылка к частной школе при Гарвардском университете The Noble and Greenough School.

164

Возможно, имеется в виду Академия Филлипса – элитная частная школа в Эндовере, штат Массачусетс.

165

Возможно, имеется в виду Школа Хотчкисс – элитная частная старшая школа-интернат в Солсбери, штат Коннектикут.

166

В оригинале CliffNotes – серия учебных пособий с краткими содержаниями литературных и других произведений.

167

Национальная школа лидеров (NOLS) – некоммерческая организация, специализируется на курсах по выживанию в дикой природе, скалолазанию, сплаву по рекам и т. п.

168

Основано на строках из молитвы Pater Noster («Отче наш»): Give us this day our daily bread (Хлеб наш насущный даждь нам днесь) – «Транс наш насущный даждь нам днесь».

169

Grateful Dead – американская рок-группа, основана в 1965 г. На концертах часто исполняли длительные импровизации, сочетая рок, блюз, кантри, госпел и др.

170

Вероятно, речь об экранизации «Волшебник страны Оз» 1939 г., где Дороти играет Джуди Гарленд. Ярким элементом образа героини являются красные туфельки. Чтобы вернуться домой, Дороти нужно трижды щелкнуть каблучками и произнести: «Нет места лучше дома».

171

«Морской бриз» – алкогольный коктейль на основе водки, грейпфрутового и клюквенного сока.

172

«Энни Холл» – комедийная мелодрама Вуди Аллена, в которой он сам и сыграл главную роль стендап-комика Элви Сингера. В сцене, о которой идет речь, Элви при попытке занюхать кокаин чихает в коробочку с коксом стоимостью 2000 долларов за унцию. Картина получила 4 премии «Оскар».

173

Ксанакс и ативан – противотревожные лекарственные препараты.

174

Эндодан – обезболивающее.

175

Неясная отсылка к Спинозе. В «Этике» Бенедикт (Барух) Спиноза приводит такую теорему: «Человек свободный ни о чем так мало не думает, как о смерти, и его мудрость состоит в размышлении не о смерти, а о жизни» (Спиноза Б. Этика / пер. Н. А. Иванцова. СПб.: Азбука, Азбука-Аттикус, 2018, с. 282). В целом философия Спинозы отрицала и осуждала суицид. Однако тут может быть скрыта отсылка к отлучению Спинозы от еврейской общины в 1656 г. Спинозе запрещалось общение со всеми евреями, в том числе родственниками, его труды были запрещены и уничтожены, в том числе была даже попытка покушения на жизнь философа.

176

Windows of the World – буквально «Окна в мир».

177

5,5 фута – 165 сантиметров, 120 фунтов – 54 килограмма, 100 фунтов – 45 килограммов.

178

Джордж Баланчин (1904–1983) – хореограф грузинского происхождения, был основоположником американского балета и современного неоклассического балетного искусства. В 1936 г. дебютировал на Бродвее как хореограф и постановщик мюзикла.

179

Англ. “Personal is political” – политический слоган, который ассоциируется с феминизмом «второй волны». Авторство фразы приписывают американской активистке Кэрол Ханиш, которая в 1970 г. опубликовала эссе под названием The Personal is Political, однако, по словам Ханиш, эта фраза использовалась и раньше. (Примеч. пер.)

180

Перевод О. Брейнингер.

181

В оригинале reading week – неделя, которая дается на подготовку к сессии. (Примеч. пер.)

182

Йозеф Менгеле (1911–1979) – немецкий врач, проводивший чудовищные медицинские опыты на узниках концлагеря Освенцим. Его имя стало нарицательным и часто используется как эвфемизм для тех, кто занимается пытками.

183

Delta Air Lines, Inc., известная также как просто Delta, и United Airlines – американские авиакомпании.

184

Coconut Grove – прибрежный район Майами.

185

The Calle Ocho Music Festival – праздник представителей всех латиноамериканских стран, проводится в Майами.

186

«Звездный путь» – американская научно-фантастическая медиафраншиза, включает несколько телесериалов и полнометражных фильмов, выходят с 1966 г.

187

Seventeen – американский молодежный журнал о моде, основная аудитория – девочки от 13 до 19 лет.

188

Гарантирует в том числе свободу слова и прессы.

189

Медианоче – разновидность сэндвичей с сыром и ветчиной, популярная на Кубе. (Примеч. пер.)

190

J. Crew – американская мультибрендовая сеть магазинов.

191

Отсылка к роману Шарлотты Бронте «Джейн Эйр», где главный герой Эдвард Рочестер держал свою потерявшую рассудок жену Берту запертой на чердаке. Возможно, также отсылка к опубликованной в 1979 г. книге Сандры Гилберт и Сюзан Губар “The Madwoman in the Attic” («Сумасшедшая женщина на чердаке»), предлагающей прочтение викторианской литературы через призму феминистской теории. (Примеч. пер.)

