Н. К. Бонецкая

Мой Бердяев

© Н. К. Бонецкая, 2021

© Издательство «Алетейя» (СПб.), 2021

От автора

Николай Александрович Бердяев часто жаловался, что современники превратно понимают его учение. Это может показаться странным: бердяевский экзистенциализм «существованием» человека считает его творческую деятельность, видит именно в ней проявление человеческой – богоданной свободы духа. Что же, казалось бы, непонятного в этом философском персонализме? К тому же читатель книг и статей мыслителя постепенно открывает, что все они – об одном. Каждая тема, поднимаемая Бердяевым, неотвратимо сводится к его единой идее, предстает ее отдельной гранью. Однако что это за идея? В своей финальной и, наверное, лучшей книге 1940-х годов «Самопознание» Бердяев заявляет, что основал свое философское дело на свободе. Но свобода – это одно из труднейших понятий философии и богословия. До сих пор человеческая мысль далека от фундаментальной определенности: да обладает ли вообще человек свободой? Понимание свободы сопряжено с неким глубинным человеческим переживанием, которое, в силу его уникально – личного характера, с трудом поддается обобщающей философской проблематизации. Тайна Бердяева коренится в его опыте свободы. Разгадать эту тайну можно, лишь попытавшись реконструировать – на основе текстов мыслителя – то его переживание, которое дало импульс последующему философствованию. Это переживание сам Бердяев связывал с творчеством.

Дискурс Бердяева парадоксален: читатель нередко оказывается озадачен, натолкнувшись как бы на некие несообразности. Субъект есть подлинный объект познания; настоящая человечность раскрывается в божественности, ибо Бог человечен; «вся мировая история произошла и со мной», а «конец истории не есть историческое событие»: эти и подобные формулы могут ставить в тупик. «Я всегда был человеком, сильнее всего чувствующим противоречия»: здесь Бердяев признается в чем – то очень для себя важном. Наличный мир полон для него противоречий, несправедливости, зла, – с детства эта душа воспринимала его как чужой. Иной мир приоткрывается в религии; но жизнь в православии, призывающем человека каяться в грехах, угнетала Бердяева.

Религию, единственно приемлемую для него, Бердяев называл богочеловеческой, считал себя христианином, хотя и нового – «апокалипсического» типа. Но эта религия нимало не напоминает конфессиональное христианство и является по сути оправданием – описанием в христианских категориях его личного опыта творчества. Опыт этот был мистического типа – был неким озарением. Духовный Свет, духовное Солнце, о которых писали мистики прошлого, в подобном опыте обрели для Бердяева реальность. О том, что именно он познал благодаря откровению ему духовной свободы, Бердяев сообщал на протяжении всей последующей жизни, в длинной серии философских трудов. Светоносный экстаз поднял Бердяева над ненавистным ему миром материи, вознес в мир духа с его совершенно иными закономерностями. Гражданин двух миров, Бердяев пытался рассказать нам, обитателям земного мира, о тайне мира незримого. Он не утаил своего пути в духовный мир: это путь творческой отдачи, как бы обратной корыстному земному эгоизму. Но вот, описывая мир высший, он был вынужден пользоваться понятийным языком низшего – нашего, Эвклидова мира. Отсюда противоречивость его формулировок и непонятность его учения. Бердяев хотел рассказать, как он прорвался в иной мир и что это ему дало. И всякому из нас понятно, насколько проблематичен такой проект и как мало у его создателя шансов на понимание современниками.

Мысль типа бердяевской принято называть гностической, у Бердяева было немало предшественников. Сам Николай Александрович превыше прочих воззрений ценил гнозис Якоба Бёме (XVI в.) и мистическую поэзию Ангелуса Силезиуса (XVII в.). Также вместе с другими русскими интеллектуалами он вдохновлялся феноменом Рудольфа Штейнера – создателя антропософии, «духовной науки» о высших мирах. Как и многие в эпоху Серебряного века, Бердяев интересовался Каббалой: ему очень импонировал ее метафизический антропоморфизм. Сопоставление бердяевской идеи с каббалистическим учением (в частности, о Вселенском Человеке, прообразе мира и человека земного) выявляет множество параллелей. Между тем гностицизм Бердяева напряженно эсхатологичен, устремлен к Концу. В наше время такое настроение стало актуальным. Если привлечь интуицию и постараться представить себе гностический опыт Бердяева, то тотчас же вслед за этим его парадоксальные тексты станут для нас прозрачными, нам раскроется его идея. Бердяев – «ближний» уже для нас, каждый в наши дни в принципе может сказать о нем: «мой Бердяев».

Главы данной книги писались мною в разные годы, порядок глав следует их хронологии. Читатель увидит, как я постепенно углубляла и уточняла свое понимание бердяевской главной категории творчества. Соответственно образ моего Бердяева эволюционировал от философа – ницшеанца до самобытного гностика.

Н. Бонецкая, май 2021 г.

Глава 1. Апофеоз творчества (Н. Бердяев и Ф. Ницше)

В трактате Л. Шестова «Вячеслав Великолепный» (1916 г.) имеется высказанное как бы вскользь суждение о труде Н. Бердяева «Смысл творчества», – видимо, по свежим следам знакомства с только что вышедшей книгой. «Нитше ‹…›, – утверждает Шестов, – совсем овладел душой Бердяева. Кажется, что Бердяев только теперь впервые прочел его произведения и целиком находится под неотразимым впечатлением прочитанного». Эта достаточно неожиданная мысль Бердяеву должна была бы показаться несправедливой или даже оскорбительной, в особенности если учесть, что «Смысл творчества» был задуман как сочинение программное и претендующее на философскую самобытность. «Даже манера писать Бердяева напоминает Нитше, – продолжает Шестов, – и, что особенно любопытно, Нитше самого последнего периода, когда им был написан „Антихрист“». Радикальность шестовской критики нарастает, а вместе с ней – и наше читательское изумление: Шестов сближает с «Проклятием христианству»[1] труд Бердяева, к середине 1910-х годов уже прочно утвердившегося на христианской позиции! – Однако дальше – больше: Шестов соотносит с философствованием Ницше отнюдь не одну «манеру писать» Бердяева, – у Шестова идет речь о некоей глубинной, смысловой близости «Смысла творчества» и «Антихриста». По мере вчитывания в бердяевский труд, заявляет Шестов, «я начинаю чувствовать, что читаю уже не „Смысл творчества“ Бердяева, а „Антихриста“ Нитше». Таинственная родственность книге Ницше усматривается Шестовым во всем тексте «Смысла творчества», а также во всех пластах его содержания. «Сходство до такой степени поражает, что остается впечатление, что содержание книги Бердяева совершенно покрывается содержанием нитшевского „Антихриста“»[2]: в этом суммарном выводе Шестов выносит по сути приговор «Смыслу творчества». Программный труд Бердяева объявлен тотально ницшеанским проектом, русский мыслитель выставлен почти что наивным, восторженным эпигоном Ницше, – при этом не дотягивающим до «всего очарования» и «таинственной прелести нитшевского повествования»[3]…

Суждение Шестова весьма примечательно и заслуживает внимания. Почему, в самом деле, читая «Смысл творчества», Шестов явственно ощущал, что находится в атмосфере «Антихриста»? Что общего между чисто отрицательной целью Ницше и положительным проектом будущей «творческой эпохи» у Бердяева? Один бьет «молотом» в одну точку, сосредоточившись на «переоценке» христианства, – другой рисует широкую, всеобъемлющую картину «творческого» мировоззрения… И почему радостные, приподнято – романтические бердяевские речи могут напомнить болезненно – надрывную злобность интонаций Ницше? Мы имеем как будто дело с совершенно разными стилями и мировоззрениями!

И все же, при взгляде более пристальном, нельзя не согласиться с Шестовым и не признать, что хотя воззрения Бердяева и Ницше в идейной плоскости различны, на уровне более глубоком они сближаются. Экзистенциалист Шестов, чуткий к сокровенным личностным установкам, распознал близость Бердяева и Ницше именно как «экзистенциалистов». За полярной порой разницей христианства Бердяева и антихристианства Ницше, метафизики – и позитивизма, оптимизма – и пессимизма Шестов увидел некий общий духовный исток. Попробуем отрефлексировать наблюдение Шестова и обозначить единое зерно, из которого смогли произрасти как философия творчества Бердяева, так и «переоценка» Ницше.

1. «Смерть Бога» Ницше и миф Бердяева

Бердяев принял основную экзистенциальную установку Ницше – «Бог мертв»[4], сделав ее завязкой «сюжета» своей книги. «Бог умер: теперь хотим мы, чтобы жил сверхчеловек»[5]: философия творчества Бердяева есть не что иное, как своеобразное разворачивание заключенной в данном (принципиальнейшем для Ницше) тезисе бытийственной интуиции, одно из прорастаний на русской почве духовного семени ницшеанства[6]. – Опять – таки могут недоуменно спросить: но как же пылкая христианская религиозность Бердяева может родиться из убежденности в «смерти» Бога? Дело в том, что Бердяев никогда не считал Ницше атеистом: для него эта «смерть» в контексте воззрений Ницше означала отсутствие Бога в пространстве человеческого бытия, Его трансцендентность человеческому опыту. Бердяев решал проблему религиозности Ницше весьма близко к тому, как впоследствии видел ее М. Хайдеггер: такое «отсутствие» – «это же и возможный способ „бытийствовать“, быть, Богу»[7]. При таком подходе правомерна теология Божественного отсутствия, разновидностью которой является философия Бердяева. В глазах русского экзистенциалиста, протест Ницше пророчески актуален для истории человечества. Потому религиозный мыслитель должен за точку отсчета для себя взять ницшевскую позицию – строить собственную концепцию в качестве ответа Ницше: «Нельзя не допускать до Нитцше – нужно пережить и преодолеть Нитцше изнутри»[8], – принять его вызов, взять на себя его муку и разделить его судьбу[9]. Ницше был религиозным слепцом, он не видел великих возможностей христианства, не стал кузнецом новых ценностей – такого рода суждений у Бердяева немало, однако он согласился с критикой Ницше в адрес христианства наличного. Потому его собственная концепция христианства эсхатологического является версией именно постницшевского христианства, претендующей на преодоление изъянов христианства исторического.

Итак, Бердяев развивал свое учение в предположении «смерти Бога», – в его собственных категориях, он исходил из состояния человеческой богооставленности. При всех колебаниях и пристрастии к «диалектическому» двоемыслию, он склонялся к убежденности в «безблагодатности человеческого пути», – был своеобразным пелагианцем, сторонником «героического» восхождения человека к совершенству («героизм», «трагизм», а также фрейдовская «сублимация» – понятия, активно применявшиеся Бердяевым, – суть как раз аспекты «безблагодатной» духовной практики человека в условиях богооставленности, «смерти» – отсутствия Бога). Сохранился рассказ Е. Герцык о споре Бердяева с Вяч. Ивановым в 1915 году (как раз во время работы над «Смыслом творчества»), в котором Бердяев, вполне по – пелагиански, держал сторону автономной человеческой свободы против благодати[10]. «Наступают времена в жизни человечества, когда оно должно помочь само себе, сознав, что отсутствие трансцендентной помощи не есть беспомощность, ибо бесконечную имманентную помощь найдет человек в себе самом, если дерзнет раскрыть в себе творческим актом все силы Бога и мира»[11]: налицо бердяевская оценка современности как «безблагодатной» («отсутствие трансцендентной помощи») и жесткий императив творчества для человека, предоставленного самому себе.

«Верь тому, что сердце скажет;

Нет залогов от небес…»[12]:

романтический призыв, в ницшеанскую эпоху «смерти Бога» обретший трагическое звучание, точно указывает на самый исток бердяевской философии – его фантастических утопий, помеченных высоким словом «творчество».

Разумеется, тезис Ницше о «смерти Бога» был не просто принят на веру Бердяевым: Бердяев сошелся с Ницше в глубинах духовного опыта, – сочинения же Ницше предоставили русскому философу теоретическое оправдание его религиозных переживаний. Вот собственное свидетельство Бердяева: «Религиозно я скорее переживал себя как человека с малым количеством благодатных даров. ‹…› Я часто переживал состояние безблагодатности и богооставленности»[13], – привык жить как бы в условиях Божественного отсутствия. Это и не удивительно: присутствие Бога человек переживает лишь в Церкви, пронизанной Его благодатными энергиями. Между тем церковного опыта Бердяев как раз не имел – ни в детстве, ни впоследствии. Любопытно, что в своей взрослой вере он как бы синтезировал убеждения родителей – деизм отца и стихийный «экуменизм» матери, не видевшей разницы между православием и католичеством. Так, credo Бердяева «Бог не управляет этим миром, который есть отпадение во внешнюю тьму»[14], – чисто деистическое[15]. Но с другой стороны, данное бердяевское положение об отсутствии Бога в мире по смыслу точно соответствует знаменитому 125-му фрагменту «Веселой науки» Ницше: человеку, возглашающему на рынке о смерти Бога, зажечь в полдень фонарь потребовалось лишь для того, чтобы окружающие поняли – мир погружен во тьму. – Итак, из родительской семьи в жизнь Бердяев вынес бытийственную интуицию, весьма близкую ницшевской.

Это свое то ли незнание, то ли глубинное отторжение духа церковности – традиционного христианства – Бердяев универсализировал, заявив, что церковная духовная практика – покаяние – уже утратила свою силу и не в состоянии дать человеку возможность пережить Божественное присутствие. «… Не всегда плодоносно покаяние, – замечал Бердяев, имея в виду пережитое лично им – «меланхолию и тоску», ощущаемые во время монастырских служб, мрачное уныние, вынесенное из келлий знаменитых старцев, неприятное чувство от заземленности и даже «мракобесия» иных сочинений духовных писателей. – Покаяние ‹…› может дойти до омертвения, до духовного самоубиения. ‹…› Когда покаяние переходит в отчаяние, оно должно остановиться, оно не имеет уже оправдания, как не рождающее света»[16]. Чем, как не развитием ницшевского тезиса «Бог мертв», являются сетования Бердяева: «Святости прежде было больше, чем теперь. Ныне оскудела святость в мире, человечество как бы лишилось дара святости»[17]. Так виделось Бердяеву в канун расцвета мученической святости в русской Церкви. И только после Ницше – действительно, прав Шестов, после исступленной «критики христианского понятия о Боге» в «Антихристе»[18] – оказалась возможной радикальность программных для Бердяева суждений: «Новый Завет переродился в религию книжников и фарисеев. Христианство так же мертвеет и костенеет перед творческой религиозной эпохой, как мертвел и костенел Ветхий Завет перед явлением Христа»[19]…

Если с убежденностью в «смерти Бога» в сознании Ницше неразрывно связана вера в то, что наступило время жить сверхчеловеку, то основоположная мировоззренческая интуиция Бердяева также двуедина и изоморфна ницшевской: коррелятом богооставленности в бердяевском экзистенциализме является императив богоподобного творчества человека. Бог уходит за кулисы мировой истории, и на авансцену выступает герой, титаническая личность, в определенном смысле перенимающая божественные функции: так в философии равно Ницше и Бердяева, и ниже я надеюсь показать, что бердяевский «творческий человек» вправе называться полубогом в еще большей мере, чем Заратустра. – Однако, начавшись в общей точке, далее мировоззренческие пути Бердяева и Ницше несколько расходятся. Объявив о «смерти Бога», Ницше перестает принимать Его в расчет: «Мы отрицаем Бога как Бога…»[20] Любитель французского скепсиса и просветительства, Ницше в своих колебаниях между деизмом и атеизмом тяготеет к атеизму; Бердяев (чья кровь – на четверть французская!) в своем богословии «смягчил», напротив, деизм отца – вольтерьянца, несколько приблизившись к теизму. Бог, фактически устранившийся из тварного бытия, согласно Бердяеву, все же не оставляет Своего попечения о мире. Бердяев создает миф об отсутствующем Боге; его мифотворчество вполне сознательно – свой миф он называет «основным мифом христианской богочеловечности»[21]. А именно, Бердяев верит и учит, что Бог оставил мир (в нынешний момент духовной истории) с тем намерением, чтобы развязать творческую инициативу самого человека: «Бог ждет от человека антропологического откровения творчества, сокрыв от человека во имя богоподобной свободы его пути творчества и оправдание творчества»[22]. Бердяев, вслед за германскими мистиками, «вчувствует» в Бога страстно – эротическое отношение к человеку. Неслучайно в качестве эпиграфа к «Смыслу творчества» он выбрал стихи религиозного поэта XVII в. Ангелуса Силезиуса, приведу их в собственном переводе:

Я знаю: без меня

Бог жить не в состоянье.

Исчезну коли я –

Лишится Он дыханья[23].

«…Не только человек не может жить без Бога, но и Бог не может жить без человека. Это есть тайна любви, нужда любящего в любимом», – комментирует Ангелуса Силезиуса Бердяев; ответом же человека на зов любящего Бога является не что иное, как творчество. Предусловием подобных отношений между Богом и человеком, по Бердяеву, служит некая «соизмеримость между человеком и Богом»[24] – «предвечная человечность» в Боге и богоподобие человека. Именно в интуициях германских мистиков, безмерно возвеличивавших человека, скрыт исток «сверхчеловеческой» идеи, идет ли речь о Ницше или о Бердяеве. Согласно же религиозному мифу Бердяева, отступление Бога из мира во имя раскрытия творческой свободы человека есть «эзотерическая тайна» христианства, которая сделается явной лишь в грядущую эпоху Святого Духа. Божественный призыв к творчеству человека, предоставленного самому себе и лишенного помощи свыше. Есть таинственный Третий Завет, о котором умалчивает Священное Писание. И все дело как раз в этом умолчании: «Если бы пути творчества были оправданы и указаны в священном писании, то творчество было бы послушанием, т. е. не было бы творчеством»[25]. Миф Бердяева содержит и еще более решительный смысловой поворот: Бог не только оставляет человека без Своей поддержки, но не знает и даже «не хочет знать, что сотворит человек»[26]. – Итак, согласно Бердяеву, в некий момент достижения человечеством зрелости Бог, отступив из мира, предоставляет его в безраздельное распоряжение человека. Судьба мира даже в ее последних глубинах лишена определенности, не завершена, – идея Божественного Промысла чужда Бердяеву, «теистический» миф в конечном счете лишь призван подкрепить его вполне серьезный деизм[27].

Если, согласно Ницше, ныне наступает время сверхчеловека, то, в терминах Бердяева, современный духовный кризис требует прихода в мир человека творческого, «эпоха искупления» близится к концу. Однако переход к творческой эпохе опять – таки должен совершить сам человек изнутри, в отсутствии внешнего общезначимого откровения, – на свой страх и риск, «в страшной и последней его свободе»[28]. Когда путь покаяния личностью пройден до конца, знаком чего служит отчаяние от бесплодности покаянных усилий и «омертвение духа», тогда «мистически неизбежен переход на иной путь» – путь творчества: так Бердяев конципирует собственные тщетные усилия найти Бога в Церкви и некие свои особые состояния, принесшие ему надежду. В «Самопознании» он описывает мистическое переживание (о природе экстазов Бердяева я судить не берусь), которое открыло ему интуицию «творчества», т. е. «потрясения и подъема всего человеческого существа, направленного к иной, высшей жизни, к новому бытию». Ища покаяния, философ возбуждал в себе сознание своей греховности и был ею подавлен. В душе сгущалась тьма, но пришедшее внезапно избавление было совсем иной природы, чем слезы раскаяния. «Я летом лежал в деревне в кровати, – рассказывает Бердяев, – и уже под утро вдруг все мое существо было потрясено творческим подъемом и сильный свет озарил меня. Я перешел от подавленности грехом к творческому подъему»[29]. Таким же образом от завороженности грехом («медитирования над тьмой») к творчеству, свободе и «созерцанию Бога», по убеждению Бердяева, должно будет перейти все христианское человечество. «Таинственно и чудесно перерождается покаяние[30] в творческий подъем, и оживает омертвевший и угасавший дух, освобождаются его созидательные силы» (там же): так универсализирует Бердяев свой памятный «деревенский» опыт.

2. «Кто первенец, тот приносится всегда в жертву…»

Эта фраза Ницше[31], заставляющая вспомнить про ветхозаветные жертвы, была, по – видимому, отмечена Бердяевым и сильно повлияла на его концепцию творчества. Творчество, в понимании Бердяева, сопряжено не только с радостью освобождения, но и – таинственно – со страданием и возможной гибелью, творчество трагично. Творческий переход к новой религиозной эпохе требует жертв, – ими, возможно, станут те, кто решится на прорыв, предупреждает Бердяев. Отсюда – героические обертоны его романтизма, экзальтированность интонаций, сближающая дискурс Бердяева с ницшевским, чтó подметил Шестов. – «Жертва» в философии Бердяева – более важная категория, чем у Ницше. Сам переход к новой эпохе для Бердяева означает жертву – «жертву культурой во имя высшего бытия»[32]: любящий ценности христианской культуры (пускай она и была, по его словам, «великой неудачей»), Бердяев с сожалением отрешается от них, отпуская их в прошлое, – тогда как Ницше с бранью колотит по ним философским «молотом». Все же, однако, здесь вопрос лишь философских темпераментов и вкусов. «Жертва» для Бердяева – обозначение его чаяния конца прежней христианской эпохи и той деятельности по его приближению, которая у Ницше названа «переоценкой всех ценностей». В «Смысле творчества», – а эта книга содержит версию христианства, радикально обновленного в духе Ницше, – Бердяев и занят «переоценкой» важнейших для его мировоззрения ценностей (человек, бытие, познание и т. д. – вплоть до любви, красоты и мистики). Шестов выразил свое ощущение от общности революционных целей Бердяева и Ницше в таком признании: «Когда ‹…› Бердяев страстно восстает против семьи, науки, искусства и со всей энергией, на которую он способен, предает анафеме современную культуру, ‹…› я начинаю чувствовать, что читаю уже не „Смысл творчества“ Бердяева, а „Антихриста“ Ницше»[33].

Если такие русские ницшеанцы, как Вяч. Иванов и Андрей Белый видели в Ницше основоположника новой религии (скажем, Белый настойчиво проводил параллель между Ницше и Христом), то Бердяев наделил Ницше ролью Предтечи апокалипсического христианства: «Нитцше – предтеча новой религиозной антропологии»[34]. Иоанн Предтеча – Христов Креститель – был убит врагами; гибель Крестителя Бердяев расценивал как жертву, которой уподобил трагическую судьбу Ницше: «Нитцше – искупительная жертва за грехи новых времен, жертва гуманистического сознания» (там же, с. 322). Правда, Бердяев избегает скользкого пути богословия жертвы, чтó потребовало бы от него (не только в случае Ницше, но и Иоанна) теодицеи, удовлетворяющей современное сознание. Взамен того он дает феноменологическое описание философских открытий и краха Ницше. Ницше был «первенцем» творческой эпохи, он «почуял ‹…› творческое призвание человека». Ницшевский Заратустра взамен «унизительной лжи гуманизма» проповедует именно творчество (там же, с. 323): так Бердяев возводит свой мировоззренческий проект не к кому – то иному, а к Ницше. Подводя черту под гуманистической антропологией философским развенчанием человека и провозглашением сверхчеловека, Ницше совершил «великий подвиг» (там же) и сделался жертвой. «Предтечей» апокалипсического христианства Бердяев объявляет того, кто сам о себе свидетельствовал как об «антихристе» (или «антихристианине»).

Подобно Шестову и Иванову, Бердяев считал себя самого продолжателем дела Ницше. Если Шестов искал встречи с Богом на пути, указанном Ницше, а Иванов поклонялся Дионису, которого Ницше «воскресил», но не почтил как бога, то Бердяев на расчищенном Ницше от обломков старых ценностей месте начал закладывать фундамент новой «религии Богочеловечества» – апокалипсического христианства. «Я мог принять и пережить христианство лишь как религию Богочеловечества»[35], – заявил в своем итоговом труде Бердяев, открыто указав преемство своих идей по отношению к В. Соловьеву. Не менее сильная зависимость Бердяева от Ницше в глаза все же не бросается, и наше небольшое исследование призвано как раз ее выявить. «Богочеловечество» Соловьева – Бердяева – та самая альтернатива, которую в «Смысле творчества» выдвинута навстречу «сверхчеловечеству» Ницше. Суть религиозно – философского задания Бердяева – обоснование человеческого богоподобия, и, как мы увидим, «человек» «Смысла творчества» – это герой, полубог или, несколько видоизмененный, все тот же «сверхчеловек» Ницше. Свою теорию Бердяев именует «христологической антропологией», усматривая в ней новое религиозное откровение, себя же позиционирует (вполне, впрочем, ненавязчиво, хотя и прозрачно) в качестве его адепта, пророка.

И именно в силу того, что себя Бердяев видит также в качестве «первенца» – зачинателя «религии Богочеловечества», он – быть может, не до конца всерьез – примеривает и к себе роль жертвы. Сознавая, что он становится на духовно рискованный путь – восстает против веры отцов, Бердяев, кажется, готов нести за это ответственность перед Высшей инстанцией. Бердяевская экзистенциальная позиция неустойчива, неопределенна: «… У меня бывают мгновения, когда приходит в голову кошмарная мысль, что они, ортодоксы, мыслящие отношения между Богом и человеком социоморфически, как отношения между господином и рабом, правы, и тогда все погибло, погиб и я»[36]. Бердяев верил в ад и считал, что Ницше попал в ад, – при этом он хотел, взяв на себя Ницшеву муку, освободить его из ада; так далеко простирались его благодарность и сочувствие к Ницше[37]. Однако в вечность ада Бердяев не верил, – считал евангельскую мысль о вечных адских муках «экзотерической» и вульгарной, «сказкой для детей». Характер его философствования не в последнюю очередь был обусловлен именно этим неверием. – Думается, что об аде Бердяев рассуждал, ориентируясь на теософские и антропософские представления о человеческом посмертии. Ад – это переживаемое человеком после смерти «кошмарное сновидение»[38] – камалока теософской традиции, у Бердяева лишенная однако объективности. От адского «сновидения» надлежит «проснуться», выйдя за пределы психологии в «сверхсознание» духовной жизни. Бердяев разработал очень крепкую концепцию небытийственного, преходящего ада, однако элемент неопределенности в ней все же остается и потому у ее сторонника остается и возможность для проявления героического риска.

Итак, Бердяев выдвигает императив «жертвы дерзновения», призванной в апокалипсическую «творческую эпоху» занять место «жертвы послушания» уходящей эпохи искупления: «Христос Грядущий никогда не явится тем, которые сами в себе свободным усилием не раскроют иного, творческого образа человека»[39]. Основной отныне должна сделаться «добродетель небезопасного положения» – положения «человека над бездной», как проницательно обозначила Евгения Герцык антропологическую ситуацию, проблематизированную в сочинениях Шестова[40]. Экзистенциалист Бердяев в точности следует своему предшественнику по экзистенциализму и ницшеанцу, когда прославляет «способность бесстрашно стоять над бездной» и зовет к «подвигу решимости оттолкнуться от всех безопасных берегов»[41]. Странно, что Шестов не распознал в бердяевском «апофеозе творчества» собственного «апофеоза беспочвенности», усмотрев в «страстном восстании» Бердяева против ценностей культуры исключительно ориентацию на Ницше. Помимо того не недавний ли марксист говорит в Бердяеве, заявляющем, что «на пути к Новому Иерусалиму» – пути «жертвенном» – «должна сгореть дотла» «вся старая цивилизация» (там же, с. 497)? Весь мир должен быть разрушен «до основания, а затем…»[42] Затем, по Бердяеву, «Новый Иерусалим сойдет с неба на землю» (там же). Книга «Смысл творчества» несравненно более революционная, чем труды основоположников марксизма, – подрывающая сам духовный фундамент христианской Европы, отвергающая уже не экономический «базис», а ее святыни… Последовательность глав книги – это цепь теоретических бердяевских жертв – «жертв безопасным положением», «жертв дерзновения»: «героическая жертва» послушанием в проектируемой Бердяевым «дионисической» морали восхождения (с. 461), отречение от «ветхой общественности», долженствующее стать «коллективной жертвенностью» (с. 489); «жертва безопасным уютом исторической бытовой церковности» ради «небезопасного» творчества в мистике и магии (с. 530, 518) и т. д. Во всем этом – утрата чувства реальности, смытого напором безответственного романтизма, – неслучайно сам Бердяев ощущал себя прежде всего «человеком мечты» («Самопознание», с. 169). Призывать других жертвовать собой во имя провозглашаемых им идеалов можно было, только пребывая в состоянии зачарованности «жертвой» Ницше – фигуры роковой для судеб не только Германии, но и России.

Размышляя о категории жертвы, столь важной для Бердяева (ведь «путь к всякому творчеству лежит через жертвенность»[43]), нельзя особо не остановиться на очень эффектной концепции жертвенной гениальности, развернутой Бердяевым на фоне противопоставления им путей спасения и творчества, «старого» и «нового» христианства. Философ высказывает важные вещи касательно культуры, а также внутренней жизни человека. Но эти ценные наблюдения у Бердяева (в «Смысле творчества», а также в статье 1926 г. «Спасение и творчество») сплетаются с рядом натяжек, ложных обвинений в адрес духовной традиции, с утопическими мечтаниями о «творческой эпохе», бросающими тень на его подлинные антропологические открытия. Бердяеву удается остроумно проблематизировать тайну человеческого призвания (Шестов называл это различием метафизических судеб людей) и истории, однако «программная» часть его концепции (все бердяевские «долженствования») не может не вызывать протеста. – Сопоставляя духовные образы двух современников – Пушкина и св. Серафима, Бердяев размышляет о двух религиозных путях, которые представляются ему равно возможными, – пути святости и пути творческой гениальности. Гениальность – это «святость» грядущей творческой эпохи, новый идеал «богоподобного» человека, – это «святость дерзновения, а не святость послушания»[44], в глазах Бердяева, более высокая, чем «святость аскетическая и каноническая», монашеская, – ангельская, а не человеческая. Гениальность выше церковной святости по причине своей сугубой жертвенности. И речь идет немного-немало как о жертве гения своей душой: «Пушкин как бы губил свою душу в своем гениально-творческом исхождении из себя». Готовность гения на такую, действительно, высшую жертву Бердяев делает общим правилом для творца: «Человек согласен губить свою душу во имя творческого деяния»[45]. Это вопрос крайне спорный – так ли необходимо гению, с его «цельной», по Бердяеву, природой, а к тому же обладающему «жаждой иного бытия»[46], предаваться душегибельным страстям, которые как раз-то и привязывают человека к бытию земному. Но намекать на эгоистические цели великих христианских подвижников, подозревать их в каком-то духовном мещанстве («В пути святости есть безопасность личного устроения» [там же, с. 393]) означает смотреть на церковный путь извне, с несколько снисходительно-барской позиции.

Основной же парадокс, на который Бердяев не обратил внимания, заключен в том, что вершин творчества европейское человечество достигало как раз в эпоху искупления, под знаком идеала святости и спасения, – по мере же того, как ослабевал свет этого идеала, угасало и творчество. Бердяев, кажется, был введен в заблуждение своей промежуточной эпохой: подъем декадентской культуры, произрастание повсюду роскошно – ядовитых «цветов зла» он принял за первые признаки наступления творческого эона, чтó, в свою очередь, связал со «смертью Бога», обусловившей оживление человеческого духа. С угасанием христианства, согласно бердяевской концепции, следовало бы в дальнейшем ожидать появления плеяд «гениев» – произошло же в точности противоположное… Ныне мы имеем дело уже лишь с пародией на свободное творчество в виде Интернета, хотя Бог в мире по – прежнему «отсутствует» (в ницшеанско – хайдеггеровском, а также бердяевском смысле) и ни «покаяния», ни заботы о душе от потенциальных «творцов» уже давно никто не требует…

Неоспоримой правдой бердяевской концепции является однако блестяще проведенная защита светской культуры: действительно, мы уже не могли бы жить с одним наследием «отцов – пустынников» и без Пушкина, без Л. Толстого и того же Бердяева. И этот факт, действительно, нуждается в религиозном осмыслении. В отличие от книги «Смысл творчества», бердяевская статья «Спасение и творчество» обращена непосредственно к Церкви и требует признания ею, «оцерковления» считавшихся доселе внецерковными культурных пластов. В какой – то степени такое признание осуществляется в настоящее время: церковный обскурантизм ныне вынужден отступить, согласившись с духовным превосходством обратившейся к Церкви творческой интеллигенции, отнюдь не желающей «опрощаться». Однако богословская реакция на вызов Бердяева возникла тотчас же. О. Сергий Булгаков, словно отвечая своему другу и собрату по эмиграции, писал: «Все, что человек творит, он творит под непосредственным влиянием Софии, в человека вложена радость творчества, осуществляющегося заложенной в него софийностью, которою он улавливает Ее образы и осуществляет самого себя»[47]. Творчество и подвиг гения оправданы, по Булгакову, в софийной Церкви; такова его альтернатива бердяевской «творческой эпохе».

Вернемся однако к представлению Бердяева о гении – творце – оно весьма характерно для бердяевской «антроподицеи», в сильной степени ориентированной на Ницше. Правда, заметим, категория «гения» для Ницше не характерна: скажем, Заратустру «гением» назвать нельзя. В «Человеческом, слишком человеческом» есть объяснение подозрительности Ницше к данному понятию: в «гении» чувствуется некий религиозно – метафизический привкус[48]. И Бердяев, скорее, бросает вызов позитивизму Ницше, когда – в старо – романтическом духе – акцентирует в «Смысле творчества» именно метафизику гения. О святом никогда не говорят как о существе, чья природа богоподобна; но именно так Бердяев характеризует гения. «Гениальность есть иная онтология человеческого существа», гений иноприроден видимому миру – «гений обладает человеком как демон»[49]: «гений» у Бердяева – едва ли не другой тварный вид, нежели человек (гении, демоны – это обитатели духовного мира, имеющие иную, нежели у человека, природу). Противопоставляя «гения» талантливому творцу культурных ценностей как неизъяснимую «цельность» человеческого существа, Бердяев описывает его как специфического сверхчеловека. Бердяевский «гений» на Заратустру не похож, однако своей антропологией (и в частности, учением о гении) Бердяев хочет осуществить ницшевский завет «превзойти» человека[50], и его «гений» – то ли этап на пути к сверхчеловеку, то ли намек на него при наличном состоянии мира.

3. «Антроподицея» Бердяева и «сверхчеловек» Ницше

«…Когда Бердяев с отчаянным надрывом в голосе говорит об „оправдании“ человека, я явственно слышу слово Uebermensch»[51], – замечал Шестов, и это наблюдение, кажется, дает один из ключей к бердяевской антропологии. В наше время П. Гайденко убедительно показала, что в философии Бердяева свободный человек – творец фактически поставлен на место Бога, – мыслитель тем самым как бы осуществляет люциферический бунт[52]. Согласно концепции П. Гайденко, равно как и мнению Шестова, бердяевский «творческий человек» – в действительности «сверхчеловек». Трудно не согласиться с исследовательницей, когда она указывает не только на «сверхтварность» человека у Бердяева, но и на некую его «сверхбожественность»[53]: ведь человек превосходит Бога уже своим знанием того, чтó он сотворит. А когда П. Гайденко усматривает у Бердяева мотив «отрицания „мира сего“ как порождения „злого Бога“» (там же), то тем самым бердяевский экзистенциализм оказывается напрямую соотнесен с раннехристианской ересью гностицизма, – и действительно, сам Бердяев идентифицировал себя как гностика.

Наряду с гностицизмом, философия Бердяева, на мой взгляд, подходит и под другой ересеологический тип, – а именно, манихейский[54]; русский религиозный ренессанс вообще богат на разнообразные «букеты ересей»![55] Можно предположить, что именно глубинная манихейская ориентация Бердяева объясняет его пристрастие к Ницше, – в ином случае она служит комментарием к этому пристрастию. В манихействе, возникшем в III веке, элементы христианства причудливо сплелись с персидским зороастризмом; потому, если удастся показать, что бердяевские бытийственные интуиции имеют манихейскую окраску, увлеченность Бердяева сверхчеловеком получит дополнительное обоснование.

И действительно, в мировоззрении Бердяева отчетливо видна схема манихейского мифа[56]. Во – первых, это метафизический и даже религиозный дуализм (восходящий в конечном счете к зороастрийскому двубожию – вере в «доброго» Ормузда и «злого» Аримана). Ведь «Ungrund» – понятие Я. Беме, которое Бердяев трактует как бездну мэонической свободы и, в отличие от его создателя, мыслит эту бездну «несотворенной» (тогда как Беме связывает с ней последнюю глубину Божества). Этот «Ungrund» играет столь великую роль в учении Бердяева, что если это и не второй бог, то уж, несомненно, второе абсолютное начало бердяевской онтологии. Во-вторых, надо указать на принципиальное для взглядов Бердяева противостояние света и тьмы, параллельное антитезе Бога и Ungrund’a, что́ также отвечает манихейскому воззрению. Интересно, что в «Самопознании» Бердяев дважды свидетельствует о своем однотипном мистическом опыте и в обоих случаях речь идет о видении света, внезапно прорезавшего тьму[57]; но это не что иное, как «микрокосмическое» проявление великой вселенской борьбы света с тьмой, – борьбы, служащей сюжетным стержнем мифа манихеев. Далее, Бердяев в полной мере разделял манихейское гнушение материей, а также, сочетая странным образом в своей этике идеал девства (вместе с презрением к продолжению рода) с культом «сладострастия», он словно ориентировался на своеобразный манихейский аскетизм: «совершенные» манихеи в браке воздерживались от деторождения, но при этом участвовали в диких оргийных «эзотерических богослужениях». – Наконец, манихеи учили о божественном «Первочеловеке» и его ключевой роли в борьбе с мировой тьмой, а также об «Иисусе Страждущем», заключенном в материю, и «не страждущем» – царствующем на Солнце. Эти манихейские мотивы, претерпевшие философскую трансформацию, обнаруживаются в «христологической антропологии» Бердяева: зло побеждает богоподобный человек своим богоподобным же творчеством, в центре религии будущего стоит не распятый Христос, а Христос как прославленный Царь, «Логос – Абсолютный Солнечный Человек»[58]. Последнее бердяевское «христологическое» представление, впрочем, прямо заимствовано у Р. Штейнера, учившего о Христе как великом солнечном Духе[59].

Итак, если у Ницше «персидская» тенденция его воззрений сказалась в обращении непосредственно к имени персидского религиозного учителя Заратустры, то в случае христианина Бердяева сходное «персидское» начало преломилось в манихействе, прежде чем выразиться на языке бердяевского экзистенциализма. Так или иначе, тяготение Бердяева к образу сверхчеловека – одна из его глубочайших бытийственных интуиций. В одной из своих ранних работ Бердяев как бы вскользь бросает загадочное замечание, – оно у него даже вынесено в сноску: «Наша точка зрения есть синтез идеи „богочеловека“ и „человекобога“»[60]. Фраза эта однако глубока по своему содержанию, – таково свойство многих «случайных» обмолвок. «Человекобог» в ней – это «сверхчеловек» Ницше, а также богоборцы из романов Достоевского. «Богочеловек» – отнюдь не Христос, а индивидуальный член соборного «Богочеловечества» – небесной Церкви или Софии, о которой говорится в «Чтениях о Богочеловечестве» В. Соловьева. Бердяев, таким образом, указывает на своих ближайших предшественников по философской антропологии, – это Ницше и Соловьев. Намечая «синтез» их основных идей, Бердяев чувствовал, что христианина Соловьева и «антихриста» Ницше отнюдь не разделяет непреодолимая стена[61], – в ином случае синтез был бы невозможен. «Я мог принять и пережить христианство лишь как религию Богочеловечества», – признавался на склоне лет Бердяев[62]. Бердяевский «творческий человек», действительно, со стороны религиозно-метафизической, восходит к онтологии человека в «теософии» Соловьева, и это будет сейчас показано. Но одушевляющий его пафос «созидания» (а прежде – разрушения), установка на «переоценку» старых и создание новых ценностей, очевидно, созвучны воззрениям Ницше. Так что Шестов точно указывает на экзистенциальный нерв «антроподицеи» Бердяева, когда в голосе автора «Смысла творчества» распознает интонации ницшевского Заратустры.

Бердяев, связанный теснейшим образом с Соловьевым через идею Богочеловечества (а вместе с тем, Вселенской Церкви), однако вряд ли может быть назван софиологом (хотя имя Софии и встречается в его текстах): вне софиологического стана русской мысли он оказывается по причине своей чуждости Платону, на чье учение о вечных идеях опирались русские софиологи. Постулаты, восходящие к платонизму, Бердяев воспринимал как помеху своей философии свободы. Здесь опять – таки хочется привести интересное наблюдение П. Гайденко: поздний Бердяев (начиная с 30-х гг.) отказывался признавать за человеком субстанциальность, – «личность, по Бердяеву, есть не субстанция, а творческий акт»[63]. – Однако в дореволюционных сочинениях Бердяева (пока «энергийная антропология» еще не одолела в его сознании антропологии «эссенциалистской»[64]) метафизика софиологического типа (даже некое псевдохалкидонское богословие) играла весьма важную роль – обосновывала «сверхчеловеческие» тенденции бердяевской «антроподицеи». Бердяев взял у Соловьева представление о существующем в недрах Божества Абсолютном Человеке. Соловьев называл этого Человека Христом и считал его неким единством Логоса и Софии, т. е. Второй Божественной Ипостаси и организма вечных идей тварного мира[65]. Бердяев же, не обращаясь к Софии (по вышеуказанной причине и дабы не усложнять метафизику человека), просто отождествляет «Абсолютного Человека» со Второй Ипостасью («…вторая Ипостась Св. Троицы – Абсолютный Человек»), считая одновременно его за Христа. – Здесь налицо две ступени отхода от Халкидонского догмата, которым Церковь устанавливает таинственное (познаваемое лишь диалектически) соединение в одном Лице Иисуса Христа (Богочеловека, ходившего по земле, а отнюдь не сущего на небесах) Божественной и тварной, человеческой природ[66]. А именно, Соловьев возводит на небо и Христово человечество, выделяя его, впрочем, в особую область Софии. Тем самым он, безмерно возвышая тварь, уже делает шаг в сторону «сверхчеловечества» – навстречу Ницше. Соловьевское богословие Бердяев переносит в план антропологии: предмет бердяевского интереса – земной человек. Но прежде он отождествляет Христа со Второй Ипостасью Св. Троицы, не прибегая к гипотезе Софии. При этом и земное человечество во Христе оказывается вознесенным в самые Тройческие недра, – причастность человека Божеству Бердяевым усилена (по сравнению и с Соловьевым) и непомерно актуализирована: на разные лады в «Смысле творчества» варьируется ключевой бердяевский тезис о том, что «христология есть единственная истинная антропология» (с. 315). – Церковь же хотя и учит о богоподобии человека, а также о причастности человеческого естества Божеству благодаря Христову Вознесению, тем не менее мыслит расстояние между Творцом и тварью как весьма принципиальное, чтó обозначается терминологически: Христос – Бог по природе, тогда как человек способен лишь к обóжению по благодати, – посредством преображения человеческого естества Божественными энергиями.

Между тем «благодать», «энергии» – категории, для бердяевского богословия нехарактерные: в глазах Бердяева, «в человеке есть природная божественность, в нем скрыто натурально – божественное начало», «сам человек есть лик Бога, ‹…› не только малая вселенная, но и малый Бог»[67]. Педалируя именно природное богоподобие человека (заменяя им благодатное, имевшее место у святых), Бердяев тяготеет к новому и невиданному тварному виду, каким у Ницше выглядит «сверхчеловек». Действительно, люди ли – бердяевские «гений» и «андрогин»? человеческие ли силы проявляются в действиях «теурга», «белого мага», «эзотерика»? То, что в «антроподицее» Бердяева выступают эти мифологические существа и разного рода сказочные чародеи, косвенно подтверждает его старинный романтизм – мечту о «волшебном крае чудес»[68]. С другой стороны, в бердяевской концепции они суть «подвиды» «человека творческого» – бердяевского варианта Заратустры. Сверхчеловек в версии Бердяева – существо гораздо более высокого онтологического порядка, чем все же «позитивный», хотя и весьма экстравагантный персонаж Ницше: бердяевский «человек – творец, подобный Богу – Творцу» в том смысле, что он «властен творить бытие», а не одни ценности культуры, ибо есть «Сын Божий, продолжающий дело Отца»[69]. Привлечением псевдоцерковной метафизики – прививкой «богочеловека» к «человекобогу» – образ сверхчеловека не христианизируется, а напротив, демонизируется, но одновременно делается более фантастическим и безвредным. «Смысл творчества», несмотря на свою антицерковную направленность и несправедливые выпады в адрес христианских святых, все же лишен ядовитой злобности книг Ницше: бунт Бердяева против бытийственных основ имеет скорее романтико – идеалистическую природу.

4. Творчество как власть над миром

Очеловечить мир, то есть чувствовать себя в нем все более и более властелином.

Ф. Ницше. Воля к власти (фрагмент 614)

В бердяевской концепции творчества есть, на мой взгляд, некая несостыковка – неорганическое соединение двух «свобод»: свободы «во Христе» и «люциферической» (П. Гайденко) свободы, проистекающей из причастности человека Ungrund’у. Так в феномене Бердяева сказалась коренная особенность нового религиозного сознания – «двоение» мыслей (ср. Иак. 1, 8), дерзновенно – отчаянная попытка служить двум господам[70], имеющая, впрочем, у Бердяева характер проблемного эксперимента и никогда не приводившая к замыслам сатанинской идеологии. Потому остается неясным, в какой мере творчество в понимании Бердяева обусловлено «божественностью» человека, а в какой – его связью с Ungrund’ом. Так или иначе, согласно Бердяеву, именно творчество оправдывает существование человека, – по образцу термина Лейбница – Флоренского «теодицея», «оправдание Бога», он создает свой термин «антроподицея» – «оправдание человека». При этом «оправдание» у Бердяева предполагает двух «адресатов» перед Богом человек оправдывается тем, что, творя, освобождает свой дух из пленения у мировой данности[71] – «мира объектов» в формулировке позднего Бердяева (замечу, что эта бердяевская интуиция восходит к манихейскому мифу об освобождении световых частиц из тьмы материи как сути мирового процесса). Это освобождение духа, в глазах Бердяева, есть «эзотерическая» сторона юридически – законнического и потому условного «оправдания» человека перед Богом. С другой стороны, «антроподицея» – сама книга «Смысл творчества» – есть ответ на обвиняющий человека вызов Ницше. В антропологии Бердяев начинает там, где остановился Ницше, – становится на ницшевскую точку зрения, дабы ответить ему, следуя ходу ницшевской же мысли[72]. Идея творчества в кругу ницшевских идей одна из важнейших[73]. Бердяев не скрывает, что подхватывает ее, как эстафету, у создателя образа Заратустры: «Нитцше почуял, как никто еще и никогда на протяжении всей истории, творческое призвание человека», «Заратустра проповедует творчество ‹…›»[74]. Развивая эту идею, Бердяев привносит в нее элементы метафизики, но тем не менее, как мы увидим, сохраняет верность источнику. А развив, он как бы вновь адресует ее Ницше в книге «Смысл творчества» – возражая на критику человека с его же, Ницше, платформы.

Мой главный тезис здесь будет заключаться в том, что основная для бердяевского экзистенциализма интуиция «творчества», хотя и пришедшая к мыслителю через личный опыт[75], тем не менее философски прорабатывалась под сильным влиянием Ницше и приблизилась по смыслу к ключевому для сочинений и набросков позднего Ницше понятию «воля к власти»[76]. У Ницше «воля к власти» играет роль верховного мирового принципа, универсальной «движущей силы» (фрагмент 688 русского перевода «Воли к власти»); при очевидной ориентации на мировую волю Шопенгауэра, ницшевскую «волю к власти» отличает предметная целенаправленность и отсутствие параллелей с «вещами в себе» (фр. 692). «Воля к власти» царит на всех уровнях бытия (понимаемого Ницше как становление), выступая как «последнее основание и сущность всякого изменения» (фр. 685): не только жизнь есть борьба за власть органических сил (фр. 641, 642, 681 и др.), но и химические процессы, в глазах Ницше, суть «заговоры [атомов. – Н.Б.], направленные на завоевание власти»; критикуя же механицизм, Ницше упраздняет и каузальность, заменяя причинно – следственные отношения соперничеством двух факторов (фр. 633). «Всякое существо само есть воля к власти» (фр. 693), – утверждает Ницше, полностью десубстанциализируя бытие и заменяя его явно мифологическим «бытием моральным» (термин М. Бахтина). – Конечно, сугубо понятие «воля к власти» приличествует человеку, и здесь оно уже у Ницше тесно смыкается с «творчеством», чтó подхватит и разовьет Бердяев. «…Всякая деятельность сознается нами как „творчество“», она «сопровождается ростом чувства власти» (фр. 660), – утверждает Ницше, желая возвести «волю к творчеству» к «воле к власти» (фр. 658). «Воля к власти» – это исток культуры: «Все „задачи“, „цели“, „смысл“ – только формы выражения и метаморфозы ‹…› воли к власти» (фр. 675). Познание, художественное творчество, – естественно, мораль – это «творческое полагание» (фр. 605), а вместе – «воля к преодолению становления», т. е. «воля к обману, к иллюзии» вневременнóй стабильности (фр. 617). Так своеобразно определяет порой Ницше «волю к власти» – как естественно присущее человеку стремление к метафизике! Впрочем, сама «воля к власти не есть ни бытие, ни становление, а пафос – самый элементарный факт, из которого уже возникает некоторое становление, некоторое действование…» (фр. 635). Соответственно в отношении человека «воля к власти есть первичная форма аффекта» и «все иные аффекты только ее видоизменения» (фр. 688). Не таким ли «пафосом», «первичным аффектом» выступают в экзистенциализме Бердяева «свобода» и «творчество»?

Когда Бердяев говорит о «творческой познавательной мощи человека, властвующей над миром», о «царственной и творческой роли» человека в космосе[77], то с «творчеством» он соотносит равно «власть» и «мощь», чтó отвечает двум значениям слова die Macht; в «Смысле творчества» «власть» и «мощь», «могущество» используются на равных правах (ср., напр.: «Человек – микрокосм ‹…› властен творить бытие» [с. 353] и «Творец дает человеку ‹…› свободную творческую мощь» [с. 361]). «Творчество» прорабатывается Бердяевым как категория антропологическая; онтологически же ей отвечает свобода как производная Ungrund’а. И здесь наблюдается перекличка интуиций Бердяева с ницшевскими. «Свобода в положительном своем выражении и утверждении и есть творчество» (там же, с. 370), но «свободный волевой акт должен иметь содержание, предмет, цель – он не может быть пустым, беспредметным, бесцельным» (с. 377). «Свобода» для Бердяева – это «свобода к…», подобно тому как для Ницше «воля» есть «воля к…», а не метафизический океан мировой воли по Шопенгауэру (у которого, по словам Ницше, выброшено характерное для воли «ее содержание, ее „куда?“» [см. фр. 692 «Воли к власти»]). Предметно – актуальный характер бердяевской «творческой свободы» (мыслитель называет ее «зрелой» и противопоставляет «формально – бессодержательной свободе» индивидуализма, потенциальной свободе выбора) – этот примечательный предлог «к» – есть свидетельство ее происхождения от «воли к власти» Ницше, сказывающееся даже и на языковом уровне. Фактически же, как следует уже из вышесказанного, речь идет не об одном «происхождении» – бердяевская «свобода» (а вместе и «творчество») и есть не что иное, как ницшевская «воля к власти», «воля к могуществу»: «Свобода есть положительная творческая мощь ‹…›» (с. 370). Хотя оправдывает человека и осуществляет его призвание оргийный и при этом «очищенный» творческий экстаз (см. там же, с. 341), экстаз этот должен иметь четкую цель – создавать ценность, – правда, продукт творчества ниспадает с неизбежностью в «мир объектов». В этом, как известно, Бердяев усматривал «трагедию творчества».

Особенно принципиален для Бердяева, стремящегося обосновать неограниченную власть над миром «человека творческого», его тезис о способности человека творить из ничего, чтó было прерогативой Бога в традиционном библейском богословии. В самом деле, иначе зачем бы Бердяеву опираться на такое легко уязвимое, чисто метафизическое положение – «всякий творческий акт по существу своему есть творчество из ничего» (с. 355)[78]? Но только постулат «ex nihilo», отнесенный и к человеческому творчеству, философски обеспечивает «прославленно – царственное мес то» человека в мире (с. 533). Действительно, если человек творит из материала (какой бы природы ни был этот «материал», даже и утонченно – психической – душевным содержанием человека), то, оказывая человеку сопротивление, такой материал выпадает из – под власти творца, ограничивает творческую свободу. Бердяев стремится к тотальному очеловечению мира, – к полному подчинению мира человеку. К счастью, мысль Бердяева о создании богоподобным человеком нового, не запланированного Богом мира, – мысль о том, что человек «властен творить бытие» (с. 353), – все же имеет гносеологический смысл: Бердяев очень энергично настаивает на том, что человек не в силах творить «существ», тем более «создать лицо» – это был бы демонизм, «черная магия» (с. 367). Надо отдать должное философу: он сильно поступается эффектностью своей концепции, когда сводит поначалу очень мистифицированный «смысл творчества» к почти тривиальным «приросту творческой энергии бытия», «созданию ‹…› небывалых ценностей» и т. п. – во имя сохранения за Богом верховного места в мире. Бердяев как бы хочет удержаться в границах позитивистской гносеологии Ницше, по данному поводу утверждавшему, что мы можем властвовать лишь над тем миром, который мы сами создали, – но «властвовать» здесь у Ницше означает «постичь» (фр. 495 «Воли к власти»). – Впрочем, мысли Бердяева и на этот счет двоятся: в «гносеологическом» разделе «Смысла творчества», рядом с только что процитированными «профанными», позитивистскими пассажами о творчестве, Бердяев выдвигает перед «творческим человеком» задачу «создания космоса и космической жизни» (с. 367)[79] и настаивает лишь на том, что человек не властен создавать человека. Воля к магии у Бердяева, несомненно, присутствовала, чтó будет показано ниже[80].

«Новая» – творческая гносеология Бердяева, которую он противопоставляет «критической» – послекантовской гносеологии, на уровне интуиций тесно связана с ницшевским учением о познании. С помощью понятия «воля к власти» Ницше без труда решает столь драматическую для многих главную гносеологическую проблему преодоления пропасти между субъектом и объектом познания. «Воля к истине», движущая познанием, согласно Ницше, не что иное, как «форма воли к власти»: это усилие, останавливающее поток становящегося бытия, дабы «сообщать становлению характер сущего». Разумеется, такое познание создает иллюзию: ведь «сущее», согласно Ницше, – это одна из фикций метафизики. Познавательную деятельность Ницше называет «творческим полаганием»; данное понятие усваивается гносеологией Бердяева. «„Истина“ ‹…› не есть нечто, что существует и что надо найти и открыть, но нечто, что надо создать ‹…› Это есть слово для выражения „воли к власти“», – утверждал Ницше. «Истолкование», «смысл», основанные на иллюзии каузальности природные «законы» – все гносеологические реалии суть, по Ницше, манифестации воли к власти. Еще проще для него вместе с «объектом» – «сущим», упразднить также метафизического «субъекта»: это «аффект», «процесс», «становление», – т. е. тоже проявление воли к власти как универсальной первичной силы[81]. Ницше подводит черту под гносеологической эпохой не решением познавательной проблемы, но отрицанием ее метафизической формулировки.

Для Бердяева «разрыв субъекта и объекта, человека и мира» обусловлен греховным состоянием бытия; «критическая гносеология» (например, баденское неокантианство) – это «философия греха», «объективирующая» мир и тем самым свидетельствующая о «греховном бессилии человеческого творчества». В бердяевской критике философии школы Г. Риккерта громко звучит ницшевский лейтмотив «воли к власти»: эта философия «в конце концов безвольна», в ней «нет воли к творчеству иного бытия», «к иной мощи человека», – и потому «нет воли к тождеству субъекта и объекта»[82]. Возражая Риккерту (опираясь при этом на представления Ницше), Бердяев провозглашает, что человек «властен творить бытие», а не одни культурные ценности. При этом агностический пессимизм Ницше у Бердяева оборачивается каким – то экзальтированным оптимизмом: бердяевский «Uebermensch» творит не иллюзии (так у Ницше), а «христианское бытие», «новую жизнь», «новое небо и новую землю» (с. 354), вырываясь тем самым из оков греховного мира. Романтическая мечта облекается в апокалипсические представления – Бердяев захвачен порывом к Новому Иерусалиму, волей к конечному преображению бытия…

Набрасывая в «Смысле творчества» проект «новой гносеологии», Бердяев апеллирует к сверхъестественным способностям человека; при этом «переливающиеся через край дионисические творческие силы» личности (с. 346) находят себе приложение не столько в мистике, сколько в магии. Всю жизнь Бердяев колебался между религией, оккультизмом и тем, что сейчас называют свободной духовой жизнью; неслучайно его притягивал феномен Р. Штейнера, в связи с гносеологией которого он восклицал в «Смысле творчества»: «Тысячу раз прав оккультизм ‹…›». В воззрениях самого Бердяева оккультные тенденции опасно привиты к «воле к власти» Ницше: «…Человек должен властвовать над природой силой белой магии» (с. 496). Когда же Бердяев начинает мечтать о «бело – магической технике и экономике», вспоминаются футурологические проекты П. Флоренского, изложенные им в скрыто – оккультном трактате 1919 г. «Органопроекция», – техника, развивающаяся в соответствии с принципом телостроительства, параллельное этому возникновение у человека новых органов и т. д.[83] Идейные антиподы, Бердяев и Флоренский тем не менее могли бы миролюбиво общаться на почве утопий о «светлой магии грядущей мировой эпохи»[84] – эре, когда осуществится ницшеанский идеал власти человека над миром.

Если концепцию труда Бердяева 1916 г. правомерно (с оглядкой на известную книгу Шестова) назвать «апофеозом творчества»[85], то ее кульминацией – как бы «апофеозом апофеоза» – следует признать рассуждения по поводу теургии. Этим неоплатоническим понятием, обозначающим разновидность магической практики, активно пользовались теоретики русского символизма, – Бердяев берет его на вооружение также в связи с эстетикой «творческой эпохи». Теургия – самый «творческий» из всех проблематизируемых мыслителем видов творчества, а вместе с тем она точнее всего осуществляет ницшеанский идеал «власти». «В теургии искусство становится властью» – властью над творимыми ею «иным миром, иным бытием, иной жизнью, красотой как сущим» (с. 457). Ибо теург в полной мере творит из ничего, из Ungrund’а, достигая «последней свободы» и выходя в «синтетическом и соборном», невиданном доселе искусстве в область религии (с. 458). Очевидно, Бердяев доводит до конца эстетические идеи Вяч. Иванова, ориентировавшегося, наряду с эстетикой раннего Ницше, на творчество Вагнера и Скрябина. Бердяевская «теургия» совершенно фантастична: это «есть действие высшее, чем магия, ибо она есть действие совместное с Богом, совместное с Богом продолжение творения» (там же). Это не подобие молитвенной литургии (которая, действительно, выше магии), поскольку христианский священник – уж никак не «теург». Ведь «теург», по Бердяеву – это «сверхчеловек» в его фантастическом апофеозе: «Теург в соединении с Богом творит космос, красоту как сущее», «в художнике – теурге осуществляется власть человека над природой через красоту» (с. 454, 459) и т. д.

Как видно, в бердяевском учении о творчестве оформились и пришли к «самосознанию» ряд важнейших ницшеанских тенденций русского Серебряного века. Но правомерно спросить: а причем же тут христианство? На место центральной для христианства идеи «спасения» Бердяев ставит идею «творчества из ничего», в пределе превращающегося в магию; культ «дионисийских сил», «здоровья», «свободной творческой мощи», «оргийного сладострастия» и т. п. – все это ницшеанство, а отнюдь на христианство; критика же святых, «старцев», «Петровой Церкви» и пр. по своей убийственности часто превосходит ницшевскую… Между тем Бердяев позиционирует себя как христианина, – и при этом бердяевское «во имя» подразумевает не новозаветного страдающего Христа, а Христа Апокалипсиса – неведомого сильного Царя, грядущего во славе. Весь русский Серебряный век был устремлен к «Иисусу Неизвестному» (название книги Мережковского) – фантому, чистой форме, в которую каждый мыслитель вкладывал лично ему импонирующие смыслы.

Завершающий «Ecce homo» тезис – «Дионис против Распятого» (религиозное credo Ницше) – в «Смысле творчества» оборачивается ключевым положением: «Христос Грядущий против Распятого». Можно усмотреть у Бердяева и мотив «подражания Христу»[86] – «творческий человек» подражает неведомому Христу Второго пришествия: «Творческая мощь человека обращена к Христу Грядущему к явлению Его в славе» (с. 520). Подобно Мережковскому Флоренскому и мн. др. (а прежде всего Анне Шмидт), Бердяев мечтал о «третьей эпохе» откровения Святого Духа, внося в этот шаблон «нового религиозного сознания» свой собственный оттенок: третье откровение есть откровение творчества, божественной природы человека, – «мощь божественная становится мощью человеческой» (с. 519). Постницшевское (Бердяев прямо говорит об этом) бердяевское христианство «не есть религия сострадания», но «религия стяжания духовной силы и божественной жизни» (с. 573). «Сила», «мощь» здесь – это русские эквиваленты немецкой «die Macht» в «Der Wille zur Macht» Ницше.

5. Ницше – Фрейд – Бердяев

Стремясь соблюсти границы небольшого исследования, я опускаю многие аспекты бердяевской теории творчества, восходящие к Ницше, – и, скажем, только упомяну неоязыческий мотив возвращения в мир «великого Пана» с наступлением «творческой эпохи»: Бердяев грезил об установлении «любовной власти» человека над природой, когда место механизированных науки и техники, которые изгнали из природы ее духов (Пан, мстя людям, ушел в глубочайшие природные недра, совершенно в духе мифа утверждает Бердяев), займет «светлая магия» – общение с существами духовного мира (см. «Смысл творчества», с. 516 – 517). В чаемом мыслителем «волшебном крае чудес» (Шиллер) природа вновь оживет, «найден будет и философский камень, и жизненный эликсир ‹…›» (там же). Впоследствии Бердяев уточнит свои сказочные фантазии – отнесет их к хилиастической эпохе, царству святых, которое в Апокалипсисе помещено в зазор между историческим временем и вечностью, – на этом сюжете я также не буду останавливаться[87]. «Творчество», в особенности у раннего – дореволюционного Бердяева, сильно мистифицировано: параллели, которые Бердяев устанавливает между человеческой деятельностью – и такими гипотетическими, а то и мифологическими представлениями, как бемевский «Ungrund», демоническая «воля к власти» Ницше, «Абсолютный Человек» манихеев, Каббалы, Соловьева и т. п., придают этой повседневной деятельности сверхчеловеческий, эзотерический характер.

Однако в книге 1931 года «О назначении человека» (которую Бердяев оценивал так же высоко, как и «Смысл творчества») «творчество» отчасти спущено на землю, психологизировано, – по крайней мере, делается понятным, о чем тут идет речь (не то что в случае с «андрогином» или «теургией»!). «Этику творчества» Бердяева (а именно она является положительным центром его этического учения, развитого в труде 1931 г.) в данной работе проигнорировать невозможно, – прежде всего потому, что бердяевская идея творческой морали с очевидностью восходит к Ницше, который призывал каждого полагать себе «собственные законы», созидать «новые собственные скрижали», – «быть творцом в добре и зле»[88]. Когда Бердяев выдвигает нравственный императив «быть самим собой»[89], то это почти смысловая калька индивидуалистического ницшевского: «Пусть ваше Само отразится в поступке»[90]. – Между тем бердяевская «этика творчества» отмечена и сильнейшим влиянием Фрейда, – попросту говоря, это Фрейд, под которого Бердяев подводит свой метафизический – дуалистический фундамент. В «Смысле творчества», еще до увлечения Фрейдом, Бердяев характеризовал «творческую мораль» на своем тогдашнем гностико – мифологическом языке – как мораль «дионисическую», однако «просветленную мировым Логосом», а потому открывающую «серафическую [?! – Н.Б.] природу человека». Однако уже тогда Бердяев выносил суждения совершенно в духе Фрейда (и в пику аскетическому морализированию): «Страстная природа человека не может и не должна быть угашена и задавлена, а лишь творчески преображена» (с. 477). В книге же «О назначении человека» «этика творчества» уже именуется «эротической» (с. 224), а libido объявляется «источником творчества» (с. 128). От бемевского Ungrund’а через «дионисийскую бездну» Ницше цепочка бердяевских воззрений протягивается к «бессознательному» Фрейда. В «этике творчества» центральное место отведено фрейдовскому представлению о сублимации: творчество (в частности, моральное) и есть в своей психологической основе сублимация – сублимация страстей, libido (с. 222, 223).

Нелегко понять, каким образом из мутного источника libido (он уже лишен таинственно – демонического ореола Ungrund’а – бездны «мэонической свободы») может излиться струя светоносного творчества, – тем более что Бердяев отрицает участие сознания в сублимировании злой похоти жизни (с. 128). Однако мы имеем дело с поздним Бердяевым, уже проблематизировавшим в книге 1927 – 1928 гг. «Философия свободного духа» представление о духе человека и сделавшим «дух» центральной для себя категорией (в своих ранних книгах, словно с оглядкой на Ницше, Бердяев избегает злоупотреблять этим словом). Творческая сублимация сил подсознания осуществляется не разумом, а напряжением духа – «начала сверхсознательного», укорененного в духовном универсуме. Поздний Бердяев уже значительно отходит от Ницше с его «смертью» – отсутствием Бога и от своей «пелагианской» убежденности в «безблагодатности» человеческого пути, когда заявляет: «Творчество есть благодатная энергия», «в сверхсознании человек уже не один, он в единении с Богом»[91]. Вектор философского развития Бердяева, как всегда, парадоксально раздваивается: вместе с погружением в исследования фрейдовской школы нарастает его религиозное настроение.

В заключение вернусь к наблюдениям, содержащимся в уже не раз цитированном мною исследовании и попробую их продолжить. «Бердяев хочет создать этику, лежащую „по ту сторону добра и зла“, пытаясь углубить и развить аморализм Ницше», – пишет П. Гайденко и замечает, что в мировом зле философ был склонен скорее обвить Бога, чем человека[92]. Сам Бердяев признавался в своей относительной нечувствительности к человеческому греху – при остром страдании от зла, «глубокой неправды» мировой жизни: «Думаю, что я сильнее чувствую зло, чем грех»[93]. Страсти, libido Бердяевым не переживались как проявления зла, почему – то он не видел связи между столь трогавшими его «безвинными страданиями» одних и греховными аффектами других. Бердяевская «этика творчества» – этика не «отсечения» злых страстей (так в аскетизме), а их «сублимации» – ориентирована не только на «аморализм Ницше», но и на психоанализ Фрейда. Все трое мыслителей имеют здесь дело с одной и той же антропологической реальностью – в аскетике она называется «пучиной греха»[94].

Представляет интерес посмотреть, как это человеческое «подполье» (Достоевский) в данных трех вариантах философской антропологии получает «оправдание»; речь идет о своеобразном оправдании зла (рассуждая с позиций традиционной этики), а потому в учениях Ницше, Фрейда и Бердяева мы имеем дело с очень поздним всплеском дуалистического манихейства, распространенного в средневековой Европе в виде тайных сект. – У Ницше, который часть открещивался от Дарвина, но который однако находился у него в плену (равно как у критикуемого им также на все лады Шопенгауэра), человек фактически сведен к животному, – но с животного какой нравственный спрос?! Действительно, за «добром», моралью, культурными идеалами и ценностями притаились животные инстинкты («К генеалогии морали», «Человеческое, слишком человеческое»), дух человеческий может оборачиваться верблюдом и львом («Так говорил Заратустра», – эту книгу неслучайно переполняют образы зверей), человек в состоянии летать, как свободная птица (предисловие к «Человеческому…», «Песни принца Фогельфрай») и т. д. Бесчисленные примеры такого рода из сочинений Ницше обобщаются его убеждением: «Человек – самое жестокое из всех животных»[95].

«Аморализм» Ницше вытекает из его дарвинистского постулата о животности природы человека, – тогда как в глазах Фрейда, человек – все же не животное, а скорее архаический дикарь, принадлежащий эпохе до – культурной, до – моральной, а потому также не знающий добра и зла. Вообще философская основа для психоанализа взята Фрейдом у Ницше, и странно, что при разговоре о Фрейде это так редко замечают. Дело не только в том, что «преисподняя» бессознательного, «Оно» – этот «хаос, котел, полный бурлящих возбуждений»[96], – не что иное, как ницшевская область Диониса («Рождение трагедии из духа музыки»), а libido – ницшевский «инстинкт»: наряду с перекличкой данных фундаментальных для обоих мыслителей категорий, у Фрейда присутствует множество других аллюзий на Ницше. Так, важное для Фрейда понятие «снов наяву» (это фантазии, которые Фрейд считал основой поэтического творчества) отсылает к «аполлинийским снам» ницшевской ранней эстетики, – к последней, видимо, вообще возводится фрейдовская теория сновидений. Не от филолога – классика ли Ницше пришел к Фрейду также интерес к трагедиям Софокла, вызвавший к жизни учение о комплексах, и не наблюдения ли Ницше – «психолога» подытоживает фрейдовская «генеалогия морали», выводящая «чувство вины» из «напряжения между Я и Сверх – Я», а «Сверх – Я» соотносящая с «родительской инстанцией»[97]? Во всяком случае, когда мы читаем слова Фрейда «вера в „доброту“ человеческой натуры является одной из самых худших иллюзий» (там же, с. 364), нам кажется, что звучит голос Ницше. – Однако когда Фрейд учит о «сублимации» влечений этой «натуры» в деятельности художника (см. лекцию 23), то это уже начало «антроподицеи», – насколько пафос «оправдания» вообще уместен у ученого – позитивиста. Во всяком случае, когда Фрейд вскрывает подоплеку сновидческих кошмаров, то его (быть может, чисто врачебный) пафос может восприниматься как компрометирующий человека[98], шокировать еще сильнее, чем концепции Ницше. Создатель же теории сублимации – это своеобразный (постницшевский) гуманист.

Об отношении Бердяева к Ницше уже много сказано выше – Бердяев разделял многие ницшевские идеи, но считал Ницше за религиозного слепца. Аналогично, он восхищался книгами А. Адлера, О. Ранка, К. Юнга, не говоря уже о Фрейде, – однако Фрейд, по Бердяеву, «не понимает метафизической и религиозной глубины проблемы» – поставленной им проблемы бессознательного[99]. Под интуиции Ницше и Фрейда Бердяев подводит онтологический фундамент, включает их в собственный (псевдо) богословский дискурс. Вместе с рядом других мыслителей русского духовного ренессанса Бердяев в своих мечтах замышлял «религиозную реформацию, стремясь отменить традиционное историческое православие, вообще историческое христианство», – как говорится в пионерском по проблеме «Бердяев и Ницше» исследовании[100]. Религия искренне верующего Бердяева, действительно, была, на христианский взгляд, очень своеобразной – почти без метафизики и понятия греха, а также не особенно нуждающейся и в Боге, многие функции которого, по мнению ее создателя, берет на себя человек.

Глава 2. Н. Бердяев и Революция

«Я все – таки более всего человек мечты.»

«Я русский романтик начала ХХ века.»

«Я обращен к векам грядущим.»[101]

1. Мой Бердяев

Бердяев, может быть, единственный мыслитель Серебряного века, чье значение не только не утрачено до и пор, но сохранится и в будущем. Прихотливые, искусственные концепты тогдашней религиозной философии – София, Третий Завет, Дух – Мать и т. п. – играют в его трудах минимальную роль. Бердяев не метафизик, и философствует он от собственного опыта. Его дискурс втягивает в себя уже после нескольких прочитанных строк, с субъектом текста сразу отождествляешься. В «Самопознании» – лучшей его книге, компендиуме творческой личности – слово «я» на каждой странице встречается десятки раз; в прочих сочинениях Бердяева это «я» неизменно подразумевается. Читатель, подчиняясь магии слова «я», естественно сливает свое собственное «я» с «я» Бердяева. Ведь тайна человеческой экзистенции, на которую указывает слово «я» – в ее (экзистенции) универсальности при всем многообразии индивидов, заявляющих о своем существовании с помощью данного странного звука, идущего из недр бытия[102]. Бердяев писал свои труды так, что текст фиксировал сам процесс его философствования – запечатлевал «творческий акт, совершаемый в мгновение настоящего»[103]. Читатель по сути повторяет этот акт – деобъективирует (как сказал бы сам Бердяев) текст, оживляет теперь уже в читательском сознании. Данный тип Ich – Philosophie – самый благоприятный для передачи авторского опыта, первичных интуиций, откуда произрастает философская концепция. Отождествляясь с Бердяевым, соглашаешься с ним, любишь его «как самого себя», признаёшь его личную правоту. Несомненная гениальность Бердяева, его «творческая мощь» вместе с языковым эффектом я – дискурса порождают соблазн признать правоту и за учением Бердяева – самой его философией, извлеченной из события философствования и оторвавшейся от цельного бердяевского феномена. Правда, храня верность своему призванию, своему жизненному контексту, читателю все же несложно освободиться от чар бердяевской словесной магии, преодолеть обаяние этой высокой личности. Выйти к другому слиться с другим до самозабвения – чтобы затем возвратиться к себе с памятью о бытийственной встрече: таков элементарный акт гуманитарного познания, принцип науки о духе, – если угодно, событийный атом бесконечного диалога. С Бердяевым возможен такой диалог, и он всегда будет новым, свежим. Экзистенциальная философия Бердяева никогда не превратится в реликт, не станет предметом для гуманитарной палеонтологии. Мысль Бердяева навсегда удерживает в себе жизнь и дух.

Философское точнейшее слово на глазах у читателя рождается из бердяевского опыта – живой интуиции бытия. Бердяев – философ прав, его философия истинна – истинна в смысле ее адекватности личности Бердяева. По своему происхождению бердяевское учение о свободном человеке – творце – это самопознание, и ничем другим Бердяев никогда не занимался. Самопознание – это не только название его итогового труда, это его философский метод. Бердяев смотрит в темную глубину собственного «я» и пытается воспринять черты своего «внутреннего человека». Это возможно, согласно антропологическому мифу Бердяева, лишь с помощью внутреннего духовного света. «Я должен быть Солнцем!» – как заклинание повторял Бердяев строчку своего любимого мистического поэта XVII в. Ангелуса Силезиуса[104]. И это было не только мечтой – Бердяев опирался на свои переживания мистического света, открывающие ему разного рода бытийственные смыслы. Втайне, вероятно, Бердяев считал себя посвященным, – в эпоху Серебряного века искали посвящений – не только в европейских оккультных кругах, но и среди православных старцев. В «Самопознании» рассказывается о спонтанном «озарении» и переходе Бердяева от подавленности грехом к великому «творческому подъему»: это был жизненный кризис, в котором и зародилась самобытная бердяевская философия. «Наиболее важные для меня мысли приходят мне в голову, как блеск молнии, как лучи внутреннего света»[105]: Бердяев бы мистиком от природы, это не надуманная роль. Здесь его дар сопоставим только с гениальностью Флоренского – гениальностью иного, пассивно – созерцательного типа.

Бердяев верил в средневековое учение о человеке как микрокосме, изоморфном макрокосму – Вселенной. Он стремился, в духе этого учения, философствовать в качестве микрокосма. И это ему удавалось именно в опыте самопознания: Бердяев умел, говоря о себе, раскрывать дух эпохи. Он отнюдь не вульгарный эгоцентрик: ему принадлежат великолепные адекватные портреты современников – Мережковского, Гиппиус, Вяч. Иванова, Флоренского, Андрея Белого и многих прочих. Он страстно желал общения, но как правило рвал с людьми, которые не выдерживали радикализма бердяевских требований к дружбе. Бердяев – первый и проницательнейший историк русской философии и литературовед – герменевтик. У него был редкий дар духовного исследователя – способность почти одновременно созерцать духовный предмет и активно реагировать на него. Проповедник и «пророк», Бердяев выдвигал императив творчества и провозглашал наступление творческой эпохи. Но, думаю, мы должны у него учиться не творчеству, а самопознанию, он был гением гуманитарного исследования и самопознания. О том, что творчество – это весьма загадочная, очень личностна я бердяевская категория, речь у меня пойдет позднее. Сейчас же мне хотелось бы еще задержаться на самой общей оценке феномена Бердяева.

Воззрение Бердяева страшно уязвимо для традиционной критики, и мне, как человеку, сознательно избравшему жизнь в традиции православия, придется в дальнейшем указывать на коробящие меня моменты в бердяевском феномене. Однако начну я с апологии Бердяева перед лицом двух его критиков, людей, мною в высшей степени уважаемых и любимых, которые не грубо, но вполне однозначно обвинили Бердяева в сатанизме. Первый из них – С. Н. Булгаков как автор книги «Свет невечерний» (1911 – 1916), реагирующий в ней на «Смысл творчества» Бердяева – труд, опубликованный в 1916 г., где Бердяев впервые во весь голос произнес свое философское слово. Может, несколько упрощая, но все же, по – моему, справедливо Булгаков считает «отличительной чертой антропологии Н. А. Бердяева» «имманентное обожествление человека». В самом деле, Бердяев учил о «соизмеримости» Бога и человека, об отсутствии между тварью и Творцом бытийственной пропасти и, фактически, вводил представление о богочеловеческой природе тварных личностей. Согласно же Булгакову, основа тварности это ничто, «подполье». Последнее понятие после Достоевского в контексте русской мысли обрело несколько демонический смысл. У Булгакова «настоящий герой подполья есть сатана», с которым оказывается связанной мистика Бердяева, ориентированная на творчество как экстаз. «В провозглашенным им [Бердяевым] творческом акте, – утверждает Булгаков, – неразличимо сливаются, на наш взгляд, и творческий порыв, и исступление подполья»[106]. Бердяев был готов к подобным обвинениям в демонизме и им навстречу выдвигал ключевое положение своей веры: творческий акт, в котором человек уподобляется Бог у, благодаря этом у истребляет всякий демонизм, любой грех. Так, темное в натуре великого Леонардо сгорало в творческом пламени и не затрагивало его произведений. Но, впрочем, критика бердяевского «богочеловеческого» – прямо скажу, постницшевского христианства с позиций христианства «исторического» попала что называется в десятку. Бердяев признавался, что иногда испытывает панический ужас: а что если правы сторонники «религии послушания», – тогда он погиб. В «Самопознании» Бердяев упоминает оценку «Смысла творчества» Булгаковым, оставляя без комментария этот отзыв. Верность творчеству как новому духовному пути он сохранил до конца.

Второй критик Бердяева, о котором мне хотелось бы здесь говорить, это П. П. Гайденко, блестящий историк европейской философии. В ее книге «Прорыв к трансцендентному» имя Бердяева соседствует с именами Хайдеггера, Ясперса, Гадамера. То, что П. Гайденко ставит Бердяева в ряд ведущих европейских мыслителей, уже говорит о высокой его оценке. Но вот, анализируя бердяевскую метафизику, современная исследовательница указывает на те же самые моменты, которые выявил и Булгаков: на «несотворенную» «люциферическую свободу» – именно на ней Бердяев основал свое философское дело, на его убеждение в «сверхбожественности» человека, – очевидно, тоже люциферическое, также на пафос богоборчества – «прометеизм». Наконец, П. Гайденко заключает о «дурном пути отрицания и разрушения бытия как такового», – пути, открытом и проповедуемом Бердяевым как духовным учителем[107]. С очерком П. Гайденко о Бердяеве, если не считать отдельных положений, не согласиться невозможно. Действительно, Бердяев «отождествляет страсть с духом», по – манихейски оценивает вмешательство сатаны в судьбы мира, готовит «религиозную реформацию»[108]. Однако мне хочется, искренне приняв бердяевский – демонический портрет «кисти» П. Гайденко, пойти дальше – сделать следующий шаг в понимании феномена Бердяева.

Дело в том, что Бердяев лучше всех критиков знал о «прометеизме» своих воззрений, сознательно отвергал святоотеческую мысль, а в конце жизни эпатировал своих оппонентов такого рода признаниями: «Моя революционно – анархическая настроенность хотела бы совершенно опрокинуть этот чуждый мир»[109]. И Бердяев знал, что осужден, согласно церковному учению, в силу своей люциферической тенденции и моментами испытывал ужас адских мук. Опереться при этом он мог только на собственный же тезис о жертве «безопасным положением», об отказе от уверенности в спасении, который должен совершить творческий человек, прокладывающий новые пути. Он считал, что восставший на христианство Ницше погиб, и можно допустить – как это ни трудно нам, читателям бескомпромиссных трудов Бердяева, – что в последние минуты жизни н, подобно благоразумному разбойнику, он отказался от главной тенденции своей жизни. Но этого нам знать не дано, и моя апология Бердяева, возглавляющего, на мой взгляд, когорту мыслителей Серебряного века, будет исходить из того, что его философия в сильнейшей степени обусловлена его личностью, метафизическим характером и судьбой.

О почти что роковом характере бердяевской философии как раз его книга «Самопознание». Бердяев – душа, пришедшая в наш скорбный мир с памятью о каком – то совсем другом, лучезарном мире, – в принципе не мог философствовать иначе, чем он философствовал, мечтая об идеальном, волшебном универсуме (где раскроется, как сказано в «Смысле творчества», «серафическая», богоподобная природа человека, где будут найдены «философский камень и жизненный эликсир») и во имя его страстно отвергая мир наличный. Именно под эти изначальные свои бытийственные интуиции Бердяев, желая облечь их в философское слово, выстраивал концепцию объективации и «мира объектов», противопоставляя последнему творчество свободной личности, то ли выводящее ее в мир духа, то ли создающее этот мир. Религиозное обоснование подобной философии – подведение ее под неясное понятие «богочеловечества»[110], – надо думать, было делом вторичным.

