Наталья Бонецкая

Феномен Евгении Герцык на фоне эпохи

©biblioclub: Издание зарегистрировано ИД «Директ-Медиа» в российских и международных сервисах книгоиздательской продукции: РИНЦ, DataCite (DOI), Книжной палате РФ

© И. К. Бонецкая, 2012

© Издательство «Алетейя» (СПб.), 2022

От автора

Евгения Казимировна Герцык (1878, г. Александров – 1944, деревня Зеленая Степь Курской области) не принадлежит к числу плодовитых писателей Серебряного века. Ее имя всплыло – для нас из забвения в 1970-е гг. благодаря выходу в свет в парижском издательстве YMCA-Press ее фактически единственного крупного, книжного объема, сочинения – интереснейших «Воспоминаний», состоящих в значительной их части из точных и живых портретов духовных лидеров той эпохи – друзей и собеседников автора. Тогда, в 1974–1975 гг., ищущая молодежь в России уже напряженно всматривалась в то, что происходило в русской культуре в начале XX в., – всматривалась через пропасть советского духовного безвременья, через плотную завесу тумана официальной идеологии. Сейчас, с уже более чем тридцатилетней дистанции, можно сказать, что мы в 1970-е гг. бессознательно пытались восстановить утраченную духовную традицию, построить мост через пропасть, найти точку отсчета, чтобы двигаться дальше. Но тогда нами руководил просто страстный юношеский интерес, воля к истине, уж никак не обретавшая для себя пищи в марксистских догматах, вдалбливаемых в наши головы в школе, университете, аспирантуре… Ныне приходится слышать, что в эпоху тоталитарной советчины у народа были отняты все источники духовного знания, забиты все окна и законопачены щели в сферу духа, – это, конечно, не так. По всей стране действовали православные (и не только) храмы, которые зачастую, при наличии достойных пастырей, становились центрами духовного просвещения. У нас же, столичной молодежи, в 1970—1980-е гг. были в принципе прекрасные возможности для самообразования, – тот, кто хотел и был призван к тому, ими пользовался. В нашем распоряжении были фонды центральных библиотек, куда совсем не сложно было получить доступ; затем частные книжные собрания, сохранившиеся с дореволюционных времен и открывавшиеся для ищущих, – наконец, неоценимая помощь с Запада: имкапрессовские издания, книги брюссельской «Жизни с Богом», печатная продукция карловчан и различных русских издательств в США. Все эти тома и брошюры, провозимые, например, в чемоданах иностранных аспирантов и стажеров АН через таможенный контроль (с немалым риском для этих энтузиастов) и попадавшие в наши руки, прочитывались залпом от корки до корки и передавались ближнему. И мало-помалу благодаря такому чтению (постепенно делавшемуся систематическим) и подробнейшему конспектированию в наши души вкоренялись такие мысли и чувства – живые платоновские идеи, – которые воспринимались нами как наше собственное достояние, когда-то напрочь забытое, а теперь заново открываемое как дуновение самой Истины. В наших сердцах теперь постоянно обитали те, кто донес до нас эти идеи: Флоренский, Бердяев, Шестов, Булгаков. Вяч. Иванов; позже придет и переоценка, и порой весьма резкая критика их воззрений, – но поначалу эти лики составили что-то вроде иконостаса нашего внутреннего храма. И когда, кажется, в спецхране Ленинки, я прочитала «Воспоминания» Евгении Герцык издания 1973 г., облик этой прекрасной девушки пополнил пантеон русской мысли Серебряного века, постепенно воздвигавшийся в моем сознании.

Шестов, Иванов, Булгаков, Бердяев как живые вставали со страниц книги Е. Герцык – в точнейшей детали портрета, в метко схваченном характерном жесте, в словесной реплике, выражавшей само существо их мировоззрения, – во всех этих личностных приметах, то ли пронесенных в памяти через вереницу страшных лет, то ли воспроизведенных писательским воображением на основании опыта прошлого… Разве не нужна конгениальность, близость дарования – и даже некое превосходство, чтобы так писать о великих? Но мемуарный жанр все-таки не требует умения передать свой бытийственный опыт на языке отвлеченных категорий, что является условием философствования в собственном смысле. По силе ума, по всей своей душевной конституции Евгения была незаурядным мыслителем: она в совершенстве постигла концепции своих друзей-философов и диалог с ними вела на равных. Более того, она пыталась работать как теоретик: в начале 1900-х гг., будучи студенткой Высших женских курсов Герье, она всерьез взялась за разработку собственного философского учения – «философии абсолютности явления», как она его называла. Именно такая – феноменологическая философия наиболее адекватно отразила бы ее ви́дение мира, – об этом мы не раз будем говорить в дальнейшем. Однако, увы! – дальше проектов и набросков в своем замысле Евгения не продвинулась. Вообще, несмотря на свой великолепный литературный дар, писала она крайне мало. Словно ей не хватало усилия творческой воли выразить свое душевное богатство, объективировать внутренний опыт. Именно в этом – в силе волевого начала – она уступала своим друзьям и собеседникам. Только в конце 1930-х гг. она решается на создание крупной вещи – пишет свои «Воспоминания». И вот они в этом тексте – «абсолютные явления», метко схваченные черты ушедшей жизни! Удивительны оптимизм, даже некая духовная веселость, острота ума, отточенность стиля тогдашней Е. Герцык: ведь писались «Воспоминания» в условиях тяжелейших: Евгения с семьей брата жили в убогой деревенской хатке, почти в хлеву…

Ранее – в 1914–1915 гг. – ею было написано автобиографическое эссе «Мой Рим», а в 1919 и в начале 1920-х гг. созданы агиографический трактат «О путях» и большая статья об Эдгаре По. Фактически это все. Правда, большой интерес для нас представляют также ее письма, дневниковые записи 1940-х гг., а особенно – богатый материал записных книжек, которые Евгения Казимировна вела с 1903 вплоть до 1921 г., – к сожалению, не систематически. В этих записных книжках, возникавших в самом потоке жизни, – тоже, по сути, дневниках, – помимо драгоценных сведений об авторе, мы находим такие сообщения о корифеях Серебряного века, которые порой могут побудить к переоценке их уже устоявшегося облика (особенно это касается Вяч. Иванова). Большинство текстов Евгении Герцык было собрано и опубликовано ее внучатой племянницей Татьяной Жуковской уже после перестройки[1]. Вышедшие тогда в свет «Воспоминания» являются полным текстом рукописи, в то время как книга YMCA-Press включала в себя лишь ее фрагменты. Позднее Т. Жуковская выпустила специальный том писем сестер Герцык, – письма Евгении составляют его вторую часть[2]. На родине также издан полный текст трактата «О путях»; прежде он печатался в нью-йоркском «Новом журнале» тоже в сильном сокращении[3]. Небольшое, но вполне достойное литературное наследие уже позволяет говорить о писателе Евгении Герцык – мемуаристе, прозаике, – мыслителе по ее творческому пафосу.

Однако наша книга имеет не случайный подзаголовок (см. обложку). Цель наша шире, чем простое осмысление творчества Е. Герцык – все же достаточно «камерного», в соответствии с ее собственным определением[4]. Ведь наша героиня не просто «творила» из себя – одновременно она отражала эпоху Серебряного века, опять-таки, по ее собственным словам: «Как сестра моя, так и я отражали свое время – перевал веков»[5]. И здесь, быть может, сильной стороной феномена Евгении Герцык оказывается то, что выше было расценено как слабость: некое безволие, творческая пассивность, природная женственность. Парадоксальным образом об эпохе «перевала веков» больше расскажут «Воспоминания» Е. Герцык, чем близкое по жанру «Самопознание» Н. Бердяева: избыток творческой воли Бердяева, напор его мощной личности, при всей точности бердяевских характеристик и оценок, тем не менее подчинили картину эпохи бердяевскому «я», окрасили в тона его ауры. В «Самопознании» мы не найдем столь же выразительных портретов современников, как в «Воспоминаниях» Е. Герцык; и если последняя посвятила Бердяеву целую главу своей книги, то у философа, хотя он очень ценил дружбу Евгении Казимировны, для нее самой в мемуарах нашлось всего несколько строчек… Короче говоря, некая творческая пассивность писательницы сделала ее весьма чуткой свидетельницей своего времени: в самом деле, самым лучшим зеркалом является то, чья отражающая поверхность – зеркало как таковое – заметна меньше всего. «Воспоминания» вместе с другими текстами Е. Герцык не только суть коллекция великолепных персоналий, но и сокровищница ключей ко многим тайнам Серебряного века – к эзотерическим исканиям на «Башне» Вяч. Иванова, к русскому неоязычеству, к таким по сей день едва ли вскрытым тенденциям русской мысли, как феноменология, гетеанство, как русское ницшеанство. В меру наших сил мы затронем эти проблемы в нашем исследовании. Нашей целью будет не воссоздание точной внешней биографии Е. Герцык, но, скорее, определение вех ее духовного пути – описание ее экзистенциальных встреч с явлениями эпохи. Итак, задача наша двойная, а точнее – двуединая: писатель и его время, а вернее – человек и его время, поскольку, повторим, профессиональным писателем Евгения Казимировна все же не была.

Если в нашей заинтересованности феноменом Евгении Герцык и есть элемент академизма, тем не менее он не основной. Образ этой необычной женщины – провинциалки и хозяйки столичного салона, жительницы Крыма и паломницы к святыням Европы, язычницы по натуре и монахини по образу жизни, с равной свободой общавшейся со светилами русской мысли и с темными крестьянами – не только укоренен в своей эпохе, но представляется исключительно актуальным и в наши дни. Евгения Герцык – не только мыслитель Серебряного века, но и наша духовная современница. Объяснимся. Дело в том, что традиция высокой духовной культуры, которая оформлялась в первые три десятилетия XX в. (в России, а затем в эмиграции), в силу всем известных событий и обстоятельств была прервана. И после упразднения идеологического засилья в нашей стране в начале 1990-х гг. (а для кого-то, как было отмечено выше, этот рубеж уже был пройден за 20–30 лет до того) ищущий человек оказался, по сути дела, в духовной ситуации начала XX в. Ныне он идет по тем же путям, какими шла – вместе со своими современниками – Евгения Герцык. Это и ницшеанство (а кто из нас не испытал страстного увлечения Ницше?), и Восток вместе с теософией и антропософией, которые (в особенности последняя) пережили настоящий бум в недалеком прошлом; это и полуязыческая, псевдохрис-тианская мистика, с которой Евгения встретилась на Башне, – аналогами башенной секты в наши дни служат общины типа Богородичного центра, а также ориентирующиеся на «русскую Софию» некоторые «мистериальные» общества в Европе и США; это, наконец, православная Церковь. С ней у Евгении были очень непростые отношения, – но все ее сомнения и вопрошания возрождаются в душах интеллигентов, пришедших в Церковь и сегодня! Феномен Евгении Герцык выступает в роли зеркала и для нас самих, мы извлекаем для себя урок из ее разочарований, – а порой нам хочется ее поучить, указать на грубые ошибки в ее суждениях, опираясь на наш собственный, больший, чем у нее, исторический опыт (это касается прежде всего ее восторгов перед набирающей силу советчиной 1930-х гг.). Одним словом, «внутренний человек» Евгении удивительно близок, родственен нам самим, она – наше alter ego в Серебряном веке в большей степени, чем кто-либо другой. С ней мы проживаем ушедшую эпоху: через нее расширяется наша личность, обогащаясь встречами с Бердяевым и Шестовым, поездками в Рим, крымскими горными походами, – но и терпением голода и холода, погружением в ад Гражданской войны и террора, бездомных скитаний, какого-то опьянения 1930-х гг… Ее, в сущности, «глубоко интимный» и «одинокий»[6] жизненный настрой созвучен тем, кто в нынешней России чувствует себя в таком же «интимном», сосредоточенном одиночестве. Так ли мало сейчас подобных людей? – Именно их и хочется в первую очередь пригласить к размышлению о судьбе Евгении Герцык, на самом деле – к глубинному общению с нею самой.

Глава 1

Истоки

Беспочвенность. Детские игры

В семье инженера-путейца Казимира Антоновича Лубны-Герцыка (1843–1906) было трое детей: Евгения, средний ребенок, росла вместе со старшей сестрой Аделаидой (1875–1925), впоследствии получившей известность как поэт символистской ориентации[7]; младшим был брат Владимир (1885–1976). Вторая половина XIX в. – это знаменательное время, когда в мир начали приходить те новые души, которые сделались творцами культуры русского Серебряного века[8]. Приближался конец старого мира – закат старой Европы. На Западе Ницше провозгласил переоценку всех прежних ценностей. Россия встала под знак гибельного рока: женитьба в 1894 г. цесаревича Николая Александровича на гессенской принцессе Алисе, принесшей ген фатальной болезни в династию русских царей, оказалась, конечно, не столько причиной краха русской государственности, сколько недвусмысленно предупредила осведомленных: у венценосных Романовых больше не будет наследников, это царствование – последнее… Надвигалось неведомое будущее, промыслительно миру сообщался новый импульс, который и были призваны воспринять и внести в культуру новые души. – Что же это за импульс, какое задание ставилось перед следующим поколением русских людей? Дать исчерпывающий ответ на этот вопрос нелегко хотя бы потому, что импульс этот за годы Серебряного века раскрылся далеко не полностью: речь идет о большом времени, духовная эпоха, начатая русскими мыслителями во главе с Владимиром Соловьевым, продолжается и поныне. Но что-то определенное на этот счет, оглядываясь назад, сказать все же можно.

Импульс духа прорастает из глубины человеческих сердец, так что первым его плодом стало изменение внутренней жизни наиболее чутких к духовным веяниям людей. Прежде всего претерпели изменение сокровеннейшие движения души – жизнь религиозная, связывающая личность с Источником ее существования, укореняющая в бытии. И в самом деле, весь Серебряный век, – философия, поэзия, музыка, живопись, театр, – точно фантастический цветок, распустился из одного мистического семени – христианства в версии Соловьева. Оно, разумеется, было преемственно связано с традиционным православием, но имело иную духовно-смысловую окрашенность. Ключевой для трудов Соловьева стала несколько необычная для традиции идея Богочеловечества, сделавшаяся основой новой русской духовности.

Истоком мысли Соловьева был его мистический опыт – общение с неким духовным существом, которое сам философ идентифицировал как библейскую Софию Премудрость Божию: о встречах с Софией он рассказал в своих стихах (прежде всего в поэме «Три свидания»), метафизическому учению о ней посвятил ряд книг и трактатов. Насколько доброкачественным в духовном отношении был опыт Соловьева – вопрос этот, видимо, надолго останется открытым. Тем не менее тему Соловьева подхватили, миф о Софии врывался в судьбы людей (вспомним историю Анны Шмидт и вихрь событий вокруг Л. Д. Блок). Гипотезой Софии объясняли всё и вся – от экономических законов хозяйства до тайн языка; наконец, уже в эмиграции С. Булгаков (глава возникшего к тому времени – по благословению патриарха Тихона – Братства Святой Софии) создает богословскую софиологическую «сумму» и претерпевает за это удары со стороны церковных традиционалистов… Без преувеличения можно утверждать, что под знаком Софии стоял весь Серебряный век.

На перевале веков и культурных эпох в мир приходят также Евгения и Аделаида Герцык. Да, это были новые души, призванные, подобно их друзьям – Бердяеву, Булгакову, Иванову, воспринять и творчески проработать новое духовное содержание. Их искания, – более того, сама их жизнь оказались связанными с софийной идеей, с христианским обновлением. Было ли случайностью, что их мать носила имя Софии? Софией стала и Аделаида Герцык, перейдя в 1915 г. из лютеранства в православие: она пошла на это под влиянием бесед с Булгаковым и чтения «Столпа и утверждения Истины» Флоренского. София упоминается в текстах Евгении, которая пыталась проникнуть в тайну этого высочайшего ангела… Короче говоря, сестры Герцык были тоже вовлечены в процесс творчества по созданию новой культуры, и приметы этого призвания следует искать уже в особых обстоятельствах их детства.

А именно: всякий, кто размышлял о ситуации в семье Казимира Антоновича и Софии Максимилиановны Лубны-Герцык, почувствует, что атмосфера, в которой росли их дети, лучше всего может быть охарактеризована с помощью шестовского словечка «беспочвенность». Недаром, увлекшись в начале 1900-х гг. книгой Шестова о Толстом и Ницше, Евгения точно обозначит проблематизируемую автором «Апофеоза беспочвенности» экзистенциальную проблему с помощью образа «человека, повисшего над бездной». Отсутствие духовной опоры, предоставленность личности себе самой, необходимость находить смысл жизни в глубине собственного «я» – эти интуиции были знакомы Евгении с самого раннего возраста. Научиться творчески жить, не имея за собой никакой традиции, надежной освоенной почвы под ногами, – таким, в самом общем виде, было жизненное задание, предложенное Промыслом сестрам Герцык.

И в самом деле. Евгения и Аделаида родились в знаменитом своей исторической слободой городке Александрове, жившем тихой жизнью в окружении бескрайних лесов. Это самое сердце Великороссии, в нескольких часах езды к северо-востоку от Москвы. Сестры тем не менее отнюдь не получили возможности приобщиться к русскому духу, укорениться уже с детства в Святой Руси. Они были чрезвычайно родовиты, принадлежа к древним семействам европейской знати, чья генеалогия восходила к XV в. Предки отца по польской линии были феодальными князьями, владельцами замков-городков – центров мелких государств, находившихся на территории нынешних Польши, Белоруссии, Литвы и Латвии. До сих пор на месте одного из этих центров, в Полоцком крае, существует деревня Герцыка, а вблизи станции Ерсика (район Даугавпилса) сохранилось городище с руинами другого замка. В жилах матери девочек (урожденной Тидебель) текла аристократическая кровь прибалтийских немцев и шведов… Давно уже карта Европы стала иной, аристократические роды обнищали, рассеялись; потомки их спрятались под крыло к русскому царю. Родные и двоюродные деды Евгении и Аделаиды по обеим линиям были военными инженерами, кое-кто дослужился до генеральского чина, участвовал в Крымской войне, а один из двоюродных дедов по линии матери даже удостоился чести преподавать военное дело наследнику российского престола – будущему Александру III. Внешнее обрусение, однако, не затронуло недр духа: у многочисленных родственников отца сохранилась какая-то глубинная, органическая память об ушедшей в небытие «отчизне», мать же вносила в семейную жизнь настроение немецкого пиетизма, несколько мечтательной мистики. Быть может, именно благодаря этой детской прививке германства Евгения впоследствии приобрела вкус к переводам, вообще к немецкой философии и мистике: Кант, Гёте, Ницше, Франц фон Баадер, Р. Штейнер – все они в свой момент сыграли важную роль в ее судьбе. – Такая достаточно специфическая ситуация оказалась причиной полной атрофии у Евгении и Аделаиды чувства принадлежности к какой-либо национальности. Русская по языку, их семья, как замечает в «Воспоминаниях» Е. Герцык, жила «чуточку не по-русски»: обитатели дома в европейском стиле, окруженного английским парком, «не объедались, не обпивались», не хранили затхлой мебели и, в отличие от соседей-помещиков, не вникали в ход сельских работ. Весь строй жизни был нерусский, – и учителями детей становились француженки, немки, «старичок-карел». По вечерам разыгрывали в четыре руки старинные итальянские церковные секстеты – мать за роялем, отец за фисгармонией; с народной грубостью и нуждой дети не соприкасались, политикой родители не интересовались, – вообще, существование семьи Лубны-Герцыков протекало на самой периферии российского социума… Евгения, в семь лет читавшая Шиллера по-немецки, в совершенстве овладевшая всеми основными европейскими языками, с детства формировалась как гражданка Европы: русской почвы под ногами у себя она не ощущала.