192

Джозеф Лайл и Эрик Гален Менендез – американские братья, осужденные в 1996 г. за убийство своих родителей.

193

Брайан Джонс (1942–1969) – основатель и гитарист группы The Rolling Stones. Видимо, Элизабет Вуртцель имеет в виду, что для нее группа умерла с уходом Джонса из коллектива в 1969 г. Через месяц после ухода из группы Джонс утонул в собственном бассейне.

194

Уильям Холден (1918–1981) – американский актер, лауреат премии «Оскар», сыграл главную роль в фильме «Бульвар Сансет» (1950) Билли Уайлдера.

195

Натали Вуд (1938–1981) – американская актриса, утонула при невыясненных обстоятельствах во время прогулки на яхте.

196

I started out on burgundy,

But soon hit the harder stuff.

Everybody said they’d stand behind me

When the game got rough.

But the joke was on me.

There was nobody even there to call my bluff.

I’m goin’ back to New York City.

I do believe I’ve had enough.

Bob Dylan, Just Like Tom Thumb’s Blues

В Сети встречаются версии с другой пунктуацией.

Перевод. О. Брейнингер.

197

Лу Рид (Льюис Аллан Рид, 1942–2013) – американский музыкант и певец, фронтмен группы The Velvet Underground.

198

Harvard Crimson – ежедневная студенческая газета, выходит с 1873 г. Одно из немногих американских студенческих периодических изданий, у которых есть своя типография.

199

Dallas Morning News – ежедневная широкополосная газета, первый выпуск вышел в свет в 1885 г.

200

Видимо, имеется в виду моральное и политическое мировоззрение американского индивидуализма, сформулированное американским президентом Гербертом Гувером (1874–1964), и идеи американского писателя Генри Торо (1817–1862) об индивидуальной свободе, индивидуальном ненасильственном сопротивлении злу и т. п.

201

Neiman Marcus – американская сеть премиальных универмагов.

202

Знаменитый эпизод, фигурировавший в первых кадрах Mary Tyler Moore Show, выходившего на канале CBS с 1970 по 1977 г.). (Примеч. пер.)

203

Эди Брикелл (р. 1966) – американская певица из Далласа, некоторое время была участницей фолк-группы The New Bohemians.

204

Эди Седжвик (1943–1971) – американская актриса, светская львица, была музой Энди Уорхола.

205

Poison – американская глэм-рок- и хард-рок-группа, образована в 1983 г., наибольшей популярности достигла в конце 80-х – начале 90-х гг.

206

Tesla – американская хард-рок-группа, образована 1984 г.

207

Вилли Нельсон (р. 1933) – американский певец и композитор, работающий в стиле кантри.

208

Cocoa Krispies – шоколадные хлопья для завтрака.

209

Алиса выпила жидкость из пузырька с надписью «Выпей меня», чтобы стать маленькой. Эта сцена происходит в книге Л. Кэрролла «Алиса в Стране чудес», а не в продолжении «Алиса в Зазеркалье». Видимо, Элизабет Вуртцель намеренно дает в этом случае таблетки и использует метафору Зазеркалья, чтобы сохранить связь с текстом и своей собственной историей.

210

Jolt cola – газированный безалкогольный напиток.

211

Corona – мексиканский светлый лагер.

212

«Бойлермейкер» – алкогольный коктейль, содержащий любой крепкий алкоголь и пиво.

213

Maker’s Mark – американский виски-бурбон.

214

Butthole Surfers – американская рок-группа, сформировалась в 1981 г.

215

Эми Линн Картер-Уэнтцел (р. 1967) – американский историк искусств, дочь бывшего президента США Джимми Картера.

216

«Это – Spinal Tap!» – псевдодокументальный фильм о вымышленной британской рок-группе, 1984 г.

217

Сюзанна Вега (р. 1959) – американская певица, гитаристка, ее творчество было вдохновлено Бобом Диланом.

218

Glenlivet – односолодовый шотландский виски.

219

L. L. Bean – американская частная розничная компания.

220

Lone Star Gas (Atmos Energy Corporation) – американская газовая компания.

221

Hallmark – старейшая и крупнейшая американская компания, специализирующаяся на поздравительных открытках.

222

Род Маккуин (1933–2015) – американский поэт, автор-исполнитель, его поэзия посвящена темам любви, мира и духовности.

223

В оригинале saltbox house. (Примеч. пер.)

224

«В защиту прав женщин» – самая известная книга британской феминистки XVIII в. Мэри Уолстонкрафт (1759–1797), рассматривает вопрос женского образования.

225

Джон Стюарт Милль (1806–1873) – британский философ, социолог, экономист и политический деятель. Разрабатывал вопросы либерализма, призывал дать избирательное право женщинам.

226

«Большой кайф» – неонуарный фильм Джима Макбрейда, 1986 г.