В религиозной философии Серебряного века интересны философские лица – целостные жизненно – творческие феномены, а не оторванные от них абстрактные учения, – это я не устану повторять. Отвлеченная мысль той эпохи – будь то «свободная теософия» Соловьёва, софиология Флоренского и Булгакова, учения о нетварной свободе Бердяева и Мережковского о «трех Заветах», – всё это безнадежно, до скуки, устарело уже сейчас, почти что умерло, утратило свою энергетику. Но в единстве с личностями их создателей эти концепции воскресают – к жизни уже для нас. Философия Бердяева, взятая сама по себе, подлежит отрицанию: какие бы в ней ни обнаруживались плодотворные и истинные моменты, все они обесцениваются силой обвинения бердяевской тенденции в сатанизме. Однако, философствуя, Бердяев исповедовался[111] со всем искренним усердием, а не философствовать он не мог – Бог создал его философом. Бердяев адекватно выразил себя – передал в категориях философии суть своего экзистирования. Его воззрения – не что иное, как правда его собственного существования, которую он, как все философы, считал универсальной. Может, здесь надо сформулировать тоньше: Бердяев отнюдь не признавал открывшуюся ему истину за общезначимую, – однако, выражая ее средствами языка, он тем самым придавал ей общечеловеческий статус. И, кажется, упрекнуть его не в чем.

«Я изначально чувствовал себя попавшим в чуждый мне мир», – рассказывает автор «Самопознания», сближая в этом неприятии мира себя в младенчестве и в возрасте семидесяти лет[112]. Всю жизнь он страдал от непобедимой брезгливости к плотской стороне жизни, был невероятно восприимчив к запахам. Отвращение к мясной пище – отсутствие похоти крови, по Библии – носительнице жизни, – свидетельствует о его отталкивании от земного плотского бытия. Это был человек сугубо внутренней устремленности: «Во мне образовался собственный внутренний мир, который я противополагал миру внешнему»[113]. Именно внутренний мир Бердяев воспринимал как настоящий, и здесь исток его учения о реальности – «ноуменальности» субъекта и иллюзорности, лживости «мира объектов», который мыслитель в конце концов признал за царство князя века сего. Дух, Бог, истина, добро и красота – всё ценное Бердяев привязывал к свободному субъекту, подвергал интериоризации. Внешний мир оказывался при этом ненужным, – и, проецируя свою «микрокосмическую» интуицию на «макрокосм», философ приходил к мысли о неизбежности мирового конца. Отсюда эсхатологический характер его мысли, воля к Концу.

Философствование заменяло Бердяеву жизнь, в которой он участвовал, втайне считая ее недействительной. Как все гностики, он гнушался брачным актом, не признавая за ним действительного личностного соединения. Он был сторонником мистической любви, интимного союза двух «я», и со страстью восставал против родового начала, близости по крови. Бердяеву был свойствен своеобразный культ девства. Ему нравился образ Девы Софии, созданный его любимым мистиком Я. Бёме: София – это девственность человеческой души, и человек, андрогин в задании – это «юноша – дева». Материнства же Бердяев – экстремист в своей эсхатологии – не любил. Не знаю, лично ли ему принадлежит не раз им повторяемое положение о том, что «гибель материнства», рождающего пола, таинственно обусловит гибель мировой материи[114]. Развоплощение мира – цель мирового процесса по Бердяеву – этот гностик оккультным чутьем связывает со своеобразной, приветствуемой им сексуальной революцией. «Разрушение бытия как такового», «бунт, отрицание, революция», в самом деле, как пишет П. Гайденко – это «итог» бердяевской «позиции „мистического гностицизма“»[115]. Но укоренен этот самый гностицизм был в неких особенностях, быть может, перверсиях личности философа. Здесь у меня не оправдание – скорее объяснение некоторых рискованных его высказываний. С очевидностью же он оправдан перед лицом не обвинения, но, скорее, случайной оговорки П. Гайденко, предположившей, что бердяевское «отрицание» мира грозит «ядерной и экологической катастрофой»[116]. Ничего похожего, разумеется, мыслитель в виду не имел, когда писал о чаемом им «угасании», «сгорании дотла», «исчезновении», «разрушении» или «катастрофическом перевоплощении» «старого мира» «объективации». Здесь некий эзотеризм бердяевской мысли, о чем речь у нас пойдет позднее. Мир, по Бердяеву, «расплавится» в результате не внешней катастрофы, но внутреннего – духовного делания человека. «Объективация» исчезает в каждом творческом акте, – и эти весьма тонкие положения и отдаленнейшего отношения к призывам подорвать мир бомбой не имеют. Бердяева, как и прочих мыслителей той эпохи, нам надо стремиться понять изнутри, – в их до – словесных переживаниях. Слова же, обозначающие их философские категории, зачастую имеют в их текстах смысл очень личностный, отличный от общепринятого. Серебряный век предпринял весьма радикальную критику философского языка[117], – об этом не следует забывать, когда мы встречаем у Бердяева такие, казалось бы, понятные слова как «свобода», «творчество», «революция» «субъект» и «объект» и пр.

В Бердяеве мне интересно его отношение к Ницше и Штейнеру. Сам Бердяев определяющей для его становления считал мысль Канта, вместе и мистические сочинения Я. Бёме, Ангелуса Силезиуса и Мейстера Экхардта. Но из Канта вышли все позднейшие мыслители, – Кант – это Коперник философии. Что же касается германских мистиков, то их писания настолько прихотливы и герметичны, что схватить и, осовременив, приспособить к себе Бердяев мог лишь отдельные их представления[118]. Ницше повлиял на всех без исключения философов Серебряного века, сам двусмысленный дух эпохи – странное сочетание демонической бравады с тоской по богообщению – был, несомненно, одним из легиона, окружавшего отшельника в Сильс – Марии[119]. Правда, от Ницше – «Антихриста», как правило, наши мыслители в конце концов открещивались, – слишком страшной виделась его участь. – Отношение к Ницше Бердяева напоминает чаши весов. Вот одно из итоговых суждений о Ницше из «Самопознания»: «Я пытался создать миф о человеке. В опыте о человеке огромное значение имел Ницше. Он пережил патетически, страстно, мучительно и с необычайным талантом выразил тему: как возможна высота, героизм, экстаз, если нет Бога, если Бога убили». Это – чаша весов «за» Ницше. Но тотчас же Бердяев выдвигает уничтожающий Ницше контрдовод: «Но убитым оказался не только Бог, убитым оказался и человек, и возник жуткий соблазн сверхчеловека» (с. 281). Однако двоение бердяевских суждений о Ницше было неким лукавством. Ницше имел на Бердяева сильнейшее влияние, Бердяев позволил себе метафизический бунт именно потому, что прежде на это решился Ницше. Лев Шестов в очерке «Вячеслав Великолепный» заметил, что когда читал «Смысл творчества» Бердяева, он постоянно чувствовал, что читает текст Ницше. Действительно, Бердяев был несколько одержим ницшевским пафосом и подражал не столько Христу[120], сколько сверхчеловеку. Хотя он назвал «жуткой» эту фигуру, – действительно, фантастическое существо Заратустра, пародирующее евангельского Христа, может навести инфернальную жуть, – его собственный человек, оправданный им перед Богом в качестве именно богоподобного творца[121], воспринимается именно как сверхчеловек, вышедший за пределы человечности. «Человек есть нечто, что должно превзойти», – заявляет Ницше устами Заратустры[122]. И вот, бердяевский человек творчески встает над самим собой во всех видах своей деятельности: в познании он от феноменов восходит к ноуменам, в индивидуальной этике не ограничивает, но расковывает свою природу, действуя по ту сторону представлений о должном и недолжном; его эстетика уступает место теургии, а хозяйственно – техническая деятельность – белой магии. Далее, пол, утрачивая свое родовой предназначение, делается мистически творящим, а сексуальная любовь приводит к личному бессмертию… Бердяев – мечтатель, Бердяев – «романтик» (см. его признания, вынесенные мною в эпиграфы) грезит о вещах волшебных, – Бердяев – философ предлагает собственную интерпретацию ницшевского сверхчеловека…

Это связано с тем, что для Бердяева – ученика не столько Канта и христианских мистиков, сколько Ницше – старый Бог умер. И впрямь, если религия начинается с признания человеком высшей, чем он, Инстанции, если человек согласен иметь над собой власть Бога, то Бердяев – мыслитель не религиозный. Бог, рассуждает деист Бердяев[123], в новейшую эпоху отступает от человека, предоставляет человека самому себе с тем, чтобы человек, утративший высшую опору, осуществлял собственное богоподобие, творил – действовал из своего сокровенного центра. Здесь те же интуиции, восходящие к смерти Бога по Ницше, что и в «апофеозе беспочвенности» Льва Шестова. Пускай своего творческого человека – сверхчеловека – Бердяев, с целью самозащиты, связывает с идеей богочеловечества и никак не человекобожества: дела это не меняет. Его «аристократические» этика и религия исключают интуиции смирения и послушания, всяческие «рабьи чувства». «Христианство – религия сильных духом», она «не есть религия сострадания», но «стяжания духовной силы», говорится в «Смысле творчества» (с. 467, 573). Ключевое ницшеанское противопоставление морали господ и морали рабов взято Бердяевым на вооружение, хотя он и использует синонимическую лексику («аристократы», противопоставленные «мещанам», «буржуа» и т. п.). – Что же касается воли к власти, у Ницше определяющей его «сверхчеловеческий» проект, то здесь также источник вдохновения всех русских ницшеанцев. «Я основал дело своей жизни на свободе», – не без гордости подытоживает свой творческий путь Бердяев[124]. С тем же основанием он мог бы сказать – «на воле к власти». Ведь свобода для Бердяева, Шестова, Мережковского – это преодоление мировой необходимости, общезначимых истин, – в широком смысле слова – закона. У Бердяева борьба с ним осуществляется творческой «мощью человека, властвующей над миром»[125]. Собственно, действителен для Бердяева лишь мир, сотворенный самим человеком в акте творческого познания, – это «макрокосм», изоморфный человеку – «микрокосму», противопоставленный Бердяевым «миру объектов» как иллюзорно – нереальному. И в этом своем творении человек царствует точно так же, как старый Бог – в своем. Бердяев совершенно однозначно, с амбициями религиозного учителя и пророка, провозглашает «путь абсолютизации человека, признания его верховным центром вселенной»[126]. Такова бердяевская интерпретация идеи сверхчеловечества.

От Ницше, ненавидевшего «рабскую» «мораль сострадания»[127], Бердяева отличает природная жалостливость, с которой он, «аристократ духа» и противник лукавого гуманизма Великого Инквизитора, в философии вел борьбу. Но вот, рассказы Бердяева о его дружбе с мужиком – богоискателем Акимушкой, также о переживаниях в связи со смертью любимого кота Мури – едва ли не самые эезистенциально – пронзительные в «Самопознании» и, может, вернее доносят до читателя существо его воззрения, чем, скажем, учение об Ungrund’е. Впрочем, втайне и Ницше был крайне жалостлив. Не надо забывать – тот, кто не все лады повторял, что слабые должны погибнуть и «им должно еще помочь в этом»[128], сам погиб от муки жалости: удар, лишивший Ницше рассудка, настиг его при виде избиения лошади[129]. Со своим состраданием Ницше боролся, зная, насколько оно болезненно и разрушительно.

К Рудольфу Штейнеру у Бердяева также было двойственное отношение: страстный интерес выражался в притяжении – отталкивании. Оба – основатель антропософии, которого его ученики считали великим посвященным, и русский экзистенциалист были гностиками. Оба среди ранних трудов имели книги с одинаковым названием «Философия свободы». Правда, Бердяев относительно труда Штейнера говорил, что никакой свободы там нет, нет ее – как нет и творчества, смысла, духа, Бога – и в системе Штейнера в целом. Свое учение о человеке – творце Бердяев называл антроподицеей: сущностью своей эпохи он считал зарождение «религии человека», усмотрение в Антропосе Божественного Лица[130]. Но вот в антропософии Штейнера человека, как цельной и неповторимой личности, Бердяев не находил. Причина неприятия Бердяевым – не то что феномена Штейнера в целом, но его методологии[131], – в том, что Штейнер к явлениям духового мира подходил как к предметам мира физического, рассматривая их в качестве объектов духовного опыта посвященных. Штейнер ориентировался на современное ему сознание, сформированное позитивным естествознанием, и называл свой оккультизм «духовной наукой». Но это было обставлено у Штейнера множеством оговорок: ведь духовный мир в принципе не то, что мир физический. И со временем, утверждал Штейнер, по мере эволюционного изменения сознания человека, антропософия отойдет от подражания естественным наукам. Однако уподобление сферы духа «миру объектов», подлежащего, по Бердяеву, уничтожению, коробило этого принципиального субъективиста и отвращало от Штейнера. Бердяев надеялся обрести универсум и Бога в глубинах души. Штейнер же учил наблюдать определенные материальные предметы, сочетая с размышлением зрительный опыт. Подобные медитации должны были привести к ви́дению тонких оболочек, аур вещей; предполагалось, что этот тренинг развивает высшие органы человека, обыкновенно находящиеся в латентном состоянии. Штейнер считал образцом для себя опыты Гёте, чье естествознание отклонилось от научного mainstream’а – математизированной науки. Бердяев же ценил в Гёте умение из времени выйти в вечность (фаустианское «остановись, мгновение»), несущее просветление сознанию[132]. Штейнер, как духовный исследователь, был созерцателем объективного мира; Бердяев познанием считал создание субъектом своего предмета. Бердяев не сознавал, что опыт Штейнера особой природы – внешне – внутренний; он не практиковал антропософских медитаций, считая, что имеет «посвящение» от Бога. Бердяев противостоял Штейнеру как представитель другого духовного пути, как посвященный – посвященному в иное «таинство».

В центральном труде Бердяева «Смысл творчества» (1911 – 1916 гг.) Штейнер присутствует заметнее, чем в прочих его книгах. В 1913 году Бердяев слушал в Гельсингфорсе лекционный курс Штейнера «Оккультные основы Бхагавадгиты». «Духовная наука» тогда переживала свой расцвет. Направление Штейнера выделилось из Теософского общества Анни Безант в независимое Антропософское общество. «Древнюю мудрость» Индии, возрождаемую теософами, Штейнер намеревался восполнить христианским элементом. В Швейцарии строился Гётеанум – не храм, конечно, как уверяли антропософы, но особый центр для разыгрывания Штейнеровых «мистерий»[133]. В строительстве Гётеанума участвовали русские интеллектуалы: близко знакомый с Бердяевым Андрей Белый с женой Асей Тургеневой, Волошин с Маргаритой Сабашниковой, а также целый сонм энтузиастических адептов Штейнера. Вопрос для антропософов стоял немного – немало как о заложении основ новой культуры, о совершении – героическим усилием единомышленников – эволюционного прорыва. Претензии и грандиозные замыслы Штейнера были вполне созвучны революционным проектам русских мыслителей: с начала ХХ в. в России шла упорная борьба за новое религиозное сознание.

Бердяев был, наверное, самой яркой новой душой, уже вдохновленной Ницше на искание лучезарной «страны потомков» – хилиастического «тысячелетнего царства». Его острейший интерес к Штейнеру не должен удивлять. От посещения Гельсингфорса остались заметки Бердяева (например, в «Самопознании»); представить себе его поведение там можно по воспоминаниям Аси Тургеневой и текстам Е. Герцык[134]. В сложном впечатлении от личности «доктора» в Бердяеве возобладало неприятие, отталкивание. Штейнера Бердяев воспринял как человека абсолютно безблагодатного, пытающегося овладеть высшим знанием одним напряжением собственного существа. Штейнер не то чтобы стремился подчинить волю своих слушателей: в той же мере он убеждал и себя самого. Печаль, окружающая «доктора» мрачным облаком, в передаче Бердяева кажется демонической. Ни малейшего проблеска чаемого духовного света в Штейнере Бердяев не заметил. Он даже пережил ужас, вообразив «дурную бесконечность» мировой эволюции, подчиненной неумолимому закону кармы. По – видимому, он связал загадочный ницшеанский концепт вечного возвращения с кармическим круговоротом души. В дневнике Е. Герцык, в одной из записей, сделанных под влиянием беседы с Бердяевым о Штейнере, есть намек на то, что Ницше сошел с ума именно от страха «вечного возвращения». Ужас перед дурной бесконечностью бытия изгоняют лишь «Сын и Мать», заключает Евгения, – спасает только религиозное принятие христианства. Очевидно, такими были и интуиции Бердяева. При этом Бердяев, почитатель Бёме, отнюдь не был противником оккультизма и признал тайноведение Штейнера наиболее благоприятным для «новой эпохи»[135]. Ныне необходимо проникновение в тайны мироздания, – иначе человека унесут «космические вихри», – любил повторять Бердяев. И Штейнер – человек ему скорее понравился. За обличием протестантского пастора он почувствовал в Штейнере тайное страдание, – оно не могло не импонировать жалостливому Бердяеву.

К антропософскому учению у Бердяева также было двойственное отношение. Бердяев словно не видит, что антропософия – отнюдь не метафизический теизм, – в ней нет представлений о Боге Творце и творении мира, что она не занимается вещами абсолютными, «последними», зато детализирует «предпоследние»[136]. И Бердяев не признает антропософию, не находя в ней своего – бердяевского Бога: Богочеловека, «Небесного Человека, предшествующего всей мировой эволюции»[137]. – Но вот что самое интересное. Богочеловека – а это Вторая Ипостась Троицы, традиционный Логос – Бердяев называет «Абсолютным Солнечным Человеком», который есть Христос по Штейнеру[138]. Дело в том, что Христа Штейнер понимал в качестве великого Духа Солнца – Бога Солнечной системы, а отнюдь не мироздания в целом. Христос по Штейнеру – Человек, в определенном смысле обогнавший нынешних людей Земли в своем эволюционном развитии, чьим местопребыванием до вочеловечения было Солнце. Я не стану входить в детали очень развитой христологии Штейнера, имеющей чисто теософский и нимало не богословский характер. Подчеркну только их общую с Бердяевым тенденцию приближать Христа к человеку. Для «арианина» и «несторианца» Штейнера Логос, заместивший при крещении Иисуса из Назарета его «я», это наиболее продвинутый дух из человеческого сонма; для Бердяева Вторая Тройческая Ипостась – это божественный, предвечный Человек, «Перво – Адам».

И в этой тенденции, очеловечивающей Бога[139] – исток другого совпадения Бердяева со Штейнером. В антропософии ко Христу возведен принцип «я» человека: к «Я» универсальному таинственно приобщены индивидуально – человеческие «я», в глубине всякого «я» присутствует Христос. Но здесь и суть учения Бердяева о человеческом творчестве: творящий из недр своего духа, т. е. из «я», человек действует совместно с Христом, творчество богочеловечно. – Затем, если Штейнер ставит перед своими последователями цель «достигнуть высших миров»[140] – выйти в духовный мир и контактировать с его обитателями, то весьма близко этому задание учения Бердяева. Как и Штейнер, в физическом мире Бердяев находил лишь символы духовных реалий. Он считал духовный мир царством свободы (ведь этот мир, по Бердяеву, творится человеком) и называл «божественным»[141]. Страстное стремление в духовный мир роднит Бердяева со Штейнером, хотя Штейнер рассуждал о нем как бы со знанием дела, Бердяев же лишь предавался мечтаниям. – И при всей нелюбви Бердяева к идее эволюции – он был сторонником катастрофических скачков, прорывов, бытийственных революций – его романтический проект предполагает преображение, просветление человеческой природы, чтó требует большого – именно эволюционного времени. Быть может, хилиастическая эпоха по Бердяеву, в которой раскроется творческая природа русского человека, соответствует эпохе шестой послеатлантической по Штейнеру – эону господства славянской расы.

Самое главное состоит в том, что в какой – то момент Бердяев уверовал в перевоплощение душ и в карму. Впрочем, здесь само средоточие бердяевских сомнений, допущение им правды за многовековой мудростью Востока все – таки не было безусловным. Странствия души реальны, полагал Бердяев, но благодаря искупительной жертве Христа они утрачивают свой дурной – бесконечный, безблагодатный характер. «Прекращается натуралистическая эволюция душ во тьме, законы Кармы отменяются даровой благодатью любви», – «математическая бесконечность» преодолевается «актуальной бесконечностью», за «тайной космоса» встает «тайна Бога», во тьму изливается божественный свет, – всё это очевидно для христианского сознания[142]. Эти рассуждения Бердяева двусмысленны – непонятно, перевоплощаются ли души нехристиан. Здесь эзотеризм бердяевской мистики творчества, загадочность того, что он понимал под творческим экстатическим прорывом.

Бердяеву не нравилась «наукообразность» антропософии – дискурс, стилизованный под естественнонаучный. «В его [Штейнера] писаниях нет тех личных переживаний, вдохновений и озарений, которые чаруют у всех мистиков», Штейнер как бы прячет свою экзистенцию. В лекциях Штейнера Бердяев хотел бы находить экзистенциальное философствование[143]. Главное, что нигде у Штейнера Бердяев не обнаруживал человека в качестве богоподобного цельного существа. Человек «распластывался» по разной тонкости мирам (физическое, эфирное и др. тела), дробился в бесконечной цепи перевоплощений. У Штейнера человек выступал в качестве существа космического, а не духовно – божественного. Потому антропософию Бердяев именовал «космическим прельщением». Никакой свободы в штейнеровской Вселенной, по мнению Бердяева, не было: помимо природных закономерностей, там с железной необходимостью действовали причинно – следственные отношения кармы. Ни духа, ни творчества, ни вечности; ни любви и милосердия и т. д. в механизме мироздания искать не стоит, – Штейнер не признавал никакой возможности вырваться из бездушного кармического колеса. Это страшило Бердяева, и свой ужас перед мировым безысходным круговоротом он передал Евгении Герцык. «От Штейнера спасают Сын и Мать», – в экзальтации записала она в дневнике[144]. Если Серебряный век «канонизировал» Ницше, то загадки Штейнера он все – таки не разрешил.

2. Что такое творчество?

Я никогда не понимала до конца того, чтó означает центральная для бердяевского экзистенциализма категория творчества. Поначалу я вкладывала в нее обычный смысл создания человеком культурных продуктов – материальных и духовных ценностей. Так было, пока я не сосредоточилась на одном месте в «Самопознании»: там Бердяев рассказывает о ключевом событии своей жизни, когда ему открылся его личный духовный путь и зародилась собственная философия. Это случилось летом в деревне под Харьковом, ранним утром, когда Бердяев еще лежал в кровати. В то время он всерьез следовал жизненному канону православия, в основе коего – духовное сокрушение и покаяние: «Я пережил период сознания подавленности грехом. ‹…› Острое и длительное переживание греховности ведет к подавленности, в то время как цель религиозной жизни есть преодоление подавленности». И вот, в то знаменательное утро неизвестно откуда пришло переживание «большого подъема» и преодоления «состояния подавленности», – «внутреннее потрясение и озарение». «Вдруг всё моё существо было потрясено творческим подъемом и сильный свет озарил меня. Я перешел от подавленности грехом к творческому подъему»: закончился православно – традиционный этап бердяевского духовного пути и начался период мистики творчества. Впоследствии Бердяев дал оценку этому своему первичному опыту творческой свободы, заметив, что это было действие «благодати»[145]. Всё последующее философствование Бердяева было в определенном смысле лишь размышлением над этим мгновением видения «благодатного» света. Опыт просветления был для Бердяева безусловно реальным; в его личной правде Бердяева не могли поколебать ни насмешливые голоса критиков, ни страх вечных адских мук, порой его всё же посещавший.

«В моей деятельности было экзотерическое и эзотерическое», – говорил Бердяев[146]. В первую очередь это относится к учению о творчестве, которое он развивал во всех без исключения своих сочинениях. В рассуждениях мыслителя о творчестве всегда присутствует некая загадка, – как бы какое – то темное пятно: они и не могут быть прозрачными, поскольку описывают экстаз, – экстаз к тому же весьма сомнительный по своему духовному качеству[147]. Слово «творчество» глубоко переосмыслено Бердяевым, – здесь яркий пример тогдашней языковой критики. И значение этого слова в его текстах сугубо бердяевское. – Укажу однако на «экзотерические» аспекты «творчества» по Бердяеву. Отправляясь от них, может, мы приблизимся и к «эзотерике» главного понятия бердяевского экзистенциализма.

а) Творчество как создание культурных ценностей

«Всякий творческий акт по существу своему есть творчество из ничего», и потому он несет бытию «абсолютную прибыль, прирост»[148]: согласно Бердяеву, творчество по своей сути бытийственно. Своим творчеством человек призван продолжать миротворение, Богом не завершенное. В творчестве, не устает повторять Бердяев, человек осуществляет свое богоподобие, высшее достоинство. И это всё понятные метафизические положения. Непонятно лишь, на какие образцы творчества ориентирована мысль Бердяева. И вот оказывается, что образцов подлинного творчества, по Бердяеву, не существует, – что бердяевское творчество – чисто гипотетический концепт, принципиально отличающийся от профанного понятия, обозначаемого тем же самым словом. «Неизъяснимо, что есть творчество», – заявляет Бердяев в самом конце огромного труда о творчестве; «еще неведомо нам подлинное творчество»[149]. И если мы, недалекие люди по масштабам Бердяева, растерянно спросили бы его – а как же, неужели не были творцами великие ученые и художники, чем же, если не творчеством, создается культура? – то Николай Александрович ответил бы раздраженно: «Творчество для меня не столько оформление в конечном, в творческом продукте, сколько раскрытие бесконечного, полет в бесконечность, не объективация, а трансцендирование, творческий экстаз…» И, видя по – прежнему недоумение на наших лицах, – куда уж нам постичь «полеты в бесконечность», – он, с еще большей желчностью, принялся бы объяснять заново свою сокровенную мысль: «Повторяю, что под творчеством я все время понимаю не создание культурных продуктом, а потрясение и подъем всего человеческого существа, направленного к иной, высшей жизни, к новому бытию»[150]. Очередные загадки для тех, кто не доверяет всякого рода «потрясениям и подъемам», кто лишь понаслышке знает о «высшей жизни»…

Данные представления Бердяева выросли на почве русского символизма. Главный его теоретик Вяч. Иванов учил о том, что поэт в творческом акте совершает восхождение «от реального к реальнейшему» – к самим бытийственным идеям, приобщая к ним затем – при нисхождении – создаваемое им произведение искусства (см., например, трактат «Заветы символизма»). С воззрением Иванова Бердяев не согласен: трагедия творчества для него в том и состоит, что художник создает лишь культурные ценности, а не бытийственную реальность. А вот Александр Блок в стихотворении «Художник» уподобляет образное оформление художником своего метафизического переживания заключению в клетку свободной птицы. И это представление, принадлежащее первому поэту среди символистов, ближе Бердяеву. Опять – таки мы находим у него бесконечные вариации той мысли, что ценности культуры суть лишь символы действительности, – «только тени от незримого очами», как писал предтеча символистов и Бердяева Вл. Соловьёв (в стихотворении «Милый друг, иль ты не видишь…»). С бытием имеет дело религия, и в задании «творчество – религия», «последнее откровение Св. Троицы, антропологическое ее откровение»[151]. Однако такого – подлинного «творчества ‹…› не могло быть до космическо – антропологического поворота, до великой религиозной революции в человеческом самосознании»[152]. Духовная революция, по Бердяеву, совершается силой творчества и во имя творчества. Здесь один из парадоксов его мысли.

Книга «Смысл творчества» создавалась после поездки Бердяева в 1912 году в Италию, и учение о творчестве отразило его впечатления от ренессансного искусства. Надо сказать, что представители русского нового религиозного сознания вообще питали большой интерес к Возрождению: именно там им виделись первые лучи эпохи Третьего Завета – раскрытия религии творчества, преодоления антагонизма христианства и язычества. «В мистической Италии у Иоахима из Флориды зародились пророческие упования новой мировой эпохи христианства, эпохи любви, эпохи Духа»[153], – так формулировал общую веру Мережковского, быть может – С. Булгакова и свою собственную Бердяев[154]. Возрожденский подъем Бердяев не считал собственно воскресением богов античности: после Христа возврата к языческой упоенности земной жизнью быть не могло. По Бердяеву, Ренессанс был прорывом совершенно новой религиозности – но, лишь поднявшись, вал духа упал: до «антропологического откровения» победа религии христианского творчества не представлялась Бердяеву возможной. Именно в искусстве Возрождения обнаружилась «трагедия творчества, несоответствие между заданием и достижением». «Тайна Возрождения – в том, что оно не удалось»[155], и ярче всего она воплотилась в судьбе Боттичелли. Полотна великого флорентийца Бердяев часами созерцал вместе с Евгенией Герцык: она путешествовала по Италии вместе с четой Бердяевых. Ее точные и умные записи (перенесенные впоследствии в книгу «Воспоминаний») передают тонкие оттенки восприятия Бердяевым самого духа Возрождения[156]. Именно этот опыт лег в основу бердяевской философии творчества, – и есть смысл взглянуть на тогдашнего Бердяева глазами Евгении. Бердяев говорил ей: «Весь Ренессанс – неудача, великая неудача, тем и велик он, что неудача: величайший в истории творческий порыв рухнул, не удался, потому что задача всякого творчества – мир пересоздать, а здесь остались только фрески, фронтоны, барельефы – каменный хлам! А где же новый мир?» И под влиянием Бердяева Евгения стала чувствовать в духе Флоренции «неутоленность, тоску, порыв» (вообще созвучные ее – и бердяевской! – натуре), – прониклась «едким вирусом ее». «…В упоенно – творческой Флоренции все высшие достижения говорят о том, что нельзя жить на земле, тянутся прочь. Таков Боттичелли. Как и вся Флоренция, он – дерзновение творчества, создания из небывшего»[157], – при этом, уже по слову Бердяева, вся жизнь Боттичелли, отрекшегося от своего искусства, была «роковой неудачей». Начавшись пророчеством Иоахима, Возрождение – «внутренно и неизбежно» – кончилось проповедью Савонароллы. – Итак, отнюдь не культура – идеал Бердяева: даже высочайшее искусство не является в его глазах «апофеозом творчества». «Флоренция мне – ключ к нему», – заключила о своем друге Евгения. Она сердцем, помимо диалектики, двоения мыслей в его философских текстах, постигла «его тайну – ненависть к плоти, надежду, что она рассыплется вся»[158]. «Развоплощение мира», а не культура – вот мечта романтического революционера, мистика и апокалиптика Бердяева, вот смысл его концепта «творчество».

Для полноты освещения вопроса надо упомянуть, что научная деятельность от творчества отстоит, на взгляд Бердяева, еще дальше художественной. «Наука – не творчество, а послушание», «покорность мировой необходимости», она «не прозревает свободы в мире»[159]: в философском неприятии выявляющей мировые закономерности науки Бердяев сходится с Шестовым, противопоставившим познанию веру. О технике говорить не приходится: для Бердяева это царство грубейшего насилия над человеком. Творчеством, в полном смысле этого слова, не является ни одна из существующих культурных форм деятельности человека.

б) Творчество в повседневной жизни

Но, быть может, творчество – это сама человеческая жизнь, несомненно, каждым отдельным поступком индивида вносящая в мир нечто новое и, возможно, истекающая из глубинно – мистического резервуара свободы, бёмевского Ungrund’а? Ведь практиковал же Серебряный век именно жизнетворчество! Да и проблематика основополагающего труда Бердяева вроде бы охватывает все стороны жизни человека: «творчество» и – «познание», «мораль», «общественность», «любовь и семья» «мистика» и т. д. – таковы названия глав «Смысла творчества». Однако жизнь человека, на взгляд Бердяева, – даже в самом ее экзистенциальном истоке имеет к творчеству еще меньше отношения, чем создание ценностей культуры. Вот что, например, говорит Бердяев о морали: «Традиционная мораль христианского мира доныне не была творческой», т. е. моралью «евангельской любви»[160], – она была «буржуазной» опять – таки в бердяевском смысле приспособления к наличному состоянию мира. Может, Бердяев считает творческой мораль святых? Ничего подобного! Разочаровавшийся в православных старцах, Бердяев отрицает и «старческую» мораль «заботы и страха», выдвигая взамен «новую творческую мораль молодости ‹…› в Духе Христовом», – мораль «дерзновения», «юношеской беспечности и беззаботности»[161]. Конечно, с «беспечностью и беззаботностью» Бердяев связывал смыслы самые возвышенные. Однако, в отличие от шестовского, его экзистенциализм все же имел как бы общезначимый характер, – творчество выдвигалось в качестве всеобщего императива. И если попытаться вообразить практическое осуществление бердяевской «юношеской морали», то становится страшновато: на память приходят «дерзновенные» хунвейбины, «беззаботные» хиппи, а также современные «креативные» «фейсбучные хомячки», изрыгающие потоки «чатовой» матерщины, стилизующие свою речь под бормотание идиота…

Если моральное творчество по Бердяеву остается «непостижимым» и «несказанным», то еще более таинственна «творческая» любовь между полами. «Новый Завет по глубокой мистической своей сущности отрицает семью, так как отрицает сексуальный акт как падение и грех пола, отрицает род, отрицает «мир сей» и всякое буржуазное его устроение»[162]: это, понятно, гностическая – мироотрицающая интерпретация Нового Завета. Но всё же, что такое «мистический брак» по Бердяеву, «творческое дерзновение любви», «новое соединение мужчины и женщины в высшее бытие»? Бердяев любит упрекать других мыслителей за то, что они утаивают свой опыт в теоретических трудах, лишая эти последние экзистенциальной достоверности. Но о своем собственном опыте любви (если он у него имелся) как «акте творческом, созидающем иную жизнь, побеждающем «мир», преодолевающем род и природную необходимость»[163], Бердяев тоже умалчивает. И его учение о новой любви сводится к абстрактной метафизике соловьёвского «Смысла любви»: «тайна брака» (разумеется, «мистического») – в создании любящими андрогина, чтó есть восстановление человеческой природы в ее райском богоподобном состоянии. Правда, главный момент учения Соловьёва (учения, восходящего к «Пиру» Платона») – мысль о бессмертии человека – андрогина, Бердяев не педалирует, не желая, видимо, выпадать из философского в видимости дискурса в область фантастики. Мы, чья природа еще не «преображена», более чем смутно понимаем, что же Бердяев разумеется под творческой любовью. Какие – то живые приметы ее есть скорее в «Моем Риме» Евгении Герцык – мистической подруги Бердяева именно в смысле «иных», «надмирных» отношений. Но, право же, глубинный, бессловесный аспект их дружбы с Бердяевым, который описывает Евгения, вполне укладывается в формы романтико-психологической игры, рискованного и мучительного флирта. До статуса идеала хилиастической эпохи все эти вещи явно не дотягивают…

Но, быть может, нам легче будет понять бердяевскую категорию творчества, обратившись к деятельности человека не в личной сфере, а в социуме? Правда, в соответствующей главе «Смысла творчества» Бердяев предупреждает: «Творческая общественность подземна, катакомбна», – она, увы, еще эзотеричнее приватного существования индивида. Определенно то, что «переход от послушания к творчеству в общественности ‹…› возможен лишь через жертву безопасностью, гарантированной устроенностью», – типа жертвы «св. Франциска»[164]. Причем жертва эта должна быть жертвой «коллектива», согласившегося, видимо, терпеть францисканскую нищету. После 1905 – 1907 гг. Бердяев разочаровался в политических революциях; он отрицает и «либерально – правовые общественные направления», консервирующие буржуазный порядок. «В общественности, как и в философии, в искусстве, в поле, в морали и во всем, обнаруживаются стремления к выявлению предельного, конечного, последнего»[165]: Бердяева в действительности занимает переход к «Царству Божьему на земле», освобождение от всяческих «необходимостей», – движет им воля к Концу. Толкуя по – своему новозаветные источники, Бердяев вчувствует в них идеи «иерархизма» и «аристократизма». Вопреки демократическим тенденциям начала ХХ века, он настаивает на «единственно должной» власти в мире – «властвовании призванных и великих»[166]. Следуя и здесь за Ницше, Бердяев ставит войну выше «безопасности буржуазного мира» – война «жертвенна», а дух жертвы Бердяев любил[167]. В учении Бердяева о творчестве общественного человека – в бердяевском развитии «тайны трёх» по Мережковскому – трудно обнаружить что – либо здравое, практически – вдохновляющее. Так, всю сферу техники Бердяев считает «диавольской», – это «призрачное лжебытие»; технические силы «убивают душу» человека, «заколдовывают» мир; «власть электричества ‹…› – подозрительная власть», что – то вроде «черной магии»: «электричество убивает уже дух человека»[168]… И взамен Бердяев выдвигает вряд ли христианский императив: «Человек должен властвовать над природой силой белой магии» – «бело – магической техники и экономики»[169]. Дух Интернета явно магический; любопытно, что сказал бы об Интернете Бердяев – белая это магия или черная? – «Вся ветхая общественность и вся старая цивилизация ‹…› должны сгореть дотла, чтобы Новый Иерусалим сошел с неба на землю»[170]: здесь, кажется, последнее и внятное слово «творческой» социологии Бердяева. Эта последняя, по – моему, самое слабое место учения о творчестве радикальнейшего индивидуалиста…

Итак. творчество Бердяев определяет апофатически: это не развитие культуры, не различение добра и зла нравственным чувством, не преодоление эгоизма в любви и семье, не усилия найти единомышленников в социуме и т. д. Данные понятные деятельности Бердяев экстраполирует до их аналогов в грядущей и неведомой «творческой эпохе». Искусство будет тогда заменено теургией, техника и экономика – белой магией, этика преобразуется в «дерзновенную» «христианскую любовь», брак сделается «мистическим сладострастием»… На мой традиционный взгляд, творческий проект Бердяева достаточно темный[171]. Но особенно важно мне сейчас то. что понятность, как бы жизненность категорий и текстов Бердяева обманчива: встречая в них слово «творчество», надо соотносить с ним все эти темно – оккультные смысловые обертоны. «Творчество» для Бердяева – это деяния сверхчеловека, не только приравнявшего себя к Богу, но и в определенном отношении вставшего над Ним. В этом мы вновь убедимся, обратившись еще к одному виду творчества, обсужденному Бердяевым, – самому близкому ему творчеству философскому.

Философию Бердяев, подобно, странно сказать, Гегелю, считал высшей из деятельностей человека. Разумеется, критерий Бердяева проистекал из существа его экзистенциализма и гегелевский нимало не напоминал. Согласо Гегелю, абсолютный дух в своем самопознании именно в философии приходит к себе самому, оказывается у себя дома. В воззрении же Бердяева, одна только философия среди всех видов человеческой активности является творчеством как действительным восполнением бытия, а не одним лишь созданием его символов. Примечательно то, что в книге «Смысл творчества» лишь глава о философии названа «Философия как творческий акт», тогда как главы о прочих видах деятельности озаглавлены «Творчество и…» «мораль», «мистика», «культура» и пр.: как мною только что было показано, ни наука, ни художество, ни социальное существование человека, согласно Бердяеву, творчеством в полной мере не являются.

Но почему же Бердяев считает, что именно философия – это творчество, природа коего бытийственна[172]? Дело в том, что «философское познание не противостоит бытию», но осуществляется «в самом бытии», «имманентно бытию»[173]. Бытийственен здесь творец – сам философ; впоследствии познающего субъекта Бердяев вообще объявит единственно реальным («Я и мир объектов»). В 1910-е годы эту главную интуицию своего экзистенциализма он формулирует в терминах софиологии – самого модного тогда направления: «София движет подлинной философией. На вершинах философского сознания София входит в человека»[174]. Бердяев почти уравнивает философию с пророчеством, а с другой стороны, сближает не с наукой, а с искусством, противостоя тем самым тезису Э. Гуссерля о философии как строгой науке, взятому на вооружение русскими неокантианцами. «Философия творит бытийственные идеи, а не образы», – идеи, «противящиеся мировой данности и необходимости и проникающие в запредельную сущность мира»[175]. Трудно представить, что́ это значит: ведь концепт «идея» мы привыкли возводить к Платону и связывать с «идеей» представимость, некую зримость. Платоновские «идеи», действительно, «запредельны», но, в их статичности[176], эти вечные прообразы вещей суть как раз вечные «данности», подлежат созерцанию человека – т. е. принципиально «объектны». Слово «идея» Бердяев радикально изменяет, вводя в контекст своей «философии свободы». По сути, в 1910-е годы его философский дискурс находится еще в самом начале становления. В итоговом «Самопознании» Бердяев главными в своей «окончательной философии» признает «идеи несотворенной свободы и объективации». Здесь же мы находим его важное признание в антиплатонизме и отрицании «реализма понятий»[177].

Бердяевская философия – это философия субъекта, и в ней Бердяев задался целью невероятной, противоречивой. Субъект-философ тщится познать себя же, именно в качестве субъекта, – субъект, грубо говоря, становится объектом, предстает перед познающим как предмет познания. «Я» направлено на «я» же, без попыток его объективации, «отпускания» в «инобытие» (что у Гегеля делает абсолютный дух с целью самопознания). Без какого бы то ни было посредствующего зеркала «я» хочет увидеть само себя. Философски познающий разум у Бердяева пытается вырваться собственными усилиями за свои пределы, – не столько прорваться в область ноуменов (это язык Канта и вновь «реализм понятий»), сколько создать этот самый мир и объявить его действительным бытием. Философский разум то ли выворачивается наизнанку, то ли – в духе барона Мюнхгаузена – тщится поднять кверху сам же самого себя. Так или иначе, этот разум сверхчеловечен, как сверхчеловечны теургия, «белая магия», «юношеская мораль» и другие деятельности будущей «творческой эпохи». Однако философия уже эпохи наличной (правда, лишь его собственный экзистенциализм) объявляется Бердяевым бытийственным творчеством. Творчество именно в сфере философии оказывается «у себя дома», как и абсолютный дух Гегеля. Но понять, что же такое философское творчество – собственно творчество по Бердяеву – труднее всего, – решусь сказать, практически невозможно. Здесь проблема восприятия субъектом субъективного же духа, которую корифеи философии в ХХ веке решали обходным путем – остроумно сводя к концепции диалога, где противопоставлены «я» и «ты», или прибегая к бесконечно усложненному экзотическому языку (Хайдеггер). По сути, проблема самопознания означает конец философии и переход к знанию мистического типа.

Прежде чем выходить в эту область, укажу еще на уникальность экзистенциализма Бердяева в кругу воззрений Серебряного века. Бердяев предпринял героическую попытку философского возврата к бытию в эпоху, когда философия неуклонно превращалась в философию культуры – религии, искусства, науки и т. д., – приобретала качество герменевтики – становилась толкованием уже очеловеченной реальности. Понимая философскую ситуацию и свое в ней место, Бердяев в 1940-е годы писал: «Философское познание не может иметь книжного, школьного источника. Источник философии – ‹…› само бытие, интуиция бытия. Подлинно философ лишь тот, кто имеет интуицию бытия, чья философия имеет жизненный источник», знает «непосредственные пути сообщения с бытием»[178]. Действительно, «жизненным источником» бердяевского экзистенциализма – поверим мыслителю – было озарение, случившееся с ним ранним летним утром в памятные деревенские каникулы; тогда Бердяеву открылось, что «пути сообщения с бытием» пролегают в творческой деятельности. Опыт Бердяева, кажется, равномощен соловьёвским «свиданиям» с Софией: Соловьёв был «подлинно философом», удовлетворявшим бердяевскому критерию.

Тем не менее в философии Серебряного века все же возобладала герменевтика: Мережковского, родоначальника «нового религиозного сознания», до сих пор иногда называют «литературным критиком»; несомненный экзистенциалист Лев Шестов занимался самопознанием, «странствуя по душам» великих творцов; Флоренский философствовал, разъясняя тайные смыслы церковного культа, который этой интерпретацией превращался в магическую мистерию… Только Бердяев бесстрашно глядел в бездну собственной души, не прибегая к вторичной реальности – к «культурным отражениям» бытия: «Я ‹…› говорил как стоящий пред загадкой мира, перед самой жизнью, говорил экзистенциально, как субъект существования»[179]. Бердяев своим философствованием выразил существование человека, ищущего Бога, смыслы – и самого себя в постницшеввском мире, где «Бог умер», все смыслы перевернуты, а человек распался на животное, руководимое инстинктами, и сверхчеловека, обуреваемого волей к власти над миром.

в) Творчество как духовная практика

Как можно заметить, осмысливая категорию творчества у Бердяева, мы движемся от ее «экзотерического» – общепонятного значения к смыслам все более трудным, «эзотерическим», собственно бердяевским. Так, рассматривая повседневное человеческое «псевдотворчество» – как бы неполноценное, по Бердяеву, творчество, – мы дошли до философского познания, которое им за творчество уже признано. Мне хочется показать, что понять Бердяева – философа нелегко: чтобы приблизиться к его философствованию, надо попытаться произвести сдвиг в собственном сознании. Философское творчество для Бердяева – деятельность отнюдь не рационально – академическая. Творчество как таковое – это скорее некая духовная практика, усилие проникнуть в действительный – сущностный мир, в само бытие. Оно предполагает особые – «космические», «универсальные» состояния, «экстаз», «оргийное потрясение» и пр., – требует преображения человеческой природы. Ясно, что эти вещи еще менее доступны, более эзотеричны, чем проблемы нового – субъективного философского слова. Попробую хотя бы поставить эту проблему новой духовной практики по Бердяеву, призванной заменить традиционные покаяние, молитву, смирение перед Богом – как бесконечно высшим Начало, нежели человек.

«Творчество – религия», «творческий опыт – особый религиозный опыт и путь»: «творческий экстаз – потрясение всего существа человека» – равноценен молитве и аскезе, будучи «выходом в иной мир»[180]. Эти тезисы принадлежат Бердяеву как духовному учителю, который пытается сделать общезначимым собственный духовный путь, открытый ему в светозарном переживании, как он допускал в своем мифотворчестве, самой Софией. Под эти опытные вещи – под интуиции, сообщившие ему новую веру, – Бердяев подвел нехитрое в общем – то богословие. Творчество – это религия, поскольку, творя, человек уподобляется Богу Творцу, соединяется с Ним через Христа. Бердяев признавался, что для него возможна только религия «богочеловечества», признающая божественность человека. Ясно, что это приватная религия Бердяева. По его словам, «Христос стал имманентен человеческой природе, и это охристовывание человеческой природы делает человека творцом, подобным Богу Творцу»[181]. Здесь несогласие с Халкидонским догматом о двух природах во Христе. Призванность человека к творчеству, оправданность человека именно через творчество Бердяев считал новым, третьезаветным – «антропологическим откровением», а себя – его пророком. Бердяев пророчествовал до конца жизни о неизбежном наступлении новой «творческой эпохи» через «персоналистическую революцию». То будет наступлением хилиастической эры – тысячелетнего Царства Божия на Земле, когда совершится «развоплощение» мира и одухотворение природы силою Христа, действующего через творящих людей. Мир наполнится чудесами – в точности как в утопии Мережковского, также хилиастической, и в учении Шестова о вступлении человечества в «измерение веры», в котором для верующего будет «всё возможно».

В ХХ веке бурно расцвел такой литературный жанр, как научная фантастика, поднимающая научно – технические достижения до масштабов чудесного. На основе сочинений Бердяева могла бы развиваться фантастика философская. Сам мыслитель признавал, что пророчески смотрит в очень отдаленное будущее. – Однако что означала проповедь творчества для его современников, – также что значит она для нас? Во – первых, главное: Бердяев, представитель нового религиозного сознания, творчество противопоставлял духовному пути Церкви – покаянию, и призывал если не к радикальному разрыву с Церковью, – сам он посещал храм до конца дней, – то к восполнению творчеством практики смиренного послушания. Церковь – ее догматическое учение и каноническая жизнь – утратили для Бердяева свою абсолютность. Духовность Церкви символизируется образом «распятия на кресте розы жизни», – ныне, говорит Бердяев, наступают времена «воскресения» мистической розы[182]. В статье 1926 г. «Спасение и творчество» Бердяев утверждает, что Церковь вместо «богочеловеческого» избрала «ангельский» путь. Впрочем, данная статья куда менее радикальна, чем глава «Творчество и искупление» книги 1916 года.

Бердяев отнюдь не считал спасение главной целью и смыслом жизни человека: превыше спасения – возрастание в духе. Само спасение должно быть подчинено «творческому восхождению бытия»[183], – убежденность в этом Бердяева я связываю с влиянием на него эволюционного учения Штейнера. Понятно, что в реальных ситуациях трудно отличить борьбу с грехом от погашения творческого порыва. И вот, Бердяев предпочитает дерзновенный поступок аскетическому усилию. Творческий строй сознания, утверждает он, в корне иной, нежели традиционно – христианский. И если новая и старая установки человека вступают в противоречие, то «новый человек» «согласен губить свою душу во имя творческого деяния»[184]. В «Смысле творчества» творческое деяние описано с привлечением всего арсенал «роковой», «трагедийной» лексики Серебряного века: тут и «творческая тайна человека», и «последняя свобода» с ее «страшным бременем», и «жуткая ответственность» и пр. За всем этим чувствуются достоевщина и мережковщина, мерещатся Раскольников с топором и растлитель Ставрогин, – и над «бездной» возносится икона богоборца Ницше, в своем безумии уподобившегося животному: он «оправдан» и превознесен Бердяевым, ибо «сгорел от огненной творческой жажды»[185]. Ведь, по Бердяеву, творчество как таковое само есть оправдание человека!

О творчестве Бердяев говорит как о чисто экзистенциальном порыве и экстазе, хочет осмыслить творчество в его беспредметности, бессодержательности. Но возведение им творчества к Ницше и к стихии достоевщины прививает этой категории демонический элемент, вносит в ее семантику то, что традиционно считается злым, недолжным. Когда новой добродетелью объявляется «способность бесстрашно стать над бездной»[186], то возникают параллели с оправданием зла ранним Шестовым, с апологией кощунств у Мережковского. Мы имеем всюду здесь дело с «исканием Бога» на «пути Ницше» и разными версиями постницшевской религиозности.

Хотя творчество – это духовный путь, – заменяющее Бердяеву молитву духовное делание, мыслитель не придумал, подобно другим духовным учителям, никаких специальных творческих «духовных упражнений». Духовное делание осуществляется человеком в самой повседневной жизни: не случайно всё же, что в «Смысле творчества» все жизненные области в пределе становятся творческими, повседневность и профессионализм одухотворяются. «Плотник ли я или философ», пишет Бердяев в статье в «Пути», в своей деятельности я призван стать творцом[187]. Поле творчества человека – это секулярная культура, не освященная Церковью Второго Завета. Всякая деятельность, чтобы сделаться творчеством, обязана стать глубоко внутренней, изливаться из имманентной свободы – из духовных недр человеческого существа. Первый шаг на этом пути, который призывает сделать Бердяев, это научиться внутрьпребыванию[188]; тем самым всякая деятельность и всякое познание сделаются в какой – то мере самопознанием. Творческий человек имеет дело не с объектом, а с «раскрывающимся существованием человека», самого субъекта творчества, «и через человека – существованием мира и Бога». Творчество как духовное делание есть «нарастание света и смысла в существовании, есть просветление бытия»[189]. На творческом духовном пути всякого ждет такое же озарение, которое некогда пережил Бердяев. Стоять в собственном «я» при всяком трансцендировании, сохранять вектор устремленности из «я» на «я» же: творческое качество деятельность человека приобретает именно при данных условиях. Духовное делание по Бердяеву так же трудно, так же включает в себя элемент невозможного, как и молитвенная практика монаха или антропософская медитация, цель коей – увидеть незримое.

Как видно, слово «творчество» в контексте бердяевских трудов обнаруживает эзотерический смысл. Поэтому они не относятся собственно к философским, в них Бердяев предлагает новый духовный путь. Этот путь он освящает именем Христа Апокалипсиса, грядущего в мир уже не в жертвенном, а в «мощном» образе Царя Вселенной: «Творческая тайна человеческой природы обращена к Христу Грядущему в силе и славе Абсолютного Человека»[190]. Интересно, что Булгаков человеческое творчество, включая хозяйствование, считает в основе софийным, хотя и поврежденным в грехопадении[191].

Бердяев внес свой вклад в прояснение идеи Церкви Третьего Завета, наметив путь духовного делания – индивидуальную духовную практику. Новая Церковь для Бердяева – это прежде всего Церковь, практикующая творчество как религию. Иными словами, Бердяев осмыслил творчество как деятельность мистическую. Мережковский также размышлял о пути Церкви Св. Духа и пришел к мистике влюбленности. Бердяев здесь мыслил шире и включил эрос в творчество. Его учение, несомненно, чище и возвышеннее воззрения Мережковского; в нем многое можно взять на вооружение. Мысль о творчестве как деятельности духовной, религиозной; глубокая и верная интуиция обретения самосознания именно через творчество (а не через медитацию над своими грехами); плодотворная вера в преодоление греха в творческом подъеме, как бы слаб и несовершенен он не был – всё это вещи, жизненно открытые Бердяевым, которые имеют всеобщий смысл. Кажется, именно здесь главная ценность его текстов.

г) Преображение мира через творчество

Пытаясь понять, что же понимает Бердяев под творчеством, – а понять это означает постигнуть суть его экзистенциализма, – мы переходим ко всё более загадочным – эзотерическим, собственно бердяевским смыслам данной категории. Создание ценностей культуры, по Бердяеву, творчеством еще не является, – также творчество еще не преобладает в деятельности жизненной. В полной мере творческой активностью Бердяев считает лишь персоналистическое философствование. И здесь эзотеризм творчества дает явственно знать о себе: экзистенциальная философия – это познание субъектом субъекта же, объявленного единственной реальностью, это самопознание в собственнейшем смысле. Но сделать познавательным предметом свое собственное «я» ныне вряд ли кому-нибудь с ходу удастся: мы привыкли познавать внеположные нам объекты, но Бердяев своим «объектом» делает самого субъекта. Это ситуация барона Мюнхгаузена, вытаскивающего себя самого за волосы из болота. Получается, что творчество для Бердяева – это трудное духовное делание, мистический путь, содержащий в себе элемент чуда. Творчество становится подлинно бытийственным – богоподобным, только если оно поддержано изнутри субъекта Богом, если оно богочеловечно, если синэргийно действуют человек и Христос, Человек Абсолютный.

Творчество, в котором человек объединяется с Богом, ясно, оказывается религией. И это всё же нетривиально. Обыденное сознание оперирует понятием «творческий гений», может условно допускать вмешательство муз и т. п. в деятельность художника. Но эта последняя не становится тем самым религией: если Аполлон и «потребует» однажды поэта «к священной жертве», поэт не превратится в его почитателя. И это не говоря уже о том, что опыт поэта останется уникальным, индивидуальным, тогда как религия в пределе предполагает общезначимость. Бердяев же говорит о творчестве как призвании всякого человека («плотник» он, «философ» ли), как о качестве самой богоподобной человеческой природы. То, что мы еще не способны к творчеству и даже не понимаем его светоносности, – именно здесь эзотеризм творчества, – это лишь вопрос эпохального времени. Но даже и ущербное, несовершенное творчество приближает, по Бердяеву, конец эпохи нетворческой и вступление мира в творческий эон, когда присутствие Христа в людях станет очевидным. Мечтая об обновлении мира, философы Серебряного века апеллируют к тысячелетнему царству святых Иоаннова Откровения.

Я перехожу к тому аспекту творчества по Бердяеву, который мне кажется еще более таинственным, эзотерическим, чем аспект индивидуального духовного делания. А именно, согласно Бердяеву, творчество приближает Конец тем, что «угашает», «расплавляет», «развоплощает» видимый материальный мир – «мир объектов». Как это понимать? Мы уже видели, что для исследователя есть соблазн найти в учении Бердяева скрытые призывы взорвать мир бомбой или спровоцировать экологическую катастрофу. Бердяев эзотеричен, и его часто понимают неверно, останавливаясь на ближайших смыслах его высказываний. «Мир объективации может быть разрушен творческим усилием человека»[192]: нужен весьма большой контекст бердяевских текстов, чтобы подобные тезисы не приравнивались по смыслу к известной строчке «Весь мир насилья мы разрушим до основанья…». Бердяев страшно упорен и красноречив, когда, оседлав своего любимого конька, начинает отстаивать ключевую для себя идею «творческой мощи человека, властвующего над миром». «Под творческой активностью духа я понимаю не создание лишь продуктов культуры, всегда символических, а реальное изменение мира и человеческих отношений, т. е. создание новой жизни, нового бытия»[193]: то, что Шестов называет силой веры, которая больше напоминает магию, у Бердяева связано с творчеством. Русский экзистенциализм революционной эпохи ищет исток революции в самом человеке, – пытается указать на деятельность человека, способную преобразить мир. – Но всё же, как мыслил себе Бердяев овнешнение, социализацию сокровенной духовной практики индивида?

Дело всё в том, что ни о каком вмешательстве во внешний ход вещей, в «мир объектов» Бердяев не помышлял, об использовании «объектных» же средств – будь то бомбы или армии – речи у него нет. Единственная реальность для него – это существование субъекта, «реальное изменение мира» (см. последнюю цитату) – это преображение мира изнутри субъекта же, действием его творческой энергии. После долгих исканий Бердяев пришел к тому, что проблема изменения мира – это проблема изменения сознания, воспринимающего мир: ведь именно «ложная направленность сознания создала мир призрачный»[194]. Бердяев мыслит почти как Шестов, считающий мир знания (у Бердяева это «мир объектов») аберрацией человеческого сознания: мир, где властвует необходимость, возник как результат грехопадения. «Падший мир я называю миром объективации, – пишет Бердяев. – В нем царит детерминизм и материальная тяжесть. Это есть мир социальной обыденности. Но иное направление воли, прорыв духа, т. е. свободы, может менять состояние мира»[195]. Бердяев предполагает долговременный процесс возрастания человека в духе, в результате чего человек станет видеть действительность в принципе по-другому. Ведь мир для человека – это то, что он воспринимает из действительности, и мир поэтому зависит от состояния человеческого сознания.

Мир, утверждает Бердяев, должен быть «расколдован», «дематериализован», «одухотворен». «Материализация мира ‹…›, – сказано в книге середины 1910-х гг., – это порождение ‹…› Адама-всечеловека»[196]. Как уже говорилось, эта книга была написана, когда штейнерианские влияния на Бердяева были особенно сильны. В лекционном курсе «Оккультные основы Бхагавадгиты», прослушанном Бердяевым в Гельсингфорсе в 1913 г., Штейнер внедрял в сознание своих слушателей как раз ту интуицию, что ви́дение человеком мира исторически эпохально и подлежит изменению. Так, в древнеиндийском эпосе бог Кришна прививает индивидуальность родовому сознанию героя Арджуны: благодаря божественному воздействию Арджуна рождается как самосознающий индивидуум. Данные лекции Штейнера на самом деле не о Бхагавадгите – это только предлог для посвятительных бесед. «При определенных условиях, благодаря [оккультному] обучению, перед нами может всплыть совершенно особый мир, новый мир, о котором мы прежде, до того, как вошли в него, совсем ничего не знали»: это духовный мир. Одновременно, продолжает Штейнер, мир физический будет таять и исчезать, как исчезает при утреннем пробуждении человека мир сновидений. В точности те же интуиции мы обнаруживаем в представлениях Бердяева о превращении мира тяжелой необходимости в тонкий и свободный универсум: роль оккультного тренинга у Бердяева играет творческая активность. Эзотеризм этой бердяевской концепции усиливается опять – таки тем, что новый мир не то что раскрывается как внеположный субъекту (хотя и изнутри субъекта), но заново творится им. Этот момент также присутствует у Штейнера, который, кстати сказать, весьма ценил и творческую фантазию. Духовный мир не похож на физический не только тем, что существа там проницаемы друг для друга, но и тем, что все тамошние реальности субъект воспринимает как свое собственное «я»: подобные утверждения мы находим и в «Тайноведении» Штейнера, и в философии творчества Бердяева. Согласно Штейнеру, тот мир духа, который ныне человек зрит во сне и куда вступает после смерти, некогда станет предметом его бодрственного восприятия. А по учению Бердяева, с наступлением творческой эпохи человек совершит прорыв в духовную реальность, – микрокосм изнутри раскроется в изоморфный ему макрокосм.

Как видно, не столько философ Кант, сколько оккультист Штейнер определил характер бердяевского дискурса. Бердяев почти не пользуется кантовскими понятиями феномена и ноумена, стремится преодолеть категориальную пару «субъект – объект» и основывает свой экзистенциализм на понятиях «дух», «я», «свобода», «духовный мир», которыми оперирует как раз Штейнер. Длинный ряд бердяевских книг посвящен раскрытию драгоценного для него оккультного опыта – светоносного экстаза, отвратившего его от Церкви. Однако этот экстаз он объясняет как раз божественным вмешательством – действием то ли Христа, то ли Софии. Философская и оккультная тенденции его мысли восполнены теологической: свой экзистенциализм Бердяев представляет как теизм. Загадочность – «эзотеризм» воззрения Бердяева отчасти связаны с его эклектизмом, смешением там различных традиций.

Богословие Бердяева, приспособленное к учению о творчестве, мною отчасти уже рассмотрено. Религия Бердяева – это постницшевское апокалипсическое христианство, выстроенное вокруг представления о Христе сильном и славном, подражать которому и призван творческий человек. – Но для бердяевского богословия важен еще один, чисто мифологический момент. «В Боге, – совсем в духе языческого антропоморфизма рассуждает Бердяев, – есть страстное томление и тоска по человеку», – «есть трагический недостаток [!], который восполняется великой прибылью – рождением человека в нём». «Откуда ему всё это известно?» – иронически вопрошал Шестов о подобных же бердяевских мифологемах – «несотворенной свободе», бессилии Бога по отношению к «ничто», несовершенстве райского добра и пр.[197] Спрошу и я: кто поведал Бердяеву «тайну христианства», «тайну Христа» – уподобление то ли Богочеловека, то ли Бога Отца (а может, Божество германских мистиков) страстным Зевсу или Аполлону, вожделеющим человеческой близости? Бердяев, подражая Сократу, утверждал, что в своем творчестве следует внутреннему голосу. Ничем не ограничивая свою романтическую фантазию, он создает «миф о Божьей тоске по человеку и по любви человека». Миф же этот нужен ему, чтобы человека в каком – то смысле поставить над Богом – представить Бога зависимым от человека. «Человек призван обогатить саму божественную жизнь», а не только преобразить мир. Своим творчеством человек осуществляет «абсолютный прирост к самому Божеству»[198]: здесь апофеоз творчества в воззрении Бердяева.

Итак, наращивая «мощь» творчества – переходя от профанной культурной работы к созданию нового мира и, затем, к восполнению божественной – ущербной без человека – жизни, мыслитель отнюдь не проясняет свою главную категорию, а напротив, делает ее все более эзотеричной, неприступной, нереальной для нас. Что такое, в самом деле, «рождение человека в Боге», осуществляемое на пути творчества?.. Это вещь столь же загадочная, как «рождение в красоте» платоновского «Пира» или «рождение от воды и Духа» Евангелия от Иоанна. Я начала этот раздел со своего признания в том, что мне непонятно, чтó есть творчество по Бердяеву. И последующие длинные рассуждения, кажется, только усугубили недоумение перед данным бердяевским понятием. Моё – и не только моё, думается, – незнание лишь сделалось незнанием ученым, знающим.

* * *

Бердяев многократно указывал на «духовную революционность» своей мысли: «Я понимал жизнь как борьбу за свободу»[199]. Он был человеком революционной эпохи и походил на Ленина не только своим боевым темпераментом, но даже и внешне. Когда читаешь сочинения Бердяева, из подсознания нередко всплывают строчки «Интернационала». Он тоже хотел «до основанья» разрушить «мир насилья». И в сравнении с бердяевским революционным проектом бледнеют всякого рода коммунистические манифесты, марксистские программы кажутся детской игрой. Бердяев хотел разрушить мир, подпавший греху – распавшийся на непроницаемые монады, оплотневший и вовлеченный в поток времени мир, который он называл объективацией. «Насилье» для Бердяева – это власть необходимости, судьбы, законов природы и самой смерти. Чтобы подрыть его «основанье», надо победить грех. И сделать это возможно, был убежден Бердяев, силой человеческого духа при содействии Духа Христова. Соответствующую активность Бердяев называл творчеством. Пока что мы лишь крайне смутно понимаем, что это такое: творчество явит себя в качестве бытийственной силы лишь в грядущую – «творческую эпоху». И вступление в нее будет революционным прорывом – а именно, «персоналистической революцией». Тогда мир словно свернется и уйдет вглубь субъекта, где обретет свою подлинную реальность: вещественность вместе с причинно – следственными закономерностями рассеются, будучи в основе призрачными. Пока же человек призван переориентировать свою жизненную интенцию – из внешнего ему «мира объектов» направить внимание во внутреннее собственного существа. Тогда повседневная – например, профессиональная деятельность («плотник», «философ») станет самопознанием, – одновременно богопознанием – религиозным гнозисом. В творческих усилиях будет преобразовываться сознание человека, у него разовьются новые органы для новых восприятий глубокой на самом деле действительности. Изнутри всплывет «новый мир», во всем подвластный человеку. Бердяев не уточняет, имеет ли он в виду оккультную трансформацию сознания (подобно Штейнеру) или одухотворение мировой плоти в ее существовании вне человека. Но для него объективная реальность – это фикция, плод искаженного ви́дения мира. Задача, выдвинутая Бердяевым, состоит в том, чтобы объект переместить в субъекта и тем самым, в его независимости от субъекта, упразднить. Экзистенциализм Бердяева – это философия персоналистической революции, – учение, самим мыслителем возводимое к «антропологическому откровению» которого он был удостоен. Революция – это ключевое слово для воззрения Бердяева.

Глава 3. Бердяев и русские революции

1. Экзистенциализм Бердяева как Ich-Philosophie

Бердяев не был политическим человеком – питал «отвращение к политике», самой зловещей и лживой «форме объективации»[200]. Однако то, что было для него первичной интуицией бытия – отталкивание от мира тяжелой материи и гнета необходимости, – поначалу осознавалось им как неприятие социальной российской действительности. Созвучный его натуре бунт выражался в 1880 – 1907 гг. во внешней революционности. Бердяев не знал еще, что главная тенденция его жизни – это постепенный уход в себя, погружение в глубины своего существа, – и подчинялся своим стихийным порывам, следуя при этом и духу времени. Между тем вектором его пути было самопознание. Это становится очевидным, если взглянуть на ряд его основных трудов. – Начнем с конца. «Самопознание» – итоговый для Бердяева труд 1940-х годов – это выдающийся образец его экзистенциализма как «Я – философии». Бердяев утверждал, что данная книга не отвечает жанру автобиографии. В контексте бердяевской философской идеи это надо понимать так, что смысловой центр тяжести «Самопознания» лежит не в прошлом по отношению к самому моменту писания книги, но сосредоточен именно в этом моменте. При ее чтении авторское «самопознание» происходит у нас на глазах, а точнее – в нас самих: мое «я» сливается с «я» Бердяева, читатель и автор оказываются в едином времени, событие чтения и событие творчества синхронизируются. Так самопознание Бердяева делается моим самопознанием. Бердяеву удалось «остановить мгновение» (Гёте) создания этой, действительно, лучшей своей книги, – выйти в вечность из мига настоящего, принадлежащего 1940-м годам. Слово «я» в «Самопознании» встречается десятки раз на одной странице; «я» здесь означает конкретно – человеческое «я» Бердяева, – у нас нет оснований сомневаться в его искренности. Небольшое уточнение дела не меняет: «я» «Самопознания» – это философствующий субъект, а не субъект жизни. Но для Бердяева философия была не академическим делом, а активностью жизненной, и с другой стороны – жизнь для него имела смысл лишь как творчество, т. е. философствование. «Самопознание» – образец бердяевского экзистенциализма в самой чистой – собственной его форме; «я» в этом образчике «Ich – Philosophie» с предельной для Бердяева возможностью выражает его самосознающую личность.

Совсем другое «я» подразумевается в книге 1934 г. «Я и мир объектов». Если уже в ее названии не выделить кавычками или курсивом слово «я» (чтó, к сожалению, имеет место в книжных изданиях), то заголовок буквально будет иметь смысл «Это я, Николай Бердяев, и мир объектов». Между тем «я» в этом более раннем, чем «Самопознание», труде совсем не собственное «я» Бердяева. «Я» бердяевских работ 1930-х годов это по преимуществу субъект познания – трансцендентальный субъект, общечеловеческий разум. Трансцендентальное «я», в концепции бердяевской книги противопоставленное, в качестве реальности более высокого порядка, «миру объектов», само по себе является объектом в отношении автора книги – философствующего субъекта Бердяева. Последний это трансцендентальное «я» заключает в кавычки, тем самым его объективируя. Его же собственное «я» изредка появляется в тексте, понятно, без кавычек. В прочих книгах Бердяева 1930-х годов («О назначении человека» (1931 г.), где в центре – этическая проблема, «Судьба человека в современном мире» (1934 г.), «О рабстве и свободе человека» (1939 г.) и др.) «человек» осмыслен опять – таки как субъект трансцендентальный, – например, этический, в котором Бердяев вскрывает экзистенциальное – личностное, внутреннее измерение[201]. В этих книгах почти синонимичны «человек», «субъект», «свободный и творческий дух». В книге «Я и мир объектов» «я» имеет примерно тот же смысл. Само слово «я» Бердяев вводит в свой экзистенциализм под влиянием, думается, М. Бубера как автора книги «Я и Ты», основоположной для философского диалогизма. Возможно, следуя именно за Бубером, Бердяев впервые задумался об особенностях субъект – субъектных отношений, хотя, разумеется, знал концепт «тайна Двух» Мережковского и труды А. И. Введенского, впервые в России – на почве неокантианства – поставившего проблему «познания чужого я». Бердяев отнес диалог к области подлнной действительности – не объективированного существования. Книга «Я и мир объектов» наиболее выразительно демонстрирует ступень философского «самопознания» Бердяева 1930-х годов. В этот период Бердяев углубляет представление о трансцендентальном субъекте и показывает, что действительным существованием обладает лишь конкретное «я», которому противостоит мир, где царит необходимость – будь то объективные законы природы или общечеловеческие нормы морали.

Мы движемся от конца к началу творческого пути Бердяева, – соответственно, к более «объектному» его дискурсу. И следующий этап для нас – это особо ценимый самим Бердяевым труд 1916 года «Смысл творчества»[202]. Здесь мыслитель совершает некий философский прорыв – налицо сдвиг в его сознании, происшедший, возможно, в 1913 году под влиянием живой встречи с феноменом Р. Штейнера. Однако об этом Бердяев предпочитает писать прикровенно. У него был особенный духовный опыт – светоносный переход от «послушания» к «творчеству», о котором он рассказал в «Самопознании». Всю последующую жизнь он питался этим опытом (который называл «откровением о человеке»), стремясь донести его хоть в какой – то степени до людей. Его неизменным предметом был творящий и потому богоподобный человек. В «Смысле творчества» «человек» исследован в его метафизике, на его внутреннюю активность Бердяев взирает как бы извне. Так что пока это философская антропология, но никак не Ich-Philosophie, в основе которой всегда тайна именно «я», а не феномена человека в целом. Метафизика творческого человека – это у Бердяева учение о микро – и макрокосме. Достояние «древней мудрости», оно присутствует и в тайноведении Штейнера: Земля с ее незримыми оболочками подобна человеку в его тонкоматериальном составе; развитие Вселенной (у Штейнера это Солнечная система) сложно гармонирует с духовной эволюцией человека. У Бердяева основополагающей является следующая интуиция: поскольку человек изоморфен Вселенной – не есть ее малая часть, а содержит в себе все ее элементы и силы, его философское самопознание есть тем самым и «внутреннее познание» им мира[203]. Об этих таинственных вещах Бердяев в книге 1916 года рассуждает нетаинственно – объектно, профанно, обходясь при этом без интуиции «я».

Если обратиться к еще более раннему этапу творчества Бердяева, то его выразительно представляет диалог с Мережковским: книга 1907 г. «Новое религиозное сознание и общественность» – это бердяевская рецепция учения Мережковского, трактаты же «О „двух тайнах“ Мережковского» (1915 г.) и «Новое христианство (Д. С. Мережковский)» (1916 г.) обосновывают отход Бердяева от Мережковского. Бердяев вырос на почве, уже подготовленной Мережковским, взял от него большинство своих проблем. В Бердяеве мы обнаруживаем версию нового религиозного сознания, которая – ответвление от «лозы», учения о Третьем Завете Мережковского. Бердяев подхватил критику Мережковским церковного христианства за то, что оно будто бы не освятило мира, уйдя – в монашестве – от мира: «Вся „плоть“ этого мира, вся мировая история остались как бы вне христианства»[204]. Ницшевский концепт «верности земле», Мережковским воссозданный в образе – концепте «земного Христа», у раннего Бердяева возвращается в «великой проблеме – ‹…› как сливаться религиозно с землей, а не отрывать от нее небо». – Также Бердяева, видимо, вдохновила убийственная критика Мережковским фактов церковного мракобесия (напр., в «Гоголе и чёрте»), – не могла его не поразить и воистину змеиная ирония автора «Последнего святого» в адрес монашества. Бердяевские инвективы продолжают обличительную линию Мережковского: кровожадный «Иоанн Грозный был благочестивым христианином; ‹…› еврейские погромы, в которых теряется облик человеческий и люди превращаются в зверей, – совершаются христианами во имя своей веры»[205]. Прославляя, как и Мережковский, протестантизм, Бердяев зовет к отмене церковной иерархии и провозглашению всеобщего священства; и если Мережковский запрещал членам своей секты причащаться в «Церкви мёртвого Христа», то и Бердяеву не по душе «мертвящая обрядность вырождающейся исторической Церкви»[206]. И т, д., и т. д. – вплоть до Христа – Эроса и Церкви как Эроса «воплощенного», как «влюбленности в Бога»[207]: но хорошо известно, что свою секту «Нашу Церковь» супруги Мережковские пытались скрепить цементом «влюбленности». В первой половине 1900-х годов Бердяев – прилежный ученик Мережковского, хотя и проявляющий уже тогда свой независимый нрав, опасный для сектантского сознания. Следуя за Мережковским, он рассуждает о множестве чудесных и загадочных предметов: о новой религии Св. Троицы, о теократии, о грядущей Церкви, которая вырастет «из мистической глубины мировой жизни», – и даже о неизбежности «мистического переворота», который полностью раскроет природу Божества и изменит космический порядок[208]. Пока что дискурс Бердяева абсолютно традиционен, объектен и объективен, в нем нет и следа «Ich-Philosophie». Субъект этого философствования – скорее «мы», чем «я»: Бердяев позиционирует себя как представителя некоего идейного направления, как посвященного в тайны – хотя и склонного задумываться…

Восстание Бердяева против Мережковского связано с углублением его самосознания и, соответственно, с поиском принципиально нового мышления и нового философского языка. Статьи о Мережковском середины 1910-х годов написаны уже после совершившегося с Бердяевым (примерно в 1912 – 1913 гг. – точную дату мне установить не удалось) мистического потрясения. Именно в этом переживании (которое Бердяев называл антропологическим откровением) зародилась его Ich-Philosophie. В «Смысле творчества» (1916 г.) мыслитель подвел под свою антроподицею метафизический фундамент. Еще прежде «просветленный» Бердяев явил свое новое мирови́дение в полемике против Мережковского.

Бердяев отказался следовать за Мережковским потому, что христианство последнего имело внешний характер. «Центр тяжести» религии Мережковского вне человека, тогда как он, Бердяев, после опыта просветления видит религиозный источник внутри человека. Мережковский ждет разрешения всех религиозных проблем извне, его «апокалипсис» (т. е. мировой Конец) – трансцендентный, а не имманентный, пассивный, но не творчески – активный. «Мережковский принимает христианство в его предметной объективации»[209]: в статье 1916 г. «Новое христианство (Д. С. Мережковский)» едва ли не впервые появляется основная для Бердяева 1930 – 1940-х гг. категория «объективация». По сути отныне философы Бердяев и Мережковский живут в разных мирах: Бердяев – во внутреннем, свободном (в его представлении) духовном мире, Мережковский – в мире «святой плоти», под властью необходимости. Мережковский ждет Второго пришествия извне – предвкушает явление Христа, идущего «из дымной дали» (Блок); согласно же Бердяеву, Пришествие – событие имманентное человеку, духовно личностное, которое человек призван готовить своим творчеством.

Бердяев, конечно, несправедлив к Мережковскому, когда упрекает его за то, что он мыслит не так, как он, Бердяев. В конце концов, у Мережковского не было опыта Бердяева, его религиозное призвание иное. Второй недостаток воззрения Мережковского, по Бердяеву – это «религиозный материализм», стремление основать новую религию на концепте «святой плоти», включающей и телесность человека, и культуру, и «общественность». Но для Бердяева, напротив, уже в наличном христианстве «слишком много плоти и слишком мало духа». Мережковский, утверждает Бердяев, «все еще верит в возможность христианской культуры, святой материи. Но христианской и святой может быть лишь бесконечная и абсолютная духовная жизнь, которая есть иное измерение, чем измерение культуры, чем науки и искусства, политика и экономика»[210] (курсив мой. – Н.Б.). В своем пафосе мироотрицания Бердяев напоминает монаха – аскета; он и говорил о новом аскетизме и монашестве в миру, когда учил о творчестве как духовном подвиге. Сейчас для меня существенно то, что, отойдя где-то после 1907 г. от Мережковских и всерьез приняв путь православия, Бердяев уже в 1910-х гг. пережил «просветление», когда совершился его переход от православной «подавленности грехом» к «творчеству» – бердяевской приватной религии. Полемика с Мережковским велась Бердяевым уже с этой новой позиции религиозно – мистического внутрьпребывания, с позиции «христианского гнозиса». Бердяевский экзистенциализм становился всё более интимно – личностным, развиваясь в сторону «Я – философии».

2. Революции политические и революция духовная

Если главной тенденцией творческого пути Бердяева был «самопознавательный» – гностический[211] уход во внутреннюю жизнь, то соответственно этому изменялся смысл основных категорий его воззрения. Так, если в 1890-е годы революцию Бердяев, вместе с другими пионерами русского марксизма, понимал в качестве политико – социального переворота, то после 1907 года значение этого слова для него раздвоилось. Должной революцией Бердяев стал считать принципиальный сдвиг в сознании человека, суть которого – перемещение существования индивида вовнутрь его души. За этим, как предполагалось Бердяевым, должен был последовать выход человека в духовный мир с целью преображения Вселенной изнутри и властвования над ней. Такую метаморфозу человеческой природы и мира в целом Бердяев называл персоналистической революцией. При этом то, что ныне мы воспринимаем как мир объективный и материальный, согласно Бердяеву, мало – помалу «угаснет» и «развоплотится» – перестанет существовать для людей. Итак, за революцию Бердяев признал воображаемый фантастический сдвиг в бытии. От «революции» по Марксу он перешел к «революции» по Ницше и Штейнеру.

Бердяев учился в Киевском университете с 1894 по 1898 год; это было временем изучения им марксизма и участия в революционных студенческих кружках. Надо сказать, что марксизм был изначально воспринят студентом – бунтарем очень самобытно: Бердяев выделил для себя в марксизме критику капитализма (т. е. зла, уродства и несвободы окружающей жизни) и пафос творческого переустройства мира. С самого начала Бердяев, ощущая себя теоретиком и идеологом, вознамерился соединить марксизм с воззрениями Канта и Фихте – привить марксизму интуицию трансцендентального субъекта и обогатить экономическое учение уважением к индивидуальному «я». Его первая книга называлась «Субъективизм и индивидуализм в общественной философии», – тогда Бердяева – теоретика поддержал К. Каутский. В марксизме Бердяев ценил в первую очередь программу осуществления революции. Усилия соединить марксизм с идеализмом осудил Плеханов; также и Луначарский был против бердяевской идеи независимости философской истины от классового сознания. Бердяев был противником марксизма тоталитарного. Как видно, он сразу взлетел до уровня элитных умственных кругов русского марксизма. Но близость к социал – демократам обернулась его исключением в 1898 году из университета, пребыванием в киевской тюрьме и двухлетней вологодской ссылкой.

Впрочем, Бердяев залихватски весело принимал свои злоключения; участие в революции было для юноши, принадлежащего к высшей южнорусской знати, чем – то вроде игры, – опасность лишь придавала ей остроту. Впоследствии он вспоминал о том, как катался по Вологде на велосипеде и флиртовал с дамами. В революционной деятельности он невольно решал собственные экзистенциальные проблемы, – перешедшая от народников к марксистам идея служения народу Бердяеву была чужда. В конце 1890-х гг., по его собственным позднейшим признаниям, прототипом для него был образ Ставрогина. Кое-кто из знакомых находил в Бердяеве сходство с героем «Бесов», и Бердяев не без самолюбования прилагал к себе motto Ставрогина – «аристократ в революции обаятелен». В этом был налет дурного тона, но Ставрогин помог Бердяеву в начавшемся уже в те годы самопознании, выполнив для него роль темного архетипа. Статья 1914 года «Ставрогин» имеет исповедально – психоаналитический характер и указывает нам на глубинные причины участия Бердяева в революциях. Проблема и трагедия Ставрогина, согласно Бердяеву, заключались в том, что «безмерность желаний» этой «огромной личности», «творческого, гениального человека» [! – Н.Б.], вместо того чтобы преобразиться в «подлинном творческом акте», изошла, иссякла в разного рода «беснованиях», – в частности, в бесновании революционном[212]. На языке психоанализа, речь попросту шла о трудности сублимации libido, на языке аскетики – о бессилии или нежелании героя бороться с собственными страстями. В «Самопознании» Бердяев признается, что в 1890-е годы испытывал «веяние Диониса», конкурирующего с «Духом» (с. 116). Но в отличие от Ставрогина, Бердяев не погиб – не истощил себя в страстях, поскольку раскрыл в себе истоки творчества.

Интересно, что в «Ставрогине» же разъяснен мотив отхода Бердяева от революции: он – в «аристократизме», в желании «творчества, а не дела». «Его [метафизического «барина и аристократа»] не пленяет, не вдохновляет никакая демократизация собственных идей, ему противно и брезгливо встречаться с собственными идеями в других, в объективном мире и его движении»[213]. Из этого следует, что Бердяев был не только «барином», но уже и тогда – «субъективным» философом – экзистенциалистом, считающим реализацию своих теоретических идей в революционном – «объективном» движении их падением, опошлением. Можно здесь вспомнить о Шестове, который видел в своем экзистенциализме неотъемлемое от себя достояние, интимное свидетельство собственной внутренней жизни, чтó исключало появление учеников и последователей. Самопознание в марксистские годы было для Бердяева взглядом на себя со стороны – отчасти любованием своей «ставрогинской» красотой и гениальностью, но вместе страданием от жизненного избытка и углублением в себя в поисках выхода. – Из ссылки Бердяева вызволил близкий знатный родственник, походатайствовавший за него перед великим князем Владимиром Александровичем.