Но более того: сестры Герцык не могли считать своим прибежищем, своей опорой и собственную семью – они жили как самостоятельная двоица, бросавшая вызов прочим домашним. Это и понятно: семейное благополучие Лубны-Герцыков было кажущимся, эфемерным. Мать умерла, когда Евгения была совсем маленькой, но семья, по сути, распалась задолго до этого. Слишком любил жизненный блеск красавец-отец, слишком дорожил успехом у женщин, чтобы устоять перед влюбленным восхищением молодой девушки Евгении Вокач, по воле случая попавшей в их дом. Чуткая София Максимилиановна не могла не догадываться об их вспыхнувшей взаимной страсти; постоянно подавляемая мука вызвала тяжелое заболевание, сведшее ее в расцвете лет в могилу. Мачеха «Женечка», впоследствии сделавшаяся подругой и наперсницей сестер, вначале воспринималась ими по-прежнему как «привычная нарядная гостья» – ни близкая, ни далекая. Семейное окружение, обеспечившее Аде и Жене защиту от зла мира и условия для творческого развития, было лишено того тепла, которое одно может питать и поддерживать детскую душу. Уже в раннем детстве пресеклась мистическая связь сестер Герцык с их семьей, с предыдущим поколением. Им уже не грозил конфликт «отцов и детей», не было нужды делать усилие, дабы оторваться от традиций, уклада, предрассудков рода. Привычки оглядываться на прошлое у них не развилось: взгляд их с самого начала был обращен в будущее.

Особенно ярко изначальная «беспочвенность» сестер Герцык заявила о себе в сфере религии. Не этим ли они особенно близки нашему поколению, взрослевшему во второй половине XX в.? В той последней душевной глубине, где происходит соприкосновение личности с миром объективного духа, в которой должно осуществляться общение человека с Богом, у сестер Герцык была почти такая же зияющая пустота, как и у тех, кому довелось родиться в России веком позже. – Но именно это обстоятельство и создавало наиболее благоприятные условия для восприятия душой нового религиозного содержания. Идея Вселенской Церкви – софийная идея – разве смогла бы взрасти на почве национально окрашенного, опутанного бытом и прикованного к обряду православия? Да, «потомственный левит» С. Булгаков стал ведущим русским софиологом, но для этого потребовались не одна только мощь его философского ума, но и чисто мужская решительность. Будь воспитание сестер Герцык православно-«почвенным», вероятно, им и не хватило бы сил оторваться от убеждений семьи и посвятить себя абсолютно вольным исканиям в сфере духа. Их религиозные пути на деле оказались непрямыми и тернистыми, порой крайне рискованными, грозившими срывами в демоническую бездну, – особенно это касается Евгении. Но обе пришли к христианству, воплотив его в своей жизни, причем свободно обретенная вера не подавила творчества. Начав с религиозного нуля, попав в ранней юности в силки материализма и нигилизма, парадоксальным образом «углубив» для себя мир через увлечение Ницше, они встали на извилистый путь богоискательства. Христианские и постхристианские философы, учителя и лжеучителя, мистики, оккультисты, Церковь, святые… у нас еще будет возможность говорить о пути ко Христу Евгении Герцык, тема эта, по сути дела – красная нить нашей книги. Пока же, размышляя о безрелигиозном детстве сестер Герцык, приведем свидетельство об этом Евгении: «Отец крещен по-католически, мама – лютеранка[9], но пиетически настроенная, равнодушная к внешним формам. Церкви немецкой поблизости нет, в русскую никому не придет в голову нас повести. Нет няни, которая зажгла бы под праздник лампадку. Сёла далеко, мы не видим, как сверкнут хоругви под солнцем, не слышим церковного пения, ни песен хороводных под Троицын день»[10]. Правда, Адя и Женя все же читали по-немецки «Библейскую историю», призывали Бога молитвой «Vater unser», знали о Христе – и даже «проповедовали» Христа девочкам-еврейкам, дачным подружкам. В этом они, конечно, отличались от детей эпохи советской. Но опять-таки, глубины их душ этот немецкий Христос не коснулся. Воспитатели обходили существование в мире тайны, не рассказывали им о борьбе добра и зла, не ставили перед ними «последних» вопросов. «Разговоров о таинственном в доме не бывало. Все было слишком ясно» [11]: детям преподносился позитивный, плоский образ мира, в котором хотя и сохраняются еще какие-то загадки, но в скором будущем усилиями науки они будут упразднены. К счастью, в доме Герцыков не было принято читать мораль – сестрам не грозило вырасти ханжами без Бога.

Между тем от природы Евгения и Аделаида были душами глубокими, религиозными, иначе впоследствии они бы не проявили себя как тонкий мыслитель и талантливый поэт! Темным чувством они уже в детстве знали, что со всех сторон окружены тайной, и догадывались, что в неведомое надо входить, с ним надо как-то работать, ибо оно имеет самое непосредственное – и важнейшее! – отношение к их маленькому существованию. Не получая религии, связи с Божественным, от взрослых, они создавали ее для себя сами – в детском творчестве, в фантазии, в игре. Заводилой здесь выступала старшая – Аделаида; и она же особенно ярко рассказала об этой стороне их жизни в автобиографическом эссе «Из мира детских игр».

«Детство мое протекало без всяких религиозных обрядностей, – пишет А. Герцык. – Меня не водили в церковь, у меня не было преданной няни, убеждающей класть земные поклоны в углу детской перед темной иконой и повторять за ней трудные, непонятные слова молитвы. Не было мифической обстановки, которой жаждет душа ребенка, того тайного значения и смысла, который красит и углубляет обыденную жизнь»[12]. Действительно, душа приходит в мир не как tabula rasa, а с таинственным бременем неведомой памяти, с каким-то знанием о глубинах бытия – не только о мире дольнем, но и горнем. Из древних с предельной остротой это чувствовал Платон, которому верили платоники всех времен и народов, в частности, русские символисты, – к их кругу шаг за шагом, взрослея, приближались сестры Герцык. Груз памяти предсуществования был мукой Аделаиды на протяжении всей ее жизни, осознавался ею как экзистенциальное задание победить «предвечную вину». В детстве подобная судьба сказывалась в темном влечении к языческой религиозности: «Во мне жила бессознательная грусть по ярким языческим празднествам древних предков, по жертвенникам, с которых густые черные клубы дыма поднимаются к синему небу, по пестрым процессиям с песнями и в венках, по страху и тайнам, которыми объят был мир»[13].

Конечно, случай Аделаиды и Евгении не был исключительным: почти каждый ребенок в своей основе – язычник. Только умное христианское воспитание может воцерковить и христианизировать его стихийную тягу к обрядности, таинственным предметам, чудесам. Таких воспитателей у сестер Герцык не было, и это толкало их на путь мифотворческих игр. Как и наши архаические предки, они обожествляли природные явления, выдумывали себе божков вроде зверовидного «Мурмурки», о котором повествует Е. Герцык, создавали обряды. Здесь, думается, исток «мифотворчества» уже взрослой Евгении, на которое ее провоцировал Иванов, – конструирования «Христа-Диониса», да еще с закваской Люцифера. От «детских игр» перебрасывается невидимый мост к столоверчению (Аделаида), гаданию с зеркалом (Евгения), к увлечению обеих сестер теософией и антропософией. Чаще всего Женя с Адей находили для себя «кумиры» в растительном мире. В парке, окружавшем их дом в Александрове, вспоминает Аделаида, они выбрали одно дерево и назвали его «царским», превратив в религиозного идола: ствол обвивали цветочными гирляндами, на ветви цепляли венки, а затем предавались диким пляскам вокруг него – «вертелись, прыгали на одной ноге до полного изнеможения и, наконец, падали на землю, простирая к нему руки». Природная религиозность сестер с самого начала тяготела к хлыстовству, «дионисийству»; соблазн «славянского Диониса», которого спустя годы станет проповедовать им Иванов, найдет в их душах подготовленную почву. – А вот описание Аделаидой их детского почитания двух старых пней, якобы внушающих людям хорошие мысли: «Была особая сладкая прелесть в том, чтобы сесть на теплой траве около этих пней, пассивно сложить руки и отдаться им во власть; в ленивой полудремоте ждать, что мысли придут сами, внушенные свыше, как пифиям, осененным откровением над сернистой расщелиной»[14]. «Пифия» в этой игре, впоследствии Аделаида будет пробовать себя в качестве спирита-медиума, а также охотно станет играть роль Сивиллы, навязанную ей символистами – критиками ее стихов, – играть не только в поэзии но и в жизни…

Очевидно, экзистенциальная беспочвенность вообще предрасполагает к игре: игра при этом становится поиском выхода, попыткой преодолеть состояние «подвешенности над бездной», все же неестественное для человека (что признал и Шестов, от «апофеоза беспочвенности» обратившийся к вере в личного Бога). Вся жизнь сестер Герцык в детстве была пронизана игровым началом: играя, они усваивали чужие языки и приобщались к наукам; в мир природы вступали, фантазируя; игрой ограждались от мира взрослых, творя собственный – новый мир, бессознательно пытаясь дистанцироваться от уходящей эпохи. Заметим здесь, что широко понимаемая игра (включающая и поэтическое творчество) стала вообще доминантой жизни Аделаиды Герцык: по ее собственным признаниям, она была захвачена творческой игрой и в самые трагические периоды своей жизни[15]. Евгения Герцык, в первой главе своих «Воспоминаний» «взвешивая на строжайших весах свое детское прошлое», как бы походя оборонила несколько тезисов собственной «философии игры». Игра, по ее мнению, с самого начала, – конечно, помимо осознанных замыслов сестер, – разворачивала их в сторону будущего, как бы насильственно отрывала от всего затхлого, непродуктивного, нежизнеспособного и фальшивого в существовании их семьи и их страны. Игра была для них «трамплином для прыжка вперед», – но куда, к каким целям и свершениям? – К «полноте, насыщенности жизни»: так определяет человеческий идеал уже шестидесятилетняя Евгения[16], таков итог ее исканий… Слово «жизнь» здесь – категория ее собственной философии жизни 1930-х гг., сформировавшейся под сильным влиянием соответствующего учения А. Бергсона, но также и кумира юности Ницше. Эта гипотетическая «жизнь», как была убеждена Евгения, осуществлялась в советской жизни той эпохи – едином бытии страны и отдельного человека. О становлении мировоззрения Е. Герцык и о завершительном его этапе мы будем много говорить впоследствии. Пока же наше внимание сосредоточено на истоках ее духовного пути – экзистенциальной беспочвенности, чреватой новизной, – состоянии неограниченных возможностей, пробующих раскрыться в игре.

Игровой «протест» сестер Герцык был обращен отнюдь не против их семьи как таковой: эти дети стремились оторваться от всего предшествующего поколения – «мира взрослых», по существу – от всего старого мира. Противостояние сестер Герцык прошлому было глубинным, затрагивало не столько внешний жизненный пласт, сколько сферу смыслов, основы мировосприятия. С особой остротой чужеродность окружения переживала Аделаида. «Мое неизменное преобладающее чувство по отношению к взрослым было разочарование, – так впоследствии она анализировала свое детское состояние. – Бессознательно, но глубоко вкоренилась во мне уверенность, что каждое их слово, объяснение, рассказ обманут мои ожидания, вызовут скуку; что-нибудь в окружающем мире будет убито, обесцвечено, разрушено ими». «Мне хотелось взять мир под свою охрану от убивающих взоров взрослых» \ – вспоминала она впоследствии. Ребенок бессознательно отрицал сами основы господствующего позитивистского мировоззрения – законы природы: «Могла ли я уважать их пустую, внешнюю науку, которой меня обучали, когда она ничего не открывала мне и только мешала сосредоточиться на главном?» Плоский самоуверенный взгляд взрослых на мир лишал его «красоты и тайны»[17] [18], с этим нельзя было примириться. Хотелось взорвать общепринятую картину мира по Копернику, – более того, отказаться от Эвклидова хронотопа, перемешать представления о времени-пространстве. Карту полушарий Земли Адя воспринимала как образ истории – истории фантастического первобытного народа за два года: каждое полушарие изображало воинов, оружие, битвы на протяжении одного года, имевшего вид круга. А овладев грамотой, девочка не столько вникала в книги, сколько «сочиняла» по ним, переосмысливая на свой лад слова, вкладывая понятный лишь ей новый смысл в графический облик букв. Ведь невозможно было принять то, что «каждое слово, каждая буква имеют только одно определенное, неизменное значение»![19]

И здесь мы подошли к самому невероятному проявлению «революционности» сестер Герцык, разрушавших (конечно, в игре) старый мир действительно до основанья, – к их экспериментам с языком. Они были стихийными «имяславцами» за два-три десятилетия до появления имяславия в качестве религиозного направления и филологической школы[20]. «Рано родился вкус к слову, – пишет Е. Герцык. – <…> Интересовала сама материя слова вне смысла его»[21]. Аделаида в автобиографическом очерке «Мои романы» расшифровывает свидетельство сестры. Познакомившись в ранней юности с трудами теоретиков языка В. фон Гумбольдта и А. Потебни[22], А. Герцык почувствовала, что слово – это живое существо, рождающееся, проходящее свой жизненный путь, умирающее. При возникновении звукового состава слова поначалу сохраняют связь с реальной действительностью. В живом, «благоухающем» слове «понятие мыслилось вместе со словом, а слово отождествлялось с вещью»[23]. Заметим, что именно такие – бытийственно весомые слова занимали и имяславцев: эти последние находили примеры в священных текстах, поэтических произведениях, среди имен собственных… Однако, продолжает А. Герцык, связь слов с вещами со временем ослаблялась; перестав питаться энергиями бытия, слова из «мифов» делались условными знаками мыслей. Наступала смерть слов, – и, по мнению А. Герцык, нынешние люди, в чьей речи преобладают штампы, готовые фразы, имеют дело практически с мертвым языком и продолжают истреблять остатки жизни в нем: «Слушаешь окружающих напряженно, не успевая схватить смысл их речей, и видишь ясно, как топчут, губят они слова, подобно тому как мы, не замечая, давим жуков и мошек в знойный летний день»[24]. – Итак, юные Аделаида и Евгения, напряженно вслушиваясь в речь, – а в особенности в слова странные, редкие, чуждо звучащие, – приходили к острому ощущению языковой катастрофы, настигшей и захлестнувшей мир. Сознание человека, – так чувствовали, хотя и вряд ли смогли бы тогда четко сформулировать эти удивительные дети, – наполнено словами и понятиями, оторванными от реальности; человек отлучен от бытия, – в самом деле, подвешен над бездной и влачит существование в призрачной, убогой, лишенной света разума, вселенского Логоса – Бога Слова! – субъективной сфере.

И в какой-то момент своей жизни (примерно в 1898 г.) Аделаида решается на воистину титанический, революционный прорыв, – недаром в тогдашних чертах ее лица распознавали нечто бетховенское! (Младшая сестра, как всегда, следовала за ней в ее исканиях.) Усилием воображения она ставит себя на место первобытного человека, творящего слова, – библейского Адама, дающего имена зверям и травам: в ее распоряжении – звуковая «материя слова» и собственная воля, призванная связать мир и зарождающуюся в голове совершенно новую, поначалу образную «мысль» о нем с помощью опять-таки совершенно новых слов, не похожих на привычные звукосочетания. Вот как описывает Аделаида свою тогдашнюю попытку подлинно теургического – боготворческого деяния: «Да будет!.. И воля эта (“воля” как категория Шопенгауэра и Ницше, сочинениями которых в те годы упивались сестры Герцык. – Н. Б.) бессознательно должна была избрать звуки, сочетать и воплотить в слова. Так представлялся мне процесс создания первых слов – праимен, первобытной субстанции речи. И я закрывала глаза, чтоб уничтожать видимую жизнь, представляла себя сидящей на дереве, среди девственного леса, и волей своей заклинала мир звуков, вызывала из темной стихии их нужные мне образы. Это была своего рода магия»[25]. Видимо, следуя в принципе тому же самому мистико-психологическому механизму, Аделаида создавала и свои ранние – «магические», «сивиллины» стихи-заклинания. Ей удавалось в поэзии вернуть слово к реальности, как полагал, обращаясь к ней, Вяч. Иванов:

Твой ворожащий стих наводит страх

Присутствия незримой вещей силы…

Так же впоследствии и Евгении для выражения философской мысли удавалось выбрать самый точный оборот (а прежде мыслеобраз); уж никаких мертвых слов – языковых матриц, заезженных штампов – в ее текстах обнаружить не удастся. Опыт детских игр не прошел даром! – Однако о «словотворчестве» Аделаиды и Евгении мы вспоминаем сейчас не ради анализа их литературного стиля: пока нам хотелось бы подчеркнуть, что юношеские эксперименты с языком были самым радикальным способом разрыва сестер Герцык с «миром взрослых», с поколением отцов, со старым миром. Невольно ими ставилась проблема обновления сознания – наполнения его новыми, приходящими из области объективного духа смыслами, восстановления связи сознания с бытием, давным-давно европейским человечеством разорванной[26], – это должно было привести к созданию нового, живого языка, наглядно выражающего эту связь. Так намечался возврат к мифу, символу, магии, религии… Детские словотворческие опыты сестер Герцык с определенностью свидетельствуют о том, что Промыслом им было назначено выйти за пределы плоского мировоззрения, позитивистской культуры. Заложенные в них от рождения творческие импульсы делали неизбежной их встречу с уже формирующейся на рубеже веков культурой символизма.