227

«Куда я пойду, если не смогу попасть к тебе?» Перевод О. Брейнингер.

228

«Мама мама м-м-мама, помоги мне, мама мама мама, скажи мне, что делать». Перевод О. Брейнингер.

229

Билли Сквайер (р. 1950) – известный американский рок-музыкант, был популярен в 1980-х гг.

230

She is the rain,

waits in it for you,

finds blood spotting her legs

from the long ride.

Diane Wakoski, Uneasy Rider

Перевод О. Брейнингер.

231

В оригинале – Nautilus circuit, интенсивная круговая тренировка с использованием спортивного оборудования марки Nautilus. (Примеч. пер.)

232

Речь о черном понедельнике, когда произошло самое сильное падение промышленного индекса Доу Джонса – на 22,6 %.

233

Хлорпромазин, также известный как аминазин. (Примеч. пер.)

234

Майкл Стенли Дукакис (р. 1933) – американский политик, бывший губернатор штата Массачусетс, кандидат в президенты США от демократов 1988 г.

235

Вероятно, имеется в виду Бруклин Ривера Брайан (р. 1952) – никарагуанский политик, лидер движения индейцев мискито.

236

Уолтер Мондейл (1928–2021) – вице-президент США 1977–1981 гг., состоял в Демократической партии.

237

А. И. Куприн. Яма. Полное соб. соч. Т. 6. М.: Воскресенье, 2007, с. 59. Повесть А. И. Куприна «Яма» (1909–1915) о проституции в России, автор описывает типичную жизнь проститутки, лишенной паспорта и всех гражданских прав, а по сути и возможности выбирать свою жизнь, выбирать, что и к кому чувствовать. Повесть вызвала большой резонанс. Приводим текст реплики целиком, так как она раскрывает смысл высказывания героини романа «Нация прозака» более полно: «И страшны вовсе не громкие фразы о торговле женским мясом, о белых рабынях, о проституции, как о разъедающей язве больших городов, и так далее и так далее… старая, всем надоевшая шарманка! Нет, ужасны будничные, привычные мелочи, эти деловые, дневные, коммерческие расчеты, эта тысячелетняя наука любовного обхождения, этот прозаический обиход, устоявшийся веками. В этих незаметных пустяках совершенно растворяются такие чувства, как обида, унижение, стыд. Остается сухая профессия, контракт, договор, почти что честная торговлишка, ни хуже, ни лучше какой-нибудь бакалейной торговли. Понимаете ли, господа, в этом-то весь и ужас, что нет никакого ужаса! Мещанские будни – и только. Да еще привкус закрытого учебного заведения с его наивностью, грубостью, сентиментальностью и подражательностью» (курсив ред.).

238

«Безумие любви» – под таким названием в 1997 г. пьеса была поставлена в Саратовском академическом театре драмы имени И. А. Слонова. Русская локализация названия американского художественного фильма, снятого в 1985 г., – «Почему дураки влюбляются».

239

«Настоящий запад» (или «Однажды в Калифорнии») – под таким названием в 2006 г. пьеса была поставлена в Московском драматическом театре имени Н. В. Гоголя.

240

Чарльз Сандерс Пирс (1839–1914) – американский философ, логик, основоположник семиотики, впервые попытался охарактеризовать некоторые важнейшие понятия семиотики, такие как знак и значение.

241

Клод Леви-Стросс (1908–2009) – французский этнолог, социолог, создатель структурной антропологии и теории инцеста как одной из концепций происхождения культуры.

242

«Формальная школа», или русский формализм, или ОПОЯЗ – научное объединение, созданное теоретиками и историками литературы, лингвистами, стиховедами, просуществовало до начала 1930-х гг. Яркими представителями формализма были В. Б. Шкловский, Ю. Н. Тынянов, Р. О. Якобсон и др. Исследовали вопросы литературоведения с точки зрения науки о языке.

243

Франкфуртская школа – критическая теория индустриального общества, разновидность неомарксизма. Яркие представители Т. Адорно, Э. Фромм, Ю. Хабермас и др.

244

Возможно, речь о влиянии философских идей Э. Канта на работы А. Эйнштейна, в том числе на теорию относительности.

245

Arbeit macht frei (нем.) – букв. «труд делает свободным», «труд освобождает». Эта фраза была на плакатах и вывесках, висевших над входом многих нацистских концлагерей, в частности, на воротах лагеря Аушвиц была помещена эта надпись.

246

Дарвинизм, или Дарвиновская теория эволюции, базируется на устоявшихся взглядах и общепринятой космологической теории Э. Канта, о бесконечной в пространстве и времени Вселенной, подчиненной законам, открытым и описанным И. Ньютоном (см. примечание выше, относящееся к Канту и Эйнштейну).

247

God have mercy on the man

Who doubts what he’s sure of.

Bruce Springsteen

Brilliant Disguise

Перевод О. Брейнингер.