В 1904 году Бердяев переехал в Петербург, где вошел в круг Мережковских и стал одним из ведущих сотрудников журнала «Вопросы жизни». Начался следующий этап его пути – искание адекватного его личности варианта нового религиозного сознания. – Но этому предшествовало несколько темных лет расставания с марксизмом и «критическим идеализмом». Бердяев продолжал общение с социал – демократами и даже примкнул к Союзу освобождения, из недр которого впоследствии родилась кадетская партия. На тогдашних фотографиях мы видим Бердяева в обществе П. Струве, П. Новгородцева, В. Вернадского, С. Франка. Но и этот круг не удовлетворял его. Ближе прочих в те годы ему сделался С. Булгаков, развивавшийся в сторону христианства и Церкви. Сдвиг бердяевских интересов от идеализма к религии и мистике произошел, видимо, не без влияния Булгакова.

Воззрение Мережковского также содержало революционную составляющую. И поначалу Бердяев воспринял и глубоко проработал идею революции по Мережковскому. Плоды этой проработки вошли в книгу 1907 г. «Новое религиозное сознание и общественность». Революцию 1905 г. Бердяев приветствовал, но в ходе ее понял: «Моё подлинное дело есть революция духа, а не политика»[214]. Революция по Мережковскому содержала как политическую, так и духовную составляющие. Но взгляды Мережковского отнюдь не были экзистенциализмом, и революцию он мыслил как общественный переворот. С одной стороны, речь для него шла о насильственном свержении царизма. Не только Мережковским, но и Гиппиус при этом допускался террор вплоть до убийств («Царь и революция»). Перед боевиками типа Савинкова супруги преклонялись, считая их за святых Третьего Завета. О конкретных движущих силах вооруженной борьбы Мережковский мыслил в старом народническом ключе. – С другой же стороны, целью революции, по Мережковскому, было упразднение православия: Церковь и царизм он считал двумя сторонами одной медали – антихристова российского режима. Антицерковными силами Мережковский считал сектантство и общины старообрядцев: с этими русскими диссидентами он находил общий язык во время знаменательных светлоярских «конференций». Народники – интеллигенты и богоискатели из крестьян, по мнению Мережковского, должны составить единый поток русской революции, которая пройдет под знаменем Третьего Завета. Себе, понятно, Мережковский отводил роль ее идеолога и вдохновителя, – он, замечу, был превосходным оратором. При этом Мережковский выступал противником государственности любого типа, и ключевыми категориями его учения о русской революции были анархия и теократия. Мережковский верил во вмешательство Св. Духа в ход революционных событий и в то, что под Его наитием народные массы, самоорганизовавшись, составят религиозную общественность. Осуществится хилиастическое Царство Божие на земле, таинственно возвещенное Иоанновым Откровением. Бердяев, чьей целью также было таинственное Царство, в отличие от Мережковского, проблематизирует его, всё больше субъективизируя это понятие. Революция для Бердяева мало – помалу становилась процессом внутрисубъектным, сокровенно – эзотерическим, тогда как Мережковский видел революцию совершающейся в объективном социальном мире. Здесь был корень расхождения двух выразителей нового религиозного сознания Серебряного века.

В книге «Новое религиозное сознание и общественность» (1907 г.) о революции Бердяев рассуждает еще в категориях Мережковского, – но понятийная схема марксизма (производительные силы и производственные отношения, классовая борьба и пр.) им уже отброшена. Ныне философ стоит на позиции «мистического реализма», так что им преодолен и кантианского типа идеализм. Вопрос стоит для него о выходе за пределы христианства – в религию Духа, об осуществлении идеала Богочеловечества[215]. Как и для Мережковского, религиозная революция для Бердяева глубже протестантской реформации, и подобно Мережковскому, о революции политической он размышляет в терминах анархии – теократии. Но в этой ранней книге уже присутствуют интуиции Бердяева позднего: он помышляет о разрушении как «развоплощении» всего наличного мира, тогда как предмет философской ненависти Мережковского это всего лишь русский царский режим и спевшаяся с государством православная Церковь[216]. «Мы говорим: слово истины и свободы должно быть произнесено, ‹…› хотя бы весь эмпирический мир от этого слова полетел в бездну, распался»: изначально «эмпирический мир» для Бердяева – это «мираж»[217]. Впоследствии он будет сходно рассуждать о «мире объектов». Ясно, что подобные программные высказывания Бердяева нельзя понимать буквально. В слово «революция» он вкладывает гораздо более значительное и чудесное содержание, чем подразумевал под революцией даже и Мережковский. Бердяев говорит о «религиозной революции» как «мистическом перевороте», который изменит «космический порядок» и сделает мир прозрачным для его смыслов, вечных образов и ценностей, божественной красоты (с. 260 – 262). Для него стоит вопрос об одухотворении природы, в пределе – об «окончательном освобождении от материи, от закона необходимости» (с. 280). И хотя всякого рода чудеса Бердяков связывает с «теократией», но понимает эту категорию не в позитивном все же значении самоуправления свободных общин, как Мережковский, но, скорее, в ключе Шестова: «От волевого устремления к Богу горы сдвинутся с места и ясно станет, что железная необходимость и закономерность природы есть только ее болезнь» (там же). Пока что Бердяев видит путь к «чудесам от веры» в «религиозно – космическом перевороте», но этот последний еще не обусловливает уходом внутрь субъекта – не считает, как это станет делать впоследствии, революцией персоналистической. Однако уже в 1907 году он, в отличие опять – таки от Мережковских, не признаёт правды за переворотом внешним и насильственным: «Воевать со злом должно не злым путем, не силой зла же, а силой добра» (с. 125). Бердяев всегда чувствовал в себе брожение толстовской закваски. Терроризм народников его отнюдь не умилял, и ставку он делал не на единовременный революционный взрыв, но на длительный подспудный процесс: «Важно воспитание воли народа, развитие сознания народа» (с. 113). Императивы «изменения сознания людей, перерождения их душ, победы над грехом» и т. п. (с. 157) прекраснодушны и напоминают о толстовцах или энтузиастах земского движения. Пока еще Бердяев – объективный, а не субъективный мыслитель, пафос субъектности в нем не разбужен и философское сознание не обращено вовнутрь. Впоследствии, после встречи с немецкой мистикой и антропософией, он станет размышлять не о заурядном воспитании народа, но об оккультном перерождении души индивида. Тем не менее и в 1907 году он более внутренне, чем Мережковский, понимает революцию, когда, исключив возможность вооруженной борьбы, он делает ставку на развитие народного сознания. Кстати сказать, в Бердяеве не было ненависти к царизму: он требовал лишь упразднения «исторически – ложной иерархии» Церкви и был равнодушен к типам политического устройства. Внешние жизненные обстоятельства его в общем – то не занимали, – забота Бердяева была изначально лишь о раскрепощении духа человека.

Свое разочарование в революции 1905 – 1907 гг. и в политической революции как таковой Бердяев выразил в статье «Философская истина и интеллигентская правда», вышедшей в сборнике «Вехи» (1909 г.). Статья эта менее радикальна и фантастична, чем, напр., разделы «Великий инквизитор» и «Теократия» книги «Новое религиозное сознание и общественность». Бердяев, следуя теме сборника, оценивает состояние революционной – «кружковой» русской интеллигенции, – народнической, а затем марксистской. В дидактическом, но прежде обличительном духе он зовет тех, кто претендует на роль народных вождей, отказаться от «народнического мракобесия» и доморощенной, прагматически примитивной философии и работать над приобретением высших форм сознания. Бердяев пишет в том же публицистическом стиле, что и прочие авторы «Вех». Скажем, его концепция как бы вполне укладывается в проект М. Гершензона, который заявлял: «Духовная энергия русской интеллигенции на время уйдет внутрь, в личность, ‹…› только обновленная личность может преобразовать нашу общественную действительность». Гершензон вроде бы даже пользуется бердяевскими категориями, когда говорит о начавшемся движении интеллигенции к «творческому личному самосознанию»[218]. Но в действительности, как мы видели, понятия «самосознания», «преображения» общества и др. у Бердяева изначально имеют мистический смысл, а со временем все больше становятся терминами оккультно – гностическими. Бердяевская статья в коллективных «Вехах», конечно, в его смысле «экзотерична». Это призыв к развитию русской самобытной мысли, преодолевающей европейский рационализм: «Конкретный идеализм, связанный с реалистическим отношением к бытию, мог бы стать основой нашего национального философского творчества и мог бы создать национальную философскую традицию»[219]. Бердяев зовет мыслящих русских людей обратиться вовнутрь себя и искать там «философскую истину» вместо того, чтобы бороться за освобождение народа от самодержавного деспотизма, ориентируясь на учения, которые абсолютное приносят в жертву утилитарным интересам, классовым ценностям и т. п. Ранее он пришел к тому, что «религиозную революцию» должно предварять воспитание народного сознания; ныне, в «Вехах», Бердяев выдвигает задачу философского воспитания самих народных воспитателей и вождей.

Статья «Философская истина и интеллигентская правда» подвела черту не только под участием Бердяева в марксистском революционном движении, но и под сотрудничеством с Мережковским. Призванием Бердяева, повторю, была внутренняя жизнь, которую можно расценить как самопознание или специфический гнозис. Отойдя от Мережковского, Бердяев обратился к православию; кризис на пути «послушания» и мистическое озарение сделали его гностиком творческого типа, философом – экзистенциалистом. Встреча в 1913 г. с антропософией обогатила мысль Бердяева представлениями о духовной эволюции человека и Вселенной, об их бытийственном изоморфизме, а также о духовном мире, полноправным членом которого призван стать человек. Понятие революции для Бердяева сблизилось с идеей эволюционного скачка – выхода человека в мир духа. Всё это отразилось в его книге 1916 г. «Смысл творчества».

Бердяев как бы не заметил войны и агонии царизма, – во всяком случае, эти роковые события почти не отразились в «Самопознании». Революцию 1917 г. он считал стихийной и фатально неизбежной; при этом он предвидел, что в перевороте победят силы радикальные и враждебные духу. В февральские дни он никакого энтузиазма – в отличие от Мережковских – не испытал; его воспоминания создают впечатление сидения между двумя стульями – сочувствием «генералам старой армии» и членством в Совете Республики в октябре 1917 г. Революция 1917 г. была моментом внутренней судьбы Бердяева, очередной ступенью самопознания. После мучительных колебаний, вспоминает он, «во мне произошел процесс большого углубления, я пережил события более духовно. И я сознал совершенную неизбежность прохождения России через опыт большевизма. Это момент внутренней судьбы русского народа, экзистенциальная ее диалектика»[220].

Пять лет пребывания, до высылки из страны, под большевиками Бердяев посвятил духовной борьбе с ними. Он написал четыре книги, преподавал, предавался всем возможным видам умственной активности. Его надеждой было победить изнутри «моральное уродство» большевиков. Но для победы потребовалось 70 лет внутреннего изживания коммунистической идеи, а также героические усилия одиночек – прежде всего Солженицына, расшатавших «дуб» советской цивилизации. В последние десятилетия советского режима книги Бердяева все активнее проникали в Россию, подтачивая у тогдашней молодежи веру в марксистские догмы…

Тогдашняя оценка Бердяевым революции 1917 г. – понимание ее в качестве взрыва беснования и разоблачение демонов русской дионисийской бездны – содержится в его трактате 1918 г. «Духи русской революции». Трактат этот чрезвычайно богат по содержанию и мог бы стать предметом особого исследования. Здесь я дам лишь самую общую его характеристику и прежде всего подчеркну, что в нем Бердяевым окончательно поставлен крест на идее политической революции. С теоретической точки зрения для меня очень интересно то, что насущнейшую историческую и философскую проблему Бердяев обсуждает, привлекая творчество Гоголя, Достоевского и Толстого. Формально «Духи русской революции» подходят под жанр историко – литературного очерка. На самом деле перед нами образец русской герменевтики – философское суждение, опосредованное анализом художественных текстов. Бердяев здесь выступает сторонником методологии (и даже идей) Мережковского хотя бы потому, что апеллирует к творчеству любимых «вечных спутников» последнего. В «Духах…» множество перекличек с книгой Мережковского о Толстом и Достоевском, а также с замечательным его трудом «Гоголь и чёрт». Так, «борец с чёртом», главный герой этого труда, у Бердяева оборачивается «инфернальным художником», носящим «какую – то неразгаданную тайну»; «тайновидец духа» Достоевский вскрывает «духовные первоосновы» и изображает в лицах «духовные первообразы» русской революции; Толстой же, у Мережковского – «тайновидец плоти» – на взгляд Бердяева, погружен в «жизнь телесно – душевную, животную» и проповедует религию «всеобщей кроткой животности»[221]. Как и Мережковский, великих русских писателей XIX века Бердяев считает пророками грядущих событий и прежде всего, тайнозрителями души русского народа. Он использует их критику русских пороков, грехов, страстей – комплексов, чтобы провести своеобразный аналитический сеанс русской души. Не зная трудов Фрейда и Юнга, часто предваряя их, русские мыслители выступали глубокими и самобытными психоаналитиками.

Бердяевский анализ представлен в несколько игровой манере – как некая демонология. Гоголевские рожи – не просто маски пороков, Хлестаков и Чичиков – не только русские комплексы – архетипы, но, согласно Бердяеву, все они суть приразившиеся к русской душе бесы – объективно – духовные, реальные существа. Великие писатели открыли эти архетипы, исследуя русскую жизнь своей эпохи, но ныне «злые духи ‹…› вырвались на свободу и учиняют оргию» (с. 258). Величие Достоевского, по Бердяеву, в том, что он – пророк русской революции – постиг, что революция не что иное, как беснование, «исступленное вихревое кружение», проистекающее из «хлыстовской русской стихии» (с. 269)[222]. Революционная Россия представлена Бердяевым в ее подобии евангельскому Гадаринскому бесноватому. Вокруг «главного беса» революции, Петра Верховенского, в диком вихре кружатся Шатов и Федька – каторжник; нигилистические идеи Ивана Карамазова выродились в смердяковщину, и поднявшийся во весь рост духовный лакей Смердяков в лакейском угаре сдает в войне «умным» немцам «дураков» русских. И если в революции побеждает идея всеобщего равенства (которую Бердяев исследовал и с ненавистью аристократа обличил в книге «Философия неравенсрва» (1918 г.)), то это было не чем другим, как торжеством шигалёвщины… Манилов и Ноздрёв, Шигалёв и Ставрогин для Бердяева суть действительные бесы: писательское творчество русских гениев в концепции данного трактата достигает бытийственных глубин.

К Толстому у Бердяева здесь особое отношение: именно на Толстого он возлагает вину за революцию. Толстой, утверждает Бердяев, «был злым гением России, соблазнителем ее» (с. 286), и потому как бы сам стоит в одном ряду с Верховенским и Шигалёвым. Лично мне бердяевские инвективы в адрес Толстого кажутся почти что клеветой; к счастью, в итоговом «Самопознании» Бердяев уже вновь отзывается о Толстом как своем любимом писателе и признает, что «толстовскую закваску» сохранил навсегда. Но в трактате 1918 г. Толстой сделан Бердяевым козлом отпущения за все грехи революции. Мировая война была проиграна, поскольку в России господствовала толстовская мораль непротивления; монархия рухнула по той причине, что Толстой отрицал государство; революция истребляет культуру, следуя учению Толстого, который прославлял мужицкую простоту и физический труд и т. д. Однако, скажу от себя, вожди революции вдохновлялись отнюдь не толстовскими идеями. В эпохальном революционном потоке воззрение Толстого было лишь тоненькой струйкой. С не меньшим – если не с большим правом вину за революцию можно возложить на самого Бердяева. Последний удар, который Толстому наносит Бердяев, это обвинение писателя в упразднении «трансцендентных святынь», приведшем к краху «Великой России». Но разве «нигилистический бунт против трансцендентного», против благоговейного отношения к Церкви с ее «благодатным» устроением, против того же государства и той же культуры, – против самой «жизни» наконец и общего всем людям мира (с. 284 – 285), – разве этот толстовский пафос не был присущ Бердяеву и не усилен им?! Ведь революция по Бердяеву несравненно радикальней революций по Толстому и Ленину: учение о творчестве нацелено на действительное разрушение – развоплощение мироздания. Это я надеюсь показать в конце своих размышлений о Бердяеве. Ныне, когда революция развенчана и победил дух реставрации – Бердяев, казалось бы, мог торжествовать. Наши современники говорят и о «Великой России», и о «христианском духе» (с. 289), – но вот, всё чаще раздаются голоса, утверждающие, что всё это имитации, «фейки», лицемерные игры. И вновь актуальным становится пушкинское:

«Сбились мы. Что делать нам?..»

Бердяевские искания, вместе со всем достоянием Серебряного века, все дальше уходят вглубь истории. Но диалог с Бердяевым сохраняет для нас интерес и не только питает идеями, но и побуждает к новой духовной активности.

3. Борьба за Царство Божие

Экзистенциализм Бердяева имеет свой исток, помимо мистического опыта мыслителя, в простейшей интуиции. Всякий человек, возможно, и с некоторым смущением, признается, что для него его собственное субъективное существование «реальнее объективного, объектного»[223]. Бердяев постоянно борется с эгоизмом, в том числе философским – напр., в варианте М. Штирнера: его собственный «субъект» укоренен в Боге, он даже более объективен, чем объект, – как однажды сострил мыслитель. Но тексты Бердяева всегда создают впечатление крайнего эгоцентризма их автора. Бердяев боролся с собственным эго, «творчески» выходя к «другому», но переживание себя как субъекта бытия оставалось его острейшей первичной интуицией. «Самая реальность всегда в субъекте»[224], и Бердяев, философ существования, стремился описать последнее именно в модусе субъектности. Эта задача принципиально – «архитектонически», как сказал бы Бахтин – трудна. Цель мыслителя – самопознание, самовидение, – но ведь глаз не может видеть сам себя и познающий не в состоянии познавать свои акты познания. Нужно очень умственно исхитриться и изощриться, чтобы, в духе барона Мюнхгаузена, поднять себя за волосы над темной душевной бездной. Потому в трудах Бердяева не так часты конкретные описания субъектного существования. К пониманию сферы субъекта, «я», надо приближаться интуицией через вполне позитивные бердяевские суждения о «мире объектов», – идя от иллюзорного, по Бердяеву, лишь символического бытия. Реальным бытием обладает, в глазах Бердяева, лишь субъект, чьи творческие акты философ считал свободным богочеловеческим духом. И как не эфемерна чисто энергийная область субъекта, согласно мечте Бердяева, именно она, в ее реальности, должна бытийственно восторжествовать над подавляющей и умерщвляющей ее областью объективации.

Царство Божие – конечная цель истории в христианстве – Бердяевым представлено как торжество субъектности. Оно означает вовлечение мира объектов в субъектное существование, а это – существование в Боге. – Но как совершится победа всемирного субъекта над объектом? Каков смысл этой победы для христианина, почему при этом Бог возобладает над дьяволом, Христос над антихристом? И каким образом тема революции оказывается причастной к этим самым сокровенным мотивам бердяевского экзистенциализма? Мы переходим к установлению связи бердяевского учения о революции с тем, что он сам называл «новой духовностью» и новым «откровением о человеке».

Очень рано Бердяев понял, что никакие внешние революции и социальные преобразования не в состоянии упразднить трагизм человеческого существования. Для этого потребовалось бы вмешательство в самые основы бытия мира, – на библейском языке – преодоление последствий грехопадения. И потому Бердяев, как и Шестов, краеугольным камнем своей философии делает осмысление библейской истории грехопадения. Учения этих двух экзистенциалистов, друзей по жизни, – христианского модерниста и диссидента от иудаизма, – порой настолько сближаются, что возникает соблазн думать, что различие их концепций чисто терминологическое. Там, где Шестов говорит о «вере», у Бердяева значится «творчество»; бердяевский «мир объектов» – он же общечеловеческий мир знания и моральных норм по Шестову, а «всемство» Шестова весьма напоминает «общество» у Бердяева. Неизбежно встающая при этом проблема возможных заимствований и влияний вряд ли разрешима. Единственное, что можно здесь утверждать, это то, что Шестов раньше Бердяева произнес свое самобытное философское слово. Однако Бердяев решительно связал философию с религией и мистикой еще до Шестова. Так или иначе, в исканиях Бердяева и Шестова была некая общая тенденция. Различия идей и терминологии упираются в вероисповедную разницу. Достаточно сказать, что идеалом бытия для Шестова был первобытный ветхозаветный рай, а для Бердяева – Царство Божие Евангелий и Апокалипсиса.

Итак, чтобы понять, что такое истинная революция по Бердяеву, надо начать с его понимания сути грехопадения: ведь революция – это разрушение старого, падшего в грех мира с последующим, обновляющим его восстановлением. О грехопадении Бердяев пишет, к примеру, в книге 1927 – 1928 гг. «Философия свободного духа». «Причина зла, – достаточно традиционно утверждает Бердяев, – в призрачном, ложном самоутверждении, в духовной гордости, полагающей источник жизни не в Боге, а в самости, в самом себе». Психологически, речь идет об эгоистической «похоти жизни» вне Бога, что и есть зло. «Последствием зла всегда является распад бытия, взаимное отчуждение распавшихся частей бытия и насилия одной части над другой. Мир атомизируется, всё становится чуждым и потому насилующим»: как видно, картина грехопадения у Бердяева иная, чем у Шестова. В глазах Бердяева, Адам и Ева согрешили еще прежде съедения плодов – грех вошел в мир в момент их принятия решения последовать совету змея. Единое творение, – единое также и с Богом, – отпав от Него, разложилось на множество самоутверждающихся и сделавшихся внеположными частей. Цельный духовный космос подчинился низшему началу: самостоятельные фрагменты мира отвердели, – дух таким образом оказался ввергнутым в материю. «Материя есть результат разорванности и разобщенности в мире, дитя вражды и ненависти», – философствует Бердяев в гностическом уже ключе: мы знаем из воспоминаний Е. Герцык, как велика была его неприязнь к материи.

В трактовке же Шестова, дело заключалось не в дерзком самоволии прародителей, а в самом предмете их страстного желания – в познании добра и зла с целью стать, по слову змея – искусителя, «как боги». Знание было обретено людьми, чтó символически обозначено съедением плодов с запретного древа. И именно знание заворожило мир, навязав людям идею закономерности – необходимости и лишив их тем самым богоданной свободы. Как в сказке Андерсена, люди стали видеть мир в ложном отражении, подпали страшной дьявольской иллюзии. А для Бердяева зло заключено не в извращенном видении и знании, но в самом бытии. С распадом мира на расталкивающиеся части возникло пространство; поскольку с грехопадением, по Божьему предупреждающему слову, в мир вошла смерть, возникло также падшее время – устремленность многочисленных существ к своему концу. Их внеположность друг другу исключала возможность познавательного взаимопроникновения – условия познания конкретно – индивидуального. Познание отныне происходило путем привлечения понятий и категорий, – конкретная ситуация подводилась под общий закон. Так существа стали друг для друга чуждыми объектами, – возник мир объективации. Объективация означает лишь отчуждение, а потому мир объективации иллюзорен и не затрагивает той жизни, которая все же сохранилась в падшем бытии. Фиктивный характер мира объективации по Бердяеву, на мой взгляд, практически отождествляет его с всеобщим миром знания в философии Шестова. – Но как победить этот падший – призрачный мир? Как из сферы обманчивой иллюзии прорваться к действительному бытию? Бердяев и Шестов дают на этот роковой вопрос ответы все же различные.

При всей прихотливости шестовского философского дискурса, автор «Афин и Иерусалима» предлагает в общем – то элементарное решение проблемы человеческого существования: к утраченной в грехопадении свободе ведет путь веры, а не знания. Надежда и мужество жить проистекают из упования на всемогущего Бога; между человеком и Богом при этом возникает силовое пространство веры – особое измерение бытия, где совершаются чудеса, не действуют законы природы и человеческие желания обретают как бы магическую силу. Вера библейского типа в представлении Шестова оказывается реальной творческой силой, способной сдвигать с места горы. При этом Бог выступает у Шестова как непредсказуемый произвол, в своей сокровенности приводящий на ум каббалистический Эн – Соф. И что особенно важно, борьба с грехом – «великая и последняя борьба» с разумом – у Шестова есть дело индивида: цепь шестовских трудов – это описание кризисов, настигших выдающихся одиночек. Человечество, по Шестову, представляет собой множество разобщенных «Авраамов», которые, ничего не зная друг о друге, разными путями бредут в страну обетованную. Шестов абсолютно внесоциален; его экзистенциализм – это по сути позиция индивида, с некоторым вызовом противопоставляющего себя обществу, утверждающего себя в вере в приватного Бога. Видимо, именно такой была собственная экзистенциальная ситуация Шестова – чужого в своей семье и религии, выталкиваемого и русской мещанской, антисемитской средой. Как и Бердяев, Шестов не смог изжить свой протест в марксизме; и подобно Бердяеву, своей мыслью он создал для себя идеальный мир – мир веры.

Однако если мы говорим о философском бунте Шестова, то в связи с Бердяевым уместно употреблять слово революция, которое, кстати, одно из ключевых для его книги 1937 г. «Дух и реальность». В отличие от солипсиста Шестова, Бердяев тяготел к глубинному общению и верил, что реальность духовной общности может возобладать над обществом иллюзорного объективированного мира. Ему виделось «духовное завоевание мира» и «реальное изменение его» творческой деятельностью субъекта. Но это не надо понимать гуманистически профанно. Вопрос для Бердяева стоял о «персоналистической революции», состоящей в «подчинении мира внутреннему существованию, всегда глубоко личному», при «разрушении мира общего». Именно так Бердяев понимал искание Царства Божьего, противостоящего «объективации» – «царству мира сего»[225].

В отличие от Шестова, Бердяев в своих трудах занимает позицию духовного наставника, которому свыше был открыт новый духовный путь и сообщен пророческий дар. Если единственной реальностью в мире обладает субъект, «я» в его сокровенности, то «новая духовность должна быть возвращением внутрь подлинного существования»[226]. Человек должен внутрьпребывание предпочесть всякой деятельности в мире объектов: это начало духовной практики по Бердяеву. Конечная ее цель – «победа духа над миром», т. е. «субъективности над объективностью, индивидуального над общим». Бердяев находит все новые определения персоналистической революции, которая приведет к «созданию порядка, основанного на субъективности, на экзистенциальных субъектах, то есть порядка персоналистического»[227]. Это революция апокалипсическая и связана со Вторым пришествием; но это последнее, по Бердяеву, имманентно готовится самим человеком в его «персоналистическом» духовном делании. Существо этого делания – победа над грехом; в своем внутрьпребывании субъект ведет борьбу со своей личной греховностью. Это бердяевский аналог «великой и последней борьбы» шестовского индивида с «общими истинами».

Но как победить свой личный грех? Вспомним вновь светоносный опыт Бердяева – опыт его личного откровения, «посвящения» ли, сатори ли, – когда он, отвергнув православный путь покаяния, встал на собственный путь творчества. Впоследствии он называл новое внутреннее делание «положительной аскезой»: это есть «борьба против греха и греховного рабства путем творческого духа, творческой любви ‹…›. Грех лучше побеждать положительным, чем отрицательным путем, пробуждением любви, познания, творчества, направленностью на красоту и благородство, на высоту»[228]. Итак, взамен покаяния Бердяев выдвигает творчество как экзистенциальный акт, порыв и экстаз в качестве принципа внутренней духовной жизни. И хотя Шестов также называл веру «непостижимой творческой силой», «положительная аскеза» по Бердяеву много богаче и общезначимее воплей Иова и деяний Авраама, которые канонизирует Шестов. Но у обоих русских экзистенциалистов ставится вопрос о фундаментальном – революционном изменении человеческого сознания и то ли о выходе в другое измерение бытия, то ли о создании нового мира.

Книга 1934 года «Я и мир объектов», наряду с «Самопознанием» 1940-х гг. и «Смыслом творчества» 1916 г., мне представляется одним из основных и лучших бердяевских трудов. Само существо экзистенциализма Бердяева явлено в ней через противопоставление двух миров – падшего мира объективации, мира «заколдованного» и обманчивого – и мира действительного существования, внутрисубъектного, духовного. Это противопоставление проведено под углом зрения проблемы познания; бердяевской оппозиции «субъект («я») – объект» своеобразно отвечают кантовские категории ноумена и феномена. Как видно, Бердяев ставит неразрешимую для кантианства проблему ноуменального знания и решает ее уже в области экзистенциализма и «новой духовности». Гносеология Бердяева укоренена в его трактовке грехопадения. Пребывание мира во лжи объективации связано с этой бытийственной катастрофой – распадом бытия на внеположные друг другу монады, которые, в их взаимной непроницаемости, оказываются в отношении друг ко другу объектами. Объект не может быть познан в его индивидуальной неповторимости, в объекте – извне – схватываются лишь черты, общие у него с другими объектами. Отрицая по сути дела значимость для экзистенциальной философии естественных наук, основанных на познании как раз субъект – объектного типа, Бердяев объявляет «ложной» категорию «общего»: «Общего совсем не существует онтологически»[229]. Прорыв к философии онтологической – приобщающей к «тайне бытия» – он предпринимает, разрабатывая концепцию субъекта. «Экзистенциальная философия есть познание вне объективации» (с. 250): подобно шестовскому, бердяевский экзистенциализм противопоставлен естествознанию с его природными законами, а также морали, основанной на нормах долженствования. Если объект – это призрак, фантом, то субъект существует реально: «Сам субъект есть бытие и приобщен тайне бытия» (с. 248). И вот, Бердяев предпринимает философски – героическую попытку воочию представить субъектность – показать, как возможно приобщиться к бытию, неприступному как для наук о природе, так и для послекантовской философии. Здесь и исток его учения о духовной революции как переходе человека в мир духа.

Ключом в мир свободы для Бердяева является творчество в самом широком смысле. С вызовом он заявляет: «Понятиями и категориями можно познавать ‹…› дишь существование, выброшенное в мир, то есть объективированное или совершенно отвлеченное и пустое бытие. ‹…› Самое же существование в себе («вещь – в – себе», «Ding – an – sich» – Канта. – Н. Б.) ‹…› можно познавать лишь фантазией, символом, мифом» (с. 252). Эта установка все же не есть призыв к архаизации сознания, как в случае антропологии Шестова, для которого идеалом была вера древнего Авраама. Дело для Бердяева заключалось отнюдь не в мифах как таковых и всякого рода культурных символах: все они принадлежат к царству объективации, и вообще – «культуру ждет конец и страшный суд» (с. 256). Во всяком творческом культурном акте, который, онтологически взлетев, затем неизбежно падает в объективацию и оплотняется, Бердяев ценит лишь первичный порыв воли, высвобождение экзистенциальной энергии, что и являет собственно субъекта. В книге 1934 года, по сравнению с трудом 1916 г., категория творчества претерпевает важную метаморфозу.

Произошло это, думается, не без влияния книги М. Бубера «Я и Ты» и вообще, развития в 1920-е гг. диалогической философии. Само название «Я и мир объектов» изоморфно за головку буберовской книги; противопоставление Бубером мира отношений «Я» и «Ты» сфере «Оно» (Essein) созвучно собственно бердяевской антитезе субъектности и объективации. Но к диалогической философии от своей «Я – философии» Бердяев самостоятельно не взошел, хотя в русской мысли существовали предпосылки диалогизма – концепт «тайна Двух» Мережковского и «проблема существования чужого «я»», поставленная неокантианцем А. И. Введенским (кстати сказать, университетским наставником молодого М. Бахтина[230]). Диалог появляется в кругу категорий бердяевского экзистенциализма только в книге 1934 г. и под влиянием Бубера. Личностный диалог объявляется Бердяевым реально бытийственным; более того, всякое подлинное познание – а оно происходит только в субъектной сфере – им признается за диалог. Синонимом диалога у Бердяева является общение. Так, возможно общение с природным миром – минералами, растениями, животными, – в особенности, собаками: «Когда мы встречаемся в природе с «ты», мир объективированный исчезает и раскрывается мир существования» (с. 274, 277). Это может показаться красным словцом романтика, но вот – едва ли не самое адекватное из того, что Бердяевым сказано о тайне субъекта, содержится в описании переживания им смерти любимого кота Мури…

Проблема диалога в экзистенциализме Бердяева – производная от проблемы одиночества. Человек обречен на экзистенциальное одиночество в объективированном мире, и от муки одиночества он, хотя и не радикально, избавляется в общении: «Прорыв к общению есть прорыв за объективацию к действительному существованию» (с. 276), – «выход из одиночества есть выход в дух» (с. 312). В связи с диалогом в русской философии нельзя не вспомнить о Бахтине и Шестове. Интересно то, что у Шестова, несмотря на иудейскую закваску и библейскую ориентацию, представления о диалогическом общении нет[231]: на пути в «Землю обетованную», в царство веры, «другой» Шестову не нужен. Что же касается Бахтина, то истинным бытием он признавал многоцентровый диалог, моделью которого избрал «полифонический» роман Достоевского. В точном согласии с Бердяевым, в диалоге, согласно Бахтину, являет себя дух человека. И для Бахтина верно и обратное: дух принципиально диалогичен, для моей духовной реализации необходим другой[232]. Отличие диалога по Бахтину от общения по Бердяеву в том, что Бахтин, в этическом ключе, проблематизирует диалог идей (идя от опыта интеллектуальных бесед с друзьями в его кружке начала 1920-х годов), – тогда как Бердяев отправляется от проблемы познания духа, субъект – субъектного познания, тем самым вливаясь в традицию наук о духе XIX века. Диалог по Бердяеву имеет религиозный смысл – им реализуется Царство Божие. Как Бубер и Бахтин, Бердяев выражает через категорию диалогического общения опыт любви: «Любовь означает прорыв за объективированный мир и проникновение во внутреннее существование. Исчезает объект и открывается «ты». Поэтому во всякой подлинной любви непременно приходит Царство Божие, иной порядок бытия, отличный от нашего падшего, выброшенного наружу, объективированного мира» (с. 313). Бахтинский же диалог принципиально «прозаичен»: дух как бы маскируется под бытовую событийность. Думается при этом, что Бахтин был знаком не только с диалогизмом Бубера, но и с экзистенциализмом Бердяева и, может, вдохновлялся его книгой «Миросозерцание Достоевского» (1918 г.), когда писал свой знаменитый труд «Проблемы творчества Достоевского» (1929 г.)[233].

Итак, в мир духа человека выводят его творческие деяния и подлинная любовь. Так Бердяев описывает – сублимирует и обобщает собственный духовный и жизненный опыт. Подобные прорывы, революционные по природе, все же затрагивают лишь индивидуальное существование. И пока что Бердяев не продвигается дальше Шестова, размышлявшего над «экстазами» Плотина, катастрофическим «перерождением убеждений» Достоевского, «откровением смерти», пережитым Толстым и пр. И это все еще, конечно, не революция, если под последней понимать событие социальное. – Но вот, Бердяев все же задается роковым вопросом, обойденным Шестовым: как, по какому механизму опыт индивида распространится на социальную действительность? может ли субъективированное мировосприятие в обществе – общении возобладать над объективацией? каков собственно путь к превращению мира объектов в загадочного симфонического субъекта?[234]

Здесь, конечно, самое слабое звено воззрения Бердяева. Попросту говоря, он и сам не знает, каким образом осуществится замысленная им персоналистическая революция. Когда встает вопрос о способах и сроках исполнения его проекта, речь Бердяева делается двусмысленной, уклончивой. Бердяев к проблеме истинной революции подходил с двух сторон: 1. Со стороны метафизики – учения о человеке, мире, Боге; 2. С практической стороны ближайших исторических перспектив. Рассмотрим эти два аспекта бердяевской, говоря условно, социологии[235].

Метафизически, Бердяев исходит из идеи изоморфности человека миру, – идеи микро – и макрокосма. Человек и мир таинственно сопряжены, и всё, что происходит в человеке, воспроизводится в универсуме. В результате гипотетического перемещения человеческого бытия вовнутрь субъекта и оживления его творческой – духовной активности, происходит, как сказано в книге «Я и мир объектов», «угасание» объективированного мира (с. 265 указ. изд.), «расплавление» и «исчезновение» природного порядка «от совершенных творческих актов» (с. 293 – 294). Соответственно время «угасает» (с. 288), «детерминация и причинность» исчезают (с. 288) и упраздняется смерть, которая «существует лишь в мире объектов» (с. 315). Творческие акты, согласно концепции книги «Я и мир объектов», диалогизированы: встреча «я» с «ты» происходит не только в межличностном общении, но и в творческом познании природы. Персоналистическая революция в том, в частности, и заключается, что не только субъект – субъектное отношение, но и познание в видимости внеположных «я» предметов приобретает «брачный характер». Потому вообще во всех «встречах», ситуациях «общения» объектный мир «угасает в вечности» (с. 316). Опыт индивида мистически распространяется на весь мир. Творческая деятельность отдельных людей преобразит и порядок во Вселенной – объективация уступит место внутричеловеческому духовному существованию: «Мир объективации может быть разрушен творческим усилием человека». Так кончается книга 1937 г. «Дух и реальность» (указ. изд., с. 461). Отношения «я – ты» вытесняют субъект – объектное отношение «я – оно»; множество пересекающихся «я – ты» связей образуют духовный универсум – Церковь. Бог, согласно Бердяеву, действующий через Христа во всех творческих деяниях людей, оказывается «во всём». Потому творческие усилия человека в принципе устремлены к Концу, предсказанном у Апокалипсисом, – к явлению Царства Божия, Нового Иерусалима.

Бердяев как бы наглядно изображает «развоплощение» мира под действием человеческого творчества: мир «расплавляется» и исчезает, как весной снежный сугроб. И в нашем профанном эвклидовом уме встает вопрос: что же все – таки он имеет в виду – «революцию» ли в человеческом сознании или «одухотворение», утончение и опрозрачнивание материальной действительности? Во втором случае творчество оказывается некоей невиданной теургией – аналогом той веры, которая, по Шестову (и Евангелию!) может сдвигать с места горы. Но такой вопрос сам Бердяев счел бы некорректно поставленным: ведь «мир объективации» – это лишь плод аберрации сознания, на самом же деле его нет. Потому речь в действительности у Бердяева идет о коренном изменении человеческого сознания: исчезновение мира объектов «прежде всего предполагает изменение сознания, ибо как раз ложная направленность сознания создала мир призрачный» (там же). И новый мир – мир духовный – также порождается человеком – его творчеством. Человек потому властвует над этим миром, – так что в нем нет насилия необходимости и личность свободна. Новый мир нельзя назвать объективным, однако он – достояние не индивида, а новой же людской общности, нового органического человеческого единства, члены коего соединены духовными «я – ты» связями. Только в этом единстве – во Вселенской Церкви – будет достигнут «смысл человеческого существования», который требует освобождения человека от власти мира и подчинения лишь «живому Богу»[236]. Это конечная цель духовной революции по Бердяеву. И она требует очень «большого» – эпохального времени, типа того, которым оперирует Штейнер. О том, что, на мой взгляд, к мысли о выступании человека в духовный мир в результате преображения его природы Бердяев пришел под влиянием Штейнера, многое здесь было сказано раньше.

Как видно, учение Бердяева о новом обществе встроено в его монументальную метафизическую концепцию, содержащую аспекты богословский и антропологический, а также теософски – гностический. Выдвинутая навстречу антропософии, она сильно уступает последней в обоснованности. – Однако Бердяев делал прогнозы и не столь долговременные. Из своих метафизических посылок он пытался заключить о ближайшем историческом будущем, и мы вправе уже судить о его прозорливости. Я имею в виду трактат 1923 г. «Новое Средневековье», написанный под впечатлением как опыта русской революции, так и первых наблюдений Бердяева – эмигранта картин европейской послевоенной разрухи. Осуществились ли предсказания Бердяева спустя без малого сто лет? – Обратимся к содержанию этого трактата, создавшего Бердяеву имя на Западе[237]. Свою современность философ переживал как конец Нового времени – эпохи секулярных гуманизма, индивидуализма, рационализма, буржуазных демократий и технического прогресса. Он считал, что человек ныне стоит перед решающим выбором – служить Богу или дьяволу, Христу или антихристу: ведь не за горами – великое апокалипсическое разделение на царства добра и зла. Грядущая эпоха видится ему неким преддверием Конца, который выявит окончательно «овец» и «козлищ». Именно необходимость избрания одного из возможных путей придаст ближнему будущему религиозный характер. При этом религиозность получит новое – творческое качество, народы усвоят ее свободно, – она прорастет из самой жизни. Потому все сферы существования человека получат религиозную окраску. В прошлое уйдут те времена, когда религия была лишь одним из людских дел. Сугубо религиозный характер будущей эпохи обусловил, по аналогии, ее название – «новое Средневековье». Бердяев все же оказался прав в своем предвидении вторичного всплеска в мире религиозных настроений. Но произошла реставрация старых конфессий вместе с возникновением пестрого множества духовных движений и сект. При этом «атомизация» человечества, по поводу которой сокрушался Бердяев, только возросла: человек чувствует себя одиноким и в среде вроде бы единоверцев. Единство веры – предусловие Вселенской Церкви – ныне немыслимо: всякий перед своим Богом стоит и падает, как писал апостол Павел на заре христианства. При этом вера ныне очень условна, натужна, имеет внешний, обрядовый характер и редко доходит до личностного ядра. Мало кто ныне понимает существо своей веры, которая в принципе не может отличаться силой и чистотой при наличии множества вер. Этот плюрализм неизбежен, и об органическом религиозном единстве хотя бы европейского человечества, о чем мечтал Бердяев, хотя бы о единстве русского народа говорить не приходится. Вообще претензии мыслителей Серебряного века на универсальность их религиозных проектов ныне не могут не поражать…

В эпоху «нового Средневековья», согласно Бердяеву, человечество центр тяжести, цели и смыслы своей жизни перенесет в вечность. Соответственно уменьшится злая «похоть жизни», стремление к наживе и наслаждениям и т. п. – люди станут жить несравненно беднее, исчезнут роскошь и огромные состояния. Увы, и здесь Бердяев не угадал – дух стяжательства крепчает, ныне и Россия стремится стать обществом потребления. – По Бердяеву, труд должен обрести религиозное значение, совершаться для Бога. Это осуществилось, если под «богом» понимается мамона. Бердяеву виделся конец политики – ныне политиканствуют все, само сознание политизировалось; Бердяева раздражал парламент и он отдавал предпочтение принципу «советов» – но советское общество рухнуло; государство, по его мнению, отмирает и уступает место стихийно возникшим общественным организациям, – однако способны ли эти последние сдержать всё растущий поток зла и греха, коррупции и страшных новых видов разврата? Бердяев, правда, предвидел возрастание зла в мире; но злу, помимо творческих сил, т. е. нового добра, он противопоставлял жесткую единоличную власть диктатора, приветствовал «цезаризм»… «Новое Средневековье» станет народной эпохой – «в России будет играть господствующую роль крестьянство»[238] [!]. Но именно российское крестьянство планомерно уничтожалось начиная с 1917 года, и ныне оно уже вряд ли существует. «Призванием русского народа должно быть дело мирового объединения, образование единого христианского духовного космоса»[239], – однако в начале XXI века Россия со своим постсоветским «христианством», всё больше напоминающим о черносотенной идеологии, сделалось опасной страной – изгоем… «Церковь, – мечтает романтик Бердяев, – должна перейти от по преимуществу храмового своего периода к космическому периоду, к преображению жизни»[240]. Но вот, ныне храмы стоят на каждой столичной улице, однако никакого «просветления» слово новых пастырей в жизнь не несет. Всё творческое и живое, напротив, мракобесами подавляется, душится[241], и в Церкви крепнет дух темного мещанства, низкопробная провинциальная «духовная буржуазность». – Действительно, вырабатывается «особого рода монашество в миру»[242] – но причина этого как раз в той атомизации христиан, которую Бердяев предполагал победить духом новой церковности. В этом странном проекте, как и вообще во всех умозрениях Серебряного века, во главу угла ставится «проблема преображения пола» – отмена родовой семьи и «раскрытие мистического смысла любви» (это по Соловьёву – Мережковскому), «претворение энергии рождающей в энергию творящую» (это по Фёдорову)…

Сочетание «свободной духовности» с диктатурой власти; полигамия (в действительности разврат) на фоне нищеты; «религиозно» мотивированный (в действительности подневольный) труд при умалении роли техники и «возврате к природе» и т. д.: за вычетом главного – веры Бердяева в то, что центром жизни сделается Бог – всё это напоминает обстановку предфашистской, униженной поражением в войне Германии, где и писался данный трактат. Учение о персоналистической революции и переходе к творческой новой эпохе вылилось, прямо скажу, в бредовый и далекий от христианского духа концепт «нового Средневековья»: «Призыв к новому Средневековью в нашу эпоху и есть призыв к революции духа, к новому сознанию»[243]. Постараемся расценить данный трактат в качестве дани тяжелому моменту в жизни Бердяева, чтобы не перечеркнуть им все его предшествующие труды: ведь «экзистенциальная метафизика» вылилась именно в такую жуткую социологическую практику…

Впоследствии, в парижский период своей биографии, Бердяев уже не разрабатывал столь подробных социальных программ и ограничивался своей главной темой – судьбой личности в новейшее время. Создатель русской версии «Я – философии» не был социологом, не любил и не чувствовал общественной жизни, будучи глубоко погружен во внутреннюю жизнь индивида. Его философский конёк – это самопознание. Уже книга «Я и мир объектов» искупает грех «Нового Средневековья», – сочинение 1923 года стоит особняком в бердяевском творчестве.

И снова: в философии Серебряного века важно «кто» и «как», а не «что», – ценны философские индивидуальности с их словесным мастерством, а собственно содержание их учений при ближайшем рассмотрении проверки временем не выдерживает. Бердяев очень ярко и убедительно провозгласил близость эпохи свободы и творчества. И кого – то из нас его призыв наверняка пробудит от духовной спячки, предостережет от опасности подпасть духовному мещанству. Но бердяевское пророчество о персоналистической революции и развоплощении мира тяжелой, смертной необходимости пока что не сбывается: мир, видимо, продолжает изживать наследие модерна, – по Бердяеву, по – прежнему пребывает в упадке.

Глава 4. Русский экзистенциализм и антропософия

1. Н. Бердяев и Р. Штейнер: постановка проблемы

На мысль о том, что философия Николая Бердяева (1874 – 1948) могла получать вдохновляющие импульсы от оккультного учения Рудольфа Штейнера (1861 – 1925), наталкивает прежде всего совпадение названий ранних книг мыслителей: в 1893 году вышла в свет «Философия свободы» Штейнера (Бердяев читал это сочинение по – немецки), а в 1911 году – труд с тем же заголовком Бердяева. Бросив взгляд «с птичьего полета» на последующее творчество обоих, мы подмечаем также общность основных категорий и представлений. В центре как русского экзистенциализма, так и антропософии – человек как Я, или свободный дух, гражданин духовного мира, борец за возвышение бытия; учение Бердяева называется и антроподицеей, что сходно со Штейнеровой антропософией; оба мыслителя пророчествуют о конце старого мира и близости новой эпохи. Бердяев считал Штейнера «замечательнейшим современным теософом – оккультистом»[244] и так писал, например, в 1912 году: «Уже несколько лет я испытываю большой интерес к Рудольфу Штейнеру он мне близок. Я изучил его книги»[245], – «изучение» происходило в период создания бердяевской «философии свободы». Бердяев придавал «огромное значение» Штейнерову гнозису: «Я… вижу в нем [оккультизме Штейнера. – Н.Б.] симптом великого космического поворота, обращения к тем тайнам Космоса, которые до сих пор были скрыты как от Церкви, так и от науки. Я ощущаю содрогание физического бытия. Налетает сильный космический ветер, и человек может быть унесен космическими вихрями, если он будет и впредь оставаться в неведении»[246]. При этом и себя самого Бердяев относил к «теософскому» человеческому типу[247] – признавал за собой способность сверхчувственных восприятий, которые считал истоком собственного экзистенциализма. Однако, называя себя гностиком, Бердяев ориентировался на «христианский гнозис» Я. Бёме, Ангелуса Силезиуса, Ф. Баадера и крайне резко отзывался о внецерковном «гностицизме», – в частности, о современном ему теософском движении. Отрицанию в конечном счете под его пером подверглось и учение Штейнера в целом. Это с ходу понятно: Бердяев, при всем своем «вольнодумстве» («Самопознание»), был сторонником теизма, Штейнер же – принципиальный атеист, уклонявшийся от «последних» – метафизических вопросов и свое воззрение облекший в (квази)научную форму. Антропософы питают к Бердяеву взаимную неприязнь, указывая на его «пренебрежительный тон превосходства» в оценке Штейнера: «Так человек проходит мимо того, что могло бы оказаться ему – в соответствии с его существом – ближе всего», – замечает Ася Тургенева[248].

Так что же, может, мое предположение о влиянии на Бердяева неких фундаментальных установок Штейнера является ложным? Однако моим союзником здесь оказывается Андрей Белый – самый верный из русских учеников Доктора. В своем позднем мемуарном, вместе и историко – философском очерке о Бердяеве «Центральная станция» он обнаруживает в потоке бердяевского философствования очевидную антропософскую струю. «Центральная станция» – это интереснейшая попытка описать феномен Бердяева, осмысливая его философские истоки. Концепция Андрея Белого, в ее (недостигнутом) пределе – это представление о Бердяеве как о виртуозном компиляторе идей, собственного философского взгляда на мир не имеющего, но способного гениально сочетать чужие открытия. «Он казался не столько творцом мирозрения [так в тексте. – Н.Б.], сколько исправнейшим регулятором ряда воззрений, им стягиваемых в один узел с бессознательной целью: прокладывать рельсы к грядущему; был он скорее начальником узловой важной станции мирового сознанья». Философия Бердяева – лишь «центральная станция», через которую непрерывно следуют «поезда» с «собственниками» идей – подлинными творцами. И среди этих «собственников» Андрей Белый по три раза называет Соловьёва и Мережковского, трижды же – Ницше и вновь трижды – Штейнера[249]. По – видимому, именно их присутствие в текстах Бердяева было для Белого особенно очевидным, – троекратное упоминание этих ключевых для Бердяева лиц вряд ли случайно[250]. И совершенно недвусмысленно Андрей Белый заявляет о влиянии Штейнера на раннего Бердяева: «Штейнер, явившийся из „Философии свободы“ Бердяева, объявил бы, пожалуй, что это совсем не „бердяевство“, а Дорнах»[251]. Дорнах – иначе, Гётеанум – место постановки «Драм – мистерий» Штейнера, святилище антропософских посвящений. «Философское познание ‹…› есть посвящение в тайну бытия, в мистерии жизни»[252]: это писалось Бердяевым уже в начале 1930-х годов. Мысль о себе, как посвященном, посещала Бердяева не только в 1900 – 1910-е годы. Вместе и «Дорнах» сопровождал его на всем жизненном пути.

Присутствие в философской идее Бердяева интуиций оккультиста Штейнера неслучайно, философия Серебряного века и ее основоположника Вл. Соловьёва – не совсем «философия» в классическом смысле этого слова. Русская мысль восстала против гносеологической тенденции, возобладавшей в западной философии во второй половине XIX века, противопоставив ей ориентацию на бытие как таковое. Непознаваемая вещь-в-себе Канта сделалась «Золотым Руном» русских «аргонавтов», философских наследников Соловьёва. Сам Соловьёв позиционировал себя как тайнозрителя Софии Премудрости Божией, сподобившегося высочайшего откровения – мистического видения единого универсума, явленного ему как лик Софии («Три свидания»). Кантовский агностицизм, в глазах русских мыслителей, был упразднен «свободной теософией» Соловьёва, проложившей новый путь к последней тайне бытия, – путь в обход столбовой дороги неокантианства и позитивизма.

Но буквально того же искал и молодой Р. Штейнер. «Современная философия страдает нездоровой верой в Канта. Настоящий труд пусть будет способствовать преодолению этой веры»: слова ли это Бердяева из «Философии свободы» или П. Флоренского – автора книги «Столп и утверждение Истины»? Нет, это начало предисловия к труду Штейнера «Истина и наука» (1891 г.)[253], прологу к его «Философии свободы» (1893 г.). Штейнер отстаивал возможность постижения «первоосновы вещей» поначалу в рамках дискурса философского, прибегая к понятию интеллектуальной интуиции, привычной для немецкого идеализма. Однако, как он утверждал, от природы ему была дана способность к ясновидению – восприятию существ духовного мира. И чуть позже гносеологическая проблема получила у него самобытную – уже не философскую постановку. После трудов, вполне вписывающихся в контекст послекантовской философии (это «Очерк теории познания Гётевского мировоззрения» (середина 1880-x годов), «Истина и наука», «Философия свободы»), на свет появляется труд «Как достигнуть познаний высших миров?» (1905 г.), который Бердяев считал «лучшей книгой Штейнера»[254]. В ней уже намечены основы тайноведения и путь к посвящению, которое и обеспечит «познание высших миров». В самом начале ХХ века Штейнер нашел для себя среду где были оценены его сверхъестественные устремления: он вступил в Теософское общество, а также – немного позднее – в ложу «Великий Восток» т. наз. Мемфис – Мизраим масонства, где наиболее продвинутым адептам обещалось обретение несомненного «свидетельства бессмертия человека»[255]. Его «духовные исследования» набирали силу, восполняя «древнюю мудрость» теософов. Последнюю Штейнер разовьёт в собственное учение о человеке и духовной эволюции мира, которое назовет антропософией.

Итак, «нездоровой вере в Канта» Штейнер противопоставил антропософский путь познания – специфический медитативный тренинг, призванный обновить человеческую природу, а затем жизнь и культуру. В 1913 году им было основано международное Антропософское общество, куда вступило немало русских; вокруг Общества возникло широкое антропософское движение. Антропософией увлеклись близкие друзья Бердяева – Андрей Белый, Евгения Герцык; к антропософскому посвящению рвался Вяч. Иванов; в 1908 году со Штейнером познакомились супруги Мережковские и т. д. Философскую культуру Серебряного века молниями пронизали тайные антропософские истины. Бердяев, со свойственным ему прекрасным историко – философским чутьем, очень рано заявил, что «в русской философии совершается переход от отвлеченного идеализма к идеализму конкретному»[256]. Но конкретный идеализм в любом его изводе есть эвфемизм для воззрения оккультного характера. Попытаемся осмыслить очень противоречивое отношение Бердяева к Штейнеру и антропософии, – это притяжение – отталкивание, любовь – ненависть, союз – конфликт.

2. Гносеология раннего Штейнера

а) Штейнер и Гёте

В 1886 году недавний выпускник Венского высшего технического училища Рудольф Штейнер, изучавший там не только естественные науки, но и философию, опубликовал книгу «Очерк теории познания Гётевского мировоззрения». Штейнер получил Гёте из рук своего любимого учителя, знатока немецкой литературы К. Ю. Шрёера, который в 1889 году уже рекомендует Штейнера на должность редактора и комментатора натурфилософских трудов Гёте: тексты эти предназначались для полного гётевского собрания сочинений. Штейнер, как уже было сказано, обладал даром некоего сущностного, по его мнению, познания, к которому послекантовский разум ключа не имел. В Гёте Штейнер увидел родственное своему собственному душевное устроение. Природу Гёте воспринимал как живое, одухотворенное Существо (гимн «Природа»), божественную Мать всего сущего, отличную от русской Софии главным образом отсутствием в этом концепте традиционно – авраамического теистического элемента. Познание природы Гёте рассматривал как диалог с нею, расходясь здесь с mainstream’ом естествознания, помеченного именем Ньютона. Наука математизированная, чьи априорные положения (уравнения) как бы подкрепляются данными искусственного – инструментального опыта – вот то, против чего гневно восставал Гёте. И если позитивное естествознание пошло по пути Ньютона – великие открытия, ставшие основой невообразимых в эпоху Гёте технических достижений, своей изнанкой имели абсолютное выветривание из научных теорий физической реальности, – то гётеанский подход возродился в ХХ веке в знании тайном.

Штейнер взял у Гёте прежде всего концепцию научного опыта. Как известно, Гёте особенно возмущали эксперименты Ньютона по разложению светового луча с помощью стеклянных призм: навстречу им Гёте выдвинул свою теорию цвета, обоснованную в принципе иным опытом. Гёте считал, что исследования с помощью приборов отрывочны, субъективны и просто не в состоянии подступиться к глубинам великих природных тайн, – например, тайны света. «Исполненная тайн, Природа не позволит при дневном свете снять с себя покрывало [аллюзия на Изиду. – Н.Б.]. И ты не выманишь у нее с помощью рычагов и винтов того, чего она не пожелает открыть твоему духу», – сказано в «Фаусте»[257]. Исследования должны вестись в естественных условиях; сам Гёте изучал цветовые явления в горах, наблюдая в разное время суток за игрой света в альпийских снегах. Опыт Гёте был вдумчивым созерцанием; именно Гёте ввел в философский оборот термин «einfűhlen» – вчувствовать, к которому кое-кто в XIX веке стал прибегать в попытках оппонировать кантовскому рационализму.

Так вот, Штейнера в гётевской натурфилософии привлек именно созерцательно – медитативный метод исследования: с его помощью, согласно Штейнеру, можно добиться того, что весь изучаемый предмет выступит в явление, откроет себя наблюдателю. При этом Штейнер – гносеолог изначально не то что откровенно отбросил кантовский концепт вещи-в-себе, но встал на путь его мягкого, постепенного, но самого непреклонного вытеснения из своего воззрения. Метафизика, агностицизм, трансцендентный теизм, вера, религия – в вещи – в – себе стянулись в одну точку все враждебные Штейнеру тенденции. Никаких вещей – в – себе нет, – он, Штейнер, воочию зрит[258] существо предметов; пределов знания потому не существует – некогда всем будет открыто то, что ныне ведомо немногим. И человек в своей деятельности должен опираться лишь на себя самого, а не измышлять на собственный манер Бога, помещая Его в вечный мир: вот те первичные убеждения, которые молодой философ Штейнер противопоставил Канту и его традиции. Подобный монизм тоже восходил к мировоззрению Гёте. Великий язычник хотя и упоминал при случае Творца мира, тем не менее хотел заключить человека в границы тварного бытия. Примечательно начало гимна «Природа»: «Окруженные и охваченные ею [Природой. – Н.Б.], мы не можем ни выйти из нее, ни глубже в нее проникнуть»[259]: здесь отказ от устремленности как к Богу, так и к вещи – в – себе.

Одно из ключевых для гносеологии раннего Штейнера положений точно соответствует этой гётевской установке: «Человеческий дух фактически никогда не выходит за пределы действительности, в которой мы живем, да и не имеет в том нужды, так как всё необходимое ему для объяснения мира находится в этом мире»[260]. Но в сферу «действительности», где живет человек, Штейнер включает и мир духовный, доступный лишь ясновидцам и «посвященным». Его ранняя гносеология это уже первый – пропедевтический этап антропософского посвящения. Гёте также проводит своего Фауста путем посвящения – это спуск к Матерям и овладение Еленой, Душой мира. Но вопрос о собственной причастности Гёте к тайному знанию (сосуществовавшему в его эпоху с победно шествующим духом Просвещения) для меня открыт. Дискурс Штейнеровой «духовной науки», начиная с книги 1905 г. «Как достигнуть познаний высших миров?», в принципе иной, чем стиль натурфилософа Гёте – характерный для Просвещения стиль философских неназойливых «разговоров». Именно Гёте был для Штейнера образцом поведения ученого: Штейнер – философ противопоставил свою концепцию господствующему кантовскому гносеологизму подобно тому, как Гёте собственным учением о научном опыте увещал сторонников ньютоновского естествознания.

Тем не менее главное, что Штейнер получил от Гёте, это вдохновляющий импульс. Гёте не был для Штейнера объектом доскональной интерпретации. В «Очерке теории познания Гётевского мировоззрения» о Гёте как таковом почти ничего не говорится. Это, разумеется, было отмечено современной Штейнеру критикой: за Гёте отрицали вчувствуемый в него Штейнером гносеологизм, а с другой стороны, находили в книге Штейнера «нечто гораздо большее, чем объяснение Гётевского воззрения на природу» (Р. Гаммерлинг). Для нас данную ситуацию проясняют слова самого Штейнера в письме от 25 ноября 1886 г. к Ф. Т. Фишеру: «Я совершенно откровенно говорю, что хотел в первую очередь сделать вклад в теорию познания, а вовсе не в гётеведение»[261]. Итак, если свои специфические медитации, выводящие (по его словам) в духовный мир, Штейнер впоследствии называл «естественно – научным методом», а собственное учение – «духовной наукой», то понятие науки он возводил к натурфилософии дилетанта от современной ему науки Гёте.

б) «Метаморфоза аристотелизма»

Поскольку мы обсуждаем влияние учения Штейнера на мысль Бердяева, здесь необходимо описать содержание духовной науки. Штейнер учил об эволюционном развитии человека и мира в направлении одухотворения – о выступании человека в мировой духовный план и грядущем развоплощении природного мира[262]. Человек в этой перспективе реально ощутит свое бессмертие: став гражданином духовного мира, он, согласно Штейнеру, научится сохранять сознание не только во сне, но и в промежутках между смертью и новым рождением[263]. Каждый вспомнит все свои прошлые жизни, провалы памяти будут заполнены, индивиды обретут непрерывное самосознание. Антропософия, учение квазирелигиозное, в действительности движима стремлением к индивидуальному бессмертию. На это работает ее тренинг, именно этой цели подчинена в конечном счете вся «духовная работа», в популярной форме описанная Штейнером в книге «Как достигнуть познаний высших миров?». Стяжать собственными усилиями так понятое (имманентное) бессмертие «Я» – вот существо антропософского посвящения.

В 354 томах собрания сочинений Штейнера имеется множество описаний духовного мира. Штейнер предупреждает, что эти образы и картины, порой необычайно величественные, суть лишь бледные эскизы реальности, открытой духовидцам: духовная действительность, с ее бесконечным красочным многообразием существ, нимало не похожа на эвклидову. Но вот, в ранних гносеологических трудах Штейнера о духовном мире говорится как о мире идей или даже мыслей. В 1880-1890-х годах он еще надеялся выразить свой опыт посредством общепринятых гносеологических категорий, – в самом начале ХХ в. он признает подходящим для этого один язык теософии. Мысли субъективны, они суть порождения человеческого сознания, пребывают, выражаясь наглядно, в голове познающего субъекта: таково убеждение новейшей гносеологии. Навстречу ему Штейнер выдвинул основанное, как он утверждал, на его собственном духовном опыте учение о познании. Мыслящий субъект окружен миром мыслей, идей, содержание которых объективно, но для их проявления необходимо познавательное усилие человека. «Дух наш, – пишет Штейнер, – относится к идейному миру не как сосуд, заключающий в себе мысли, а как орган, который их воспринимает. ‹…› Мысль относится к нашему духу так же, как свет к глазу, как звук к уху». Разумеется, можно подумать, что Штейнер – новейший платоник, особенно когда встречаешь такой его тезис: «Идейный мир есть сам себя определяющий мир»[264]. Тепло, но не горячо: он перипатетик, вернувший к жизни в новой философской ситуации основное представление Аристотеля – о присутствии идеи исключительно в вещи. Познавая вещь, субъект, во-первых, воспринимает ее чувственно, посредством соответствующих телесных органов, а во-вторых – неким духовным органом воспринимает ее идею, также подступающую к духу извне, от вещи. И познание – это соединение результатов восприятия и интеллектуальной интуиции, «формы» и «внутренней сущности». «Гражданин двух миров, чувственного и мысленного, – заявляет Штейнер в своей первой гносеологической книге, – из коих один проникает в него снизу, а другой светит ему сверху, человек овладевает наукой, соединяя ею их оба в нераздельное единство»[265].

«Мысли вещей ‹…› в действительности живут в вещах»; «идея не находится вне вещи, а действует в ней как ее сущность»[266]: подобные тезисы Штейнера, как будто точно соответствующие воззрению Аристотеля, на самом деле образцы аристотелизма глубоко трансформированного. Идея, по Штейнеру – это не энтелехия (целепричина) Аристотеля, вместе и не вещъ-в-себе Канта: целесообразность Штейнер признавал только за человеческими поступками[267], непознаваемый – трансцендентный научному опыту остаток предмета считал фикцией. «Идея» Аристотеля, прежде чем сделаться «идеей» гносеологии Штейнера, прошла через горнило кантианства. Идеи подступают к человеческому духу извне, из духовного мира, пронизывающего мир вещей, – но становление и обнаружение мировых мыслей невозможно без человеческой деятельности. Идеи объективны, они суть элементы «мысленного содержания мира», – но их явление уже как понятий – это исключительно «деятельность нашего духа»[268]. В гносеологию Штейнер изначально заложил творческий элемент, – то, что пышным цветом распустится и в гносеологии Бердяева. Уже в «Очерке…» есть совершенно бердяевские пассажи, когда речь заходит о творческом – а не отражательном характере познания: так, согласно Штейнеру, наука «является завершением акта творения». А убежденность Штейнера – гносеолога в том, что «образ природы, который выявляется в человеческом духе, есть действительно подлинный и самый истинный образ ее» (с. 81), основан на общеоккультной вере в подобие макро – и микрокосма, присущей и Бердяеву. Правда, здесь есть некая важная тонкость: творение считается Бердяевым Божественным творением из ничего – из бездны до – бытийственной свободы. Но подобные «последние» – метафизические представления Штейнеру в принципе чужды. Человеческое творчество лишь являет то, что так или иначе имеется в мировых тайниках. Дух ученого вызывает «к выявленному бытию самые сокровенные пружины действительности», – именно в этом смысле естествознание должно «довести до законченности самый мировой процесс» (там же). Без познающего субъекта идеи все же обладают неким значением, но полноты их существование достигает только в человеческой деятельности – в познании и художественном творчестве.

Итак, если идеи Аристотеля ведут независимое от человека полноценное существование уже в самих вещах, то идеи для Штейнера значимы в полной мере лишь в их явленности познающему субъекту. Потому глубокий знаток антропософии С. Казачков называет гносеологию молодого Штейнера «метаморфозой» воззрения Аристотеля, «доходящей до его противообраза». В своих богатых как антропософским, так историко – философским содержанием примечаниях к «Очерку…» Штейнера С. Казачков приводит выдержку из сочинения Штейнера 1899 года «Индивидуализм в философии», где самим Штейнером отрефлексировано отношение его гносеологии к аристотелизму: «Аристотель видел всю противоречивость перенесения идей, возникающих от вещей в человеческом уме, в сверхчувственный, потусторонний мир. Но и он не постиг, что свою идеальную сторону вещи получают только, если человек противопоставляет им себя и создает ее к ним в придачу. Напротив, он полагал, что это идеальное действует как энтелехия в вещах, как собственный их принцип»[269]. Но не слишком важно, что в этих суждениях Штейнера чувствуется дух послекантовской – «творческой» теории познания. Гностическая практика, обозначенная в книге «Как достигнуть познаний высших миров?», свидетельствует об аристотелизме Штейнера, а не платонизме или кантианстве: в основе этой практики – медитативно – созерцательное проникновение в наблюдаемый предмет. Не удержусь, что не отметить не столько пикантный, сколько весьма важный для понимания ранней гносеологии Штейнера факт: Доктор переживал самого себя как реинкарнацию именно Аристотеля, видя при этом в своем учителе, гётеанце и платонике К. Ю. Шрёере второе, после средневекового, воплощение Платона[270]. То, что может шокировать и что потому историки философии стараются обойти молчанием – «встречи с Софией» Соловьёва, видéния Вяч. Иванова, запечатленные им в письмах и дневниках, магические способности Волошина, борьбу Андрея Белого с бесовщиной и пр., – на самом деле есть собственная симптоматика Серебряного века, пафос которого – преодоление позитивного отношения к миру. И немецкий эзотерик Штейнер – едва ли не самое яркое первоявление существа тогдашней русской мысли.

в) Познание по Штейнеру и по Бердяеву

В «Очерке теории познания Гётевского мировоззрения» Штейнер выдвигает представление, которое служит истоком его ранней гносеологии: познающий человек есть духовное существо, принадлежащее гармонически организованной великой совокупности мировых мыслей, которые суть основания вещей, данных познающему в опыте чувств. Дух человека воспринимает эти мысли или идеи и прорабатывает их, доводя до научных формулировок. Поверим Штейнеру: человеческий дух, предстоящий сонмам духовных же существ – это он сам в момент духовидческого созерцания, – его «Опыт…» не что иное, как опытное свидетельство[271]. Но в ранних гносеологических книгах Штейнер не педалирует свои духовидческие способности, к оккультной терминологии не прибегает: дискурс этих книг – привычно посткантовский. И в чисто философском плане познавательный акт описан Штейнером (в «Истине и науке») и Бердяевым (в «Философии свободы») весьма сходно, лишь с незначительными терминологическими различиями.

Оба мыслителя говорят о двух этапах познания. Штейнер их называет «восприятием» и собственно «познанием». На первом этапе познающий еще не выделяет себя из познаваемого мира, разделения на субъект и объект в этой ситуации еще нет: «непосредственно данный образ мира» «предлежит человеку, прежде чем он подверг его как бы то ни было процессу познания, ‹…› предпринял малейшее мысленное определение его»[272]. Так же видит и Бердяев самое начало познания. Он говорит о «первичном нерационализированном сознании», которому «дана интуиция бытия, непосредственное к нему касание». Но в отличие от Штейнера, Бердяев весьма ценит именно первый познавательный – краткий этап, предваряющий разрыв познания и бытия: «Сущее дано лишь в живом опыте первичного сознания, до рационалистического распадения на субъект и объект, до рассечения цельной жизни духа»[273]. Ведь «первичный живой опыт» в акте познания сразу уступает место «дискурсивному мышлению» – «рационализированию, объективированию» и прочей деятельности рассудка или «малого разума», от которого бытие скрывается в тайники вещи – в – себе. – Между тем для Штейнера – гносеолога значим как раз этот второй этап – познание как раскрытие идейного, понятийного, мыслительного содержания действительности. Там, где, по Бердяеву, познание становится отвлеченным рационализированием – согласно Штейнеру, продолжается «живой опыт» восприятия человеческим духом мировых идей, уловляемых посредством интуиции. Вещи словно эманируют свое содержание, и духу познающего доступны эти тончайшие эманации. «В нашем знании, – утверждает Штейнер, – изживает себя самоё внутреннее ядро мира. Закономерная гармония, которою управляется Вселенная, выявляется в человеческом познании»[274]. Не на первом, а именно на втором этапе познание, по Штейнеру, становится объективным, общезначимым: ведь мир идей один, это общее достояние всех познающих, – субъективно же как раз восприятие.

Но и Бердяев против собственно аристотелевских идей ничего не имеет! «Мышление не может быть отделено от универсального бытия и противоположно ему», «знание есть акт самосознания и самопознания универсального бытия»[275], – по сути, Бердяев говорит здесь о мировом Логосе (гносеолог Штейнер пользуется выражением «вселенская гармония»), организме идейных прообразов вещей. В последних цитатах из сочинений Штейнера и Бердяева – не только отзвуки классического идеализма, но и питающего последний средневекового учения о глубинном подобии макро – и микрокосма, Вселенной и человека. Бердяев, в точности как Штейнер хочет обосновать – вопреки Канту – возможность познания идейного существа мира. Но если в этом вопросе Штейнер держится безоблачного оптимизма – в его, духовидца, представлении человек воспринимает идеи столь же естественно, как зрячий видит вещи на свету, – то Бердяев убежден: для малого разума – рассудка с его логическими категориями, «априорными формами» и научными понятиями – сущность вещей закрыта, и в этом Кант абсолютно прав. Вполне в духе Серебряного века Бердяев говорит о трагедии познания. Наука, согласно Бердяеву, познаёт «не сущность бытия, а лишь болезненные его проявления». Бердяев – гносеолог религиозен, и для него мир и человек поражены грехом: «Дефект нашего восприятия мира и нашего знания есть результат греховности бытия».

Грех – ключевая категория гносеологии Бердяева. Все понятия, которыми пользуется теория познания – время и пространство, причинность, материя, а также законы логики – обусловлены именно греховным распадом мира, тяжелой непроницаемостью вещей, конечностью и смертностью всех существ. «Грех отделяет субъекта от объекта, вырывает пропасть между нашим „я“ и другим „я“, отрывает каждое существо от абсолютного центра бытия»[276]; потому адекватное бытию, сущностное познание возможно лишь в той степени, в какой познающим преодолен мировой грех. Для раннего – начала 1910-х годов – Бердяева борьба за знание философски оборачивается борьбой за стяжание святости. Для Бердяева, уже отошедшего от церковной практики, после «Смысла творчества» (1914 – 1916) и тем более в 1920 – 30-х годах гносеология постепенно вбирается в экзистенциальную философию. Из рассмотрения Бердяевым исключаются естественные науки, и в поле зрения остаются – вместе с этикой – одни науки о духе. Аскетическая борьба с грехом в воззрениях зрелого Бердяева заменяется усилием в творческом акте выйти из «объективации» в бытие субъекта, оно же – духовный мир. Так гносеология уступает место своеобразному бердяевскому гнозису – мистике самопознания.

Безрелигиозному же – точнее, антирелигиозному воззрению Штейнера понятие греха абсолютно чуждо. Трагизм земного бытия этому оккультисту просто незнаком, – познание, согласно трем его гносеологическим ранним книгам, беспрепятственно овладевает своим предметом. Для Штейнера противоположность объекта и субъекта существует только в области «восприятия», которое индивидуально, субъективно; мышление же «устраняет всякую раздельность», – посредством мышления «человек духовно вживается в действительность»[277]. У Бердяева, казалось бы, акт познания понят противоположным образом: до – рациональный живой человеческий опыт бытия еще не предполагает разделения на субъект и объект, и именно мышление, оперирующее категориями падшего разума, порождает этот роковой разрыв, делая сущностное познание невозможным. Однако не станем спешить, заявляя, что гносеология раннего Бердяева и учение о познании молодого Штейнера в корне различны, ибо воззрение первого религиозно и тяготеет к традиционному богословию, тогда как взгляды второго остаются в границах монистического идеализма. Сопоставим две выдержки из двух разных книг с одним названием «Философия свободы» и попробуем догадаться, какая выдержка принадлежит Штейнеру, а какая – Бердяеву. «Познание есть самосознание Абсолютного Разума, к которому мы приобщаемся. В основе мышления и в основе бытия лежит тот же Логос. Логос – субъект и объект, тождество субъекта и объекта»: здесь заявлены положения философии тождества Шеллинга. – «В мышлении нам дан элемент, соединяющий нашу особую индивидуальность в одно целое с космосом. ‹…› Когда мы мыслим, мы все – единое существо, которое всё проницает»: а здесь как будто говорится о «существе» космической Церкви, организме идей, – но по сути, о том же Логосе. Так, может, вторая цитата принадлежит церковнику Бердяеву, а первая – Штейнеру, наследнику немецких идеалистов? Как раз наоборот![278] И дело в том, что в Логос верили оба, и оба же считали познание – самопознанием Логоса. Но если, согласно раннему Штейнеру, путь к познанию Логоса открыт едва ли не любому, то Бердяев остро ощущал, что от познающего вечные идеи отделены стеной греха, что познаём мы явления, но не сущность вещей, – что «знание полное и окончательное достигается лишь святостью»[279]. Ранний – подчеркну, именно ранний, 1900-х – начала 1910-х годов Бердяев был убежден, что «созерцание вечных идей как реальностей дается лишь в мистическом акте самоотречения»[280] – отказа «малого», индивидуального разума во имя разума «большого» – соборного, церковного, которому – и только ему! – открыта универсальная истина.

Так как же в конце концов обстоит дело: противостоит ли гносеология Штейнера гносеологии Бердяева как взгляд атеистический – взгляду религиозному, как познавательный оптимизм – фактически агностицизму в духе того же Канта? Или все же прав Андрей Белый, почувствовавший присутствие Штейнера в «Философии свободы» Бердяева? Я склоняюсь к точке зрения Андрея Белого и при этом исключаю грубое заимствование Бердяевым гносеологических положений Штейнера (даже и в ключе «Центральной станции»): созвучие двух «Философий свободы» – Штейнера и Бердяева – объясняется, на мой взгляд, принадлежностью обоих мыслителей к одному и тому же гностическому типу. Бердяев-гностик – вот действительно занимающий меня предмет, чтó будет раскрываться в ходе моих дальнейших рассуждений.

Не стоит понимать буквально бердяевские гносеологические упования на абсолютную мощь разума «соборного», «церковного». Истины этого «разума» – понятно, это церковные догматы. Бердяев в принципе весьма их ценит: именно догматы взрывают основания «малого разума», когда, в своем алогическом «безумии», утверждают, что три равны единице (тройческий догмат), что Бог и человек во Христе неслиянны, но и нераздельны (Халкидонский догмат) и т. д. Однако догматику Вселенских соборов Бердяев ничтоже сумняся дополняет убеждениями нового религиозного сознания – постулатами гипотетического Третьего Завета. В «Центральной станции» Андрей Белый в юмористических тонах представляет фантастический Вселенский собор, где председательствует папа Бердяев, а в роли епископов выступают религиозные философы – Карсавин, Франк, Лосский и т. д. И это вовсе не праздный шарж, поскольку уже и Религиозно – философские собрания 1900 – 1902 гг. представлялись именно Вселенским собором Мережковскому. Философы Серебряного века, следуя импульсу, полученному от Соловьёва, пытались построить Церковь Третьего Завета – Вселенскую Церковь последних времен, Церковь Святого Духа, Софии и Христа, грядущего в мир в силе и славе. Мыслители выступали в роли «отцов» этой Церкви, их учения претендовали на роль ее догматов. Стиль философствования Бердяева отмечен особой догматичностью – безапелляционной афористичностью. И когда Бердяев восхваляет догматизм (долженствующий, по его мнению, вытеснить из философии дух критицизма), он имеет в виду догматизм прежде всего свой собственный. «Церковь для нас, – заявляет Бердяев, – не есть церковь ‹…› православная‹…›, но Церковь Вселенская, кафолическая, Церковь космическая», – сверх того, это вообще Душа мира, соединенная с Логосом. И если Бердяев в качестве метода познания выдвигает «церковную мистику», то это отнюдь не церковная исихия, а «мистика дерзающая», «радикальная», и ее «прекрасный образец» – Фр. Баадер[281].

Но так понятая «соборность», церковное тело, думается, является метафизической основой и гносеологии раннего Штейнера. Ведь мыслящий индивид, по Штейнеру, вступает в духовный космос идей, который – единое, всепроницающее существо, членом, органом коего является и познающий дух. Гармоничный универсум Штейнера – точный аналог космической Церкви ранней гносеологии Бердяева. – С другой стороны, та легкость, с которой познающий будто бы вступает в мир идей – легкость кажущаяся. Чтобы достигнуть познания духовных идей – сущностного начала вещей, в воззрении Штейнера необходимо «отречение» куда более радикальное, чем то, о котором говорит Бердяев и которое подразумевает некоторые уступки разума в пользу церковной веры. Путь познания по Штейнеру, о котором его ранняя гносеология умалчивает (намекает на него лишь книга 1905 г. «Как достигнуть познаний высших миров?»), требует от человека полной самоотдачи и последнего риска – риска своей вечной участью. Этот путь, исток которого – самая слепая и безрассудная вера в авторитет Учителя, есть фаустосовская жертва всем человеческим во имя сверхчеловеческого гнозиса.

Я не стану здесь описывать антропософского «пути посвящения»: в связи с Бердяевым меня занимает одна гносеология молодого Штейнера. Но в этой последней уже зреют предпосылки будущего оккультизма. К. Свасьян, глубокий знаток таких феноменов европейского неоязычества, как Гёте, Ницше, Штейнер, говорит о «бездонности» Штейнеровой гносеологии и называет «Философию свободы» «книгой – мистерией»: она «стала ответом на вопрос о возможности оккультного знания в условиях повсеместно господствующих форм естественнонаучного мировоззрения»[282]. Штейнер принимал ситуацию, в которой жил и в которой мирови́дение (пространственно – временнóе) и мышление (логическое и понятийное) обусловлены принципами естествознания. Если Бердяев ненавидел мир «объективации» и рвался за его пределы, то Штейнер соглашался именно с субъект – объектностью и использовал ее для выхода в мир духа. Оккультному ученику надлежало не игнорировать предметность, но – особым усилием – расшевелить и разбудить вещь, вызвать к новой жизни эту мертвую оболочку, а затем уловить, распознать возникшее в скорлупе – объекте жизненное дуновение. Как пишет К. Свасьян, в Штейнеровой «Философии свободы» «философия и естествознание трансформируются в духовную науку, которая нисколько не противоречит физическому эксперименту, но напротив, как раз углубляет его до сущностного самообъяснения» (с. 72). Дискурс гносеологических книг Штейнера не то чтобы эзотеричен: совсем напротив, это привычный дискурс послекантовской философии, хотя и обращенный против «гносеологизма». Однако уже в этих трудах средствами философского языка молодой Штейнер пытается передать не – философское – оккультное содержание, свой ясновидческий опыт преподносит читателю как опыт научный – субъект – объектный. У ранних книг Штейнера есть достаточно прихотливый смысловой подтекст, который – решаюсь предположить – Бердяев не заметил и пошел от кантианства в гнозис своим путем. Попробуем выявить этот слой гносеологии раннего Штейнера – то ее зерно, из которого выросло гигантское дерево антропософии.