Крым: обретение духовной родины

Примерно к началу 1890-х гг. Евгения Герцык уже знала с полной достоверностью: Бога нет[27]. Это был действительно «апофеоз», апогей беспочвенности существования – порвалась последняя ниточка, прикрепляющая душу к бытию. Подобный акт воли, отречение, является началом процесса распада, духовного гниения, атрофии всех способностей, – неотвратимого процесса, захватывающего все существо человека. Сестрам Герцык было дано пройти через духовное умирание, сполна вкусить от плодов нигилизма. «Задыхаюсь. Не метафорически, а вправду. <…> Ночь за ночью провожу сидя. Ни вдохнуть, ни выдохнуть. Холодный пот на лбу, глаза таращатся…»: такие состояния переживала Евгения – абсолютно здоровая четырнадцатилетняя девочка. «Почему ты мертвая? Почему ничем не увлечешься?» – раздраженно приступала к сестре Аделаида. Ее тревожило, что Женя напрочь утратила волю к жизни, – молчит, не ест и не пьет, все больше опускается физически… Ситуация самой Аделаиды, однако, в 1890-е гг. была еще более тяжелой, глубоко патологической. Мучили бессонница и нервность, нарастала глухота; от натиска зла извне и изнутри – фальши, жестокости, уродства, с такой остротой воспринимаемых душой, деваться было некуда. Духовная гибель сделалась реальностью: «Всюду – я, я сама и вместе со мной моя до дна и навсегда мертвая душа», – с отчаянием писала Адя в дневнике. Ей было попущено пережить парализующий, подлинно адский опыт духовного небытия: «Вообще ничего нет и ничего не может быть, потому что ничего не бывает»…[28] Читая мемуарные свидетельства Е. Герцык о том времени и приводимые ею дневниковые записи Аделаиды, с несомненностью осознаешь: в их жизнь вошла злая, лживая и гибельная сила, вошла вратами отречения, лишившего их покрова и заступничества со стороны светлых духовных существ.

На протяжении всего жизненного пути сестрам придется вновь и вновь приобщаться к подобному, страшному опыту: признаки этого мы встречаем в художественных текстах Аделаиды; подобный опыт фиксировала по горячим следам и Евгения в своих записных книжках[29]. Таковы последствия изначальной беспочвенности, бесследно она не проходит; о демонических вторжениях в их жизнь писали и другие «беспочвенники» Серебряного века – П. Флоренский (в «Столпе и утверждении Истины»), Н. Бердяев (в «Самопознании»), Андрей Белый в ряде мемуарных текстов… Однако если поначалу неопытная душа, как парализованная, обмирает перед лицом зла, то впоследствии приходит осознание необходимости борьбы – той «духовной брани», знатоками которой были древние христианские подвижники. Без внутренней опоры жить человеку невозможно; духовные биографии Евгении и Аделаиды Герцык развивались в сторону преодоления «беспочвенности», обретения религиозной веры.

Первый спасительный импульс пришел извне, как протянутая утопающему дружеская рука: она извлекла сестер из александровского болота (именно так было дано воспринимать в общем-то хороший провинциальный городок этим душам) и перенесла в южный цветущий край, богатый древней памятью, экзотическими в глазах жителей Севера традициями, – на таинственную землю Крыма, где сама природная атмосфера обновляет, очищает дух человека. Семья Лубны-Герцыков не была чужой в этих местах: дед Ади и Жени был участником обороны Севастополя в Крымскую кампанию середины 1850-х гг., для переезда туда семьи почва отчасти была подготовленной. Решающим оказался романтизм главы семейства: Казимир Антонович страстно любил море, и случайные обстоятельства службы позволили ему осуществить свою давнюю мечту. Впрочем, Герцыки еще вернутся в Александров, когда отцу поручат возглавить строительство железнодорожной ветки на Иваново; окончательно северные леса они покинут лишь в 1898 г. Однако в мрачном существовании сестер Герцык благодаря открытию Крыма уже в 1891 г. появляется просвет. Более того: в Крыму они обретают духовную родину, от которой не отреклись и впоследствии, когда Европа была изъезжена ими вдоль и поперек, когда своими для них стали Рим, Неаполь, Париж (не говоря уж о Москве)…

В «Воспоминаниях» Е. Герцык замечает, что впервые они с сестрой осознали, что «мир глубок», лишь тогда, когда открыли для себя в начале 1900-х гг. Ницше. Парадоксальным образом именно этот непримиримый борец с метафизикой указал им на существование бытийственной тайны, а его философия, чреватая безумием, спасла от безумия запутавшуюся в своей борьбе с современностью Аделаиду[30]. Об этом мы подробно будем говорить в той главе нашей книги, которая специально посвящена русскому ницшеанству. Пока же заметим, что на самом деле глубину мира Евгения и Аделаида ощутили уже задолго до встречи с Ницше – под влиянием Крыма, – но тогда этот душевный сдвиг до их сознания не дошел. В крымских разделах «Воспоминаний» Евгения мастерски показывает, как Крым, сразу же захвативший сестер своим невиданным пестрым обличьем, шаг за шагом сам вел их к своему сокровенному существу, к своей тайне. Поначалу они упивались тем, что лежит на поверхности, что показывают туристам, – этнографически яркими, броскими крымскими буднями: кипением базарной толпы, горами винограда на телегах, картинными стариками в чалмах и сценками с участием дерзких матросов. Дворцы – но и пещеры, где ютилась беднота, подозрительные трущобы – примета крупного порта (Герцыки поселились в Севастополе), бухты, военные корабли… Смысл всей этой хаотической на первый взгляд жизни сообщало дивное, бескрайнее – опять-таки увиденное впервые! – сине-золотое море. Адю, девушку на выданье, завертела светская жизнь, даже наметился жених – морской офицер. Как и младшая сестра, по натуре она была страстной, жизнелюбивой, спешила «жить и чувствовать» – но быстро испытала опустошение, тоску. Севастопольское – даже и высшее – общество было немногим интереснее александровского; подросток-Евгения поняла это первой и встала к нему в позу «полуискреннего-полупоказного пренебрежения». Вскоре в севастопольской публике разочаровалась и Аделаида, порвав затем, разумеется, и с «женихом», оказавшимся человеком более чем заурядным… Чтобы понять, что же такое Крым, надо было идти глубже социального среза – от мира людей обращаться к природе. Через созерцание природы проникнуть в ноуменальное существо крымской земли: такая работа велась в душах сестер Герцык на протяжении ряда лет.

Надо сказать, что эти девушки формировались в 1880—1890-х гг. отнюдь не как вульгарные нигилистки – стриженые, очкастые, женское дополнение к «реалистам» (Д. Писарев) и позднейшим народникам. В России возник и набирал силу также совсем другой женский тип – тип женщины-артистки, интеллектуалки и поэта, бросающей вызов мужчине в области высокого творчества, ради профессионального роста порывающей с семейными стереотипами. Одной из первых ласточек этого духовного женского движения стала Мария Башкирцева – умершая, не достигнув двадцатипятилетия, талантливая художница, учившаяся живописи в Париже, сумевшая создать себе имя и найти место в кругу французских импрессионистов. «Дневником» Марии Башкирцевой зачитывалась Марина Цветаева; образ гордой и свободной гениальной девушки сделался путеводной звездой и для сестер Герцык. Материализм, эволюционизм надолго удержать их души не смогли, книги Геккеля, Дарвина на их письменных столах быстро вытеснялись сочинениями французов и англичан – братьев Гонкуров, Р. Сизерана и Д. Рескина. Сестры увлекались входившим в моду Ибсеном, и первой философской книгой, прочитанной Евгенией, стал главный труд А. Шопенгауэра «Мир как воля и представление»… Эстетизм мало-помалу одерживал в их душах верх над нигилизмом: зимы в Александрове, а затем в Юрьеве-Польском Аделаида и Евгения проводили в виртуальной «башне из слоновой кости», предаваясь «эстетической аскезе». Им передалась музыкальность родителей: часами разыгрывались Григ и баховские фуги, под влиянием родственницы-консерваторки сестры приобщились к русской опере. А в один из театральных сезонов им довелось прослушать в Москве все «Кольцо Нибелунгов» Вагнера. Не стало ли это событие откровением для них «духа музыки»? Были приобретены партитуры вагнеровских опер, и зимними вечерами за роялем сестры разбирали лейтмотивы героев «Кольца», вживаясь в образы саг, проникаясь атмосферой германского язычества, преломленного сознанием эпохи модерна… Увлечение Шопенгауэром и Вагнером с неоспоримостью свидетельствовало о том, что почва для восприятия идей Ницше в умах Евгении и Аделаиды была полностью подготовлена…

Как же совершалось открытие Крыма этими душами, чьи хаотические, направляемые лишь изнутри искания были подчинены культу красоты? Крымская природа в полной мере захватила их лишь тогда, когда они переехали из Севастополя в Судак: там был приобретен скромный дом с виноградником неподалеку от моря, – окна смотрели на гору Ай-Георгий и на Капсельскую долину. Внешними обстоятельствами обозначались вехи духовного пути сестер Герцык – укоренение семьи в Судаке означало для них нечто большее, чем простая перемена дачного места. Евгения придавала огромное значение в их жизни Судаку, где она впервые пережила «крылатый миг», когда на висячем балкончике их нового дома в звездную ночь ее коснулся «огонек духа»: «…Судак наплывал на нас судьбою. – Кто скажет, что это значит – встретиться со своей судьбой? Быть охваченным счастьем? Нет. Внезапное озарение? Нет, нет. Распознать, в чем твои силы? И это нет. Ни на какой другой язык не перевести это событие – судьбу».[31]

Такой «судьбой» был Коктебель для Волошина, Дорнах для Андрея Белого, Сергиев Посад для Флоренского, Рим для Иванова и Париж для С. Булгакова. В стиле мифотворчества Серебряного века, можно было бы здесь порассуждать о гениях места, притягивающих к себе родственные души; во всяком случае, ясно, что человеку не все равно где жить, – особенно человеку творческому. Судак же побуждал сестер Герцык именно к «творческому труду» – труду по «постижению красоты», созданию, если угодно, эстетики сразу же полюбившихся им обликов, форм тамошней природы. «Судак накрепко врезал нам в душу опыт распознавания прекрасного», – вспоминает Евгения [32]. – Но почему прекрасен пустынный пейзаж долины, плоские, лишенные растительности горы, какое-нибудь искривленное ветрами, почти оголенное деревце, тропинка, бегущая по осыпающимся холмам и приводящая к развалинам Генуэзской крепости? Их красота совсем не очевидна, даже если сравнить эти суровые места с природной роскошью хотя бы южного берега Крыма, не говоря уж об элегантном величии Альп. «Мы с сестрой, – пишет Евгения, – <…> знаем, что эта пустыня и эти столы (т. наз. столовые горы. – Н. Б.), или богатырские могильники, – прекрасны. Но как это показать? Как самим поверить? Еще тяготеют над нами фальшивые каноны, еще не сбросить нам культа условной красивости…» [33]

Очевидно, что, пытаясь через красоту приобщиться к тайной сути окружающей природы, сестры Герцык шли тем же путем, каким следовал их крымский сосед и друг – Максимилиан Волошин. И результат исканий был сходным, – впрочем, вполне вероятно, что крымская «эстетика», представленная в «Воспоминаниях» Евгении, сложилась не без влияния разговоров с Волошиным и чтения его сочинений. Глубокое обоснование «закона красоты» Киммерии – восточного побережья Крыма, подведение религиозной концепции под соответствующие эстетические воззрения, мы обнаруживаем именно в творчестве Волошина. Он был поборником крымского «Магометова рая» – почти уничтоженной при русских культуры татар и турок, этого «цветущего сада», существовавшего в бесплодных землях благодаря уникальной оросительной системе. Чисто эстетически Волошин предпочитал эту крымскую «тысячу и одну ночь» «непристойным императорским виллам в стиле железнодорожных буфетов и публичных домов», «отелям в стиле императорских дворцов», – облику южного берега, сделавшегося курортом российской придворной знати. Не Волошин ли передал сестрам Герцык такую антипатию к «условной красивости» Массандры, Ливадии, Алупки, Симеиза? «Этот музей дурного вкуса, претендующий на соперничество с международными европейскими вертепами на Ривьере, очевидно, так и останется в Крыму единственным монументальным памятником “Русской эпохи”»[34]: подобные суждения Волошина отчасти справедливы потому, что «курортные красоты» заслоняют собой природный облик Крыма, мешают осмыслению его неповторимого «закона красоты», постижению тайны этого края.

Но на каком языке говорить об этой тайне, какие привлекать категории, дабы намекнуть на нее? Е. Герцык касается этих вещей слишком мимолетно; тексты Волошина же позволяют приобщиться к его многолетним медитациям – созерцаниям крымской земли, аккумулируют его опыт мистика, молитвенника, художника. Воспользуемся поэтому его свидетельством: оно поможет нам в поисках родников творчества сестер Герцык.

Исключив из «канона красоты» Крыма почти что средиземноморские картины курортной зоны, Волошин продолжает: «Но что же тогда является памятниками Крыма? – Развалины и пейзаж». Вот увиденный его глазами пейзаж тех мест – южнее Керченского полуострова, который Евгения Герцык, по ее позднейшему признанию, хотела бы уловить последним взором души, в момент смерти отлетающей от тела[35]: «Курганы и сопки унылых берегов Босфора Киммерийского; соленые озера, выветренные коридоры и каменные корабли горы Опук; усыпанные, точно спелой пшеницей, оранжевые отмели широких дуг Феодосийского залива; Феодосия с черным кремлем генуэзских укреплений, Коктебель с венецианским городищем и готическим нагромождением Кара-Дага; Меганом с благородно сухими, чисто греческими очертаниями; Судак с его романтической крепостью; Новый Свет со своими разлитыми можжевельниками – извилистый и глубокий, как внутренность раковины, – вот одно только побережье Киммерии»[36]. Если на южном берегу все приковывает к себе внимание – каждый уместно посаженный кипарис, любой камень живописных скал всем своим видом словно кричит, взывая к праздному взору туриста, то здесь разлита атмосфера молчания, природа ушла в себя, поверхностному глазу просто не за что зацепиться… И, по мысли Волошина, надо быть художником, – но в первую очередь мистиком и мифотворцем, добавим мы от себя, – чтобы войти в глубь этих природных форм, приобщиться к их сокровенной сущности. Волошин, а вместе с ним и сестры Герцык воспринимали край древней Готии как, по сути, живое личностное существо – богиню Гею (Е. Герцык), «Мать-Землю», «мать-невольницу» (А. Герцык, Волошин), – как нерукотворное иконное изображение древнего великого женственного божества, ведомого людям во времена матриархата:

В гранитах скал – надломленные крылья,

Под бременем холмов – изогнутый хребет.

Земли отверженной – застывшие усилья.

Уста Праматери, которым слова нет!

(М. Волошин. Полынь; 1906)

Здесь надо будет напомнить о том, что главной категорией философской эстетики, – и, шире, всего мировоззрения Волошина была разработанная им категория лика[37]. С этой категорией он связывал представление о живой Вселенной – живой как в целом, так и в отдельных мельчайших частях: по Волошину, эта разлитая повсюду жизнь, эволюционно восходящая к духу, имеет тенденцию складываться в лик. С ранней юности Волошин увлекался теософией, впоследствии загорелся антропософией – учениями, претендующими на создание доскональной картины духовного мира. И для него самого наиболее интересным был именно личностный аспект невидимой Вселенной, – те духи и души, чье существование обрело четкую форму, сложилось в лик. Он полагал, что такие лики невидимого мира могут открыться навстречу творческому усилию художника, – именно в этом заключена художническая миссия, полагал мыслитель-символист. Красота же, утверждал он, это не приятность для глаза, а оформленность в лик – присутствие конкретной духовной жизни, достигшей самосознания. Подлинная красота природы, согласно Волошину, не бросается в глаза, но раскрывается навстречу созерцательному взору живописца, поэта, – непременно духовидца: «“Безобразие” – то, что еще не обладает образом. Раз это явление нашло подлинный лик в творчестве художника – оно становится из безобразия новой красотой»[38], – писал Волошин, имея в виду творчество уроженца Феодосии К. Богаевского. По мысли Волошина и в соответствии с общими принципами русского символизма, действительное творчество – оно же и открытие духовной реальности, «реальнейшего», в сравнении с «реалиями» видимого мира, бытийственного плана (Вяч. Иванов), – духови́дение и духове́дение. Открывающиеся перед духовным созерцателем лики бытия – это не порождение его субъективной фантазии, а обличья объективного духовного, хотя и незримого мира: такова, в варианте Волошина, аксиома символистской эстетики. Русские символисты стремились уравнять в теории художественное творчество с медитацией, а также с теургией – деятельностью по преобразованию мира; художник в их глазах – в пределе посвященный, жрец, маг…

Сестры Герцык, равно как и Волошин, остро чувствовали древность крымской земли, ее обремененность исторической памятью, – чувствовали незримое присутствие в крымской культурной ауре следов ушедших цивилизаций. Тавры, скифы, татары, греки и генуэзцы, турки, славяне и армяне: свой вклад в облик Крыма внесли все обитавшие здесь многочисленные народы. С другой стороны, эти утонченные души ясно ощущали: они застали уже закат Крыма, налицо иссякание его жизненных сил, – действительно, перед их глазами – «развалины» древней цивилизации. Некое душевное изнеможение при виде упадка ощущается в передаче Евгенией Герцык даже и детского восприятия их судакского окружения: «Вечер, нет, ущербный день осени… Здешние старожилы то и дело вздыхают о том, что Судак не тот, что был, что сякнут источники, хиреют сады, нет больше сказочных урожаев. Ну, да старичкам и Бог велел так говорить! Но отчего у нас в саду, у самого водоема, ряд могучих пирамидальных тополей – все с засохшими вершинами, отчего ветвистые орешины <…> год от году дают орехи все мельче, и садовник пилит и пилит засохшие ветки? А потрескавшееся от суши русло реки, когда-то питавшей же эту буйную поросль ольхи, лоха, лиан?..»[39] Описывая «вечерний час» крымской земли, Е. Герцык не случайно указывает на пересохшие водоемы: здесь не только детская наблюдательность, но и последующее влияние Волошина, который упадок Крыма, завоеванного в XVIII в. Россией, связывал именно с его обезвоживанием – в результате разрушения русскими татарских ирригационных сооружений. Умолкли знаменитые фонтаны, полопались глиняные трубы водопроводов, пересохли бассейны ханских дворцов, – но не только: нарушилась и жизнь природных рек и ручьев, составлявшая единую систему с искусственными водными артериями. Евгения подхватывает мысль Волошина: Крым лишился своей кровеносной системы, он обречен, – его витальный расцвет – в далеком прошлом, мы же – свидетели его старческого возраста.