248

Видимо, постер с названием песни британской группы Joy Division Love Will Tear Us Apart («Любовь разорвет нас на части»), выпущенной в 1980 г.

249

Имеется в виду Брауновский институт, частное учебное заведение США.

250

В оригинале Saved – возможно, отсылка к двадцатому студийному альбому Боба Дилана, выпущенному в 1980 г.

251

Имеется в виду язык хопи – язык юто-ацтекской семьи, на котором разговаривают индейцы хопи. Общее количество говорящих на хопи – ок. 5000 человек.

252

Кэтрин Эрншо и Хитклифф – главные герои романа Эмили Бронте «Грозовой перевал».

253

Геро – жрица Афродиты, Леандр – юноша из Абидоса, герои древнегреческого мифа о трагической любви.

254

Возможно, имеются в виду еврейские погромы, первый из которых произошел в 38 г. в Александрии, а последний в Америке в начале 1990-х.

255

«Игра в классики» – экспериментальный роман аргентинского писателя Хулио Кортасара (1914–1984), написан в 1963 г. Автор предлагает две техники чтения – линейное и по специальной схеме. Главный герой Орасио Оливейра размышляет о сложных взаимоотношениях с окружающим миром.

256

«Роковое влечение» – американский триллер, вышел в 1987 г

257

Пауль Клее (1879–1940) – немецкий и швейцарский художник, теоретик искусства, видный представитель европейского авангарда.

258

Возможно, имеется в виду американский журнал о мотоциклах Easyriders.

259

Марианна Фейтфулл (р. 1946) – британская певица, музыкант. Альбом Strange Weather вышел в 1987 г. и ознаменовал победу над героиновой зависимостью, которая длилась 17 лет.

260

Music to Slit Your Wrists To – дословно: «Музыка, под которую можно перерезать вены». Перевод О. Брейнингер.

261

Имеется в виду фильм Broadcast News режиссера Джеймса Брукса, вышедший на экран в 1987 г.

262

Continental Airlines – четвертая по величине авиакомпания США. (Примеч. пер.)

263

«Империя солнца» – американский художественный фильм, снятый по одноименному отчасти автобиографическому роману Джеймса Балларда, вышел на экран в 1987 г.

264

Перевод В. Кормана.

265

«Постижение» – второй роман канадской писательницы Маргарет Этвуд (р. 1939), опубликован в 1972 г.

266

«Уолден, или Жизнь в лесу» – автобиографическая книга Генри Дэвида Торо (1817–1862), впервые опубликована в 1854 г.

267

«Мордашка» – американский фильм, драма, снятая по рассказу Дэррила Занука, вышла на экран в 1933 г. В центре сюжета Лили Пауэрс – молодая привлекательная девушка, дочь бутлегера, которая использует секс для достижения своих целей и продвижения по социальной лестнице.

268

«Женщина с рыжими волосами» – американский фильм, романтическая комедия, вышла на экраны в 1932 г. В центре сюжета снова молодая и привлекательная девушка – секретарша Лил, которая считает целью своей жизни любыми способами удачно выйти замуж за своего босса.

269

Видимо, ошибка или намеренная путаница: на чемпионате США 1986 г. по фигурному катанию Чин уступила Деби Томас, заняв 3-е место, а на чемпиона 1987 г. Чин и вовсе оказалась в аутсайдерах – на 4-м месте.

270

Пегги Флеминг (р. 1948) – американская фигуристка, выиграла золотую медаль на Олимпиаде-1968.

271

Дороти Стюарт Хэмилл (р. 1956) – американская фигуристка, писательница, чемпионка Олимпиады-1976, легенда американского фигурного катания.

272

Катарина Витт (р. 1965) – восточногерманская фигуристка, двукратная олимпийская чемпионка. Видимо, не совсем корректная формулировка или ошибка, по которой Витт попала в американские фигуристки.

273

Релеве и па-де-де – основные музыкально-танцевальные формы в балете.

274

Чарльз Роберт Редфорд-младший (р. 1936) – американский актер, режиссер, в фильме «Самородок» (1984) сыграл роль баскетболиста Роя Хоббса.

275

Бетти Блу – главная героиня фильма «Тридцать семь и два по утрам» (1986).

276

Престон Стерджес (1898–1959) – американский кинорежиссер, сценарист и драматург, лауреат премии «Оскар».

277

Отсылка к песне Фрэнка Синатры Fly me to the Moon (“Унеси меня на Луну”). (Примеч. пер.)

278

Au Bon Pain – американский ресторан быстрого питания, специализируется на выпечке и кофе.

279

Видимо, Элизабет Вуртцель имеет в виду версию мифа о царе Мидасе, в которой он прикосновением превращал любую вещь в золото. Однако этот дар привел к тому, что Мидас превратил в золотую статую и свою единственную дочь.