В книге «Истина и наука», – а это введение в «Философию свободы», – Штейнер одну из глав посвятил воззрению И. Г. Фихте. Рискну допустить, что Фихте, который сделал таинственнейшее слово «я» (Имя Божие и общее «имя» всех людей, замечу от себя) главной категорией своей философии, является промежуточным звеном между классическим идеализмом и персонализмом новейшего времени, – в частности, такими его радикальными изводами, как антропософия Штейнера и экзистенциализм Бердяева. И поскольку в трудах последнего, начиная с «Философии свободы» и вплоть до «Самопознания», роль «я» неуклонно возрастает – мир мало – помалу уходит в недра философствующего субъекта, утрачивая характер внешней данности, – учение Бердяева – подлинно «я – философию» – вернее всего возводить именно к Фихте. Также и Штейнера в его опыте духовидения сориентировал не кто другой, как Фихте.

Автор «Истины и науки» обращает особое внимание на «Первое введение в наукоучение» Фихте, датируемое 1797 годом.

Фихте рекомендует там «самонаблюдение» как способ созерцать собственное «я» в процессе познания этим «я» наличной действительности. Штейнер приводит слова Фихте, для нас примечательные тем, что являются гносеологическим императивом, которому следовали как сам Штейнер, так и Бердяев[283]: «Наблюдай за собой, отвращай свой взор от всего, что тебя окружает, направляй его внутрь себя – вот первое требование, которому ставит своему ученику философия». Но и пафос гносеологии зрелого Бердяева – как раз постепенное превращение субъекта в свой собственный объект, условием чего является переведение вовнутрь интенций «я»[284]. – Что же касается Штейнера, то именно Фихте подсказал ему такой гносеологический ход, который сделал Штейнерово учение о познании нетривиальным, более того – странным, не до конца профану понятным, – действительно, как бы «бездонным», посвятительно – «мистериальным» (К. Свасьян). А именно, исходной точкой своей гносеологии Штейнер, в соответствии с заветом Фихте, сделал познание «я» самого себя в процессе познания реальности, – ситуацию, когда познающий субъект выступает в роли собственного же объекта. То, что стало заданием для Бердяева уже в поздний период, Штейнером было изначально положено в основание «духовной науки».

Я не дерзну рассуждать о том, в чем заключались «духовные исследования» Штейнера, уже выросшего в оккультного Доктора, – каким усилием он достигал ви́дения эволюции Вселенной, «события Голгофы», кармических путей тех или иных индивидуальностей и т. д. Но сам Штейнер утверждал, что принципы оккультных наблюдений присутствуют уже в его гносеологии 1880 – 1890-х годов. Примечательно и то, что свою «Философию свободы» Штейнер ставил выше всех своих прочих трудов и в случае гипотетической катастрофы хотел бы видеть сохранившейся именно эту книгу[285]. Так вот, желая показать, что, вопреки Канту, имеется ситуация, когда существо познаваемого не отделено от познающего непреодолимым барьером, ранний Штейнер указывает на познание мыслящим субъектом своих же собственных мыслей. Ведь при этом человек наблюдает то, что произвел он сам, и «наблюдаемый предмет качественно тот же самый, что и направленная на него деятельность»[286]. По Штейнеру при наблюдении мышления дух человека зрит реальность также духовную; очевидно, что таким способом Штейнер хотел передать естественный для него опыт духовидения. «Кто наблюдает мышление, тот в процессе самого наблюдения живет непосредственно в духовном, несущем самоё себя сущностном бытии»[287], – речь у Штейнера идет о восприятии идеи вещи интеллектуальной интуицией: «Интуиция есть протекающее в чисто духовном сознательное переживание чисто духовного содержания»[288]. И именно дух, познающий дух же, свободен: он живет в своей собственной стихии и не обусловлен извне иноприродным ему предметным содержанием. «В мышлении мы совершенно не зависим от внешнего мира», – комментирует К. Свасьян представление Штейнера о мышлении, которое мыслит себя самоё: «познать истину» для молодого Штейнера означает «усвоить собственную мысль»[289]. Исследователь – симпатизант Штейнера – подчеркивает, что представление это нетривиально: оно – плод опыта сверхчувственного (с. 60), который постепенно разовьется в опыт антропософский – «духовно – научное исследование» «высших миров» и хроники Акаши.

В «Философии свободы» Штейнер сам признаёт, что наблюдение мышления мышлением же – «своего рода исключительное состояние», поскольку наблюдаемое – не объект, не предмет[290]. На мой профанный взгляд, здесь ситуация борона Мюнхгаузена, все же вытащившего себя за волосы из болота. Это трудный, воистину эзотерический момент гносеологии как молодого Штейнера, так и зрелого Бердяева, пришедшего своим путем к тому же – к познанию субъектом самого себя. Но разве императив «Познай самого себя» не преподавался не где попало, а в древних святилищах? Разве достижение этой цели – не удел мудрых? – Однако в «Философии свободы» Штейнер утверждает, что каждый в силах научиться наблюдать свое мышление и через это выступать в мир идей, мир духа. Именно став гражданином духовного мира, – и исключительно в нем, – человек обретает свободу. И в «Философии свободы» Штейнер вроде бы указывает на позитивный способ наблюдения собственного мышления. Если я все же «не могу наблюдать мое сиюминутное мышление» – актом воспринимать самый же акт, – я в состоянии сделать его своим объектом впоследствии, с возникновением временнóй дистанции, некоей вненаходимости (как выразился бы Бахтин). Однако при этом, насколько я могу судить, речь у Штейнера заходит уже об обычном научном познании. Вынося то или иное теоретическое суждение, ученый многократно обращается к своей первоначальной гипотезе, предваряющей теорию, всякий раз уточняя и углубляя гипотетическое предположение. Научное исследование – это всегда итерационная процедура, когда мышление исследует самоё же себя, серией последовательных приближений предвосхищая искомый результат. Это может быть и обыкновенный естественнонаучный опыт, и гуманитарное исследование, – наконец, и оккультная медитация. Кажется, Штейнер в «Философии свободы» подразумевает именно последнюю, поскольку в своем следующем, также значимом для гносеологии труде «Как достигнуть познаний высших миров?» подробно описывает метод оккультного созерцания.

Интересно, что основы оккультной гносеологии Штейнер обнаруживает у Фихте, когда комментирует в «Истине и науке» некоторые положения создателя «наукоучения». А именно, согласно Штейнеру, «в Наукоучении дело идет о том, чтобы пробудить то разумное [начало человека. – Н.Б.], которое было бы в состоянии подслушать «я» при этом построении мира [т. е. при полагании мира «не – я» деятельностью «я», постулируемом Фихте. – Н.Б.]. Тот, кто это может, кажется ему [Фихте. – Н.Б.] стоящим на более высокой ступени знания, чем тот, кто видит только построенное, готовое бытие» – т. е. «мир объектов» по Бердяеву[291]. Фихте, по Штейнеру, зовет учиться каким – то образом наблюдать сам акт познания, полагания мира творческим «я», а не только созерцать этот объектный мир, плод познавательной деятельности. Постигнуть познавательный акт – это «задача совершенно нового чувства». В 1813 году в одной из лекций Фихте произнес слова, которые, можно допустить, объяснили Штейнеру его собственный – Штейнера – эзотерический опыт. Фихте постулировал возможность «совершенно нового внутреннего орудия [т. е. органа. – Н.Б.] чувства, дающего новый мир, которого для обыкновенного человека совершенно не существует»[292]: «новый мир» – понятно, мир духовный; новые органы чувств, которым надлежит развиться в ходе эволюции человека, но которые у эзотерика у же пробуждены, суть чакры теософии. Я не возьмусь судить, насколько прав Штейнер, вычитывающий из метафизического дискурса Фихте оккультные положения. Мне важно то, что главную мысль своей «Философии свободы» – свидетельствование о собственном духовидческом, новом опыте познания – Штейнер выразил, прибегая к толкованию текстов Фихте. Но еще интереснее то, что в этом месте Штейнеровой «Философии свободы» встретились и протянули друг другу руки: Фихте, почувствовавший, что «основание бытия» надо искать скорее в акте познающего «я», а не в положенном этим актом «не – я»; Штейнер, которому открылась историческая задача, поставленная перед человеком ХХ века и состоящая в самопознании; и наконец Бердяев, чей жизненный и философский путь также был самопознанием и который тоже в творческом же акте увидел возможность прорыва в духовный мир и еще при жизни ощутил веяние тайной свободы.

Прежде чем сосредоточиться на гносеологии Бердяева и проследить за превращением в ней познания в гнозис, мне хотелось бы завершить рассмотрение гносеологии раннего Штейнера. На мой взгляд, он описал процесс медитативного – медленного мысленного погружения в предмет познания, – постепенного уточнения первоначальной гипотезы: каждый шаг этой «итерационной» процедуры заключается в мысленном наблюдении результата шага предыдущего, – наблюдении, высвечивающем новые аспекты уже обозначившейся предметной идеи. Каждому исследователю, сосредоточенному на той или иной научной теме, знакомо отрадное чувство того, что предмет изучения, при пристальном и длительном всматривании в его умным зрением, мало – помалу начинает сам раскрываться навстречу исследовательской интенции. Такая «медитация» основана, действительно, на «аристотелевской» вере в то, что мысля о мысли о предмете, мысля о его идее, мы, собственно, и мыслим о предмете как таковом. Если угодно, можно допустить, что при этом мы выходим в мир идей, приобщаемся к гармонии вселенского Логоса и даже обретаем свободу. Однако это совсем не обязательная и в моих глазах даже излишняя мифологизация вещей профанных – психологических. И я оставлю без комментариев главный момент познавательного опыта по Штейнеру, который он сам считал «исключительным состоянием», требующим высшего развития человека, – обращение субъекта на самого же себя. Быть может, здесь исток Штейнеровой «мистерии», – для меня это проблема, нечто загадочное. И по – видимому, это ключевое положение гносеологии Штейнера зацепило при чтении «Die Philosophie der Freiheit» Бердяева, от природы склонного к рефлексии самопознания, – зацепило это самое таинственное превращение субъекта в свой собственный объект: Бердяев помнил о том, что иерофанты древности помещали соответствующий лозунг над вратами своих святилищ.

О том, что Штейнер в «Философии свободы» навстречу кантовскому рационализму и агностицизму выдвинул именно концепцию медитативного познания, свидетельствует уже тот факт, что в основу антропософской духовной практики положен как раз принцип медитации. Тип оккультных медитаций общедоступно преподан Штейнером в книге 1905 года «Как достигнуть познаний высших миров?» – в разделе «Ступени посвящения», чтó уже само по себе примечательно. Штейнер показывает, как посредством «гётевского» вдумчивого созерцания, т. е. медитации, прийти к углубленному познанию объекта. Предмет исследования выбран Штейнером с глубоким расчетом: это растительное семя, символическое зерно Элевсинских таинств и евангельских притч. Положив такое семечко перед собой, духовный ученик, во – первых, должен отдаться зрительному наблюдению и описать про себя форму, размер, цвет зерна; в «Философии свободы» этот познавательный этап обозначен как восприятие. Затем ученик должен перейти ко второму этапу – размышлению, т. е. углублению в такую мысль: «Из этого семени, если посадить его в землю, возникнет сложное растение»[293]. При этом необходимо сосредоточиться на следующем положении: «В настоящем семени содержится нечто невидимое», которое «превратится впоследствии в видимое растение», явившись «в образе и красках» (там же). Это представление, оформленное в мысль, надо прочувственно усваивать, внедрять в душу. И вот, по Штейнеру, настанет момент, когда и впрямь «невидимое сделается видимым» для наблюдателя. Обращенная на семя интенция извлечет из него «невидимое» – спящее в нем жизненное начало, которое, очутись зерно в почве, силами земли и солнечного света претворит его в растительный побег. Эзотерический ученик воспримет семя «как бы заключенным в маленьком световом облаке», «особого рода пламени». Восприятие это, подчеркивает Штейнер, имеет «чувственно – духовную» природу, так что лишь условно можно сказать, что это «пламя» фиолетовое внутри и голубоватое по краям. Штейнер имеет в виду то, что в данной медитации (к которой примыкает вторая медитация, обратная первой – размышление о взрослом растении, которое завянет, умрет, но исчезнет не до конца, сохранив свою жизнь в семенах) меняется не объект, но созерцатель – субъект, у которого подобные упражнения пробуждают и развивают органы духовного восприятия, обычно находящиеся в латентном состоянии. Штейнер называет «духом» цветовые ауры – эфирные тела зерна и растения, которые становятся доступными для утонченного человеческого восприятия. Конечно, это совсем не «дух» в бердяевском контексте, также и в традиционно – церковном, – семантика этого слова вообще невообразимо пестра.

Но ви́дение аур – конечно, не самоцель Штейнеровых медитаций. Это лишь первые шаги посвящаемого к тому, чтобы «постепенно, через собственное восприятие, проникнуть в тайну рождения и смерти». «Для духа рождение и смерть суть лишь превращения»[294]: Штейнер хочет сказать, что идущий по эзотерическому пути сам на опыте убедится в том, что для профана – лишь предмет веры. Таково сущностное познание по Штейнеру, мало – помалу, в ходе его становления, выдвигаемое им навстречу кантовской гносеологии. В процессе этого познания обнаруживаются не загадочные «вещи – в – себе» Канта, не «идеи» Платона – языческие божества, зримые посвященными в таинства Элевсина[295]: «вещи раскрываются ему [эзотерику. – Н.Б.] не только в своем настоящем бытии, но также и в самом возникновении и прехождении»[296]. Две обсужденных мною медитации, если верить Штейнеру, убедят духовного ученика в существовании незримо – тонких тел растений. Так неожиданно – оккультным гнозисом – обернулось то философское стремление к бытию, которое роднит Р. Штейнера с мыслью его русских современников.

Бердяев высоко ценил раннюю гносеологию Штейнера (три «до – теософских» труда последнего): в примечаниях к бердяевской книге 1916 г. «Смысл творчества» указано на следующие Штейнеровы «очень интересные и верные гносеологические идеи»: «Познание имманентно бытию, идеи живут внутри природы как ее творческие силы, познание истины есть жизнь в истине»[297]. Там же Бердяев приводит исключительно близкую ему выдержку из «Истины и науки» Штейнера, где последний «очень удачно выражает творческую природу познания истины». «Задачей познания, – сказано у Штейнера, – не является повторение в форме понятий чего – то уже имеющегося в другом месте, но создание совершенно новой области, дающей лишь совместно с чувственно – данным миром полную действительность. ‹…› Человек ‹…› является деятельным сотворцом мирового процесса ‹…›"[298]: этот пассаж выглядит скорее даже по – бердяевски, нежели в духе Штейнера благодаря метафизическим в нем вкраплениям (ранний Штейнер – все же немецкий философ! – до конца порвать с метафизикой не мог). Но уже в книге «Как достигнуть…» обнаруживается разрыв между двумя гносеологиями. Предмет познания, оказывающийся в конце концов «духовным», для Штейнера всегда объект – всегда предстает перед познающим как внеположная данность, нимало не зависящая от субъекта. И в Фихте Штейнера как раз не устраивало увлечение «полаганием» мира субъектом и умаление в акте познания роли объективной данности («Истина и наука»). Для Штейнера – оккультиста речь всегда идет о познании тайн объективного мира, о чем прямо говорится в «Как достигнуть…»: «Все дело в том, чтобы не я по своему произволу создавал себе созерцания, но чтобы действительность творила их во мне»[299]. Штейнер – эзотерик сохраняет верность методологии естествознания, пускай и в варианте Гёте, тогда как Бердяев впоследствии ограничит свою гносеологию областью духоведения[300], выходя к границам с этикой и религиозной практикой. Штейнер в своих медитациях (например, с зерном и растением, которые описаны мною выше) сочетает объективность с субъективностью: начав с чисто объектного образа зерна, познающий, усилием, трансформирующим его самого – развивающим у него орган ясновидения, создает для себя его более полный – физически – эфирный образ. На самом деле оба образа обусловлены особенностями органов восприятия субъекта: собака или курица то же самое зерно восприняли бы каждая на свой лад. И, как представляется, с самого начала (т. е. с «Как достигнуть…») Штейнер – эзотерик, теософ видит природу живой в том смысле, что с природными реалиями каким – то образом сопряжены духовные существа. То, к чему приходят «профанные» науки о духе герменевтического типа (история, искусствоведение и т. п.), – а именно, к представлению о познании как о диалоге познающего духа с духом же познаваемым, является истоком оккультной гносеологии Штейнера. «Из глубины моей собственной души должна проистекать истина»: под этой фразой Штейнера подписался бы и Бердяев – поборник познания как творчества. Однако Штейнер продолжает: «Но мое обыкновенное «я» не может само быть тем волшебником, которому удастся выявить истину; этим волшебником должны быть существа, духовную истину которых я стремлюсь узреть»[301]. В ходе медитации я, своими верными размышлениями о зерне – этим духовным усилием, вступаю в контакт с некими существами, обитающими в невидимых оболочках зерна[302]. И мое знание – в данном случае восприятие жизненной ауры семени – обязано их «ответу» на мое вопрошание.

Имея в виду Штейнера, Бердяев утверждал в книге 1916 года: «Гносеология оккультизма совершенно не разработана»[303]. Однако, внимательно читая «Как достигнуть…», приходишь к однозначному выводу, что «гносеология оккультизма» есть своеобразный диалогизм, что оккультное, по Штейнеру, познание – это общение с невидимыми существами. Но именно «общение» – главная гносеологическая категория и позднего Бердяева. В книге 1934 года «Я и мир объектов» он вскользь – ибо занимается общением очевидно субъект – субъектным – заявляет о возможности общения также и «с животными, с растениями, с минералами», которое «не есть объективация», т. е. познание позитивное, естественнонаучное. «Тут раскрывается возможность иных путей познания», – замечает Бердяев[304]. Не имеет ли в виду философ – экзистенциалист, гностик по натуре, медитативный путь антропософского познания, известный ему по «лучшей книге Штейнера – „Как достигнуть познания…“»[305]? Во всяком случае, поздний Бердяев, по принципиальным для него причинам отвергнувший антропософию, не перестал отдавать ей должное. Штейнер так и остался для Бердяева неразрешенной проблемой, большим вопросительным знаком.

Глава 5. Бердяев – гностик

«…Его тайна – ненависть к плоти.»

Евгения Герцык. Бердяев[306]

1. Гностицизм и гностики

Гностицизм, как известно, это пестрое идейное течение начала христианской эры, возникшее из смешения прежних языческих и новых христианских воззрений. Гностики претендовали на обладание неким знанием о невидимом мире – мире природных духов и душ, которое они противопоставляли вере Церкви, находящейся в начале своего становления. Как это ясно уже для нас, человеку исторически предстояло освободиться от роковой власти над ним стихийных сил природы и в конце концов возобладать над ней. Благодаря прививке иудаистского единобожия, человек эпохи эллинизма мало – помалу переставал считать реальностью сонмы языческих божеств. Маги, всякого рода иерофанты и мистагоги теряли свое влияние, – у людей как бы атрофировалась способность к прежним мистическим созерцаниям. Сфера духа утратила опытную достоверность, сделавшись предметом веры. «Есть же вера вещей обличение невидимых» (Евр. 11, 1): свои «лики» невидимые существа открывают человеку, «обличаются», только как объекты его веры, но не непосредственного опыта. Борьба последователей апостола Павла, апологетов веры, с гностиками была борьбой за учение Церкви – за божественные имена и священную историю, за теистические догматы. Победи в ней гностики, новая религия почитала бы Демиурга, Софию в двух ипостасях и прочие мифические существа[307]. Но многочисленные гностические направления были выдавлены из церковного mainstream’а, – гностицизм был в конце концов осужден в качестве ереси, тайное знание о «последних» вещах ушло в подполье европейского сознания.

Археологический пафос второй половины XIX века вызвал к новой жизни, казалось бы, забытые реалии. В русском Серебряном веке также наметились «возрожденские» тенденции – синтез христианских и языческих начал в «новом религиозном сознании». В видéниях Владимира Соловьёва воскресла гностическая София. В салоне Вяч. Иванова оргиастически вызывали Вакха – Диониса: полагали, что его тайнозрителем был Ницше, христианин будто бы нового типа. Мережковский вначале увлекался элевзинскими богинями – веря, что тем самым следует за пророком Матери Земли Достоевским. Впоследствии же, идя до конца в своей неоязыческой страсти, он не только призывал учиться у древних поклонников египетского Озириса и вавилонского Таммуза, но и искал лик андрогинного «страдающего бога» Атлантиды – европейского прабожества, предка всех страдающих богов, включая Христа. – При этом апеллировали к опыту, духовному ви́дению: считали за пророков великих писателей, философов, отречённых мистиков и сектантов. Так возникла почва и для возрождения гностицизма, – русские теоретики всерьез стали претендовать на статус гностиков.

Гностический тип человека отличается неприятием видимого мира, лежащего во зле; материи, обреченной на смерть; телесности, провоцирующей грех. Чтобы достигнуть реального познания высших миров, надо встать на путь отвержения наличной действительности. Разумеется, это путь не для всех; однако кое-кто – гностик от природы. Таковым осознавал себя Бердяев, именовавший себя также «мистиком», «теософом» и «метафизиком», вкладывая в последнее понятие древнейший – аристотелевский смысл[308]. Отвращение от мира – первичная и главная бытийственная интуиция Бердяева. «Я изначально чувствовал себя попавшим в чуждый мне мир», – душой, как бы ниспавшей «из высшего мира в низший» подобно душам орфиков; «Я боролся с миром ‹…› как человек, которому мир чужд и от власти которого он хочет освободить себя»; «Неукорененность в мире ‹…› есть глубочайшая основа моего мироощущения» и т. д.[309] – вариации данной мысли в трудах Бердяева бесконечны. Вражда к миру Бердяева была, в частности, болезненным отвращением к веществу как таковому – «брезгливостью ко всему, связанному с плотью мира, с материей»: «отталкиванием от физиологических функций организма» – еды, плотской любви, всяческих запахов т. наз. «жизни», в которой Бердяев участвовать отказывался. Брезгливость была вообще одним из бердяевских экзистенциалов: «Я прежде всего человек брезгливый».

Но вот что интересно. Казалось бы, в лице Бердяева перед нами монашеский тип. И действительно, в свой православный период (это 1907 – 1908 годы) мыслитель признавал, что в нем «есть несколько капель крови восточного монаха»[310]. Однако свое духовное задание Бердяев видел не в том, чтобы отвергнуть по – монашески этот мир, а в том, чтобы пройти сквозь него, – приобщившись к самому его существу, выйти из него. «Я люблю не жизнь, а экстаз жизни, когда она выходит за свои пределы»: в мистическом проекте Бердяева есть нечто ставрогинское. Он и считал Ставрогина (чей трагизм был связан, по его мнению, с жизненным избытком) своим дурным прообразом. Бердяев отнюдь не аскет, и в его гностицизме – особенно если вспомнить его философские игры в «мистическое сладострастие» в молодости – хочет «воскреснуть», – претерпев, разумеется, метаморфозу, – древняя либертинистская тенденция[311]. «Я так страстно люблю дух, потому что он не вызывает брезгливости. Люблю не только дух, но и духи»[312]: «дух» в понимании Бердяева, ясно, это не церковный дух, – даже не благодать; неслучайно Бердяев называл себя человеком «с малым количеством благодатных даров»[313].

Так или иначе, Бердяев признаётся, что всю жизнь томился «жаждой вечности», и сближает себя здесь с Заратустрой Ницше, который тоже «любил вечность»[314]. В этом отталкивании от мира чувствуется острейший языческий колорит. Неслучайно в свои философские тексты Бердяев любил вставлять понятия «мистерия» и «посвящение». Это странно сближает русского экзистенциалиста с жаждавшим, действительно, масонских посвящений Ивановым, с Мережковским, который мечтал о новых Элевсиниях, Флоренским, видевшим в Церкви аналог древних мистерий, – и, разумеется, с Р. Штейнером, через своего ученика Андрея Белого вбросившим в сознание Серебряного века мечту о возрождении языческой эзотерики.

2. Гнозис Бердяева как творчество

Итак, Бердяев переживал себя как «пересечение двух миров» – достаточно смрадного «сего мира» плоти и «мира иного», «более реального и подлинного», которому принадлежит «глубина „я“»[315]. «В сущности, я стремился ‹…› к созданию своего особого мира»[316], – признается Бердяев. Именно это настроение вывело его из среды социалистов, стремившихся переустроить мир наличный и общий. Установка Бердяева противоположна и позиции Штейнера, который – по крайней мере в ранней гносеологии – исходил из мировой данности. Бердяев, называвший себя «романтиком» и «человеком мечты», в философском отношении был крайним фихтеанцем, дошедшим до полного отрицания мира «не – я». «Мир „не – я“ всегда казался мне менее интересным. Я постигал мир „не – я“, приобщался к нему, лишь открывая его как внутреннюю составную часть моего мира „я“. ‹…› Я ничего не мог узнать, погружаясь в объект, я узнаю всё, лишь погружаясь в субъект»[317]: Штейнер, напротив, в своих медитациях «погружался» в «объект» – будь то зерно или растение, провоцируя «объект» на своеобразный диалог с «субъектом». – Но и у Бердяева – гносеолога, а точнее – гностика речь идет все же не о романтических мечтах[318], но о познавательном «погружении в субъект», чтó, замечу, у Фихте выделял Штейнер и что сам последний практиковал в «духовных исследованиях», в которых самопознание сливалось с медитированием над объектом (познавая объект, я знаю, что это именно я его познаю, пояснял Штейнер).

Если для Бердяева познание «макрокосма» через «микрокосм» – предмет все же лишь теоретического допущения, то Штейнер умел практиковать такое познание – шел путем гностиков древности[319]. Тем не менее Бердяев, идентифицирующий себя в своей итоговой книге в качестве философа – экзистенциалиста, именовал себя и мистиком: «Я в гораздо большей степени homo mysticus, чем homo religiosus». При этом путь мистики православной – а это исихастская внутренняя молитва – был ему заказан: свои переживания Бердяев подводил под тип мистики «гностической и профетической»[320]. И сомнение в ее доброкачественности Бердяеву было чуждо. Рассуждая о себе именно как о мистике и гностике, он с вызовом заявляет: «Я ‹…› никогда уже не сомневаюсь в том, что моему сознанию дана истина»[321]. Это надо понимать как убежденность в своей способности выходить в мир духовной истины и постигать ноумены[322]. И вот, именно свою способность к такому сильному и благотворному, нехарактерному для обыденного существования переживанию, которое потому кажется экстазом его субъекту, – кажется неким прорывом в «реальнейшее», Бердяев и называл творчеством. «Творчество есть движение к трансцендентному»[323], – путь мистический и гностический, овладение ноуменом, слияние субъекта с объектом, – «обличение вещей невидимых». Со Штейнером Бердяев разошелся в вопросе о способе выхода в духовный мир: Штейнер пошел путем медитации («Философия свободы», «Как достигнуть познаний высших миров?»), Бердяев – путем вхождения в «творческий экстаз»; в основе первого пути – вера в действительность объекта, пути второго – признание реальности в первую очередь за субъектом. Штейнер в результате описал все многообразие универсума – макрокосма, которому соответствует микрокосм – человек, рассмотренный в его составе и духовной эволюции; «гнозис» Бердяева принял окраску скорее этическую, сильно сблизившись с философией диалога. «Духовная наука» Штейнера уникальна; экзистенциализм Бердяева – это один из русских вариантов «наук о духе», которые в послекантовскую эпоху стали альтернативой к «наукам о природе»[324].

Бердяев, пожалуй, не в меньшей степени, чем Соловьёв, был склонен к переживаниям сверхъестественным, к кризисам, которые он считал вехами своего духовного пути. Так, в 1906 году он пережил потрясение, освободившее его от демонического раздвоения и обратившее ко Христу[325]. Видимо, это стало началом его отхода от нового религиозного сознания Мережковского, который как раз был теоретиком и апологетом такого раздвоения, отстаивавшим метафизическое и религиозное равноправие «верхней» и «нижней» «бездн», путей добра и зла[326]. Бердяев попробовал тогда держаться православной покаянной аскезы, допустив, что путь к Вселенской Церкви может быть стремлением к святости. Но этот собственно православный период его жизни был недолгим: постоянная мысль о своей греховности угнетала Бердяева, – покаяние не вводило его в пространство благодатной свободы. То «откровение творчества», которое оказалось для Бердяева глубинным разрывом с православной верой и вступлением на его собственный – гностический путь, он описывает как событие спонтанное, как неизвестно откуда пришедшее озарение, – как посвящение свыше. Неким утром – в благоприятном, как известно, для трансцендентных вмешательств «тонком сне» – Бердяева, как то случалось с подвижниками древности, внезапно озарил «сильный свет». Пережитое потрясение он осознал в качестве перехода «от подавленности грехом к творческому подъему». Понятно, что в тот незабвенный день (видимо, это было лето 1909 или 1910 года, которое философ проводил в деревне), лежа в постели в полусне, Бердяев вряд ли «творил» в привычном смысле слова – т. е. философствовал: творческий экстаз не означал для него рождения новой философской идеи. При описании этого события, которое он считал теозисом[327], Бердяев со свойственной ему брезгливостью открещивается от принятия «творчества» за деятельность культурную: творчество это «мистерия», «раскрытие бесконечного, полет в бесконечность, не объективация, а трансцендирование» – к иной, высшей жизни, к новому бытию.

Гнозис Бердяева – это как бы выход из времени в бытийственно насыщенное мгновение, – он имеет взрывную природу. Бердяев придавал своему опыту эсхатологический смысл – видел в нем пророческий прорыв в новый мир, открывшийся на Патмосе любимому ученику Христа: «Это – обращенность к преображению мира, к новому небу и новой земле, которые должен уготовлять человек». Данное ему «откровение о творчестве» Бердяев считал и «откровением о человеке». Это последнее не похоже на антропософское тайное знание – достигаемое медитативным путем, при этом образное, картинное. Штейнер, по его заверениям, зрил эволюцию мира и человека, Бердяев – опять – таки по его словам – конец мировой данности. Гностик Бердяев интересуется вещами «последними», «духовный исследователь» Штейнер – «предпоследними». При этом ни опыт Бердяева, ни плоды его гнозиса не сообщаемы, не описуемы, несказанны, – воистину мистериальны. Бердяев вынужден применять обыденные, профанные слова для обозначения реалий сверхъестественных за отсутствием языка запредельного[328]. И Бердяев стремится скорее убедить читателя, что он, Бердяев, воистину познаёт высший мир, – чем показать то самое, что он познал, увидел, открыл в вечности. Штейнер о вечности вообще не рассуждает: его предмет – Акаша – хроника, эфирный мировой план, подчиненный закономерностям кармы. Но это область объективации по Бердяеву. Так или иначе, прав Штейнер или нет, в своих созерцаниях он конкретен, тогда как Бердяев в любом случае декларативен, абстрактен.

3. Гностическая догматика

«Основавший свое дело на свободе», Бердяев при этом в высшей степени ценил догматизм как тип мышления. В «Философии свободы» немало панегириков догматам христианства. Их Бердяев рассматривал не как «метафизические учения», а как «факты, видéния, живой опыт» великих церковных мистиков. Именно отсюда, по Бердяеву, их антиномичность, алогизм, «безумие», которое в действительности – высшая божественная мудрость[329]. Свое собственное мыслительное устроение Бердяев также считал догматическим: «Я органический догматик, догматик по складу ума и складу натуры. ‹…› Без догмата я не могу жить, не могу двигаться, не могу дышать, и я всё переживаю догматически, с фанатическим утверждением истины», – речь, понятно, здесь идет о симультанном догматизировании им собственных идей. Афористичность, безапелляционность бердяевского дискурса, страстность суть приметы его «фанатической, абсолютной веры», исключающей скепсис[330]. И вопрос для Бердяева стоял не много не мало, как о формулировании новых догматов для рождающейся – в его представлении, уже у всех на глазах – Вселенской Церкви, о догматическом оформлении нового религиозного сознания, – но при этом, по сути – о конципировании своего собственного мистического опыта, которому изначально Бердяев придавал универсальное значение.

Бердяев здесь не был одинок: многие мыслители Серебряного века претендовали на роль «отцов новой Церкви»[331]. Так, С. Булгаков готовился обосновать догмат о почитании Имени Божия на поместном соборе русской Церкви в 1917 году, а все свое творчество в эмиграции посвятил раскрытию догмата о Софии. Догматической убежденностью проникнуто и учение П. Флоренского о Церкви как космическом Теле Небесного Человека, Адама Кадмона Каббалы, построяемом в ходе научно – технического прогресса и освящаемом церковными таинствами[332]. «Я продолжаю дело старой великой религии и старой великой философии»[333], – не без гордости провозгласил Бердяев как раз в контексте рассуждений о собственном догматизме. Полученное им «откровение о творчестве» – оно же «откровение о человеке» как божественном уже по природе, вместе и новое «откровение» о Боге Троице. Вопреки традиционной церковной догматике, Бердяев заявляет: «Вторая Ипостась Св. Троицы – Абсолютный Человек», «Сын», который «предвечно рождается от Отца»[334]. Напомню читателю, что, по учению Церкви, «Сын», Вторая Ипостась, это Логос, природа коего исключительно божественна. Бог Логос воплощается в Иисусе из Назарета, и в Богочеловеке две Его природы, божеская и человеческая – все же «неслиянны», хотя присутствуют в Нем «нераздельно»[335]. Никакой «абсолютной человечности» – Человека в Св. Троице, а также «натуральной божественности»[336] Церковь не признаёт: это означало бы возврат к политеизму с его природными божествами или же к гностической мифологии, постулирующей сонмы эонов, плерому, сефироты и прочие подобные существа.

Но Бердяеву хочется возвести в чин догмата собственный мистический опыт – светоносный «творческий экстаз». И чтобы объяснить человеческое творчество, по учению Церкви проистекающее из богоподобия человека, Бердяев – догматически – постулирует «причастность» человеческой природы природе божественной или пребывание «каждого лика человеческого» через Христа «в Божестве»[337]. Человек у Бердяева обоготворен, вознесен в недра Св. Троицы. Именно здесь суть того, что он называет раскрытием истины о человеке, неведомой святоотеческому христианству, сосредоточенному на человеческой греховности. Человек, божественный не по благодати, а уже по природе – это бердяевская версия сверхчеловека Ницше[338]. И бердяевский «догмат» обрушивает прежнюю Церковь, – он гораздо радикальнее «догмата» Булгакова о Софии: ничем не обузданное «творчество», презирающее авторитеты и нормы, диффамирует религиозные святыни, разрушает этику, а искусство отдает на произвол любой бездарности, уверовавшей в свою божественность. Я не буду задерживаться на критике антропологического догмата Бердяева. Он «романтик», философ – фантазер, и всерьез обсуждать его проект – это все равно что критиковать сказки или «Философию общего дела» Н. Фёдорова. Мысль Серебряного века вообще странным образом оказывалась направленной на разрушение. «Творчество», под которым Бердяев понимал (быть может, с оглядкой на Штейнера) выход в духовный мир, теоретически предполагало «угасание» плотского мира, упразднение самой материи. Эсхатология Бердяева, по причине ее абстрактности, еще загадочнее видений Иоаннова Апокалипсиса. Штейнер превзошел русских мыслителей – современников в конкретности и продуктивности замыслов. Ведь антропософская педагогика и медицина, специфическое сельское хозяйство, эвритмия и рецитация, при всей их сектантской эзотеричности, худо – бедно ли, но существуют и по сей день.

Итак, своим призванием Бердяев считал обоснование нового «христианского» – антропологического догмата, суть которого – божественность человека. Всякий догмат, как он утверждал, есть плод мистического опыта – гнозиса немногих, – впоследствии же он делается предметом общей веры. «В истории мира предстоит сложный гностический процесс», в результате которого «должно образоваться новое и окончательное учение, полное вероучение», – самого себя Бердяев рассматривал как «философского слугу» этого великого религиозного движения[339].

«Индивидуальная задача моей жизни ‹…› – построить систему религиозно – философского гнозиса», – писал он в 1906 году З. Гиппиус, признаваясь, что близки ему не апостолы – строители Церкви, а «гностики» – «Ориген и ему подобные»[340]. В 1907 году он, кажется, еще не примеривал к себе роли православного аскета и заявлял, что как «метафизик», он обращен к «идеалу высшей мудрости, божественного созерцания, теософии, гнозиса»[341]. Впрочем, и в 1908 году, заверяя, что задался целью «приобщения к святости Православия», Бердяев сохраняет прежнее убеждение: «Религиозно – философское посвящение для меня один из путей к Вселенской Церкви»[342]. К этому времени уже вышли в свет не только гносеологические книги Штейнера, но и оккультно – посвятительный труд «Как достигнуть познаний высших миров?», который Бердяев ценил у Штейнера выше всего. И как представляется, именно из данного – «теософского» контекста раннего Штейнера Бердяев заимствовал для своего «гнозиса» «мистериальные» понятия и оккультные смыслы.

4. Знание и вера у Бердяева и Штейнера

Говоря о гностицизме Бердяева и Штейнера, нельзя не поднять вопроса о том, какую роль в их воззрениях играли знание и вера. Штейнер – это гностик в полном смысле слова, и понятие веры для него одно из самых одиозных. Системе Штейнера «вера» просто не нужна – он не желает полагать ею предела знанию. «О границах познания не может быть речи», – заявлял Штейнер, отвергая потусторонние в отношении опыта реалии, будь то «вещь – в – себе» Канта или антропоморфный Бог религии. Свое мировидение Штейнер называл монизмом, имея в виду единственность мира, занимающего человека: «Сторонник монистического мировоззрения знает, что всё необходимое для объяснения данного ему явления мира должно лежать в пределах последнего»[343]. Познающий человек – гностик в воззрении Штейнера – это посвященный либо человек более высокой, чем нынешняя, эволюционной ступени, обладающий органами для восприятия тонкой мировой телесности. «Мы не хотим больше только верить, мы хотим знать», – заявляет Штейнер как бы от имени профанного человечества[344]. Вера для него – лишь неполное, внешнее знание, идущее от авторитетов, – а потому это область несвободы. Не Бог задаёт человеку жизненную цель, и не Божью, а свою собственную волю должно исполнять человеку: религия, предписывающая человеку искать бытийственной поддержки у Бога, была самым заклятым врагом Штейнера. Неслучайно в юности он упивался «Антихрист(ианин)ом» Ницше[345], сливаясь своими сокровенными интуициями с «проклятием христианству» того, кто ратовал как раз за «высший тип человека», наделенного не только «новыми ушами», «глазами» и пр., но также «мужеством к запретному» и «новой совестью», обрекающей на гибель «слабых и неудачников»[346]. Путь оккультного обучения, на который вставали ученики Доктора, как раз освобождал человека от божественного водительства и предоставлял себе самому[347]. Утрата чувства мировой тайны (вещь-в-себе – гносеологический синоним последней) – один из аспектов богооставленности: для такого воззрения реален лишь мир, творимый или полагаемый человеком, мир его не – я, – в нем – то человек свободен. Этот очеловеченный мир по Штейнеру, мир тайноведения посвященных, данный их оккультному опыту, надо признать, весьма величествен: «живое мировое целое»[348], новоаристотелевский мир идей, одушевляющих вещи, всякому напомнит о софийном всеединстве – религиозно – гностическом лозунге русской философии.

Признавал ли Штейнер реальность надмирную – Бога Творца, вещи «последние», неприступные и несказанные? Предположу, что, допуская их (здесь эзотерика его эзотерики), он не направлял луча своего внимания на то, что мышлению неподвластно. Но вера – то как раз предполагает активное внимание к вещам «невидимым» – «обличение» их. И потому вера учением Штейнера принципиально исключается из круга должных установок потенциального посвященного. Антропософия взяла на вооружение методологию естествознания: «восприятием» и «понятием» можно охватить и подчинить всё то, что человеку необходимо в видимом и незримом универсуме. Как выражается К. Свасьян, в «Философии свободы» Штейнер «острие знания» направляет в «былую область веры»[349], – хотя и не в последнее ее Основание, – добавлю от себя. При этом исследователь – апологет Штейнера и Ницше говорит о гносеологии первого как «наихристианнейшей», а о втором как о «перво – христианине» (вместо «анти – христианина»), очутившемся в «псевдохристианстве»[350]. И здесь проблема постницшевского христианства, поставленная мною в другом месте[351]; самое непосредственное отношение к ней имеет и Бердяев.

Штейнер – абсолютный оптимист в познании, о такого типа гносеологии (в связи с книгой Н. О. Лосского «Обоснование интуитивизма») Бердяев (вслед за Аскольдовым) говорит как о «гносеологии богов». Дела не меняет то, что место «богов» у Штейнера занимают «посвященные». – Соотношение знания и веры у раннего Бердяева сложнее, нежели у Штейнера; интересен и непрост также вопрос о том, насколько сближаются (или расходятся) здесь гностики Бердяев и Штейнер. Как я надеюсь показать, при всей разности терминологий, Бердяев в вере не слишком обгоняет Штейнера. Здесь оправдывается глубокое бердяевское наблюдение: «Гносеологические споры – главным образом споры о словах, гносеологические разногласия – многозначность слов»[352]. Бердяев был проницательней многих своих современников когда связывал революционные перемены в мире с обновлением языка. Но, стремясь вернуть словам утраченный смысл, запутывались окончательно. Вера как внешний авторитет Бердяевым отрицалась в точности, как Штейнером; вера же, как мистическая интуиция, признавалась Бердяевым, признавалась и Штейнером под именем знания. Вместе с тем рациональное познание – «объективация», Бердяева не интересовавшее (как Штейнера не интересовала религиозная вера), в практике «духовных исследований» Доктора «субъективировалось», превращалось в интуицию; «понятия» и «идеи», утратив свою абстрактность, оборачивались импульсами, которые пробуждали к жизни существо вещей. Так познание в опыте Штейнера становилось тем общением с живой природой, которое Бердяев рассматривал как раз в качестве задания «творческой эпохи». Иначе говоря, расхождение Бердяева со Штейнером в основах гносеологии касалось скорее слов: ставя целью приобщение к мировому Логосу и исходя из подобия микро – и макрокосма, оба отстаивали интеллектуальную интуицию в качестве познавательного метода, отрицая при этом как рационализм, так и его оборотную сторону – недоступную для разума вещь – в – себе.

Посмотрим, как Бердяев в «Философии свободы» разбирается с понятиями знания и веры. Казалось бы, он делает это в форме полемики с теософией Штейнера[353]. Последняя, на его взгляд, движима «желанием узнать, не поверив, узнать, ни от чего не отрекаясь и ни к чему не обязываясь, благоразумно подменив веру знанием»[354]. Ранний Бердяев позиционирует себя в качестве создателя «церковной гносеологии», – более того, как сторонника православия: «Философ должен быть посвящен в тайны всенародной религиозной жизни и в них искать опоры» (с. 54). Очевидно, что свое воззрение – гносеологию, задуманную (как и в случае Штейнера) в качестве «философии свободы», – ранний Бердяев намеревался утвердить на фундаменте веры, обосновав бессилие знания в деле обретения истины. Но его первичные интуиции бытия повели его в другую сторону. Гностик по устроению ума, революционер по темпераменту, Бердяев в своей теории познания пришел туда же, куда и Штейнер – гностик куда высшего градуса и бунтарь ницшевской закваски. Старые понятия «веры» и «знания» у обоих мыслителей оказались в корне переосмысленными и сблизились, явив два вида новых – синтетических мироотношения. В остроумных бердяевских рассуждениях – некоей словесной игре – знание и вера изначально подобны, как бы симметричны. Если, согласно апостолу Павлу, вера это «обличение вещей невидимых», то, говорит Бердяев, знание есть «обличение вещей видимых» (с. 44 – 45). Отсюда сразу следует, что «знание – принудительно, вера – свободна», поскольку видимые вещи – это данность для познающего, тогда как предмет веры предполагает свободу избрания. Как мы помним, Штейнер, напротив, переживал свободу, познавая идеи вещей, ибо эти идеи он находил в глубине своего сознания и они не полагали пределов его деятельности. Для Бердяева поначалу предмет знания – это видимая вещь, а природа познания рациональна, дискурсивна. Но эту ситуацию естественнонаучного познания, гносеологии в ключе Канта Бердяев сразу же из своего рассмотрения исключает. Он сосредотачивается на том обстоятельстве, что знание непременно упирается в веру, в недоказуемые аксиомы: «Исходное непосредственно дано, в него верится», «знание питается тем, что дает вера», – «само существование внешнего мира утверждается лишь верой» и т. п. (с. 50). Но вера свободно избирает свой предмет, – соответственно, в силу первичности веры, мы свободно конструируем предмет знания, строим на собственный лад тот мир, где хотим жить.

И здесь в свою гносеологию Бердяев вводит религиозные представления: познающий человек по природе падший, – соответственно, как процесс познания, так и его плоды искажены грехом. Почему мы знаем видимый мир, а в невидимый только верим? Бердяев возводит это обстоятельство к грехопадению первых людей, – и вот его остроумная экзегеза библейского события: «Актом нашей умопостигаемой воли, в таинственной глубине бытия, до времени, предмирно совершили мы избрание этого мира, поверили в него, определили себя к бытию в данной действительности ‹…›. От мира же иного воля наша отвернулась, наша вера в иной мир или слаба, или совсем отсутствует, поэтому мы не знаем иного мира» (с. 50 – 51). «Этот мир» в экзистенциализме позднего Бердяева получит название «мира объектов»: он подлежит исчезновению – «угасанию», «развоплощению», преображающей «спиритуализации» («Я и мир объектов», «Дух и реальность»). Поздний Бердяев станет говорить о духовной – «персоналистической революции»[355], выдвигать радикальные тезисы типа «Истина есть взрыв мира»[356]; ранний же Бердяев настроен скорее миролюбиво – эволюционно – в духе Штейнера: «Лишь новым актом избрания, лишь новым актом любви можно сделать невидимые вещи видимыми и узнать их». Прежде всего надо поверить в существование высших незримых миров, которые затем будут «обличены» – доступны для нового восприятия. Как здесь не вспомнить медитацию Штейнера над зерном? Вера в жизненную силу, скрытую в зерне, благодаря усилию «гётевского» созерцания превращается в видение оккультным учеником жизненного – эфирного тела, окружающего плоть зерна. Бердяев, читатель и любитель книги Штейнера «Как достигнуть…», осведомлен о трудах, сопровождающих «новый акт избрания»: «Для обличения мира невидимых вещей нужна активность всей человеческой природы, общее ее напряжение, а не активность одного лишь интеллекта, как то мы находим в знании мира видимого» (с. 51).

То. что описывает здесь Бердяев, на православное подвижничество нисколько не похоже: имея целью одно собственное спасение, монах – исихаст об «обличении» высших миров не помышляет. Молитвенный труд – это скорее диалог с Богочеловеком, и если плодом такого труда оказывается ясновидение, то это побочный – и редчайший! – его результат. О вере и знании с самого начала Бердяев рассуждает как гностик, чья цель – свести свое мироотношение к знанию, претворить веру в знание. Но, думается, также и Штейнер поначалу не мог иначе как верой воспринять теософские представления круга Анны Безант. Углубляясь в эти «идеи» (в его собственном значении слова), он выявил впоследствии их скрытые смыслы и этому новому воззрению дал имя антропософии.

«Философия свободы» Бердяева это гносеологическая книга, равно как и «Философия свободы» Штейнера; свое понятие веры Бердяев раскрывает в теоретико – познавательном контексте. Как категория гносеологии, вера здесь – это вера в невидимый мир, а по апостолу Павлу – в «невидимые вещи». Но это те же самые Штейнеровы «идеи», сопряженные с вещами. Удивительная близость ранних воззрений тайного ясновидца Штейнера и христианского мыслителя Бердяева объясняется общностью предмета знания: для Штейнера это гармония мира идей, для Бердяева 1900-х годов – тот же космический «Логос», восходящее к мистике и метафизике Вл. Соловьёва мировое всеединство. Представление о подобии микро– и макрокосма, на которое опирались оба мыслителя, обусловило и то, что как Штейнер, так и Бердяев в качестве метода познания признавали интеллектуальную – вместе и мистическую интуицию. То, что последнюю Бердяев иногда называл верой, дела не меняет. Вера (Павлово «обличение») для Бердяева это процесс превращения первичной интуиции, «живого опыта» бытия, который предваряет его рационалистическое рассечение на субъект и объект, в «универсальное благодатное восприятие» (с. 54) высшей реальности, т. е. в ее подлинное знание[357]. Противопоставляя «рационализму» «жизнь», Бердяев называет «религиозным, мистическим опытом» (с. 30) то самое общечеловеческое первоначальное и наивное отношение к действительности, которое у Штейнера обозначено как «восприятие». Но далее к «восприятию» Штейнер – гносеолог подключает «понятия и идеи», которые становятся у него – уже гностика – предметом углубленной медитации. Бердяев «понятиями и идеями» не оперирует, считая их порождением падшего сознания. Так область естествознания сразу выпадает из бердяевской гносеологии.

Но как конкретно мыслит себе ранний Бердяев – автор «Философии свободы» – трансформацию первоначальной и наивной «веры» в бытие мира – в «знание» этого мира? Пока что, в 1900-е годы, он считает необходимым для этого условием воцерковление и борьбу с грехом: ведь подлинное видение действительности – это «удел святых» (с. 119). Путь веры это прежде всего «подвиг отречения» от «малого разума», т. е. рационализма, во имя разума «большого» – соборного, церковного: «Необходимо перейти к космической [?! – Н.Б.], церковной гносеологии, утвердиться на почве соборного сознания» (с. 73). Выше я подчеркнула: «соборное сознание» в бердяевском контексте – это отнюдь не церковные догматы, выработанные отцами Церкви на семи Вселенских соборах. Церковь для Бердяева это гипотетическая Вселенская Церковь, и вопрос о «большом» церковном разуме – т. е. новом религиозном сознании, о догматах Третьего Завета пока что для него открыт. Потому и переход веры в знание Бердяевым представлен по преимуществу декларативно. У Штейнера, напротив, путь гнозиса разработан вплоть до дисциплинарных тонкостей.

Если для Штейнера гнозис это труд (антропософы любят говорить о «духовной работе»), то у Бердяева «вера» требует героизма. Жизнь в вере полна таких ужасов и опасностей, что это напоминает скорее оккультный путь к «стражу порога», описанный Штейнером: без встречи со своим личным дьяволом, олицетворением грехов «духовного ученика», этот последний не вступит в высший мир. «В вере, – проповедует Бердяев, – ‹…› есть риск и опасность. В дерзновении веры человек как бы бросается в пропасть, рискует или сломать себе голову, или всё приобрести. В акте веры ‹…› человек всегда стоит на краю бездны» (с. 52). Прыжок в «бездну» – это, конечно, реминисценция полетов в «нижнюю» и «верхнюю» метафизические «бездны» в спекуляциях Мережковского. Действительно, скажу от себя, верующий может впасть в прелесть, и настоящим подвижникам (разумеется, не бердяевским «подвижникам отречения») были видения темных сил. Но слова о возможности в жидковатой интеллигентской вере «всё приобрести» или духовно повредиться странно слышать из уст вчерашнего марксиста и спортсмена Бердяева. «Вера не знает гарантий», в ней «я ставлю всё на карту, рискую» и т. д. (там же): как не вспомнить здесь знаменитое «пари» Паскаля, утверждающего в точности противоположное – именно верующий ничем не рискует, получая в случае успеха вечную жизнь и ничего не теряя при ошибке.

Впрочем, и в рассуждениях Бердяева вера непременно удается. «Нужно рискнуть, согласиться на Абсурд, отречься от своего разума, всё поставить на карту и броситься в пропасть, тогда только откроется высшая разумность веры» (с. 53), – это звучит почти в духе позднего Льва Шестова – обожествившего Абсурд борца с разумом. Неудивительно, что дружеские отношения именно с Шестовым Бердяев сохранял до конца: они одинаково понимали вещи самые «последние». Так, сходным образом они видели корень мирового зла. Для Бердяева грехопадение заключалось в предвечном предпочтении человеком гносеологического «мира объектов» мирам высшим. Но и Шестов первородным грехом прародителей также считал избрание ими пути познания. В позднем Шестове возрождается пафос экзальтированной веры молодого Бердяева, – к 1930-м годам в философии самого Бердяева соборная вера давно уже уступила место индивидуальному творческому экстазу. И если Шестов именно в вере видит путь к «библейской истине», то гностик Бердяев также ведет свои рассуждения к отождествлению веры со знанием: «Противоположность между верой и знанием ‹…› оказывается поверхностной. В глубине знание и вера – одно, знание есть вера, вера есть знание» (с. 53).

Бердяев, как мы помним, в своем гностицизме опирался на знаменитые тезисы о вере апостола Павла. Однако, согласно исследователю – знатоку, именно от Павла шел и Штейнер! К. Свасьян опознаёт апостола как гностика и утверждает следующее: Павел – «„святой“ заступник мышления в христианстве, ‹…› покровитель и правозащитник любого рода духовного бунтарства и диссидентства», «бесстрашный гностик и испытатель глубин». И если, согласно С. Казачкову, в Штейнеровой «Философии свободы» звучит голос метафизика Аристотеля, то К. Свасьян за этой «книгой – мистерией» видит Павла, возродившегося уже в качестве гносеолога[358]. Идя в теории познания от одних и тех же древних истоков и общим поначалу философским путем, Штейнер и Бердяев разошлись в тот момент, когда дело дошло до роли мышления в познании. Штейнер углубил рационализм до «умного оккультизма»[359] – Бердяев же, отринув рационализм, сосредоточился на «живом опыте» бытия (который он назвал «верой»), развив этот «мистический» опыт до экстатического «творческого акта». И как Штейнер, так и Бердяев были уверены в общезначимости собственного гнозиса. По Штейнеру, мир идей один для всех; согласно Бердяеву творческий индивид, член мистического церковного Тела и микрокосм, в акте творческого познания приобщается опять – таки единственному макрокосму. В «мистической гносеологии» раннего Бердяева – начальника «центральной станции» идей, согласно Андрею Белому, – пересекаются путь Штейнеровой «Философии свободы» с соловьёвской колеёй «всеединства», открывающегося созерцателю в мистическом экстазе.

5. Гнозис Бердяева в действии: самопознание, диалог, «персоналистическая революция»

До сих пор мы обсуждали скорее теоретический аспект гнозиса по Бердяеву: в ранней «Философии свободы» речь ведь идет лишь о принципах «мистической гносеологии», но не о конкретных результатах подобного познания. Бердяев критиковал западных мыслителей за то, что те только рассуждают о познании, а не познают бытие. Но упрек этот можно обратить и к нему самому. Познал ли что-нибудь на своем пути сам Бердяев, и если да, то что именно? Как хотя бы развивалось его учение? Гнозис у Бердяева сразу определился как познание религиозно – философское. И если Штейнер охватил своей «духовной наукой» все без преувеличения области человеческого бытия, то бердяевский гнозис осуществился как одна из двух версий русского экзистенциализма (вторая – это экзистенциализм Шестова). Но поскольку бердяевский экзистенциализм, по мере его становления от «Смысла творчества» до книг 1930 – 40-х годов, все больше делался самопознанием – а это искусство субъекта мысли превращать себя в свой собственный объект, – то единственным (но весьма достойным) плодом этого пути оказался бердяевский философский автопортрет – книга «Самопознание». Если Бердяев что и познал, то, фактом данной великолепной книги, самого себя и в себе – дух своей эпохи. «Самопознание» – это исповедь, т. е. явление «микрокосма», – одновременно это и «макрокосм» Серебряного века. Микрокосм, раскрывший свою эпохально – макрокосмическую суть, – и макрокосм, уместившийся в судьбе единственного человека: таков, кажется, все же замечательный и чаемый самим гностиком Бердяевым результат его творческого пути.

Вот вехи развития Бердяева после «Философии свободы». Последнее слово этой книги: «В Церкви – полнота гнозиса. ‹…› Только Церковь – всё, только в Церкви – всё» (с. 216 – 217). Каким бы здесь ни было неопределенным значение слова «Церковь» (это Церковь Вселенская, и туда ведет путь православной святости, также «Церковь – душа мира, земля, соединившаяся с Христом – Логосом» (с. 217)), ранний Бердяев уповал на соборный разум – в его глазах, единственный гарант высшей истины. Отойдя в 1908 году от секты Мережковских, по возвращении в Россию Бердяев делает серьезную попытку войти в Церковь, чтобы постигнуть на опыте ее тайну. Поселившись в Москве весной 1909 года, Бердяев погружается в церковную жизнь. Евгения Герцык, чьи духовные искания были созвучны бердяевским, вспоминает об их совместном выстаивании «долгих великопостных служб» в церкви в Зарядье и о рассказах Бердяева о старцах Зосимовой пустыни, чьи наставления этот новообращенный христианин и паломник со всей непосредственностью принял в штыки. Многослойная внутренняя жизнь Бердяева – внешне благочестивого участника кружка М. Новосёлова и элитарного коллектива издательства «Путь», но подспудно – протестанта и индивидуалиста, – уже в начале 1911 года взрывается бунтом, причем отнюдь не только против «московских православных»: «Рвутся цепи благочестия, смирения, наложенные им на себя». Согласно Е. Герцык, это был «канун ослепительных молний», обретения «нового, освобождающего знания»[360] – посланного Бердяеву светоносного «откровения о человеке» – «откровения творчества».

Восстав против фундаментальной церковной идеи Креста, раскрывающейся в жизни христианина как раз в «благочестии, смирении» – т. е. покаянии, Бердяев оказался предоставлен себе самому. Экзистенциальное одиночество есть условие и антропософского пути. Оккультный ученик, согласно Штейнеру, развиваясь, «вырастает из водительства свыше и должен отныне сам взять на себя водительство собою»[361]. И Бердяеву установка Штейнера была близка: «Велико значение оккультизма ‹…› в утверждении спонтанности человека» – имманентного, без поддержки свыше, человеческого творчества[362]. Впрочем, к такому – метафизическому одиночеству Бердяев в глубине души не тяготел, его деизм все же вынужденный. Отойдя от Церкви православной, исторической, он стал считать себя мистическим членом чаемой Церкви Вселенской, апокалипсической. Отсюда его «фанатичная» (по собственному бердяевскому признанию) вера в истинность своих воззрений, догматичность проповеднического дискурса.

Свой новый опыт Бердяеву хотелось вписать в гипотетическую Церковь Третьего Завета. Теперь в своем гнозисе Бердяев уповал на творческий экстаз, способный вывести субъекта в высший мир. В творчестве человек актуализирует свою природную божественность, является сотворцом Бога и т. д. – под собственный опыт «ослепительных молний» (Е. Герцык) Бердяев подводит новое, уже третьезаветное богословие. Творческий экстаз предполагает богооставленность человека, – здесь вновь удивительное совпадение с принципами Штейнера, чей пафос – оторвать ученика от Церкви. «В деле творчества человек как бы предоставлен самому себе, оставлен с собой, не имеет прямой помощи свыше»[363]: уклончивое бердяевское «как бы» надо понимать деистически. Дискуссионный тезис Ницше «Бог умер» парадоксально делается краеугольным камнем богословия Бердяева. Здесь сфокусировано «апокалипсическое» (читай: постницшевское) христианство Серебряного века, и вариации Бердяева на эту тему бесчисленны. Приведу для иллюстрации богословия творчества Бердяева не слишком известный текст – выдержку из его письма (по – видимому, 1927 года) к Е. Герцык: «Я часто думаю так: Бог всемогущ в бытии и над бытием, но он бессилен перед „ничто“, которое до бытия и вне бытия. Он мог только распяться над бездной этого „ничто“ и тем внести свет в него… В этом и тайна свободы (то есть как человек может быть свободен от Бога). Отсюда и бесконечный источник для творчества. Без „ничто“, без небытия творчество в истинном смысле слова было бы невозможно»[364]. После отхода от Церкви «творчество» воистину стало для Бердяева «спасением» от бездны – не столько греха, сколько небытия, разверзшейся перед человеком Серебряного века. Его внутренний свет просвещал тьму «страшной свободы»: так конципировался им его собственный гностический опыт. И этот опыт творческого субъекта в принципе несказанен, непередаваем, – плоды же творчества с трагической неизбежностью отпадают в объективированный мир. Здесь глубокая разница Бердяева и Штейнера: последний принципиально «объективировал» свой опыт, объективировал и духовный мир, проповедуя общезначимый будто бы к нему путь. Гнозис же Бердяева солипсичен, он лишь чуть – чуть не дотягивает до воистину аутичной философии веры Льва Шестова.

Но на творческом экстазе искания Бердяева – гностика не заканчиваются. На «центральную станцию» (Андрей Белый) его философского сознания где – то в середине 1920-х годов прибыл «поезд» М. Бубера – автора книги «Я и Ты». В ней развита одна из версий философии диалога, принципиально различающей этико – познавательное отношение субъекта к другой личности – и к миру вещей («Es»). И вот, в первой половине 1930-х годов Бердяевым создается труд «Я и мир объектов», где бердяевский гнозис обогащается новой возможностью – диалогическим общением. Не только в творчестве происходит действительное познание – выход в невидимый мир, прорыв к существу вещей: в ситуации диалога – подлинной дружбы, любви – субъект также отождествляется с объектом, через общение прикасается к тайне существования другого. Опять – таки речь идет о некоем экстазе – мгновении, выводящем в вечный мир. Гнозис Бердяева напоминает о практике дзэн – буддизма, цель коей – просветление, мгновение сатори. Весьма бегло Бердяев говорит в книге 1934 года о возможности подлинного познания природы – при условии установления «общения» с минералами, растениями, животными. Здесь, понятно, слабейшее звено бердяевского гнозиса, сопряженного с «ненавистью» Бердяева к «материальному миру»[365]. Его гнозис должен начинаться с внутрьпребывания[366]: «Вся ориентировка жизни должна извне перейти вовнутрь», – заявил Бердяев еще в 1914 году. Он имел в виду самопознание, оборачивающееся мистическим проникновением в мир не – я – «всё должно быть постигнуто как мистерия духа»[367], должен совершиться выход из глубины микрокосма в макрокосм. Диалогический гнозис по Бердяеву отличен от диалогического познания человеческого «духа» по Бахтину. Последний проблематизирует диалог «идей», в бахтинском диалоге преобладает интеллектуализм – в основе это разговор «русских мальчиков» о «последних вещах». Такое общение лишено мистицизма и предполагает дистанцию «вненаходимости». Напротив того, «общение» по Бердяеву, также раскрывающее «тайну существования», основано на «интуиции», «родственности», – вбирании «ты» в «я»: «Любовь означает прорыв за объективированный мир и проникновение во внутреннее существование. Исчезает объект, и открывается „ты“», – распахивается «иной порядок бытия»[368]. В книге «Я и мир объектов» Бердяев делает героическое усилие передать парадоксальный в формулировках, интуитивный опыт своего гнозиса – познания себя и познания другого через себя. Если книга «Самопознание» преподносит плоды бердяевского гнозиса, то труд «Я и мир объектов» – это апофеоз гнозиса как метода, как духовного пути. Бердяев, мистик и гностик, умеет передать свой опыт, заразить им не в меньшей мере, чем Штейнер.

Если Церковь в своей сакраментальной практике предпринимает освящение мирового вещества[369], то пафос гностицизма – развоплощение мира, переход его в иные – бесплотные состояния. Штейнер неслучайно наставляет своих адептов в ви́дении высших бытийственных планов, что предполагает одухотворение человеческой природы. Согласно его воззрению, Земля эволюционно устремлена к великой метаморфозе – переходу в чисто духовную форму «Юпитера». И посвященные – это передовой отряд человечества, первопроходцы, опережающие свое время. Это, с другой стороны, соработники Высших иерархий, осуществляющих эволюционный проект. «Познание высших миров», по Штейнеру, то ли идет рука об руку с одухотворением мира, то ли способствует подобной спиритуализации. – Но буквально те же самые – остро – гностические идеи мы находим у Бердяева! Он, «ненавистник материального мира» (Е. Герцык), не просто зовет бежать из него, но и мечтает о развоплощении универсума, – человек призван содействовать этому. Здесь Бердяев предельно близко подходит к Штейнеру. Сама суть бердяевского экзистенциализма побуждает к постановке проблемы его таинственной связи с антропософией.

Здесь мне хочется дать слово самому Бердяеву – представить итог его гнозиса с помощью цитат из его эмигрантских трудов, давая от себя лишь необходимые пояснения. В книге «Философия свободного духа» (1927 – 1928 гг.), заново поднимающей тематику ранней «Философии свободы», мистическое познание, преодолевающее «объективирование», представлено как «вбирание» в дух – в субъекта – «материально – природного и исторического процесса». При этом «в мистическом пути угасает весь внешний, предметный, объективированный мир, наступает ночь чувственности и ночь разума, и всё раскрывается лишь внутри духовного и божественного мира»[370]. Резкое отличие бердяевского гнозиса, требующего угасания – «ночи» разума, от «аристотелевского» гнозиса Штейнера выше уже отмечалось. – В труде «Я и мир объектов», где ключевой концепт это экзистенциальное общение, Бердяев с догматической бескомпромиссностью заявляет также об «угасании» всего внешнего в ситуации диалога: «Раскрытие тайны существования ‹…› есть угасание объективированного, вещного мира» (с. 265). В конце истории, когда совершится «страшный суд» над культурой – выяснится символичность, иллюзорность – опять – таки объективированность ее ценностей, «мир объектный ‹…› угаснет в вечности», времени, равно как и смерти, уже не будет (с. 316). На этой фразе заканчивается книга 1934 года, и тезисы ее все же двусмысленны. Исчезает, «угасает» предметный мир лишь в акте «мистического познания» («Я и мир объектов» – труд все же гносеологический) – или же Бердяев намекает на возможность бытийственного развоплощения мира? В эмиграции Бердяев критиковал Шестова за то, что последний изображает грехопадение как факт скорее гносеологический, а не онтологический. Но и сам Бердяев в книге 1934 года апокалипсический конец мира описывает тоже в терминах теории познания – как упразднение объективации, т. е. привычного – при этом иллюзорного – восприятия мира человеком.

Однако в книге 1937 года «Дух и реальность» можно найти совершенно другие по смыслу формулировки: «Иное направление воли, прорыв духа, т. е. свободы, может менять состояние мира», – осуществлять его «спиритуализацию» (с. 401). Бердяеву, действительно, в качестве чаемого им грядущего состояния универсума виделось нечто вроде «Юпитера» розенкрейцерской традиции! «Мир нужно духовно расколдовать. С этим расколдованием, освобождением от заковывающих цепей связана одна из главных задач духовной жизни» (с. 442): через всё творчество Бердяева проходит мечта о новой теургии – «богодействии», изменяющем мир. Но когда Бердяев, наряду с основной метафорой «угасания» «мира объектов», использует почти мифологическое «расколдование» – не приближается ли к бердяевской «центральной станции» «поезд» Шестова? Именно Шестов в эмигрантский период трактовал грехопадение как подпадание прародителей под чары древнего змея. Он видел в избрании Адамом и Евой «древа познания» эксцесс «обморока свободы», а состояние мира, очутившегося во власти необходимости, считал наколдованным сном. Свободу от наваждения Шестов связывал с библейской верой – реальной творческой, т. е. магической силой. Но именно к «вере» (как и у Шестова, изначально противопоставленной знанию) восходят у Бердяева и «мистика», и «творчество», и «теургия», призванные расколдовать мир.

Вот мечта Бердяева: «Мир объективный должен угаснуть и замениться миром существования, миром подлинных реальностей, миром свободы. Творческий огонь гения всегда, в сущности, хотел, чтобы этот мир детерминации и объектности сгорел и был заменен миром свободы и творческого полета» (с. 393). Главное отличие бердяевских пророчеств от теософского проекта Штейнера в их революционности: «Истина есть взрыв мира», – христианство – это благая весть о «персоналистической революции». (с. 390). Впрочем, Бердяев также относил в неопределенное будущее осуществление своих чаяний. Право же, необходимо «большое» – эволюционное «время»[371], чтобы произошло «раскрытие социального характера духовности» («духовность всегда глубоко личная, а интенция ее социальная и даже космическая» (с. 446)). Так и розенкрейцерская «интенция» имеет в виду в конечном счете новый космос – Юпитер, Венеру, Вулкан как духовные метаморфозы Земли.

Очень много «поездов» скопилось на «центральной станции» Бердяева, когда он формулирует свое гностическое credo! «Под творческой активностью духа я понимаю ‹…› реальное изменение мира и человеческих отношений, т. е. создание новой жизни, нового бытия» (с. 449): в сгущенной апокалипсической атмосфере встречаются Кант с его высокой этикой, Маркс, выдвигающий проект социальной справедливости, обличитель неправды жизни Толстой… Но мысль Бердяева о конечном одухотворении – развоплощении материального мира сближает философа – экзистенциалиста именно с создателем духовной науки Штейнером.

Глава 6. Н. Бердяев и Р. Штейнер

1. Бердяев перед вызовом Штейнера

До сих пор мы говорили главным образом об отношении Бердяева к ранней гносеологии Штейнера, – сравнивали, в частности, содержание книги Бердяева «Философия свободы» (1911 г.) с гносеологическим воззрением, выраженным в Штейнеровой диссертации «Философия свободы» (1893 г.). Как мы помним, Бердяеву импонировали убеждение Штейнера в творческом (а не отражательном) характере познания и представление о познании как аспекте бытия: кантовский агностицизм они преодолевали сходным образом. Подобно Штейнеру, Бердяев видел в интеллектуальной интуиции инструмент проникновения в бытие, но с принципиальным гётеанцем расходился в более тонких вещах. Штейнер, в соответствии с немецкой философской традицией, превыше всего ценивший человеческое мышление, считал, что мысль, опознавая свое собственное присутствие в вещах, приходит именно на этом пути к постижению мировой гармонии. Мысль, имеющая своим предметом себя саму в свободе находит истину: на практике, как мы видели, этот гносеологический постулат оборачивается медитацией – круговым мыслительным движением (упражнение с зерном). Для Бердяева в таком подходе было слишком много рационализма, – само использование «понятий» и «идей» уже «объективировало» предмет знания. «Мышлению о мышлении» по Штейнеру он противопоставил путь мистической веры, выводящей в мировой Логос. Свое видение бытия Бердяев считал более полным и целостным в сравнении с опытами Штейнера, раскрывавшими лишь множественность творения. Но главное различие заключалось в том, что Бердяев в свою «мистическую гносеологию» изначально заложил религиозный элемент. Штейнер же, принципиальный «монист», последователь дарвиниста и атеиста Э. Геккеля, свое воззрение привязывал к сфере опыта, раздвигая ее до областей, традиционно считающихся потусторонними.

Бердяеву, автору «Философии свободы», ряд оккультных сочинений Штейнера уже был знаком. При самой первой встрече с феноменом Штейнера Бердяев испытал очень сложное чувство, в котором разбирался всю жизнь. Это было ощущение бесконечной – почти до двойничества – близости, но одновременно острейшее сознание другости, чуждости, загадочности «замечательнейшей» личности Доктора. Штейнер мучил Бердяева своей неприступностью, неуловимостью, – он словно пребывал в другом измерении, ином плане бытия, куда Бердяев допущен не был. «У него были разные лица»: маска «добродушного пастора» спадала и обнаруживалось лицо темного мага[372], – так вспоминал Бердяев уже в 1940-е годы о лекции Штейнера в Гельсингфорсе. По глубокому убеждению Бердяева, лик человека единственен, – но Штейнер как бы не желал следовать вкусам Бердяева… Характер критики Бердяевым «теософии» Штейнера не менялся от труда к труду. Бердяевские критические формулировки лишь оттачиваются и расширяются, если сравнивать посвященные Штейнеру разделы «Философии свободы» и «Смысла творчества» (1916 г.) со статьей 1916 – го же года «Теософия и антропософия в России» и с соответствующей главой книги 1927 – 28 гг. «Философия свободного духа». Штейнер, точно болезненная заноза или неизжитая страсть, постоянно присутствовал во внутренней жизни Бердяева, – загадку Штейнера, надо думать, Бердяев унес с собой в вечность. Кульминация этих односторонних отношений приходится на 1913-й год, когда Бердяев, во – первых, благодаря протекции Андрея Белого, познакомился со Штейнером в Финляндии и, во – вторых – отвел от него своего друга Евгению Герцык, также побывавшую у Штейнера и вступившую в основанное им тогда же, в 1913 году, международное Антропософское общество.

Легко опровергать Штейнера, опираясь на авторитеты – будь то авторитет Церкви или здравого смысла. Но Бердяев так не поступает. Он критикует Штейнера – знающего, гностика, учителя – с позиции тоже гностической, – позиции типологически иного, но также высшего знания. Штейнеру – посвященному Бердяев противостоит также в черной бархатной мантии посвященного высокой степени. Навстречу эзотерическому мифу о самопроизвольно эволюционирующем духовном космосе Бердяев выдвигает свой собственный миф – о Боге, оставившем человека без Своей поддержки, дабы тот смог без помощи свыше осуществить свою природную божественность. Скажем: Штейнер учит о карме, которую человек изживает в последовательности своих земных инкарнаций – страдальческих жизненных путей. Бердяев не говорит на это привычно – христианского – никакого «переселения душ» нет. Если в «Философии свободы» он выражается на этот счет еще с двусмысленной неопределенностью, то из «Философии свободного духа» следует, что перевоплощения он признавал. И другое дело, что «глубочайшая сущность христианства – в отмене закона кармы, в благодатном преодолении подзаконной судьбы человека»[373].

Евгения Герцык в «вечный возврат»[374] верила и испытывала «ужас» перед тем, чтобы человеку «на вечность быть распятым»[375]. В ее оценках антропософии уклончивость некоторых суждений Бердяева спрямляется – обнаруживается их простое религиозно – жизненное существо. Антропософию в ее практике Евгения восприняла как прямой путь в преисподнюю, и в ее словах «от Штейнера спасают Сын и Мать»[376] фигура Штейнера вырастает до демонических масштабов. Внешний облик Штейнера, представленный Бердяевым в «Самопознании», также демоничен: это страдалец – аскет, абсолютно «безблагодатный» в силу своей последней гордыни, чей пафос – в стремлении магически овладевать людскими душами[377]. – Но для меня удивительно то, что Евгения, присутствовавшая в 1913 году в Мюнхене на первом представлении драмы – мистерии Штейнера «Страж порога», где показано как раз посмертие членов «антропософической ложи» (выражение Бердяева), не отметила, что сцены этой сакральной пьесы Штейнера – не что иное, как «разговоры в аду»: духовная ученица Мария и ее ближние по карме выясняют, между смертью и новым рождением, «последние» антропософские истины в компании Люцифера и Аримана – антропософских бесов…[378]

Дискурс Бердяева, критикующего оккультное учение о карме, не философской, но также гностической природы. Бердяеву вроде бы достоверно известно, что души людей перевоплощаются, но из этого закона исключены христиане: «Человек, приобщенный к тайне искупления, человек, принявший в себя Христа и к Христу причастный, не подвержен уже кармическому закону, не принужден уже в будущем, в бесконечных эволюциях, изживать прошлого»[379]. Бердяев создает странный миф: миллиарды человеческих душ, не «приобщенных к тайне искупления» по той причине, что жили до Христа или вне христианского мира, обречены на ад дурно – бесконечных воплощений, – тогда как ничтожное, в сравнении с великим сонмом неверных, число «принявших в себя» Христа блаженствуют «с Христом в раю, в лоне Отца Небесного»[380]. Бердяев апеллирует здесь к евангельскому Благоразумному разбойнику, которого Христос за доверие к Себе незамедлительно, на Кресте, удостоил рая – без отрабатывания разбойничьей кармы в бесчисленных перевоплощениях. Но Бердяев словно забывает, что разбойник вступил в рай также с креста… Надежда Бердяева на неподвластность христиан закону кармы совсем не в его духе, – он был противником слишком человеческого представления о праведниках, удовлетворенно взирающих из рая на адские муки грешников. Бердяев излишне оптимистичен – на манер протестантов, убежденных в возможности спастись без аскезы «одной верой» – тем же «принятием Христа». Противопоставляя таким образом «теософии» «христианство», Бердяев тем самым превращает христианство в гностическое учение и, по сути, навстречу мифу Штейнера выдвигает свой собственный миф.

Когда Бердяев «теософии» и «антропософии» противопоставляет «христианство», то надо отчетливо понимать, что это христианство – его, бердяевское, т. е. постницшевское апокалипсическое христианство творчества, ставшего на место спасительной аскезы. Именно творчество противопоставлено у Бердяева закону перевоплощений: «Творчество предполагает преодоление кармы и победу над ней, а не бесконечное изживание ее»[381]. Творчество – это главная категория бердяевского гностицизма, экзистенциально – мистическое делание, цель которого – экстатический выход субъекта в духовный мир[382]. Почему – то Бердяев полагал, что тем самым субъект преодолевает порядок природы и, выступая в «мир свободы», оказывается тотчас же в божественном порядке. И как раз творческого элемента Бердяев у Штейнера не находил, считая, что его оккультное знание получено изучением готовых сведений. – И вот, авторитетный для меня антропософски ориентированный мыслитель К. Свасьян, бесконечно высоко ставя Штейнерову «Философию свободы», как кажется, несравненно меньше ценил Штейнера – оккультиста. По его словам, «философия духа Штейнера, направленная на перерастание природоведения в духоведение», лишь «вынужденно», как бы случайно, по причине лишь отсутствия «философски адекватного языка», «облачилась в теософскую номенклатуру»[383]. А мы – то, говорю от себя, – простенькие, глупенькие – думали, что Штейнер созерцал как раз теософский эволюционирующий Универсум – парообразную Землю – Сатурн, также и Землю – Юпитер, состоящую из образов памяти, – видел, как слагалось тело Иисуса – из эфирного элемента Заратустры и астрального – Будды, и как в это тело при Крещении вошел Логос – Солнечный Дух, – воочию зрил Люцифера с Ариманом, страшных Азуров – но и Михаэля, Изиду – Софию и т. д., и т. д.! Нам – то по наивности казалось, что главное у Штейнера – именно его всеобъемлющее знание, тогда как для специалиста, философа антропософии, теософский дискурс, выражающий подобное знание, это всего лишь язык, использованный за неимением лучшего – собственно философского.

Однако если у Штейнера ценить одну его «философию духа», элиминируя триста с лишним оккультных томов собрания его сочинений, то феномен Доктора бесконечно приближается к феномену Бердяева. Категориальный язык бердяевского экзистенциализма органично соответствует его «духоведению», имеющему характер гуманитарного знания. Бердяев предложил нам прекрасные образцы самопознания, познания других «я» (хотя бы в герменевтических – литературоведческих и историко – философских сочинениях), а также остроумные и глубокомысленные версии социальных явлений (революция, фашизм, коммунизм и т. д.). Но «природоведения» Бердяев не создал, к диалогу с природой подступил лишь в мечтах… К. Свасьян к Бердяеву относился очень резко, говорил о «высокопарно – пошлой, надменной» «бердяевской белиберде»[384], – антропософы не могут простить Бердяеву критики Штейнера, как говорится, не в бровь, а в глаз. Но вот, в мыслях К. Свасьяна о Штейнере я нахожу множество суждений, относящихся как бы к Бердяеву. «Антропософия ‹…› есть путь Я к самому себе», «это жизнь в Я»; или: это «путь познания, ведущий духовное в человеческом существе к духовному во вселенной»[385]; или наконец: «Христос антропософии ‹…› действует не только в вере, но и в практике непосредственной жизни»[386] – во всяком человеческом творчестве… Эти и ряд других положений описывают феномены как Штейнера, так Бердяева.

Однако Бердяев свое воззрение противопоставляет Штейнерову как религиозное, – как теистический гностицизм, от веры восходящий к знанию Бога. Приватная религия Бердяева, получившего первоначальное вдохновение в «Нашей Церкви» Мережковского и Гиппиус, это религия Триипостасного Бога Творца, причем «третьезаветное» – апокалипсическое новаторство богослова Бердяева выразилось в его понимании Второй Божественной Ипостаси как Абсолютного Человека Каббалы. Второй приватный «догмат», выдвинутый Бердяевым, также нацелен на метафизическое возвышение творения. «У Бога – двое детей: дитя – Логос и дитя – мир»; «дитя – Логос» это творение в его божественности, космос, «идея бытия, каким оно должно быть», тогда как «дитя – мир» – «не осуществленная идея бытия, бытие, смешанное с небытием». «Дитя – мир» Бог творит по любви к Сыну – Логосу и для Него, дабы во всемирно – теогоническом процессе божественные «дети» воссоединились[387]. Здесь отнюдь не богословское невежество Бердяева, в духе древнего Ария объявившего Сына «творением». Русский новатор – богослов вполне сознательно «догматизирует», превратив в собственный теологумен, гностический апокриф «Pistis Sophia», согласно которому у Иисуса была небесная Сестра – она же Невеста, явившаяся, в образе маленькой девочки, в доме Иосифа Деве Марии, когда Иисус был ребенком. Замечу, что этот апокриф приводит Мережковский в своей книге «Иисус Неизвестный»[388], – видимо, в ранг догмата данный эротический миф возвела, прежде Бердяева, «Наша Церковь» супругов Мережковских. Всё это, разумеется, всплески софиологии Серебряного века, восходящей к Соловьёву.

Идея трансцендентного миру Бога Творца очень важна для Бердяева, хотя, согласно его частному богословию[389], Бог в некий момент религиозной истории оставляет человека без Своей поддержки, дабы тот в творчестве явил свою божественность. Бердяев борется со Штейнером за Бога, чтобы отстоять человека – творца, свое собственное «антропологическое откровение». Ни теософия, ни антропософия, на разные лады повторяет Бердяев, не отвечают своим именам: в теософии нет Бога, в антропософии – человека. Они имеют дело лишь с космосом и «натуралистически обоготворяют факт космической эволюции»[390], – это всё тот же позитивизм XIX века, расширенный на сверхчувственную область.