Здесь можно было бы вспомнить о «морфологической» культурологии О. Шпенглера, которая пользуется почти мифическим представлением о живом организме культуры (проходящем в своем развитии через ступени зарождения, расцвета, старения и умирания), но остается тем не менее в рамках научно-гуманитарного дискурса. В подходе Волошина к культуре Крыма наблюдается очевидная близость этим воззрениям, – однако коктебельский мыслитель делает и следующий – уже мифотворческий шаг в цепи культурологических рассуждений. За ними стоит миф о древней Матери-Земле – конечно, детально не проработанный, сюжетно не оформленный, – стоит, как гигантская серая каменная глыба, в которой, однако, намечен лик. И вот, тайна Крыма и заключена в древнем – старческом лике Матери-Земли, – к ней были приобщены древние языческие народы. – Но одновременно это и тайна красоты крымской природы, – тайна, в которую ныне можно войти путем углубленного созерцания киммерийских пейзажей. От ви́дения подобных картин вместе с развалинами древних построек, сопровождающегося размышлением о судьбах ушедших культур, созерцатель в какой-то момент восходит к зрению лика: «Никакой показной живописности, ничего ласкающего глаз. Леса вырублены, сады погибли, фонтаны иссякли, водопроводы перерыты, камни церквей и крепостей пошли на стены обывательских домов. В стертых очертаниях холмов огромная историческая усталость. Но лицо этой земли изваяно чертами глубокими и едкими, как древняя трагическая маска. Этой земле есть что вспомнить, и уста ее сжаты вековым молчанием»[40]. Переживания коктебельского отшельника, почти те же, что и у Е. Герцык, переливаются в чувство религиозное. Волошин был адептом «религии красоты», как и сестры Герцык до их христианского обращения на рубеже 1900—1910-х гг. (именно так – «Религия красоты» – назвала А. Герцык свою статью 1899 г. об эстетических воззрениях Д. Рескина, признававшего красоту «высшим законом» бытия: в Рескине она находила родственную себе душу). И эта «религия» – тайная, приватная религия Волошина – означала, с другой стороны, «воскрешение» в его памяти древних языческих богов, импульс к чему он получил в ранней юности от Ницше [41]. Созерцание Волошиным крымской природы – во время горных походов и за мольбертом, при создании знаменитых акварелей – переходило в общение с древней богиней: ведь «пейзаж – это лик родной земли, лицо матери. От созерцания этого лица в душе подымается тоска, жалость, нежность, та надрывающая и безысходная любовь, с которой связано обычно чувство родины» Волошин М. Чувство родины // Волошин М. Коктебельские берега. С. 38.. То, что именуется патриотизмом и профанно относится к бытию социальному, Волошин доводит до религиозных корней – глубоких и почти полностью забытых чувств, которые в эпоху матриархата свободно изливались из человеческого сердца. Акварели Волошина – это подлинно лики земли, а отнюдь не пейзажи с натуры: художник схватывает не внешние физические формы, а скорее намечает кистью силовые линии – контуры формообразующих напряжений, угадывает складки эфирной материи вместе с игрой красок на еще более тонких космических планах. Религиозная глубина присуща и крымским стихам Волошина (циклы «Киммерийские сумерки», «Киммерийская весна»). Многие стихотворения – это почти что молитвы конкретным божествам, причем пантеон преимущественно греческих богов возглавляется, пожалуй, не Зевсом, а Великой богиней, Матерью-Землей, к которой в конечном счете и обращен порыв Волошина:

Моя земля хранит покой,

Как лик иконы изможденный.

Здесь каждый след сожжен тоской,

Здесь каждый холм – порыв стесненный.

Я вновь пришел – к твоим ногам

Сложить дары своей печали,

Бродить по горьким берегам

И вопрошать морские дали…

(Первое стихотворение цикла «Киммерийская весна»; февраль 1910)

Так в своих статьях, стихах и акварелях Волошин дает метафизическое обоснование красоты Киммерии – указывает на ее бытийственную тайну, приоткрывавшуюся древним народам: Крым избрала своим местопребыванием Великая богиня, потому его первозданная природа – не что иное, как ее манифестация. По-видимому, эту свою мифологическую концепцию Волошин неоднократно развивал перед сестрами Герцык (которых навещал, проделав пеший путь по горам из Коктебеля в Судак). Волошинская ключевая идея присутствует в главе «Судак» «Воспоминаний» Е. Герцык, а описание ею вида с Генуэзской крепости – почти что словесный аналог волошинской акварели: «Гряды и гряды холмов, и конусов, и предгорий, бурые, розовеющие, фиолетовые у горизонта, где массив Меганома выдвинулся в море. Никакого покрова – Земля! Гея! И голубая тишь заливами охватывает и нежит ее. Молчишь, восхищенная.

Да, нужно было через десять лет встретиться с Волошиным, с живописью Богаевского, услышать миф о Киммерии, чтобы потом авторитетно утверждать, что у нашей земли свой закон красоты»[42].

Этот «миф» и этот «закон» мы и попытались вскрыть, обратившись к трудам Волошина.

Наш тезис о том, что Крым – точнее, Киммерия, восточное его побережье – сделался для «беспочвенных» дотоле сестер Герцык духовной родиной, не следует понимать в каком-то переносном сентиментальном смысле: когда Евгения признается, что искра духа запала в нее впервые на балкончике их судакского дома (мы уже цитировали эти ее слова), она указывает на весьма важный факт своей внутренней биографии, удержанный памятью на всю жизнь. Не случайно и глубоко и другое ее позднее свидетельство: «Ах, мил нам Судак и тем, что нас, бездомных, он привязал к земле, врастил в эту не слишком тучную – как раз по нас – почву»[43], – «почву», разумеется, экзистенциально-духовную. Намечая вехи духовного пути Евгении, мы опираемся на ее собственное осмысление прошлого, на ее философию собственной жизни, – такая концептуальная канва нет-нет да и обнаруживается в ходе ее вроде бы безыскусного рассказа о событиях. Евгения и Аделаида духовно родились на земле Великой богини; они открыли для себя Мать-Землю, надо думать, с помощью Волошина, но лишь потому, что шли в том же направлении – пытались осмыслить явную для них красоту киммерийской природы. Они интуитивно подступили к бытийственным основам этой красоты – к той духовной реальности, которую знали и почитали языческие народы еще до Христа. «Религия красоты», стихийными адептами которой они сделались в атмосфере эстетизма, культивировавшейся ими в александровской глуши, на крымской земле углубилась и зазвучала совершенно новыми обертонами.

В Киммерии Евгения и Аделаида духовно родились как язычницы. Эти две души уже изначально испытывали влечение к язычеству: вспомним хотя бы их «детские игры» – исступленные экстазы при поклонении деревьям, имитацию пыток, подражание пифиям… Впоследствии Евгения будет беспощадной разоблачительницей своего языческого начала. Она возненавидит столь хорошо ей знакомые «темные, жадные молнии чувственности», сотрясающие все существо[44], с ужасом признает, что и во внешности ее порой мелькает что-то по-язычески непристойное – «хищные кривые зубы, и губы красные, и изгибаюсь, как лоза…»[45] Но порой она принимает свое внутреннее язычество сознательно-волевым актом – даже с неким вызовом, и, сверх того, подводит под него философский фундамент: «Я <…> не люблю дух аскезы, отрешенности, исповедую страстную “верность земле”, – записывает она в дневнике, находясь на “пике” своего “дионисизма”. – <…> Знаю наверно, что на земле, в земном существовании, не тайна познания божества (трансцендентного Бога-Творца христианства. – Н. Б.), а тайна “верности земле” есть сокровеннейшая и высшая. На земле в эту тайну облечено божество, в тайну любви земной»[46]. «Верность земле» – это лозунг Ницше[47], взятый на вооружение Вяч. Ивановым – личностью ключевой в жизни Евгении Казимировны. Почему она с такой готовностью подхватила его, сделав жизненным девизом? Не в силу ли своего собственного, отчасти языческого устроения, поддерживаемого созерцательной жизнью в окружении киммерийских гор? Мистическая «земля» Ницше – Иванова – в рецепции Евгении Герцык, она же земля

Киммерии, а глубинно – «Земля-Гея», «Мать-Земля», херсонесская Дева и Великая богиня тавров. Со всеми этими реалиями и именами соотносился внутренний опыт – целый комплекс чувств и смыслов, – яркая, «земная» сторона жизни. Евгения претерпела нешуточную борьбу этой своей языческой стороны души с действительно христианским началом. О перипетиях этой борьбы, – вообще о собственной глубинной религии Е. Герцык мы детально поговорим впоследствии. А здесь, размышляя о ее духовном рождении в язычество – почитание Матери-Земли, заметим, что и христианство Евгении, даже и после ее сознательного обращения, смешивалось в ее внутренней жизни с языческими представлениями (стоит подчеркнуть, что понятия «язычество» и «христианство» мы не привносим искусственно в ее искания: она активно пользуется ими в переписке и дневниках 1900—1910-х гг., они суть категории ее самопознания и религиозного самоопределения).

В страстном алкании веры Евгению захватывают такие представления, как «образ матери» и «жертва матери». О Боге она рассуждает в духе матриархата, и христианство, на подступах к которому она оказалась в конце 1900-х гг., также выступает поначалу как одна из разновидностей почитания Великой богини: «В самом сердце земли и в тайном центре сердца человеческого – икона Богородицы, и святее нет, и ближе нет»[48]. «Богородица – Мать сыра Земля»: вспоминается вера Хромоножки из «Бесов» Достоевского. Если Иванов сближал Христа с Дионисом, то его ученица Евгения Герцык в своих религиозных переживаниях Богоматерь подменяла «Матерью» языческой. Ее христианство позднее приобретет окраску специфически мистериальной религии, – к интуициям языческим присоединятся эзотерические идеи теософии и антропософии. Этот «магический» уклон позволяет провести параллель между религиозностью «утонченно-культурной» (Бердяев) Евгении и народным православием, сочетающим поклонение Христу с представлениями древнего язычества. Молитва, церковные таинства, – даже сама Христова Личность никогда не играли в ее жизни столь же большую роль, как в случае ее сестры: христианство Аделаиды Герцык, при всей ее мистической гениальности, более традиционно, богомольно, безыскусно[49]. Евгения вообще в большей степени, чем Аделаида, была захвачена неоязыческим вихрем эпохи декаданса и порой приближалась к опасной грани откровенного демонизма. Аделаиду смиряла и удерживала ее роковая ноша «предвечной вины», глухота, болезненность. Но и у цветущей Евгении был, надо полагать, могучий ангел-хранитель, не позволявший ей сделаться «менадой» – утратить свою волю и предаться дионисическому оргиазму, чего бы хотел от нее Иванов. «Вы не менада», – раздраженно бросил однажды мистагог своей строптивой ученице. Внутренняя властная рука всегда удерживала ее, уже готовую встать на гибельный путь греха и саморасточения.

Судакский дом Герцык-Жуковских правомерно рассматривать – наряду с домом-музеем Чехова в Ялте, волошинским «Домом поэта» в Коктебеле, музеем Грина в Старом Крыму – в качестве одного из духовных центров Крыма позднейшей эпохи. В настоящее время это пока еще вряд ли осознано: дом по адресу Судак, улица Гагарина, 21 разделяет в этом отношении участь мемориальных мест, связанных с именем С. Булгакова, друга сестер и духовного отца Аделаиды[50]. «Родина души корнями уходит в очень темную глубь, в очень злые страсти»[51]: эта фраза Евгении очень емкая, она включает в себя все то, что нами было сказано выше о «рождении» сестер Герцык в языческую духовность, совершившемся на киммерийской земле. Но судакский «Адин дом» (как его называли близкие) – свидетель отнюдь не только разлива «злых страстей» в событиях осени 1908 г., сгущения темных сил, приведенных сюда гостями – Ивановым со свитой: с домом связан и расцвет поэтического творчества Аделаиды, и литературные труды Евгении в начале 1920-х гг., и дружеские разговоры, и детский смех… И более того, дом этот – место сокровенного подвижничества сестер в страшное время Гражданской войны, когда Крым, согласно свидетельству И. Шмелева, сделался царством смерти («Солнце мертвых»). Именно тогда Аделаида пишет одно за другим лучшие свои стихотворения. В одной поэтической строфе ей удается охватить в целом все их тогдашнее судакское бытие:

Все строже дни. Безгласен и суров

Устав, что правим мы неутомимо

В обители своей, очам незримой,

Облекши дух в монашеский покров.

(Сонеты. 1; 1919)

Из декадентского салона, подражающего петербургской ивановской Башне, «Адин дом» превратился в монастырь. Опять-таки множество картин тех лет проходило перед внутренним взором шестидесятилетней Евгении, когда она писала одну из завершительных фраз главы «Судак»: «Родина души – не только сладость и отдохновение, но и всегдашний зов к подвигу»…[52]

Завершить размышления о Крыме как духовной родине сестер Герцык нам бы хотелось стихотворением А. Герцык 1918 г. «К Судаку». Оно писалось при вполне конкретных обстоятельствах: разразившаяся Гражданская война не позволила семье Герцык-Жуковских оставить Крым и вернуться в Москву; в сходном положении оказались многие – тот же Шмелев, С. Булгаков. Но Аделаида мифологизирует ситуацию: не разруха и боевые действия мешают ей уехать, но сама владычица Киммерии – Великая богиня, Мать-Земля ради своих неведомых целей удерживает ее при себе. Поэтесса заново воспроизводит в этом стихотворении волошинский «миф о Киммерии» и, привлекая новые образы, указывает на «закон» неповторимой киммерийской красоты.

Ах ты, знойная, холодная

Страна!

Не дано мне быть свободной

Никогда!

Пораскинулась пустыней

Среди гор.

Поразвесила свой синий

Ты шатер.

Тщетны дальние призывы —

Не дойти!

Всюду скаты и обрывы

На пути.

И все так же зной упорен —

Сушь да синь.

Под ногами цепкий терен —

Да полынь.

Как бежать, твой дух суровый

Умоля?

Полюбить твои оковы,

Мать-Земля!

Глубокая христианка к тому времени, «поэтесса-святая» (Б. Зайцев), уже в предчувствии конца своего жизненного пути она как бы с упреком обращается к «гению места» своей духовной отчизны. Стихотворение оказалось пророческим: в 1925 г. Аделаида Герцык умирает, едва достигнув пятидесятилетия, – она перенесла ужас чекистского застенка, голод детей, болезни и смерти близких – но жизненные силы иссякли. Могила ее не сохранилась: старое судакское кладбище, где она была похоронена, было уничтожено в 1982 г.[53]

* * *

Эту главу мы дополним небольшим экскурсом. Глубинная связь культуры Серебряного века (в частности, феномена сестер Герцык) с Крымом проясняется при обращении к интересному современному исследованию – книге культуролога Т. М. Фадеевой «Крым в сакральном пространстве». Богатое содержание книги (оно охватывает «сакральную географию» и «энергетику» крымской земли; крымскую топонимику; описание дохристианских и средневековых «святых мест» вместе с соответствующими мифами, легендами, житиями, а также разнообразную символику, значимую в крымском контексте) в аспекте религиоведения сводится, на наш взгляд, к теме крымского язычества[54]. Т. М. Фадеева идет от глубочайшей древности, – бросает взгляд даже на Атлантиду, мифическую прародину всей европейской цивилизации. Однако центр тяжести ее концепции – это мегалитическая культура и религия тавров, коренных обитателей Крыма (I тыс. до Р. X.). Поскольку Крым всегда был колонией, в крымском язычестве причудливым – но при этом отнюдь не случайным! – образом переплетались верования и культы коренного населения и народов-пришельцев – кельтов, славян, а прежде всего греков. Опираясь на труды античных и средневековых историков, привлекая свидетельства самых разнообразных памятников культуры, Т. М. Фадеева приходит к выводу о том, что верховным божеством на крымской земле всегда было божество женское. В ходе истории особо чтимая таврами богиня Дева, культ которой сопровождался человеческими жертвоприношениями, получала смягчающие «прививки» от греческой Артемиды или ее двойника – жрицы Ифигении. Под разными именами и мифологическими масками на протяжении веков здесь выступала Великая богиня всей Евразии – общая Мать богов и людей. Добавим от себя: не кто иной, как она открывала свой «лик» и навстречу религиозным опытам Волошина (который не раз упоминается Фадеевой); именно о ней вслед за Волошиным размышляли также сестры Герцык, называвшие ее либо Геей – в согласии с греками, либо по-русски – Матерью-Землей.

Свою концепцию крымского язычества Т. М. Фадеева отнюдь не склонна сужать до рамок сугубо академического исследования, адресованного компетенции одних филологов-классиков и медиевистов. Напротив, крымская духовность (используем здесь это не слишком определенное слово за неимением лучшего) в ее представлении – это феномен в высшей степени актуальный, более того, обращенный в будущее. Здесь Т. М. Фадеева, следуя одной из тенденций Серебряного века, опирается на идеи Р. Штейнера, который считал черноморский регион, и в частности Крым, весьма важной, с оккультной точки зрения, областью Земли. «Согласно учению Р. Штейнера, Черноморское пространство – это область мистерий, в которых вырабатывалось будущее Запада и обеспечивалась непрерывность культурного развития всего человечества, – пишет Т. М. Фадеева. – <…> В этом пространстве были основаны все важнейшие мистериальные центры первых трех послеатлантических периодов (этапы истории человеческой культуры по Штейнеру. – Н. Б.) и произошло становление четвертого (греко-латинского); здесь готовился пятый (западноевропейский) и готовится шестой (славянский. – Н. Б.) период»[55]. Центры эти – горный Кавказ (связанный с мифом о прикованном Прометее), кавказское побережье – Колхида (где было святилище Овна – Золотого руна), Синоп на черноморском юге, знаменитый почитанием там Сераписа (он же Озирис), – наконец, Крым на севере: здесь находилось «святилище таврической Артемиды, или богини-Девы, куда была перенесена Ифигения[56] (согласно греческому мифу, дошедшему до нас благодаря трагедии Еврипида “Ифигения в Тавриде”. – Н. Б.)». – Итак, по мысли Т. М. Фадеевой, присоединяющейся в этом к Р. Штейнеру, из черноморского пространства (для нашей темы важно, что из Крыма – с земли, «насыщенной “культурным перегноем”, по меткому выражению Р. Штейнера», или «духовным наследием предыдущих культур»[57]) в души людей, строителей культуры будущего, идут мощные обновляющие импульсы. И особенно это глубинное влияние касается славянства, поскольку именно славяне готовят ныне основу для грядущей великой культурной эпохи.