280

The Hissing of Summer Lawns – студийный альбом Джони Митчелл, 1975 г.

281

Don’t Interrupt the Sorrow – буквально: «Не прерывай скорбь».

282

Сэр Пелам Гренвилл Вудхаус (1881–1975) – английский писатель, комедиограф, наиболее известен благодаря серии романов о Дживсе и Вустере.

283

Джеймс Патрик Данливи (1926–2017) – ирландский писатель, родился в Нью-Йорке, является ярким представителем американской школы «черного юмора».

284

Возможно, имеется в виду шотландская рок-группа Clouds (1960-е гг.)

285

The Village Voice – американская еженедельная газета, освещающая события культурной жизни Нью-Йорка, закрыта в 2017 г.

286

The New Republic – американский журнал о политике, литературе и искусстве, выходит два раза в месяц.

287

Книга американского писателя Пола Джонсона «Современность: мир с двадцатых по девяностые годы» (Modern Times: A History of the World from the 1920s to the 1980s).

288

В оригинале As I lay dying, отсылка к одноименному роману У. Фолкнера (в русском переводе – “Когда я умирала”), 1930 г. (Примеч. пер.)

289

Видимо, имеется в виду тетралогия Эсхила «Орестея»: три трагедии «Агамемнон», «Хоэфоры», «Эвмениды» и отдельно утраченная драма «Протей».

290

Буквально: «Кто-нибудь мог бы зайти к тебе и сказать: твоя жизнь в огне».

291

I’m going out of my mind

With a pain that stops and starts

Like a corkscrew through my heart

Ever since we’ve been apart

Bob Dylan, You’re a Big Girl Now

Перевод О. Брейнингер.

292

Джон Касабланкас (1942–2013) – американский агент, основатель модельного агентства Elite Model Management.

293

Имеются в виду Сид Вишес и Нэнси Спанджен, Том Арнольд и Розанна Барр, Тед Хьюз, Сильвия Плат и Ася Вевил.

294

Буквально: «Любовь – не победный марш, а холод и неслучившееся аллилуйя». (Примеч. пер.)

295

Маэстро Свенгали – герой романа Джорджа Дюморье «Трильби», образ этого иудея-гипнотизера стал нарицательным.

296

В оригинале Waspy – прилагательное, образованное от акронима WASP (White Anglo-Saxon Protestant, «белый англосаксонский протестант»). (Примеч. пер.)

297

«Бостонские брамины» (англ. Boston brahmins) – проживающие в Бостоне потомки первых колонистов Новой Англии. (Примеч. пер.)

298

«Военные потерли», или еще «Жертвы войны» (Casualties of War Together) – фильм, основанный на реальных событиях, вышел на экраны в 1989 г.

299

American Express – американская финансовая компания.

300

«Чертополох» – экранизация одноименного романа Уильяма Кеннеди, вышла на экраны в 1987 г.

301

Знаменитое начало романа Л. Н. Толстого «Анна Каренина»: «Все счастливые семьи похожи друг на друга, каждая несчастливая семья несчастлива по-своему» (Толстой Л. Н. Анна Каренина: Роман. – М.: Изд-во Эксмо, 2005, с. 5).

302

Анонимные алкоголики.

303

Юджин Гладстон О’Нил (1888–1953) – американский драматург, лауреат Нобелевской премии, возрождал наследие древнегреческой трагедии в своем творчестве.

304

Hemlock Society – американская организация, выступающая за право на смерть и оказывающая помощь в защите интересов самоубийц, просуществовала до 2003 г.

305

Chicago Tribune – наиболее популярная ежедневная газета Чикаго и американского Среднего Запада, республиканского толка, выходит с 1847 г.

306

Отсылка к изданной в 1987 г. книге Дональда Трампа и Тони Шварца «Дональд Трамп: Искусство сделки» (англ. Donald Trump: The Art of the Deal). (Примеч. пер.)

307

Песни Боба Дилана: «Если увидишь ее, скажи “Привет”», «Мама, думал я о тебе», «Я все испортил», «Баллада в ре мажор». (Примеч. пер.)

308

K-Tel – канадская компания, специализировавшаяся на продаже потребительских товаров, в том числе сборниках музыкальных альбомов «Суперхиты» или «Лучшие песни».

309

«Ты теперь взрослая». (Примеч. пер.)

310

«Кровь на путях». (Примеч. пер.)

311

«Биография». (Примеч. пер.)

312

«Сильный дождь». (Примеч. пер.)

313

«С добрым утром, сердца боль». (Примеч. пер.)

314

The Byrds – американская рок-группа, известная преимущественно по кавер-версиям песен Боба Дилана.

315

Рики Нельсон (1940–1985) – американский актер, певец, получивший известность как исполнитель рок-н-ролла.

316

The O’Jays – американская R&B-группа.

317

Полианна – главная героиня одноименного романа-бестселлера Элинор Портер.