Бердяев совершенно правильно понял Штейнера, изначально создававшего именно духовную науку – «познание высших миров» по «естественнонаучному методу»[391]. Также совершенно открыто и однозначно Штейнер в «Философии свободы» отказался от Бога теизма: «Принятый в силу абстрактного умозаключения Бог есть только перенесенный в потустороннее человек»[392]. Это высказывание скорее в ключе Фейербаха, чем столь близкого Штейнеру (равно как и Бердяеву) Ницше. Монизм Штейнера, который он изначально освятил именем Гёте, был неприемлем для дуалиста Бердяева, который выносил из плана времени и космоса в запредельную вечность «вещи последние» – смысл и цель истории, единый и уникальный лик человека, свободу и исток творчества, любовь, гениальность, бессмертие. Бердяев не совсем точен, когда говорит, что Штейнер «обоготворяет» эволюцию: Штейнер вообще ничего не обоготворяет. И если позднее он под давлением извне стал употреблять слово «Бог», то это «бог» с малой (по – русски) буквы, – бог в языческом смысле. В 1921 году группа протестантских богословов попросила Штейнера учредить новую Церковь на основе антропософии, чтó он и сделал также исключительно ради нужд тех, кто не мог обойтись без теистической веры…[393] Антропософия, по существу – это откровенный атеизм, и Бердяев ломится в открытую дверь, когда ее «эзотерическую сторону», будто бы «тайну», усматривает в том, что для Штейнера «Бога нет, а есть лишь природа, бесконечный космос»[394]: это, повторю, Штейнер открыто положил в основу своего «монизма» еще в 1880 – 1890-е годы. Но Бердяев весьма проницательно поднимает вопрос об «эзотеризме» в самом теософическом оккультизме – «экзотерическом эзотеризме» книг А. Безант и Штейнера. Да, «теософия что – то скрывает от церковного сознания и что – то скрывает от сознания материалистического»[395], и это касается самого главного – вечных судеб души. Но Бердяев словно боится заглядывать в бездну «практического разума» антропософии, предпочитая борьбу с ней на поле теории. Это делает за него Е. Герцык в своих лихорадочно – кратких дневниковых записях. Однако Штейнер не лжет профанам: свои главные тайны он всё же раскрыл в «Драмах – мистериях», где экзистенциально – жизненная сторона духовной науки показана через судьбы людей и, главное – посмертную участь их душ.

Бердяев как бы избегает ставить «последние» – практические вопросы о значении для людей духовной науки, не спрашивает, в рай или в ад[396] пойдут вслед за Доктором антропософы. Сам антропософский образ человека был Бердяеву глубоко неприятен, – и антроподицея Бердяева противостоит антропософии Штейнера в силу противостояния теизма и атеизма мыслителей. Духовная наука пользуется специфическими антропологическими категориями. Тела физическое, эфирное, астральное, в которые, как в матрешку[397], заключено «Я» – вечный субъект кармических перевоплощений, дух, человеческая индивидуальность, становящаяся конкретными личностями в земных инкарнациях: таково в общих чертах строение человека по Штейнеру. Вышеназванные тела подлежат разложению после смерти личности, – и почти буквально выглядит словцо Бердяева – антропософия изучает мир и человека в их «трупности»[398]. Тем не менее сам оккультный подход к бытию даже приветствуется Бердяевым. Ведь особенность современной эпохи такова, что, как он часто выражается, в налетающих «космических вихрях» «всё органически – целостное разлагается», происходит «космическое ‹…› распластование, развоплощение и распыление». И это ему, гностику, чающему «дематериализации», «угасания» – спиритуализации вещного «мира объектов», весьма даже и желанно. «Анатомирование бытия» Штейнером, как метод, отвечает как раз данному состоянию мира[399]. Очень точно, на мой взгляд, Бердяев, уже в «Самопознании», уподобляет «духовнонаучные» исследования кармического прошлого конкретных людей методам психоанализа: «Антропософия разлагала целость человеческой личности, потрошила душу не менее психоанализа»[400]. Я здесь вспомню эксперименты антропософа М. Волошина с Е. Дмитриевой, которую он превратил в Черубину де Габриак, предполагая в ней реинкарнацию Терезы Авильской: они относятся именно к такого рода препарированию души. «Сверхчеловеческие» забавы Серебряного века имели роковые последствия для судеб их участников. Опасность глубинной психологии сделалась очевидной и для Бердяева. И он еще не проблематизировал воистину страшных вещей, которые Штейнер не скрывал от своих учеников, – перспективу распада в человеке мышления, чувства и воли под влиянием антропософского тренинга. Человек, дойди до конца подобный распад, полностью расчеловечивается – делается нравственным монстром[401]… Что же, «Штейнер не лжёт» – повторю сакраментальную фразу Е. Герцык: он строит духовную науку по типу естествознания XIX века, метод которого – анализ, вивискция. И то, что антропософский человек показан как «слагающийся и разлагающийся» в эволюционном времени, абсолютно закономерно.

Этому зыблющемуся существу Бердяев противопоставляет единый и вечный «лик» человека[402]. Ибо «человек – более чем простая тварь, человек – Божье другое», так как «Вторая Ипостась Св. Троицы есть предвечный, в вечности рожденный Человек» согласно «истинному эзотеризму» – «истинной теософии» и «истинной антропософии» Каббалы[403]. «Я» духовной науки, устойчивый субъект кармических метаморфоз, за «твердое духовное ядро» человека Бердяевым не признается: вечность этого «Я» – это вечность временная, дурная, космическая. Думается, что Е. Герцык видела в этой вечности антропософский ад с подачи именно Бердяева. Согласно последнему, «человек наследует вечную, божественную жизнь»[404] – во Христе преодолевает космическую бесконечность кармы, выходя из времени. Вопреки Штейнеру, Бердяев хочет вернуть человеку единое имя[405], способность к любви и творчеству, но прежде всего свободу.

И здесь трудное место проблемы. С одной стороны, в «Философии свободы» Штейнер вроде бы постулирует человеческую свободу в качестве центра своего воззрения – гносеологическую свободу субъекта от объекта, свободу совести личности – от Бога. Не соглашусь здесь с Бердяевым 1920-х гг., утверждающим, что «в книге этой нет никакой свободы»[406]: нет там свободы в бердяевском смысле тьмы Ungrund’а, читай – бездны бессознательного. Но вот, Штейнер – теософ, признавший закон кармы – эволюционного детерминизма; учитель, взявший на себя руководство душами; быть может – тайный маг[407]: не слишком ли мало свободы оставил этот «великий посвященный» ХХ века своим адептам? «Дух человеческий закован в космической эволюции», стиснут кармой, оглушен верой в учителей и истинами «тайноведения»: «основавший свое дело на свободе» Бердяев очень чуток к пробуксовыванию «духовной науки» именно в вопросе о свободе… Искавший (и не нашедший) свободы в Церкви, Бердяев обрел ее для себя в чисто индивидуальном творчестве, подведя затем под свой опыт общезначимый фундамент теории. И всё же сдается, что среди антропософов свободен был один Доктор…

Христология Штейнера – это, на мой взгляд, самое уязвимый и темный аспект антропософии. Да и как не попасть под подозрение учению о Христе того, кто на заре своего творчества упивался «Антихрист[ианин]ом. Проклятием христианству» Ницше, а свои первичные интуиции бытия предпочел облечь в «номенклатуру» (К. Свасьян) ориентирующейся на буддизм теософии?! В ранних трудах Штейнер о Христе если и размышляет, то в теософском контексте единой религии («Христианство как мистический факт», 1902 г.), и, как гласит антропософское предание, в духовной науке Христос стал акцентироваться благодаря Марии Штейнер – фон Сиверс, уроженке Петербурга. Бердяева в «духовно – научном» Христе прежде всего не устраивало то, что Он для Штейнера не Бог, но «космический агент». Христология Штейнера вообще с трудом давалась Бердяеву. Иначе он бы не заявил, что Христос – Логос «перевоплощается из Зороастра в Иисуса»[408], – для антропософов это грубейший ляпсус. В действительности Христос Штейнера устроен куда сложнее. Штейнер к Христу шел по торному пути критики Евангелий, восполняя Новый Завет, подобно нашему Мережковскому, текстами апокрифическими. Не гнушался он и умозрениями древних еретиков – прежде всего Нестория, Мережковскому также симпатичного[409]. Суть Штейнерова подхода к Евангелиям – в гипостазировании двух различных образов Иисуса в Евангелиях от Матфея и Луки. Так возникло главное представление христологии Штейнера – участие в событии Христа «двух мальчиков Иисусов». К Евангелиям был подключен апокрифический сюжет о кончине некоего ребенка, которого ребенок же Иисус воскрешает. Два мальчика Иисуса Штейнеру нужны как носители двух тонких тел будущего Иисуса Христа: один дает последнему тело эфирное, унаследованное от Заратустры, второй – астральное, прежде принадлежащее Будде. В возникшее посредством такой оккультной – чудесной перетасовки тело (сложенное из физического, эфирного и астрального элементов) при Крещении вступает Логос, под которым Штейнер понимает великий дух Солнца: это «агент», действительно, «космический» по Бердяеву. Штейнер истолковал на свой лад весь новозаветный текст. Существует антропософский «перевод» Нового Завета, помеченный именем ученика Штейнера Эмиля Бока. Конечно, это никакой не перевод, а антропософская экзегеза.

Бердяев не входил в детали антропософской христологии, – скажем, в смысл таинственного Грааля (ради своих целей Штейнер перетолковал средневековую поэму Вольфрама фон Эшенбаха). Ему стала бы чуждой и Штейнерова «эсхатология» – предсказание возврата в 1930-е годы на Землю Христа в эфирном теле. К 1920-м годам Бердяев уже понял, что «христология Штейнера есть своеобразное модернизированное восстановление древних ересей» – «манихейства» и «несторианства», что «Штейнер отрицает тайну богочеловечества Христа, Его целостного Лика» и видит Христа в ряду «великих посвященных» Э. Шюре. Христос духовной науки – «не божествен, а космичен»[410], как космичен и антропософский человек. Против Штейнера – «позитивиста», «дарвиниста», даже и «материалиста» – Бердяев выступает как мыслитель религиозный[411].

Но Христос Бердяева столь же далек от Христа Церкви, как шокирующий христианское сознание «Христос» Штейнера. И это не должно удивлять: оба мыслителя получили изначальное вдохновение от импульса Ницше. В своих исканиях как Штейнер, так и Бердяев шли от умершего Бога старого теизма к сверхчеловеку, полубогу. Антропософия претендовала на то, чтобы формировать полубогов – посвященных; но человек творческий Бердяева был также полубогом – полубогом «антроподицеи», бердяевского «антропологического откровения». Так или иначе, именно тенденция к обожествлению человека побудила Бердяева вознести Адама Кадмона в недра Бога Троицы, счесть божественной саму человеческую природу. Христос для Бердяева – абсолютный Божественный Человек, вторая Тройческая Ипостась. При этом о Нем как таковом – как об «объекте» – Бердяев ничего знать не хочет. Примечательно, что в своей христологии он почти не обращается к Евангелию, не говоря уже об учении Церкви. К последнему он вообще относится с кощунственным пренебрежением. В пору своего увлечения в 1900-е годы воззрениями Мережковского Бердяев приравнивал «поклонение Кресту» поклонению «божественно – прекрасному телу Венеры»[412]. Христос Бердяева – это теософский мистический Христос[413], с которым в своей деятельности глубинно отождествляется homo creator. Христов «целостный Лик» в бердяевских трудах никак не очерчен, даже не обозначен, – видно, от опасения «объективации». И остается непонятным, что же является сутью бердяевского теологического воззрения – отход ли Бога от человека, Его «смерть» на манер Ницше, или же имманентное участие Творца в творчестве людей. Миф Бердяева о поведении Бога в новейшую эпоху двусмысленно неясен.

Христология Бердяева принадлежит скорее сфере не «чистого», а «практического» разума. Бердяев верил, что живет в апокалипсическую эпоху, что «близ, у дверей» стоит Христос в силе и славе. И потому надлежит уже подражать не Распятому Христу традиции, а Христу Апокалипсиса, Царю царей и Господину над господами. «Се, творю всё новое», – говорит Христос Иоаннова Откровения, – творить подобает, согласно Бердяеву, также и человеку. Христос Бердяева – это творческий импульс, чистый акт; Христос Штейнера и его последователей – это «живое существо Антропософии»[414]. Таковы два экстравагантейших воззрения мыслителей ХХ века, пытающихся спасти Христа от Ницше на путях Его приватизации. Антропософия и антроподицея в их христологических разделах являются двумя ответами на вызов Ницше – двумя версиями постницшевского христианства.

Все же Бердяев консервативнее Штейнера, – отчасти благодаря использованию им старых дискурсов, категорий исторического христианства. Бердяев борется со Штейнером за общепонятное представление о Боге и Христе, вместе и за привычный образ человека. Бердяев в важнейших вопросах не хочет считаться с космической эволюцией, хотя историю он признаёт. Исторически обновляя прежние представления о Боге, Христе и человеке, он отказывается вытеснять их, на манер Штейнера, экстравагантными теософскими аналогами, – «отменив» Бога, аналитически «разлагать», «распластовывать» Христа и человека. «Преодоление человека» по Ницше всё же существенных черт человеческого облика в концепции Бердяева не затрагивает – в сторону ангела бердяевский человек не тендирует. В отличие от Штейнера, Бердяев дорожит человеческой цельностью, единым ликом человека, который возносится им в божественную вечность. Если угодно, Бердяев выставляет православную икону навстречу антропософской «матрешке» – тонкое обоняние Бердяева[415] улавливает вблизи нее дух разложения.

В «Самопознании» Бердяев признается, что иногда молится, – молился – святому Серафиму – и Андрей Белый, который в антропософском окружении начал сходить с ума[416]. Молитва – это свидетельство теистической веры, которая в русской духовной практике оказалась более стойкой, чем гностическое любопытство. Браня историческое христианство, Бердяев до конца жизни посещал церковь в Кламаре. И быть может, самым неприятным в антропософии для него были магические токи, исходящие от Штейнера, и сектантская атмосфера вокруг Доктора. Примерно то же самое – в доморощенно – сниженном виде – он находил в окружении Мережковского. Бог; Церковь; вера в Христа и молитва Ему, – вместе с тем человек, трудящийся во славу Божию в надежде на райское блаженство, монах нового типа: вот простые и монументальные концепты, которые суть опоры экзистенциализма Бердяева. Но это в точности те самые идеи, которые Штейнер принципиально исключал из своего воззрения. Антропософией Штейнер хотел заменить христианскую религию, которую «проклял» Ницше. Против такой подмены Бердяев восставал особенно яростно.

Последнее слово Бердяева об антропософии – это императив соединения духовно – научного знания с религией, – разумеется, приватным апокалипсическим христианством Бердяева. Думаю, он всё же понимал, что это невозможно. Антропософские «истины» укоренены в духовной практике, разлагающей человека, – опытно разделяющей его телесность[417], обособляющей в душе разум, волю и чувство, а также заставляющей его реально воспринимать себя в качестве целой вереницы кармических ликов. Разлагающую силу антропософского делания остро чувствовала и осознавала слегка прикоснувшаяся к нему Евгения Герцык. «Иду от Бога, от спасения, от смысла ‹…›, – писала она, в глубоком унынии, в августовском – 1913 года – дневнике накануне окончательного принятия для себя антропософского пути. – Разложение, омертвение ценности жизни – да и пусть. ‹…› Личность разлагается, надо воззывать „Я“ из „не – Я“ ‹…› Новый человек сам себя должен сделать – прежде всего истреблением прежнего. ‹…› В себе – все лики (многосоставность), и для завершения жизни и истины нужно раздробиться, осознать эти лики, пробудить их» и т. д. – надо умереть прежде смерти[418]. – «Я» созревает, «начинает жить, что значит: оно начинает ощущать себя в смерти»: это что, следующая дневниковая запись Евгении? Ничего подобного: теперь я цитирую восторженнейшего и умнейшего антропософа Карена Свасьяна, восхищающегося антропософским философом и художником Карлом Баллмером, «обретшим смысл жизни» именно в смерти[419]. Это и понятно: антропософия – это путь к посвящению, но посвящение – не что иное, как мистическая смерть[420]. «Новый человек» антропософии – человек распавшийся; старый человек – не только церковного богословия, но и антропологии Бердяева – лик целостный, личность целомудренная. И соединить их нельзя – ни диалектикой, ни жизненным усилием.

2. Теизм (атеизм?) Бердяева и атеизм (политеизм?) Штейнера, или Бердяев-антропософ

«Мир должен быть найден из человека».

Р. Штейнер

«Лишь в субъекте познаётся реальность.

‹…› Мир подлинно существует в необъективированном субъекте».

Н. Бердяев[421]

Итак, в полемике со Штейнером Бердяев выступает в роли апологета широко понятой христианской традиции. Все же он не ниспровергает, не «проклинает» (как Ницше в «Антихрист[ианин]е») христианства, но хочет экстраполировать его на апокалипсическую эпоху. Его охранительный консерватизм манифестирует себя средствами старого теистического языка: он говорит о Боге и вере в Него, о религии Богочеловечества, о незримом мире духа. Пожалуй, ему свойственно необычно педалировать мысль о творческом сотрудничестве человека с Богом; но разве подвижничество святых не мыслилось и прежде в качестве синэргии с Творцом?.. Однако лукавство Бердяева, – а вместе и всей мысли Серебряного века, – заключено в том, что из старых слов им сплетается такой контекст, что их смысл в нем может измениться и на противоположный. И вот, читая труды Бердяева параллельно с книгами раннего Штейнера, убеждаешься в том, что разные дискурсы – религиозно – философский Бердяева и позитивистский (пока еще не обнаруживший свою предтеософскую природу) Штейнера[422] – в действительности выражают удивительно близкое содержание, сходные смыслы и интуиции.

Скажем, Бердяев борется за трансцендентного Бога с принципиальным «космистом» Штейнером, от Бога однозначно отрекшимся в «Философии свободы». Но как Бог мыслится и переживается Бердяевым? Главная собственно религиозная интуиция Бердяева – это чувство «богооставленности», отсутствия Бога в мире, ощущение того, что там «царствует не Бог, а князь мира сего». Именно из этой интуиции и вырастает все древо бердяевского экзистенциализма. Но подобная мысль о том, что мир покинут Богом, ничем не отличается от фигуральной смерти Бога по Ницше. И Бердяев по сути разделяет «главный аргумент атеизма», направленный, по его мнению, именно «против натуралистической, объективированной теологии и телеологии»[423]. «О, Бог совсем не то, что о нем думают», «к Бог у неприменимы наши категории», – с горьким пафосом восклицает мыслитель и задается целью вернуть истинный смысл «священному слову Бог»[424].

«Для меня сохраняет значение различение между эзотерическим и экзотерическим в религии»[425], – в своем итоговом Credo 1940-х годов заявляет Бердяев. «Эзотеричен» для Бердяева (равно как для всего русского Серебряного века) «путь», «открытый Ницше» (Лев Шестов), – но на него же вступил и начинающий теософ Штейнер. Это путь от человека к сверхчеловеку, Бердяевым продолженный и вверх – до самых Божественных недр, куда он поместил Человека Абсолютного, Адама Кадмона Каббалы. Бердяев «не знает ничего выше человека»: «человек, как творец ценностей, ставится Бердяевым на место Бога», – доказывает блестящий историк философии П. П. Гайденко[426]. «Если согласиться со Шлейермахером, что главное в религиозном сознании – это чувство зависимости человека от высшего начала, то Бердяева нельзя назвать религиозным. Ничто ему так не претило, как чувство зависимости, он даже согласен был считать себя, скорее, атеистом, если религия требует признания конечности человека»[427]: перманентный идейный бунт Бердяева – аналог также атеистического, и при этом магического властолюбия Штейнера.

Богочеловек Христос, согласно окончательному главному «догмату» Бердяева, имманентен человеку – творцу и действует вместе с последним в творческом акте. Так Бердяев опознаёт Христа, таков его «богочеловеческий» опыт. Трансцендентный Бог из его «эзотерического» христианства полностью исключен, да и Христос превращен в чистый акт, подчинен творческой инициативе конкретного человека. Где же единый Лик Христа, за который Бердяев вроде бы борется со Штейнером, видящим в Христе одного «космического агента»? Этот Лик – евангельский, иконописный, богословский наконец – Бердяев упраздняет, не желая впадать в «объективацию». Всё божественное им сведено в план человеческого опыта, сделано имманентным. Отринуты, как и Штейнером, Кант с его вещью – в – себе, надмирные эйдосы Платона – вместе с никейской метафизикой, признающей трансцендентное бытие под именем «неба». От старого теизма при Бердяеве остался один «свет», который он узрел при переходе от «подавленности грехом» к мистике «творчества». Но довериться здесь Бердяеву, отрекшемуся от исторической Церкви, и допустить Фаворскую – нетварную исихастскую природу этого света равноценно вере в то, что Штейнер познал тайну «эфирного Христа». «Христианский эзотерик» Бердяев на деле очень близок сознательному атеисту Штейнеру.

Но так ли уж последователен «атеист» – в духе Фейербаха и Ницше – Штейнер? «Теософия и антропософия вновь восстанавливают древнюю демонолатрию. Это есть отмена дела христианского освобождения человеческого духа и возврат к ста рому полуязыческому, полухристианскому гностицизму»[428]: Бердяев, к сожалению, редко произносил в связи со Штейнером ключевое слово: язычество[429]. В общерелигиозном аспекте, Штейнер все же атеистом не был: отрицая Единого Бога теизма, он признавал (причем в смысле не просто «чистого», а «практического» разума!) сонмы разнообразнейших «богов». «Всё полно душ и демонов», – согласно досократику Фалесу; именно таким, по – видимому, был «пантеон» Штейнера, знавшего, по его утверждению, доступ в духовный мир. В его трудах по разным поводам упоминаются различные его обитатели, – в первую очередь т. наз. космические Иерархии. Но, конечно, демонолатрии – религиозного поклонения демонам – у Штейнера не было, – его воззрение вообще не предполагает какого – либо «поклонения». Так что и слово «язычество» приложимо к антропософии условно, фигурально и указывает лишь на то, что атеисту Штейнеру все же симпатичнее красочное языческое многобожие, чем скучный в своей абстрактности монотеизм.

Важнее всего здесь трактовка Штейнером существа Иисуса Христа. Христос антропософии – Великий Солнечный дух, вождь тех духов, которые в эволюционном развитии опередили людей и ныне обитают в тонких оболочках Солнца. Но Христос – сверхчеловек ведет и остальное земное человечество: «В Христе явилось в человеческом облике высокое Солнечное существо как великий человеческий земной прообраз». Христос составляет «первооснову человеческого „Я“», и призвание христианина – раскрыть в собственном «Я» присутствующего там Христа в качестве высшего аспекта этого «Я». Христос противодействует обособлению людей – «христианство стало идеалом всеобъемлющего братства»[430]. В этих отдельных тезисах христологии Штейнера присутствуют даже и церковные интуиции – но Штейнеров Христос не мыслим теистически и, будучи Духом Солнца, скрывается, как и вообще в теософском воззрении, за личинами многих богов языческого мира.

«Ты, Ликей! Ты, Фойбос! Здесь ты, близко!

Знойный гнев, Эойос, твой велик!

Отрок бог! Из солнечного диска

Мне яви сверкающий свой лик!»

Так поэт – антропософ М. Волошин, заклиная на разный лад Аполлона, в действительности обращался к антропософскому Христу через посредство Солнца – не только природной иконы Христа, но и планеты его обитания[431]. Картина мира, используемая Штейнером, не та, которую создала Церковь, укорененная в семитском воззрении. Мир очеловеченный, доступный для опыта; Солнечная система, где царит своеобразный «геоцентризм»[432] – планеты эволюционируют, «подстраиваясь» под эволюцию человека, именно на Земле совершающего развитие; сонмы природных духов, таинственно участвующих в жизни людей и т. д. – антропософский универсум, действительно, больше походит на многобожный языческий, чем на суровые «небо» и «землю» Библии, сотворенные из ничего трансцендентно – неприступным Элогимом – Яхве.

У атеиста Штейнера богов много, быть может, слишком много, и верховный «бог» антропософии очень напоминает человека. От сгоревшего (в новогоднюю – с 1922 на 1923 год – ночь) Гётеанума – здания для постановки «Драм – мистерий» Штейнера – осталась скульптура, по проекту Штейнера вырезанная из дерева им совместно с учениками[433]. Она изображает человека в античном хитоне, возле которого видны химерические существа. Скульптура называется «Представитель человечества», – она должна была стоять в глубине театральной сцены, похожей на открытый алтарь католического храма. Гётеанум был зданием культового или полукультового характера, – местом антропософских посвящений, строением сакральным на нашем языке. «Представитель человечества» – антропософский Христос – изображен в его противостоянии Люциферу и Ариману. Сакральный жест опущенной к земле правой и в небо вознесенной левой руки означает соединение поту – и посюсторонних миров[434]. Ася Тургенева, не только свидетель, но и непосредственная участница работы над пластилиновыми моделями изображения, помогает нам подойти к концепции скульптуры и прояснить смыслы Штейнерова христологического мифа. «Трагедия мировых существ – Люцифера и Аримана – противостояла здесь [т. е. в скульптурной группе. – Н.Б.] Богочеловеческому образу»; «трагедия» состоит в том, что эти демоны «не затронуты импульсом Христа». «Представитель человечества» – это не апокалипсический Христос, явившийся в силе и славе судить мир, – Его искал русский Серебряный век, но не Штейнер. «Христос не судит, – воспроизводит собственные слова Доктора по поводу скульптуры Ася Тургенева. – Он только присутствует. В Его жестах нет ничего агрессивного, воинственного. Он спокойно шагает вперед; Люцифер и Ариман не в силах вынести Его близости; они сами судят себя. Ломает крыло Люциферу и заключает Аримана в золотоносные жилы Земли не Христова рука». По просьбе Марии Штейнер в скульптурное изображение современной ситуации Христа Доктор поместил и фигурку «новой Изиды» – Божественной Софии. В антропософию порой вливалась русская струя – воздействием на Доктора прежде всего Андрея Белого и Марии фон Сиверс-Штейнер. Русский софийный импульс был специально осмыслен Штейнером для его лекции «Поиски новой Изиды, Божественной Софии», где София – в духе древних гностиков и Я. Бёме – показана покинувшей Землю и вознесшейся на Небо[435]. Также и в скульптурной группе Гётеанума София – существо в виде головки с двумя крылами – «не имеет дела с Землей». И если антропософы иногда называли это существо «Мировым Юмором»[436], то, видимо, с подачи Штейнера, знавшего от Белого о странном, гомерическом смехе тайнозрителя Софии Соловьёва: понять этот смех как периодическое одержание русского духовидца «Мировым Юмором» было бы вполне в ключе тайноведения.

Взирая на скульптуру «Представителя человечества», участники антропософских действ, по-видимому, должны были ощущать присутствие некоей силы, которую их побуждали осознавать в качестве живого Христа. Гипостазированная духовная наука, манихейски не отвергающая сил зла, но как бы укрощающая их, используя во благо человеку – вот существо современного христианства по Штейнеру. Именно такой смысл был вложен в «Представителя человечества». Согласно авторитетному антропософскому толкованию, Христос является «уравновешивающей силой», гармонизирующей «разлагающее» действие на человека Люцифера и «склеротизирующее» – Аримана[437]. Очевидно, что смысловое послание лежащего в основе скульптурной группы манихейского мифа – «по ту сторону добра и зла». Христа Гётеанума Штейнер назвал все – таки не Духом Солнца, но Представителем человечества. То, что могло бы показаться явным политеизмом – пускай и не «демонолатрией» по Бердяеву, но воззрением все же языческим, сам Штейнер предпочел свести к атеизму. Солнечный бог, некогда Аполлон, Митра и т. д., Штейнером осмыслен как «Предводитель человечества». Это человек на более высокой эволюционной ступени, иначе – сверхчеловек. Как и в случае Бердяева, религиозные, условно говоря, воззрения Штейнера в конце концов собираются в Человеке. «Я учу вас о сверхчеловеке. Человек есть нечто, что дóлжно превзойти»[438]: слова Ницше точно выражают задание Штейнера своим последователям. Представитель человечества Гётеанума – это антропософский посвященный, умело манипулирующий силами зла.

Если веру Бердяева в имманентного человеку Бога трудно признать теизмом, то тайноведение Штейнера расценить как атеизм тоже нелегко. Антроподицея и антропософия видятся мне обе где – то между теизмом и атеизмом, причем идеал обеих, цель их практик – это версии сверхчеловека. На вызов Ницше христианин Бердяев ответил человеком творческим, подражающим грядущему в мир Христу Апокалипсиса, а христианин Штейнер – разработкой новых мистерий, возводящих адептов на высшие ступени эволюции. Антропософия – это, конечно, не антроподицея в бердяевском смысле. Но разве антропософия не оправдывает человека перед инстанцией Ницше? Антроподицея же, обоснование Бердяевым божественности человека, конечно, одновременно и «антропософия» как полученная через «антропологическое откровение» мудрость. Эти глубокие и странные переклички феноменов Бердяева и Штейнера проявились уже в самый начальный – гносеологический период их творчества, о чем уже говорилось мною ранее. Пока эти двое не разошлись: Штейнер, направившийся в сторону (оккультного) естествознания, и Бердяев, оставшийся в сфере гуманитарной, как гносеологи, они различались лишь в области языка. Человек для обоих был человеком познающим, а познание обоими же понималось в качестве аспекта бытия. Штейнер в течение всей жизни по сути осуществлял бердяевский проект постижения макрокосма изнутри микрокосма. Бердяев следовал по тому же пути, но дошел лишь до познания человеком человека же, высказав при этом догадку о возможности познавательного диалога и с природой.

К великому сожалению, между Бердяевым и Штейнером обмена воззрениями не произошло. Штейнер о Бердяеве практически ничего не знал, Бердяев читал труды Штейнера и слушал в 1913 году его лекции, по – видимому, невнимательно и предвзято. Будучи сам очень сомнительным теистом и уж совсем не церковником, – ценя оккультный космизм и абсолютизируя субъектную антропологию, Бердяев как бы не заметил самого опасного и «эзотерического» в феномене Штейнера. Попадают не в бровь, а в глаз здесь, скорее, реплики Е. Герцык об антропософском пути. Отношение антропософов к Бердяеву всегда было и есть крайне неприязненное. При этом антропософские суждения о русском экзистенциалисте еще более предвзяты и некомпетентны, чем бердяевская критика антропософии. Но для меня весьма значимо высказывание одной из первых русских учениц Штейнера – Аси Тургеневой, – отчасти и потому, что в нем звучит и голос Андрея Белого. Сетуя, что Бердяев «прошел мимо» феномена Штейнера, А. Тургенева точно замечает, что антропософское воззрение «могло бы оказаться ему – в соответствии с его существом – ближе всего»[439]. Мне и хотелось выявить эту «близость», скрытую за разницей дискурсов, – глубинное созвучие натур двух мистиков, ницшеанского типа бунтарей, дух предпочитающих плоти и, в отчаянии от блужданий в джунглях философии, устремившихся к знанию оккультному.

* * *

«Что философия в конце концов должна быть большим монологом, который ведет человеческое самосознание, чтобы понять самое себя и вместе с тем и мир, было мне ясно с самого начала». – Кто автор этих слов? Конечно, скажет всякий, это Бердяев, автор шедевра – компендиума Серебряного века, книги «Самопознание», в предисловии к ней 1940 года определивший свою «экзистенциальную философию» как «познание человеческого существования и познания мира через человеческое существование». Цель этой, действительно, монологической, осуществляемой «в мгновение настоящего» книги – «понять всё происшедшее с миром как происшедшее со мной»[440], – сообщает нам Бердяев. – Но вот, вышеприведенная цитата «что философия…» – отнюдь не бердяевская! Это слова из некоего письма Р. Штейнера от 5 декабря 1890 года, которое вспоминает в своей книге «Растождествления» К. Свасьян[441]. Антропософ, знаток Гёте и Ницше, Свасьян очень дурно отзывается о Бердяеве. «Бердяевская белиберда» – вот его определение философствования русского экзистенциалиста. Эту убогую остроту с ее претензией на филологическую игру мне доводилось слышать из уст церковных мракобесов. Свасьян улавливает в «белиберде» «надменность» «высокопарной пошлости», к чему и сводит пафос Бердяева (с. 522). Так он мстит Бердяеву за неприятие антропософии[442].

Кажется, Бердяев знал сочинения Штейнера все же лучше, чем Свасьян – работы Бердяева. Прочитав «Самопознание», Свасьян спрашивает о книге: «Что же такое познаётся в ней вообще?» (с. 397). В форму риторического вопроса Свасьян облек брезгливое пренебрежение к ее автору, объясняющему свой замысел уже на первой странице, – Свасьян не мог пропустить фраз, приведенных мною выше. Но то, что другой фигурой красноречия Свасьяна оказывается древнеегипетский божий суд, на который отдается Бердяев, в моих глазах свидетельствует лишь о том, что Свасьян не потрудился понять Бердяева в самых основных тенденциях его исканий. Историку философии Свасьяну, право же, под силу разобраться с Бердяевым самому, не прибегая к помощи «Озириса» и «Крокодила»! В самом деле, почему бы не сравнить «Самопознание» с «Моим жизненным путем» Штейнера, не сопоставить две «Философии свободы»! В статье «Reductio ad hominem» Свасьян низводит Штейнера до соположения с М. Штирнером; но разве Бердяев, подобно Штирнеру не утвердил свою философию «Я» на субъекте конкретном, а не трансцендентальном? И не относятся ли и к Бердяеву слова Штейнера о Штирнере как «настоящем представителе Мирового Духа, который приобретает себе весь мир как „собственность“, чтобы таким образом распоряжаться делами мира как своими собственными делами» (с. 514)? «Опыт „Философии свободы“ [Штейнера. – Н.Б.]: живя в мысли, мы живем во Вселенной», Свасьян называет «небывалым, изумительным» (с. 442). Однако вот «опыт» Бердяева, запечатленный в книге «Смысл творчества»: «В творческой интуиции – вселенская истина, добытая свободой» (с. 272). Разве эта фраза не вписывается органично и в контекст «книги – мистерии» по Свасьяну? Если бы Свасьян, помимо «Самопознания», заглянул и в другие труды Бердяева, он поостерегся бы оттачивать на Бердяеве свое, действительно, великолепное, глубокомысленное остроумие: слишком близко друг ко другу реют в философском пространстве эти две души – русского экзистенциалиста и «умного оккультиста[443]», – так что, целясь в супостата, можно ненароком попасть в кумира. Например, глумясь над самопознанием Бердяева, как бы не поразить при этом само «начало антропософии», которое, согласно Свасьяну, скрыто в такой философии, которая дает философствующим субъектам «не знания», а – «через нее – самих себя» (с. 515). Штейнер – ясновидец, понятно, к Бердяеву отношения не имеет. Но Свасьяну – то как раз дорог Штейнер – философ, автор «Философии свободы» и «Индивидуализма в философии»! Токи персонализма – романтическое желание найти в себе самом весь мир с его тайнами и, более того, переделать его по собственному проекту – пронизывают оба воззрения. И мне непонятно, как Свасьян этого не заметил.

Если антропософия – это познание человеком себя и мира – через себя, как утверждает Свасьян, то я вправе выдвинуть радикальный тезис: Бердяев – антропософ, «антропософ без Штейнера», пришедший самостоятельно к «началам антропософии» и на свой лад их развивший[444]. И если «фундаментальная интуиция» антропософии такова: «Мышление, свершающееся ‹…› в субъекте, принадлежит не субъекту как таковому, а ‹…› природному свершению, миру и мир без участия в нем мышления был бы так же онтологически не завершен, как корень растения без плода или как организм без головы» (Свасьян, с. 517), – то Бердяев – антропософ чистейшей воды. Разве творческий экстаз по Бердяеву – не следование императиву Штейнера: «Расширьте ‹…› вашу самость до самости мира» (с. 514)?! Вот также блестящее выражение главной философской идеи Бердяева: «Для человека противоположность объективного внешнего восприятия и субъективного внутреннего мира мысли существует лишь до тех пор, пока он не обнаруживает, что эти миры составляют одно целое. Внутренний мир человека и есть внутреннее природы». Речь здесь идет, понятно, о таинственном единстве макро– и микрокосма, столь любезном Бердяеву. Но слова эти принадлежат комментатору Гёте, молодому Рудольфу Штейнеру! (с. 509).

Ключевое понятие бердяевского экзистенциализма – познающее себя «Я» «вот этого конкретного человека, единственного и неповторимого», – категория, отличная от «Я» как человека вообще, «субъекта вообще» Фихте[445]. Но «философское Я» в глазах автора труда «Индивидуализм в философии» – именно «воплощенное, реальное Я единичного человека, а не некое всеобщее, отвлеченное от него Я» (Свасьян, с. 497). – В книге «Растождествления» Свасьян в дуэте со Штейнером развивает главное положение Штейнеровой «Философии свободы»: философствовать – значит «жить ‹…› в собственных мыслях», философ – это тот, «кто живет в мыслях, как в теле, и ощущает в себе Дух Мира как собственную душу» (с. 515). Но в самой «антропософской» (в вышеуказанном Штейнеро-Свасьяновом смысле) книге Бердяева «Я и мир объектов» эта же мысль обнаруживается в богатейшем множестве гениальных вариантов. «Философия есть акт жизни» – «есть функция жизни духа» (с. 242); «мышление внутри бытия» «должно интересоваться мыслящим субъектом, его существованием» (с. 253, 254); на пути экзистенциальной философии «субъект – человек познаёт ‹…› раскрывающееся существование человека и через человека существование мира и Бога» (с. 259)[446] и т. д.: если исключить из последней фразы одиозное для антропософии слово «Бог», то эти случайно мною выбранные тезисы Бердяева вполне можно счесть за штейнеровские. Антропософия укоренена, по Свасьяну, «в интуитивно переживаемом, беспредпосылочном мышлении, имеющем основание в себе самом, и in spe дающем всякой жизни ‹…› смысл и оправдание» (с. 501); но и Existenz-Philosophie, по Бердяеву, это такое «философское мышление», которое «прежде всего должно интересоваться мыслящим субъектом, его существованием»[447]. – Свасьян: «В своей центральной интуиции ‹…› она [антропософия – Н.Б.] опознаёт являющегося в настоящем космического Христа» (с. 501); однако именно Христос – Богочеловек действует и в «центральной интуиции» антроподицеи Бердяева – в творческом светоносном акте человека.

Наконец, и в понимании духовной практики Бердяев и Штейнер в принципе близки. Цель медитаций Штейнера – выхождение в духовный мир – достигается, в его замысле, раскрытием у наблюдателя органов сверхчувственного восприятия. Бердяев говорит об «угасании» и «исчезновении» «мира объектов» и раскрытии «иного мира» – мира духа, – однако в первую очередь это касается не мира как такового, а метаморфозы познающего мир субъекта. «„Иной“ мир есть наше вхождение в иной модус, иное качество существования. „Иной мир“ есть просветление и преображение нашего существования»[448], но не объективное событие «растворения» мировой материи. Надо выйти из мира объектов и войти вовнутрь субъекта, – этот главный императив Бердяева не нов: с «внутрьпребывания» начинается и духовная жизнь православного аскета. Также и Штейнер в «Философии свободы» как бы ненароком, опираясь на авторитет Фихте, дал установку «мыслящему субъекту» на наблюдение собственного мышления, – призвал его, по выражению Свасьяна, жить в собственных мыслях. Но бердяевское внутрьпребывание – это не что другое, как экзистенциальное философствование, которое также и «жизнь в собственных мыслях», и «большой монолог» самосознающего «Я» по Штейнеру.

Налицо поразительное сходство философских феноменов Бердяева и Штейнера. Не будучи ни членом Антропософского общества, ни почитателем самого Штейнера, – более того, выступая как злой критик его учения (вспомним о «трупном яде» антропософской аналитики!), Бердяев в его глубинных философских интуициях – единомышленник если не дорнахского Доктора, то доктора философии Рудольфа Штейнера[449]. Убежденность в этом является сквозной линией данного моего исследования.

Глава 7. Н. А. Бердяев: мистик, гностик, экзистенциалист

Мы ныне получили возможность свободно рассуждать о русской философии. Однако проблематично само понятие «русская философия». От западных коллег мне известно, что русская философия в их университетах считается чем – то экзотическим, а кое-кто утверждает, что этой традиции вообще не существует. В таком отношении есть резон: как правило, наши мыслители избегали философской системности (хотя учились у Гегеля, Шеллинга, Фихте) и в своих дискурсах стремились вырваться из пут «отвлеченных начал». Правда, и на Западе системность и отвлеченность в конце XIX века были отвергнуты в пользу «философии жизни», которой своим существованием отчасти обязан экзистенциализм ХХ века. Русская философия изначально шла от жизни и опыта; «русские мальчики» Достоевского «разрешали мысль» о человеке и мире, рассуждали о бытии Божие мне в кабинетах, а по петербургским трактирам. В частности, для мыслителей «Серебряного века» – сплошь дилетантов – философствование было не профессиональным занятием, но жизненным делом – средоточием внутреннего существования. Практически вся философия «Серебряного века» – это философия жизни, экзистенциализм и персонализм, лишь в разной степени различными мыслителями отрефлексированные. И это требует он нас особого подхода к их творческому наследию. Описать конкретное философское учение с помощью единого набора категорий невозможно. Правомерно назвать, к примеру, Бердяева философом свободы и экзистенциалистом, но эти определения относятся и к Льву Шестову. А. Камю – абсурдист, как и Шестов – писал, что последний отвергнул разум, предпочтя ему иррациональность. Однако разум – то Шестов отвергнул, но предпочел разуму живого Бога библейских праотцев, – категорией же иррационального он вообще не оперировал.

У русской философии нет единого языка: всякое понятие радикально обновляется, попадая в контекст другого воззрения. И нет ни одного учения, которое можно было бы понять без обращения к биографии – не только внешней, но и духовной – его создателя. Особенно велика здесь роль истока философской концепции. Скучно читать рассуждения о философии Вл. Соловьёва, всерьез не учитывающие того, что его сочинения суть «беседы» с Софией, что источник «Чтений о Богочеловечестве», «Философских начал цельного знания» и всех прочих трудов Соловьёва – его мистические встречи с «подругой вечной», описанные в стихотворении «Три свидания». Скучно и даже противно слушать лекцию о связи «богословия» Флоренского с «наукой»: видите ли, Флоренский ученый, а «верует», – с нарочитым восхищенным придыханием повторяет лектор, не разобравшийся в том, что такое, собственно, «наука» и «богословие» в контексте воззрения Флоренского, не понимающий того, что ни науки, ни богословия в общепринятом смысле на самом – то деле у Флоренского вообще нет. Короче говоря, интерпретация феноменов русской философии – это искусство, которое не терпит школьного топорного подхода. Кстати, сами наши мыслители заложили основы герменевтической методологии и дали нам ее великолепные образцы. Тот же Флоренский учил «гётеанскому» всматриванию в феномен: надо распознать его бытийное начало, и тогда, ухватившись за этот кончик нити, несложно размотать весь клубок. А вот Бердяев блестяще владел герменевтической практикой: к его духовным портретам Флоренского, Мережковского, Льва Шестова, Вяч. Иванова, Андрея Белого исследователю и сегодня мало что можно добавить.

Эти предварительные замечания призваны оправдать мою тему, указанную в заголовке. Бердяев – сугубый дилетант в философии – в качестве «экзистенциалиста» осознал себя весьма поздно и сделался им как бы невольно для себя. У него великолепный по точности формулировок, мощный дискурс, философию он хочет свести к философствованию как творческому процессу, дабы передать само существование философа. Но движут им мотивы, более глубокие и важные для него, чем собственно философские. Бердяев, не слишком жаловавший Соловьёва и вряд ли веривший, что тому являлась сама София Премудрость Божия[450], тем не менее вдохновлялся соловьёвским проектом «цельного» – софийного знания, знания ноуменального, а не кантианского феноменального, знания, добываемого не позитивно – экспериментальным, но мистическим путем, знания, если угодно, абсолютного. Таким было изначальное стремление Бердяева, сделавшего его «мистиком» и «гностиком». Но «мистицизм» и «гностицизм» Бердяева нимало не похожи на таковые же Соловьёва, они сугубо бердяевские и отражают его духовный путь, тайну его личности и судьбы. В бердяевском творческом наследии мистицизм и гностицизм подчинены его философии – алхимически трансмутируют в бердяевский экзистенциализм. Разобраться в этих первичных мотивах его мышления и их трасмутации означает уже понять многое в феномене Бердяева. Этому я и посвящу свое небольшое исследование.

О мистицизме Бердяева

«Моя первая и последняя мысль – неизменная мысль о личности, об освобождении», – писал Бердяев в начале творческого пути; в итоговой книге он это подтверждает: «Я основал дело своей жизни на свободе»[451]. Но интуиция свободы у Бердяева была окрашена не социально – политически и не этически (как у раннего Шестова), а гносеологически: свобода – в эпоху, когда в философии царил гносеологизм, – изначально понималась Бердяевым как свобода познающего субъекта. Бердяев, несомненно, знал многочисленные неокантианские учения, которые, как правило, были весьма остроумными попытками решения проблемы познания, как ее поставил Кант. И Бердяев видел, что эта задача решения не имеет, что в рамках кантовского критицизма обосновать бытийственное познание – примирить неизбежный субъект – объектный дуализм невозможно. Бердяев никогда не проблематизировал – не «оправдывал», выражаясь его языком, принципов естественных наук. Он откровенно не любил бурно развивающейся на их основе техники, прозорливо поняв, что она стремится подчинить себе человека. Странно сказать, но он не любил культуры, оплотнившейся в ее ценностях: даже в полотнах великих мастеров Возрождения он дорожил лишь творческим порывом, их породившим. Интерес Бердяева был устремлен к вещам более высоким и тонким, запредельным для опыта позитивного – чувственно – рационального, кантовского опыта естествознания Нового времени.

По природе Бердяев не был человеком своей современности, но он не выглядит и архаистом, каким ныне представляется его друг Лев Шестов. Есть основания предполагать, что Бердяев, подобно его идейному супостату, но и тайному союзнику Р. Штейнеру – пришелец из отдаленного будущего. Так или иначе, изначально Бердяев утвердил проблему познания на фундаменте мистики и религии, задавшись вопросом о совершенно ином, нежели естественнонаучный, опыте – опыте мистическом[452]. В 1900-х годах он осознавал себя в качестве «мистического реалиста»: в книге 1907 г. «Sub specie aeternitatis» в центр собственной гносеологии он поставил «реальное знание», связывая с понятием «реальность» смысл «реалий» средневековых, т. е. запредельных сущностей вещей, а отнюдь не предметность, данную в ощущениях. В «Философии свободы» (1911 г.) в связи с интуитивизмом Н. Лосского он рассуждает об «онтологической гносеологии». Бердяев искал опыта, не противопоставляющего в познавательной ситуации полюсов субъекта и объекта. Таким опытом он считал непосредственное переживание человеком бытия до рационализации сознанием этой первичной интуиции. «Бытие дано до рационалистического рассечения духа [ «отсечения» разума от «цельной жизни духа». – Н.Б.] и до раздвоения на субъект и объект». Бердяев имеет при этом в виду не детское восприятие окружающего мира, недалеко ушедшее от животности, но восприятие высшего порядка «в религиозном, мистическом опыте». Эти ранние рассуждения Бердяева об «органическом мышлении ‹…› как функции жизни», о совпадении «тайны познания» и «тайны бытия», о необходимости преодолеть «разрыв между субъектом и объектом»[453] и т. п. носят чисто дек ларативный и, рискну сказать, безответственный характер. Вообще декларативность – это хроническая болезнь стиля мысли Бердяева: сама афористическая – безапелляционная форма его дискурса как бы требует беспрекословной веры и послушания, словно речь идет о вещах абсолютных или общезначимых. Но всё же рассуждения Бердяева о «мистическом опыте», в котором человек обретает ноуменальное знание, не были беспочвенной болтовней. В этом мы убеждаемся, прослеживая от труда к труду развитие бердяевской философской идеи. О познании и мистике говорится во всех его книгах. Можно попытаться создать некий компендиум этих суждений – сделать набросок к портрету Бердяева – мистика.

Бердяев имел вкус к изучению мистических учений – к их классификациям и оценкам. Он рано понял, что мистика мистике рознь, что мистический опыт требует критики не в меньшей мере, чем опыт позитивный. Апологет человека, веривший в его высшее призвание, Бердяев искал мистики богочеловеческой – такого опыта, такого экстаза (т. е. выхода из себя), в котором человеческая личность не растворяется ни в божестве (как в индусской мистике), ни в «космосе», т. е. природе (как в оргиазме, о котором, благодаря участию в собраниях на Башне Вяч. Иванова, Бердяев знал не понаслышке), но обожествляется, каким – то образом приобщается к божественной жизни. Вместе со всем «Серебряным веком» Бердяев хотел держаться религии отцов: «Сохранение личности возможно лишь во Христе и через Христа, – заявлял он с неприятной категоричностью. – ‹…› С этим связано своеобразие христианской мистики. Человек не тождествен с космосом и не тождествен с Богом, но человек есть микрокосм и микротеос. Человеческая личность может вмещать в себя универсальное содержание»[454].

Однако и область христианской мистики пестрит множеством оттенков, в ней выработаны самые разные духовные пути. Бердяев, почти в духе дуалистических схем Мережковского, противопоставляет мистику христианского Востока западно – христианской мистике – как педалирующую Божественную природу Христа той, которая акцентирует Его человечество. И хотя ему самому импонирует трезвая сознательность мистики Востока, в последней его не устраивает слабость выражения человеческого начала. «Мистика Востока есть по преимуществу мистика Воскресения. Мистика Запада – по преимуществу мистика Распятия»[455], – чисто рационалистически рассуждает Бердяев, словно забыв о подвигах отцов – пустынников, о многомесячном стоянии на камне – столпе св. Серафима: интеллигенты «Серебряного века» легкомысленно относили саровского преподобного к гипотетическому «белому монашеству», умаляя исступленную аскетичность его натуры[456]. Бердяев сопрягает мистику с теологией, соотносит ее с магией и как бы со знанием дела – с профетизмом: он всегда намекал, что знает в себе дух пророчества. Неизменно он признавал себя членом православной Церкви – в Москве считал «своим» храм Успения в Большом Власьевском переулке, в Париже был прихожанином Сергиевского под ворья. Но неотмирность исихазма, который является основанием церковной молитвенности, это то самое, против чего восставал «пророк Третьего Завета» Бердяев. – По поводу суждений Бердяева о «мистике литургической и сакраментальной»[457] я хочу высказаться особо. Раз он участвовал в церковной литургии – надо думать, исповедовался и причащался, – очевидно, он верил в таинства Церкви, и в частности, в пресуществление хлеба и вина в Евхаристии. Каким – то образом Бердяев, по – видимому, осмыслял – «оправдывал» свою церковность. Но его высказывания об этих вещах – самых главных для христианина – крайне скупы. Здесь бердяевский экзистенциализм, вроде бы основанный на глубоко искреннем самосознании, дает сбой, терпит фиаско. Мыслитель не хочет касаться ни своих, несомненно, важнейших упований, ни сомнений. Мы многое узнаём о нем из «Самопознания» и прочих книг, но как и на фотографиях, так и в философских «автопортретах» взгляд Бердяева уклончив. В книге 1937 г. «Дух и реальность» в «литургической мистике» Бердяев усматривает магический элемент, т. е. элемент в его глазах недолжный – «недуховный», «космический», не упраздняющий мировой каузальности, детерминизма, т. е. «заколдованности мира». Но «мир нужно духовно расколдовать»[458] – и эту задачу Бердяев возлагает на персональный «профетизм»[459]. Думается, к литургии Бердяев относился с непреодоленным сомнением, так что его церковная практика мыслью «оправдана» не была. Он всегда ощущал себя человеком мало благодатным, – его духовность имела все же индивидуальный характер и лишь моментами сближалась с церковностью. Всё дело в том, что Церковь Второго Завета, как считал Бердяев, ради спасения человека уводила его от мира, тогда как наш философ радел о спасении мировом и полагал, что ныне оно совершается, усилиями христиан, в самой земной жизни, а не в храмовом делании.

«Богочеловечной» Бердяев считал германскую мистику, а именно, личный опыт и его толкование Ангелуса Силезиуса (XVII в.) и Я. Бёме (XVI в.). При этом мистика Мейстера Экхардта (XIII–XIV вв.), которого Бердяев хотя и считал «глубоким гением»[460], но своим предшественником не признавал, по его мнению, созвучна индийской, ибо растворяет личность в Божестве, «отрицает человека и творчество»[461] – т. е. сами столпы бердяевского воззрения. В духовной поэзии Ангелуса Силезиуса Бердяев обнаружил миф, который положил в основу собственного богословия.

«Я знаю: без меня

Бог жить не в состоянье.

Исчезну коли я –

Лишится Он дыханья»:

Это четверостишие Ангелуса Силезиуса Бердяев сделал эпиграфом к своей главной, из ранних, и первой программной книге «Смысл творчества» (1914 – 1916 гг.). Бог в этих стихах представлен равновеликим человеку существом, – мистик уподобляет Его пылкому влюбленному. Думается, правда, смысл четверостишия скорее феноменологический, и речь там идет о необходимости для субъекта сохранения в мистическом экстазе обостренного самосознания: если я, как самосознающий, исчезну, то и Бог оставит область моего духовного опыта, ибо Он нуждается в высшем «я» мистика как среде Своего явления[462]. Так или иначе, Бог и человек для Ангелуса Силезиуса – личности, где – то соразмерные одна другой. И суть антропологии Бердяева, основанной на опыте мистиков, заключена в тезисе о «божественности творческой человеческой природы», которому соответствует тезис теологический: «Сам человек есть лик Бога»[463]. Если Второе Лицо Святой Троицы Никейским традиционным богословием признаётся за Божественный Логос, то Бердяев с дерзновением ересиарха заявляет, что это Человек. Бердяеву важно вознести в недра Св. Троицы всего человека, поскольку это «оправдает» его собственный мистический опыт и духовный путь. К ним я обращусь совсем скоро, здесь же кратко прокомментирую постоянное памятование Бердяева – мистика о Якобе Бёме.

В феномене Бёме Бердяеву были дорог два момента. Гёрлицкий башмачник, со всей простотой и пылкостью любивший Христа, имел видения, как он полагал, духовного универсума, наблюдал внутренним зрением движение стихий и мировых начал, борьбу противоположных сил, их примирение и пр. Такого рода опыт считали свидетельством изоморфности микро– и макрокосма, человека и Вселенной: Бёме не смог бы воспринять ноуменальное динамичное ядро мира, не имей он его подобие в собственном существе. Тезис о глубинном – на духовном плане – сходстве человека и Вселенной – столь же важный столп метафизики и мистики Бердяева, как и «догмат» о Человеке как Второй Тройческой Ипостаси[464]. – С другой стороны, Бёме учил о Софии как «Деве» человека – не затронутом грехом сокровенном образе Бога в нём. Бердяеву импонировала эта софиология Бёме, которой отвечала мистика, лишенная сексуальности: эротическое прельщение, которое Бердяев находил в духовности Соловьёва, Флоренского, Иванова, исключалось установкой на духовное восстановление утраченной человеком девственности, исканием им своей «Небесной Девы». Всеми этими мифологемами, взятыми у германских мистиков, Бердяев хотел обогатить свою церковность и «оправдать» творчество именно как мистику. Ведь «творчество» было для Бердяева действием мистическим и религиозным, а отнюдь не секулярной культурной деятельностью. Не признав этого, адекватно понять наследие Бердяева невозможно.

От Бердяева – историка мистики – я перехожу собственно к Бердяеу – мистику. Свой мистический опыт – а это основа его экзистенциализма – Бердяев описал в книге «Самопознание». Событие, которое стало для него «озарением» (Бердяев не употребляет ключевого для «Серебряного века» слова «посвящение», но оно напрашивается на язык), случилось, видимо, или в конце 1900-х, или в первой половине 1910-х годов. Действительно, в книге 1911 г. «Философия свободы» Бердяев еще делает своим «лозунгом» «церковную мистику», хотя и требует от нее радикальной дерзновенности[465]. Но уже труд «Смысл творчества», начатый в 1913 году (когда Бердяев, во время поездки в Италию, стоя в музеях Флоренции и Рима перед полотнами художников Возрождения, задумался о трагедии творчества), проблематизирует новое «откровение творчества». Как и всякий мистический опыт, бердяевское «откровение» до конца прозрачным для другого в принципе быть не может. Поэтому я приведу здесь собственный рассказ философа об этом решающем для него событии.

Бердяев тогда напряженно стремился к глубокому воцерковлению, предавался покаянию. И самопознание, к которому он всегда был склонен, сводилось у него в тот момент к усилию распознать и обозначить свои греховные страсти. Вот как он повествует о своей покаянной жизни и об отходе от нее – фактически отдалении от Церкви. «Я пережил период сознания подавленности грехом. От нарастания этого сознания не возгорался свет, а увеличивалась тьма. В конце концов человек приучается созерцать не Бога, а грех, медитировать над тьмой, а не над светом ‹…›, в то время как цель религиозной жизни есть преодоление подавленности». Конечно, это рассуждение церковного неофита и легко может быть оспорено с позиции церковного разума. Однако, сохрани в тот роковой момент Бердяев верность Церкви, мы не имели бы нашего русского экзистенциалиста, автора книг, которые не могут не вдохновлять. Бердяев шел своим путем, тайной тропой судьбы, и в этом его «оправдание»[466]. – Вот продолжение описания им великого для него события. «И вот я преодолел состояние подавленности, испытал состояние большого подъема. Это было настоящим внутренним потрясением и озарением». И дальше Бердяев рассказывает о летнем утре в деревне, когда он еще находился в постели и пребывал, как он, кажется, намекает, в том тонком сне, когда мистикам бывают видения. «Уже под утро вдруг всё моё существо было потрясено творческим подъемом и сильный свет озарил меня. Я перешел от подавленности грехом к творческому подъему». Бердяев уточняет: «Под творчеством я все время понимаю не создание культурных продуктов, а потрясение и подъем всего человеческого существа, направленного к иной, высшей жизни, к новому бытию», – «это – обращенность к преображению мира, к новому небу и новой земле, которые должен уготовлять человек». Творчество для Бердяева – это «всегда есть выход из себя», т. е. экстаз[467].

Образ Бердяева – экстатика, как и образ Соловьёва – избранника и мистического возлюбленного Софии, бесконечно далеки от школьных образов «учёных», создающих философские схемы. Вообще, в образах мыслителей «Серебряного века», как правило, есть нечто шокирующее, порой непристойное (гомосексуализм Флоренского, «дионисизм» как эвфемизм эротомании Иванова и пр.). Но без внимания к этим психоаналитическим моментам невозможно подлинное понимание их наследия. И сам Бердяев ценил книгу «Смысл творчества» как раз за то, что в ней ему удалось выразить на языке зародившегося именно тогда экзистенциализма пережитое им «откровение творчества, которое есть откровение человека, а не Бога». «В нее [данную книгу. – Н.Б.] вложена моя основная тема, моя первородная интуиция о человеке»[468]: Бердяев однозначно позиционирует себя как мистика, и наша задача – лишь в уточнении и комментировании его философского самосознания и опыта.

Новое богословие Бердяева было призвано обосновать открывшийся ему духовный путь – мистику творчества. И вот бердяевское умозрение, облеченное в форму апокалипсического мифа. Бердяев исходит из эпатирующего положения Ницше о смерти Бога и понимает его так, что Бог ушел из мира, предоставил человека самому себе, дабы человек сам совершил «откровение антропологическое» – «третье откровение» – «свободным творческим актом». Тем самым раскроется «творческая тайна человека», она же – его «христология», которая не сводится к его богоподобию, но означает божественность самой человеческой природы. Ведь Вторая Ипостась Св. Троицы, по Бердяеву – это «Абсолютный Человек», Христос, которого во Втором Завете знают «лишь в образе жертвенного Искупителя», но в Третьем Завете откроют «в творческом образе Царя, сильного и прославленного»[469]. Так вот, творчество, коли человек предпочтет его аскезе спасения, как это сделал сам Бердяев, есть подражание «Христу, Грядущему в силе и славе Абсолютного Человека» – Христу не Евангелия, а Апокалипсиса[470]. Потому творчество есть религия и единящая с Богом мистика. «Божье творение не закончилось ‹…›. Но Бог творит уже вместе с человечеством, богочеловеческим путем творится новый мир»[471]: ведь Бог покинул человека, чтобы разбудить в нем творца – разбудить Бога. Новое творчество нового – осознавшего свое призвание человека в грядущую и уже наступающую религиозную эпоху будет не созданием культурных ценностей, а творением нового бытия, нового космоса – апокалипсических «нового неба и новой земли». Бог в действительности не умер, но Свою творческую в мире деятельность ведет изнутри человека и совместно с человеком – человеком – творцом. Так Бердяев предлагает понимать существо грядущей «творческой эпохи». Именно тогда станет раскрываться и Вселенская Церковь – Церковь Третьего Завета, провозглашенная Вл. Соловьёвым и Анной Шмидт, чаемая русскими апокалиптиками следующего поколения. Членами мистического церковного Тела (превечно существующего как София в Боге) сделаются достигшие теозиса творческие личности, экстатически вставшие над собой и соединившиеся в мистический светоносный организм. Всюду, где Бердяев говорит о Церкви, он подразумевает не Церковь наличную, но мистическую третьезаветную, предполагающую уже преображенный мир, новую догматику и мистику творчества. Таково новое религиозное сознание в версии Бердяева, и в своих основных чертах оно представлено уже в «Философии свободы» и особенно рельефно в «Смысле творчества».

С самого начала Бердяев рассматривал мистику как инструмент познания, как метод своей гносеологии. «Философия свободы» – книга по преимуществу гносеологическая, и знание в бердяевской «онтологической гносеологии» подчиняется вере, мало – помалу заменяясь верой и мистикой. Понятно, почему Бердяев позитивную науку – питательную почву гносеологии кантианства – постепенно вытесняет философией: в ХХ веке утверждать, что природу возможно познавать средствами веры и мистики было бы по меньшей мере странно. «В русской философии, – пишет Бердяев на рубеже 1900 – 1910 гг., предваряя совершившуюся уже в конце 1910-х аналогичную метаморфозу воззрения Флоренского, – совершается переход от отвлеченного идеализма к идеализму конкретному. Рационализм переходит в мистицизм. ‹…› Конкретный идеализм имеет свое питание в мистическом опыте и воссоединяет знание с верой»[472]. Соловьёв получил импульс для своего проекта «свободной теософии» – системы «цельного знания» мира как всеединства (знания, разумеется, мистического) – в опыте, который он считал любовным союзом с Софией; Бердяев надеялся обрести подобное же знание через творчество. Гносеологическая проблема ставилась Бердяевым в ее простейшей формулировке, подготовленной длинной цепочкой неокантианских учений: почему возможно познание, как происходит выход субъекта в объект? Ответ Бердяева столь же лапидарен: «В творчестве будет найден выход субъекта в объект, восстановлено тождество субъекта и объекта»[473]. Такой оптимизм проистекает из учения о микро– и макрокосме. Первородный грех скрыл от человека его космичность, но грех, по Бердяеву, побеждается именно творчеством. «Микрокосм в своем творчески – динамическом отношении к макрокосму не знает рокового разрыва и противоположности. ‹…› Творческий акт человека имеет бытийственное и космическое значение»[474] – он ноуменален, а не феноменален, как познание в кантовской традиции. Познание – творчество у Бердяева означает творение нового бытия, реальное преображение мира, а не производство новых ценностей культуры. Обóженный человек, которого Бог сделал Своим со – творцом, «человек – микрокосм ‹…› властен творить бытие»[475] – творить «новые небо и землю», о которых пророчествует Иоанн в «Откровении». Всё это совершается во Вселенской Церкви и означает великий «переворот»[476] – одухотворение мира и превращение его в Церковь. В данном смысле гносеология Бердяева «церковна» и зрелый Бердяев всегда остается верен своему раннему убеждению: «Только соборная церковная мистика ‹…› обладает тайной связи ‹…› с преображением мира как сущего»[477]. Но не надо думать, что Бердяев имеет в виду православную молитву, православные таинства: его мистическая гносеология подразумевает третьезаветные догматы, Церковь, веру, человека; она требует признания нового Бога – гипотетического апокалипсического Христа. «Онтологическая гносеология» Бердяева имеет скорее пророческую, чем императивную интонацию, так как в полной мере раскроется лишь в чаемую мыслителем «творческую эпоху».

От мистики к гнозису (философская идея Бердяева в становлении)

Итак, Бердяев – мыслитель, каким мы его знаем, – философ свободы, антрополог – персоналист, экзистенциалист – вышел из опыта мистических подъемов – видéний света. Аналогично, метафизик и создатель «свободной теософии» Соловьёв вдохновляющие импульсы получал от тех переживаний сверхъестественного порядка, которые опознавал как «встречи» с библейской Софией[478]. Между тем мистический экстаз, который Бердяев испытал летним утром в деревне, не был сам по себе познанием в силу своей беспредметности[479]. Подобное мистическое переживание трансформировалось в познание только тогда, когда наш мыслитель оказывался перед требующей разрешения проблемой умозрительного свойства: в подобных ситуациях умный свет озарял тьму неведения, и в пространстве своего сознания Бердяев находил отчетливый ответ на свое вопрошание. Разрозненные замечания Бердяева о познавательном акте собираются примерно в такую картину. Всё событие происходит в уме субъекта, является неким «внутрьпребыванием», как выражался русский исихаст XIX в. святитель Феофан Затворник[480], – познание потому оказывается некоей рефлексией – самопознанием. Главное в представлении Бердяева о «творческом» познании заключено в том, что в познавательном событии нет внеположного субъекту объекта и единственный его участник – субъект, деятельный и страдательный одновременно. Мистическое познание, по Бердяеву, есть вместе с тем рефлексия, а потому оно вправе именоваться древним термином гнозис, применявшимся к знанию аутентичному, метафизическому, ноуменальному.

Главный собственно гносеологический труд Бердяева – это книга 1934 года «Я и мир объектов», в которой наиболее детально гнозис обоснован во II разделе «Субъект и объективация». В бердяевском гнозисе радикализирован тот разрыв между сущностью и явлением, который принято возводить в представлению Канта о вещи – в – себе. В феномене, согласно Бердяеву, вещи – в – себе вообще нет, пропасть между ними непреодолима. Так русский мыслитель по сути свел к нулю усилия неокантианцев Риккерта, Когена, Фолькельта, Липпса и пр., – всех, кто пытался выстроить мост над гносеологической бездной. Если Кант произвел коперниковский переворот в метафизике, перенеся в ней центр тяжести с Бога и мира на познающего субъекта, то Бердяев довершил его в самой радикальной форме – упразднил Бога и мир в их самостоянии, вобрав их в личность гностика. В познании – вообще в осознанном восприятии мира, человек, согласно Бердяеву, делает некое интуитивное допущение – «объективацию»: он предполагает, что познаваемый предмет существует вне его сознания. Такая интуиция есть следствие грехопадения – по Бердяеву, утраты миром его единства в Боге. «Мир объективации есть мир падший, мир заколдованный, мир явлений, а не существующих существ»[481], – утверждает Бердяев, весьма близко подходя здесь ко Льву Шестову. Если я ищу смысла мира, то я должен иметь в виду, что «объективно мне не может раскрыться смысл», который всегда духовен: «Смысл раскрывается во мне, в человеке, и соизмерим со мной» (с. 246). Всякая объективация – например, интенция феноменологии – Бердяевым исключена из искомого им познавательного акта. «Истина в субъекте, но не в субъекте, противополагающем себя объективации и потому выделяющемся из бытия, а в субъекте как существующем» (с. 247). Путь к этой экзистенциальной истине – «мышление внутри бытия», «творческий акт в бытии, т. е. самовозгорание света в бытии» (с. 253).

Здесь мы имеем дело с тем эзотеризмом философии Бердяева, в котором он признавался в «Самопознании». Речь идет об индивидуальности и новизне его опыта, затрудняющих вербализацию последнего. Это непростой для нас момент бердяевского воззрения. Понимая это, Бердяев старается максимально подробно описать гностическое событие: «Моя мысль первоначально чувствует себя стоящей как бы перед хаосом. Но она должна быть ясной и светоносной во тьме, должна внести смысл в бессмыслицу. Когда я познаю тьму и бессмыслицу, то я вношу свет и смысл. Познание по существу активно» (с. 247). Свой гнозис Бердяев утверждает на парадоксальном богословии смерти Бога – ухода Его из мира с переложением Им роли творца на познающего человека – гностика. «В действительности мир не сотворен субъектом, – так Бердяев защищается от обвинения в солипсизме, – мир сотворен Богом, но он не закончен, окончание передано человеку. И человек во всё должен внести свою творческую свободу и в самом познании продолжать миротворение» (там же). Миротворение, подчеркну, – т. е. творение бытия, а не культуры, как склонны ныне снижать и упрощать мысль «Серебряного века». «Царство культуры есть еще царство объективации ‹…›. Культуру ждет конец и страшный суд» (с. 256). На самом деле Бердяев говорит о вещах отнюдь не тривиальных и заостряет свою концепцию, утверждая, что о результатах гнозиса нельзя сообщить на языке понятий – «образование понятий есть объективация» (с. 256). Скорее поэзия и религия содержат гностические интуиции: «Только символы и образы приближают к тайне бытия», ибо бытие иррационально (там же). В перспективе Бердяев устремлен к гипотетической теургии – богоделанию, синтезу всех видов творчества, который осуществится в «творческую» – апокалипсическую эпоху. Бердяев называл себя «человеком мечты», и в его гностицизме не так легко разделить реально пережитое и фантазию. Определенно одно: в бердяевском гнозисе объектом познания выступает сам же познающий субъект, интенция «я» обращена внутрь сферы «я». Речь у Бердяева идет о самосознании мыслящего субъекта, для чего требуется некое особое состояние экстаза – выступления субъекта за свои пределы. Всякий знает, что опыт самонаблюдения в принципе труден, и примечательно, что в Церкви исповедь является таинством – требует присутствия благодати, обеспечивающей также своего рода «экстаз», некое необходимое раздвоение внутри самой личности христианина.

Личность Бердяева отвечала гностическому канону: стремление к ноуменальному знанию в нем естественно сочеталось с «ненавистью к плоти» (Е. Герцык), с волей к дематериализации мира. Острый интерес Бердяева к учениям неогностическим – теософии и особенно антропософии – был притяжением к явлениям родственным. Р. Штейнера Бердяев называл «замечательнейшим современным теософом – оккультистом»[482], в 1913 году был слушателем гельсингфорских лекций о Бхагават – Гите и обсуждал феномен Доктора едва ли не во всех своих книгах. Моя гипотеза заключается в том, что бердяевский гностицизм сформировался под сильным влиянием гносеологии раннего Штейнера, если и не был копией этой последней с точностью до терминологии. Подробно это предположение мною обосновано в предшествующих главах данного раздела, так что здесь я не стану прибегать к цитатам и подробным доказательствам. В 1880-е годы начинающий философ Штейнер задался той же самой целью, что и русские мыслители «Серебряного века» – целью пресечь дурно – бесконечную цепь неокантианских учений дерзким выступлением против самого кантовского феноменализма. Быть может, Бердяев задумался о возможности «мистического реализма» – знания сущностного, познакомившись с проектом как раз Штейнера. Об этом говорит и название книги Бердяева 1911 г.: бердяевская «Философия свободы» прочитывается как реплика в адрес «Философии свободы» Штейнера (1894 г.), содержащая при этом множество заимствований из последней.

Однако творческий гнозис Бердяева всё же в своем истоке, а также в методе принципиально отличался от гётеанства Штейнера. От Канта Штейнер хотел оторваться, переориентировав свою гносеологию с позитивного естествознания (восходящего к Ньютону) на науку гётевского типа: Гёте, как известно, отвергал инструментальный опыт Ньютона, взамен него выдвигая медитативное наблюдение природных явлений[483]. Гносеология Штейнера изложена им в книгах «Очерк теории познания гётевского мировоззрения» (1886 г.), «Истина и наука» (1891 г.) и «Философия свободы». Бердяев знал их все и с особенным пристрастием относился к «Философии свободы» – главному до – теософскому сочинению Штейнера.

Ранние работы Штейнера выдержаны в традиционном гносеологическом дискурсе. В акте познания им выделены стадии восприятия «непосредственно данного образа мира» и последующего мышления с помощью «понятий и идей», – тем самым ставится привычный для неокантианцев вопрос о возможности проникновения познающего субъекта в объект. Штейнер пока еще открыто не обращается к вещам сверхъестественным и не пользуется языком теософии. Учение молодого Штейнера – это философская гносеология, а не оккультизм. Однако даром сверхъестественного восприятия – гностического ви́дения Штейнер, по его признанию, обладал с детства, и в основе «Философии свободы» на самом деле лежит опыт оккультный, а не позитивный. – До – теософскую гносеологию Штейнера обосновывает следующее метафизическое представление. Штейнер признавал особенную реальность идей вещей, однако был в этом отношении не платоником, но нового типа перипатетиком. Вместе с Аристотелем настаивая на присутствии идей исключительно в самих вещах (а не в «занебесном» мире, как утверждал Платон), Штейнер сверх того полагал, что своё актуальное существование идеи полу чают только в человеческом мышлении. Кого – то может шокировать то, что Доктор, идентифицируя свою карму, признавал себя реинкарнацией Аристотеля. Однако я использую данное обстоятельство для исследования его ранней гносеологии: «Аристотель», живший после Канта, не мог элиминировать из учения об идеях фактора познающего субъекта. Этот последний, по Штейнеру, окружен миром идей, который Штейнер представлял в виде единого организма «мировых мыслей». Стоит ли особо доказывать, что Штейнеров «Логос» очень похож на «Софию» Соловьёва, а также на «Вселенскую Церковь» гносеологии Бердяева! Если субъект находится вне духовного Космоса, то для него недостижимо абсолютное – ноуменальное познание мирового всеединства.

Так вот, согласно Штейнеру, познающий субъект способен своим разумом воспринимать «мировые мысли» – аристотелевские идеи познаваемых предметов – в точности так же, как он глазами воспринимает форму вещей, а, скажем, слухом – их звучание. Те мысли о предмете, которые возникают в сознании познающего, утверждает Штейнер, отнюдь не произвольные продукты его субъективности, но суть сами предметные идеи, улавливаемые познающим при восприятии предмета. Понятно, что речь идет о встрече в духовном мире – дух человека сливается с духом же, с идеей предмета. Такое познание имеет творческий характер, и это вызывало особенное восхищение Бердяева.

Автор «Смысла творчества» приводит длинные цитаты из «Истины и науки», где Штейнер заявляет, что «истина ‹…› есть свободное порождение человеческого духа», что «задача познания» – это «создание совершенно новой области» в бытии и – главное в глазах Бердяева – что «человек ‹…› является деятельным сотворцом мирового процесса»[484]. В своей гносеологии Бердяев педалирует именно этот – субъективно – творческий аспект познания, между тем как для Штейнера еще более важен его объективный аспект, связанный с существованием познаваемого предмета. Но вот, как раз эту объективность Бердяев считает «объективацией» и из своего гнозиса исключает. Для молодого Штейнера познание «есть постоянно вживание в основание мира»[485], тогда как для Бердяева – некое творчески – светоносное эманирование «я» субъекта как микрокосма, являющее при этом макрокосмическую реальность в силу изоморфности на духовном плане микро– и макрокосма. На ранней стадии становления двух гностиков – Штейнера и Бердяева, их метафизика – если угодно, исходные мифы – демонстрируют удивительную близость (при разнице разве что в категориальном языке). Повторю, что допускаю здесь заимствование Бердяевым у Штейнера обусловливающей гносеологию онтологии. Но в «онтологической гносеологии» Бердяева акцент сделан на субъекте, Штейнер же выступает как реалист – сторонник знания оккультного, но при этом совершенно объективного, общезначимого. Именно поэтому гнозис Бердяева впоследствии зашел в тупик «самопознания», тогда как объективные сферы приложения гнозиса Штейнера умножались от книги к книге, от цикла лекций к циклу же: результаты его «духовных исследований» множились лавинообразно. Предметом антропософского гнозиса могла стать любая проблема, – вообще всякая без исключения реальность. В книге 1905 г. «Как достигнуть познания высших миров?» Штейнер продемонстрировал то, что его гносеологические принципы на самом деле обосновывают его оккультизм. Кстати, эту книгу Бердяев считал лучшей у Штейнера. Но сам он, как гностик, до уровня Штейнера дотянуться не мог[486]. Его развитие осталось в пределах философии, вылившись в несколько эзотерический (в отличие от версий Сартра, Камю, даже Хайдеггера) экзистенциализм.

Гнозис Бердяева – это радикальный персонализм, познание, объектом которого является сам познающий субъект. Именно о гнозисе – книга Бердяева «Я и мир объектов». В солипсизм такой гнозис теоретически не превращается благодаря бердяевской метафизической аксиоме: субъект – это микрокосм, т. е. универсум в его духовном существе, так что познавательная направленность субъекта на самого себя одновременно есть и обращенность на мир. Но в точности о том же – о наблюдении мыслящим своего мыслительного процесса – речь идет в книге Штейнера «Философия свободы». Свободен человек Штейнера прежде всего как познающий, и лишь во вторую очередь – как моральный субъект. Познавательная свобода, как и для Бердяева, означает для Штейнера независимость от всего того, что внеположно субъекту познания. Необходимость для последнего, ради сохранения своей свободы, уйти в собственные душевные недра (где и совершится познавательное событие), как мне представляется, есть то самое суждение, которое Бердяев заимствовал у Штейнера и утвердил на этом камне свой собственный гностицизм. – Однако мыслить свою мысль так же невозможно, как вытащить себя из болота за волосы. Потому Штейнер признавал за своим познавательным опытом особый характер.

В книге Штейнера «Философия свободы» есть глава, посвященная взглядам Фихте. Там Штейнер приводит цитату из Введения в «Наукоучение», где Фихте утверждает: началом философии является самонаблюдение, которое развивает у его субъекта новый высший орган духовного восприятия. Я это понимаю так, что усилие увидеть себя как бы со стороны субъекта раздваивает – выводит его (по Бердяеву) в экстаз, поднимает над самим собой. У познающего оказывается два субъектных центра, и из высшего он наблюдает то содержание сознания, которое осталось как бы внизу, – прослеживает собственную мысль. Штейнер использует воззрение Фихте, дабы подкрепить свое учение об идеях – «мировых мыслях», логосах вещей, аффицирующих сознание гностика. Гнозис Штейнера в принципе объективен, и это подчеркивает симпатизант Штейнера и знаток его воззрений К. Свасьян: «Познание [для Штейнера. – Н.Б.] ‹…› есть не что иное, как опознание мыслью ее собственной объективности»; «живя в мысли, мы живем во Вселенной»[487]. Таким образом, у раннего Штейнера мы находим то же самое представление о микро– и макрокосме, что и в гностицизме Бердяева.

Я веду свое рассуждение к тому, что основной гностический миф, заявленный ранним Бердяевым (в книгах первой половины 1910-х гг.), совпадает с мифологическим же представлением Штейнера до – теософского периода, обосновывающим возможность мышления в бытии; различие касается одних терминов. Согласно Бердяеву, человек является членом организма мистической Вселенской Церкви, охватывающей собою весь тварный универсум. Речь идет о мире духовном: познающий – дух, равно и предметы познания духовны в их существе. Потому между познающим и познаваемым нет рокового гносеологического средостения. Но в точности то, что Бердяев называет Церковью, Штейнер именует мировым Логосом и понимает под ним органическое единство предметных идей или мировых мыслей. Опять – таки, эти мысли воспринимаются разумом человека так же непосредственно, как орган слуха воспринимает звук, а орган зрения – свет. Ближе эти два воззрения к платонизму или аристотелизму – не столь уж важно: их цель – обосновать метафизическое стояние познающего человека в бытии, дабы обнаружилась глубинная ошибочность кантовского представления о разделяющей их непреодолимой стене. Конечно, Бердяев и Штейнер бесконечно далеки от ви́дения Канта «столпом злобы богопротивной»: эту нелепую, прямо скажу, формулу Флоренский выдвинул в своём «Столпе…», по – видимому, в «стилизаторском» раже[488]. Кант создал абсолютно адекватную философию естествознания Нового времени, но знание ноуменальное предполагает иной – не позитивный опыт. Штейнер и Бердяев отнюдь не скрывали своих способностей к «озарениям», «инспирации» – к восприятиям сверхчувственным, и «опровергая» Канта (точнее, ставя пределы гносеологии кантовского типа), предложили теории познания гностического толка. Эти теории оказались весьма близкими в их основе. То, что религиозный мыслитель Бердяев считает Церковь Телом Христовым, а неоязычник Штейнер организм идей возводит к до – христианскому Логосу, пока нам не так важно, поскольку мы обсуждаем раннюю стадию развития обоих. «„Философия свободы“ стала ответом на вопрос о возможности оккультного знания в условиях повсеместно господствующих форм естественнонаучного мировоззрения»[489]: это сказано исследователем «книги – мистерии» Штейнера начала 1890-х годов. Однако данную характеристику с тем же самым правом можно отнести и к «Философии свободы» Бердяева – его первому, 1911 года, программному труду.

Гностицизм Бердяева имеет по преимуществу теоретический характер: это размышления о возможности сверхчувственного опыта, но не демонстрация его плодов. «Гётеанское» созерцание – а это метод Штейнерова гнозиса – напротив, направлено на конкретные объекты, тогда как «мир объектов» – именно то, что из бердяевского гнозиса в принципе исключено (ибо там сделана ставка на самого субъекта). Действительно, «творчество» – а это слово Бердяев сделал собственным именем гностического пути, предложенного им, – предполагает «творца», субъекта, но не нуждается, будучи действием спонтанным, во внеположном «объекте». Бердяев учил об универсальном гнозисе – о познании макрокосма, но на деле познал лишь легко обозримое количество гуманитарных предметов (познал, замечу, весьма адекватно). Это художественные и философские отдельные сочинения, затем корпусы произведений одного автора – Бердяев был мастером духовного портрета[490], – наконец, это характеры конкретных лиц (тот же Штейнер – и Андрей Белый, Вяч. Иванов, православные старцы, оккультисты, например, А. Минцлова). В книге «Я и мир объектов» Бердяев по сути свел гнозис к общению, диалогу[491]. В ней лишь допускается «возможность общения» с минералами, растениями и животными[492]. Сентиментальное отношение Бердяева к коту Мури и пёсику Томке – это никак не оккультическое созерцание аур и тонких тел.