Как бы ни относиться к учению Р. Штейнера, основанная на этом учении идея Т. М. Фадеевой о «питательности» духовной почвы Крыма для исканий новейшего времени действительно «работает», если речь идет о культуре Серебряного века, к которой принадлежит и феномен сестер Герцык. Если придерживаться концепции, развитой в книге «Крым в сакральном пространстве», то оказывается, что Серебряный век получил от Крыма сильный импульс инспирации. Все построения Т. М. Фадеевой стягиваются к центральному тезису: Крым – это земля Божественной Софии. Но ведь именно София – девиз, символ, а если угодно – дух-покровитель русской культуры той эпохи. И отнюдь не таким уж странным покажется утверждение о том, что ее творцы обретали духовные силы именно на крымской земле, находили именно там собственно софийные смыслы: достаточно назвать Волошина, С. Булгакова, сестер Герцык и сестер Цветаевых, Андрея Белого, Н. Бердяева, И. Шмелева и т. д., в большей или меньшей степени связанных с Крымом.

Но почему правомерно рассматривать Крым в качестве удела Софии, – подобно тому как Афон считается уделом Богоматери? Т. М. Фадеева утверждает, в сущности, что таврическая Дева, затем греческие Артемида и Ифигения, чтимые в Крыму, суть те лики Софии, которые были явлены, каждый в свое время, древним крымским народам. То, что жители языческого Херсонеса считали Деву Тавриды покровительницей своего города, прообразовательно указывает на покровительство Софии всему Крыму. Между тем, оказавшись в настоящее время в районе Качикальона, можно разыскать там пещерную христианскую церковь Св. Софии: усилиями неведомых почитателей она имеет вполне пристойный облик охраняемого древнего памятника[58]. Очевидно, софийные храмы существовали и в других местах Крымского полуострова. – Для Т. М. Фадеевой, однако, решающим обоснованием ее тезиса служит сокровенное указание крымских топонимов (названий географических мест), которое проясняется, если привлечь на помощь символику чисел – пифагорейскую традицию. Софийность Крыма зашифрована в самом слове «Крым», дерзновенно утверждает исследовательница. В самом деле, это слово истолковывается как «страна сорока вершин, сорока замков, сорока крепостей»[59], поскольку корень его – тюркское «кырк», то есть «сорок». Корень «кырк» вообще часто встречается в крымских топонимах; Т. М. Фадеева полагает, что «число сорок устойчиво связано с Таврикой» (с. 232). И ради прояснения смысла этого числа она обращается к пифагорейским представлениям. Согласно этой древней традиции, сорок – число сакральное: «Сорок – это образ Универсума, существующий предвечно как женственное начало. Число символизирует Божественный замысел о мироздании, по “образу и подобию” которого ваялась материальная, проявленная Вселенная. Сорок – сокровенное гисло Софии (курсив мой. – Н. Б.), женского божества, Лунной богини. Лунная богиня Дева, царица “страны сорока вершин”, сорока святилищ…» (с. 229) В результате, согласно концепции Т. М. Фадеевой, «те, кто готовит на Востоке Европы шестую культурно-историческую эпоху», получают (и уже получили в ходе Серебряного века) инспирирующий импульс от Софии – Премудрости Библии и древних гностиков, средневековых мистиков и русских масонов Александровской эпохи, – от «подруги вечной» Владимира Соловьева, от огненного ангела, запечатленного новгородской иконой, о которой вслед за Соловьевым писали Флоренский и С. Булгаков.

Однако здесь может возникнуть закономерный – и, надо сказать, непростой вопрос: кто же такая София – языческое ли божество («Лунная богиня», Гея, Мать-Земля и т. п.) или же духовное существо, чтимое древними иудеями и признаваемое христианами? Софиология – всплеск ли это неоязычества в новейшее время или завершающий этап, некий новый синтез складывавшейся на протяжении двадцати веков системы христианского богословия? Думается, что софиология в самой своей основе двойственна: она заключает в себе представления и интенции религии природы, с одной стороны, но с другой – изначально связана с монотеизмом и христианством. Эта двойственность обусловлена метафизикой самой Софии – границы между Творцом и творением. Остережемся углубляться здесь в этот клубок проблем – в дебри софиологической диалектики, в тайны многообразного «софийного» духовного опыта. Ограничив себя русской софиологией Серебряного века, можно с уверенностью говорить о ее христианском ядре. Не случайно колыбелью русской софиологии сделалась Троице-Сергиева лавра, глубокий и многогранный феномен которой своим истоком имеет опыт преподобного Сергия Радонежского: именно с лаврой были связаны отцы нашей софиологии – Соловьев, Флоренский, Булгаков[60]. Но и языческие оттенки в концепциях и личностных установках русских софиологов подметить нетрудно. Все они были знатоками учений древних и средневековых гностиков, Каббалы, некоторых направлений в новейшем оккультизме; неудивительно, что у Соловьева и Флоренского мы находим немало языческих интуиций[61]. А такие близкие к софиологии фигуры, как Волошин и Андрей Белый, сознательно избравшие для себя оккультный путь, в категориях религиоведения – адепты своеобразного приватного неоязычества. Исследование Т. М. Фадеевой еще и потому весьма ценно, что указывает на языческую колыбель русской софиологии – на Крым как «страну Софии». Во время своего пребывания на крымской земле, в ходе культурологических штудий и медитаций на природе Волошин, Булгаков, Белый погружались в атмосферу древнего тамошнего язычества.

То, что сказано нами о софиологии, правомерно перенести на всю культуру Серебряного века, в которой причудливо переплетаются христианские и языческие тенденции. – Но что же учит классическое христианство о самой Софии? Вправе ли христианин искать, чтить Софию, или же она – действительно богиня Луны или Земли, мать языческих богов и в качестве таковой не подлежит «воскрешению»? Ответить на эти вопросы может помочь трактат св. Иринея Лионского «Против ересей», в котором излагается древнейший гностический миф о Софии. Высочайшее духовное существо, некий эон, София в своей гордыне отпала от Бога Творца, но раскаялась и стремится вернуться к Нему вновь: таков в двух словах этот гностический сюжет. Лик Софии в свете этих представлений двоится: гностики и учили о двух Софиях – Небесной и падшей. И если христиане, опирающиеся на библейские книги Премудрости, искали Небесную, Божественную Софию, то язычники, имевшие дело с непросветленным аспектом природы, надо думать, нередко подпадали соблазнам Софии падшей: право же, в кровожадной таврической Деве – немного от Софии Урании…

В софиологии вообще всегда заключен риск, опасность духовной подмены даже и при благих намерениях: расхожий пример тому – отпочкование Незнакомки от Прекрасной Дамы в сознании Блока. Также можно говорить о присутствии двух Софий в опыте и творчестве Соловьева (в его земной судьбе они воплотились в личностях Софии Хитрово и Софии Мартыновой). Но риск этот, надо думать, в плане эволюции культуры оказывается оправданным, чему свидетельство – открытия Серебряного века, обнаружение скрытых потенций самого христианства, обретение им перспектив развития.

Эту христианско-языческую двойственность Софии, а также опасность, сопутствующую софийной духовности, отчетливо чувствовал С. Булгаков, в чьей творческой судьбе страстная увлеченность образом Премудрости абсолютно органично сочеталась с подлинно христианским – традиционным подвижническим опытом (см. отразивший этот опыт его «Дневник духовный», писавшийся в Праге в 1924–1925 гг.). Будучи женат на крымчанке Елене Токмаковой, Булгаков подолгу жил в имении родителей жены в Кореизе. Он прекрасно знал Крым и его историю, считал крымскую землю (как и сестры Герцык) своей второй (после Орловщины) родиной. О значении Крыма для философского и богословского творчества Булгакова подробно говорится в нашей уже упомянутой статье «С. Булгаков в Крыму» (см. сн. на с. 37). Именно на «земле Святой Софии» он «пережил <…> ряд мистических потрясений (о них он сообщает в письмах и крымских дневниках. – Н. Б.), ставших тем “посвящением”, из которого родилась его поздняя софиология (две богословские трилогии) и которое поддерживало его в борьбе за Вселенскую Церковь»[62]. А в связи с проблематизацией нами пребывания на «земле Святой Софии» сестер Герцык можно вспомнить написанные Булгаковым в Ялте в 1922 г. диалоги «У стен Херсониса», персонажи которых (Беженец, Светский богослов, Ученый иеромонах, Приходской священник), олицетворяющие меняющиеся установки самого автора, рассуждают о Вселенской Церкви, земном образе Небесной Софии. Тексту диалогов предпосылается описание места их действия: «Лунная ночь в Крыму, у Черного моря, близ херсонисских раскопок, в виду Херсонисского монастыря. Вдали очертания мыса Фиолента, по преданию – места жертвенника Артемиды»[63]. Здесь все детали, природные и культурные, указывают на Софию: Луна – это природный аналог таврической Девы, вместе с Артемидой выступавшей в роли языческого двойника библейской Премудрости; затем море, по мысли Булгакова, имеющее софийную природу и символизирующее как раз падшую Софию-Ахамот[64]; Херсонис был городом Девы, а на мысу Фиолент предположительно находилось святилище крымской богини. Булгаков прекрасно отдает себе отчет в языческих обертонах, сопутствующих идее Софии; вместе с тем в его описании крымского пейзажа они как бы снимаются картиной монастыря. В сущности, Булгаков здесь представляет in nuce как бы всю историю крещения св. князя Владимира, – а вместе с тем судьбу русского духа, возвысившегося от кровавого язычества до монашеской святости. Таков и путь Софии: существо духовного мира, она имеет свою неведомую нам «судьбу»; однако для нас очевидно, что образ ее в ходе культурной истории очищается и возвышается от хищного идола дикого племени до Ангела Вселенской Церкви. Кажется, здесь мы не расходимся с тем, что хочет сказать о Софии в своей книге и Т. М. Фадеева.

Обратившись вновь к этому примечательному труду, извлечем из него «сакрально-пространственные» сведения о тех местах Крыма, где довелось жить сестрам Герцык, – это Севастополь и Судак. Из содержания книги прямо-таки следует, что невидимая рука направляла сестер к самым значимым священным центрам древности! – Начнем с Севастополя. Конечно, говорить здесь следует не о позднейшем городе «русского Крыма», а о расположенных неподалеку центрах поселения древнейших народов, – прежде всего о Херсонесе (ныне это район Севастополя). С Херсонесом связана память о храме таврической Девы – главного божества тавров, аборигенов Крыма. Дева считалась покровительницей города (девственность знаменовала его неприступность для завоевателей), а в III в. до Р. X. она была провозглашена царицей Херсонеса. В самом городе находились святилище и статуя Девы, представляющая ее как богиню плодородия. Но совсем неподалеку имелся и другой центр ее почитания, – его-то и упоминает Булгаков в вышеприведенной выдержке. Еще древние авторы – Геродот, Страбон – указывали на то, что храм Девы таврической находится на утесе, выступающем в море: тело принесенного в жертву человека отсюда сбрасывали вниз. В связи с храмом называют мыс Парфенион, и исследователи нового времени предполагают, что речь у древних шла о Фиоленте. Так, французский путешественник начала XIX в. писал о скале близ монастыря св. Георгия: «Вне всякого сомнения, ни одно место на Гераклейском полуострове не подходит культу таврической богини более, нежели это: только здесь можно причалить к берегу; только здесь жестокие тавры могли спешить на помощь терпящим бедствие, чтобы затем принести их в жертву. И каким театром является сама скала, на вершине которой народ, собравшийся на соседних скалах как на ступенях амфитеатра (намек на догреческое трагическое действо – реальное жертвоприношение. – Н. Б.), мог наблюдать за жертвоприношением и падением тел в пропасть!»[65] А в «Письмах с Понта» Овидия имеется описание сохранявшегося вплоть до I в. по Р. X. храма Девы – уже эллинизированной Артемиды-Дианы таврической. Поэт вкладывает его в уста старого тавра: «Есть в Скифии местность, которую предки называли Тавридою. Я родился в этой стране и не стыжусь своей родины; мое племя чтит родственную Фебу богиню. Еще и ныне стоит храм, опирающийся на огромные колонны; к нему ведут сорок ступеней. Предание гласит, что там был ниспосланный с неба кумир; не сомневайся, еще и ныне там стоит подножие, лишенное статуи богини; алтарь, который был сделан из белого камня, изменил цвет и ныне красен, будучи окрашен пролитой кровью. Священнодействие совершала жрица»[66]. Описание храма Девы включено старым тавром в изложение мифа об Ифигении – девственной жрице Артемиды, вынужденной в этом «варварском краю» совершать кровавый «варварский обряд». Именно такой виделась Таврида римскому взгляду – географическими местами, «которых нету жесточе»[67]. Не походили ли эти священнодействия древнего Херсонеса на те «языческие» обряды, которые, играя, выдумывали маленькие Адя и Женя Герцык? Не привела ли их сюда, в самое средоточие почитания Девы тавров, глухая память-судьба, о которой с таким реализмом они рассказывают в своих мемуарах о детстве? Сестры Герцык были беспощадны к себе, когда обращались к тайникам своего бессознательного, этой кладовой языческих импульсов и мотивов. Их духовное рождение на крымской земле означало в плане внутренней жизни не столько актуализацию этого душевного пласта (прорыв «злых страстей», о которых писала Евгения), сколько постепенное осознание и просветление, – христианизацию его содержания.

Однако на Евгению и Аделаиду подспудное влияние оказал не столько Херсонес, сколько Судак – место, судьбоносное для них. Именно с Судаком связаны мифологические смыслы и сюжеты, удивительным образом проявившиеся а биографиях и творчестве сестер. Что же сообщает о Судаке в своей книге Т. М. Фадеева? Название это (его исторические модификации – Сугдея, Солдайя, Сурож), возведенное к санскритскому корню «сур», означает «Солнечный город». Но так именовались в древности сакральные центры, – и, по мнению Т. М. Фадеевой, Сурож находился в преемственной связи с некоей сакральной традицией, а именно – традицией женской инициации.

Обоснованию этой антропософской по своей природе мысли Т. М. Фадеева посвящает два последних раздела книги «Крым в сакральном пространстве». Опираясь отчасти на древних историков, автор ее создает миф о Судаке как центре женского посвящения. Вот этот миф. Примерно в IV в. до Р. X. большую роль в жизни народов Крыма стали играть амазонки. Обитавшие на Дону воинственные «женоуправляемые» племена, у которых девушки обучались военному делу и участвовали в сражениях наряду с мужчинами, двинулись на Крым и захватили город Афинеон, находившийся в окрестностях Судака. «Не хранится ли память об этом и других походах и об основанном амазонками святилище в названии Кыз-куле – Девичья башня, руины которой и сегодня увенчивают вершину Судакской крепости?» – предполагает Т. М. Фадеева[68]. Башня эта, назначение которой – сторожевой дозор, по мнению исследовательницы, была выстроена генуэзцами (XIV в.) на месте архаичного святилища амазонок, где также почиталась Дева. Функцией богини плодородия ее «характер» не исчерпывался: ее херсонесские изображения на монетах отвечают образу Девы-воительницы, что и не слишком удивительно, если вспомнить, что она была мифологической защитницей и правительницей Херсонеса. Очевидно, что в еще большей степени воинственное начало должно было быть присуще божеству амазонок. В Средние века им преемственно наследовали вооруженные отряды фольклорной воительницы Царь-Девицы, чьим местопребыванием был также древний Судак: «Дворец Царь-Девицы, “строенный готфским обычаем, к южной стороне города, на высоком холму, омываемом волнами моря”, окончательно указывает адрес – это Крым, Сурож»[69]. Вновь судакская Девичья башня оказывается связанной с феноменом воинственной царственной девы.

Надо сказать, что женский образ с подобными чертами весьма импонировал сестрам Герцык, не привыкшим пасовать перед мужским началом, чувствовавшим себя на равных в области высокой культуры с лучшими умами своего времени. Примечательно, что их самосознание как женщин нового типа раскрывалось именно через образ «Девичьей башни». Стихотворение А. Герцык «В башне» (1900-е гг.) отнюдь не проходное для ее творчества. Отдельные образы этого стихотворения можно обнаружить в ряде других ее произведений, вплоть до цитированного нами ранее сонета 1919 г. («Все строже дни…»): «незримая обитель» здесь – не что иное, как та же, христианизированная и перенесенная на духовный план, «Девичья башня».

В башне высокой, старинной

Сестры живут.

Стены увешаны тканями длинными,

Пахнет шелками – желтыми, синими,

Душен уют. <…>

Трудно распутать мотки шелковистые,

Путаный, трудный узор…

Сестры, дружные сестры

Строгий держат дозор…

(«В башне»)

Занятие сестер рукоделием побуждает вспомнить о Парках, прядущих нити человеческих судеб; ждут своей судьбы и сестры:

Кто там несется, пылая?

Может быть, рок?..

Эта символика женского повседневного существования могла бы показаться вполне традиционной, если бы эмоциональная атмосфера стихотворения не была, по сути, одним сгущенным ожиданием, если бы помыслы сестер не были развернуты исключительно в будущее:

…мы с тобой

Будем играть судьбой,

Песни слагать небывалые…

Если же говорить о Евгении, то она откровенно примеривала себе маску амазонки, – совершенно естественно чувствовала себя на коне в доспехах Царь-Девицы. Вот ее единственное сохранившееся стихотворение, написанное в начале Первой мировой войны:

Дочь я вышнего царя,

Кесаря-Огня.

Пурпуровою фатой

Всколыхну земли покой.

Я в невестиной алчбе

Выезжаю на коне,

Выкликаю жениха,

Попаляя небеса.

Где ж ответный, где бессмертный?

Топчет смертных конь несметно,

Шпорой жадной обожжен,

Духом крови опоен.

Чу, ударами копыт

Зерна смутные дробит.

Миг – и долог век проходит:

Смерть бессмертием восходит.

Но, незряча, мчится дале,

В дымно-утренние дали,

Темной брагою пьяна,

Государыня-Война.

В свете идей Т. М. Фадеевой, это стихотворение Е. Герцык видится насквозь судакским-сурожским, – кого бы ни подразумевала его автор под «дочерью вышнего царя» (скорее всего, это олицетворенная война). Но царственность – тот атрибут, который иногда придавала своим собственным поэтическим ликам и смиреннейшая Аделаида. Вот ее загадочное стихотворение, датированное февралем 1908 г., с посвящением «В. И. и А. М.», – инициалы, впрочем, раскрываются сразу: это Вяч. Иванов и Анна Минцлова, с которыми как раз в это время Аделаида вела напряженные мистические разговоры[70].