318

Filofax – английская компания, специализирующая на выпуске кошельков-органайзеров.

319

Дисфория – в психологии форма болезненно-пониженного настроения, может входить в структуру дисфорического синдрома (дисфорическая депрессия).

320

Томас Гейнсборо (1727–1788) – английский живописец, прославился как портретист и пейзажист, является основателем британской пейзажной школы XVIII в. Джозеф Тернер (1775–1851) – британский живописец, мастер романтических пейзажей, предтеча французских импрессионистов.

321

now it’s raining it’s pouring

the old man is snoring

now i lay me down to sleep

i hear the sirens in the street

all my dreams are made of chrome

i have no way to get back home

i’d rather die before i wake

like marilyn Monroe

and throw my dreams out in

the street and the

rain make ’em grow

Tom Waits, A Sweet Little Bullet from a Pretty Blue Gun

Перевод О. Брейнингер.

322

«Открытки с края бездны» – полуавтобиографический роман Кэрри Фишер о сложных отношениях с материю, 1987 г. В 1991 г. Майк Николс снял одноименный фильм.

323

«Возвращение в Брайдсхед» – роман Ивлина Во, в котором отразилось увлечение писателя католицизмом, в центре сюжета – уходящая эпоха английской аристократии, написан в 1944 г.

324

«9 ½ недель» – художественный фильм в жанре эротической мелодрамы, снят по одноименному роману Элизабет Макнейл, вышел на экраны в 1986 г. Образ Барнаби и интерьер его квартиры, описанный Вуртцель, напоминают инвестора с Уолл-стрит Джона Грея, главного героя, и интерьер его пентхауса.

325

Harrods – самый известный универмаг Лондона, считается одним из самых больших и модных в мире.

326

Видимо, имеется в виду одна из песен американской женской группы The Crystals, очень популярной в 1960-е гг.

327

Мастерс и Джонсон – американская исследовательская группа, изучающая циклы сексуальных реакций человека, а также сексуальные расстройства и дисфункции. (Примеч. пер.)

328

tout le monde – буквально с французского «весь мир».

329

«Летиция и дурман» – пьеса британского драматурга сэра Питера Шеффера, написана в 1987 г.

330

Самуэль Джонсон (1709–1784) – английский литературный критик, поэт, чье имя стало синонимом второй половины XVIII в. в Великобритании.

331

Перевод Я. Пробштейна.

332

Рене Магритт (1898–1967) – бельгийский художник-сюрреалист. Видимо, имеются в виду картины Магритта «Портрет» (1935) или «Кривое зеркало» (1928), «Учитель» (1954), «Каникулы Гегеля» (1958) и «Сын человеческий» (1964).

333

«Под стеклянным колпаком» – автобиографический роман Сильвии Плат, 1963 г.

334

Зельда Сейр Фицджеральд – американская писательница, художница, светская львица и жена Фрэнсиса Скотта Фицджеральда. После продолжительных сложностей с душевным здоровьем, в 1930 г. ей поставили диагноз «шизофрения» (позже диагноз неоднократно оспаривался, и специалисты сходились во мнении, что на самом деле Зельда Фицджеральд была больна биполярным расстройством). Она погибла в результате пожара в психиатрической клинике Highland Hospital в городе Ашвилл, штат Северная Каролина. В момент, когда в здании разразился пожар, Зельда Фицджеральд была заперта в комнате, где ей должны были провести электрошоковую терапию. Вместе с ней погибли еще восемь пациенток, которые также были заперты и не смогли покинуть горящее здание. (Примеч. пер.)

335

«Кто боится Вирджинии Вульф» – экранизация одноименной пьесы Эдварда Олби, 1966 г.

336

«Ночь охотника» – фильм, снятый Ч. Лоутоном по одноименному роману Дэвиса Грабба, основан на реальных событиях, 1955 г. Роль преступника Гарри Пауэрса (в фильме Гарри Пауэлл) играет Роберт Митчем.

337

the National Enquirer – американская бульварная газета, основана в 1926 г.

338

Стилтон – английский твердый сыр с плесенью.

339

Understanding Depression: A Complete Guide to Its Diagnosis and Treatment by Donald F. Klein M. D. (Author), Paul H. Wender M. D. (Author).

340

Строчки из песни Лу Рида Waves of fear («Волны страха»): «И я боюсь поднять телефонную трубку / я боюсь включить свет». Перевод О. Брейнингер.

341

Строчка из стихотворения Джона Берримена The Song of the Tortured Girl («Песня о замученной девушке»): «Минуты, когда я лежал без сна, чтобы услышать свою радость».

342

Perdue – крупная американская компания, специализирующая на переработке курицы, индейки и свинины.

343

«Язык нежности» – художественный фильм, снятый по одноименному роману Ларри Макмертри, 1983 г.