Однако гнозис Бердяева отличается от Штейнерова не одним великим обеднением – элиминированием объектности. Штейнер действует в русле духовной эволюции человечества, как она описана теософией и затем представлена, например, в книге Штейнера «Очерк тайноведения». Преподавая своим адептам медитативный тренинг, Доктор радел в первую очередь об ускорении эволюционного процесса. В противоположность этому «духовность» Бердяева революционна, апокалипсична. По Штейнеру, мир одухотворяется – переходит в новую фазу развития в ходе эволюции; согласно Бердяеву, «мир должен кончиться, история должна кончиться» через «персоналистическую революцию», в которой «мир объективный должен угаснуть и замениться миром существования, миром подлинных реальностей, миром свободы»[493]. Это произойдет, по Бердяеву, таким образом, что бытие человека станет всецело субъектным, существование уйдет внутрь личности, – универсум как бы вывернется наизнанку и обнажит свои духовные недра. Но, быть может, Штейнер имеет в виду примерно то же самое? Ведь с развитием органов духовного восприятия для человека станет доступен, в его невероятном богатстве, мир духа, – и, кстати, предметы, одухотворившись, окажутся друг для друга проницаемыми – субъект – объектность попутно исчезнет! Определенного ответа на этот счет у меня нет. Здесь, как и в других ситуациях сопоставления версий гностицизма Штейнера и Бердяева, вполне может оказаться, что различие существует лишь между языком Штейнера (теософским) и языком же Бердяева (метафизическим и религиозным), но оба они – об одном.

Всё же Бердяев настаивает на одномоментности мировой метаморфозы, на «прерывности» – конце истории, на «прорыве духа» в мир, на том, что «истина есть взрыв мира» и т. п.[494]. Бердяев – гностик, переживающий «творческие экстазы», настроен бунтарски, воинственно, тогда как доктор Штейнер учит мирной «духовной работе», сам практикует «духовные исследования» и внедряет антропософию в наличную культуру. Бердяев, наследник гностиков древности, ненавидит плоть, вегетарианствует и тоскует по утраченной девственности. Штейнер же призывает выявлять духовность плоти (в этом – феноменологическом смысле одухотворять ее) и безусловно принимает (по крайней мере ex cathedra) существующие формы жизни. Бердяев – апокалиптик; Штейнер видит впереди (дурную) бесконечность существования Вселенной во времени: за «Землёй» последуют «Юпитер», «Венера» и т. д. – уходящая во тьму неизвестности (даже для оккультных ясновидцев!) цепь планетарных перевоплощений. Человек Бердяева, спасению дерзко предпочетший творчество – духовный вождь и пророк по природе, личность редкая, гениально – пассионарная. А вот Штейнер – сам загадочнейший гений – обращается к среднему человеку, который возьмет упорством, послушливой верой, методичностью делания. Именно поэтому заложенная Штейнером традиция худо – бедно, но существует и поныне, тогда как яркий и вдохновенный, блестящий мыслитель Бердяев учеников и последователей не имел. Творческий гнозис как бы не предполагает методологии. Потому, в своей эзотеричности, он остается непонятным и недоступным. – Но, с другой стороны, кто же не знает, что такое творчество?! И ныне под лозунгом креативности спешит заявить о себе всякое ничтожество, выставляя напоказ свое невежество и хамство.

Экзистенциализм как самопознание

«Я задаюсь целью совершить акт экзистенциального философского познания о себе.»

Н. Бердяев[495]

«Я стремился не к изоляции своей личности, ‹…› а к размыканию в универсум ‹…›. Я хотел быть микрокосмом ‹…›. Солнце должно быть во мне.»

Н. Бердяев[496]

«Сам познающий философ – существующий, и его существование выражается в его философии.»

Н. Бердяев[497]

Называя Бердяева мистиком, гностиком, экзистенциалистом, я не имею в виду как бы трех его «специальностей» – не хочу приписать Бердяеву некую триипостасность: вот он переживает творческий экстаз, теперь он познаёт реальность, а вот сейчас – размышляет о человеческом существовании. В феномене Бердяева эти три деятельности пересекаются, а порой и совпадают. Экзистенциализм Бердяева – это своеобразный гностицизм[498]. Бердяевская философия существования позиционирует себя как учение о человеке, как антропология или антроподицея, не прибегающая к психологии и чуждая рационализма: афористичность бердяевского дискурса призвана свидетельствовать как раз о самопроизвольности и непосредственности его узрений. Тезисы, максимы Бердяева как бы не требуют обоснования и стремятся походить на спонтанные световые вспышки, рассеивающие тьму неведения. Такой стиль характерен для тех, кто философствует от собственного опыта – нового опыта бытия: именно создатели версий первой философии формулируют аксиомы, посредством которых, с большим или меньшим искусством, стремятся сообщить о своих мистических открытиях. Безапелляционность такого дискурса призвана свидетельствовать об адекватности познания, несомненной для мистика. В подобном духе писал, к примеру, Ницше, и за ним пошли философы «Серебряного века», уверовавшие в него и канонизировавшие его свидетельство о смерти Бога. Но вот уже афористические книги Льва Шестова, подражавшего иногда манере Ницше, относятся к самым слабым его сочинениям: авторская претензия на абсолютность суждения в них не оправдана. Роль чуткости читателя и исследователя здесь велика. Возьмём Соловьёва. К афоризмам он не прибегал, стиль его философствования – это стиль германского идеализма. Но когда Соловьёв заявляет о возможности «цельного знания» единого универсума, мы вправе спросить: а ведомы ли (мистические) пути к этому (оккультному) знанию самому Вл. С-чу? Соловьёв отвечает на наше вопрошание своими признаниями в близости к Софии – воипостазированному духовному универсуму, ставя нас перед новой проблемой доверия, требующей уже способности к «различению духов»… И понятно, что Соловьёв для нас остается (и, видимо, навсегда останется) фигурой неразгаданной, – увы, не безусловной.

Рассказ Бердяева в «Самопознании» о потрясшем его светоносном экстазе, на мой взгляд, более реалистичен и адекватен, чем явления Соловьёву девочки с цветком в «лазурно – золотистой» ауре или Вселенной в «образе женской красоты». В сочинениях Бердяева часто упоминается мистический свет: мысль для него была светоносной, познание переживалось как освещение темного пространства сознания. Я допускаю, что свет в дискурсе Бердяева – не просто метафора. То, что наш язык связывает с мыслью свет (например, в выражениях «сверкнула мысль», «блеснула догадка» и т. п.), может указывать на предельный светоносный опыт реалистического мышления. Бердяев, лежащий утром в кровати и пребывающий в тонком сне, когда ему явился умный свет – мистик по преимуществу: он в тот момент ничего не познавал, ни о чем вообще думать не мог и был пассивным медиумом озарения. Но свет, как он свидетельствует, сразу же вызвал у него «творческий подъем» – дал импульс к творчеству, точнее – к философскому размышлению. Видимо, мистических светов немало, или же единый свет по – разному проявляется в разных человеческих средах. Если исихасты, переживая просветление, воспламенялись любовью к явившемуся им Христу и вступали с Ним в молитвенный «диалог», то стихийного мистика Бердяева свет подвигал к философствованию. С той же достоверностью, какая была у подвижников – монахов, Бердяев знал в тот момент, что перед ним вот сейчас раскрываются тайны бытия.

Беспредметный мистицизм – тот первоначальный духовный подъем, который, кстати, Бердяев ценил превыше всего, почти тотчас же обретал качество предметности: мистик находил в своем сознании некое другое, к которому и устремлялся. Тем самым мистика трансформировалась в гнозис, подъем сменялся спуском. И лишь краткий промежуток внутреннего времени отделял познание от его вербализации: когда Бердяев обретал слова для описания своего творческого опыта – мистического подъема и гностического спуска, он становился философом – экзистенциалистом.

Предметом познания гностика Бердяева был человек в его экзистенции – как творческий, опять – таки познающий субъект. Вся прочая реальность из бердяевского экзистенциализма исключена: познание, скажем, природы без «объективации» невозможно, но такое познание, иллюзорное в глазах Бердяева, не экзистенциально. Концы экзистенциализма Бердяева связаны с его началами. В «Философии свободы» (1911 г.) Бердяев рассуждает о посвящении в тайны бытия, но это «посвящение во вселенскую жизнь» исключает объективирование предметов[499]: «Лишь углублением в микрокосм познаётся макрокосм»[500]. Ниже Бердяев утверждает, что «реализма, объективизма, универсализма» в познании достигает лишь «разум вселенский», церковный[501], так что на долю разума индивидуального остается одно усилие самоуглубления. И поскольку третьезаветный «церковный разум» (подразумеваемый Бердяевым) остается гипотетическим, как и сама Церковь Третьего Завета, то гнозис Бердяева был изначально обречен на субъективизм – обречен остаться неким самопознанием. Мистический выход в универсум изнутри субъекта Бердяеву не было дано совершить на опыте. – И вот в книге «Самопознание» 1940-х годов мы находим итог развития бердяевского гностицизма. «В «я» акт познания и предмет познания – одно и то же. ‹…› В отношении ко мне самому, как познаваемому, исчезает объективация, отчуждение ‹…›, и это великое преимущество, которое дает надежду, что познание будет экзистенциальным. Я сам, познающий, экзистенциален, и экзистенциальность есть вместе с тем не объективируемый предмет моего познания»[502]. Поздний Бердяев, как видно, проектируемое им ноуменальное познание откровенно сводит к самопознанию – о макрокосме всерьез он давно не говорит. В старом церковном разуме – гаранте и среде Истины – Бердяев разуверился, новая третьезаветная Церковь осталась мечтой. А вот путь гнозиса индивидуального – индивидуальный духовный тренинг – Бердяев теоретически не принимал изначально и впоследствии отвергнул в лице Штейнера, «абсолютно безблагодатного человека»: «Ни одного луча, падающего сверху. Всё хотел он добыть снизу, страстным усилием прорваться к духовному миру»[503]. Таким образом Бердяев остался при экзистенциальной философии, опирающейся на опыт самопознания, в которое выродился его «гнозис». Конечно, это была всё же индивидуальная духовная практика, но Бердяев верил в свою причастность третьезаветной и незримой, вселенской «Церкви Святого Духа» и, более того, считал себя выразителем ее разума.

Русский экзистенциализм в варианте Льва Шестова – «заумен» (С. Булгаков), в версии Бердяева – эзотеричен. Дело здесь в том, что оба, в своем восстании против оснований мироустройства, задавались фантастическими на сегодняшний день целями. Шестов боролся с падшим разумом средствами того же разума и жил идеалом потерянного рая; Бердяев также искал «иного мира», но в «экзистенциальной субъективности»[504], куда его вносил экстаз. Об эзотерическом экзистенциализме Бердяева мы в состоянии говорить только посредством неизбежно экзотерического языка – овнешняя его интимный опыт, соответственно – обедняя и упрощая его мысль. Философия Бердяева существует во времени, как поток мысли, – это не статичный результат, но процесс, – не столько философия, сколько философствование. Бердяевский гностический экзистенциализм ситуативен, событиен; также в мыслительном процессе непрестанно меняются как познаваемое, так и совпадающее с последним в акте познания познающее «я». Как видно, ничего устойчивого в такой философии нет. Потому, как признаётся Бердяев, «есть мучительное несоответствие между моей мыслью и ее словесным выражением»[505] – хотя бы потому, что мысль динамична, а слова ее останавливают и объективируют. Тем более мы имеем дело прежде всего с «выражением», замораживающим поток сознания – познаваемую экзистенцию. Бердяев имеет в виду себя самого в момент творчества – философствования, когда пишет о творческом человеке – о его «назначении», «рабстве и свободе», «судьбе в современном мире» и пр.[506] Потому его тексты суть не только плоды его самопознания: в процессе чтения мы всё же приобщаемся к бердяевскому «самопознанию» как действию – будучи сами «я», мы сближаемся с «я» Бердяева. Десубстанциализация личности – превращение ее в акт и процесс – у Бердяева не абсолютна, до конца не доходит: Бердяев видел человека в Боге, признавал его вечность. Но акцент в экзистенциальной философии – она же философствование – сделан на динамике «я», которую мыслитель часто отождествлял с духовной природой последнего: «„я“ есть, прежде всего, акт»[507]. В творческий процесс бердяевского мышления должно вовлекаться и читательское «я», – экзистенциальная философия, работающая над тайной «я», своим заданием имеет реальную встречу философа со своим читателем в едином событии бытия.

То, что экзистенциализм Бердяева есть в указанном смысле его самопознание, составляет эзотерический аспект этого воззрения. Но тексты Бердяева можно читать и профанно – ничтоже сумняся извлекать из них богословское и антропологическое положение о свободе человека, императив творчества (без понимания того, что означает это понятие для самого Бердяева), учение о порабощающей человека объективации и т. д. Обычно так и происходит: даже Андрей Белый, при всей его чуткости к знанию особенному и высшему, не заметил «эзотеризма» Бердяева и в статье «Центральная станция» намекнул на эклектизм бердяевской мысли. Однако изначально Бердяев двигался в том же направлении, что и учитель Белого – сугубый эзотерик Штейнер, – искал выхода в духовный мир через познание, философски мечтал о преображении человека и одухотворении мира вплоть до исчезновения материи. Эзотеризм Бердяева обнаруживает себя, когда философ задается недостижимой ныне целью: она состоит в преодолении объективации, как у Бердяева условно обозначена падшесть мира. Обретение человеком свободы, пробуждение в нем богоподобного творчества, победа над падшим временем, переход от «общности» к «общению» и т. д. – всё это бердяевские развороты единой проблемы, обозначения аспектов апокалипсического преображения мира, в котором призван участвовать человек. Этого возможно достигнуть, по Бердяеву, лишь уйдя в субъектность, всерьез возненавидев мир объектов. Если «экзистенциальная философия есть познание вне объективации»[508], то у Бердяева она имеет предварительный – проективный характер: Бердяев не достигнул бытия в свободе, но сделал свободу заданием; не обрел он способности и к богоподобному творчеству – созданию не ценностей, но бытийственных реальностей, хотя и дал на это установку. Вообще, о Царстве Божием, телеологически определяющем философию Бердяева, нам трудно составить себе представление на основе его текстов, преимущественно полемических и декларативных. Экзистенциализм Бердяева – это проект апокалипсической «творческой эпохи»[509] и (несколько сумбурный) завет своим адептам, взявшим курс на «творчество». Он не дал им (в отличие от Штейнера) методики внутреннего делания, хотя прикровенно признал, что творчество для него самого – это духовный путь. Единственное, на чем он неукоснительно настаивал, это внутрьпребывание: путь к миру и Богу – это интериоризация, погружение субъекта в свои душевные недра, а не экстериоризация – не обращение вовне, к реальности внеположной. В экзистенциализме Бердяева мир в субъекте выворачивается наизнанку, субъект мало – помалу начинает воспринимать его скрытую дотоле – духовную изнанку. И самая последняя ступень бердяевской эзотерики (та, которую я в состоянии распознать в текстах Бердяева) – это поглощение мира объектов экспансией набирающего силу творчески – познающего субъекта. Каким – то невероятным образом мир у Бердяева развоплощается и вбирается в ширящееся пространство микрокосма. «Прорыв духа, т. е. свободы, может менять состояние мира», «мир объективный должен угаснуть и замениться миром существования»[510]. При этом исчезнет мировая множественность и плоть одухотворится: «Царство духа есть внутреннее царство субъективности, царство свободы и любви, не знающее внеположности и отчужденности, т. е. каузальных отношений и отношений властвования»[511]. Идет ли здесь речь о некоей теургии – коллективной магии; или это воображение – поэтическая мечта, принявшая обличье философского дискурса; или же Бердяев негласно вовлекает в свой апокалипсический проект антропософские концепты – отождествляет антропософское представление об эволюционном одухотворении Земли с собственной целью субъективизации человеческого мировосприятия? И только ли феноменологическое событие имеет в виду мыслитель, или же «прорыв духа» затронет и «мир объектов»?.. Желая слыть эзотериком, всех своих карт – прежде всего своего бессилия и беспомощности перед мировой Тайной – Бердяев не раскрывает.

Все же Бердяев вправе сказать, что на пути самопознания ему отчасти удалось достичь искомого – «понять всё происшедшее с миром как происшедшее со мной»[512]. Свидетельство тому – книга «Самопознание», в советскую эпоху бывшая для нас неким откровением: через свою глубину – экзистенцию – Бердяев доносит до читателя эпоху русских революций. Она представлена им в лицах творцов культуры «Серебряного века». Бердяев – один из лучших и до сих пор не превзойденный ее историк, – созданные им духовные портреты поражают нас своей точностью и адекватностью. Кажется, именно здесь лучше всего работают принципы его «онтологической гносеологии» – познание как общение, познание вне объективации. В виде статей и трактатов 1915 – 1922 гг. эти портреты присутствуют в культурологическом сборнике «Мутные лики»[513]. Герменевтика Бердяева – это его экзистенциализм в действии.

Глава 8. Бердяев и Каббала

1. Моя Каббала

Каббала – это древнееврейское эзотерическое учение, его зарождение скрыто во тьме веков. Современные каббалисты баснословно возводят Каббалу к Аврааму или даже к библейскому Адаму. Быть может, устное предание Каббалы своим истоком действительно имеет таинственный, предшествующий политеизму, Авраамов монотеизм. Письменные источники Каббалы создавались на иврите и арамите; имеющиеся переводы на языки европейские специалистами признаются весьма несовершенными. Каббала – воззрение сугубо экзотическое. В культуре она всегда вела подпольное существование, черные облака антисемитизма вокруг нее сгущались особенно плотно. Вряд ли правомерно говорить о единой Каббале: каббалистические центры, учителя и школы в ситуации двадцативекового рассеяния евреев уже по географическим причинам сообщаться не могли. Научное исследование Каббалы началось только в ХХ веке, и великолепный труд Гершома Шолема (1897 – 1982) «Основные течения в еврейской мистике» (1941) – это главный авторитетный источник сведений о Каббале для широкого круга интересующихся. К данному кругу отношу себя и я.

Прежде чем обратиться к предмету моего исследования, связанному с историей русской мысли ХХ в., я считаю своим долгом как ученого раскрыть читателю степень и характер моего знакомства с Каббалой. Именно таков смысл названия данного раздела – «Моя Каббала». На самом деле Каббала отделена от нас многими неприступными барьерами – не только историко – культурным и языковым, но и антропологическим. Сознание не одного библейского Авраама, но также Шимона бен Йохая (II в. н. э.) и даже Ицхака Лурии (XVI в.) устроено не так как наше в силу бытийственной от нас дистанции. Помимо того великие каббалисты приобретали некий сверхъестественный опыт, который расценивался ими как постижение Творца. Существует целый ряд версий Каббалы, описанный Г. Шолемом. Отчасти их различие было обусловлено типом мистического созерцания: искали глубинный смысл Торы – Пятикнижия Моисея; созерцали «колесницу» видения пророка Иезекииля – «Божий престол» и «Небесные чертоги»; исследовали тайные значения букв ивритского алфавита и божественные имена… В ХХ веке был предпринят синтез этого всего каббалистического многообразия: его произвел уроженец Польши, чудом спасшийся от Холокоста отъездом в Эрец Исраэль (в 1921 году), Иегуда Ашлаг (Бааль Сулам) (1886 – 1954), который ныне является одним из ведущих авторитетов в каббалистических кругах. Сам Бааль Сулам опирался на учение Ицхака Лурии (Ари) и на писал многотомный комментарий к книге Ари «Эц Хаим» («Древо жизни»), ставший для нынешних каббалистов главным источником каббалистической метафизики. Бааль Суламом, преемственно связанным с восточноевропейским хасидизмом Бааль Шем Това (XVIII в.), было написано множество книг и статей, в частности, пророческой направленности. Он развил представление о «последнем поколении», о близящемся «конце исправления» мира и переходе его в новую – высшую фазу. Предчувствуя грядущие бедствия (например, третью и четвертую мировые войны), Бааль Сулам противопоставил возможным катастрофам проект объединения человечества на основе альтруизма. Этой – уже практической стороне Каббалы посвятил свою жизнь сын Бааль Сулама Барух Ашлаг (Рабаш) (1907 – 1991). И вот, учеником Рабаша сделался выходец из Советского Союза, инженер, философ и предприниматель Михаэль Лайтман (родился в 1946 году в Витебске). На пороге третьего тысячелетия он приступит к осуществлению своей миссии, возложенной на него учителем, – к превращению архаичной и мифологической Каббалы в современную науку, представляемую им в качестве некоей высшей физики и психологии[514], и к распространению этой собственной версии Каббалы по всему миру.

…Желая понять, почему философы Серебряного века – Соловьёв, Флоренский, Булгаков, Бердяев – были глубоко затронуты Каббалой и активно пользовались ее концептами, я в какой – то момент своих исследований философии эпохи[515] решила серьезно разобраться в этом учении. Так я в 2019 году открыла для себя направление доктора Лайтмана. Меня оно полностью удовлетворило: в своих общедоступных лекционных курсах в Сети, в живых, построенных по образцу бесед Сократа с учениками у Платона вебинарах, призванных обозначить грани каббалистического мировоззрения, а также в медитативно – углубленных ежедневных уроках по отдельным темам Каббалы доктор Лайтман начертал для меня абрис этого загадочного учения. Постигать Каббалу для меня было легко до непринужденности. Сказался здесь не только мой огромный ученический – двукратный студенческий, двукратный аспирантский и прочий опыт, но и то важнейшее обстоятельство, что в Каббале Лайтмана я обнаружила содержание, мне близко знакомое по философии Серебряного века. Помимо того центральная идея, сам пафос лайтмановской Каббалы – духовное соединение человека с Творцом через включение индивида в общину единомышленников – оказались для меня абсолютно прозрачными благодаря моему – с 1970-х годов – церковному опыту. То, что у ближайших учеников доктора Лайтмана вызывало недоуменные вопросы, мне казалось очевидным до тривиальности. И самое главное то, что погружение в лайтмановскую Каббалу укрепило меня в намерении установить связь с Каббалой философии Серебряного века.

В феномене Бней Барух («Сыновья Баруха», т. е. Рабаша) – созданной доктором Лайтманом организации в Израиле, включающей в себя Международную академию Каббалы с ее учебными заведениями, издательским делом, телевидением вместе с множеством сопутствующих служб, центральное, можно сказать, демиургическое место принадлежит самому ее основателю. Мое первое впечатление от него было, не скрою, неверное, таким же, какое испытывали – сто с лишним лет назад – русские интеллигенты при встрече с Р. Штейнером. Михаэль Лайтман подкупает своей подлинностью; его опыту постижения невольно доверяешь; он говорит как знающий, а не так как «книжники». Каббала усваивается не в последнюю очередь благодаря его личному обаянию, доносимому и через экран компьютера. Внешне он – типичный американский профессор, без малейших внешних признаков архаики, восточной дремучести. Надо сказать. что действенное, напитанное живым духовным смыслом слово этого рава – слово именно устное. Я приобрела кое-какие его книги, но они тяжеловесны и словно не рассчитаны на читательское понимание. Приоткрываются эти книги, лишь если мысленно соединять текст с живым образом их автора. Так приходит сознание того, что Каббала – в принципе учение, передаваемое устно, от постигшего ее духовную суть учителя. Михаэль Лайтман – человек, видимо, очень глубокий и сложный. Это заключаешь по тому, насколько глубока и темна для нас, в ее недрах, Каббала, с которой он себя отождествил. Доктор Лайтман не скрывает от своих учеников каббалистической опасной бездонности, хотя и не педалирует ее. В этом отношении между ним и учениками – огромная дистанция: в устах учеников Каббала неотвратимо редуцируется к какому – то полугуманистическому – полукоммунистическому скучноватому сиропу. Лайтмановская же Каббала остается тайной и проблемой: таинственен опыт каббалиста, проблематично то, что мы, христиане, расцениваем как духовное качество. Какому Богу служит наука Каббала? По мере ее изучения этот роковой вопрос лишь обостряется. – Но для моей исследовательской цели он вряд ли актуален: меня занимает не существо, а отношение двух внешних для меня культурных явлений – русской философии и Каббалы, признаваемой ее знатоками за Uhrphilosophie, Uhrweisheit.

Как читатель видит, моя Каббала сугубо дилетантская. Но дилетантской была Каббала и всех русских философов. Полагаю, они были бы счастливы, попади в их руки такие источники каббалистического знания, какие мы ныне имеем в Интернете благодаря М. Лайтману Ни Соловьёв, ни даже Флоренский специалистами в иудаике, в иврите, в истории Каббалы не были. Это до какой – то степени развязывает мне руки, дозволяет выносить суждения: их – т. е. Соловьёва, Бердяева и пр. – и моя Каббала примерно одного уровня – модернизированная, упрощенная, неизбежно искаженная. Книги Зоар, Эц Хаим, Сефир Йецира и т. д. для всех нас на самом деле за семью печатями. Михаэля Лайтмана кое-кто упрекает за адаптацию переводов классических для Каббалы древних текстов, за сведение к квазиинженерным схемам каббалистической картины мира. Но без этого мы бы вообще ничего внятного от Каббалы не имели! А так в нашем распоряжении – добротный университетский курс древнееврейской философии (или натурфилософии, или, если угодно – теософии, гнозиса, теологии: Каббала синкретична). Полагаю, что подобный курс на философских факультетах должен идти параллельно курсу древнегреческой философии. Платон – и Моисей, автор Торы; Плотин – и Шимон бен Йохай, автор книги Зоар: эти и подобные сопоставления выявили бы в корне различные типы сознания, разные духовные миры, т. е. само существо «Афин» и «Иерусалима».

Обращусь теперь к тому образу Каббалы, который сложился в моем сознании и в свете которого я вижу свой исследовательский предмет – присутствие Каббалы в философии Серебряного века. Какова та Каббала, на которую я опираюсь, что́ мне удалось извлечь из этой таинственной сокровищницы древнейших мыслей человечества? Первое, что меня поразило в той картине мира, которую, словно восточную мозаику, складывал своими лекциями доктор Лайтман, это бессубстанциальность каббалистического универсума. Каббала – это учение о духовном мире, куда призван подняться человек на следующей стадии своей эволюции. И вот, духовный мир – это мир отнюдь не невидимых существ, а исключительно сил, свойств, состояний, желаний. Мы привыкли представлять себе обитателей духовного мира по образцу населяющих Эвклидов мир: в качестве тонкоматериальных или хотя бы имеющих форму сущностей, будь то духи или души, ангелы и демоны. Даже платоновские «идеи» мы воображаем (вспоминая мифы из диалогов «Федр», «Государство» и др.) как телесные образования. Не только средневековые метафизики, но и русские, эпохи модерна, платоники уподобляли идеи звездам небесной тверди. А вот Флоренский идеи отождествлял с языческими божествами, являвшимися в мистериях тайновидцам. Очевидно, что субстанциальности европейской метафизики предшествовал мир антропоморфных богов греческой античности. Напротив, иудейский монотеизм резко враждебен антропоморфным представлениям о Боге, которые он расценивает как идолопоклонство. Каббала – а это «последнее и глубочайшее слово иудаизма»[516] – работает исключительно с проявлениями непостижимого Творца[517], которые сводит к Свету[518] – высшей духовной энергии, заполняющей творение. Благодаря Свету творение представляет из себя единую органическую систему сил. «Материей» же в духовном мире является желание – желание наслаждения, к чему по сути сводится творение. Согласно Лайтману, на самом деле нет ничего кроме Творца, изведшего из Себя творение – желание получать; при этом Творец – также желание, но желание отдавать, т. е. любовь. Любящий и любимый, отдающий и получающий, силы положительная и отрицательная, начала мужское и женское: учение Каббалы – это описание той драмы, которая разыгрывается между Творцом и творением. Такова еврейская параллель трагедиям древних греков. Каббалисты раскрывают для новоначальных этот драматический сюжет, используя т. наз. «язык ветвей» – земных символов духовных реалий. Христианам этот метод знаком благодаря евангельским притчам.

В этой каббалистической бессубстанциальности – в волюнтаристском мире сил – доктор Лайтман у себя дома. Для меня же (думаю, не для меня одной) здесь первый барьер на пути к Каббале. Тому, кто воспитывался в атмосфере платонической метафизики, трудно дается постижение тех хотя бы философских воззрений, которые дух понимают чисто динамически. Надо, к примеру, долго привыкать к философскому диалогизму, в котором сам диалог парадоксально предшествует его участникам, – когда первично das Zwischenmenschliche, а die Menschen оказываются производными межличностного диалогического события. Нелёгок для интуиций платоника и экзистенциализм с его приматом экзистенции (существования) по отношению к эссенции (сущности). Бытие как чистый акт (Бердяев, Бахтин), как время (Хайдеггер), подобно воде ускользающее меж пальцев, как одно мессианское задание, не предполагающее данности (Г. Коген), как движение к недостижимой цели – Авраамово пустынническое странствование в вере (Лев Шестов): эти философские парадигмы, противоположные метафизике платонического типа, восходят как раз в конечном счете к динамизму и волюнтаризму Каббалы.

То, что для доктора Лайтмана абсолютно естественна именно такая мировоззренческая бессубстанциальность, для меня есть одно из основных свидетельств его каббалистического «постижения» – наличия у него соответствующего неотмирного опыта. Блестящее владение равом сложнейшей концепцией Высшего Света в ее удивительных деталях уже вторично. Лайтмановская Каббала в ее теоретической части опирается на наследие Бааль Сулама. Изложению учения о десяти сфирот – каббалистической метафизике или строению духовного мира – Бааль Сулам посвятил несколько томов своего главного труда[519]. Мы, христиане, представляем себе главные стадии мирового процесса – сотворение мира, его, вместе с человеком, падение и последующее восстановление – на основании интерпретации Библии отцами Церкви; русские мыслители Серебряного века восполнили, в духе философского модерна, это традиционное понимание. Но метафизическая основа данного воззрения была заложена Каббалой. Согласно каббалистической теософии, мировой процесс заключается в сложном, многоступенчатом и многоуровневом взаимодействии Света с творением. В результате такого взаимодействия возникают сфирот, миры и парцуфим – души[520]. Все эти образования, повторю, суть модификации желания – бессубстанциальные, подвижные и при этом подчиняющиеся высшим духовным закономерностям. Законы духовного мира где – то изоморфны психологическим: ведь макромир – он же и микромир, дух человека. Так что скелет и «ген» мироздания – десять сфирот, модусов спускающегося в пучины творения Света Творца – определяют собою и метафизику человека. Мироздание развивается, «желание», усложняясь, мало – помалу наполняется Светом, творение восходит к Творцу, уподобляясь Ему. Катастрофа «швиры» – «разбиения сосудов» – теософски сложнейшее событие, нарушающее порядок в высших духовных мирах, в нашем – низшем мире оборачивается «грехопадением», которое имеет специфически каббалистическое объяснение. Мировой процесс телеологически устремлен к «последнему исправлению» – гмар тикун. Цель этой величественной теософской картины – полное тождество, слияние исправленного творения с Творцом, наполнение Светом всех подвалов сфиры Малхут – Царства желания, нашего мира. Доктор Лайтман рискованно уточняет: в гмартикун творение занимает место Творца и больше не нуждается в Творце. «Победили Меня сыновья Мои», гласит, от имени Творца, каббалистическое присловие, часто вспоминаемое равом. Но этого хочет сам Творец; Его изначальный замысел – создать равного Себе Другого, и для этого надо до предела наполнить творение Светом, максимально тем самым удовлетворить желание. Для моего христианского сознания здесь, конечно, один из смущающих моментов Каббалы: всякая попытка встать на место Бога христианством расценивается как люциферизм. Доктор Лайтман говорит иногда даже о каббалистическом императиве для человека превзойти Творца – практически опережать Его в своем предвидении и тем самым реально обрести свободу – начать управлять собственной судьбой…

Метафизика Каббалы учит о двух мирах – высшем, духовном, и нашем, земном. Этот последний (олам азэ) занимает в мироздании ничтожнейшее во всех отношениях место, является вселенским подпольем. В этом своем мироотрицании Каббала – типичнейший гностицизм; ее теория и практика зовут человека подняться над миром, раскрыв для себя Творца. Доктор Лайтман в философском отношении – радикальный субъективист, побуждающий вспомнить об учении Беркли, а также о монашеской неотмирности. В русской мысли ему особенно близок Бердяев, чающий исчезновения фиктивного мира «объективации» через погружение субъекта в его внутренний мир духа. Наша картина мира, согласно Михаэлю Лайтману, создана для нас нашими органами чувств и мышлением, а потому не просто существует лишь в нашем сознании, но беспрекословно иллюзорна. Ни предметов нашего земного окружения, ни наших ближних, ни нас самих, – также и высших миров и даже самого Творца на самом деле нет, настаивает доктор Лайтман. Будь мы устроены по – другому, наш образ мироздания был бы иным. Как видно, современный учитель Каббалы предельно упрощает – радикализирует пессимистический взгляд на познание, не прибегает к обходным путям решения старой гносеологической проблемы. Думается, это отчасти связано с сугубым демократизмом всего его проекта.

Каббалистическая картина мира пишется доктором Лайтманом широкими, грубоватыми мазками, причем в обратной перспективе. Этот искусствоведческий термин здесь весьма уместен. Подобно древней иконе (которой подражали авангардистские полотна), Каббала Лайтмана своим предметом имеет саму реальность, а не кажимость – видимость. И чтобы выйти из Эвклидова пространства прямой перспективы – иллюзорного земного мира, человек должен буквально обратиться – как бы вывернуться наизнанку и устремиться внутрь себя. В своем внутреннейшем, духовном, человек – микромир – находит макромир, ту же самую его духовную сущность. Доктор Лайтман описывает это обращение как замену желания получения на желание отдачи, что уподобляет человека – эгоиста Творцу, Свету любви. Речь у Лайтмана идет об экстазе – выходе практика – каббалиста из себя в объективный мир – область творческого Света. Ниже мы увидим, что, согласно новейшей Каббале, для этого требуется от ученика. Пока замечу, что выход из иллюзии в реальность – это каббалистический аналог мистериального посвящения. Подобный переход через максом означает лишь начало духовного подъема человека над животным уровнем. Доктор Лайтман не признаёт никакой ценности за культурой и даже религией, из эгоизма – ложного мира, по его мнению, не выводящими.

Но как ищущему смысл жизни достичь обращения – преодолеть максом и раскрыть для себя Творца? Духовная практика лайтмановской Каббалы основана на ее метафизике и антропологии. Согласно этим представлениям, человек, Адам Ришон, был создан как единая Душа – парцуф, как особым образом организованное единое желание. На деталях того, почему мировая Душа разбилась, я останавливаться не буду. Сейчас мне важно то, что, согласно Каббале, в мировом процессе единство Адама должно быть восстановлено – восстановлено действием Света, но при участии людей – искр разбитой Души. И вот, все усилия профессора Лайтмана сфокусированы на деле восстановления Адама, что́ означало бы достижение цели творения – гмар тикун, т. е. конечного исправления. – Методология восстановления выстроена по типу священной – мистериальной игры. Огромное значение доктор Лайтман придает созданию каббалистических групп – «десяток», по числу сфирот, образующих мистическое мировое древо. Члены такой группы, участники действа, сосредоточены на его цели – на состоянии гмар тикун, в котором достигнуто единство Адама и совокупное человечество соединяется со своим Творцом. Мировая Душа при этом оказывается наполненной Высшим Светом и превращается в силовое поле, динамическую систему связанных между собой незримыми нитями экзистенциальных центров – «точек в сердце» участников каббалистической группы. От эгоистических индивидов, как бы случайно объединившихся в «десятку», требуется лишь общее устремление к Творцу и «взаимное поручительство». И вот, согласно доктору Лайтману, опирающемуся здесь на взгляды своего учителя Рабаша, духовная работа этой «десятки» – чтение и обсуждение каббалистических текстов и т. п. – приведет к превращению группы в парцуф из десяти сфирот, т. е. в модель «исправленного» – единого Адама конца времен. Доктор Лайтман настаивает на игровом – намеренно искусственном, ролевом характере работы членов «десятки», притягивающей к себе Высший Свет, который помогает объединению и превращению десятки в оформленный парцуф. Поскольку «Творец» в лайтмановской Каббале – никак не Личность, но высшая Сила – сама «Природа», то преображение десятки – ее просветление, означающее преодоление максома и выход в высший мир, – имеет природно – каузальный, я бы сказала – магический характер. Здесь ничего не дается даром: Свет надо «тянуть» исключительно усилием снизу. Это путь «без Машиаха», путь не для слабых – «нищих духом» и «теплохладных», но для одержимых огненной страстью. Христианину такой путь – такая духовная практика представляется трагической. В ореоле трагизма нам видятся лица каббалистических равов древности на сохранившихся порт ретах, безысходно – трагичны в их глубине «Хасидские рассказы» Мартина Бубера и пронзительные мелодии Бааль Сулама в исполнении учеников Михаэля Лайтмана[521]. Но мой взгляд исключительно внешний. – Я укажу еще на практику совместных трапез, подкрепляющих братское единение в десятках: она роднит эти группы с христианскими агапами. Роль же каббалистического «учителя», особенно значительная в хасидизме, в Каббале Лайтмана, пожалуй, онтологична. Достигший постижения учитель – душа, метафизический центр группового парцуфа. Без участия учителя мероприятия каббалистов профанируются, духовно опускаются до… рискну сказать, среднемещанского уровня.

Здесь надо обозначить еще один важнейший момент каббалистической анропологии – ее непримиримость к индивидуализму, отождествляемому с эгоизмом, упорствованию в грехе. Впрочем, то, что самим собою – личностью – индивид становится только в соборном организме Церкви, есть аксиома и для христиан. «Без Церкви нет спасения»: в этой интуиции мы едины с каббалистами. Но каббалистическая «соборность» еще радикальнее христианской. По словам доктора Лайтмана, отдельный человек не в силах притянуть на себя Свет и начать исправление. Более того, индивид не является и душой, то есть по сути не отличается от животного. Метафизической единицей в Каббале выступает лишь парцуф – «десятка», «группа; «душа» непременно соборна: я делаюсь душой лишь в меру моего «правильного» объединения с товарищами. Степень моего духовного восхождения также определяется моей включенностью в группу. Во всем важнейшем я всецело завишу от группы: только группа способна вызволить меня из страшных состояний падения, дать смысл моему существованию, – от группы я не отрываюсь и в смерти. Группа в отношении меня выступает в роли Творца, духовно превосходя меня безотносительно к уровню ее участников. Группа это некий сосуд (кли) – единое желание и единое сердце, к которому я обязан подстроиться. Мы, христиане, постигаем подобные истины при нашем воцерковлении. Но как велик и мощен церковный «парцуф» – вселенское Тело Христово – в сравнении даже и с «мировым кли» каббалистов! Величие Церкви не только количественное и институциональное, но в первую очередь метафизическое и духовное. Единство христиан уже осуществлено во Христе, Мессии, – оно обязано Крестной Жертве Спасителя мира. Благодать вечной жизни христианин получает «туне» – даром, и черпает ее из бездонного церковного резервуара в меру своих возможностей и желания. Каббалистическая вселенская печаль христианам чужда. И причина этого отнюдь не в психологии…

Здесь я вновь вернусь к каббалистической практике. Ее смысл абсолютно эсхатологичен. «Десятка» моделирует собою исправленное творение, единого Адама конца времен, – почти мистериально разыгрывает сюжет всеединства. Каббала Лайтмана в этом радикальна: во имя конечной цели творения ею обесцениваются все промежуточные ступени – сам видимый мир, телесность, культура и история, социум, повседневное существование человека. Настоящие каббалисты – даже не просто монахи, а схимники, отгородившиеся стеной искреннейшего отвращения от всех впечатлений земной жизни. Подобное гностическое гнушение плотью бытия, как известно, отличало и натуру Бердяева. – Но что возможно сказать собственно о каббалистическом тренинге в десятке? Михаэль Лайтман описывает духовный путь каббалистов с особой доскональностью и проникновением. Вот теоретические основания этого тренинга. «Исправление» творения, т. е. желания, состоит в гармонизации двух его тенденций – его собственной, т. е. эгоизма, воли к получению, и привносимой в творение Светом Творца – свойства отдачи, альтруизма. Эгоизм не подлежит отсечению: над ним между членами группы строится мост альтруизма. Эгоизм в Каббале не признается за зло, т. е. недолжное: с эгоизмом, грехом надлежит работать. Каббала учит о «левой» и «правой» линиях – свойствах «получения» и «отдачи», и о правильном пути по «средней» линии как бы между ними. И порой кажется, что методика Рабаша и доктора Лайтмана просто культивирует практику нашей повседневной жизни: в самом деле, себялюбие в ней естественно сочетается со служением другим, порой даже с бескорыстной любовью. Однако не стоит с ходу профанировать вещей глубоких и загадочных.

Дело в том, что в практике лайтмановской Каббалы как бы равноценны обе линии – левая и правая, эгоизм и альтруизм, получение и отдача. В своих интереснейших толкованиях Моисеевой Торы[522] профессор Лайтман высказал ключевое: Каббала – это древо познания добра и зла[523]. Подобно световой вспышке, данный тезис проясняет существо каббалистической практики[524]. Ее цель – полное раскрытие человеческой природы в ее «добре» и «зле»[525], выявление всех желаний получения, наслаждения. Такова цель Творца по Михаэлю Лайтману. При этом возрастание в «добре» – отдаче, альтруизме идет рука об руку с возрастанием в «зле», т. е. эгоизме и ненависти. Всё это переживается в десятке ее членами. Понятно, что такая практика не для тонких и самолюбивых натур: здесь требуется, по выражению доктора Лайтмана, «бульдожья хватка», страстная воля к постижению Творца. Загадочность этого пути коллективных экстазов, на котором падение в отчаяние сменяется подъемом к светоносной радости, тем сильнее, что зло, отпадение от Творца, должно достигнуть меры библейского «змея», по простому – дьявола. При этом возвышение в добре позволяет адепту подняться в светоносный мир Ацилут. Мне неизвестно (да и не слишком интересно), достигают ли этих метафизических пределов нынешние ученики рава Лайтмана. Также лично для меня неактуален и вопрос о духовной опасности этой практики в десятках. Исследователю – теоретику гораздо интереснее понять, куда денется в конце исправления творения (гмар тикун) возросшее до предела зло. Пока я могу лишь подвести итог по поводу квазиэтического дуализма лайтмановской Каббалы: подобные принципы в христианстве принято считать манихейскими. Скажем, воззрение Мережковского – его теория метафизического равноправия «двух бездн» – чисто манихейское по духу. Мережковский задал тон всему Серебряному веку, сам получив вдохновение от Ницше, а затем от Льва Шестова. Человек русского Серебряного века, как бы качающийся на качелях над мировой бездной – от полюса добра к полюсу зла со всевозрастающей амплитудой[526], – мне очень напоминает о каббалистической практике по М. Лайтману[527].

Блестящий лектор, доктор Лайтман в XXI веке совершенно открыто и детально обнародует свое воззрение. Доктор Штейнер ровно сто лет тому назад был так же откровенен и апеллировал к свободе тех, кто ему внимал. Но вот, посмертие человека – та проблема, которая в антропософии раскрыта гораздо детальнее, чем в общедоступной Каббале[528]. Профессор Лайтман уклончиво и неохотно касается загробного существования человека и даже советует своим слушателям вообще о смерти не рассуждать. Его отрывочные высказывания на этот счет рисуют туманную и малоутешительную картину. Поскольку в лайтмановской Каббале бытийственен – т. е. способен к взаимодействию с Творцом и является душой не индивид, а парцуф (состоящая из десяти товарищей группа), то правомерно говорить о бессмертии лишь парцуфа. Индивид же бессмертен постольку, поскольку при жизни он сумел включиться в тот или иной парцуф. В другом случае после смерти физического тела от человека останется лишь «точка в сердце»[529], которая вновь спустится в теле в земной мир, дабы предпринять новый кругооборот. Впрочем, реинкарнация в Каббале имеет всеобщий характер. В своих последующих воплощениях люди входят в более высокие парцуфим; характер посмертия, видимо, очень сильно зависит от степени «исправленности» человека, что́ в Каббале Лайтмана совпадает с его готовностью к отдаче. Крестная жертва Иисуса Христа, Его посмертное сошествие во ад, ад «упразднившее» – те важнейшие аспекты христианской сотериологии, которые каббалистами, разумеется, в расчет не принимаются. Надо думать, посмертная участь членов Христовой Церкви иная, чем загробная судьба каббалистов хотя бы в силу различия Церкви и каббалистических парцуфим. М. Лайтман говорит иногда об отдельных человеческих желаниях, как бы толкущихся в невидимых мирах; быть может, эти желания суть продукты распада того, что теософии называется астральным телом. Но повторю: смерть и посмертие – то, о чем каббалистический учитель предпочитает не рассуждать.

Мне осталось лишь указать на дистанцирование доктора Лайтмана от традиционных религий, – он подчеркнуто уклоняется от их обсуждения. На кого рассчитана его собственная миссия? Преимущественно на «беспочвенных», потерянных и заблудившихся в бытии наших современников любой национальности. Середнячок по умственному и образовательному уровню, непричастный к высокой культуре, впервые задумавшийся о «смысле жизни», – обладающий, как раз по причине этой своей серости, пиететом к «науке» молодой человек: вот материал, наиболее пригодный для дела профессора Лайтмана – ваятеля душ и архитектора Третьего Храма. Как читатель видит, я не смогла удержаться на уровне описательной информативности и позволила себе, в связи с этим интереснейшим современным проектом, интонацию… не столько критическую, сколько научно – оценочную. Но намерения выказать собственное – христианское – превосходство у меня нет. В иудейском мире Каббале принадлежит высочайшее место, – а благодаря трудам доктора Лайтмана она делается достоянием и «народов мира».

2. «Творчество» и «отдача»

«Новый духовный человек может быть только солнечным человеком, излучающим изнутри свет на мир.»

Бердяев Н. А.[530]

Если бы Михаэль Лайтман – доктор философии между прочим[531] – не заявлял о своем презрении к философии, то можно было бы предположить, что, развивая Каббалу, он ориентировался на экзистенциализм Николая Бердяева. Философский срез лайтмановской Каббалы – это бердяевский гнозис[532]. И наоборот, последний (1947 года) труд Бердяева «Творчество и объективация. Опыт эсхатологической метафизики» может показаться вышедшим из – под пера Михаэля Лайтмана. Два воззрения – Бердяева и Лайтмана – во многом глубинно созвучны. Ниже я попытаюсь обосновать это странное обстоятельство. Полагаю, что его причина скрыта в подобии духовного опыта Бердяева таковому же каббалиста Лайтмана. То, что Бердяев в высшей степени ценил Каббалу и основал свое богословие на каббалистичес ком концепте Адама Кадмона – «Небесного Человека», отождествив Его с Христом (так же, замечу, чуть позднее поступил софиолог С. Булгаков[533]), как мне кажется, сыграло здесь все – таки второстепенную роль.

В книге Бердяева «Самопознание» есть описание духовного переживания, настигшего мыслителя, по – видимому, в начале 1910-х годов: опыт заключался в экстатическом видении сверхъестественного света. Надо думать, природный духовный дар Бердяева до времени как бы дремал в глубине его существа, чтобы затем обнаружиться и стать для него началом новой жизни. В момент этого судьбоносного события Бердяев с присущей ему страстностью практиковал покаяние, стремясь изнутри постичь путь Церкви. Но рефлексия собственной греховности угнетала его: новообращенный, он ждал от Церкви вдохновляющего импульса, а отнюдь не погружения в тупое уныние. «И вот я преодолел состояние подавленности, испытал состояние большого подъема. Это было настоящим внутренним потрясением и озарением. Я летом лежал в деревне в кровати, и уже под утро вдруг все мое существо было потрясено творческим подъемом и сильный свет озарил меня. Я перешел от подавленности грехом к творческому подъему»[534]. Светоносный опыт означал рождение Бердяева – экзистенциалиста и гностика, провозвестника «религии человека», пророка «творческой эпохи». Для Бердяева явление духовного света стало посвящением в тайну «творчества». Вскоре он приступает к написанию программной книги «Смысл творчества. Опыт оправдания человека», – она выйдет в свет в 1914 году. В ней – весь также и будущий Бердяев. Подобно Соловьёву, чья философия была лишь проблематизацией его «свиданий» с «Софией» – попыткой рассказать о них на языке «свободной теософии», – Бердяев всю жизнь стремился исчерпать то великое содержание, которое было сообщено ему в миг духовного озарения.

Но так ли просто понять существо опыта Бердяева? Сам он называл этот опыт откровением «творчества», – пометил свое светоносное переживание словом «творчество». Между тем слово это здесь условно, его значение не совпадает с общепринятым – т. е. созданием человеком культурных ценностей. Лично для Бердяева творческой деятельностью было философствование; но явление света он пережил отнюдь не при философствовании, а в тонком сне. Свет собою знаменовал экстаз, «выход из себя»[535], – состояние, по Бердяеву, предшествующее собственно созидательной деятельности. Однако само существо творчества для мыслителя было сосредоточено именно в таком экстазе, тогда как культурная ценность считалась им лишь побочным продуктом «выхождения из себя», бытийственно низшим в сравнении с самим экстазом. Таким образом, под словом «творчество» Бердяев понимает духовное событие подъема человека в высшее состояние, сопровождающееся, в его восприятии, особой световой вспышкой.

Вот собственные бердяевские формулировки[536]: «Творчество для меня не столько оформление в конечном, в творческом продукте, сколько раскрытие бесконечного, полет в бесконечность, – не объективация, а трансцендирование. Творческий экстаз ‹…› есть прорыв в бесконечность», «потрясение и подъем всего человеческого существа, направленного к иной, высшей жизни, к новому бытию». Творчество, чего бы оно ни касалось, – глубинно это «обращенность к преображению мира, к новому небу и новой земле, которые должен установить человек». Творчество, следовательно, эсхатологично и «богочеловечно»: «новое небо и новая земля» Апокалипсиса (Откр. 21, 1), новый – небесный Иерусалим явятся как плод действий не одного Высшего Творца, но и Его со – творца – человека. «Творческий акт направлен к тому, что имеет мировой, общечеловеческий, космический и социальный характер», – направлен к высшей цели мироздания. Именно творчество выводит человека в духовный мир и мира земного – «мира объектов» по Бердяеву.

Противопоставлению этих двух миров посвящен один из лучших трудов Бердяева – книга 1934 г. «Я и мир объектов». Вот ее основная идея. Окружающий мир, который я воспринимаю и познаю в его противостоянии мне самому – как объект субъекту кантианской гносеологии, есть иллюзорный мир явлений, а никак не сущностей. Он возникает в результате «объективации» – рационалистического познания через понятия (которому предшествует опыт чувств). «Мир объективации есть мир падший, мир заколдованный, мир явлений, а не существующих существ. Объективация есть отчуждение и разобщение»[537]: в философии Бердяева фиктивный мир объективации свое начало имеет в библейском событии грехопадения, вызвавшем разбиение единого прежде универсума и его материализацию. Так что «мир объективации не духовный мир» – не мир «внутреннего существования и внутреннего общения и общности», он – мир «принудительно социализированный»[538]. Духовный же мир – это мир не объектов, а субъектов. Субъект у Бердяева – это творческий деятель в самый момент его «выхода из себя», экстаза. Необходимое условие прорыва в мир духа – это, в глазах Бердяева, переживание экстаза творчества.

Творческий субъект у Бердяева богоподобен: именно в творчестве человек подражает Высшему Творцу – Богу. Творчество – та деятельность, которая соединяет человека с Богом – Христом. Под Христом Бердяев имеет в виду не «Агнца Божия» – кенотического евангельского Христа, но Христа Второго пришествия, в Его божественно – творческих «силе и славе». Человек выступает как сотрудник, со – творец Христа Апокалипсиса при создании Им нового мира. И не как – то иначе, а в творчестве, согласно Бердяеву, осуществляется единение людей – творцов в Боге Творце – во Христе. В творчестве раскрывается мир необъективированный – духовный; во Христе – Втором Адаме – восстанавливается единство Адама Первого – достигается конечная цель творения. И одновременно с выступлением человечества в мир духа – единый мир богоподобных субъектов, происходит «угасание объективированного, вещного, уплотненного и отяжелевшего, лишь социально общеобязательного мира». Это произойдет при наступлении чаемой Бердяевым – хилиастом «творческой эпохи», «нового эона», когда совершится «раскрытие тайны существования»[539] и явит себя «новая духовность», которая «должна быть возвращением внутрь подлинного существования»[540].

Бердяев – поборник «революционной» духовности, – например, профетической, которую он противопоставляет пассивному созерцанию «мистиков». В серии книг 1930-х годов он ищет все новых и новых слов и образов для выражения своего «посвятительного» опыта. Речь всегда идет о прорыве в иной мир – о завоевании Царства Божия («не царства мира сего, который и есть объективация»[541]), непременно о духовной активности, а главное – о внесении в мир новизны, о коренном изменении мира. Говоря о духовной практике, Бердяев неизменно возвращается к концепту «творчества». Ведь его искания направлены на «Богочеловечество», но именно в творчестве человек уподобляется Богу, т. е. Творцу. В полной мере это осуществимо лишь во Христе: «Христос стал имманентным человеческой природе, и это охристовывание человеческой природы делает человека Творцом, подобным Богу – Творцу»[542]. Приведу еще пару важных для понимания бердяевской эсхатологической мысли цитат: «Новая духовность должна производить впечатление развоплощения; она восстает против воплощения как объективации»; «Высшая духовность есть окончательное угасание объективности. Царство духа есть внутреннее царство субъективности, царство свободы и любви, не знающее внеположности и отчужденности, т. е. каузальных отношений и отношений властвования»; для Бердяева вопрос стоит о некоем «катастрофическом перевоплощении» земного мира[543], осуществляющемся силою совокупного творческого усилия человечества.

Учение Бердяева с точностью до терминов совпадает с лайтмановской Каббалой: вновь приведу здесь свой главный тезис. И Бердяев, и Лайтман исходят из представления о сокрытии Творца ради раскрепощения человека в его свободе; оба мыслителя полагают, что человек обязан завершить дело творения и для этого уподобиться Творцу в Его деятельности; как экзистенциалист, так и каббалист видят цель творения в его одухотворении – в «развоплощении» мира и его единстве на духовном плане. Одновременно оба, Бердяев и Лайтман, считают, что ради благополучного достижения конца человек должен подражать демиургической Высшей Силе[544]. При этом Лайтман Творца – Природу отождествляет с силой отдачи и любви и полагает, что человек уподобляется Творцу, заменяя свою волю к получению на волю к отдаче. Для отдающего, видящего все в «отраженном» – испускаемом им самим свете, образ мира в принципе меняется: за миром существ обнаруживается мир духовных сил. Но как человеку сделаться «отдающим»? Согласно доктору Лайтману, для этого потребна каббалистическая практика, которой он как бы выворачивается наизнанку – обращается, изменяя на противоположные свои бытийственные интенции. В группу «отдающих» может быть привлечен духовный Свет, который внесет в нее качество всеединства и сделает парцуфом – душой. Преодолеть максом и вступить в духовный мир, учит доктор Лайтман, в состоянии лишь отдающий. Невольно здесь сразу напрашивается параллель с учением Бердяева. В глазах последнего, для выхода в высшее бытийственное измерение требуется не намерение отдачи, но нечто весьма похожее – усилие творчества. Ниже я попытаюсь разобраться в том, насколько сходны и как разнствуют эти два понятия.

…Если ключевым понятием в концепции доктора Лайтмана является «отдача» как прерогатива Творца, то семантически «отдача» по сути равнозначна «творчеству». В волюнтаристской Каббале роль небытия, ничто играет желание «получения»; именно из так понимаемого ничто, благодаря наполнению желания Высшим Светом Творца, развивается, бесконечно усложняясь, творение[545]. Процесс сотворения мироздания – это величественная световая картина, которая доктором Лайтманом представляется в качестве некоей тонкой физики: свет бьет в сосуды желаний (кли), частично отражается от их «экранов», частично наполняет сосуды; он стремится в низины бытия, ослабевая в «фильтрах» «миров»; желания, усложняясь под воздействием света, порождают из себя новые желания, – при этом модифицируются и светá. Но дробление, дифференциация твари сопровождается и стремлением к объединению – к мирозданию интегральному, что также совершается под воздействием Света. Свет – это образ отдачи, и отдача эта есть лишь творчество, ибо другой цели у Света нет[546].

В гностическом экзистенциализме Бердяева центральное место занимает категория творчества. То, что «творчество» предполагает «отдачу», как бы очевидно и позволяет предположить родственность Каббале бердяевского гностицизма. В самом деле: Бердяев переживал светоносное духовное постижение в «творческом подъеме» – каббалист прорывается в область Света, преодолевает максом, достигнув опыта отдачи. Но сразу же обнаруживается и разница двух путей гнозиса. «Творец» Бердяева – это индивид, гениальная личность, действующая в одиночку, а нередко и противопоставляющая себя окружению – «толпе», «черни» и пр.[547]. В лайтмановской же Каббале «отдачу» практикуют в группе, причем субъекты самые заурядные. Правда, и бердяевскому «творцу» солипсизм в корне противопоказан: «Творящий должен воплощать для мира и для людей свои образы иного [бытия], свой экстаз, свой трансцензус, свое приобщение к иной жизни»[548]. Без адресата, без некоей человеческой общности, в которую «коммюнотарно», «соборно» включен субъект, творчество невозможно. С другой стороны, и доктор Лайтман настаивает на том, что и в «десятке» личность не погибает, а напротив – возвышается, хотя и отменяет себя перед группой. Оба воззрения, при очевидном различии их гностических практик, имеют в виду идеальную соборность. Каббалистическая практика в «десятке» квазиэтична и напоминает о церковном смирении; «творчество» гения в принципе «по ту сторону добра и зла». Но вот, гениальность, по Бердяеву, оказывается именно способностью к отдаче, что́ и сближает его гнозис с Каббалой. «Величайшие творцы», пишет поздний Бердяев, «вносят принципиально новое, небывалое в мировую и историческую жизнь», «вносят, а не получают» [выделено мной. – Н.Б.], «от них исходит, а не ‹…› в них входит». «В творческий акт человека привносится новое, ‹…› прорывающееся из иного плана мира, ‹…› из просветительной свободы», «от духа», – и это освобождает «от тяжести и рабства этого мира»: в творчестве как «акте», «экстазе», «прорыве» «кончается старый мир»[549]. «Мир должен пре вратиться в образ красоты, раствориться в творческом экстазе»[550]: не принял ли бы рав Лайтман этот бердяевский тезис как свой собственный?..

Прежде чем двигаться дальше, я снова хочу подчеркнуть: «отдача» в Каббале Лайтмана и «творчество» в экзистенциализме Бердяева отнюдь не привычные повседневные понятия, но гностические категории. «Отдающий», повторяет вновь и вновь доктор Лайтман, на самом деле ничего и никому не отдаёт; творческий продукт или культурная ценность, настаивает Бердяев, как бы и не нужны творцу, будучи незначительным довеском к творческому акту. Ведь плоды творчества всегда разочаровывают, поскольку не создают новой действительности, – творчество всегда трагично. Значение, притом решающее, имеет «намерение» отдачи (у Лайтмана) и необъективируемое творческое «действие» – само событие творческого «экстаза» (у Бердяева). Смысл «отдачи» и «творчества» в том, что они выводят их субъекта в высший – духовный мир, и соединяя его с Творцом, сообщают подлинное постижение реальности. «Отдача» и «творчество» способны как бы вывернуть субъекта наизнанку, изменив его свойства и интенции на противоположные. Субъект разворачивается в направлении своего внутреннего мира и там, в сфере духа, обретает общий всем универсум, поскольку в их существе микрокосм и макрокосм обладают подобием: человек космичен, космос же антропоморфен. Такая – перевернутая действительность человеком переживается как блаженная, высшая. И понятно, почему гностики, преодолевшие роковую грань, «перевернувшиеся», как Данте с Вергилием в центре Земли, с особым презрением относятся к видимому миру – считают его падшим, иллюзорным, подлежащим упразднению: в опыте «отдачи», «творчества» или ином им открылась «реальнейшая реальность». Состояния «отдачи» и «творчества» эзотеричны, слова эти – лишь условные обозначения переживаний, доступных немногим.

Здесь я рискну допустить, что доктор Лайтман и Бердяев – эзотерики – гностики – проблематизируют однотипное переживание, раскрывающее высший мир. Бердяев в «Самопознании» сообщает о спонтанном вторжении духа в его существование, в случае доктора Лайтмана «переход через максом» стал, по – видимому, плодом многолетнего каббалистического тренинга. Но обе практики «обращения» – «творчество» и «отдачу» – отличает светоносность. Доктор Лайтман, говоря о Творце, всегда имеет в виду Его явление в качестве Высшего Света. Бердяев творчество непременно связывает с духовным светом: познание (оно же – творение субъектом истинного – необъективированного мира) считает самовозгоранием света Логоса в бытии. В недрах человеческого существа Бердяев созерцает восход духовного Солнца. «Ich muss die Sonne sein» – «Я обязан быть Солнцем», – любил он повторять стих Ангелуса Силезиуса. Бердяев – христианин, и для него Высший Свет в догмате соотносим с Христом – воплотившимся Логосом. Но с другой стороны, Бердяев – экзистенциальный метафизик и гностик – с «Логосом» связывает не прямо Вторую Ипостась Бога Троицы, но «универсальный [т. е. космический. – Н.Б.] разум», «первоисточник Солнечной Истины». Она может обернуться и «судом над ложью мира, светом, обличающим тьму». Вообще «Истина есть не отражение мира таким, каким он есть и представляется, а есть борьба с тьмой и злом мира». По Бердяеву, всякое познание светоносно, даже если оно есть заурядная объективация, ибо «все лучи света исходят из Солнца», «Логос – Солнце спускается в падший, объективированный мир», нисходит в земную «логику». Но гнозис – познание высшее – следует в обход логики и нацелен на сам Логос: «я» творчески – познающее, выступившее из себя, в своей глубине «соприкасается с нуменальным духовным миром»[551]. Цель Лайтмана – опытно раскрыть Творца; цель Бердяева – постичь, в духовном свете Логоса, «универсальность и целостность раскрывающейся Истины»[552]. Речь, по – видимому, идет об одном и том же особенном переживании.

3. «Бытие» в экзистенциализме Бердяева

«Метафизика возможна лишь как символика духовного опыта.»

Бердяев Н.[553]

Категория бытия (а это верховное понятие метафизической философии) в воззрении Бердяева особенно эзотерично. Вообще – то экзистенциализм – это философия существования, бывания; спрашивается, какое место в ней занимает «бытие»? В самом раннем программном труде Бердяева «Смысл творчества» (1914 – 1916 гг.) категория бытия представлена уже как переходная, подлежащая упразднению. Проблему бытия Бердяев ставит как проблему тварного бытия: «Бытие мира – тварное, сотворенное и творимое бытие». «Бытие» соотносится им с категориями Творца и творчества, субъективизируется, динамизируется – вовлекается в процесс. Бытие у Бердяева словно не в силах сохранить покой и оборачивается существованием. «Тварность говорит о Творце», бытие – не только «сотворенное», но и «творимое»; более того – «мир сотворен не только тварным, но и творческим»[554]. Бердяев, понятно, здесь имеет в виду человека – творца. Всю жизнь он будет заниматься бытием как творчеством, что́ и окажется для него существованием. В «Смысле творчества» тезисно представлено все учение Бердяева о бытии, трансформирующееся в учение о существовании: «Онтологически существует лишь один мир, одно божественное бытие. Но падение бытия раскололо и раздвоило его. Мир пришел в болезненное состояние. Мир «сей» и есть болезнь бытия ‹…›. Мир «иной» и есть здоровое бытие ‹…›. Мир «сей» должен быть преодолен и побежден»[555]. Преодолена и побеждена падшесть бытия будет не как – то иначе, но силою человеческого творчества: новая «творческая эпоха» станет «сверхкультурной», и человек, прежде созидающий культурные ценности, станет способным к «созданию нового бытия, продолжению дела Божьего творения», – человек здесь сравняется с Творцом[556]. Уже ранний Бердяев в своих гностических умозрениях наблюдает «распластование и распыление мира, переход [мира] в иное измерение». При этом как бы невзначай он говорит об «избавлении [мира] от материи»[557]. Мировое преображение стоит у Бердяева под знаком Апокалипсиса: «иное измерение» бытия у него помечено символами «Нового Иерусалима» – «нового неба и новой земли». «Творческий акт личности ‹…› расковывает бытие»[558]: вот, простой лишь на первый взгляд, тезис эзотерической онтологии Бердяева.

Сохраняя для себя традиционную категорию бытия, Бердяев хочет попутно сказать, что предлагает проект новой метафизики – всеобъемлющую philosophia prima, учение о началах. И в самом деле, его итоговая книга 1947 года, в которой категория бытия – центральная, имеет подзаголовок «Опыт эсхатологической метафизики». Трактовка Бердяевым «бытия» – это один из его самых дерзких вызовов здравому смыслу. Старое парменидо – платоновское «бытие» им как бы выворачивается наизнанку: молниевидные вспышки, прорезывающие темную бездну – вот новый бердяевский образ бытия, заместивший собою неподвижную картину звездного неба – величественную статику Единого[559]. В основе подобного гностического понимания «бытия» – светоносный мистический опыт Бердяева, который он конципировал как прорыв в духовный мир и соотнес с экстазом «творчества». Такой опыт напоминает о каббалистическом преодолении «максома» – о переходе на высшую духовную ступень в каббалистической практике. Соответственно этому «эсхатологическая метафизика» отличается от каббалистической, с ее световой динамикой, метафизики – учения о всеедином бытии, лишь усилиями Бердяева примирить ее с христианскими представлениями – подвести под верховное понятие «богочеловечества». Речь идет, понятно, о приватном христианстве Бердяева – христианстве «апокалипсическом»: Христос для Бердяева – не кенотический «Агнец Божий», не «Распятый» (Ницше), а Творец, грядущий в мир в силе и славе, воскресший Богочеловек.

Во избежание недоразумений я поясню свой тезис о близости к Каббале «эсхатологической метафизики» Бердяева. Разумеется, Бердяев не пользуется собственно каббалистическими понятиями сфирот, миров, парцуфим и т. д.: из терминов Каббалы он берет лишь имя Адам Кадмон, вкладывая в него нужный ему самому смысл. Видимо, Каббалу он знал лишь в ее преломлении у Бёме и Баадера и отчасти через софиологов. Но каббалистическая теософия Бердяеву и не была нужна, – теософский подход в его западном варианте был им раскритикован и отвергнут еще в 1910-х годах. Импонировала же ему именно философия Каббалы, сосредоточенная в его глазах в концепте Небесного Человека, которого он и называл Адамом Кадмоном. Иначе говоря, с Каббалой Бердяева естественно сближал его универсальный антропологизм – исповедуемое им учение о микро– и макрокосме, о человеке как «микротеосе». В Каббале аналог этому – универсальность схематического «древа» десяти сфирот, как бы генетически определяющего каждый элемент мироздания, – в частности, строение человека. С другой стороны, Бердяев от природы был мистиком и гностиком; но архаичнейшая Каббала – это корень всякого гнозиса. Ненавидящий плоть, наличный мир и стремящийся создать «свой собственный мир»; томимый «жаждой вечности»; имевший вкус к этической духовности и преодолевший в себе «что – то ставрогинское» – зло весьма извращенное[560]: эти взятые почти наугад черты характера Бердяева выдают его предрасположенность к Каббале. Укажу еще на страстную волю к преображающему мир концу. Бердяевский эсхатологизм здесь созвучен пафосу Каббалы уже ХХ века – Каббалы отца и сына Ашлагов, учивших о «последнем поколении» и близком «конце исправления».

«Бытие» в Каббале и экзистенциализме Бердяева – это бытие духовного мира, чем и объясняется эзотеричность данной категории в обоих воззрениях. Бердяев не уставал жаловаться на то. что его не понимают, – с другой стороны – на трудность выразить положительный смысл своего учения. Он как бы посылал весть из иного для нас – родного для себя мира в мир чужой[561], будучи вынужден говорить на языке этого последнего – плотного трехмерного мира, – на языке малопригодном для передачи переживания запредельного. Отсюда парадоксальность бердяевских формулировок[562], трудность – до невозможности – встретиться с Бердяевым в его бытийственных интуициях. То же самое можно сказать о Каббале: мы, профаны, имеем дело лишь с ее эвклидовской проекцией.

Русский Серебряный век, начиная с Соловьёва, жил стремлением преодолеть кантианский агностицизм и феноменализм и найти путь к знанию ноуменальному. И вот, кантианскому – субъект-объектному естественнонаучному опыту Бердяев противопоставил опыт творческий. Он исходил из «признания метафизической реальности субъекта как нумена, как духа»[563], – из интуиции существования «я». Философия Бердяева – это откровенная Ich-Philosophie, в которой краеугольный камень – существование «я», субъективного духа. Из этой первичной интуиции разворачивается все бердяевское воззрение, уже здесь, в своем истоке, близкое Каббале: каббалист познает – строит мироздание, отправляясь от «точки в сердце», в которой присутствует Творец, которая тоже переживается им как «я» и «дух». М. Лайтман учит развивать и расширять «я» с помощью групповой практики, которая, по его утверждению, способна привлечь на группу Высший Свет и преобразовать ее в систему из десяти сфирот – в парцуф. Только парцуф – а не индивид – обладает, согласно Каббале, бытием: он – единое желание «десятки» – способен к уподоблению Творцу в своем всевозрастающем «исправлении». Бердяев же идет от бытийственности индивида, что́, полагаю, обусловлено его христианством, обосновывающим – в лице Иисуса Христа – онтологическое достоинство отдельной личности. Посмотрим, как из интуиции «я» Бердяев выводит всеобъемлющую метафизику.

Отправляется мыслитель, повторю вновь, от гносеологии, обозначая два пути познания. Первый путь – это путь «объективации», «самоотчуждения духа в объективность» (с. 89), на котором познающий субъект сам порождает мир – «мир объектов», явлений, «который не есть подлинный мир» (с. 88). «Реальностью в себе» «объективный» мир науки и повседневной жизни не обладает, но, будучи «иллюзией сознания», он порабощает человека. Доктор Лайтман рассуждает о познании сходно, но с еще более крайним субъективизмом. То, что мы принимаем за окружающий мир, на самом деле порождено нашими пятью чувствами, обусловлено устройством соответствующих органов. Такого мира на самом деле нет, – этот иллюзорный образ принадлежит лишь моему сознанию, находится во мне. Чтобы познать мир вне меня, утверждает доктор Лайтман, надо выйти из себя, пережить в полном смысле слова экстаз, – преодолеть максом. Для Бердяева «объективация» – то обстоятельство, что познающий субъект создает фикции феноменов, – это «тайна», которую Кант, подведя к ней, не объяснил. И вот, сам Бердяев возводит тайну объективации к грехопадению, означающему распад мира и взаимное отчуждение его частей: именно из – за этого возникает субъект – объектное противостояние. Грех Адама заключался в его ложном волевом избрании: главная интенция его сознания от Бога обратилась на творение. Тем самым цельная «первореальность» мира в Боге скрылась от его взора, и вместо нее выступил иллюзорный множественный «мир объектов» – «проекций вовне того, что имеет подлинное существование лишь в субъекте» (с. 119). Как видно, Бердяев и доктор Лайтман практически едины в оценке профанного в их глазах – субъект – объектного познания, считая его проецированием во внешний мир чисто субъективных представлений познающего.

Об освобождении от власти падшего мира Бердяев говорит почти в каббалистических выражениях: «Если этот мир есть моя объективация, создающая идолы и иллюзии сознания, то я могу создать иной, лучший мир. Победа над властью объективации есть мессианская надежда» (с. 96). Рассуждая о «прорыве» в «мир духа», русский мыслитель, быть может, вполне сознательно от стиля мысли «Афин» переходит к ментальности «Иерусалима». «Мир нуменов» для Бердяева – это «мир творческих существ, а не мир идей»; духовный мир динамичен, в нем царит свобода, и о нем возвещали «пророки», но не Платон (с. 101). И чтобы вернуться в этот истинный мир (разрушив мир объективации), надлежит изменить «структуру сознания, от которого зависит то, каким нам предстоит мир. Для изменившегося сознания мир предстал бы иным» (с. 104). «В принципе возможно изменение, революция сознания, его расширение, как и его сужение. Возможен прорыв через объективацию, которая создает прочную иллюзию этого неизменного мира» (с. 121): именно так – как «революцию сознания», как некий «прорыв» – доктор Лайтман описывает переход через максом… Но в обоих волюнтаристских учениях «сознание» зависит от первичного акта воли: чтобы вернуть потерянный рай, надо этого лишь захотеть.

Итак, «объективация» не раскрывает того, что в философии Бердяева признается за действительное бытие, иллюзорный «объект» – это не полноценное бытие. «То, что я называю эсхатологической метафизикой (она же есть экзистенциальная метафизика), не есть онтология, она отрицает стабилизированное бытие и предвидит конец бытия как объективации» (с. 135), – подлинное бытие обнаруживается на другом пути познания – на пути творчества. Бердяевские парадоксы и эзотеризм, усилие описать духовный мир посредством выворачивания наизнанку привычного гносеологического дискурса – гностическое сознание экзистенциалиста Бердяева бесконечно близко подступает к строю мысли каббалиста доктора Лайтмана. Мир ноуменов не отражается сознанием гностика, но творится им – высвечивается, как лучом, экстатическим актом духа из бытийственной тьмы. Психологически рассуждая, речь у Бердяева идет о погружении субъекта в себя и о самонаблюдении; однако онтологически – а скорее экзистенциально – движение внутрь означает движение вовне, подлинно экстаз. Ведь субъективный дух погружен в океан духа мирового, человек есть микрокосм, так что акт творческого – духовного познания выводит субъекта в высший мир, что и есть обретение субъектом – творящим духом – чаемого им ноумена. Таким образом, для гнозиса настоящий объект – это именно субъект; чтобы познать то, что кажется миром внешним, надо обратиться вовнутрь. Но чтобы гностический – творческий опыт увенчался успехом, сознание познающего должно измениться – на пути ли естественной эволюции, в событии ли индивидуального преображения. Бердяев не разработал общезначимой методики такого изменения – расширения сознания, обретения человеком новых органов, – возврата внутрь него духовного Солнца. Выход в высший мир он определил как «творчество»: сам он переживал специфические явления духовного света при философствовании. Но вот, в книге «Смысл творчества» Бердяев обосновывает, что жизнь человека во всех ее аспектах должна превратиться в творчество – одухотвориться, осмыслиться, из овнешненной и иллюзорной стать бытийственно – реальной. И достоверно для Бердяева одно: человечество некогда вступит в «творческую эпоху», в «новый эон», в эру Духа. Тогда отношение человека к миру перестанет быть объективацией духа, существование примет характер субъектности – мир вберется в «я», – «мир объектов» же растворится – исчезнет из восприятий человека, исчезнет и материя. Категориально, речь идет о конце «бытия», которое уступит место «Existenz» – «существованию», о торжестве богочеловечности над мировой падшестью, что мы увидим позднее.

Если в гностицизме Бердяева духовный мир раскрывается человеку в акте творчества, то в Каббале доктора Лайтмана Свет Творца творение воспринимает в свойстве отдачи, уподобляющем тварь Творцу. В обоих воззрениях прорыв в сферу духа однотипен и при этом катастрофичен: творческий экстаз (у Бердяева) и переход через максом (у М. Лайтмана) – это выстраданная прежде революция сознания. Описывая антропологический переворот, доктор Лайтман рассуждает совершенно по-бердяевски. У обычного человека «глаза» – т. е. интенция сознания – естественно обращена внутрь: то, что ему представляется миром внешним, на самом деле есть порождение его органов чувств и пребывает в его мозге. Во всяком случае, картины эти к внешней действительности отношения не имеют. Обычный человек, не устает повторять доктор Лайтман, создан эгоистом и его органы чувств суть получающие. Именно это замыкает его в себе, отрывая от Творца (желания отдачи) и подлинного бытия – Высшего Света, наполняющего творение. В действительное бытие человека выводит уподобление Творцу – акт отдачи. Отдающий человек обращен уже наружу – в светоносное пространство мироздания. Ясно, что «отдача» по Лайтману – это аналог «творчества» по Бердяеву. И одинаково трудно, в случаях и Бердяева, и Лайтмана, – вернее, попросту невозможно нам, профанам, которым доступен лишь эвклидовский опыт, представить себе действительность в обратным к нашим восприятиях – не вбирающих, поглощающих, а отдающих, излучающих, эманирующих. Ведь нам и нечего отдавать Творцу, говорит М. Лайтман, замечая, что Творец и не способен к получению. И думаю, каббалистический рав оценил бы по достоинству прекрасный гностический образ, приведенный в одной из последних книг Бердяева, – он восходит к древней мудрости[564]. «Падшесть человека выражается в выпадении Солнца из него вовне, он остается во тьме и получает свет от внешнего для него Солнца. Человек должен был бы быть Солнцем Мира, излучающим свет, но он распространяет свою тьму на всю космическую жизнь, которая перестала ему подчиняться. ‹…› Это и обозначает объективацию духовной жизни человека»[565]: в этих словах – весь Бердяев, но и, как мне представляется – Михаэль Лайтман.

Итак, «бытие» – та категория, которая в философии Бердяева постоянно преодолевается «существованием», конкретизируемым как «творчество». Но не менее важна соотносимость бердяевского «бытия» с «небытием», – «небытие» же коррелятивно «свободе» и «злу». Как эти понятия трактуются в лайтмановской Каббале? Попробуем с этим разобраться.

«Бытие» – не последнее основание мира в метафизике Бердяева: «глубже бытия лежит Ungrund, бездонность, иррациональная тайна, первичная свобода, из бытия не выводимая»[566]. Бердяевский экзистенциализм исходит из «примата свободы над бытием, из добытийственной свободы»[567]. Свобода как небытие обозначена у Бердяева греческим термином мэон, указывающим на потенциальность бытия, – свобода чревата бытием. Бердяеву очень импонировала теософия Я. Бёме – почти зримая образность его созерцаний, динамический духовный космос. И Бердяев переводит Бёме на собственный – полуфилософский – полумифологический язык, описывая то, что, в его вере, представляет истинную «первомистерию бытия» – сотворение мира. Ицхак Лурия такой «мистерией» считал цимцум – сокращение Высшего Света с появлением «пустого места», точки небытия, в которую затем входит световой луч. Эта первичная точка – ничто, из коего творятся миры, – в лурианской Каббале, истолкованной доктором Лайтманом, понимается как желание получать Свет. Также и Бердяев, характеризуя «безосновную свободу» (т. е. ничто его метафизики), говорит о «страстном желании ничто стать чем – то»[568].

Каббала откровенно дуалистична в своих метафизических и квазиэтических постулатах. Существуют, противостоя друг другу, Творец и творение, желание отдавать (Свет) и желание наполняться; мировой – космогонический процесс есть их взаимодействие. Соответственно каббалистическая духовная практика признаёт «две линии» – правую и левую, причем ставится задача их гармонизации в линии «средней». На деле это означает рискованную (и на мой взгляд, проблематичную) работу со злом, т. е. «эгоизмом» получения: возрастание в «эгоизме» и «альтруизме» идет рука об руку. Бердяев, ставящий «свободу» над «Бытием», также вводит по сути второе начало в свою метафизику, а также в теологию. «Свободная воля», Ungrund, «ничто» есть и в Боге: ««В Боге есть природа ‹…›, Божественное Ничто ‹…›. Бог порождает, реализует себя из Божественного Ничто ‹…›»[569]. Это похоже на софиологию С. Булгакова, где Божественная природа обозначена как София. У Бердяева «переход от небытия к бытию совершается через возгорание огня из свободы»[570] – во тьме Ungrund’a блистают вспышки света, что́ и есть «космологическая мистерия». Таков тот как бы зримый образ генезиса бытия по Бердяеву, о котором говорилось у меня выше. Дуализм света и тьмы, их таинственная игра – то, что несомненно роднит гнозис Бердяева с лурианской Каббалой. Бердяев претендует на то, что ему удалось философски уловить и описать эту самую «несотворенную» свободу в ее переходе в бытие: «Тайна первичного существования с его свободой, с его творческим огнем раскрывается в сторону субъекта», – экзистенциализм Бердяева – это философия субъекта. Между тем бытие как «застывшая свобода», «затушенный и охлажденный огонь» проблематизируется онтологией: это философия объекта, порожденная «трансцендентальным сознанием»[571].

В метафизике Бердяева и лайтмановской Каббале представления о бытии-небытии развиваются в двух планах – теоретическом и практическом. Теория в обоих воззрениях восходит к мифу. Бердяев принял космогонический (одновременно и теогонический) миф Бёме о темной бездне Ungrund’a, где возжигается творческий свет и начинается мировой процесс. Доктор Лайтман взял за основу лурианский миф о цимцуме – первичном самоумалении Творца, приведшем к творческому событию – вхождению Света во тьму пустоты. Трудно сказать, насколько разнятся начала метафизики в Каббале и гнозисе версии Бердяева. Однако если Бердяев ограничивается указанием на один исток мирового процесса, то доктор Лайтман изображает этот процесс в деталях. Исходная черная точка небытия – эгоистического желания, под воздействием Высшего Света совершает длинный путь развития. Духовный организм мироздания, «геном» которого служит система из десяти сфирот – первых стадий развития желания; место в мироздании человека как единой Души – Адама Ришона, а также пути отдельных индивидов: метафизика как система мироздания доктором Лайтманом представлена в качестве величественной световой картины. Однако как Лайтман, так и Бердяев, на мой взгляд, скорее гностики – практики, чем теоретики. Оба имели некий духовный опыт, который признали за универсальный и не только следовали ему в жизни, но и конципировали его своими учениями. То, что лишь доктор Лайтман стал духовным наставником, для меня не существенно, Важнее то, что в своей духовной практике оба они стремились к подлинной – высшей и вечной жизни, к духовному Свету, являющему для них Божество. Понятия бытия и небытия рождались именно в этом опыте. Для Бердяева и Лайтмана они скорее категории практического, а не «чистого» разума[572].