Правда ль, Отчую весть мне прислал

Отец, Наложив печать горения?

О, как страшно приять золотой венец,

Трепеща прикосновения!

Если подан мне знак, что я – дочь царя,

Ничего, что опоздала я?

Что раскинулся пир, хрусталем горя,

И я сама усталая?

Разойдутся потом, при ночном огне,

Все чужие и богатые…

Я останусь ли с Ним? Отвечайте мне,

Лучезарные вожатые!

«Я в первый раз принята и признана в мире Духа»[71]: это скромное по форме свидетельство Аделаиды о себе в письме подруге поэтически зазвучало как весть о ее царственном достоинстве. Образ богатырского пира, на который заявляется, опоздав, царская дочь, опять-таки, возможно, всплыл в сознании поэтессы из контекста сурожских легенд. Во всяком случае, «лучезарные вожатые», т. е. Иванов и Минцлова, ничего не говорили Аделаиде о ее «царственном» происхождении, – ни в прямом, ни в переносном, духовном смысле. Однако если мы вспомним характер родословной сестер Герцык, то их поэтические фантазии на тему Царь-Девицы обретут очень реальное звучание. Ведь их предками действительно были властители небольших феодальных государств-городков типа древнего Сурожа, по виду – крепостей, похожих на генуэзскую в Судаке, с такими же башнями и «готфскими» дворцами, как Девичья башня. По происхождению Аделаида и Евгения – действительно царские дочери. И не потому ли они так глубоко вжились в атмосферу Судака, что кровно ощутили в этой атмосфере нечто созвучное себе – флюиды царственной женственности?..

Рискнем сделать еще один шаг в сторону поиска мотивов киммерийской мифологии, проявившихся в судьбах и самосознании наших героинь. С Судаком связан прекрасный женский образ древности – это Феодора, последняя греческая царица Сугдейи. Христианская вера, которую исповедует Феодора, не препятствует ей сохранять облик царицы-воительницы, роднящий ее с амазонками. И в легенде о Феодоре, защищавшей мечом свой город от генуэзцев и павшей от руки врага, – легенде, излагаемой Т. М. Фадеевой, не было бы ничего нового для нашей темы – разговора о сестрах Герцык (в сравнении с сюжетом о Царь-Девице), если бы не один момент, специально выделенный и обсужденный автором «Крыма в сакральном пространстве». Мы имеем в виду присутствие возле юной Феодоры двух мужских образов: это братья-близнецы Константин и Ираклий, которые воспитывались вместе с ней, а повзрослев, полюбили ее. Феодора, давшая обет безбрачия, относилась к юношам как к друзьям, – и Константин смирился с решением Феодоры, сделавшись помощником и смиренным рыцарем царицы. Между тем Ираклий затаил на нее злобу и задумал расправиться с ней с помощью врагов. Предав свой народ и царицу, он впустил генуэзцев в крепость, а затем в замок-монастырь на горе Кастель, куда бежала Феодора. В последней ожесточенной битве с генуэзцами царица убивает изменника мечом, а после гибели в бою Константина также обагряет своей кровью скалы Кастели. – Т. М. Фадеева усматривает в образе Феодоры с ее двумя почитателями глубоко архаические черты, возводящие этот образ к языческому ритуалу сакрального брака Лунной богини с символическими королями, олицетворяющими сменяющие одна другую половины года: брак означал жертву, и на смену одному королю избирался второй. Мотив этот имел кельтское происхождение и, секуляризировавшись, получил впоследствии широкое распространение в культуре средневековой Европы (почитание Прекрасной Дамы). Т. М. Фадеева детально анализирует смыслы древней триады и делает далеко идущие выводы, на чем мы останавливаться не станем. Нам важна эта триада как таковая – женский образ с двумя мужскими фигурами слева и справа, – важна потому, что в ней можно распознать одну из ключевых парадигм судьбы Евгении Герцык.

Пока мы ограничимся лишь предварительным указанием на этот судьбоносный для Евгении треугольник, намереваясь в дальнейшем основательно проследить за развитием отношений внутри него. Речь идет о ее дружбе с Вяч. Ивановым (с 1905 г.) и Н. Бердяевым (с ним Евгения познакомилась в 1909 г.), которая была осложнена страстной влюбленностью Евгении в Иванова. Перипетии этой влюбленности, вообще детальное осмысление треугольника мы отложим на будущее. В данном же месте нашего исследования, – в связи с крымской тематикой и легендой о Феодоре, – отметим то, что Евгения, как и Феодора, имела дело с другом верным и другом – тайным врагом. Во-вторых же, в судьбе Евгении Бердяев и Иванов как бы знаменовали языческий и христианский полюса ее двойственного мировоззрения: Бердяев указывал ей на Христа, попутно отводя от чуждых соблазнов, – скажем, антропософии; Иванов же тянул в язычество собственного извода – прельщал Дионисом, вовлекал в спиритизм, гадания и хлыстовщину, смущал ее ум собственными планами религиозного реформаторства. – Но могут спросить: при чем же здесь тайная вражда? В сложных отношениях Иванова с Евгенией, ученицей и влюбленной в него женщиной, был один задевающий его амбиции момент: безграничное, казалось бы, его влияние внезапно наталкивалось на ее сопротивление – решимость, вопреки воле друга, отстаивать себя до конца. «Вы не менада», – раздраженно бросил однажды Иванов Евгении; он имел в виду то, что Евгении не было свойственно до конца отказываться от своей воли и разума (мы выше уже упоминали о данном эпизоде осени 1908 г.). Это случилось в ту пору их отношений, когда обоим надлежало открыть все карты, ибо ставились последние точки над i. И вот эта-то независимость, бытийственное самостояние Евгении и были причиной скрытой враждебности к ней Иванова. Манеры змея-искусителя (кстати, отмеченные многими, кто знал его) прекрасно маскировали действительные чувства Иванова к ближнему, но не смогли обмануть сердце любящее. Аделаида, воспринимавшая боль сестры как свою собственную, дала точнейшее определение Иванова в отношении Евгении – «злой друг». Мы имеем в виду ее стихотворение 1916 г., однозначно указывающее на Иванова воспроизведением и его внешнего облика:

Рифма, легкая подруга,

Постучись ко мне в окошко,

Погости со мной немножко,

Чтоб забыть нам злого друга.

Как зеленый глаз сверкнет,

Как щекочет тонкий волос,

Чаровничий шепчет голос,

Лаской душу прожигает

Едче смертного недуга.

Рифма, легкая подруга,

Все припомним, забывая,

Похороним, окликая.

Евгения знала о присутствии в ее судьбе данной триады. Размышляя о своем высшем призвании, она также возводила собственную жизненную ситуацию к объективному образцу. Однако для этой цели она привлекала, естественно, не легенду о судакской царице Феодоре. Сделавшись христианкой, она стала рассматривать в качестве ключа к собственной жизни, как это принято, житие своей святой покровительницы – преподобномученицы Евгении. И вот в сюжете этого древнего жития святую Евгению на ее пути неизменно сопровождают двое друзей – Прот и Гиацинт, которые в конце разделяют и ее мученичество. Анализ Евгенией Герцык жития святой Евгении содержится в ее интереснейшем автобиографическом и одновременно философском сочинении (повести? эссе?) «Мой Рим» (1914–1915). Однако Прот и Гиацинт, безликие в житии, и в интерпретации Евгении Герцык не обретают никаких этических и характерологических примет. Автор «Моего Рима» знает, что Прот и Гиацинт прообразуют Иванова и Бердяева, но она не склонна как-то противопоставлять их роли в ее судьбе. Подобно своей святой покровительнице, она одинаково относится к обоим – как к друзьям, «милым братьям»[72]. Глубокая христианка в середине 1910-х гг., она простила Иванову его соблазны, ложь и измену. Позади остался крымский разгул «злых страстей»; римское настроение пронизано лучами «солнца невидимого». Впоследствии эта настроенность на подвиг определит и судакскую жизнь сестер – когда «волей Бога» у людей будет отнят «насущный хлеб» (А. Герцык. Хлеб; 1922) и наступит совершенно новая для них экзистенциальная ситуация.

Курсистка

Курсы Герье. П. И. Новгородцев – научный руководитель Евгении Герцык

С 1900 по 1904 г. Евгения Герцык учится на историко-философском отделении Высших женских курсов, основанных профессором Московского университета В. И. Герье. Поступив туда в возрасте двадцати двух лет (учебное заведение только что возобновило свою деятельность после перерыва), Евгения мало походила на современных зеленых студентов-первокурсников. Классическое гуманитарное домашнее образование, знание в совершенстве основных европейских языков (Евгения владела немецким, французским, английским и итальянским), глубокий интерес к философии, увенчавшийся переводом серии книг Ницше (ныне подобным делом занимается целый коллектив академического института), – это был багаж знаний, нуждавшийся не столько в пополнении, сколько в систематизации и завершении. Помимо того, за плечами остался путь серьезных мировоззренческих исканий – материализм, эстетизм, наконец – парадоксальным образом под влиянием Ницше – углубление взгляда на мир и пробуждение религиозности. Это была уже повзрослевшая душа – очень свободная и активная, дерзкая в своих вопрошаниях, отчасти даже несколько испорченная ницшеанским нигилизмом: все ставилось под вопрос Евгенией – Бог, добро и зло, красота, общепризнанные идеалы и авторитеты. Была великая жажда истины – но ее едва ли не пересиливал критический, отрицательный настрой. Благодаря курсам Евгения приобщилась к сложившейся в XIX в. традиции русской гуманитарной науки, к вершинам благородного русского духа. Однако сама она была человеком уже другой духовно-исторической формации. Мир уже вступал в эпоху постхристианскую, постидеалистическую и постгуманистическую, и перед тем поколением, к которому принадлежала Евгения, стояла нелегкая задача устоять, когда почва убегает из-под ног, но не возвращаться назад. – Здесь корни ее двойственного состояния в период учебы. С одной стороны, она впервые тогда испытала творческий подъем, который достиг своего пика во время ее работы над «выпускным сочинением» – диссертацией о реальном мире у Канта (1904). Посещение курсов сопровождали глубокие и очень изощренные переживания в связи с дружбой с Софьей Владимировной Герье – дочерью директора Владимира Ивановича Герье; об этих переживаниях мы отчасти узнаем из дневниковых записей Евгении 1903 г., а также из очерка «Вайолет», вошедшего в серию автобиографических эссе «Мой Рим». – С другой же стороны, курсы для Евгении – это скучание на лекциях, сопровождаемое ощущением какой-то едва уловимой духовной фальши в речах профессоров. В среде московской элиты она не находила живых мировоззренческих импульсов, способных по-настоящему утолить жажду души…

«Я – курсистка-первокурсница. Исправно хожу на лекции. Большая аудитория в два света, как бы с алтарным полукружием. В этом полукружии – кафедра. Один другого сменяют на ней один другого славнейшие лекторы. Старик Ключевский, слушать которого – художественное наслаждение, о чем бы он ни повел рассказ. Величаво-самодовольный Виноградов, позднее прославившийся либеральным выступлением, опалой и почетным приглашением в Оксфорд. Новгородцев, исполненный морального пафоса, внедряет в Москву кантовский идеализм. Старый краснобай Алексей Веселовский. И сколько их еще… Красота, идеал, научный метод, истина – гулом стоит под высоким лепным плафоном. И все это мне ни к чему, все это, не захватывая колесиков, идет мимо моей трудной внутренней жизни…»[73] Здесь не просто несколько коробящий юмор резвой студентки в адрес учителей – светил русской науки (в частности, ее научного руководителя – возвышенного мыслителя, специалиста по философии права Павла Ивановича Новгородцева): этот конфликт отцов (XIX в.) и детей (XX в.) имеет масштаб эпохальный – Евгению и ее наставников разделяет исторически назревшая «переоценка всех ценностей», которая не была случайной прихотью тяжелобольного немца, бывшего базельского профессора Фридриха Ницше. И когда духу курсов Евгения противопоставляет «живой родник» – лежащую у нее дома книгу Л. Шестова о Толстом и Ницше, то возникающая при этом оппозиция – идеализм с его прекраснодушием и нарождающийся трагический экзистенциализм – указывает, действительно, на происходивший тогда буквально на глазах эпохальный сдвиг, девиз которого – «смерть Бога» по Ницше. Для Евгении две эпохи (идеалистическая, красиво уходящая в прошлое, и только что зародившаяся декадентская) олицетворялись, соответственно, Новгородцевым и Шестовым, которые были при этом ровесниками – оба родились в феврале 1866 г.

Что же представляли из себя Высшие женские курсы Герье как учебное заведение? Образование на курсах было верхним пределом тех знаний, которые в начале XX в. могла официально получить русская женщина: учебные программы ориентировались на университетские. На курсах существовало три отделения – историко-философское, физико-математическое и естественное; в 1903–1904 гг. там учились примерно 1000 человек, из которых 624 – на историко-философском отделении[74]. Наряду с дворянками (они составляли большинство слушательниц), поповнами и купеческими дочками, в числе курсисток были и крестьянки. На примере Евгении Герцык видно, что курсы не только готовили учительниц, но и формировали у учащихся навыки научной работы (разумеется, при наличии задатков и желания). На IV курсе слушательницы выбирали для себя т. наз. «главный предмет» (на историко-философском отделении можно было выбирать между историей, литературой и философией), и те, кто претендовал на получение диплома, должны были написать по нему сочинение. Девушек-«философов» были считанные единицы, – но могло ли их не быть вообще в эти годы, стоящие под знаком Софии?! – Студенческий состав курсов отличался пестротой: там училось много бедных приезжих, живших на квартирах в отдалении от Поварской, где помещались курсы (их здание до наших дней не сохранилось); плохое питание приводило к разнообразным болезням… Контраст им составляли обитательницы профессорских особняков, видевшие в курсах не путь к должности народной учительницы, а орудие личностного самоутверждения: «новой» женщине уже становилось тесно и душно в семейном мирке.

Для преподавания на курсах были привлечены лучшие университетские силы. Помимо названных Евгенией ученых, там преподавали И. В. Цветаев, В. И. Вернадский, Н. Д. Зелинский, Л. М. Лопатин, а также профессор Духовной академии С. С. Глаголев. Каждое из этих имен весомо, значимо для нас и поныне. На историко-философском отделении читались лекции по богословию, европейской истории и литературе начиная с античности, по римскому праву, политэкономии и даже по биологии. Программа по истории античного искусства (читал этот курс, разумеется, И. В. Цветаев), видимо, предполагала наглядное изучение памятников – экспонатов основанного лектором Музея Александра III. Но все же вряд ли можно было говорить о полноте знаний рядовых выпускниц в области литературы и философии: соответствующие программы лекционных курсов почему-то ограничивались античностью и Средневековьем. Кстати, эпоха Нового времени отсутствовала и в программах по истории. Быть может, часть учебного материала выносилась в семинары или считалась предметом спецкурсов. Программа по фольклору была гораздо обширнее, чем тематика лекций по древнерусской литературе; видимо, сказывались частные научные интересы лекторов (А. Н. Веселовский). А некоторые пункты программ ныне выглядят курьезно; так, в программе по психологии пункт «Гипотеза непостижимой сущности духа и ее несостоятельность» соседствует с заголовком «Субстанциональная природа души»[75]. Не представления ли о душах-монадах Л. Лопатина, взятые вне контекста его философской системы, так, несколько комично, отразились в учебной программе? – Всеобъемлющим характером отличалась программа по искусству итальянского Возрождения (проф. В. Е. Гиацинтов); видимо, курс этот в дальнейшем очень помогал Евгении в ее походах по Риму и Флоренции… Лекционный материал распределялся на четыре учебных года, сверх того на курсах можно было овладеть тремя иностранными языками. Свобода для творчества лектора; русская широта и некоторая небрежность; возвышенность нравственного строя и культ классической красоты; элегантность мыслительного стиля (при игнорировании глубин и тем более «бездн»), – если к этому добавить либеральную индифферентность к «последним» вопросам, то, по-видимому, можно будет составить себе представление о том «воздухе» курсов Герье, которым на протяжении четырех лет дышала Евгения.

Для размышлений об этой эпохе в ее биографии (а университетские годы – это всегда эпоха) у нас весьма немного материала: буквально строки в дневниковых записях 1903–1904 гг., считаные абзацы в «Воспоминаниях» и черновые заметки (план?) к пропавшему «выпускному сочинению». Думается, на курсах центральными фигурами для Евгении были ее научный руководитель Павел Новгородцев и ближайшая подруга Соня Герье. О своих личных контактах с Новгородцевым Евгения, правда, не пишет ничего. Создается впечатление, что отношение к нему у нее было формально-отстраненным, незаинтересованным, ироничным: на его лекциях Евгения томилась, думала о своем, – и лишь изредка до ее сознания, как сквозь туман, доходили слова Новгородцева, развивавшего все одну и ту же любимую мысль: «Мы переживаем раскрытие нравственного закона… бесконечные перспективы духа…»[76]

Ироничное равнодушие Евгении Казимировны к Новгородцеву не оправдано и свидетельствует скорее о ее тогдашней неопытности в общении и слабом понимании людей. Чего не было в духовном облике Новгородцева, так это декадентской изюминки, культивировавшейся как раз Ивановым, Шестовым и ранним Бердяевым, которых Евгения избрала себе в друзья и чьи идеи считала «живым родником» для себя. Принадлежащий по возрасту к тому же самому поколению, что и эти мыслители, Новгородцев, который ставил во главу угла своей философии «начало безусловного значения личности»[77] и тем самым как будто сближался с Бердяевым, тем не менее по своему пафосу и стилю философствования выглядел несколько старомодно. Чутко подметив эту его тайную обращенность в прошлое (на словах Новгородцев, напротив, всегда декларировал свою приверженность «новым жизненным формам»), Евгения потеряла к учителю интерес. – А между тем быть учениками Новгородцева почитали для себя за честь целая плеяда блестящих русских мыслителей – Б. Вышеславцев, И. Ильин, Г. Флоровский. Так, Флоровский, в отличие от Е. Герцык, сумевший разглядеть «все обаяние и красоту образа П. И. Новгородцева»[78], писал во вступлении к своему главному труду «Пути русского богословия»: «Одно имя я должен здесь назвать, дорогое для меня имя покойного П. И. Новгородцева, образ верности, никогда не умирающий в памяти моего сердца. Ему я обязан больше, чем сколько можно выразить словом»[79]. Флоровский имел дело с Новгородцевым 1920-х гг. – основателем и душой Русского юридического факультета в Праге, – с Новгородцевым, для которого «общественный идеал» уже означал «восстановление святынь»[80]христианства. Евгения же слушала лекции Новгородцева-кантианца и писала под его руководством дипломное сочинение. Что же почерпнула она у своего философского наставника, какова роль Новгородцева в ее духовном становлении? Чтобы ответить на этот вопрос, надо постараться в общих чертах набросать идейный облик этого замечательного русского мыслителя.