344

Петедин – опиоидное обезболивающее, синтезировано в 1932 г. и разрешено для применения в медицине с 1943 г. Тове Дитлевсен в «Копенгагенской трилогии» подробно описывает свою зависимость от этого препарата.

345

Перевод О. Брейнингер.

346

«Крамер против Крамера» – экранизация одноименного романа Эвери Кормена, фильм о психологии развода и социальных проблемах, связанных с ним, 1979 г.

347

Бэби М (р. 1986) – псевдоним ребенка. Этот младенец был фигурантом дела об опеке, которое стало прецедентом для американской судебной системы в вопросе суррогатного материнства.

348

«Клуб “Завтрак”» – американская подростковая комедия-драма, 1985 г.

349

«Эта удивительная жизнь» – художественный фильм, снятый по рассказу Филипа Ван Дорена Стерна «Величайший подарок», 1946 г. Считается традиционным рождественским фильмом в США.

350

Сравнение со сценой из Ветхого Завета (Исх. 14:21, 22): «21 И простер Моисей руку свою на море, и гнал Господь море сильным восточным ветром всю ночь и сделал море сушею, и расступились воды. / 22 И пошли сыны Израилевы среди моря по суше: воды же были им стеною по правую и по левую сторону».

351

Дженис Джоплин (1943–1970) – американская рок-певица, одна из лучших исполнительниц блюза. Билли Холидей (1915–1959) – американская джазовая певица. Обе страдали от наркозависимости.

352

Подростки Джеймс Вэнс и Рэй Балкнам 23 декабря 1985 г., накачавшись пивом и ЛСД, сначала обстреляли из украденного обреза местную церковь, а затем, услышав на пластинке Judas Priest’s призыв к суициду, по очереди застрелились. Вэнс выжил, но был сильно изуродован и умер через три года от передозировки обезболивающими.

353

Не совсем верно, иск подала семья Вэнса в 1990 г., уже после смерти подростка. Иск был отклонен американским судом.

354

«Кровь на путях». (Примеч. пер.)

355

«Темнота на краю города». (Примеч. пер.)

356

«Позволь мне забрать тебя с собой». (Примеч. пер.)

357

«Желая умереть».

358

«У самоубийц особенный язык, – пишет она. – Подобно плотникам, они хотят знать, какими инструментами. И никогда не спросят, ради чего строить». Перевод О. Брейнинер.

359

«Нэшвилл» – один из ключевых фильмов Нового Голливуда, 1975 г.

360

Грета Гарбо (1905–1990) – культовая шведская и американская актриса, звезда Голливуда, прославилась по ролям в немом кино («Поток», «Плоть и дьявол», «Любовь» и т. д.).

361

«Гольдберг-вариации» – произведение И. С. Баха, состоящее из арии и 30 вариаций для клавесина, впервые опубликованы в 1741 г. Эти вариации являются любимым произведением Ганибала Лектера, которого часто упоминает Элизабет Вуртцель в романе.

362

Глен Херберт Гульд (1932–1982) – канадский пианист, органист и композитор.

363

Heath Bar – марка популярного шоколадно-злакового батончика, с 1973 г. производитель мороженого от Стива, упомянутого в тексте выше, стал использовать эти батончики в качестве топпинга.

364

Отсылка к знаменитой пьесе В. Шекспира «Макбет», в частности к реплике леди Макбет: «Ах ты, проклятое пятно! Ну когда же ты сойдешь?» (Перевод Б. Л. Пастернака). Однако речь о психологическом эффекте леди Макбет (или же эффекте Понтия Пилата), который заключается во взаимосвязи физической и ментальной чистоты у человека: испытывая стыд за какой-либо поступок, человек стремится физически смыть воображаемые грехи.

365

В оригинале The Pied Piper of Prozac – отсылка к средневековой немецкой легенде о гамельнском крысолове. Согласно легенде, музыкант помог избавить Гамельн от нашествия крыс: с помощью волшебной флейты он вывел околдованных ее звучанием крыс из города и утопил в реке. Но город отказался выплачивать музыканту обещанное вознаграждение. В отместку музыкант вернулся и, снова играя на флейте, собрал вокруг себя всех детей Гамельна. Так же, как и крыс ранее, он увел из города детей и утопил. (Примеч. пер.)

366

Peter Kramer Listening to Prozac: Penguin Books; Book Club (BCE/BOMC) edition (September 1, 1997) – на русском языке книга не выходила.

367

Отсылка к «Теории шести рукопожатий», предложенной американскими психологами Стэнли Милгрэмом и Джеффри Трэверсом в 1969 г. Согласно этой теории, между двумя любыми людьми на Земле существует цепочка общих знакомых, насчитывающая не более пяти звеньев. (Примеч. пер.)

368

Is It Peace or Is It Prozac? – буквально «Мир или прозак?» (Примеч. пер.)

369

Мепробамат (в оригинале Miltown) – лекарственное средство группы анксиолитиков (транквилизаторов).