«Миробъектов» послекантовской гносеологии – вот в действительности «небытие» для Бердяева, отрицательный полюс его экзистенциализма. Это начало не сущее, иллюзорное, при этом порабощающее человека, подчиняя его необходимости и в конце концов обрекающее на смерть. Сколько бы Бердяев ни полемизировал со Львом Шестовым, прежде него ополчившимся на «трансцендентальный разум» и «категорический императив», в чем – то самом глубоком и интимном эти два экзистенциа листа едины. «Мир объектов» порожден катастрофой возле Древа познания, обязан своим призрачным существованием змею – дьяволу, чей обман в конце концов они и стремятся разоблачить. «Мира объектов» в действительности не существует, и рано или поздно этот мираж рассеется. Вместе со своим носителем – материей «мир объектов» «угаснет», и перед взором человека выступит светоносный и единый духовный мир[573]. Что может быть более пустым, не сущим и не существующим, чем то, что порождено волей и словом дьявола? «Мир объектов» для Бердяева – это подлинно сатанинское небытие, которое должно быть побеждено богочеловеческим – творческим бытием как существованием. Но ныне человек считает бытийственным как раз «мир объектов» – окружающую его действительность, воспринимаемую (на самом деле создаваемую) его органами чувств, осваиваемую, культивируемую. Именно эта очеловеченная действительность – предмет ненависти Бердяева – гностика, в жизни вызывающая у него почти физиологическое отвращение. Упразднению, по его мнению, подлежит именно этот фантом, о небытии которого прямо говорит его дьявольское происхождение.

Доктор Лайтман – гностик, как и Бердяев, и именно физический мир для него – самое подлинное небытие, аналог бердяевского «мира объектов». Цель духовной практики доктора Лайтмана – добиться исчезновения физического мира из восприятий человека благодаря развитию у него органов восприятия мира высшего. Никакой иной действительности, никакого иного – кроме воспринимаемого человеком бытия для доктора Лайтмана нет: он – чистый субъективист, радикальнейший «гуманист». В его «науке Каббале» как бы нет вообще ничего объективного: высшие миры, раскрывающиеся человеку по мере его подъема по духовным ступеням, один за другим тают для него, исчезают, будучи также иллюзорны, как и нынешний наш мир. Да и сам Творец таков лишь для человека, ибо в Себе, как «Ацмуто», он есть лишь сила Природы[574]. «Наука Каббала» в разрезе философии может казаться нигилизмом и крайним агностицизмом, если бы она не позиционировала себя исключительно в качестве «духовной методики». Каббала и бердяевский гнозис это философия духовного опыта – творческого экстаза в случае Бердяева, перехода через максом в терминах доктора Лайтмана. В обоих ситуациях разоблачается небытие мира в его наличности и раскрывается бытие – как область ноуменов (Бердяев) или исправленное творение (доктор Лайтман).

Перехожу к главному, наверное, аспекту бердяевского понимания бытия и перекличкам экзистенциализма с Каббалой доктора Лайтмана. Бытие в обоих учениях – это, понятно, бытие человеческое. К азам как Каббалы, так и гнозиса Бердяева относится концепт человека как микрокосма. «Человек – малая вселенная, микрокосм», и обратно – универсум есть «макроантропос» и на духовном плане «вселенная входит в человека»: так рассуждал ранний Бердяев[575]. Потому для него метафизика человеческого существования имеет характер всеобъемлющий – весь мир дан человеку в его духовном, т. е. творческом опыте. Но здесь в его учении мы встречаем камень преткновения. С одной стороны, жизненный прообраз бердяевского человека – творца – это гениальная личность: неслучайно в замечательной статье 1926 г. «Спасение и творчество» путь творчества для Бердяева олицетворяется Пушкиным[576] и обосновывается, что этот путь по сути религиозный. Но с другой стороны, Бердяев был человеком церковным. Он исповедовал соборный характер высших истин; кроме того, вместе со всем Серебряным веком, следуя за Соловьёвым, он глубоко проникся интуицией метафизического единства человечества. Именно на ней основан догмат о Церкви как Теле Христовом, внесенный в христианство апостолом Павлом[577]. И Бердяев не мог проигнорировать фундаментальную идею (неразрывно связанную с этим догматом) о том, что, метафизически, природа человека соборна – церковна, что индивид, бытийственно, это фикция и его существование на деле органически включено в существование всего человеческого рода. По характеру Бердяев был индивидуалистом, от ближних он требовал слишком многого, а потому в жизни был обречен на экзистенциальное одиночество. Истина о совокупном Адаме, надо думать, давалась ему с трудом, и его экзистенциализм выглядит преимущественно как Ich-Philosophie.

Тем не менее во всех своих книгах Бердяев как бы делает поправку на «онтологически – космическую» – метафизическую «общность» людей и так обозначает эсхатологическую цель мирового процесса: «В творчестве ‹…› откроется и тайна общественности, тайна нового общения в любви, общения в Духе»[578]. Так он писал в середине 1910-х, как бы намекая на некий соборный – «коммюнотарный» творческий экстаз, на возможность общения «богочеловеческого». Искания новой церковности были типичными для Серебряного века. Бердяев был участником всех собраний на Башне Вяч. Иванова, и ему не понаслышке было известно о тамошнем «общении» в «духе» «Диониса». Эту непристойную «Церковь Эроса» он критиковал и с метафизической позиции. Однако «Церковь Святого Духа» до конца оставалась для него одним абстрактным проектом. Приведу бердяевские тезисы на этот счет уже 1940-х годов: по сути они мало отличаются от ранних положений. Как и прежде, их пафос обращен против «социализации» – принудительной объективации человека, выбрасывания вовне его сокровенного существа. «Царство Божие, искание которого есть сущность христианства, есть ‹…› духовное общество, общность людей, оно социально в метафизическом смысле слова»; «Проблема общения, преодоления замкнутости и уединения – основная проблема человеческой жизни»; «У человека есть глубокая потребность ‹…› во всемирном единении»; «Общество как дух движется исканием свободы, оно основывается на принципе личности и отношениях субъектных, оно движется желанием, чтобы любовь и милосердие были в основании строения общества»[579] и т. д. – под этими словами Бердяева, полагаю, подписался бы и доктор Лайтман.

«„Великое целое“ должно жить во мне, я должен раскрыть его в себе»: это, наверное, наш каббалистический рав определяет «гмартикун» – состояние «конечного исправления», когда я, как член «Мирового кли», раскрою в себе Творца, который наполнит Светом «великое целое» – систему Адама Ришона? Ничего подобного: это одна из формул бердяевской эсхатологии, аспект «Царства Божия», которое некогда осуществится через синэргию Бога и человека. И в точности, как доктор Лайтман, русский экзистенциалист усматривает два пути человечества к неотвратимому концу: «Если не будет христианского „общего дела“, дела свободы в осуществлении Царства Божьего, то будет одно – будет темный, страшный конец; если же будет „общее дело“ людей, то будет другое – будет преображение мира, воскресение всего живущего»[580]. Правда, доктор Лайтман, в отличие от Бердяева, не только метафизик – теоретик, но и практик, организатор эсхатологического «общего дела» – энтузиаст «десяток», каббалистических конгрессов, объединения человечества через Интернет. Бердяев же до конца остается одиночкой даже и в большинстве своих практических императивов: «Нужно не столько ставить себе цели и реализовать их в предметном мире[581], ‹…› сколько обнаруживать, выражать, излучать свою творческую энергию в познании, в любви, в общении, в свободе, в красоте, определяя себя эсхатологически». Но и эти усилия Бердяева действовать исключительно в отдаче, думаю, вызвали бы самое теплое сочувствие доктора Лайтмана. Он, любитель слова острого, блестящего, оценил бы по достоинству бердяевские максимы: «Всё погружено в мистерию духа. ‹…› В каждое мгновение жизни нужно кончать старый мир, начинать новый мир», поскольку «эсхатологическая перспектива не есть только перспектива неопределенного конца мира, она есть перспектива каждого мгновения жизни»[582]. «Эсхатологическая метафизика» Бердяева, ставящая перед человечеством цель одухотворения мира и соединения его с Творцом – она же есть и метафизика «науки Каббалы». Однако это все же требует пояснений, так как о последней доктор Лайтман говорит как о чистой методике.

Если христианин Бердяев, проблематизируя «великое целое» человечества – новое общество творческих личностей, имеет в виду обновленную Церковь – Тело Христово, то каббалист доктор Лайтман, для которого пришествие Машиаха лишь за данность, вынужден – без мессианской помощи свыше – вести упорнейшую борьбу ради создания соборного целого – «Всемирного Кли». Поясню этот термин. Неэссенциальная, а чисто экзистенциальная каббалистическая метафизика имеет дело с желаниями и их состояниями, поскольку духовных сущностей и существ лайтмановска я Каббала не признаёт. Творец в Каббале – это желание отдавать, а человек – желание получать. При этом люди способны объединяться как раз в соответствии с их желаниями и намерениями. Воля к «конечному исправлению», гмар тикун, когда восстановится и соединится с Творцом некогда разбившаяся Мировая Душа – Адам Ришон, это то самое единое желание (кли на иврите), которое обеспечивает, согласно доктору Лайтману, союз каббалистов. Понятно, что речь при этом идет об эсхатологической цели творения – о кульминации и завершении мирового процесса. И вот, страстная воля к концу – концу физического раздробленного мира, который призван преобразиться в мир духовный и высший, – есть тот самый цемент, который соединяет в новое целое членов каббалистической группы. Множество желаний встречаются и объединяются в этом общем кли – желании выйти в духовный мир, что означает соединение в любви членов группы между собою и с Творцом.

Какова бытийственная суть «каббалистической группы» согласно доктору Лайтману? Группа моделирует конечное – «исправленное» мироздание, пронизанное Светом Творца, преодолевшее тварный эгоизм. Как и всякий элемент реальности, группа организована как древо сфирот, а потому оптимально в группу входят десять человек. Это десять «желаний», стянувшихся в одно – в желание объединиться в раскрытии Творца и тем прийти к великой цели. Достигается в принципе такая цель работой по самоумалению членов «десятки» и вместе с тем – по возвышению Творца и устремлению к Нему. Практически такая работа заключается в чтении каббалистических текстов (прежде всего – трудов Бааль Сулама и Рабаша) и их обсуждения; по существу, это групповая медитация. Взаимное смирение членов группы, общая направленность на Творца – всё это напоминает церковную общину с ее «единым сердцем», обращенным «горé», ввысь. Но роковая разница заключена в том, что усилие в каббалистической группе идет исключительно снизу, из мира падшей, темной твари, тогда как члены Церкви едины во Христе априорно и в литургическом действе лишь актуализируют это единство силою действующего в Христовом Теле Святого Духа. Духовный труд каббалистов совершается без высшей поддержки, которая безмерно облегчает работу христиан по стяжанию благодати, духовного Света. Каббала доктора Лайтмана, как духовная практика или методика, с христианской точки зрения видится отчаянной борьбой за каббалистическую «Церковь» – за «Мировое Кли».

Примечательно то, что практику «десятки» доктор Лайтман склонен изображать как почти что мистериальную. А именно, он предписывает считать ее «игрой», участники которой делают вид, что убеждены в абсолютной истинности того, что они совершают. К слову сказать, в лайтмановских группах поддерживается железная дисциплина, и из них безжалостно изгоняется всякий, кто решится открыто заявить о своих сомнениях или о потере веры в успех группового труда. Всё это нам хорошо знакомо: мы имеем опыт власти догмата и устава над человеком, идет ли речь о догматах христианских или марксистских. Но в лайтмановской Каббале вопрос стоит еще острее: если группа не станет единым кли, то Свет в нее не войдет и духовная эсхатологическая цель достигнута не будет. Потому правила священно – «научной» «игры» не допускают исключений или послаблений. Сейчас мне важно указать на то. что подобная духовная общность – каббалистическая «десятка» – вполне отвечает принципам «эсхатологической» или «экзистенциальной» метафизики Бердяева. Это не социальный коллектив – одиозное образование для обоих воззрений, а основанное на экзистенциальном общении содружество, товарищество, чья природа духовна (в смысле как Лайтмана, так и Бердяева). Но вот главный вопрос – сойдет ли в такую «десятку» Свет Творца мира, лично для меня открыт. В Каббале доктора Лайтмана смысловые концы увязаны с концами, всё стройно, даже элегантно. Однако в Интернет пока что не попали сообщения из Бней Барух, что в каких – то «десятках» совершился переход через максом и в коллективном экстазе произошло преображение группы в эсхатологический парцуф – светоносную душу Адама Ришона.

Подытожу свое рассмотрение представлений о бытии в Каббале Лайтмана и экзистенциализме Бердяева: эти представления предельно близки, если и не тождественны. Оба учения отрицают действительное бытие наличного мира и считают иллюзорным его восприятие. То, что мнится внешней по отношению к человеку реальностью, на самом деле создается им самим. Мир по – настоящему объективный не материален и не статичен, но духовен и всецело динамичен. Последний – антиплатонический тезис у Лайтмана радикальнее, чем в гнозисе Бердяева: каббалистический рав вообще не признаёт устойчивых субстанций. Бытийственна – кроме Творца – лишь духовная активность человека, которая у Бердяева называется «творчеством», а у Лайтмана – «отдачей». Духовный человек творит миры, а также в некотором смысле и Творца. В обоих учениях человек считается микрокосмом, познание же мироздания сводится к его самопознанию, начинающемуся с погружения в собственную духовную глубину. Борец с «объективацией» Бердяев и стремящийся за пределы Эвклидова мира доктор Лайтман – оба экзистенциалисты и персоналисты. Вместе с тем человек, изоморфный Вселенной и Творцу, у них никак не индивид, но совокупное духовное человечество – единый Адам. И вот, цель бытия как существования, как мирового процесса – это собирание воедино тех наличных индивидов (признаваемых за искры Света в Каббале), на которых, в довременной бытийственной катастрофе, распался единый Адам. Действительно существует лишь целостный Адам, индивид же – это практически животное (по Лайтману) или погруженный в призрачную жизнь заботы и страха (хайдеггеровское Dasein) мещанин (по Бердяеву). Достижение цели бытия означает конец мыслимого мира, эта цель в обоих концепциях эсхатологична. Я не вижу существенной разницы между метафизикой лайтмановской Каббалы и «экзистенциальной метафизикой» Бердяева. Бытие – существование у последнего «богочеловечно», граница «божественного» и «человеческого» как бы размывается в «экзистенциальной диалектике» духовной жизни. У Лайтмана же бытие – это подчиняющееся высшим законам взаимодействие Света Творца и творения (как желания), – и опять – таки эти начала хотя и «неслиянны», но в конкретном существовании «нераздельны».

4. По ту сторону добра и зла

Философия Бердяева настолько близка к идеологии «науки Каббалы» доктора Лайтмана, что хочется пометить эти каббалистические идеи термином «апокалипсическое христианство», взяв его из семантического словаря Серебряного века[583], а вместе с тем отнести бердяевский гнозис к такой давно сложившейся дисциплине, как христианская Каббала. Мы убедились в этом, обсудив духовно – опытную основу двух систем (сопоставив «творчество» с «отдачей»), а вслед затем – метафизический каркас этих построений. Еще, наверное, разительнее окажется сходство «творческой этики» Бердяева с понятиями добра и зла в «науке Каббале», а еще точнее – с каббалистической работой над добром и злом. Оба воззрения – это попытки выйти за пределы законнической морали и старого гуманизма, «переоценить» (Ницше) добро и зло. Вопрос стоит о некоем «оправдании» традиционного «зла» и диффамации «мещанского» «добра» ради отыскания нового пути возвышения над прежней этикой, – более того, над наличным миром, томящимся в цепях необходимости. Такая этика, коррелятивная уже обсужденной выше метафизике, есть поэтому этика эсхатологическая – устремленная ко всеразрешающему Концу.

Этическое учение Бердяева, понятно, отвечало ницшеанской атмосфере Серебряного века, в которой естественным образом возродился манихейский дуализм.

«Хочу, чтоб всюду плавала

Свободная ладья, –

И Господа, и Дьявола

Хочу прославить я»:

стихотворение Брюсова 1901 года ныне читается как манифест Серебряного века. Оно, кстати, посвящено З. Гиппиус, и его автор как бы солидаризируется с «двоящимися» религиозными и этическими взглядами супругов Мережковских. Бердяев, который в начале 1900-х гг. был вхож в их круг, свою солидарность с их неоязычеством и ницшеанством выражал и шокирующим образом, заявляя, что поклоняется вместе и Кресту, и прекрасному телу Венеры. Держа, полагаю, в уме «апофеоз беспочвенности» Льва Шестова, Бердяев взял за основу своей философии свободу – также безосновное (Ungrund), что́ в 1910-х гг. обернулось идеей творчества, ставшей основой бердяевского экзистенциализма. В программной книге «Смысл творчества» Бердяев вплотную приступил к разработке новой этики, которая вызывает в памяти идеи таких книг Ницше, как «К генеалогии морали» и «По ту сторону добра и зла». «Творческая этика» Бердяева вряд ли была бы возможной без ранних (1900 – 1902 гг.) трудов Шестова: это «Добро в учении гр. Толстого и Ф. Нитше» и «Достоевский и Нитше». Сыграла здесь свою роль и эпатирующая герменевтика Мережковского книги 1900 г. «Л. Толстой и Достоевский», наизнанку выворачивающая гуманистическую мораль. Вдохновлял Бердяева и Георг Зиммель – поборник идеи «индивидуального закона» в этической области. «Творческая мораль есть мораль призвания, ‹…› она знает лишь неповторимые индивидуальные пути. ‹…› Моральная задача каждого – неповторимо индивидуальна» и связана с самопознанием человека. Бердяев здесь идет от Зиммеля, но, призывая «никого не судить», не «сравнивать людей в моральном отношении», он хочет привязать свою этику к христианству, – понятно, «апокалипсическому».

Ранний Бердяев ратует за «полноту индивидуальной жизни», за «фаустосовское стремление» к ней: не принимать этой «полноты» во имя норм законнического «добра» преступно, даже «демонично»[584]. Ведь творит человек как раз из «полноты» своей природы, «творческая мораль – дионисическая мораль». Бердяев хочет этим сказать следующее: то, что традиционно считается «злом» и подлежит искоренению, – это страсти, аффекты человека, – в действительности служат делу творчества – являются его «материалом», как бы топливом для «творческого огня», для устремлённого горé духа. «Страстная природа человека не может и не должна быть угашена и задавлена, а лишь творчески преображена»[585]: в точности так говорит и профессор Лайтман.

На взгляд христианина – сторонника аскетической традиции – мы имеем здесь дело с бердяевской апологией зла, греха. Но вот в статье 1926 г. «Спасение и творчество» Бердяев с пылом доказывает, что грех побеждается именно в событии творчества, а не бесплодным аскетическим усилием. «Творческий инстинкт в человеке есть бескорыстный инстинкт, в нем забывает человек о себе, выходит из себя [выделено мной. – Н. Б.]»: но это как раз и цель метода доктора Лайтмана! «Творчество» подано здесь Бердяевым именно как «отдача», «альтруизм» в терминах доктора Лайтмана, тогда как аскеза эгоистична. Если человек – творец творит «для других», то подвижник аскезы «занят своей душой, ‹…› самоспасением». В творческом «духовном делании» человек в «состоянии необычайного подъема всего своего существа» оказывается «поглощен своим предметом» – бытийственно соединяется с ним в творческом экстазе. На мой взгляд профана, «творчество» по Бердяеву метафизически тождественно «переходу через максом» по Лайтману. В творческом потрясении, говорит русский экзистенциалист, «преодолевается обыденный эгоизм человеческой жизни», – преодолевается «мiр» и обнаруживается «богоподобная природа человека»[586]. Использование Бердяевым главного эвфемизма д-ра Лайтмана для понятия «грех» – слова «эгоизм» – указывает на сходное понимание им зла и греха, а также грехопадения как разбиения единой Души – Адама. А в книге 1931 г. «О назначении человека»[587] мы находим весьма разработанную концепцию борьбы человека со своим внутренним злом. «Страсти могут превращаться в добродетели», их не надо пытаться искоренить, – такова основа духовной практики Бердяева. Но и доктор Лайтман также говорит об «исправлении», а не о уничтожении «эгоизма», т. е. греха. В событии творчества, по Бердяеву, страсти, силою творческого – божественного духа, претерпевают «просветление», «преображение», «сублимирование» и входят в новом виде в высшее состояние человека[588]. Приходится вновь указать здесь на глубокую разницу бердяевского «творчества» с практикой Каббалы по Лайтману: последняя в принципе групповая. Но Бердяев – христианин здесь оптимистичен – убежден в метафизической самодостаточности творческой личности.

Совершенно созвучно доктору Лайтману, Бердяев по – манихейски и в духе Серебряного века обосновывает «положительное значение зла»: «Зло имеет положительное значение, потому что оно вызывает высшую творческую силу добра для своего преодоления». Здесь мне вспоминаются «качели» практики доктора Лайтмана – бесконечную последовательность переходов от зла к добру и обратно, – именно таково в Каббале восхождение по духовным ступеням. Бердяев, подобно раву Лайтману, любит играть парадоксами – к примеру, рискованно – манихейскими: «Свобода зла есть добро, и без свободы зла не было бы свободы добра, т. е. не было бы добра. Возможность зла есть условие добра»[589]. В этой «переоценке» этических ценностей размываются и исчезают понятия добра и зла. Новое «добро» есть прежнее «зло» и наоборот, – однако новые понятия уже не вправе именоваться «должным» и «недолжным»: таковых вообще нет в новой «индивидуальной» и «творческой» этике Бердяева. Да и собственно «этики» в его экзистенциализме уже нет: «творчество» расплавляет грани прежних дисциплин – метафизики, гносеологии, этики, религии и т. д.

В Каббале постулируется необходимость тотального дуализма – Творца и творения, отдачи и получения, Света и тьмы, мужского и женского и т. д. Бердяев присоединяется к этому дуализму: «Всякое начало для своего раскрытия предполагает противоположное, сопротивляющееся ему начало. Свет предполагает тьму. Свет во тьме светит»[590]. Это общее положение Бердяев высказывает в связи с обсуждением его «парадоксальной этики». Настоящее зло для Бердяева – это зло объективации; зло – оно же для него и небытие. Бердяев очень своеобразно поддержал оправдание зла Серебряным веком. Он по сути очень любил добро[591] и в жизни сторонился обыкновенного зла. Он не приветствовал разврата в недрах «Башни» Вяч. Иванова, не смог бы испытать такой зоологической – в сущности сатанинской ненависти, какую питал к евреям Флоренский; всегда он был далек от змеиной хитрости, интриганства, а также оккультного любопытства и стремления к власти над душами, – от всего того, чем грешили его современники. Но, персоналист, он принимал данность своей натуры со всеми ее издержками. Сознавая свой грех, он не пытался его уничтожить, и грех со временем попалялся в его общей огненно – творческой духовной жизни. Так он сам, по крайней мере, конципировал свое нравственное существование. К примеру, он носил в себе некий комплекс характерных черт, который помечал именем Ставрогина, – и он преодолел в себе внутреннего Ставрогина[592]. С годами Бердяев все глубже уходил в себя, деятельно отрицая «мир объектов» во имя мира духовного. Его путь был все углубляющимся самопознанием, чем становились как философствование, так и жизнь. Такой была его личная борьба со злом, которую он понимал как возвышение в духе через творчество. Все книги Бердяева об одном, в них раскрываются лишь разные грани его единой «идеи».

Если говорить о понятиях добра и зла в «науке Каббале» Михаэля Лайтмана, то формально ее этическая сторона очень близка к этике Бердяева. Однако про Бердяева можно с определенностью сказать, что он борется против зла, – в отношении же каббалиста доктора Лайтмана для меня здесь большой вопрос. Каббала, в ее духовной глубине, мне видится темным провалом, вот уж действительно Ungrund’ом. В ней мы расстаемся с черно – белым миром «добра» и «зла» и оказываемся перед тайной бытия[593]. Любит ли доктор Лайтман добро, как любят его русские экзистенциалисты? Начнем с того, что он склонен вообще исключать слова «добро» и «зло» из лексикона «науки Каббалы»: на соответствующие вопрошания он обычно отвечает, что добра и зла нет, что они – те же иллюзии человеческого, поврежденного эгоизмом сознания, как и остальной мир. То, что нам кажется злом, на самом деле есть добро, ибо проистекает от Творца, кроме которого вообще нет ничего и никого[594]. В таком случае – любит ли доктор Лайтман Творца? Несомненно, да: Творец – цель страстного и единственного, по сути, его устремления, предмет подражания, смысл существования. Но вот, доктор Лайтман любит и такое положение: «Превзошли Меня Мои сыновья». Это говорит Творец о преуспевших каббалистах, которым удалось освободиться от Его водительства и обрести самостоятельность в деле строительства собственной судьбы. На взгляд христианина, такая установка люциферична. Но доктор Лайтман утверждает, что столь ревностное стремление человека угодно Творцу. И впрямь, мы можем вспомнить о библейском Иакове, который боролся с Богом и был признан Исраэлем – т. е. устремленным прямо к Творцу (согласно этимологизированию доктора Лайтмана). Любовь к Творцу в науке Каббале не означает покорности, – скорее это дерзновение искания. Сам рав очень вольно мыслит о Творце, признавая Его природной Силой, порою же объявляя, вместе со всем прочим, порождением человека. Как можно видеть, доктор Лайтман не держится за философские схемы и категории. Его мысль, как и бердяевская, не столько дискурсивна, сколько парадоксальна, поскольку выражает мгновенные прозрения. Такую мысль можно сравнить со вспышками света, что и понятно, если вспомнить о том, что она проистекает в обоих случаях из светового опыта[595].

Однако, не держась строгой терминологии, доктор Лайтман все же иногда говорит об «эгоизме» как о зле, т. е. недолжном, а об «альтруизме» – любви, самоотдаче Творцу – как о добре, должном. Это сопровождается оговорками: эгоистичной тварь создана Творцом, а потому эгоизм – лишь относительное, ситуативное, а не абсолютное зло[596]. Эгоизм надо не отсекать – без эгоизма у человека нет ничего, – а «исправлять», претворять в альтруизм. Это возможно для человека лишь на высоких духовных ступенях – после перехода через максом. До того человек остается эгоистом – фактически недочеловеком, почти животным, лишенным души, не говоря уж о духе. Понятно, что после смерти от него останется лишь точка – искра бытия, которая впоследствии будет ввержена в кругооборот реинкарнаций. О посмертии доктор Лайтман не склонен говорить, эти состояния абсолютно непредставимы и средствами языка не выразимы. Отрывочные высказывания его на этот счет мало утешительны для нас. Человек должен стремиться достигнуть цели исправления – хотя бы преодолеть максом – в ходе своей настоящей жизни. Иначе его участь печальна и не отличается от животной. Здесь трагизм, неизбывная скорбность Каббалы: пройти через максом в силах лишь единицы. Взглянем в огромные, бесконечно тоскливые глаза бородатых каббалистических равов древности; вникнем в мелодию песни «Эль мистатер» («Творец скрывается») Бааль Сулама: всякий христианин ощутит великое сострадание к этим большим личностям, страстным искателям Истины и вечной жизни, которые знают о безнадежности «пути без Машиаха»…

Каббала, не признающая актуального присутствия в мире Христа, крайне низко оценивает наличного человека, абсолютно пессимистична в отношении его духовных возможностей и вечной участи. Ведь к отдаче – альтруизму или любви, т. е. к добру, которое уподобляет его вечному Творцу, индивид не способен, а потому он вообще лишен истинного и бессмертного бытия. И вот рав Лайтман, следуя заповеди своего учителя Рабаша, предлагает методику, которая, по его убеждению, даст возможность человеку преодолеть непреодолимое и возвыситься над своей эгоистической смертной природой. Посредством этой методики человек обретет душу и выйдет в духовный мир. Если индивид не в силах обрести путь к бессмертию, то встать на этот путь возможно для каббалистической группы – «десятки», моделирующей древо десяти сфирот, способной преобразиться в бессмертный парцуф, т. е. душу. Такой духовный организм, в отличие от индивида, способен к принятию Света и слиянию с Творцом. В этой методике все усилия получить Свет исходят из группы, которая похожа на сеть, которая затягивает в себя идущую косяком рыбу.

Первоначальные минимальные порции Света проникают в группу при медитациях, «возвышающих Творца». Это напоминает о молитвенной практике церковной общины за тем важнейшим исключением, что христиане априорно уже обладают искомым единством. Работа же в десятке – это борьба членов группы за создание единого кли – желания, за утверждение в нем. Рав Лайтман обещает пользу уже от одних этих усилий. В теории же сеть связей между людьми может стать светоносной Шхиной: Творец – Высшая Сила Природы – в десятке, организованной правильно, найдет для себя подходящую среду, т. е. сосуд для своего обитания[597]. Насколько можно судить, современные каббалисты лайтмановского направления страстно стремятся к этому прорыву, к экстазу своих «десяток», который подтвердит их веру в правильность пути.

Сейчас мне интересна «этическая» составляющая данной практики[598]. Каждый член группы, не устает повторять доктор Лайтман, это эгоистическое желание, самоумаляющееся перед десяткой во имя создания желания единого, общего. В каждом человеке идет непрестанная борьба эгоизма с альтруизмом, – десятка же, стоящая над ее членами, играет в групповой работе роль Творца. Но ученик отнюдь не должен навсегда отменить себя перед другими, умертвить свой эгоизм: в ходе работы самость всякий раз восстает еще с большей силой – и вновь подлежит «исправлению». Последующее «падение» оказывается глубже предыдущего, но новое духовное усилие ведет и к большему возвышению. Синусоида духовных подъемов и спусков развивается с возрастающей амплитудой: духовное развитие каббалиста, включенного в «десятку», означает преуспеяние как в добре (отдаче), так и в зле (эгоизме). Взаимная ненависть членов десятки равом даже приветствуется. Он нередко приводит пример величайшей в истории Каббалы «десятки» рабби Шимона бар Йохая (II в. н. э.), совместным трудом которой была создана книга Зоар – гордость и сокровище каббалистов на все времена, Так вот, ненависть, которая порой разгоралась в этой древней общине, возрастала до взаимного желания убийства…[599] Выстраивание мостов над такой ненавистью – вот стратегия и тактика лайтмановской Каббалы[600]. Повторю: речь идет не о преодолении каждым его эгоизма во имя общего альтруизма, не о борьбе индивида с его внутренним злом – личным грехом, но в принципе об иной духовной практике, основанной на работе со злом, в которой растет и изощряется «внутренний человек».

С христианского берега Каббала в ее практике видится чем – то очень двусмысленным, туманным по сути. Мы, христиане, привыкли издревле к четким этическим оценкам. «Уклонись от зла и сотвори благо», – призвал уже Псалпопевец (Пс. 33, 15). Доктор Лайтман постоянно говорит об «эгоизме», присущем в жизни каббалистам, что́ на его языке означает их способность к всевозрастающему злу. Чем же станет в таком случае момент гмар тикун, «конечного исправления», если ему непосредственно предшествует, вместе с великим добром, и великое зло?! Если оно исчезнет в хлынувшем сверху Свете, то зачем была нужна практика возрастания в чем – то небытийственном, иллюзорном? А если оно удержится и перейдет в вечность, то Каббала тем самым разоблачится в качестве самого принципиального этического дуализма. При этом Творец явит Себя в качестве «князя века сего», «мира сего» в терминах христианства. О посюсторонности Творца, кстати сказать, говорит и то, что доктор Лайтман отождествляет Его с «Природой». Я не знаю, кому принадлежат слова «Я создал зло и Тору для его исправления»: их часто, без ссылки на источник, приводит рав из «Бней Барух». Если Творец создал зло, то зло бытийственно, онтологично и после гмар тикун никуда не исчезнет. Мир в таком случае обречен на «вечное исправление», – оно же «вечное возвращение» по Ницше. Тогда Творец лайтмановской Каббалы это не Бог Моисея – не Ягве, также и не Отец Иисуса из Назарета и не Бог христиан, вместе и не Аллах пророка Мохаммада. Быть может, в связи с этим загадочным Творцом можно вспомнить про демиурга древних гностиков. И разве это не правомерно? Разве духовная работа в «десятках» это не гнозис, а «наука Каббала» – не современный гностицизм, как и «духовная наука» антропософия Рудольфа Штейнера? «Познание высших миров» разве не цель обеих?[601]

Я ничего не имею против «науки Каббалы», а лично доктор Лайтман мне весьма симпатичен. Я воспринимаю его как человека редкой духовной силы, – могу обозначить это только привычным для меня словом «посвященный». Без доктора Лайтмана «наука Каббала» невозможна, – это видно и по плодам деятельности его достойнейших учеников[602]. Та «моя Каббала», которую я воспринимаю через Интернет, весьма интересная для исследователя и при этом абсолютно вегетарианская, для профанной публики никаких опасностей не представляющая. «Середнячок», на которого открыто ориентируется школа д-ра Лайтмана, просто не осведомлен о метафизике Каббалы, не задумывается о ней и озабочен в лучшем случае своим «исправлением», а то и тайным стремлением к «наслаждениям». Я придаю деятельности д-ра Лайтмана очень большое – но прежде всего академическое значение. Он занят практическим восстановлением древнейшей традиции – не только своего народа, но и всех мировых религий и культур, он ставит небывалый эксперимент по архаизации сознания современного человека. Исследования в этом направлении исключительно важны[603]. Лично мне «наука Каббала» многое прояснила в моем предмете – русской философии Серебряного века. Не стану говорить о социальных проектах основателя Бней Барух – я их полностью отрицаю, они даже не подлежат критике, – ценна, на мой взгляд, лишь его попытка реконструкции Каббалы.

Что такое Каббала? Пока можно сказать с определенностью: это оккультное учение, разновидность гнозиса, его природа дуалистична. Ориентация Каббалы на посюсторонний мир противопоставляет ее монотеистическим религиям. С Каббалой ассоциируется не Моисей – основатель религии Ягве и культа скинии Завета, законодатель древних иудеев, а вечный странник Авраам, который уловил неведомым нам органом тихий голос Единого Творца. И Авраам пошел на этот зов – «прямо к Творцу», став тем самым великим примером для каббалистов и для народа Израиля, как любит повторять доктор Лайтман, обозначая суть Каббалы.

5. «Христианский гнозис»[604] Бердяева

«Отношения имманентного и трансцендентного относительны и парадоксальны.»

Бердяев Н.[605]

Философия Бердяева и «наука Каббала» очень близки не только в метафизике и этике, но также и в своих последних – религиозных (или квазирелигиозных) основаниях. Оба воззрения едины в стремлении ввести Высшую Силу – Бога (Бердяев) или Творца (Лайтман) в сферу духовного опыта, – ввести теоретически, а не просто описать некое переживание[606]. Бог для Бердяева – это Богочеловек почти в имманентном смысле, т. е. «Человекобог»; Творец для Лайтмана – Он же Природа, что, в частности, подтверждается для него единой гематрией этих слов на иврите. Трансцендентный Абсолют признается обоими: Лайтман обозначает его как «Ацмуто» – «Существующий сам по себе»[607], Бердяев говорит об апофатической «Тайне», «не выразимой ни в каких человеческих понятиях и словах»[608]. При этом положительным – катафатическим богословием Бердяева является, по его словам, «постижение человечности, божественной человечности Бога. Это и есть простая Истина христианского откровения» (с. 51). В исповедальном «Самопознании» Бердяев признаётся, что «мог принять и пережить христианство лишь как религию Богочеловечества»[609]. Это надо понимать так, что принять, как религиозный, Бердяев мог лишь свой мистический опыт[610], описанный им с привлечением некоторых христианских понятий; к традиционной религии всё это отношения не имеет. Бердяев убежден в «человечности Бога», хочет исповедовать «Бога страдающего, тоскующего по Другому, любящего и жертвенного» (с. 50). С другой стороны, вместе с С. Булгаковым, человека он считает отчасти «божественным» существом, ибо при сотворении человека Бог «вдунул» в него собственный дух. «Духовный» человек, по Бердяеву, «божественен». При этом человеческая духовность не природна, но и не благодатна: «духовный элемент в нем [человеке] – реальность особого рода» (с. 145). Бердяев, как и каббалист доктор Лайтман, рассматривает духовный мир в качестве лестницы – намечает ряд ступеней между человеком и Богом. Приватная «богочеловеческая» религия Бердяева опирается на представления о «божественной [т. е. Божией] человечности» и «человеческой божественности» (т. е. духовности), что́ сообщает ей имманентный характер: религиозная реальность для Бердяева – это реальность опытная. И поскольку духовный мир в принципе доступен для человека, уже нет смысла говорить о вере и становится уместным слово «знание».

«Богочеловеческая религия» Бердяева это не столько религия, сколько практический, как и «наука Каббала», гнозис. «Возможен истинный христианский гнозис. Таким является замысел религиозной философии», – заявлял поздний Бердяев, имея в виду собственное учение (с. 49). Практика Бердяева – это практика творческого экстаза, светоносного выхода из себя. Поскольку религия предполагает трансцендентное Божество, к которому можно относиться лишь с верой и взывать в дискурсе молитвы, гнозис Бердяева собственно религией не является. Сам Бердяев это признавал, не однажды вспоминая слова Шлейермахера о том, что основа религии – это чувство зависимости. Бердяев, напротив, ценил даруемую Духом независимость. Ключевое слово гнозиса Бердяева – это, очевидно, Истина, которая «есть Бог, божественный свет, и вместе с тем Истина человечна» (с. 25). Бердяев, по сути, все время говорит об одном и том же – о своем постижении, познании в духовном Свете. Как и в каббалистическом восприятии реальности, раскрытие Истины, по Бердяеву, зависит от «ступени сознания» человека, но интеллект при этом «находится в услужении воли» (с. 26). Главное здесь то, что гнозис означает победу над объективацией: «Целостная, нечастичная Истина есть откровение высшего, т. е. необъективированного мира» (с. 27). И гностик – каббалист Михаэль Лайтман, полагаю, полностью присоединился бы к такому тезису христианского гностика Бердяева: «Познание Истины предполагает просветленную человечность» (там же).

Бердяев считал, что его духовный опыт открывает ему Бога, высшую Истину. Как он это обосновывает? Прежде всего с помощью собственного мифа, подсказанного ему мифологемой Ницше о «смерти» Бога. Полагаю, что свою роль сыграл здесь и деизм отца Бердяева. Краеугольный камень бердяевского теологического мифа – это идея не о смерти, но о вольном божественном сокрытии. Бог ушел в Свою сокровенность, чтобы человек раскрепостил собственную свободу и стал действовать в мире вместо Бога, продолжая и завершая дело сотворения мира. Бог ждет от человека творчества, но не сообщает об этом: человек должен сам распознать свою новую миссию в бытии. Данные идеи Бердяев называет «новым откровением» апокалипсического христианства и считает, что это откровение вручено свыше именно ему. Так вот, именно по причине богоподобия человека – творца «в известном смысле я сам есть мой творческий акт, мир есть мой творческий акт, другой человек есть мой творческий акт, Бог есть мой творческий акт» (с. 75). Обращу здесь внимание читателя на выражение «в известном смысле». Не следует приписывать Бердяеву той неимоверной наглости – фактически безумия, которые можно расслышать в этой фразе, если не разобраться, в каком «смысле» она произнесена. А именно, «я сам» отнюдь не значит «я, Николай Александрович Бердяев», но подразумевает родившегося в нем «трансцендентального», т. е. духовного, божественного человека. В Каббале такое «рождение» иначе называется «переходом через максом»; Р. Штейнер в сходных ситуациях говорил о «посвящении»; а в беседе Христа с Никодимом в Евангелии от Иоанна экзистенциальный прорыв обозначен метафорой «рождения свыше» (Ин. 3, 3 – 8). Бога в своем «творческом акте» может познать лишь тот, кто претерпел «революцию сознания» и освободился от «мира объектов». Но все же гностик бросает вызов профану, естественно усомнившемуся в истинности его постижения. Так или иначе, творческий экстаз, по Бердяеву, это необходимое и достаточное условие того. что и «понимание откровения будет перенесено в экзистенциальную субъективность» – очищено от лжи объективации.

Критика «Откровения» в устах Бердяева означает критику религии, подпадшей «объективации», – речь идет о рационалистическом богословии и метафизике, также и о евангельской экзегезе. Бердяев приветствует только гностическое – «творческое» понимание Откровения, – в частности, Евангелия. Изнутри духовного – творческого опыта совершенно по – новому открывается Бог, иной в принципе смысл получают евангельские тексты. Бердяев не хочет мыслить о Боге «эссенциально», т. е. в ключе «Афин», но стремится постигнуть Бога своей экзистенцией – воспринять динамично, в Его сокровенной, хотя и приоткрывающейся навстречу человеку жизни. «Нужно отказаться от статического понятия о Боге», – сказано в «Самопознании»[611]. В «высшем духовном опыте» человек открывает, что «Бог есть Любовь и Свобода» (с. 113), что́ должно быть отражено в новой «теологии Св. Духа». Но «откровение Духа есть откровение Троичности», и это было, согласно Бердяеву, «затемнено» в историческом христианстве. Здесь Бердяев – богослов присоединяется к теологическому mainstream’у Серебряного века, исходящему из двух концептов – Св. Троицы и Софии. Бог Троица для Бердяева, будучи системой отношений трех Ипостасей, есть «внутренняя жизнь и движение» (с. 113); подобный динамизм мы наблюдаем и в каббалистическом Древе сфирот – связанности десяти изначальных метафизических центров, т. е. желаний или свойств, порожденных нисходящим в творение Высшим Светом. Божественный динамизм, постулируемый Бердяевым, развернут навстречу «Иерусалиму», – этот тип сознания как раз и исключает статичность – эссенциальность или субстанциальность. Если мы вспомним о том, как Вл. Соловьёв пытался вписать Св. Троицу в Древо сфирот (см. его трактат «София» 1873 г.), то близость бердяевской «теологии Св. Духа» к метафизике Каббалы выступит еще рельефнее.

В своих «пролегоменах» к «экзистенциальной» теологии Бердяев проходится по главным христианским догматам с целью показать их «экзотеричность» – упрощенный, «педагогический» характер (с. 18). Бердяев свою религию называет «богочеловеческой», но я не уверена, что ее можно признать христианством в привычном смысле: так, свою религию «Святого Духа» или «Святой Троицы» предшественники Бердяева по Серебряному веку относили уже к «Третьему Завету». Но ставя Богочеловека в центр своей частной религии, Бердяев не может обойти Халкидонского догмата, который – диалектически – постулировал «нераздельность и неслиянность» в Иисусе Христе Божественной и человеческой природ. Бердяев прекрасно знал труд о. Сергия Булгакова «Агнец Божий», посвященный софиологической трактовке Халкидонского догмата, и относился к нему отрицательно, считая булгаковский подход к высшей тайне христианства «натуралистической метафизикой». Вполне остроумно он критиковал Булгакова за то, что Булгаков исходит из «онтологической данности, а не акта» и даже вносит в богословие иконологический или иконописный принцип (с. 63). Но софиолог Булгаков остается христианином духовной традиции, поскольку опирается на опыт богопознания, утвержденный христианством, – на покаянный, кенотический опыт. Бердяев же, в своем искании апокалипсического христианства, отказывается принять правду этого опыта и противопоставляет ему «творчество» – некий мистический экстаз, весьма напоминающий каббалистическое просветление. Именно в свете этого собственного опыта Бердяев понимает «богочеловечность» и хочет истолковать Халкидонский догмат, который, по его словам, «остался мертвым, как, впрочем, все отвлеченные догматы, рационализировавшие тайну» (с. 125).

«Божество» Халкидонским догматом считается трансцендентным, – но вот, Бердяев трансцендентного Бога признаёт за порождение объективации и, понятно, за фиктивное понятие. «Трансцендентность», утверждает он, должна быть преображена в «экзистенциальном смысле» – заменена «трансцендированием границ человечности», связана с экстатическим – «творческим» духовным опытом, вовлечена в процесс восхождения человека к Богу (там же). «Экзистенциальная диалектика, – пишет Бердяев как бы навстречу «рационалистической» диалектике Халкидонского догмата, – заключается в том, что трансцендирование к божественному и означает достижение высшей человечности» (там же), – т. е. человечности «Небесного Человека». По Бердяеву, а также по Булгакову, «Небесный Человек» это Вторая Ипостась Св. Троицы, Он же – Адам Кадмон Каббалы в русской трактовке. Но нужна ли вообще Бердяеву Халкидонская формула? Ведь «экзистенциальное» богословие не только не предполагает трансцендентной божественной, но и человеческой природы, поскольку имеет дело с человеком «трансцендентальным», который «вообще не есть природа, а есть творческий дух и свобода» (с. 15). Личная религия Бердяева требует не иной догматики – эта религия исключает догматический рационализм, – но иного принципа, – возможно, практико-методического, как в «науке Каббале». Мы можем только сожалеть о том, что Бердяев не разработал общезначимой практики своей «новой духовности» – духовности «творчества», которая требует и нового богословского языка. «Критика Откровения» Бердяева это критика языка – системы категорий христианской мысли. Бердяев отрицает халкидонские категории божественной и человеческой «природ», признавая взамен того «человека трансцендентального»; тем самым его религия особенно явственно свидетельствует о себе как о религии Человека или Сверхчеловека. «Критика откровения, – прямо утверждает Бердяев, – заключается в посильном выявлении трансцендентального человека» (с. 17), который есть «небесный человек, Адам Кадмон Каббалы» (с. 15). Как видно, «критика откровения» базируется на двух столпах – на экстатическом опыте Бердяева и на Каббале.

В связи с «Адамом Кадмоном» в бердяевском контексте надо заметить, что этим именем Бердяев обозначает то, что д-р Лайтман связывает с «Адамом Ришоном» – совокупной Душой человечества до разбиения. В категориях философии Серебряного века это София или Церковь как Тело Христово. «Адам Кадмон» в самой Каббале Лайтмана – это один из высших миров; но понятие «мир» лишь указывает на степень близости к Творцу. Бердяеву важно то, что его «трансцендентальный человек» уже поднялся над «объективацией» с ее «противоположением индивидуального и универсального»: «Он и универсальный, и индивидуальный человек» (с. 15), действующий уже в двух мирах – не только в «мире объектов», но и в «мире свободы» (с. 16). У Лайтмана таким ощущает себя человек, преодолевший максом и познавший свое реальное единство с другими. Бердяев тоже постоянно как бы подразумевает то, что его «богочеловечность» «соборна» – совершенно в смысле русской Софии и каббалистического Адама. «Есть величайшая Истина, что христианская жизнь осуществляется не индивидуально лишь, но и соборно» (с. 59), – «спасаться нужно вместе» (с. 135).

Цель мирового процесса, согласно Бердяеву – это достижение «реальной ‹…› соборности» (с. 145). Русский гностик мыслит церковно или в духе М. Лайтмана, когда рассуждает о грядущей «эпохе Духа» – о «раскрытии не только социальной, но и космической коммюнотарности, – не только братства людей, но и братства людей со всей космической жизнью, со всем творением» (с. 152). К этому «новому эону» человечество должно идти по пути «социального и космического преображения» (с. 145). Бердяев имеет в виду то. что Каббале называется гмар тикун – конечное исправление. Как и каббалисты, Бердяев устремлен к концу: он гностически ненавидит сей физический мир и жаждет нового неба и новой земли. «Объективированный мир должен в конце концов сгореть в огне» (с. 25): эту фразу надо понимать буквально, а не как риторическую фигуру. Бердяев имеет в виду евангельские слова Христа: «Огонь пришел Я низвести на землю, и как желал бы, чтобы он уже возгорелся» (Лк. 12, 49). Гнозис Бердяев эсхатологичен, как эсхатологична и Каббала д-ра Лайтмана.

Здесь уместно перейти к «критической» евангельской экзегезе, к которой Бердяев написал лишь «пролегомены». Евангелие, по Бердяеву, эсхатологично, Иисусом движет воля к мировому концу. Пафос Евангелия противоположен пафосу устройства земного общества, христианская Истина «очень опасна для существования мира» и в принципе «могла бы быть пожирающим огнем, сведенным с неба». Потому она была искажена церковными толкователями – приспособлена к земным интересам (с. 29). Сходную мысль мы находим в «Иисусе Неизвестном» Мережковского, где Нагорная проповедь Христа истолкована как переворачивающий мир рычаг Архимеда. По Бердяеву, «в действительности Евангелие было благой вестью о наступлении Царства Божьего, что и есть почти единственное его содержание. Царство Божье не есть личное спасение. Царство Божье есть также социальное и космическое преображение» (с. 126). Бердяева не слишком занимает традиционная Церковь – несовершенная модель Царства Божия в нашем мире: он ценит скорее конец этого мира – Страшный суд. «Ослепительный божественный свет пронижет мир и человека. Это будет не только свет, но и опаляющий и очищающий огонь» (с. 128): «свет» и «огонь» – главные образные категории бердяевского гнозиса, в частности, его евангельской экзегезы. «Огонь» указывает на эсхатологический – по Бердяеву, главный смысл Евангелия. С другой стороны, «в Евангелии есть абсолютный и вечный свет», «существует вечное духовное Евангелие» (с. 133). В точности так же к Торе – «вечной книге» – относится доктор Лайтман, отождествляющий с нею Высший Свет. Как и в случае Бердяева, рав толкует Пятикнижие на основе своего опыта переживания этого Света, – по крайней мере таково его утверждение.

Трудно не согласиться с собственно критическими пассажами Бердяева в адрес «наивно – исторического» понимания евангельского откровения, в особенности если эта «наивность» наигранная, как происходит в наши дни. Бердяев считает, что «Евангелия не являются историческим документом», подлинная биография Иисуса Христа неизвестна. Вообще, «обоготворение» собственно евангельской истории – это плод все той же «объективации и социализации» Евангелий. Новый Завет должен быть прочитан заново, на основании духовного постижения. «Откровение [здесь – духовного смысла Евангелий. – Н.Б.] есть внутреннее духовное событие, символизирующееся в истории, в исторических событиях», и на основании этого может быть написана «духовная биография Христа». Опять таки, евангельскую историю Бердяев хочет увидеть разворачивающейся внутри субъекта – т. е. интерпретатора, считая ее плодом его творческой активности. «Откровение предполагает мою свободу, мой акт избрания, мою веру в вещь, еще невидимую и не насилующую меня»: так, весьма рискованно на мой, плененный объективацией взгляд, пишет Бердяев. Но он имеет в виду толкование изнутри находящейся в ситуации творческого подъема «коммюнотарной» общины. «Мессия Христос был невидимой вещью», – заявляет Бердяев почти в духе Каббалы (с. 45, 46). Думаю, что бердяевский гностический субъективизм оправдывается тем положением апостола Павла, согласно коему, в определенном смысле, каждый имеет внутри себя собственного «Господина» – своего Господа Бога (см. Рим. 14, 4).

К сожалению, в своих «пролегоменах» к критике новозаветного Откровения Бердяев не дошел до конкретных трактовок евангельских событий в качестве «событий моего духовного опыта и духовного пути» (с. 47). Я не уверена, что он в жизни читал и перечитывал Евангелие, руководствуясь этой самой целью. Вообще гнозис Бердяева в основном полемичен, положительная его сторона ограничена программными декларациями. Попытку постигнуть Евангелие как «мистический факт» мы находим у Р. Штейнера[612]. Штейнер, в духе Э. Шюре, связывал с Иисусом Христом представление о «Великом Посвященном» и описывал воскрешение Лазаря как событие учреждения Иисусом христианской Мистерии. Штейнер не был чужд опыта посвящаемого и, быть может, воспринимал данный эпизод Иоаннова Евангелия вполне субъективно[613]. Но антропософская экзегеза требует особого исследования. В рамках моей темы я укажу на толкование Торы доктором Лайтманом.

В серии бесед «Тайны Вечной книги»[614] д-р Лайтман трактует Моисеево Пятикнижие как раскрытие именно «духовного опыта и духовного пути» каббалиста. Персонажи Торы – Адам и Ева, Авраам и Ицхак, Иаков, фараон и т. д. суть не исторические лица, но исключительно виды желаний человека: библейская история – это динамика их закономерного (в ключе духовной логики Каббалы) развития, внутренний путь, ведущий к полному «исправлению». То, что профану представляется историей еврейского народа, есть сокровенняя жизнь личности – жизнь, которая, по Лайтману, начинается с духовного рождения, перехода через максом. Адам – это человек уже в полном смысле слова, т. е. человек духовный, вставший на путь исправления; в терминах позднего Бердяева, это «трансцендентальный человек». Потому лайтмановское толкование Торы – не для профанов, которые в силах усвоить лишь принцип духовного пути. Но этот принцип каббалистической практики, как ранее говорилось, есть «качание» между добром и злом, «эгоизмом» и «альтруизмом», «правой» и «левой» линиями с примирением их в «линии» «средней». Так, Авраам олицетворяет собой примитивный альтруизм, Ицхак – эгоизм, а их сложные отношения, символизируемые в историческом сюжете, порождают следующую ступень желания – Иакова, ту «среднюю линию», с которой связана миссия Израиля – устремленность прямо к Творцу. Многочисленные герои библейских книг суть модусы «эгоизма» и «альтруизма»; постигнувший каббалистическую герменевтику, надо думать, весьма интимно воспринимает библейские легенды. Сходную задачу перед интерпретатором Евангелия ставит и Бердяев. Сквозь евангельскую историю он хотел бы увидеть путь к воскресению, тогда как д-р Лайтман утверждает, что духовный путь, зашифрованный в Торе, ведет к цели творения – единению Адама с Творцом, восстановлению Мировой Души. Тора, согласно д-ру Лайтману, это единое творческое Слово – тот самый Свет, который воссоздаёт разбившееся творение. Замечательны, в духе Абулафии, его суждения о буквах ивритского алфавита, составивших это Слово, – о силах – светах и их невообразимо сложной и прихотливой игре. Оба экзегета, и Бердяев, и Лайтман, апеллируют к человеку очень продвинутому: в духовную суть Священного Писания в состоянии проникнуть лишь духовный. В связи с этими двумя эзотерическими толкованиями я хочу указать лишь на их однотипность, что́ может быть связано и с однотипностью сверхъестественного опыта двух экзегетов.

* * *

Наверное, я далеко не исчерпала идей Бердяева – «критика» христианства[615], автора книги «Истина и откровение». Мною показано лишь отношение «теологии Святого Духа» к традиционной христианской догматике и обозначен принцип новой экзегезы, выдвинутый Бердяевым. Критикуя старый подход к Откровению, Бердяев отстаивает, как истинный и эвристический, свой собственный «эзотерический» – «творческий» опыт. «Критика откровения о которой я думаю, должна идти в направлении ‹…› тайны и мистики, в сторону преодоления теологического рационализма. Это ‹…› критика духа», идущая «в сторону первичного духовного опыта, в сторону экзистенциального субъекта, ‹…› обратную объективированной природе, в сторону духовности» (с. 66). Здесь Бердяев бросает вызов софиологии С. Булгакова, в центре коей – как раз высшая Природа, т. е. София, и в которой Христос, сведенный к взаимодействию в Нем двух Его природ, представлен предельно онтологически, «иконно» – образно и статически[616]. По сути бердяевская «критика» – это критика традиционного для христианства опыта веры и личного спасения, взамен чего выдвигается «христианский гнозис» – мистическое познание, нацеленное на преображение, обожение человека и космоса. Гностичность богословия Бердяева выражена и в названии книги: «Истина» означает экстатическое постижение, отождествляемое с личным «откровением» Бога мистическому субъекту. – Далее, эта критика из сферы религиозной практики распространяется и на христианское учение. Бердяев бесцеремонно реформирует догматику, когда Божественный Логос – Вторую тройческую Ипостась – отождествляет с «Небесным Человеком», Адамом Кадмоном Каббалы, фактически упраздняет Халкидонский догмат[617] и десубстанциализирует Святую Троицу. «Догмат» специфически понимаемой «богочеловечности» это по сути единственный «догмат» приватного бердяевского христианства, который проистекает из опыта Бердяева и опирается на его первичный квазикаббалистический миф. Этот миф видится и квазиязыческим, поскольку имеет эротический характер вполне в духе мифов греческой античности. Это миф о тоске Бога по «Другому» – по человеку, которого Бог хочет поднять до Себя, для чего наделяет его «творческой» – божественной свободой; при этом Бог уходит в сокровенность, оставив мир на богоподобного человека. Божественная сокровенность в бердяевской диалектике оборачивается откровением. Человек, разгадавший Божий замысел – распознавший в скрытии новое откровение, через творчество его действительно обретает. И в сущности, во всех книгах Бердяева мы находим данную идею – новый опыт, преображающий бытие человека. Драма Бердяева – писателя в том, что его читатели этим опытом не обладают и вынуждены принимать на веру бердяевские «откровения». В точности такова драма и Михаэля Лайтмана, среди учеников которого, по – видимому, нет перешедших через максом. Свою личную задачу я вижу в том, чтобы просто указать на этот факт.

6. Квазирелигия Каббалы

Если религия Бердяева, исключающая по сути из рассмотрения трансцендентного Бога (русской мыслью Ему привита «человечность»), – религия, сведенная к экстатическому переживанию субъекта, почти не вправе и называться религией, но скорее относима к оккультным практикам, – то «наука Каббалы» доктора Лайтмана, обратно, во многом религию напоминает. «Апокалипсическое христианство» Бердяева тяготеет к имманентному – оккультному знанию – гнозису; «наука Каббала» в своих принципиальнейших аспектах восходит в область религии. И прежде всего, ученики рава из Петах – Тиквы пребывают в состоянии «веры выше знания», ибо никакого знания – постижения у них попросту нет. Религиозные обертоны Каббалы – вещь вполне естественная: корнем Каббалы признаётся монотеизм Авраама, полностью не оторвавшийся от язычества с его мифами. «Особенная близость мысли каббалистов к миру мифа неоспорима», – утверждает Г. Шолем, имея в виду при этом «книгу Зогар и лурианскую каббалу»[618] – главные источники Каббалы М. Лайтмана. По мнению Г. Шолема, Каббала – это «возрождение мифического сознания» «в самом сердце иудаизма», так что в принципе монотеизм и многобожие мифа друг друга не исключают»[619]. В Каббале М. Лайтмана, стремящегося превратить в «науку» – некую физику духовного мира – древнейшее воззрение, изложенное в памятниках образным или весьма темным понятийным языком, «монотеизм» и «политеизм» сосуществуют вполне миролюбиво.

И прежде всего, верховная категория «науки Каббалы» это «Творец». Д-р Лайтман заставляет вспомнить о традиционном богословии, хотя использует это имя лишь в качестве указания на верховную «силу», «свойство» или «желание»[620]. Вместе с «Творцом» в «науке Каббале» имеет хождение понятие «молитвы», хотя и переосмысленное. «Греческих» философских концептов – «личностей», «существ» или «сущностей», повторю, в каббалистическом сознании нет. «Творец», с которым «творение» находится в диалоге – важнейший реликт монотеизма в Каббале. Но вот, каббалистический «монотеизм» модифицирован идеей Шхины – «женского начала в Боге»: «Союз Бога и Шхины образует истинное единство Бога», – пишет Г. Шолем. Присутствие в Каббале Шхины, согласно Г. Шолему, объясняется древнейшим проникновением язычества в первоначальный монотеизм, и за образами «Царя и Царицы, Сына и Дочери», – за «священным браком ‹…› Небесного Жениха и Небесной Невесты» в Каббале «смутно просвечивают мужские и женские боги древности»[621]. В «сексуальной символике» Зогара «подлинная еврейская мысль неразрывно переплетается с первобытными мифическими элементами»[622]: мог ли доктор Лайтман, переводчик и толкователь Зогара, не включить «богов древности» в схематическую метафизику и философию собственной Каббалы?! И в самом деле, вся та цепь событий в духовном универсуме, к которой сводится творение мироздания, состоит из квазиэротических актов взаимодействия Высшего Света или Духа с «желанием» или «сосудом» (кли), так сказать – «материей» творения. В результате каждого такого квазисексуального акта (зивуг дэ акаа) рождается следующая, более высокая ступень творения, которое восходит таким образом по ступеням к Творцу. Конечная цель этого восхождения – «полное исправление» творения (гмар тикун), слияние творения с Творцом – мифологически есть брак Творца и Шхины, достигший экстатического завершения. Шхина в Каббале «отождествлялась с «общиной Израиля», родом невидимой церкви»[623], – Лайтман же чаще всего говорит при этом о единой Душе – Адаме. За духовной практикой в создаваемых его учениками группах – десятках брезжит древний миф о Шхине – «праматери каждого индивидуума в Израиле»[624]

Религиозные ассоциации в «науке Каббале» вызывают не только «Творец» и «Шхина», но и играющие в ней роль младших богов такие реальности, как сфирот, ола мот (миры), парцуфим. Г. Шолем считал, что «теософская каббала», которая представлена в Зогаре, является «наследием мифа», поскольку «теософский мир сфирот» для автора Зогара реален в мистико-религиозном смысле[625]. Смутные тени неведомых богов древнееврейского политеизма обнаруживает в «науке Каббале» даже и взгляд дилетанта. Десять сфирот живут не только жизнью «желаний», коими они являются по определению: у них развивается и некий расчетливый «разум», который нам хорошо знаком хотя бы по евангельским притчам о мудром управителе, о десяти девах, званых на брачный пир, о талантах и т. д. Более того, в зачатке им присуща и «совесть», – сфирот тяготеют к антропоморфности. Так, сфира Хохма – это чистое желание получать Свет и этим наслаждаться; но уже зародившаяся в Хохме сфира Бина хочет не только получать, но и отдавать, подражая в этом Творцу. Следующие сфирот суть плоды прогрессирующей – усложняющейся и утончающейся игры желаний получения и отдачи; последняя – десятая сфира Малхут или Царство, это творение в его собственнейшем смысле получения ради полной отдачи, что́ отождествляет творение с Творцом. Совершенно люциферически (в глазах христианина) Малхут, в своем сокровеннейшем стремлении, хочет занять место Творца. Но собственный «характер» – собственное, можно сказать, лицо имеют и прочие сфирот. Для еврейского сознания сфирот суть силы, разновидности желания, модусы мировой воли; для сознания «греческого», онтологического сфирот предстают живыми существами. Их особенности определяются непрекращающимся взаимодействием в этих «сосудах» Света и тьмы, собственного эгоизма и божественного – высшего альтруизма. Эта световая картина – драма, разыгрываемая в мире бесконечности, – завершается великим метафизическим событием: Малхут исторгает из себя весь Свет. Таков знаменитый цимцум алеф – открытие гения Ари. В возникшее при этом «пустое пространство» в Малхут затем сверху спускается луч Света: так начинается сотворение миров.

Заметим здесь, что «Творец», «сфирот», «миры» и прочие реалии Каббалы, согласно доктору Лайтману, суть иллюзии человеческого постижения, – «миров», к примеру, в действительности нет – они исчезают по мере восхождения творения к Творцу. Рав Лайтман, как уже говорилось, в своей философии крайний субъективист! Но в силу неизбежности мы рассуждаем все же в категориях этой иллюзорности, «объективации», как сказал бы Бердяев. В метафизике «науки Каббалы» «миры» – одно из трудных для понимания представлений. В принципе «мир» – это фильтр, как бы задерживающий, затемняющий Высший Свет на данной ступени тварности. Мы же вынуждены воображать себе миры в качестве областей потустороннего «пространства» и догадываемся о связи с конкретными мирами неких определенных «богов». Быть может, архаичный еврей привязывал к мирам их «стражей»[626]. Об этом свидетельствует имя следующего после мира бесконечности в иерархии миров «мира Адам Кадмон».

Доктор Лайтман редко пользуется этим понятием и обыкновенно говорит об «Адаме Ришоне» или просто «Адаме» как единой Душе человечества. Согласно Г. Шолему, Адам Кадмон – это «первое существо, возникшее путем эманации из света» или «первая конфигурация Божественного света, текущего из субстанции Эйн-Соф [мир бесконечности по М. Лайтману. – Н. Б.] в предвечное пространство цимцума», «первая и высшая форма, в которой Божество начинает проявлять себя после цимцума»[627]. Эти представления Каббалы Ицхака Лурии, которые Г. Шолем называет «величайшей из побед антропоморфической мысли», – «концепци я человека как микрокосмоса и живого Бога как макроантропоса», были взяты на вооружение русской философией Серебряного века. Сейчас мне важно то, что, согласно Г. Шолему, представления о «Предвечном человека» «внешне напоминают мифы»[628]. Шолем также проясняет соотношение имен Адам Кадмон и Адам Ришон: «всеобъемлющий», «мистический», «теософский» Адам тесно связан с Адамом «земным», небесное «разбиение сосудов» (швира) – это предусловие и про образ библейского грехопадения. Видимо, о собственно материальном человечестве речь не идет ни в связи с «Адамом Кадмоном», ни с «Адамом Ришоном»: библейское грехопадение – событие также до – временное. Первый и второй Адамы принадлежат разным духовным мирам, им отвечают разные мифические существа.

Понятие «миров» в Каббале тесно связано с понятием «парцуфим». Каждый из четырех (или пяти в других изводах Каббалы) миров состоит из пяти парцуфим, создание миров означает возникновение парцуфим. Парцуф, согласно Г. Шолему, означает «лик Бога»[629]. Примечательно, что Ицхак Лурия (Ари), претворивший свое мистическое ви́дение в учение о десяти сфирот, мирах и парцуфим, создал гимны, в которых он «обращается к парцуфим как к отдельным личностям» (с. 338). Д-р Лайтман, как я многократно подчеркиваю, отрицает личностный характер духовных реалий. Тем не менее и в «науке Каббале» есть память о древних мифах, которые у Ари трансформировались в «миф гностический», – об антропоморфных богах еврейского язычества. Парцуф – это, по Г. Шолему, конфигурация Света, отражающая форму Адама Кадмона; именно в парцуфим в ходе «теогонического процесса» преобразуются сфирот. Д-р Лайтман в лекциях о строении мироздания показывает, как сфира Малхут после исторжения из себя Света (в событии цимцум алеф – первого сокращения) все же решает затем принять в себя порцию Света, что приводит к ее превращению в первый парцуф – Гальгальту. Этот парцуф напоминает человеческое тело, ибо оформляется Светом так, что содержит в себе «голову» (рош), «туловище» (гуф) и «конечную часть» (соф). В этом «теле» обозначены такие элементы, как «рот» (пэ), и «пуп» (табур); при этом рош играет роль разума, т. к. «принимает решение» о количестве удерживаемого в Гальгальте Света[630]. Таким образом, и в «науке Каббале» представление о парцуфим не чуждо личностных аспектов, указывающих на его древнейшие религиозные истоки. В «науке Каббале» второй парцуф рождается из Гальгальты в результате вторжения – отторжения Света и т. д.; в цепи парцуфим Свет ослабевает, соответствующие им миры спускаются вниз. В детали этого непростого квазифизического процесса я, понятно, входить не стану.

В связи с моей темой мне важны, напротив, его квазирелигиозные – мифологические, в терминах Г. Шолема, моменты. Г. Шолем полагал, что в основе лурианской Каббалы лежит «миф о Боге, порождающем Себя самого». В этом мифе фигурируют «Небесная праматерь» (она же Шхина или библейская Рахель) и живой Бог, рождающийся из ее лона (Зеир анпин, «Малый лик»). Процесс исправления творения после разбиения (тикун, швира) – он же процесс возникновения, один из другого, парцуфим в строго определенном числе. Каждый парцуф подобен Адаму, «антропоморфическая мысль» гениального Ари торжествует как в цельной системе его теософии, так и в ее отдельных концептах, – в особенности в парцуфим. Эта грандиозная световая картина незримого мироздания, созданная в XVI веке, не может не вызывать нашего изумленного восхищения. Теогония греков, с ее грубоватой скульптурностью, бледнеет перед ней, сияющие живые парцуфим вдохновляют сильнее титанов и циклопов с их мрачным хтонизмом.

Доктор Лайтман хочет свести в план позитивной «науки» удивительную религию Ари – овладеть силами, создающими мироздание. Но вот русские мыслители Серебряного века ценили как раз религиозную и метафизическую стороны древней Каббалы, когда заимствовали для собственных учений ее, не побоюсь сказать, откровения. Ведь «София» Соловьёва – она же «Шхина», и своего «апокалипсического Христа» Бердяев отождествлял с «Адамом Кадмоном». Обаяние Каббалы понятно, бесстрашного искателя последней Истины неудержимо влекут ее бездны.

Сноски

1

Подзаголовок «Антихриста» Ницше.

2

Шестов Л. Potestas clavium. – В изд. Шестов Л. Соч. в 2-х томах. Т. 1. М., 1993. С. 255 – 256.

3

Шестов Л. Potestas clavium. – В изд. Шестов Л. Соч. в 2-х томах. Т. 1. М., 1993. С. 256.

4

Ницше Ф. Так говорил Заратустра. – В изд.: Ницше Ф. Сочинения в двух томах. Т. 2. М., 1990. С. 8.

5

Ницше Ф. Так говорил Заратустра. С. 207.

6

Ср. шестовское замечание в «Вячеславе Великолепном» о том, что в бердяевской антроподицее ему явственно слышится слово «Uebermensch» (указ изд., с. 256).

7

См.: Михайлов А. В. Предисловие к публикации статьи М. Хайдеггера «Слова Ницше „Бог мертв“». – Вопросы философии, 1990, № 7. С. 142 – 143.

8

Бердяев Н. А. Смысл творчества. – В изд.: Бердяев Н. А. Философия свободы. Смысл творчества. М., 1989. С. 522.

9

Ср.: Бердяев Н. А. О назначении человека. М., 2006. С. 448.

10

См.: Герцык Е. Записные книжки (мартовская запись 1915 г.). – В изд.: Герцык Е. Воспоминания. М., 1996. С. 244.

11

Бердяев Н. А. Смысл творчества. С. 256.

12

Шиллер Ф. Желание (пер. В. А. Жуковского).

13

Бердяев Н. Самопознание. М., 1990. С. 170.

14

Бердяев Н. Самопознание. М., 1990. С. 160.

15

Тогда как приверженность философа «мистической Церкви Христовой» есть осознанное и поднятое на высшую ступень ощущение его матерью того, что «перегородки» между традиционными конфессиями до неба не доходят.

16

Бердяев Н. А. Смысл творчества. С. 387.

17

Бердяев Н. А. Смысл творчества. С. 389.

18

См.: Ницше Ф. Антихрист (фр. 16). – В изд.: Ницше Ф. Соч. в 2-х тт. Т. 2. С. 642.

19

Бердяев Н. А. Смысл творчества. С. 388.

20

Ницше Ф. Антихрист. С. 673.

21

Бердяев Н. А. Самопознание. С. 166.

22

Бердяев Н. А. Смысл творчества. С. 329.

23

«Ich weiss, dass ohne mich / Gott nicht ein Nu kann leben. / Werd ich zu nicht, er muss / von Noth den Geist aufgeben.»

24

Бердяев Н. А. Самопознание. С. 166.

25

Бердяев Н. А. Смысл творчества. С. 328.

26

Бердяев Н. А. Смысл творчества. С. 331.

27

Богословие Бердяева, которое он возводит к германским мистикам, в итоге упирается в Каббалу – в ее вариант XVI в., помеченный именем Исаака Лурия. Ключевой для данной концепции является идея цимцума – Божественного «отступления», ухода Бога в Себя, дабы дать место тварному миру и предоставить ему свободу в лице человека. Цимцум в принципе возможно усмотреть как в акте сотворения мира, так и на любом этапе мировой истории, что, собственно, и имеет место в бердяевском деизме. Как известно, к Каббале восходит учение столь любимого Бердяевым Якоба Беме. О скрытом влиянии лурианской Каббалы на русскую мысль Серебряного века см. в нашей статье «К истокам софиологии» (Вопросы философии, 2000, № 4. С. 70 – 80).

28

Бердяев Н. А. Смысл творчества. С. 338.

29

Бердяев Н. А. Самопознание. С. 196.

30

Точнее все же – перерождается бердяевское «мертвое отчаяние прийти к новой жизни через покаяние». – Бердяев Н. А Смысл творчества. С. 387.

31

Ницше Ф. Так говорил Заратустра. С. 144.

32

Бердяев Н. А. Смысл творчества. С. 454.

33

Шестов Л. Potestas clavium. С. 256.

34

Бердяев Н. А. Смысл творчества. С. 323.

35

Бердяев Н. А. Самопознание. С. 165.

36

Бердяев Н. А. Самопознание. С. 193.

37

См.: Бердяев Н. А. О назначении человека. С. 448.

38

См.: Бердяев Н. А. О назначении человека. С. 436.

39

Бердяев Н. А. Смысл творчества. С. 337.

40

См.: Герцык Е. Воспоминания. С. 104.

41

Бердяев Н. А. Смысл творчества. С. 337.

42

Цитата из гимна «Интернационал».

43

Бердяев Н. А. Смысл творчества. С. 487.

44

Бердяев Н. А. Смысл творчества. С. 393.

45

Бердяев Н. А. Спасение и творчество (два понимания христианства). – Путь, 1926, № 2. М., 1992. С. 172.

46

Бердяев Н. А. Смысл творчества. С. 395.

47

Протоколы семинаров отца Сергия Булгакова о Софии Премудрости Божией. – В изд.: Братство Святой Софии. М. – Париж, 2000. С. 135.

48

См.: Ницше Ф. Человеческое, слишком человеческое. – В изд.: Ницше Ф. Соч. в 2-х тт. Т. 1. М., 1990. С. 333 – 335.

49

Бердяев Н. А. Смысл творчества. С. 394 – 395.

50

Ср.: Ницше Ф. Так говорил Заратустра. С. 27.

51

Шестов Л. Potestas clavium. С. 256.

52

См.: Гайденко П. П. Прорыв к трансцендентному. Новая онтология ХХ века. М., 1997. С. 448 – 467.

53

См.: Гайденко П. П. Прорыв к трансцендентному. Новая онтология ХХ века. М., 1997. С. 465.

54

Разумеется, соотнося учение Бердяева с древними ересями, я задаюсь исключительно исследовательской, описательной целью. Прецедентом и образцом здесь служит ход мысли С. Булгакова, продемонстрированный им в книге «Трагедия философии», в которой «история новейшей философии предстает в своем подлинном религиозном естестве, как христианская ересеология ‹…›». – См.: Булгаков С. Н. Трагедия философии. – В изд.: Булгаков С. Н. Сочинения в двух томах. Т. 1. М., 1993. С. 311.

55

Так была названа книга П. Флоренского «Столп и утверждение Истины» одним из оппонентов при защите ее в качестве магистерской диссертации в Московской Духовной академии.

56

Я ориентируюсь на изложение этого мифа в изд.: Поснов М. Э. История христианской Церкви. Брюссель, 1964 – Киев, 1991 (репринт). С. 152 – 156. См. также статью «Манихейство» в изд.: Философский словарь Владимира Соловьева. Ростов-на-Дону, 1997. С. 269–274. Соловьев приводит классические источники сведений о манихеях, а также современную ему литературу вопроса.

57

Впервые внутренний свет Бердяев увидел в состоянии предгрозового томления: «Тьма сгустилась, но в моей душе вдруг блеснул свет»; примерно к этому времени Бердяев относит свое обращение в христианство. Второй случай уже обсуждался выше: озарение означало переход от подавленности грехом к творческому подъему Когда Бердяев связывал религиозный опыт с «благодатным просветлением», он подразумевал знакомое ему событие возгорания во тьме искр света. См.: Бердяев Н. А. Самопознание. С. 162, 162, 196, 192 соотв.

58

Бердяев Н. А. Смысл творчества. С. 312.

59

Однако антропософия в религиозном отношении также есть «воскресшее» манихейство, о чем неоднократно говорил сам Штейнер.

60

Бердяев Н. А. Этическая проблема в свете философского идеализма. – В сб.: Проблемы идеализма. М., 1902. С. 127.

61

Не вдаваясь в детали проблемы «Соловьев и Ницше» (что я делаю в работе «Андрогин против сверхчеловека»), напомню только, что в одной из своих поздних статей («Идея сверхчеловека») Соловьев – в связи с Ницше – сочувственно высказывался о принципе сверхчеловека как таковом.

62

Бердяев H. A. Самопознание. С. 165.

63

Гайденко П. П. Прорыв к трансцендентному. С. 451.

64

Термины С. Хоружего. См.: Хоружий С. С. Ницше и Соловьев в кризисе европейского человека. – Вопросы философии, 2002, № 2.

65

«…Христос, как цельный божественный организм – универсальный и индивидуальный вместе, – есть и Логос, и София». – Соловьев В. С. Чтения о Богочеловечестве (чтение седьмое). – В изд.: Соловьев В. С. Сочинения в двух томах. Т. 2. М., 1989. С. 108.

66

Две природы в Иисусе Христе, согласно Халкидонскому вероопределению, соединены «неслитно, неизменно, нераздельно, неразлучно». Халкидонский догмат, под который стилизуют свои построения Соловьев и Бердяев, был принят в 451 г. на IV Вселенском соборе. См.: Поснов М. Э. История христианской Церкви. С. 412 и далее.

67

Бердяев Н. А. Смысл творчества. С. 313, 519 соотв.

68

«Верь тому, что сердце скажет;

Нет залогов от небес;

Нам лишь чудо путь укажет

В сей волшебный край чудес.»

Эти шиллеровские стихи весьма точно выражают настроение и даже философское содержание книги «Смысл творчества».

69

Бердяев Н. А. Смысл творчества. С. 317, 353, 309 соотв.

70

Особенно откровенно и при том лапидарно этот пафос русского Серебряного века выражен у Брюсова:

«…Хочу, чтоб всюду плавала

Свободная ладья,

И Господа, и Дьявола

Хочу прославить я».

(«З. Н. Гиппиус», 1901 г.)

71

См.: Бердяев Н. А. Смысл творчества. С. 254.

72

Ср.: «Нельзя не допускать до Нитцше – нужно пережить и преодолеть Нитцше изнутри»; «После Нитцше ‹…› человек должен по – новому осознать себя и оправдать свое призвание, раскрыв свою творческую природу» (Бердяев Н. А. Смысл творчества. С. 522, 324 соотв.).

73

Императив творчества с очевидностью проистекает из основополагающего для Ницше призыва к «переоценке всех ценностей», а вместе с тем связан с широко трактуемой им «волей к власти». Еще в раннем сочинении «О пользе и вреде истории для жизни» Ницше говорит о «творческом инстинкте» и его «мощи и мужестве» (указ. изд., т. 1, с. 199); книги начиная с «Человеческого, слишком человеческого» содержат множество суждений касательно творчества. Например, Ницше разделял людей на «творческих», свободных, и «переделывающих» или «их рабов» («Злая мудрость», аф. 274; см. т. 1, с. 763); аналогично противопоставление им «созидающих» и «правоверных» («Так говорил Заратустра», т. 2, с. 16). Мысль Ницше о том, что «созидающий ‹…› дает земле ее смысл и ее будущее», «создает добро и зло и для всех вещей» (там же, с. 141) очень близка Бердяеву. Надо думать, русский мыслитель особо выделял высказывания Ницше о философах: «истинные философы» создают ценности, потому они суть «повелители и законодатели» («По ту сторону добра и зла», т. 2, с. 335).

74

Бердяев Н. А. Смысл творчества. С. 323.

75

Ср. свидетельство Бердяева: «Тема о творчестве, о творческом призвании человека – основная тема моей жизни. Постановка этой темы не была для меня результатом философской мысли, это был пережитый внутренний опыт, внутреннее озарение». – Бердяев Н. А. Самопознание. С. 194.

76

Я использую русскую версию начала ХХ в. того корпуса фрагментов из наследия Ницше, который был собран сестрой мыслителя Е. Ферстер – Ницше и опубликован под общим названием «Воля к власти. Опыт переоценки всех ценностей» в 1901 – 1906 гг. В подготовке русской «Воли к власти» участвовал весь цвет Серебряного века (в т. ч. С. Франк, Вяч. Иванов, Андрей Белый, B. Брюсов, сестры А. и Е. Герцык и др.). Цитирую «Волю к власти» (в переводах Е. Соловьевой и М. Рубинштейна) по современному петербургскому изданию 2006 г. В связи с проблемой наследия Ницше и борьбы вокруг него см. монографию: Холлингдейл Р. Дж. Фридрих Ницше. Трагедия неприкаянной души (пер. с англ. А.В. Милосердовой). М., 2004 (особ. см.: Глава 14. Переоценка.

C. 331 – 347).

77

Бердяев Н. А. Смысл творчества. С. 288 (курсив Бердяева).

78

Интересно беглое замечание С. Булгакова о «творческом акте» в понимании Бердяева: «В провозглашенном им [Бердяевым. – Н.Б.] „творческом акте“ неразличимо сливаются, на наш взгляд, и творческий порыв, и исступление „подполья“». – Булгаков С. Н. Свет невечерний. М., 1994. С. 161. Здесь Булгаков указывает на «манихейскую» двойственность представления Бердяева о творчестве, которая характеризует и бердяевскую «свободу» («свобода в Боге» и «люциферическая» свобода).

79

Из контекста неясно, идет ли речь об «украшении» Вселенной человеком (в соответствии с этимологическим значением греческого слова «космос») или же о создании космоса «из ничего».

80

У Бердяева был страх перед «созданием автоматического, механического бытия», который усиливался в ходе технического прогресса (см. в особ. его книгу 1934 г. «Судьба человека в современном мире»): попытки в этом направлении он называл «творчеством падшего ангела» (с. 368 «Смысла творчества»). Кажется, виртуальные миры компьютерной эры очень точно отвечают идее мира, созданного человеком, о чем мечтал – и от чего одновременно предостерегал Бердяев. Привлекая богословские термины, можно сказать, что в компьютерный мир изначально, уже при его создании человеком, заложен первородный грех, зло, – чего нельзя сказать про мир, сотворенный Богом. Пребывание в компьютерном мире открывает перед человеком неограниченные возможности «идти путями зла» (А. Блок), – в особенности это относится к т. наз. «сетевым играм», погружение в которые может заменить человеку его реальную жизнь. – Демонизм же идеи клонирования (от которого предостерегает Церковь) проистекает как раз из желания создать существо из ничего, поставить волю и разум человека вровень с Промыслом. На взгляд метафизика, клоны лишены бытийственности, это призраки, фантомы, – действительно, порождения «люциферического» бердяевского Ungrund’а.