Как выше уже отмечено, сферой исследований Новгородцева была философия права, – из этой старинной дисциплины в середине XX в. родилась социология. Однако узким специалистом Новгородцев не был: философия права в его системе взглядов неотрывна от этики и приближается к философской антропологии. В 1900-х гг. Новгородцев развивал идею возрождения естественного права, опирающегося на такие идеалы, которые «естественным образом» присущи человеку, – идеалы истины, красоты, добра. Родоначальником подобного воззрения на человеческую природу является Ж.-Ж. Руссо; Новгородцев также придерживался этой прекраснодушной веры XVIII в. Но характерно, что, в противовес историзму и позитивизму XIX в., Новгородцев утверждал, что право – это не столько общественно-исторический феномен, сколько «явление и закон личной жизни», «внутренняя абсолютная норма»[81]. Естественно-правовая проблема для Новгородцева есть проблема моральная; вопрос для него заключался в том, насколько право соответствует нравственной норме, и не мог быть решен в таких категориях историзма, как «среда», «эпоха», исторические силы и пр. Не столько жизнь масс, сколько внутренняя жизнь личности существенна для формирования права, – так полагал Новгородцев. И когда мыслитель выдвигает требование «психологического и этического изучения морали и права», что поведет «в ту глубину сознания, из которой черпают свою силу все нормы»[82], – когда в центр своего правового учения он ставит едва ли не экзистенцию человека, не стремится ли он в принципе туда же, куда шли Бердяев и даже, быть может, Шестов?..

Однако, стремясь определить самый глубокий личностный источник права, Новгородцев останавливался на этике Канта, давая при этом собственную интерпретацию кантовского категорического императива. Когда Е. Герцык замечает, что ее профессор насаждал в Москве начала XX в. «кантовский идеализм» (см. выше цитату из «Воспоминаний»), то она подразумевает, что именно кантовская моральная философия была мировоззренческой основой всех концепций Новгородцева. Категорический императив, по Канту, как известно, предписывает личности поступать так, чтобы ее поступок мог стать всеобщей нравственной нормой. И Новгородцев в своей статье «Нравственный идеализм в философии права» предлагает интересные комментарии к этой установке. По ним можно судить о его общих представлениях о человеке, – а это есть философская антропология. Приведем некоторые суждения из данной статьи; они помогут понять соотношение подходов к человеку «нравственного идеализма» Новгородцева и зарождающегося в то же самое время экзистенциализма Шестова и Бердяева, так импонировавшего Евгении Герцык.

«Категорический императив обращается к отдельной личности, но он ставит ей такие требования, которые исходят из представления о высшем объективном порядке»: «основная формула морали» – это «нравственная норма личности как закон всеобщего долженствования»[83], – так поясняет Новгородцев положение Канта. Признавая тем самым важность для этики двух начал – личности и общества, Новгородцев сразу расходится с вышеупомянутыми экзистенциалистами, исходящими исключительно из экзистенциального субъекта, причем Шестов считал несущественным для самоопределения личности не только общество как таковое, но и универсальный человеческий разум с его логикой. «Личность – это грань между царством необходимости и царством свободы»[84], – заявлял Новгородцев. Для экзистенциалистов же собственно личностное начало заключалось в одной свободе: Бердяев связывал со свободой творческий экстаз, а свобода в понимании Шестова означала безграничный и ничем не мотивированный произвол. Оба, Бердяев и Шестов, в 1900-х гг. находились под сильным влиянием крайнего индивидуализма Ницше; но примечательно то, что и Новгородцев был неплохо знаком с Ницше, причем, будучи его идейным антиподом, отнюдь не вставал по отношению к Ницше в позу оскорбленной добродетели. Более того, в труде «Об общественном идеале» (1900—1910-е гг.) Новгородцев, разбирая книгу «Так говорил Заратустра», находит в воззрениях Ницше «положительную и великую сторону». Русский ученый имеет в виду «чисто человеческий призыв, обращенный к личности: найти себя, стать для себя законом, создать свой собственный идеал». Заблуждение Ницше, по Новгородцеву, заключается только в «одностороннем самоутверждении обособленной и самодовлеющей личности», при котором «общество исчезает и улетучивается в безбрежных перспективах личного творчества и теряет всякое значение»[85]. Бердяев (но не Шестов!) подписался бы, вероятно, под данным суждением Новгородцева: его этический субъект все же не до конца антиобщественен, – это не шестовский «Авраам», бредущий неизвестно куда, и не «подпольная личность», злобно противопоставившая себя всему свету, столь значимая для Шестова… Для Новгородцева, как и для экзистенциалистов, в диаде «личность – общество» «основанием и целью является не общество, а лицо», – при этом «общественный организм есть не более как отвлечение, под которым понимается совокупность лиц»[86]. Хотя в глазах Новгородцева всегда была авторитетной фигура Соловьева, он был далек от мистического гипостазирования и олицетворения любых обществ и вряд ли разделял соловьевское отождествление Церкви с Софией.

В кантовском категорическом императиве Новгородцев особо ценил его формальный характер. В самом деле, Кант не указывает личности, как конкретно она должна поступать: он мудро советует ей не столько ориентироваться в своем странствовании по житейскому морю на уже выставленные человечеством маяки, сколько воспитывать в себе чуткость к «высшему объективному порядку», к тому закону, который Бог вложил в каждое человеческое сердце. Кантовский императив предполагает готовность на риск – он не дает гарантий, не содержит школьных предписаний, – он развернут в будущее. Именно этот его аспект выделял и подчеркивал Новгородцев. Безусловна форма императива, настаивал он, а содержание для нее лишь должно быть найдено. Нравственный закон – не список правил поведения, а во все времена есть проблема, искание и критика: «Потому моральная жизнь является постоянным творчеством»[87]. Как видно, многие идеи раннего Новгородцева созвучны даже и книге Бердяева 1930-х гг. «О назначении человека»! Действительно, Новгородцев не верил в возможность вегного нравственного закона и считал, что «формальный нравственный принцип есть признание идеи вечного развития и совершенствования»[88]. Будучи сторонником нравственных абсолютов, он тем не менее полагал, что в конкретном идеале они воплотиться не могут. Таким образом, Новгородцев придерживался представления о бесконечном нравственном развитии человека, – но именно это противоречащее наличной действительности прекраснодушие вызывало раздражение и протест уже искушенной (благодаря Ницше, Шестову и Достоевскому) в этих вопросах Евгении.

Новгородцев хотел соответствовать духу XX в. и свою «идеалистическую философию»[89] считал антитезисом к позитивизму предшествующего столетия, поскольку ставил во главу угла свободную личность. Но хотя этот мыслитель-западник моментами и сближался с представителями новой философской антропологии, все же его подход к человеку был глубоко традиционным – условно говоря, доницшевским. Если Новгородцев «очеловечивал», «индивидуализировал» право, то обратной стороной медали было неизбежное социологизирование им человека: субъект права в пределе оказывался государственным винтиком. Глубина человеческого существования, в понимании Новгородцева, как только что было отмечено, доходила только до морального уровня; ни религиозный, ни конкретно-личностный аспекты в расчет им не принимались. И справедливы ли утверждения Новгородцева типа такого тезиса: «Индивидуализм является исходным пунктом всех моральных определений»?[90] Шестов и Бердяев, а до них Достоевский (это ближайшие предшественники и современники профессора Новгородцева) показали достаточно убедительно, что из индивидуализма следует лишь «подпольное»: пускай весь свет провалится, только бы мне чай пить. Индивидуум, чье поведение определяется «естественно» присущими ему «идеалами» истины, добра и красоты, в которого верил Новгородцев, – не что иное, как прекраснодушная фантазия. Новгородцев почему-то не принимал во внимание ни открытий русских писателей, ни зарождение после Ницше новой науки о человеке – философской антропологии, в России принявшей форму антроподицеи. Странным образом вплоть до статей начала 1920-х гг. он оставался вне христианских исканий, которые и определили лицо Серебряного века. По причине абстрактной утопичности концепций этого благородного, и при этом кабинетного, мыслителя, его труды уже в нынешней России вызывают один только академический интерес.

Вряд ли Е. Герцык была знакома с главными работами Новгородцева: когда в свет начала выходить книга «Об общественном идеале» (ее с 1911 по 1917 г. публиковал журнал «Вопросы философии и психологии»), Евгения была захвачена куда более острыми и животрепещущими идеями; эмигрантские же его труды вообще в СССР доступны не были. Для Евгении Новгородцев навсегда остался прекраснодушным и несколько нудным идеалистом-кантианцем. – Для полноты картины тем не менее стоит немного остановиться на дальнейшей эволюции взглядов Новгородцева. В представлении о личности, которое демонстрирует его главный труд, в отличие от статьи 1902 г., стушеван аспект личностной свободы и выдвинуто требование прочной связи нравственного субъекта с «объективным законом добра». Замкнувшаяся в себе трагическая личность повисает над бездной, ей угрожает пустота небытия, – в тревоге констатирует Новгородцев, анализируя взгляды Ницше[91]. При этом он словно возражает также и Шестову с его «апофеозом» этой самой ницшевской бездны. И когда Новгородцев провозглашает, что «нашей временной жизни дает ее вечное значение» «безусловный разум вещей», с неоспоримостью обнаруживается, что наставник Евгении по курсам Герье был действительно идейным антиподом «мисологоса» Шестова – ее кумира студенческих лет.

Автор труда «Об общественном идеале» постоянно ссылается на «Оправдание добра» Соловьева и уже совсем не вспоминает о творческих потенциях категорического императива Канта. Но все же «основанием для построения общественного идеала» для него остается «свободная личность», хотя и связанная с другими «общим законом» и «подчиняющая себя высшему идеалу» (с. 47). Приоритет личной свободы исключает возможность общественной гармонии, предполагающей единство общей воли: Новгородцев был противником всяких надежд на «земной рай» и, в частности, посвятил вторую главу обсуждаемого нами труда обстоятельной критике марксизма. Не «общую» волю, подминающую под себя стремления конкретных людей, а свободное взаимодействие отдельных воль он считал духовным ядром грядущего справедливого социума. Речь у Новгородцева шла о бесконечно развивающемся правовом социуме, в котором граждане объединены на руссоистских «началах равенства и свободы». Сводя воедино свои представления о человеке, нравственном законе и праве, Новгородцев определяет общественный идеал как «принцип свободного универсализма»: основополагающий для него «безусловный принцип личности», как он считает, «с необходимостью приводит к идее всечеловеческой, вселенской солидарности» (с. 111). Никакие конкретные общественные институты, будь то государство, Церковь, народ и т. д., этого идеала выразить не могут: он – достижимое лишь в эсхатологической перспективе умозрительное задание, которое в ходе общественного прогресса осуществляется лишь их совокупными усилиями. Новгородцев не верит в посюстороннюю незыблемую гармонию: для него критерий прогресса, равно человека и общества – это «свобода и возможность дальнейшего развития» (с. 130). Превыше всего он ценит сам «путь неустанного труда и бесконечного стремления – вперед, всегда вперед, к высшей цели» (с. 54).

Не наводит ли пафос Новгородцева на мысль о гетевском Фаусте? Отчасти да; однако Новгородцев был далек от фаустовского гностицизма, от жажды овладеть мировой тайной, от заигрывания с демонизмом – неотъемлемой черты не только Фауста, но и всего русского Серебряного века. Скорее, Новгородцев (как, заметим, и Бердяев) был не чужд духа немецкого романтизма, и то, что в его сочинениях встречаются немецкие цитаты из стихотворений Шиллера, достаточно симптоматично. «Надо верить в чудесный край добра и правды, надо верить в “праведную землю” нравственного идеала, для того чтобы совершать путь по этой несовершенной земле» (с. 138): Новгородцев здесь почти что перефразирует шиллеровское «Желание». Можно предположить, что именно такие восторженные интонации звучали и в его лекциях на курсах Герье. Но вместо того чтобы зажечь сердца юных слушательниц, они коробили самых проницательных из них, – в частности, Евгению Герцык. Она уже начала догадываться, что дабы следовать собственным путем по поруганной и заливаемой кровью земле, надо верить не в прекрасную страну чудес, а в живого Христа… Между тем ясно, что общественно-философские идеи Новгородцева для своего времени были революционными, подрывающими основы царизма, опирающегося на православие. Естественное право, вполне откровенно и с завидным мужеством писал Новгородцев в 1902 г., «представляет протест личности против государственного абсолютизма, напоминающий о той безусловной моральной основе, которая является единственным правомерным фундаментом для общества и государства»[92]. Он весьма ценил религиозный морализм Л. Толстого, и критические нотки в его академических текстах напоминают именно о том, кого Новгородцев сравнивал с «неприступной скалой, о которую бесследно разбиваются и самые бурные волны…»[93] Впоследствии Новгородцев принял участие в создании кадетской партии и был ее членом, однако когда в феврале 1917 г. власть перешла к Временному правительству, он уклонился от сотрудничества с ним. После большевистской революции он пережил арест – побывал в ЧК и в 1920 г. эмигрировал. Павел Иванович Новгородцев парил слишком высоко, чтобы найти в себе силы участвовать не просто в грязной, но в кровавой политике революционных лет…

При всей возвышенности, почти что неотмирности «общественного идеала» Новгородцева, весьма сходные представления служат реальным фундаментом современных западных обществ. Конечно, сам Новгородцев тут ни при чем: это он подключился к западноевропейской демократической традиции, восходящей к идеям Руссо, с желанием привить ее на русской почве. При установке современной России на построение правового государства и создание гражданского общества, Новгородцев мог бы быть поднят на щит, если бы в 1920-е гг. он не стал с великим скепсисом относиться к идее демократии и в противовес ей не начал мечтать о «восстановлении святынь». Думается, мы вправе говорить о крутом повороте идейного пути Новгородцева в последние годы его жизни (скончался мыслитель в 1924 г. в Праге). – По-видимому, живя в западных условиях, Новгородцев разочаровался в самой идее личностной свободы как основы развития общества и государства. Да, демократия – это «форма свободной жизни», но из демократического принципа с неизбежностью следует господство «политического релятивизма»: демократия позволяет существовать и конкурировать всем идейным направлениям, всем партиям и группировкам. Надо думать, господство «принципа относительности» «над всей жизнью, над всей мыслью»[94] угнетало того, кто, будучи вольнодумцем в условиях царской России, являлся по своему духовному устроению искреннейшим приверженцем абсолютных начал. «Жить в современном демократическом государстве, это значит жить в атмосфере относительного, дышать воздухом критики и сомнения»[95]: здесь уже не кабинетная мысль, а живое, экзистенциальное свидетельство. «Самое страшное и роковое в этом процессе (демократической политики. – Н. Б.) – опустошение человеческой души» – запоздало, но Новгородцев все же пришел к тому, о чем давно твердили представители русского религиозного возрождения. В силу этой своей внутренней неустойчивости, безопорности, демократия, заключает Новгородцев, «есть не путь, а только распутье, не достигнутая цель, а проходной пункт», «опушка леса с неизвестно куда расходящимися тропинками»[96]. «Среди народов, живущих под властью демократии, – констатирует мыслитель, – стали обнаруживаться стремления оставить распутье и выйти на какой-либо твердый путь»[97]: увы, он оказался прав. Свергнув иго монархии, эти народы, пережив кратковременный период весьма проблематичной «демократии», предпочли «твердые пути» кто коммунистической, кто фашистской диктатуры.

Новгородцев смутно предвидел дурной поворот в развитии послевоенной Европы: холодно, неуютно будет в ней, мрачно пророчествовал он, вспоминая ставший вновь актуальным «болезненный крик Гоголя: “Все глухо, могила повсюду!”»[98] Сам Новгородцев видел спасение в принципиальной переориентации общественного сознания с ценностей относительных на абсолютные. Вряд ли надеясь на понимание политиков, он хотел хотя бы расшевелить европейских интеллектуалов. «Демократия, – уже с пафосом религиозного проповедника заявлял Новгородцев, – как и всякая другая форма государства, сильна только тогда, когда над ней стоит справедливость, когда народ не забыл, что в мире есть Высшая Воля, пред которой народная воля должна преклониться. <…> Будущее демократии, как и всякой другой формы, зависит от будущности религии (курсив мой. – Н. Б.)»[99]. Данное суждение Новгородцева также не выдержало испытания временем, и это есть свидетельство того, насколько рискованными и ненадежными сделались всякие, казалось бы, вполне правомерные синтезы, широкие обобщения в области философской науки об обществе…

Главной болью Новгородцева в 1920-е гг. все же была судьба послереволюционной России, и именно русским проблемам посвящена его статья «Восстановление святынь». В ней намечена философия особого русского пути; однако, как представляется, статья обращена на самом деле в прошлое и в футурологическом отношении весьма уязвима. Ценен анализ Новгородцевым уже совершившихся фактов: ценна реконструкция последовательности революционных событий, с неотвратимостью приведших к торжеству большевизма, – «кн. Львов так же повинен в Керенском, как Керенский в Ленине»[100]. Ценны также выводы о крахе народничества и русских либеральных проектов; верен, конечно, и призыв отказаться от революционной психологии и вспомнить о Христе… но только если последнее воззвание адресовано личности. Между тем лозунг «восстановления святынь» у Новгородцева в конечном счете представлен в качестве основы для общественно-государственного проекта. Сквозь характерную новгордцевскую риторику (так раздражавшую Евгению Герцык) просматривается зловещий призрак православной идеологии – государственного православия, способного сплотить «рать крестоносцев, готовых на подвиг и жертву», идущих впереди «общин верующих, светлых духом и чистых сердцем, вдохновленных любовью к родине и вере»[101]. Но куда идущих и, главное, ополчившихся против кого, каких новых «неверных»? Невольно представляются черносотенные погромные толпы недавнего для автора «Восстановления святынь» прошлого, – реальное обличье светлой крестоносной «рати», маячившей перед экзальтированным взором прекраснодушного мыслителя…

Новгородцев называл революции 1917 г. «русской смутой XX века» и в поисках выхода из нее мысленно обращался к смуте XVII в. «Как тогда, так и теперь…» – рефреном звучит при проведении им этой – увы, очень заметно хромающей исторической аналогии. «Пока в Смутное время думали о своих интересах, о своих землях и домах, о своих вольностях и льготах, все шло вразброд. Когда же по призыву Ермогена, Дионисия и Авраамия встали на защиту отечества и веры православной и пошли для того, чтобы отстоять “церкви Божии” и “Пресвятыя Богородицы Дом”, как говорили в то время, тогда Русь была спасена.