370

Возможно, это опечатка, 1955 г.

371

Необычный ряд: Гэри Харт (р. 1936) – американский политик, сенатор США; Джим Баккер (р. 1940) – американский телеевангелист и мошенник; Розанна Арнольд, Розанна Барр (р. 1952) – американская актриса; и последний упомянутый выбивается из ряда датой рождения, после 1955 г., и биографией – Джеффри Дамер (1960–1994) – американский серийный убийца, людоед, был осужден на смертную казнь.

372

В романе американского писателя Чака Паланика «Бойцовский клуб», который вышел в 1996 г., главная героиня – Марла Зингер записывается ради развлечения и получения новых эмоций во все эти группы поддержки для людей, страдающих от каких-либо заболеваний, не страдая этим сама.

373

Rand Corporation – американская некоммерческая организация, работает по заказам правительства США, вооруженных сил и др. организаций как стратегический исследовательский центр.

374

Имеются в виду 6 миллионов жертв Холокоста в Европе, это значение закреплено в протоколах Нюрнбергского трибунала.

375

Eli Lilly and Company – американская фармацевтическая компания, работает с 1876 г., а с 1987 г. производит прозак и ряд других важных препаратов.

376

В США было подано более 70 исков к Eli Lilly and Company из-за повышенной тяги к самоубийству у пациентов, принимавших прозак, но ни один из них не дошел до суда.

377

Сюзанна Кейсен (р. 1948) – американская писательница, в 1967 г. проходила лечение от тяжелой депрессии в клинике Маклин. Кейсен описала опыт лечения депрессии в автобиографической книге «Прерванная жизнь» (1993), позже по ней был снят одноименный фильм (1999).

378

Кейсен С. Прерванная жизнь / пер. А. Степанова. М.: Эксмо, 2018, с. 176–177.

379

«Бездельник» – американский фильм, который так и не вышел в широкий прокат, 1990 г.

380

«Секс, ложь и видео» – американская психологическая драма, 1989 г.

381

Smells Like Teen Spirit – песня с альбома Nevermind, 1991 г. Курт Кобейн утверждал, что эта песня о подростковой революции: «Мы по-прежнему чувствуем себя подростками, ведь мы не исповедуем принципы, которых от нас ожидают как от взрослых… Это что-то вроде подростковой революционной темы».

382

Here we are now, entertain us – буквально: «Мы здесь, развлекайте нас».

383

Generation X – британская панк-группа, образованная в 1976 г.

384

Nine Inch Nails – американская индастриал-рок-группа, созданная в 1988 г.

385

Pretty Hate Machine (буквально «Симпатичная машина ненависти») – студийный альбом Nine Inch Nails, выпущенный в 1989 г.

386

Head Like a Hole – буквально «Голова, как дыра».

387

Jane’s Addiction – американская рок-группа, считающаяся основоположником альтернативного рока, образовалась в 1985 г.

388

Under the Bridge – буквально «Под мостом».

389

Марк Джейкобс (р. 1963) – американский модельер, создатель одноименной марки одежды, после смерти Перри Эллиса в 1986 г. стал главным дизайнером компании Perry Ellis.

390

Saturday Night Live («Субботним вечером в прямом эфире») – вечерняя музыкально-юмористическая передача на канале NBC.

391

Пола Абдул (р. 1962) – американская певица, актриса и телеведущая. В 1988 г. выпустила свой дебютный альбом Forever Your Girl, которому понадобилось 62 недели, чтобы возглавить музыкальные чарты.

392

В оригинале multiplatinum («мультиплатиновая»), имеется в виду тот факт, что дебютный альбом Ten более двух лет держался в чартах и 13 раз становился «платиновым».

393

Бек Дэвид Хэнсен (р. 1970) – американский музыкант-мультиинструменталист, автор-исполнитель, многократный лауреат музыкальный премий.

394

In Utero (от лат. «В утробе») – третий студийный альбом группы Nirvana, вышел в 1993 г.

395

Винс Фостер (1945–1993) – американский адвокат, был советников администрации Б. Клинтона, из-за недовольства политикой Белого дома впал в депрессию и покончил с собой.

396

Wild Turkey – бурбон из Кентукки.

Content

Элизабет Вуртцель
Нация прозака

In Love with Prozac признание переводчика

Пролог Я ненавижу себя и хочу умереть

1 Девочка, подающая надежды

2 Тайная жизнь

3 Умереть от любви

4 На изломе

5 Черная волна

6 Таблетки счастья

7 Даллас и алкоголь

8 Пространство, время и движение

9 В глубину

10 Девушка, которой все равно

11 C добрым утром, сердца грусть

12 Случайный минет

13 Проснулась утром в страхе продолжать жить

14 Думай о приятном

Эпилог Нация прозака

Послесловие (2017)

Благодарности

Комментарий к комментариям

Примечания