81

Цитирую фрагменты 583, 617, 552, 556, 590 «Воли к власти».

82

См.: Бердяев Н. А. Смысл творчества. С. 344, 345.

83

См. в связи с этим статью Л. Геллера «„Органопроекция“: в поисках очеловеченного мира», где сочинение Флоренского осмыслено в контексте идейных (как русских, так и европейских) исканий начала ХХ в. (Звезда, 2006, № 11. С. 145 – 156).

84

Бердяев Н. А. Смысл творчества. С. 517.

85

Сам Бердяев назвал свое учение «апофеозом творчества» в «Самопознании» (см. указ. изд., с. 204). Думается, философия творчества создавалась Бердяевым в качестве ответа на шестовский «Апофеоз беспочвенности». В статье 1905 г. «Трагедия и обыденность» Бердяев так откликнулся – в качестве рецензента – на книгу Шестова: «Мне жаль, что „беспочвенность“ начала писать свой „Апофеоз“, тут она делается догматической ‹…›. Беспочвенность, трагическая беспочвенность не может иметь другого „апофеоза“, кроме религиозного ‹…›»; «Скажем Шестову свое „да“, примем его, но пойдем дальше в горы, чтобы творить» (цит. по: Баранова – Шестова Н. Жизнь Льва Шестова. Т. 1. Париж, 1983. С. 74 – 75, 76 соотв.). Бердяев говорит «да» Шестову – ницшеанцу, проблематизировавшему «беспочвенность» – «бездну», возникшую после упразднения старых ценностей философом – «молотобойцем». Идее «беспочвенности» Бердяев противопоставляет в данной выдержке идею «творчества», причем также связывает ее с Ницше – пассаж завершается ницшевским образом горного восхождения.

86

«О подражании Христу» – название классической для христианства книги католического писателя XV в. Фомы Кемпийского.

87

См.: Бердяев Н. А. О назначении человека (Глава III. Рай. По ту сторону добра и зла). С. 466 и далее.

88

См., напр., фр. 335 «Веселой науки» (Ницше Ф. Соч. в 2-х тт. Т. 1. С. 655) и «Так говорил Заратустра» соотв. (там же, т. 2, с. 83).

89

Бердяев Н. А. О назначении человека. С. 216.

90

Ницше Ф. Так говорил Заратустра. С. 68.

91

См.: Бердяев Н. А. О назначении человека. С. 239, 131 соотв.

92

Гайденко П. П. Прорыв к трансцендентному. С. 455.

93

Бердяев Н. А. Самопознание. С. 160.

94

«Аз есмь пучина греха» – слова из церковной покаянной молитвы.

95

Ницше Ф. Так говорил Заратустра. С. 158.

96

Фрейд З. Введение в психоанализ. Лекции. М., 1991. С. 342, 345 соотв.

97

Фрейд З. Введение в психоанализ. Лекции. М., 1991. С. 337, 338.

98

Именно с этим было связано неприятие психоанализа многими современниками Фрейда.

99

Бердяев Н. А. О назначении человека. С. 107.

100

См.: Гайденко П. П. Прорыв к трансцендентному. С. 465.

101

Бердяев Н. А. Самопознание. М., 1990. С. 169, 12, 331 соотв.

102

«Я» в разных европейских языках звучит сходно: I, ich, je, io.

103

Бердяев Н. А. Самопознание. С. 7.

104

В «Смысле Творчества» Бердяев приводит четверостишие Ангелуса Силезиуса, ставшее его личным интимнейшим императивом: «Ich selbst muss Sonne sein. / Ich muss mit meinen Strahlen / das farbenlose Meer / der ganzen Gottheit malen». – См.: Бердяев Н. А. Философия свободы. Смысл творчества. М., 1989. С. 312. Приведу эти стихи в собственном переводе, отмеченном стремлением сохранить образ, созданный мистиком: «Я должен Солнцем быть! / И в вечности сияя, / Пусть море Божества / Безвидного являю». «Я», «дух», «творческий субъект», «личность» и др. – таковы бердяевские категории, соответствующие мистическому Солнцу – Богу, Христу, родившемуся в душе поэта – визионера.

105

Бердяев Н. А. Самопознание. С. 207.

106

Булгаков С. Н. Свет невечерний. М., 1994. С. 161.

107

Бердяев не раз отрицал за собой право именоваться учителем духовной жизни, называя себя лишь ищущим истину. Но учителен, дидактичен сам стиль и тон его дискурса. Это подметил в одной из своих последних работ Лев Шестов – философ, весьма созвучный Бердяеву и, кстати сказать, его близкий и единственный друг: «Его [Бердяева] писания носят в значительной степени дидактический, назидательный характер, ‹…› тут он, точно обретая свою родную стихию, доходит часто до великолепного пафоса». См.: Шестов Л. Николай Бердяев. Гнозис и экзистенциальная философия (1938 г) // Н. А. Бердяев: pro et contra. СПб., 1994. С. 416.

108

См.: Гайденко П. П. Прорыв к трансцендентному. М., 1997. С. 463 – 467.

109

Бердяев Н. А. Самопознание. С. 312.

110

В святоотеческой мысли «богочеловечество» было прерогативой Иисуса Христа – указанием на «неслиянное и нераздельное» сосуществование в Нем двух – божественной и человеческой природ. Соловьёв «богочеловечеством» называл постулируемое им предвечное человечество – творческий замысел Бога, олицетворяемый Софией. Бердяев «богочеловеческой» считал творческую деятельность людей, призванных, по его мнению, продолжать творение мира, начатое, но не завершенное Богом.

111

В Ich-Philosophie Бердяева присутствует пафос исповеди (может, точнее, протестантских «исповедальных бесед», а не православного покаяния) наряду с учительством, проповедью и пророчеством.

112

Бердяев Н. А. Самопознание. С. 11.

113

Бердяев Н. А. Самопознание. С. 26.

114

См., напр., «Смысл творчества», с. 420.

115

Гайденко П. П. Прорыв к трансцендентному. С. 467, 465.

116

Гайденко П. П. Прорыв к трансцендентному. С. 467.

117

Эта проблема поставлена мною в статье «Серебряный век как критика языка». См.: Звезда, 2018, № 3.

118

У Бёме Бердяев отыскал и переосмыслил Ungrund – бытийственную бездну; у Экхардта – представление о Gottheit – безвидном Божестве; у Ангелуса Силезиуса ему была близка горделивая мысль о некоей «соразмерности» Бога и человека, о человеческом светоносном богоподобии и страстной нужде – не столько человека в Боге, сколько Бога – в человеке. Мне думается, что на мистиков Бердяев смотрит через призму Ницше: Ungrund у него похож на дионисийскую бездну, также и Gottheit; претензии Ангелуса Силезиуса имеют «сверхчеловеческую» окраску.

119

Подробно об этом говорится в разделе «Ф. Ницше и русская мысль Серебряного века» моей монографии «Дух Серебряного века» (М. – СПб.,2016).

120

Это при его любви к книге Фомы Кемпийского «Подражание Христу».

121

В «Смысле творчества» представлено учение Бердяева, которое он называл «антроподицеей» – оправданием человека.

122

Ницше Ф. Так говорил Заратустра // Ницше Ф. Сочинения в двух томах. Т. 2. М., 1990. С. 8.

123

В «Самопознании» Бердяев сообщает о деизме своего отца. С французской кровью (мать его была наполовину француженкой) не вошел ли в Бердяева дух великой традиции французского деизма?

124

Бердяев Н. А. Самопознание. С. 313.

125

Бердяев Н. А. Смысл творчества. С. 288.

126

Бердяев Н. А. Смысл творчества. С. 287 – 288.

127

См. «К генеалогии морали».

128

Ницше Ф. Антихрист. Проклятие христианству. Указ. изд. С. 633.

129

С Ницше в Генуе случилось то, что увидел во сне Раскольников, – это многократно отмечалось исследователями.

130

См.: Бердяев Н. А. Смысл творчества. С. 261.

131

Ее философского аспекта. Бердяев справедливо полагал, что антропософия требует от ее адепта еще более безоглядной веры, нежели учение Церкви.

132

На мой взгляд, Бердяев мечтал о сатори дзэн-буддизма.

133

В эти своеобразные пьесы Штейнер, по его словам, заключил все свое учение. По сути, это оккультные трактаты, которые «по ролям» читают условные персонажи – индивидуальности со своими кармическими судьбами.

134

Друг и любимая собеседница Бердяева, Е. Герцык, побывав в Дорнахе, вступила в Антропософское общество, но вскоре, под влиянием именно Бердяева, вышла из него.

135

Бердяев Н. А. Смысл творчества. С. 515.

136

В ряде мемуаров о Серебряном веке (напр., у той же Аси Тургеневой) рассказывается о примечательной встрече в 1908 году в Париже Штейнера с четой Мережковских. Если во время нее Гиппиус держала себя с нарочитым пренебрежением и лорнировала доктора, то Мережковский требовал от него сообщить ему о вещах «последних» в его, Штейнеровом понимании. «Только после того, как Вы мне поведаете о предпоследних», – отвечал Штейнер с тонкой улыбкой. Опять – таки, это было столкновением двух мировоззрений, двух мифов, двух языков. Взаимопонимания между ними возникнуть не могло.

137

Бердяев Н. А. Смысл творчества. С. 305.

138

«Логос – Абсолютный Солнечный Человек, возвращающий человеку и Земле их абсолютное центральное положение, утерянное в природном мире». См.: Бердяев Н. А. Смысл творчества. С. 312. В тезисе о возвращении Христом «человеку и Земле» их «центрального положения» мне видится намек на другое представление оккультизма Штейнера – на учение о Граале, согласно которому Христос, в результате «события Голгофы», остался на Земле природно – истекшими из его ребра кровью и водой, изменившими земную ауру. Вознесшийся к Отцу Христос пребывает на Земле, Земля после Голгофы стала «чашей Грааля». Этот мотив на богословском языке развил в очерке «Святый Грааль» (1930 – 1932) о. Сергий Булгаков, также втайне припадавший к антропософскому источнику.

139

Слово «Бог» Штейнер употребляет не в религиозном – теистическом значении. «Богами» он называет существ невидимого мира. В русских переводах сочинений Штейнера грамотно было бы использовать малую букву: в русском языке семантика слова «Бог» создана богословским контекстом, «Бог» для русского сознания – всегда Творец.

140

Один из основных трудов Штейнера, высоко ценимый русскими антропософами, называется «Как достигнуть познания высших миров?». В нем Штейнер намечает вехи предлагаемого им духовного пути и описывает соответствующие медитативные упражнения.

141

Бердяев в своих фантазиях не учитывал того, что в духовном мире обитают и злые духи. Сведения об этом имеются и в церковном учении, не говоря уж о развитых теософских представлениях о низшей астральной области, камалоке («чистилище» католиков) и т. д.

142

См.: Смысл творчества. С. 513.

143

Согласно свидетельствам слушателей этих лекций, речь Штейнера, как и слово Бердяева, была событием: стоя перед аудиторией, Штейнер созерцал духовные миры и непосредственно передавал ученикам свой ясновидческий опыт.

144

Герцык Е. Дневники. Запись от августа 1913 г. // Герцык Е. Воспоминания. М., 199 0. С. 238. В той же записи выражена вера в карму («Нет, Штейнер не лжив ‹…› В том [природном] порядке всё так и есть, как говорит он») и убежденность в том, что всякий последователь Штейнера обречен на великое страдание – «чтоб на вечность быть распятым». Здесь зафиксирован бердяевский ужас перед Штейнером. Странным образом в записях Евгении соседствуют имена Штейнера и Ницше. У нее и Бердяева получается, что Ницше оказался как бы предтечей Штейнера, когда выдвинул (по наущению Диониса – Заратустры, явившегося Ницше, по его свидетельству, в Сильс – Марии) положение о вечном возвращении. И Ницше сделался жертвой своей веры – лишился ума и погиб в вечности. Русские образы Штейнера и Ницше отмечены инфернальностью, опалены преисподним огнем.

145

См.: Бердяев Н. А. Дух и реальность (1937 г.) // Бердяев Н. А. Философия свободного духа. М., 1994. С. 447.

146

Бердяев Н. А. Смысл творчества. С. 246.

147

Двадцативековая христианская традиция, основанная на опыте бесчисленных подвижников, учит не доверять экстазам. С этой точки зрения бердяевская философия – несомненно, прельщение. Но лично я благодарна Бердяеву хотя бы за то, что он указал на современные издержки и подводные камни пути православного. Этот древний путь ориентирован на сознание иного типа, нежели современный скептический индивидуализм, и, будучи абсолютизирован, действительно, заводит в тупики и подавляет человека. Мы адекватно не понимаем древние тексты, ошибаемся, бездумно пользуясь наставлениями святых. В частности, и по этим причинам церковная Реформация, начавшаяся с восстания Лютера против собственного монашества, уже в XVI веке была делом насущным. Не должен же человек вечно ныть и жаловаться, что не может стать святым, заметил однажды Бердяев.

148

Бердяев Н. А. Смысл творчества. С. 355.

149

Бердяев Н. А. Смысл творчества. С. 533.

150

Бердяев Н. А. Самопознание. С. 196, 197.

151

Бердяев Н. А. Смысл творчества. С. 339.

152

Бердяев Н. А. Смысл творчества. С. 334.

153

Бердяев Н. А. Смысл творчества. С. 443.

154

Но никак не веру Флоренского. Его пристрастно злое отношение к Ренессансу (передавшееся А. Лосеву), провинциальная критика основ Возрождения в «Обратной перспективе», «Иконостасе» и т. д. были полемически обращены против «реформатствующих» современников, восставших против буквы православия.

155

Бердяев Н. А. Смысл творчества. С. 445.

156

Бердяев очень ценил Евгению как собеседника: в диалоге с ней он был самим собой, познавал себя и выражал в слове. Это был эгоизм, опустошающий жертвующего собой партнера: «Ничего для меня», с болью записала Евгения после одной из таких бесед («Записные книжки», с. 226).

157

Герцык Е. Воспоминания. С. 159, 160. Спустя год вновь посетив – уже одна – Флоренцию, Евгения заключала, уже на свой лад, о флорентийских художниках, которые «в Бога, м. б., не верят и мира не приемлют». Натура более положительная, она, как и я, так и не постигла творчества по Бердяеву, ибо усмотрела за утонченными флорентийскими Мадоннами «тайно богоборческий дух» («Записные книжки», с. 231). Очерки «Мой Рим» она написала, возможно, в пику Бердяеву, Рима не любившему.

158

Герцык Е. Воспоминания. С. 160.

159

Бердяев Н. А. Смысл творчества. С. 266, 267.

160

Бердяев Н. А. Смысл творчества. С. 460.

161

Бердяев Н. А. Смысл творчества. С. 466.

162

Бердяев Н. А. Смысл творчества. С. 425.

163

Бердяев Н. А. Смысл творчества. С. 426, 427.

164

Бердяев Н. А. Смысл творчества. С. 489.

165

Бердяев Н. А. Смысл творчества. С. 489.

166

Бердяев Н. А. Смысл творчества. С. 493.

167

Бердяев Н. А. Смысл творчества. С. 494.

168

Бердяев Н. А. Смысл творчества. С. 495.

169

Бердяев Н. А. Смысл творчества. С. 496.

170

Бердяев Н. А. Смысл творчества. С 497.

171

Сейчас я вполне солидаризируюсь с оценками П. Гайденко и С. Булгакова.

172

Бердяеву, наверное, во избежание недопонимания, вместо слова «философия» лучше было бы использовать термин «философствование». Иначе надо делать важную оговорку: под «философией» он разумеет исключительно собственный экзистенциализм. Суть и ценность последнего – не философский продукт, т. е. учение, система, а «творческий акт, совершаемый в мгновение настоящего», – именно, в мгновение писания книги и ее восприятия читателем (см.: Бердяев Н. Самопознание. С. 7).

173

Бердяев Н. А. Смысл творчества. С. 280.

174

Бердяев Н. А. Смысл творчества. С. 267.

175

Бердяев Н. А. Смысл творчества С. 269.

176

Платон в «Федре» уподоблял мир идей сфере неподвижных звезд.

177

Бердяев H. A. Самопознание. С. 279, 280.

178

Бердяев Н. А. Смысл творчества. С. 289.

179

Бердяев Н. А. Самопознание. С. 235.

180

Бердяев Н. А. Смысл творчества. С. 339.

181

Бердяев Н. А. Смысл творчества. С. 332.

182

Бердяев Н. А. Смысл творчества С. 327, 534. Образ этот встречается у Гегеля.

183

Бердяев Н. А. Смысл творчества С. 335.

184

Бердяев Н. А. Спасение и творчество // Путь, № 2, январь 1926 г., Пари ж. С. 30.

185

Бердяев Н. А. Смысл творчества. С. 336.

186

Бердяев Н. А. Смысл творчества. С. 337.

187

Бердяев Н. А. Спасение и творчество. С. 30.

188

Термин русского святителя и мистика XIX века Феофана Затворника (Говорова). Бердяев знал его труды, но резко критиковал Феофана за приспособление – в его наставнической практике – к наличному состоянию мира.

189

Бердяев Н. А. Я и мир объектов // Бердяев Н. А. Философия свободного духа. М., 1994. С. 259.

190

Бердяев Н. А. Смысл творчества. С. 336.

191

Согласно Бердяеву, как уже говорилось, софийна по преимуществу деятельность философа.

192

Бердяев Н. А. Дух и реальность // Бердяев Н. А. Философия свободного духа. С. 461.

193

Бердяев Н. А. Дух и реальность // Бердяев Н. А. Философия свободного духа. С. 449.

194

Бердяев Н. А. Дух и реальность. С. 461.

195

Бердяев Н. А. Дух и реальность. С. 401.

196

Бердяев Н. А. Смысл творчества. С. 374.

197

Шестов Л. Николай Бердяев… С. 414.

198

Бердяев Н. А. Смысл творчества. С. 356.

199

Бердяев Н. А. Самопознание. С. 37, 22.

200

Бердяев Н. А. Самопознание. М., 1990. С. 101.

201

Так, согласно Бердяеву, для новой «этики творчества» «нравственная задача есть неповторимо индивидуальная творческая задача». – См.: Бердяев Н. А. О назначении человека. М., 2006. С. 213.

202

Тема творчества как религии перейдет и в 1920-е годы – напр., в яркую статью «Спасение и творчество» (1926 г.).

203

Бердяев Н. А. Смысл творчества // Бердяев Н. А. Философия свободы. Смысл творчества М., 1989. С. 295.

204

Бердяев Н. А. Новое религиозное сознание и общественность. М., 1999. С. 49.

205

Бердяев Н. А. Новое религиозное сознание и общественность. С. 51, 50.

206

Бердяев Н. А. Новое религиозное сознание и общественность. С. 263.

207

Бердяев Н. А. Новое религиозное сознание и общественность. С. 274.

208

Бердяев Н. А. Новое религиозное сознание и общественность. С. 256, 260.

209

См. сб.: Бердяев Н. А. Мутные лики. М., 2004. С. 201, 202.

210

Бердяев Н. А. О «двух тайнах» Мережковского (1915 г.) // Бердяев Н. А. Мутные лики. С. 192, 193.

211

Бердяев позиционировал себя в качестве христианского гностика, вкладывая в это заявление свой собственный смысл (гнозис – понятие широкое и крайне расплывчатое).

212

Бердяев Н. А. Ставрогин // Бердяев Н. А. О русских классиках. М., 1993. С. 50, 48.

213

Бердяев Н. А. Ставрогин // Бердяев Н. А. О русских классиках. М., 1993. С. 52.

214

Бердяев Н. А. Самопознание. С. 125.

215

Экзистенциализм Бердяева получил в итоге скорее человекобожеское звучание. Виной тому – его ницшеанская закваска. Претензии бердяевского творческого человека, в духе Ницше, сверхчеловечны – устремлены к власти над миром.

216

Свержение царизма было ближайшей целью программы Мережковского. Конечной целью для него, как и для Бердяева, мыслилось явление апокалипсического Нового Иерусалима, предваряемое тысячелетним царством святых.

217

Бердяев Н. А. Новое религиозное сознание… С. 61. Ниже ссылки на данное издание приведены в основном тексте в скобках.

218

Гершензон М. О. Творческое самосознание // Вехи. Из глубины. М., 1991. С. 95, 96.

219

Бердяев Н. А. Философская истина и интеллигентская правда // Там же. С. 27. Флоренский, назвавший «конкретным идеализмом» своё гётеанство конца 1910 – начала 1920-х гг., возможно, сам этот термин взял из знаменитой статьи Бердяева в «Вехах».

220

Бердяев Н. А. Самопознание. С. 212.

221

Бердяев Н. А. Духи русской революции // Вехи. Из глубины. С. 255, 269, 279. Ниже ссылки на это издание привожу в скобках в тексте.

222

Интересно, что Мережковский иначе понимал пророческую миссию Достоевского. Он дорожил у Достоевского «верностью земле», элевзинскими символами, «Каной Галилейской» и другими приметами новой – по типу «Третьего Завета» – религии Достоевского, которые находил в его романах.

223

Бердяев Н. А. Дух и реальность // Бердяев Н. А. Философия свободного духа. М., 1994. С. 370.

224

Бердяев Н. А. Дух и реальность // Бердяев Н. А. Философия свободного духа. М., 1994. С. 389.

225

Бердяев Н. А. Дух и реальность. С. 445.

226

Бердяев Н. А. Дух и реальность. С. 444.

227

Бердяев Н. А. Дух и реальность. С. 456.

228

Бердяев Н. А. Дух и реальность. С. 402.

229

Бердяев Н. А. Я и мир объектов // Бердяев Н. А. Философия свободного духа. С. 243. Ниже ссылки на этот труд приводятся в основном тексте в скобках.

230

О связи бахтинского диалогизма с воззрениями Введенского см. главу «М. М. Бахтин и традиции русской философии» в моей монографии «Бахтин глазами метафизика», М. – СПб., 2016.

231

Философский диалогизм имеет библейские корни и восходит к «диалогу» Ягве с избранным Им народом («Слушай, Израиль!»).

232

Бердяевское «я», при всем влечении его к «трансцендированию», всё же, существуя в Боге, может обходиться – хотя и в томлении одиночества – без другого «я». Для Бахтина же трагическая проблема одиночества вообще не существует.

233

См. в связи с влиянием на диалогизм Бахтина трудов о Достоевском мыслителей Серебряного века мою вступительную статью, а также примечания к т. 2 составленного мною двухтомника «Избранное» М. М. Бахтина, М. – СПб., 2017: с. 5 – 12 (статья «Тема Достоевского в трудах М. М. Бахтина»), 465 – 497 (примечания с преамбулами).

234

Пользуюсь здесь понятием «симфоническая личность», созданным Л. П. Карсавиным.

235

Может, здесь было бы уместно и слово «экклезиология»: ведь для Бердяева искомым социумом являлась Церковь.

236

Бердяев Н. А. Я и мир объектов. С. 305.

237

Вряд ли трактат был адекватно истолкован западным читателем: для этого нужно основательно знать бердяевское творчество, глубоко понимать идею его экзистенциализма. К тому же надо иметь опыт русского православия, без чего непонятны претензии к нему Бердяева. Либерально настроенный западный человек скорее всего в понятие «новое Средневековье» вложит отрицательный смысл реакционности и мракобесия, тогда как Бердяевым его концепт расценивается весьма положительно.

238

Бердяев Н. А. Новое Средневековье. М., 1991. С. 30.

239

Бердяев Н. А. Новое Средневековье. М., 1991. С. 22.

240

Бердяев Н. А. Новое Средневековье. М., 1991. С. 27.

241

Взять хотя бы судьбу гениального иконописца, архимандрита Зинона Теодора, изгнанного из церковных структур за попытку сближения с католиками, – я уже не говорю о зарубленном топором наемного киллера великом священнике Александре Мене.

242

Бердяев Н. А. Новое Средневековье. С. 32.

243

Бердяев Н. А. Новое Средневековье. С. 11.

244

Бердяев Н. А. Философия свободы // Бердяев Н. А. Философия свободы. Смысл творчества. М.: Издательство «Правда», 1989. С. 219.

245

Письмо Н. Бердяева к Б. Бугаеву (Андрею Белому) от 8 июня 1912 г. См.: Тургенева А. Воспоминания о Рудольфе Штейнере и строительстве первого Гётеанума. М.: «Новалис», 2002. С. 49 (перевод с нем. языка Н. Бонецкой).

246

Письмо Н. Бердяева к Б. Бугаеву от 9 декабря 1912 г. // Там же. С. 50.

247

См.: Бердяев Н. А. Самопознание. М.: «ДЭМ», 1990. С. 83.

248

Тергенева А. Вопоминания… С. 50.

249

Андрей Белый. Центральная станция // Н. А. Бердяев: pro et contra. СПб.: Издательство Русского христианского гуманитарного института, 1994. С. 53 – 54. Прочие основные «пассажиры» станции: из немецких классиков – Кант, Шеллинг; из неокантианцев – Коген, Риккерт, Наторп; авторы христианские и средневековые мистики – Иоанн Богослов, Августин, Раймонд Луллий, Баадер; любимые лица из ближайшей эпохи – Метерлинк и Гюйсманс, затем М. Штирнер и даже А. Безант наряду со св. Серафимом. Видимо, список этот надо было бы восполнить Фихте и Шопенгауэром, с очевидностью вдохновлявшими Бердяева и признанными им за собственных предтеч в итоговом «Самопознании» (с. 87 указ. изд.).

250

По сути, Андрей Белый говорит о тайне философского синтеза – рождения идеи в сознании, очень перегруженном традицией, в закатную для этой традиции эпоху. Он признаёт гениальность Бердяева – это следование «даймоническому голосу» при соединении интуиций предшественников. Но в целом очерк «Центральная станция» достаточно жёсток, теплые авторские интонации при описании жизненного облика Бердяева почти не смягчают бесцеремонности (и несправедливости) предположений Андрея Белого относительно эклектизма бердяевской философии.

251

Андрей Белый. Центральная станция. С. 54.

252

Бердяев Н. А. О назначении человека (1931 г.). М.: АСТ, 2006. С. 11.

253

Штейнер Р. Истина и наука (перевод с нем. языка Б. Григорова). М.: Московский Центр вальдорфской педагогики, 1992. С. 6.

254

Письмо Н. Бердяева к Б. Бугаеву от 8 июня 1912 г. // Тергенева А. Воспоминания… С. 49.

255

См.: Штейнер Р. Золотая легенда и легенда о Храме. М.: «Новалис», 2006. С. 96.

256

Бердяев Н. А. Философия свободы. С. 68.

257

Сцена «Ночь» первой части трагедии. Привожу пару стихов в собственном переводе.

258

Конечно, духовными очами.

259

Гёте И. В. Избранные философские труды. М., 1964. С. 37.

260

Штайнер Р. Философия свободы. Сайт www.koob.ru. С. 115.

261

Цит. по примечаниям С. Казачкова к изд.: Штейнер Р. Очерк теории познания Гётевского мировоззрения. Пер. Н. Боянуса. М.: «Парсифаль», 1993. С. 105.

262

В грядущую космическую эру – это т. наз. период Юпитера – «существам и фактам ‹…› не присущ характер чувственно – образного. ‹…› Они не выражаются ни в каких материальных воплощениях. Они могут быть восприняты только сверхчувственным сознанием». См.: Штайнер Р. Очерк тайноведения. Ереван: «Ной», 1992. С. 255.

263

Представление о перевоплощении души человека и его многократных земных жизнях – ключевое для теософии и антропософии.

264

Штейнер Р. Очерк теории познания… С. 55.

265

Штейнер Р. Очерк теории познания… С. 56.

266

Штейнер Р. Очерк теории познания… С. 9; Штайнер Р. Философия свободы. С. 85.

267

См. главу «Философии свободы» «Цель мира и цель жизни (назначение человека)».

268

Штейнер Р. Очерк теории познания… С. 35.

269

Раздел «Ссылки и справочные сведения» в книге: Штейнер Р. Опыт… С. 108.

270

См. очень поздние – 1924 года – лекции Штейнера «Эзотерические рассмотрения кармических взаимосвязей». Т. 3, 4. М.: «Новалис», 2002. С. 327, 330.

271

Для наших исследовательских целей ничего не изменится, если Штейнер фантазирует или заблуждается. Не Штейнер, а именно Бердяев сейчас наш предмет; критика Штейнерова гностицизма в нашу задачу не входит.

272

Штейнер Р. Истина и наука. С. 25.

273

Бердяев Н. А. Философия свободы. С. 71.

274

Штейнер Р. Истина и наука. С. 48.

275

Бердяев Н. А. Философия свободы. С. 69, 80.

276

Бердяев Н. А. Философия свободы. С. 116, 118.

277

Штейнер Р. Философия свободы. С. 52, 117.

278

См. соответственно: Бердяев Н. А. Философия свободы. С. 119; Штейнер Р. Философия свободы. С. 40.

279

Бердяев Н. А. Философия свободы. С. 120.

280

Бердяев Н. А. Философия свободы. С. 120.

281

Бердяев Н. А. Философия свободы. С. 228, 212 соотв.

282

Свасьян К. Книга – мистерия. Сайт www.koob.ru. С. 13, 26.

283

В особенности Бердяев поздний – автор книги уже 1930 – гг. «Я и мир объектов».

284

В «Философии свободы» Бердяева еще нет этой установки, основанной на вере в познавательные возможности конкретного индивида: до своего разочарования в Церкви и отхода от нее (где – то в середине 1910 – гг.) Бердяев, как мы уже видели, свои надежды на гносеологический прорыв к бытию возлагал на церковный разум, к которому индивид причастен лишь в меру своего отречения от собственного – падшего «малого» разума (т. е. ratio с его категориями).

285

См.: Свасьян К. Книга – мистерия. С. 8.

286

Штейнер Р. Философия свободы. С. 20.

287

Штейнер Р. Философия свободы. С. 65.

288

Штейнер Р. Философия свободы. С. 65.

289

Свасьян К. Книга – мистерия. С. 59.

290

Штейнер Р. Философия свободы. С. 16, 17.

291

Штейнер Р. Истина и наука. С. 43.

292

Штейнер Р. Истина и наука. С. 43.

293

Штайнер Р. Как достигнуть познаний высших миров? Калуга: «Духовное познание», 1993. С. 48.

294

Штайнер Р. Как достигнуть познаний высших миров? Калуга: «Духовное познание», 1993. С. 51.

295

Так представлял себе идеи у Платона П. Флоренский («Смысл идеализма»).

296

Штайнер Р. Как достигнуть… С. 51.

297

Бердяев Н. А. Смысл творчества // Бердяев Н. А. Философия свободы. Смысл творчества. Указ. изд. С. 553.

298

Бердяев Н. А. Смысл творчества // Бердяев Н. А. Философия свободы. Смысл творчества. Указ. изд. С. 537 – 538.

299

Штайнер Р. Как достигнуть… С. 52.

300

В его, Бердяева, экзистенциалистском понимании духа.

301

Штайнер Р. Как достигнуть… С. 52.

302

Флоренский в «Лекциях по философии культа», размышляя о некоторых церковных обрядах, замечает, что пшеничное зерно пригодно для обитания душ умерших.

303

Бердяев Н. А. Смысл творчества. С. 553.

304

Бердяев Н. А. Я и мир объектов // Бердяев Н. А. Философия свобоного духа. М.: «Республика», 1994. С. 250.

305

Письмо Н. Бердяева к Б. Бугаеву от 8 июня 1912 года. Цит. по: Тургенева А. Воспоминания… С. 49.

306

Герцык Е. Воспоминания. М.: «Московский рабочий», 1996. С. 160.

307

См. книгу св. Иринея Лионского «Против ересей».

308

См. в частности: Бердяев Н. А. Самопознание. М.: «ДЭМ», 1990. С. 81, 83.

309

Бердяев Н. А. Самопознание. С. 11, 29, 39 соотв.

310

Письмо Бердяева Д. Философову от 15 – 18 марта 1908 г. // Минувшее. Исторический альманах, 9. М.: «Феникс», 1992. С. 319.

311

Либертинизм – убежденность некоторых гностиков древности в том, что «чувственность должна быть побеждена через удовлетворение ее чувственными наслаждениями»: ведь «нет ничего такого, что бы могло связать дух или победить его». См.: Поснов М. Э. История христианской Церкви. Брюссель: «Жизнь с Богом», 1964. С. 148.

312

Бердяев Н. А. Самопознание. С. 31, 28, 30, 311 соотв.

313

Бердяев Н. А. Самопознание. С. 170.

314

Бердяев Н. А. Самопознание. С. 36.

315

Бердяев Н. А. Самопознание. С. 28.

316

Бердяев Н. А. Самопознание. С. 27.

317

Бердяев Н. А. Самопознание. С. 43. Характерно использование Бердяевым терминологии именно Фихте, которого он, кстати, упоминает крайне редко.

318

Современник символистов, Бердяев отчасти признавал, что художественное творчество преследует цель онтологическую. Однако искусство, сокрушался он, ее никогда не достигает: экстатическое «восхождение» неизбежно оборачивается «нисхождением», экстаз угасает, – вместо новой реальности художник создает лишь культурную ценность.

319

Как читатель может заметить, я сознательно уклоняюсь от критики феномена Штейнера. В частности, я не берусь судить об адекватности его «духовных исследований». Моя задача – сравнить две гносеологии, Штейнера и Бердяева. А это мне нужно, чтобы в воззрении Бердяева обозначить гностическую составляющую, возникшую, возможно, не без влияния Штейнерова гностицизма.

320

Бердяев Н. А. Самопознание. С. 81.

321

Письмо Бердяева Философову от 15 – 18 марта 1908 г. // Минувшее, вып. 9. С. 323.

322

Ноумены в смысле скорее Шопенгауэра (мир как воля), чем Канта (вещь – в – себе) или Штейнера (идеи как жизненные принципы вещей).

323

Бердяев Н. А. Самопознание. С. 49.

324

Другим подобным вариантом мне видится диалогизм М. Бахтина.

325

Бердяев рассказывает об этом в письме к Философову от 22 апреля 1907 г. // Минувшее, вып. 9. С. 306.

326

В книге 1900 – 19902 гг. о Толстом и Достоевском раздвоенными в данном смысле виделись Мережковскому все протагонисты романов Достоевского.

327

См.: Бердяев Н. А. Самопознание. С. 196 – 197.

328

Еще более аутична философская ситуация абсурдиста Льва Шестова.

329

Бердяев Н. А. Философия свободы // Бердяев Н. А. Философия свободы. Смысл творчества. М.: «Издательство „Правда“», 1989. С. 24.

330

Письмо Бердяева Философову от 15-18 марта 1908 г. // Минувшее, вып. 9. С. 323.

331

Это примечательнейшее выражение сам Бердяев использует в письме к Философову от 22 апреля 1907 г. («Минувшее», вып. 9, с. 306) – нарочито – пафосно сокрушаясь, что его – то к таким «отцам» не причислят.

332

Это учение выявлено и проанализировано мной в исследовании «Homo faber и homo liturgus. Философская антропология П. Флоренского». См. мою книгу «Дух Серебряного века». М. – СПб.: «Центр гуманитарных инициатив», 2016. С. 184 – 222.

333

Письмо Бердяева Философову от 15 – 18 марта 1908 г. Указ. изд. С. 323.

334

Бердяев Н. А. Смысл творчества // Бердяев Н. А. Философия свободы. Смысл творчества. С. 313.

335

Таков парадоксальный Халкидонский догмат.

336

Бердяев Н. А. Самопознание. Смысл творчества. С. 313.

337

Бердяев Н. А. Самопознание. Смысл творчества. С. 313.

338

См. главу «Апофеоз творчества» в моей книге «Дух Серебряного века».

339

Письмо Бердяева Философову от 22 апреля 1907 г. // Минувшее, вып. 9. С. 306.

340

Письмо Бердяева З. Гиппиус от 27 марта 1906 г. Там же. С. 299.

341

Письмо Бердяева Философову от 22 апреля 1907 г. Там же. С. 311.

342

Письмо Бердяева Философову от 15 – 18 марта 1908 г. Там же. С. 320, 322.

343

Штайнер Р. Философия свободы. Сайт www.koob.ru. С. 51.

344

Штайнер Р. Философия свободы. Сайт www.koob.ru. С. 123.

345

См.: Свасьян К. Книга – мистерия. Сайт www.koob.ru. С. 109.

346

Ницше Ф. Антихрист. Проклятие христианству // Ницше Ф. Сочинения в двух томах. Т. 2. М.: «Мысль», 1990. С. 623 и далее. Конечно, установка Ницше на архаизацию человека – раскрепощение инстинктов, ницшевское видение человека в «рядах животных» (там же. С. 640) Штейнеру близкой не была. Перевернуть мир Штейнер предполагал, опершись как раз на точку «сознания, духа», – но именно дух, войдя в философский раж, громил Ницше.

347

См.: Штайнер Р. Как достигнуть познаний высших миров? Калуга: «Духовное познание», 1993. С. 136 – 137.

348

Штайнер Р. Философия свободы. С. 124.

349

Свасьян К. Книга – мистерия. С. 112.

350

Свасьян К. Книга – мистерия. С. 109.

351

См. мою монографию «Дух Серебряного века».

352

Бердяев Н. А. Философия свободы. С. 82.

353

До 1913 года, когда было основано Антропософское общество, направление Штейнера существовало в рамках общества Теософского, возглавляемого Анной Безант. Оккультизм Штейнера имел теософскую природу, – когда Бердяев критикует «теософию», часто он имеет в виду и учение Штейнера.

354

Бердяев Н. А. Философия свободы. С. 42. Ниже ссылки на это издание приводятся в основном тексте в скобках.

355

См., напр.: Бердяев Н. А. Дух и реальность (1937 г.) // Бердяев Н. А. Философия свободного духа. М.: «Республика», 1994. С. 444 и далее.

356

См., напр.: Бердяев Н. А. Дух и реальность (1937 г.) // Бердяев Н. А. Философия свободного духа. М.: «Республика», 1994. С. 390.

357

Хочется сказать «знание ноуменальное». Однако для Бердяева ноумен и феномен разведены только для сознания «гносеологического», впавшего в иллюзию рационализма.

358

Свасьян К. Книга – мистерия. С. 113.

359

В своем панегирике Штейнеровой «Философии свободы» (эта книга должна быть не просто прочитана – но «съедена» в библейском смысле) К. Свасьян так характеризует «небывалый, изумительный опыт „Философии свободы“: живя в мысли, мы живем во Вселенной – опыт, уже чреватый всей палитрой красок будущего умного оккультизма». См.: Свасьян К. Книга – мистерия. С. 32, 65.

360

Герцык Е. Воспоминания. С. 155, 157.

361

Штайнер Р. Как достигнуть познаний высших миров? С. 137.

362

Бердяев Н. А. Смысл творчества. С. 513.

363

Бердяев Н. А. Смысл творчества. С. 328.

364

Герцык Е. Воспоминания. С. 165.

365

См.: там же. С. 166. Вопреки этой ненависти, Бердяев любил русскую природу, замечает мемуаристка. Но все же гнозис Бердяева не имел той всеобъемлющей широты, как гнозис Штейнера. Экзистенциализм Бердяева совершает открытия касательно личного существования человека новейшего времени, – уже как диалогист Бердяев уступает Буберу и Бахтину. А уж социология – точнее, социософия Бердяева фантастична, принадлежит кругу романтических мечтаний Серебряного века (это «Третий Завет», теократия и пр.). Космологии же у него нет совсем.

366

Термин епископа Феофана Затворника (Говорова), труды которого Бердяев читал, жестко критиковал – но кое-что из них в нем осело. На «центральной станции» Бердяева иногда (а может, и весьма часто!) появляется и «паровоз» епископа Феофана.

367

Бердяев Н. А. Смысл творчества. С. 261.

368

Бердяев Н. А. Я и мир объектов // Бердяев Н. А. Философия свободного духа. С. 306, 313.

369

Это хорошо передано в «Лекциях по философии культа» П. Флоренского.

370

Бердяев Н. А. Философия свободного духа // Бердяев Н. А. Философия свободного духа. М.: «Республика», 1994. С. 163. Ниже, цитируя книги «Я и мир объектов» (1934 г.) и «Дух и реальность» (1937 г.), я даю ссылки на данное издание в скобках в основном тексте.

371

«Большое время» – термин М. Бахтина.

372

См.: Бердяев Н. А. Самопознание. М.: «ДЭМ», 1990. С. 178.

373

Бердяев Н. А. Философия свободного духа // Бердяев Н. А. Философия свободного духа. М.: «Республика», 1994. С. 185.

374

Концепт Ницше, который Е. Герцык трактовала в духе учения о карме.

375

Герцык Е. Дневник от августа 1913 г. // Герцык Е. Воспоминания. М.: Издательство «Правда», 1993. С. 238 – 239.

376

Герцык Е. Дневник от августа 1913 г. // Герцык Е. Воспоминания. М.: Издательство «Правда», 1993. С. 238.

377

Бердяев Н. А. Самопознание. С. 178.

378

Сам Штейнер утверждал, что в свои четыре драмы – мистерии он вложил всё содержание антропософии. От своих последователей он не скрыл их загробную участь, видимо, убедив их (магически?) прннести себя в жертву Духовной Эволюции. Е. Герцык в Германии почувствовала, что «русские мальчики» – ставшие антропософами Белый, Волошин, переводчик Бёме Петровский – «все духа Достоевского», «тянутся к нему [Штейнеру] за бо́льшим страданием» – вечными адскими муками (см.: Герцык Е. Воспоминания. С. 238).

379

Бердяев Н. А. Философия свободного духа. С. 185.

380

Бердяев Н. А. Философия свободного духа. С. 185.

381

Бердяев Н. А. Теософия и антропософия в России. М., 1991. С. 22.

382

Прояснению данной категории специально посвящена моя работа «Что такое творчество по Бердяеву?» – См.: Звезда, 2019, № 7.

383

Свасьян К. Загадки истории философии // Свасьян К. Растождествления. М.: «Evidentis», 2006. С. 482 – 483.

384

См.: Свасьян К. Карл Баллмер // Свасьян К. Растождествления. С. 522.

385

Сввасьян К. Сорок тысяч антропософий? // Там же. С. 334.

386

Его же. Недержание лжи // Там же. С. 329.

387

Бердяев Н. А. Философия свободы // Бердяев Н. А. Философия свободы. Смысл творчества. М.: Издательство «Правда», 1989. С. 144.

388

Мережковский Д. Иисус Неизвестный. М.: «Республика», 1996. С. 100 – 101.

389

Восходящему к Ницше и являющемуся деистическим богословием без Бога, который бы участвовал в делах мира.

390

Бердяев Н. А. Теософия и антропософия в России. С. 4.

391

Я соединила здесь подзаголовки двух ранних трудов Штейнера.

392

Штейнер Р. Философия свободы. С. 115.

393

«Христианскую общину» Штейнер четко отграничил от Антропософского общества. На «духовно – научных» основаниях эта община «обновила» христианство и вовлекла в антропософский круг интересующихся оккультизмом верующих людей. Ее главное таинство – «Освящение человека» – практикуется и в России, стране очень перспективной для антропософской миссии: по Штейнеру, русские – это «народ Христа», хотя пока что отсталый и бессловесный. Подъем ждет славянскую расу лишь в Шестую послеатлантическую эпоху, – ныне длится лишь Пятая: так учил Доктор.

394

Бердяев Н. А. Философия свободного духа. С. 178.

395

Бердяев Н. А. Философия свободного духа. С. 178.

396

В которые Бердяев верил.

397

Бердяев говорил о вложенных друг в друга пасхальных яйцах.

398

Но правомерен вопрос: разве не на изучении трупов приобретается знание медиками, спасающими затем человеческие жизни?

399

По той же причине Бердяев приветствует живопись Пикассо. Кубизм – лишь «одно из выражений космического вихря, смещающего всё со своих мест», – это симптом «дематериализации плоти». «Материальные покровы мира были лишь временной оболочкой», – утверждает Бердяев совсем в духе Штейнерова эволюционизма, наблюдая за тем, как «ясновидящий» Пикассо передает через игру распавшихся форм «демонические гримасы скованных духов природы». См.: Бердяев Н. А. Кризис искусства (1917 г.) // Бердяев Н. А. Кризис искусства. М., СПб.: «Интерпринт», 1990. С. 8 – 9.

400

Бердяев Н. А. Теософия и антропософия в России. С. 17; Его же. Самопознание. С. 178.

401

См.: Штайнер Р. Как достигнуть… С. 140 и далее.

402

Вечное, божественное начало человека Бердяев, в противоположность Штейнеру, называет личностью, ликом, следуя здесь семантической традиции Церкви.

403

Бердяев Н. А. Философия свободного духа. С. 179.

404

Бердяев Н. А. Философия свободного духа. С. 178.

405

Одна из наиболее интересных кармических цепочек, выявленных Штейнером, такова: пророк Илия – Иоанн Креститель – Рафаэль – Новалис. Таковы имена одной значительной «индивидуальности».

406

Бердяев Н. А. Философия свободного духа. С. 183.

407

Намеки на это последнее можно найти в «Воспоминаниях» Аси Тургеневой.

408

Бердяев Н. А. Философия свободного духа. С. 181.

409

В «молнийный миг» Крещения Иисуса на Иордане «поколебались силы небесные, длани Серафимов наклонили ось мира, солнце вступило в равноденственную точку – и Христос вошел в мир», – «в эту – то минуту и родился в Иисусе Христос». См.: Мережковский Д. Иисус Неизвестный. М.: «Республика», 1996. С. 178, 100. По Несторию, от Марии родился лишь человек Иисус, Христос же соединился с ним лишь при Крещении. Суть несторианского богословия – разделение в рационалистическом мифе человеческой и божественной природ Иисуса Христа.

410

Бердяев Н. А. Философия свободного духа. С. 181.

411

Как мне представляется, в образе Христа у Штейнера отразился теософский проект единой мировой религии. Тела Иисуса Христа – физическое от иудейки Марии, эфирное от основателя зороастризма, астральное от Будды Шакьямуни – вместе с духом Логосом указывают на синтетическую всемирную религию, чаемую тогдашними теософами.

412

Бердяев Н. А. О новом религиозном сознании (1905 г.) // Бердяев Н. А. О русских классиках. М.: «Высшая школа», 1993. С. 227.

413

Бердяев положительно отзывался о книге А. Безант «Эзотерическое христианство», где Христу традиции как раз противопоставлен «Христос мистический».

414

См.: Свасьян К. Карл Баллмер // Свасьян К. Растождествления. М.: «Evidentis», 2006. С. 533.

415

См. в «Самопознании» о бердяевской чувствительности к разного рода «запахам».

416

Об этом рассказано в его «Интимном дневнике». См.: Андрей Белый и антропософия. Публикация Дж. Мальмстада // Минувшее. Вып. 9. М., 1992. С. 424 – 425.

417

Например, адепта обучают переживать во сне астральное тело в отрыве от эфирного и физического.

418

См.: Герцык Е. Воспоминания. С. 236 – 237.

419

Свасьян К. Сорок тысяч антропософий? // Свасьян К. Растождествления. С. 337; его же. Карл Баллмер // Там же. С. 526.

420

Платоно – сократовская мысль о философствовании как умирании к оккультизму, на мой взгляд, отношения не имеет: ее значение нравственно – психологическое. Во всяком случае, высказавший ее перед смертью Сократ уж никак к оккультизму причастен не был.

421

Бердяев Н. А. Самопознание. С. 277.

422

Записная книжка Р. Штейнера, цит. по: Свасьян К. Reductio ad hominem // Свасьян К. Растождествления. С. 495.

423

Бердяев Н. А. Самопознание. С. 292, 293.

424

Бердяев Н. А. Самопознание. С. 284.

425

Бердяев Н. А. Самопознание. С. 177.

426

Гайденко П. П. Прорыв к трансцендентному. М.: «Республика», 1997. С. 458, 457.

427

Гайденко П. П. Прорыв к трансцендентному. М.: «Республика», 1997. С. 457.

428

Бердяев Н. А. Философия свободного духа. С. 178.

429

Очевидно, потому что у самого Бердяева, некогда союзника Мережковского, рыльце здесь, как говорится, в пуху: вспомнить хотя бы его поклонение «телу Венеры» вместе с Крестом.

430

Штайнер Р. Очерк тайноведения. С. 187–189.

431

Цитирую стихотворение Волошина 1909 года «Станет солнце в огненном притине…».

432

Как не вспомнить здесь о позиционировании Штейнером себя в качестве перевоплощения Аристотеля! Система Аристотеля(-Птолемея) воскресает в антропософии, претерпев своеобразную метаморфозу.

433

Очень интересно работа над скульптурой описана в «Воспоминаниях» Аси Тургеневой (см. главу «Группа» в изд.: Тургенева А. Воспоминания о Рудольфе Штейнере и строительстве первого Гётеанума. Перевод с нем. языка Н. Бонецкой. М.: «Новалис», 2002. С. 117 – 121).

434

Мне кумир Гётеанума напоминает композицию «Афинской школы» Рафаэля: «Представитель человечества» явно соединяет жесты Платона и Аристотеля. У Рафаэля разделены мировоззренческие ориентации на небо и на землю, будучи олицетворенными в фигурах Платона и Аристотеля, тогда как у Штейнера в его скульптуре Христа «небесное» и «земное» соединены. Рафаэль, по Штейнеру – одна из реинкарнаций Иоанна Предтечи. И скульптор Штейнер намекнул, что видит здесь живописца Рафаэля своим собственным «предтечей».

435

См. об этом в Приложении к данной книге («Русская софиология и антропософия»).

436

Тургенева А. Воспоминания… С. 118, 119 соотв.

437

Карлгрен Ф. Рудольф Штайнер (1861 – 1925) // Штайнер Р. Очерк тайноведения. Ереван: «Ной», 1992. С. 300.

438

Ницше Ф. Так говорил Заратустра. Перевод с нем. языка Ю. М. Антоновского // Ницше Ф. Сочинения в двух томах. Т. 2. М., 1990. С. 8.

439

Тургенева А. Воспоминания… С. 80.

440

Бердяев Н. А. Самопознание. С. 7.

441

Указ. изд. С. 476. Ниже ссылаюсь на данный труд в основном тексте в скобках.

442

Точнее, за «ложь об антропософски загубленном гении» – распавшейся будто бы личности Андрея Белого. Бердяев, по Свасьяну, виновен в том, что не распознал в известном – 1922 года – эпизоде отчаянно – непристойной пляски Белого в берлинском кабаре (после утраты жены – Ася Тургенева предпочла браку с Белым антропософскую аскезу) духовной ситуации рождения в Белом нового человека, оккультного прохождения через «порог». Пляшущий пьяный Белый называл дьяволом «Доктора», – но являлся Белом у не дьявол, а Страж порога, – доведу до конца подобную трактовку эпизода. См. статью Свасьяна «Вселенная во рту», с. 397 указ. сборника статей.

443

Т. е. такого, чья оккультная практика связана в первую очередь с деятельностью ума.

444

Признаюсь, этот тезис и для меня самой оказывается неожиданным.

445

Бердяев Н. А. Самопознание. С. 297.

446

Цитирую «Я и мир объектов» по изд.: Бердяев Н. А. Философия свободного духа. М.: «Республика», 1994.

447

Цитирую «Я и мир объектов» по изд.: Бердяев Н. А. Философия свободного духа. М.: «Республика», 1994. С. 254.

448

Бердяев Н. А. Самопознание. С. 288.

449

Докторской диссертацией Штейнера была его книга «Философия свободы».

450

«София была прельщением Вл. Соловьёва», – писал Бердяев в 1923 г. в статье «Мутные лики», имея в виду острую земную эротичность соловьёвских видéний; «София Соловьёва – это Женщина, в которой небо слишком смешалось с пучиною вод, с земной стихией». Но всё же на фоне «софиан» – Андрея Белого и Блока – Соловьёв видится Бердяеву «христианином», ибо он «прежде всего верил в Христа, а потом уже в Софию». См.: Бердяев Н. А. Мутные лики // Бердяев Н. А. Мутные лики. М., 2004. С. 326, 325.

451

Бердяев Н. А. Sub specie aeternitatis (1907 г.). Сайт Nemaloknig. Info, с. 15; Бердяев Н. А. Самопознание (1940-е гг.). М., 1990. С. 313.

452

Для сравнения замечу, что Флоренский, также противник кантианской традиции в гносеологии и позитивного естествознания, противопоставил им натурфилософию Гёте – опыт медитативного созерцания, плодом которого, как предполагалось, в некоторых случаях оказываются природные первоявления. Хотя Флоренский сделался священником, сторонником субъективной мистики, в отличие от Бердяева, он не был. Миром первоявлений был для него церковный культ, а путь к их постижению пролегал через разум. Гётеанец Флоренский близок гётеанцу же Штейнеру, но в своем гнозисе не пошел так далеко, как основатель антропософии, ограничив свои «духовные исследования» сферой церковного разума.

453

См.: Бердяев Н. А. Философия свободы // Бердяев Н. А. Философия свободы. Смысл творчества. М., «Правда», 1989. С. 30, 99 – 100.

454

Бердяев Н. А. Дух и реальность (1937 г.) // Бердяев Н. А. Философия свободного духа. М., «Республика», 1994. С. 437.

455

Бердяев Н. А. Дух и реальность (1937 г.) // Бердяев Н. А. Философия свободного духа. М., «Республика», 1994. С. 441.

456

Феномен св. Серафима был осмыслен с антропософских позиций (в поэме и трактате соответственно) супругами Максимилианом и Маргаритой Волошиными и очень рискованно проблематизирован Мережковским (см. его очерк «Последний святой»).

457

Бердяев Н. А. Дух и реальность. С. 442.

458

Бердяев Н. А. Дух и реальность. С. 442.

459

В противоположность Бердяеву, Флоренский, размышляя о превращении универсума в Царство Божие (чтó Бердяев, вслед за Шестовым, считает его «расколдованием»), уповает как раз на церковные таинства, понятые магически. В этих последних освящается мировое вещество и универсум, вместе с христианским народом, воцерковляясь, преобразуется в Христово Тело. См. об этом главу «Homo faber и homo liturgus» моей книги «Между Логосом и Софией».

460

Бердяев Н. А. Смысл творчества // Бердяев Н. А. Философия свободы. Смысл творчества. Указ. изд. С. 506.

461

Бердяев Н. А. Смысл творчества. С. 507.

462

«Дыхание», «дух» (der Geist), на мой взгляд, здесь это Бог в Его присутствии в опыте, в Его явлении человеку.

463

Бердяев Н. А. Смысл творчества. С. 519.

464

В действительности под Человеком Бердяев подразумевает Адама Кадмона Каббалы. Бердяевские мистика и теология имеют мощную каббалистическую прививку, хотя и выражены посредством дискурса христианского.

465

«Радикальная церковная мистика, мистика дерзающая – вот лозунг». См.: Бердяев Н. А. Философия свободы. С. 212.

466

Я нередко обращаюсь к этому слову, фактически ставшему категорией философии «Серебряного века» (к именам Шестова и Бердяева, активно им пользовавшимся, можно добавить и Флоренского с его теодицеей и антроподицеей). Наши мыслители – апокалиптики жили в ожидании (отчасти наигранном) Страшного суда, и здесь одна из причин того, что они мыслили в категориях судопроизводства.

467

Бердяев Н. А. Самопознание. С. 196 – 197.

468

Бердяев Н. А. Самопознание. С. 197. Правда, мысль о творчестве как «богообщении», «религиозном делании» и «экстазе», в котором «Бог сходит к человеку и участвует в делах его», уже присутствует в книге 1911 г. «Философия свободы». См. указ. изд., с. 226.

469

Бердяев Н. А. Смысл творчества. С. 337.

470

Бердяев Н. А. Смысл творчества. С. 336.

471

Бердяев Н. А. Философия свободы. С. 225.

472

Бердяев Н. А. Философия свободы. С. 68.

473

Бердяев Н. А. Смысл творчества. С. 348.

474

Бердяев Н. А. Смысл творчества. С. 353.

475

Бердяев Н. А. Смысл творчества. С. 353.

476

Бердяев Н. А. Смысл творчества. С. 348.

477

Бердяев Н. А. Философия свободы. С. 207.

478

Как встречи с Софией в случае Соловьёва не сводились к «трем свиданиям», описанным им в одноименной поэме, но имели регулярный характер, так же и светоносные экстазы Бердяева были для него привычными. Экстаз, описанный в «Самопознании», это, по – видимому, первое отчетливо осознанное и особенно яркое событие такого рода.

479

О том, что этот «внутренний подъем» и «озарение» как – то связаны с «творчеством», дано судить лишь самому Бердяеву изнутри: смысл этих понятий восходит к его переживаниям и для нас недоступен. Христианские исихасты в светоносных видениях созерцали нечто совсем другое, ибо конципировали их как явления им Христа в Фаворском свете. Имел ли свет, которым вдохновлялся Бердяев, ту же самую – «фаворскую» природу или же был, с церковной точки зрения, прельщением – еще большой вопрос.

480

Я вспоминаю святителя Феофана в связи с Бердяевым, поскольку последний был знаком с его трудами и упоминал их, критикуя историческое христианство.

481

Бердяев Н. А. Я и мир объектов // Бердяев Н. А. Философия свободного духа. Указ. изд. С. 254. Ниже серию ссылок на данный труд я привожу в основном тексте в скобках.

482

Бердяев Н. А. Философия свободы. С. 219.

483

«Природа с красоты своей / Покрова снять не позволяет. / И ты машинами не вынудишь у ней, / Чего твой дух не угадает». Цитирую «Фауста» в переводе Б. Пастернака.

484

Бердяев Н. А. Смысл творчества. С. 537 – 538.

485

Бердяев Н. А. Смысл творчества. С. 538. (Бердяев цитирует здесь книгу Штейнера «Истина и наука».)

486

Я, понятно, не берусь судить об адекватности и духовном качестве опытов Бердяева и Штейнера. Но в размахе и доскональности гностической мысли Штейнер, разумеется, намного превосходит Бердяева.

487

Свасьян К. Книга – мистерия // Свасьян К. Растождествления. М., «Evidentis», 2006. С. 443, 442 соотв.

488

Я имею ввиду то «стилизованное православие», которое в диссертаци и Флоренского усмотрел Бердяев.

489

Свасьян К. Книга – мистерия. С. 424.

490

Таковы трактаты о Леонтьеве, Достоевском, Мережковском, Флоренском и т. д.

491

В духе уже возникшей диалогической философии (М. Бубер) Бердяев придавал диалогу онтологический характер.

492

Бердяев Н. А. Я и мир объектов. Указ. изд. С. 309.

493

Бердяев Н. А. Дух и реальность. Основы богочеловеческой духовности // Бердяев Н. А. Философия свободного духа. Указ. изд. С. 393.

494

Бердяев Н. А. Дух и реальность. Основы богочеловеческой духовности // Бердяев Н. А. Философия свободного духа. Указ. изд. С. 390, 393, 401.

495

Бердяев Н. А. Самопознание. С. 300 указ. изд.

496

Бердяев Н. А. Самопознание. С. 302 – 303.

497

Бердяев Н. А. Я и мир объектов. С. 249 указ. изд.

498

Здесь – учение о познании, претендующее на ноуменальность.

499

Здесь, повторю, главное отличие гнозиса Бердяева от Штейнерова: в антропософских медитациях предмет, напротив, ставится перед созерцателем. Конечно, «духовное исследование» происходит внутри сознания субъекта, но между «я» и предметным миром сохраняется бытийственная дистанция. Аристотелевы идеи входят в сознание гностика, но и там удерживают свою объектность.

500

Бердяев Н. А. Философия свободы. С. 95.

501

Бердяев Н. А. Философия свободы. С. 96.

502

Бердяев Н. А. Самопознание. С. 297, 298.

503

Бердяев Н. А. Самопознание. С. 178.

504

Бердяев Н. А. Самопознание. С. 288.

505

Бердяев Н. А. Самопознание. С. 298.

506

Я перечисляю здесь названия книг Бердяева.

507

Бердяев Н. А. Самопознание. С. 297.

508

Бердяев Н. А. Я и мир объектов. С. 250.

509

Точнее говорить о проекте хилиастическом – установке на тысячелетнее царство святых (Откр. 20, 4). Когда затем, по его окончании, начнется сам Страшный суд, думается, людям будет не до «творчества». Впрочем, у Бердяева здесь двусмысленность, и неясно, имеет ли он в виду конечное Царство или это предварительное социальное образование.

510

Бердяев Н. А. Дух и реальность. С. 401, 393 соотв.

511

Бердяев Н. А. Дух и реальность. С. 457.

512

Бердяев Н. А. Самопознание. С. 7.

513

В России впервые эти работы собраны в изд.: Бердяев Н. А. Мутные лики (Типы религиозной мысли в России), М., «Канон», 2004.

514

Понятием «оккультная наука», на мой взгляд, вполне уместным применительно к декларируемому им воззрению, М. Лайтман не пользуется.

515

А именно, при обращении к детальному исследованию софиологии С. Булгакова. Еще раньше, при переводе с немецкого языка книги современного мыслителя М. Френча «Лик Премудрости» (перевод был опубликован петербургским издательством «Росток» в 2015 г.), я встретилась с фундаментальным основанием того, что истоки софиологии (в частности, русской) скрыты в лурианской Каббале.

516

Шолем Г. Основные течения в еврейской мистике. М.-Иерусалим, 2017. С. 56.

517

Лайтман называет Его Ацмуто и уклоняется от конкретизации.

518

Имя современного рава видится неслучайным: «Лайтман», очевидно, означает «человек Света».

519

«Талмуд эсэр сфирот» («Учение о десяти сфирот»); труд был начат в 1933 году. Слово «сфира» (ключевое понятие Каббалы, означающее ступень нисхождения Высшего Света, стадию проявления сокровенного Творца) имеет форму множественного число «сфирот», которая не склоняется. Доктор Лайтман и Г. Шолем придерживаются этого правила иврита, я следую их примеру.

520

Парцуфим – множественное число от «парцуф» – душа; слово также не склоняется.

521

В особенности «Эль Мистатер» («Творец скрывается») в фортепианном переложении. Пианисту Микаэлю Айрапетяну удается проникновенно выразить всю тайную скорбь души каббалиста.

522

Мне они были доступны в виде бесед с С. Винокуром на сетевом каббалистическом телевидении; беседы состоялись где – то в 2010-х годах.

523

В пятой беседе на главу Берешит.

524

Если не само существо Каббалы!

525

Как условных полюсах, совпадающих с «отдачей» и «получением», с «любовью» и «ненавистью», «объединением» и «разбиением». В действительности, очевидно, лайтмановская Каббала – по ту сторону добра и зла, этические начала для нее иллюзорны. Именно здесь древнееврейский гнозис встречается с духом русского Серебряного века.

526

Имею в виду образ стихотворения Ф. Сологуба «Чёртовы качели».

527

Р. Штейнер, основатель «духовной науки» – антропософии, прежде доктора Лайтмана (основателя другой «духовной науки» – Каббалы) задавшийся вопросом о том, «как достигнуть познания высших миров?» (так называется не только книга доктора Штейнера 1905 г., но и труд доктора Лайтмана), и позиционировавший себя в качестве христианина, относил свои взгляды к «манихейскому духовному течению», за которым видел будущее человечества. «Манихейское воззрение», утверждал Штейнер, «добро и зло считает, по существу, явлениями одного рода»; при этом «избытку зла» в индивидууме сопутствует присутствие в нем «мощного внутреннего добра». В грядущую духовную эпоху, говорил в 1904 г. доктор Штейнер, «зло должно быть опять включено в развитие», также и преодолено, однако «не через борьбу, а через милость». См. лекцию Штейнера «Манихейство» (Берлин, 11 ноября 1904) // Штейнер Р. Золотая легенда и легенда о Храме. М., 2006. С. 66, 72 – 73. То, как Штейнер излагает концепцию персидского учителя Мани (III в. н. э.), весьма напоминает Каббалу по Лайтману в ее метафизическом и гностическом аспектах.

528

Мне знакомы именно те материалы, которые М. Лайтман поместил в Интернете для «открытого доступа». Каббалистический «спецхран» для меня – рядового пользователя Сети – закрыт.

529

Подобное учение о посмертии мы находим у апостола Павла. Согласно этому учению, действительная ценность наших земных дел выяснится в Судный день. И если дело человека сгорит в огне Суда, то он «потерпит урон», но всё же «сам спасётся, но так, как бы из огня» (I Кор. 3, 14 – 15).

530

Бердяев Н. А. Истина и Откровение. Пролегомены к критике Откровения. СПб., 1996. С. 149.

531

М. Лайтман защитил диссертацию по Каббале в Институте философии АН СССР.

532

О Бердяеве как гностике я пространно рассуждаю в своей монографии «Русский экзистенциализм» (СПб., 2021 г.), – особенно в разделе «Мой Бердяев».

533

Бердяев и Булгаков, по-моему, ошибались, когда «Небесного Человека» называли «Адамом Кадмоном», а не «Адамом Ришоном»: ведь они имели в виду совокупное и единое человечество, вселенскую Душу, т. е. Адама Ришона. Что же касается «Адама Кадмона», то в лайтмановской Каббале это один из высших миров, находящийся над миром Аццилут и под миром Эйн-Соф, т. е. миром бесконечности. «Исправление», подразумеваемое М. Лайтманом, поднимает человека только до мира Ацилут. Восхождение в мир Адам Кадмон в лайтмановской Каббале не проблематизируется (хотя и не отрицается).

534

Бердяев Николай. Самопознание. М., 1990. С. 196.

535

Бердяев Николай. Самопознание. М., 1990. С. 197.

536

Бердяев Николай. Самопознание. М., 1990. С. 196, 197.

537

Бердяев Н.А. Я и мир объектов // Бердяев Н.А. Философия свободного духа. М., 1994. С. 254.

538

Бердяев Н.А. Я и мир объектов // Бердяев Н.А. Философия свободного духа. М., 1994. С. 254.

539

Бердяев Н.А. Я и мир объектов // Бердяев Н.А. Философия свободного духа. М., 1994. С. 265.

540

Бердяев Н.А. Дух и реальность (Основы богочеловеческой духовности) (1937 г.) // Бердяев Н.А. Философия свободного духа. С. 444.

541

Бердяев Н.А. Дух и реальность (Основы богочеловеческой духовности) (1937 г.) // Бердяев Н.А. Философия свободного духа. С. 443.

542

Бердяев Н.А. Смысл творчества // Бердяев Н.А. Философия свободы. Смысл творчества. М., 1989. С. 332.

543

Бердяев Н.А. Дух и реальность. С. 457.

544

Здесь мне хотелось бы предложить гипотетический ответ на вопрос, поставленный в начале данного исследования: какому богу служит Каббала? «Творец» Каббалы Лайтмана напоминает «Демиурга» гностического мифа Валентна (II в. н. э.): это «космический ум», создатель видимого космоса включая человека. Он – «справедливый» бог, чье место – «между добром и злом», творец «душевных» форм, почитаемый «душевными праведниками». Над Демиургом в этом мифе есть несколько высших духовных инстанций – Праотец, Плэрома и др. См. статью Вл. Соловьёва «Валентин и валентиниане» в изд.: Философский словарь Владимира Соловьёва. Ростов н/Д, 1997. С. 3 – 8. Конечно, сближая «Творца» лайтмановской Каббалы с гностическим «Демиургом», я имею в виду не реальные духовные силы, а метафизические смыслы. Демиург – это создатель душ; но цель каббалистической практики, разработанной доктором Лайтманом, как раз создание парцуфа, т. е. коллективной души, в какую призвана преобразиться группа – десятка из случайных «ребят» или «девчат». Несложно найти и другие параллели, указывающие на присутствие «Демиурга» Валентинова гностицизма в воззрении М. Лайтмана.

545

Ничто, бытийственная пустота, есть как бы модус самого Творца: в результате события т. наз. цимцум алеф – первого сокращения сфиры Малхут мира бесконечности, в ней, т. е. в Творце, возникает то, что можно постигнуть лишь как пустое пространство, в которое затем начинает эманировать Высший Свет. «И вот протянулся от бесконечного света луч прямой, / Сверху вниз спустился внутрь пространства пустого того. / Протянулся, спускаясь по лучу, свет бесконечный вниз, / И в пространстве пустом том сотворил все совершенно миры». Так самое начало творения описывается Ари – Ицхаком Лурией (XVI в.), который как раз представлением о цимцуме обновил предшествующую Каббалу. См.: Лайтман М. Основные положения. Схема мироздания. Система мироздания. М., 2020. С. 11.

546

Каббала не интересуется тем аспектом Высшей Силы, который не имеет отношения к тварному бытию. М. Лайтман называет этот апофатический – запредельный аспект Абсолюта именем Ацмуто.

547

Именно Пушкина Бердяев считает образцом пути творчества, противопоставляя ему святого Серафима, олицетворяющего путь спасения (статья «Спасение и творчество»).

548

Бердяев Н. Творчество и объективация. Опыт эсхатологической метафизики. М., 2021. С. 226 – 227.

549

Бердяев Н. Творчество и объективация. Опыт эсхатологической метафизики. М., 2021. С. 210, 215, 214 соотв.

550

Бердяев Н. Творчество и объективация. Опыт эсхатологической метафизики. М., 2021. С. 216.

551

Бердяев Н. Творчество и объективация. Опыт эсхатологической метафизики. М., 2021. С. 75, 76, 81 соотв.

552

Бердяев Н. Творчество и объективация. Опыт эсхатологической метафизики. М., 2021. С. 76.

553

Бердяев Н. Творчество и объективация (с. 73)

554

Бердяев Н.А. Смысл творчества. С. 354, 355.

555

Бердяев Н.А. Смысл творчества. С. 368.

556

Бердяев Н.А. Смысл творчества. С. 522, 521.

557

Бердяев Н.А. Смысл творчества. С. 534.

558

Бердяев Н.А. Смысл творчества. С. 379.

559

Конечно, это образ «объективированный» – взгляд на мироздание как бы со стороны.

560

Бердяев Н. Самопознание. С. 27, 36, 32 соотв.

561

«Я изначально чувствовал себя попавшим в чуждый мне мир ‹…›. Я всегда был лишь прохожим». См.: Бердяев Н. Самопознание. С. 11.

562

Главный бердяевский парадокс: «„Объективное“ как раз „субъективно“, „субъективное“ же „объективно“», подлинный объект это как раз субъект. См.: Бердяев Н. Творчество и объективация… С. 40.

563

Бердяев Н. Творчество и объективация… С. 85. Далее ссылки на это издание приводятся в основном тексте в скобках.

564

Сам Бердяев заимствовал этот образ у Ангелуса Силезиуса.

565

Бердяев Н.А. Истина и Откровение. Пролегомены к критике Откровения. М., 1996. С. 149.

566

Бердяев Н.А. Творчество и объективация… С. 142.

567

Бердяев Н.А. Творчество и объективация… С. 141.

568

Бердяев Н.А. Творчество и объективация… С. 144.

569

Бердяев Н.А. Творчество и объективация… С. 144.

570

Бердяев Н.А. Творчество и объективация… С. 148.

571

Бердяев Н.А. Творчество и объективация… С. 149.

572

Если «бытие» для доктора Лайтмана и не служит в качестве рабочей категории, то аналогами ее являются понятия Света, жизни, – вообще динамика духовного мира.

573

«Мир объективный должен угаснуть и замениться миром существования, миром подлинных реальностей, миром свободы». Это одна из многочисленных однотипных формул Бердяева в связи с темой конца «мира объектов». См.: Бердяев Н.А. Дух и реальность (1937 г.) // Бердяев Н.А. Философия свободного духа. М., 1994. С. 393.

574

«Ацмуто» означает «Существующий в Себе».

575

Бердяев Н.А. Смысл творчества. С. 295.

576

Традиционный христианский «путь спасения» представлен в статье фигурой преподобного Серафим Саровского, пушкинского современника.

577

Древние каббалистические истоки этого представления о едином Адаме очевидны.

578

Бердяев Н.А. Смысл творчества. С. 490.

579

Бердяев Н.А. Творчество и объективация. С. 256, 258, 259 соотв.

580

Бердяев Н.А. Творчество и объективация. С. 271, 274.

581

В 1940-х гг. Бердяев еще радикальнее, чем прежде, заявлял о конце этого «предметного мира» («мира объектов») – о «разрушении космоса», его «разложении» и «современной физикой»: «Мир приходит в жидкое состояние», делается «Однородным» в соответствии со вторым началом термодинамик и, а также «обесчеловечивается», что́ звучит уже совсем современно. См.: там же. С. 291.

582

Бердяев Н.А. Творчество и объективация. С. 296 – 297.

583

Хотя понятие Машиаха (Мессии, Христа) не является рабочей категорией доктора Лайтмана, он не отказывается от этого ключевого для иудеев представления. Машиах для него – это некая высочайшая духовная Сила, которая призвана некогда спуститься в наш мир, дабы поднять его в сферу Духа и тем завершить мировой процесс. Это позволяет мне условно назвать христианским его учение.

584

Бердяев Н.А. Смысл творчества. С. 476.

585

Бердяев Н.А. Смысл творчества. С. 477.

586

Бердяев Н. Спасение и творчество // «Путь», № 2, январь 1926. Париж, 1926. С. 30.

587

Бердяев больше своих прочих книг ценил именно этот труд (вместе с ранним «Смыслом творчества»).

588

Бердяев Н. О назначении человека. М., 2006. С. 221, 222.

589

Бердяев Н. О назначении человека. М., 2006. С. 69.

590

Бердяев Н. О назначении человека. М., 2006. С. 69.

591

Так Бердяев характеризовал позицию Льва Шестова, также склонного к заигрыванию со злом. См.: Бердяев Н.А. Древо жизни и древо познания // Л.И. Шестов: pro et contra. СПб., 2016. С. 370.

592

«У каждого человека кроме позитива есть и свой негатив. Моим негативом был Ставрогин. ‹…› Во мне было что-то ставрогинское, но я преодолел это в себе.» См.: Бердяев Н. Самопознание. М., 1990. С. 32.

593

Русский Серебряный век, несмотря на свое фрондерство, все же склонялся к гуманизму – к «добру», пускай усложненному, изысканному в своей противоречивости.

594

«Нет никого кроме Творца»: таков главный каббалистический принцип, фактически догмат, который у профессора Лайтмана всегда на устах.

595

Фамилия «Лайтман» буквально означает «человек света». Это не может не поражать: ведь Высший Свет – главное представление развиваемого равом учения.

596

Таковое вообще не имеет места.

597

В последнее время (это май 2021 г.) тема Шхины сделалась главным предметом утренних уроков и публичных выступлений доктора Лайтмана. Слушая их, убеждаешься, что русская «София» – она же, метафизически, именно Шхина Каббалы.

598

Ее критика в мою задачу не входит, я вообще смотрю на Каббалу извне – глазами исследователя, и никоим образом не адепта.

599

Надо думать, причиной этой ненависти были идейные разногласия, – соавторство в сфере «последних» истин вообще весьма рискованно. Вспомним хотя бы историю Вселенских соборов: атмосфера на них доходила до последнего накала.

600

Гершом Шолем в своей книге описывает и другие – индивидуальные каббалистические практики. Таковы опыты Абулафии (XIII в.) по созерцанию комбинаций букв и имен, приводившие его к экстазу. А вот создатели «трактатов Хейхалот» – созерцатели Колесницы, Меркавы (I в. до н. э. – Х в. н. э.) – действовали как раз «в организованных группах» (указ. изд., с. 83).

601

Д-р Лайтман назвал одну из своих первых книг «Познание высших миров», и можно предположить здесь аллюзию на ранний труд Штейнера «Как достигнуть познания высших миров?» Другое дело, что «высшие миры» Штейнером и д-ром Лайтманом описываются совершенно различно: налицо различные культурные традиции (уходящие корнями в Индию и Вавилон соответственно).

602

Имею в виду программы МАК ТВ, по которым можно судить об уровне каббалистов: это «ученики», но среди них нет «учителей».

603

Хотя в нравственном отношении они для меня проблематичны.

604

См.: Бердяев Н.А. Истина и откровение. Пролегомены к критике Откровения. СПб., 1996. С. 49, 126.

605

Бердяев Н. Самопознание. С. 157.

606

В этом их отличие от чисто практической мистики: к примеру, явление Света исихастам имеет в христианском богословии предельно скупое обоснование.

607

Почти вещь в себе у Канта.

608

Бердяев Н. Истина и откровение. С. 51. Ниже ссылки на этот труд я привожу в основном тексте в скобках.

609

Бердяев Н. Самопознание. С. 165.

610

О нем уже говорилось ранее.

611

Указ. изд. С. 326.

612

Имею в виду популярную в среде интеллектуалов Серебряного века книгу Штейнера «Христианство как мистический факт».

613

Штейнер был высокой степени масоном, принадлежал к ордену т. наз. египетского масонства.

614

Учителю Лайтману свойственно раскрывать свою тему, прибегая к жанру диалога, отдаленно напоминающему о диалогах сократических. О Библии он беседует со своим учеником С. Винокуром – совопросником искусным.

615

Слово «критика» Бердяев использует здесь в смысле кантовских «Критик». Об этом говорит и подзаголовок его труда – «Пролегомены к критике Откровения»: налицо отсылка к «Пролегоменам ко всякой будущей метафизике…» Канта. Также свою «критику Откровения» Бердяев как бы ставил в ряд образцов библейской и евангельской критики XIX и ХХ вв. Однако протестантская «критика» была исторической – небесное она сводила на землю, в историю; «критика Откровения» Бердяева, напротив, имеет метафизическую направленность – историческое она возносит в сферу духа.

616

В своем исследовании «Христос у С. Булгакова» я показала, что булгаковская «икона» Христа оказалась не неким «Спасом в силах», но «Агнцем Божиим» – изображением жертвенного животного (м. б. катакомбным первохристианским).

617

По причине его рациональности, оперирующей к тому же двумя статическими и абстрактными «природами». Старая Халкидонская формула для Бердяева – это верх «объективации», т. е. метафизической лжи.

618

Шолем Г. Основные течения в еврейской мистике. М.-Иерусалим, 2017. С. 55, 56.

619

Там же. Сходно мыслил и Шеллинг, весьма ценивший языческий политеизм. По поводу таинственной религии Авраама Шеллинг утверждал, что «монотеизм Авраама ‹…› не был абсолютно немифологичным» – он предполагал действительность «политеизма». По поводу библейской книги Бытия Шеллинг замечает, что ее «рассказы ‹…› открыто мифичны». См.: Шеллинг Ф.В.Й. Введение в философию мифологии // Шеллинг Ф.В.Й. Соч. в двух томах. Т. 2. М., 1989. С. 302, 303.

620

Религиозных ассоциаций у слушателей М. Лайтмана не было бы, если бы он оперировал понятиями «Верховного Существа», или «Архитектора мироздания», или даже «Демиурга»: они также адекватны содержанию «науки Каббалы».

621

Шолем Г. Основные течения в еврейской мистике. С. 286.

622

Шолем Г. Основные течения в еврейской мистике. С. 284.

623

Шолем Г. Основные течения в еврейской мистике. С. 289.

624

Шолем Г. Основные течения в еврейской мистике. С. 289.

625

Шолем Г. Основные течения в еврейской мистике. С. 284.

626

Вспомним о Херувиме с пламенным мечом, охраняющем Древо жизни в первобытном раю от согрешивших Адама и Евы (Быт. 3, 24), а также об апостоле Петре, которому Христос вручил ключи о рая грядущего (Мф. 16, 19). Два «рая», каббалистически – это два разных «мира».

627

Шолем Г. Основные течения в еврейской мистике. С. 331. Понятия «существо» и «субстанция», применяемые Г. Шолемом, не имеют статического – онтологического смысла, не совпадают с соответствующими понятиями греческой метафизики. У Г. Шолема это формы творческого – динамического Света.

628

Шолем Г. Основные течения в еврейской мистике. С. 335.

629

Шолем Г. Основные течения в еврейской мистике. С. 335. Далее ссылки на труд Шолема я привожу в основном тексте в скобках.

630

См.: Лайтман М. Основные положения… С. 137.

Content

Н. К. Бонецкая
Мой Бердяев

От автора

Глава 1. Апофеоз творчества (Н. Бердяев и Ф. Ницше)

1. «Смерть Бога» Ницше и миф Бердяева

2. «Кто первенец, тот приносится всегда в жертву…»

3. «Антроподицея» Бердяева и «сверхчеловек» Ницше

4. Творчество как власть над миром

5. Ницше – Фрейд – Бердяев

Глава 2. Н. Бердяев и Революция

1. Мой Бердяев

2. Что такое творчество?

а) Творчество как создание культурных ценностей

б) Творчество в повседневной жизни

в) Творчество как духовная практика

г) Преображение мира через творчество

Глава 3. Бердяев и русские революции

1. Экзистенциализм Бердяева как Ich-Philosophie

2. Революции политические и революция духовная

3. Борьба за Царство Божие

Глава 4. Русский экзистенциализм и антропософия

1. Н. Бердяев и Р. Штейнер: постановка проблемы

2. Гносеология раннего Штейнера

а) Штейнер и Гёте

б) «Метаморфоза аристотелизма»

в) Познание по Штейнеру и по Бердяеву

Глава 5. Бердяев – гностик

1. Гностицизм и гностики

2. Гнозис Бердяева как творчество

3. Гностическая догматика

4. Знание и вера у Бердяева и Штейнера

5. Гнозис Бердяева в действии: самопознание, диалог, «персоналистическая революция»

Глава 6. Н. Бердяев и Р. Штейнер

1. Бердяев перед вызовом Штейнера

2. Теизм (атеизм?) Бердяева и атеизм (политеизм?) Штейнера, или Бердяев-антропософ

Глава 7. Н. А. Бердяев: мистик, гностик, экзистенциалист

О мистицизме Бердяева

От мистики к гнозису (философская идея Бердяева в становлении)

Экзистенциализм как самопознание

Глава 8. Бердяев и Каббала

1. Моя Каббала

2. «Творчество» и «отдача»

3. «Бытие» в экзистенциализме Бердяева

4. По ту сторону добра и зла

5. «Христианский гнозис» Бердяева

6. Квазирелигия Каббалы

Сноски