Так и теперь, если бы стали думать о “завоеваниях революции” или о завоеваниях своих земель и домов, ничего бы не вышло. И только тогда, когда сознание твердо укрепится на мысли, что прежде всего надо спасти родину и веру, государство русское и веру православную, отстоять “церкви Божии” и “Пресвятыя Богородицы Дом”, тогда созреет настоящее национальное сознание, которое и спасет Россию (курсив мой. – Н. Б.)». Понятно, что «идеализм» Новгородцева не мог воодушевить молодежь склада Евгении Герцык: все «идеалы» его старые, обветшавшие – в 1920-е гг. он зовет в Средневековье, подобно тому как в 1900-е звал назад к Канту и Руссо. Новгородцев словно не хочет видеть разницы двух смут: в конце концов, в XX в. Москва не была захвачена иноземцами, а патриарх Тихон – личность совсем иного склада, нежели патриарх Ермоген. Главное же, мыслитель как бы не признавал, что мир уже вступил в эпоху постхристианскую и народная вера не в состоянии переломить ход событий. «Русский народ не встанет с своего одра, если не пробудятся в нем силы религиозные и национальные. Не политические партии спасут Россию, ее воскресит воспрянувший к свету вечных святынь народный дух!»[102]: с этими словами Новгородцева согласились бы современные сторонники русского самобытного пути. Но, на наш взгляд, «восстановление святынь» надлежит осуществлять каждому (кто признал это необходимым для себя) в своей собственной душе. Новгородцев в конце жизни отказался от демократического идеала и перенес свои «идеалы» в русскую древность: «Мы ставим теперь на место автономной морали теономную мораль и на место демократии, народовластия – агиократию, власть святынь. Не всеисцеляющие какие-либо формы спасут нас, а благодатное просвещение душ. Не превращение государственного строительства в чисто внешнее устроение человеческой жизни, а возвышение его до степени Божьего дела, как верили в это и как об этом говорили встарь великие строители земли русской, вот что прежде всего нам необходимо»[103]. «Благодатное просвещение душ», задачу Церкви, Новгородцев склонен привязывать к «государственному строительству» (Церковь в его сочинениях вообще не упоминается). Однако проект превращения последнего в «Божье дело» чреват самыми непредсказуемыми последствиями, поскольку диктатура «святынь» на практике оказалась бы ничуть не лучше диктатуры пролетариата и любой другой формы тирании.

«Диссертация о реальном мире у Канта»

В ноябре 1909 г. Аделаида Герцык писала своей сестре в Петербург из Канашова – поместья своего мужа Дмитрия Жуковского: «На днях я нашла у Дмитрия твою диссертацию о реальном мире у Канта и, просматривая ее, обрадовалась, что уже тогда, до всего, в тебе была религиозность и у тебя встречаются совсем мистические фразы (против которых Новгородцев поставил вопросительные знаки) и приведены стихи Вяч<еслава>. Прислать тебе ее?»[104] К великому сожалению, диссертация – выпускное сочинение, которым Евгения завершала свое обучение на курсах Герье (оно писалось под руководством П. И. Новгородцева), до нас не дошло. Сохранились одни наброски к ней среди дневниковых записей 1904 г. Это всего лишь несколько страничек, однако на основании их мы вправе заключить: Евгения Казимировна обладала незаурядным философским талантом и была одной из немногочисленных в России (да и во всем мире) женщин-мыслителей[105]. – Бросаются в глаза прежде всего свобода и творческое дерзновение, с какими Евгения впервые осуществила себя в качестве ученого-исследователя. Можно предположить, что написать сочинение именно по кантовской тематике ей предложил Новгородцев. Но в том, что конкретным предметом выпускницы сделалась кантовская гносеология (в черновых набросках тема диссертации точно не обозначена, мы судим о ней только по письму Аделаиды), проявилась, по-видимому, ее собственная инициатива: ведь сам Новгородцев занимался исключительно кантовской этикой. Евгения отнюдь не была «робкой ученицей», – да и была ли она вообще ученицей Новгородцева, а не Ницше, Шестова, Бердяева, Иванова? Была ли она вообще чьей-нибудь «ученицей»? Скорее она выглядит равноправной участницей культурного процесса, в чьем творчестве не столько отражаются чужие «влияния», сколько объективируется уникальный духовный опыт.

Так или иначе, диссертация Евгении, отправлявшейся от кантовской проблематики, по сути дела излагает философское воззрение самой курсистки. Как бы смущаясь своих амбиций, Евгения все же признает право на существование ее собственной «детской философии о единственной реальности явлений – не вещи, о благости времени…»[106]Уже по этим нескольким словам видно, что ключевая философская интуиция диссертантки принадлежит mainstream’y европейской философии XX в.: разрыв с метафизикой (отказ от вещи в себе Канта, от субстанции) и перемещение центра тяжести в явление – это феноменология, быть может, неогетеанство; признание реальности именно за явлением, бытийственности – за временем, – это не только любимый Евгенией Бергсон, но и Хайдеггер… Чуть позже, анализируя идеи Е. Герцык, мы заметим их перекличку с воззрениями Бердяева и ее сознательное влечение к только зарождающемуся в России религиозному символизму… Одним словом, уже одни доступные нам диссертационные черновики содержат в себе ядро оригинального философского учения. Если бы это семя проросло, если бы у Евгении хватило сил и честолюбия развивать свои исходные интуиции, мы имели бы философское наследие, не уступающее по оригинальности трудам Бердяева. В отличие от академического мыслителя Новгородцева, Е. Герцык имела задатки самобытного религиозного философа Серебряного века. Однако ее творческий путь оказался иным. Философский дар Евгении раскрылся в ее автобиографических эссе и мемуарах, воссоздавших живые лица ее современников, – ведь основополагающими для нее были все же интерес и любовь к человеку. Как философ, она абсолютизировала явление во всей его смертной мимолетности; и своей жизненностью портреты Шестова и Бердяева, Волошина, любимых подруг Веры Гриневич и Сони Герье обязаны не тяжеловесным рассуждениям об их характерах, мировоззрении и т. п., но именно точности в передаче деталей их облика: чего стоит, например, широкий хозяйский жест сидящего в гостях за накрытым столом Шестова, которым трагический мыслитель привлекает к себе сыр, хлеб, масло…

Дневниковые записи Евгении 1903 г. (это четвертый год ее студенчества) производят тяжелое, болезненное впечатление: словно культивируя собственную утонченность, она подмечает в себе и фиксирует на бумаге случайные переживания (идущие снизу, из бездны подсознания) своей, как ей представляется, «умершей, усталой души». Короткие, часто не законченные фразы; раздражающие своей немотивированностью переходы то на немецкий, то на французский или латынь; смутные состояния, для описания которых потребна напряженная рефлексия, – Евгения как будто все время старается увидеть себя со стороны, а в действительности с тайным тщеславием создает свой собственный образ – образ бледной и нервной, жалкой, но при этом мудрой, всезнающей женщины… – Из этого декадентского тумана выступают, однако, как четкие силуэты, некие оформленные тезисы, – можно сказать, предфилософские суждения, которые годом позднее преломятся в положения ее диссертации. Быть может, основное, самое весомое слово в дневниках 1903 г. – это жизнь: размышляя о тайне жизни, девушка пытается проникнуть и в тайну собственной судьбы. Жизнь, записала Евгения 17 апреля, «узнается по этому жуткому чувству пустоты, полета, падения»[107], – такое чувство бывает, когда качаешься на качелях. Думала ли автор дневника о «Чертовых качелях» Ф. Сологуба, предлагая такую метафору жизни? – Так или иначе, «жизнь» в это время для нее – ницшеанско-шестовская «беспочвенность», безопорность, «дионисийство», «das Werden», а вместе с тем упоение творчеством – и, конечно, любовь.

Надо сказать, что в 1903 г. то ли уже завершилась, то ли сходила на нет странная первая любовь Евгении – ее отношения со швейцарским филологом А. Веллеманом. Кажется, в них наметилась та психологическая парадигма, которая позже вновь будет воспроизведена в отношениях с Вяч. Ивановым: Евгения как бы «отстает по фазе» от партнера – не решается ответить на его порыв, еще не созрев для этого, – а впоследствии, когда появляется соперница, она без борьбы уступает ей любимого – по врожденному благородству, со свойственной ей жаждой отречения. Не от Шопенгауэра ли эта ее всегдашняя готовность отказаться от самого дорогого – «уронить, улыбаясь» (там же)? Такая судьбоносная парадигма означала обреченность на одиночество, и Евгения это смутно понимала. Быть может, подсознательно ею владел страх перед «жизнью» (наряду с почти языческой жаждой бытия), что таинственно сближало русскую девушку с ее тогдашним кумиром Ницше. С обликом Евгении сопряжен не постоянно декларируемый (как в случае Ницше), но глубоко спрятанный в душе тихий трагизм, обусловленный этим роковым разладом. Однако всегда находились силы справляться с ударами судьбы: помогали целомудрие и доброта, – действительно, мудрость и смирение – умение погасить собственную волю. Спасало всегдашнее духовное горение – привычка жить высшими ценностями и интересами. Тонкая интуиция нащупывала промыслительно начертанный путь, а душевная крепость (Евгения отнюдь не была расслабленной светской дамой, какой хотела выглядеть в собственных глазах!) давала возможность удерживаться на нем.

Итак, в 1903 г. Евгения переживает душевный разлад; ей кажется, что непонятные роковые силы «не впускают» ее в «храм жизни»: «Я живу только своим пониманием других, не собой. Я живу об Аде, Соне. Как я безумно завидую ей – ходит и творит жизнь» (запись от 25 апреля, с. 189–190). Адя – Аделаида Герцык – тогда тоже была погружена в первую – главную в ее биографии и трагическую любовь: Александр Михайлович Бобрищев-Пушкин, человек блестящий, которому, однако, приходилось прощать его легкомыслие, вскоре (в конце лета того же года) станет жертвой врачебной ошибки. Страдание Аделаиды сделается для нее своеобразным «посвящением» – произойдет «рождение поэта»[108], – однако здоровье ее навсегда пошатнется… А Соня Герье «творит» – весьма успешно, на взгляд Евгении – любовные отношения с венгерским дирижером А. Никишем. Дружба Евгении с Соней (описанная, в художественном переосмыслении, в очерке «Violet» «Моего Рима»), почти рискованное страстное любование подругой, была сюжетом, в котором сфокусировались многие тенденции Серебряного века. «В моей недоброй, отчужденной молодости первым восторгом была Вайолет»[109] – изысканная красавица, при этом ученая и социалистка, космополитка по своему душевному строю, ставшая оперной певицей в Соединенных Штатах, а позднее вступившая в некое мистическое братство апокалипсического толка. Реальная С. Герье сделается видной теософкой и много лет проведет в Италии, живя в теософской общине; Евгения навестит ее в Генуе, но теософией не увлечется и много сил отдаст идейным спорам с подругой. Учась на курсах, Евгения и Софья увлекались языческой красотой, под влиянием Ницше искали у себя в душе «жестокие» струнки и чувствовали себя валькириями: «Мы любили все жестокое: судьбы Иова, Эдипа, прекраснейшей четы – Зигфрида и Брунгильды, – этого хотела разрывавшая нас полнота. Пусть все горит: Валгалла! Валгалла!»[110] Крымской амазонке несложно было обернуться воинственным женственным ангелом: всё это обличья Царь-Девицы – мифологического прототипа личности Евгении Герцык; Царь-Девица же – это сказочно-языческая ипостась Софии Премудрости Божией… И конечно же, юношеские страсти и языческие увлечения Евгении и Софьи освящались их искренней любовью к мудрости. Соня создавала какие-то головоломные «метафизические синтезы» музыки и своей души, излагала их по-французски и, безумно волнуясь, делилась новоявленными «догматами» с Евгенией. А эта последняя, философ от природы, с умилением слушала экзальтированные речи подруги и фальшиво, понимая, что внимает бреду, резонировала им в тон, одновременно пытаясь осознать, зачем она лжет… Не то чтобы одна Евгения любила, Соня же только позволяла себя любить, – любовь была обоюдной. Но в их двоице Соне в видимости принадлежало первенство: она была решительнее, инициативнее, самостоятельнее. Действительно, у нее была своя жизнь, Евгения же лишь осторожно приспосабливалась к чужому бытию – в качестве конфидента, наперсницы, словно своего личного существования у нее не было.

Так или иначе, 1903 год в жизни Евгении был полон мрака. Даже помимо реальных бед, он прошел под знаком душевного томления и метаний: хотелось глубины, подлинности, а вместо того захлестывали беспричинные страхи, пустые фантазии, угнетали борьба с тайной завистью и ревностью, боль самолюбия… Но вот летняя дневниковая запись: «надо знать свое и из этого – своего опыта творить» (с. 192). Во мраке блеснул свет, неведомо откуда пришла помощь. 15 марта 1904 г. Евгения заносит в дневник: «Живу упоенно-творчески» (с. 193). Идет дипломный год, он протекает под знаком Канта. Точнее сказать, выпускное сочинение о Канте становится для Евгении поводом к философской саморефлексии – к попыткам осознать, в чем же заключен ее собственный философский взгляд на мир и какова же философская истина.

А что же «жизнь»? Остыла ли жизненная жажда под действием философской спекуляции? Скорее, теперь «жизнь» превратилась для Евгении в предмет философского оправдания. Ведь что такое философия «абсолютности явления», «благости времени», творчества и реальности человеческого «я», – что такое «детская философия» курсистки, как не разновидность философии жизни? Задача философии, пишет Е. Герцык в плане I главы диссертации, это «обострение проблем, проблематизирование жизни» (с. 198). Идя от собственного небольшого опыта – робкого женского опыта, а вместе с тем опыта не по-женски сильного ума, – она конципирует жизнь как проблему и будет решать ее до конца своих дней. Ее письма 1930-х гг. к Вере Гриневич в Париж из СССР станут кульминацией ее «философии жизни». Эти письма – настоящий апофеоз советской жизни, которую Евгения считает «Жизнью с большой буквы»[111]. На самом деле существование Евгении протекало где-то на обочине советской действительности, но не это важно. Существенно то, что Евгения в советские годы игнорировала марксизм и хранила верность своей «детской философии». Изначально обозначив ее как «проблематизирование жизни», женщина-мыслитель оставила за собой большую свободу для дальнейших обобщений. В 1930-е гг. она приняла за «жизнь» ее официально-газетный – поверхностный и при этом во многом лживый облик. Но… «Страну детей ваших должны вы любить»: так говорил Заратустра [112], и Е. Герцык на свой лад следовала усвоенному в ранней юности ницшевскому императиву.

Вернемся, однако, к диссертации Евгении 1904 г.: тема работы, подчеркнем вновь, была не моральной, а теоретико-познавательной. Евгении уж никак не мог импонировать «идеализм» Новгородцева, ориентированный на идеал абсолютного добра. Курсистка-ницшеанка бравировала своим равнодушием к добру и злу и даже показывала руководителю кукиш в кармане: «А уж зло – совсем Божье, по линии святого!» (июльская запись 1904 г., с. 196). Между тем, напитавшись кантианским мироощущением, она пыталась осмыслить с позиции кантовской философии свои собственные летние, каникулярные впечатления. Живя у моря, на столь любимой всеми Герцыками древней сурожской земле, Евгения тем не менее видела вокруг себя отражения собственной души: «Мы, слишком много думая, вернулись к стихии и природе – создали природу» (без даты, с. 195; курсив мой. – Н. Б.). Свое чувство слиянности с природой она стремилась объяснить ключевым положением кантовской гносеологии: «Высшее законодательство природы должно находиться в нас самих»[113], – то, что именуется природой, есть по сути создание человека. – У Канта Евгения ценила превыше всего установку на человеческое творчество, – здесь Кант был пионером в истории европейской философии. Ведь «коперниковский переворот», произведенный Кантом, заключался в перенесении бытийственного центра тяжести с объективного мира (а прежде всего с Бога, понимаемого как объект) на субъекта. С Канта началось возвышение самостоятельной человеческой личности, дошедшее до понятия сверхчеловека у Ницше; к Канту восходят в конечном счете все великие и скромные философские учения XIX–XX вв. и, разумеется, особо значимые для Е. Герцык воззрения Шопенгауэра, Бергсона, а также Шестова, Бердяева, русских символистов.

«Надо любить Канта» (запись 1904 г. без даты, с. 197), – заявляет Евгения. Ее отношение к великому кенигсбергскому педанту восторженное, почти личностное: «Философия Канта – единственная философия простого и беспокойного чел<овеческого> ребенка и Шестова. Все остальные философии – научные системы, и только кантовская воистину философия» (там же), – так начинается черновик ее диссертации. Но что означает это странное сравнение Канта с ребенком? Ключ к нему дает мысль Шестова, по-видимому, знакомая Евгении. Шестов считал, что тот антиметафизический настрой, который так характерен для гносеологии Канта (метафизическая «сущность», «вещь в себе», по Канту, не может быть предметом познания), на самом деле есть самый естественный взгляд на мир. Но, замечает Шестов, как в андерсеновской сказке лишь ребенок провозгласил то, что видели все, – король-то голый, – так только «дети» от философии утверждают очевидное – то, что «метафизики не только не умеют ничего объяснить, но до сих пор не придумали ни одной свободной от противоречия гипотезы»[114]. Такого «простого» ребенка-антиметафизика Евгения распознала в Канте. И когда она называла «детской» собственную «философию абсолютности явления», она также хотела сказать, что утверждает ею очевиднейшее – отпускает бытие во время и считает реальный мир очеловеченным, не желая размышлять о той его стороне, которая человеку недоступна. Ведь как раз так переживает мир ребенок, вся жизнь которого сосредоточена в наличном, конкретном окружении. Дети обладают особой, неведомой для взрослых мудростью, – об этом много писала Аделаида Герцык. И Евгения в своем выпускном сочинении хочет воспроизвести именно такой – как ей кажется, непосредственно-цельный – взгляд на мир, отправляясь при этом от учения Канта.

Диссертация Е. Герцык (если она соответствовала сохранившимся черновикам) состояла из четырех разделов. Свою философскую концепцию Евгения продолжала развивать и за пределами выпускного сочинения – в нескольких дневниковых записях конца лета и осени все того же 1904 г. К философии Канта отношение имеют только первые три раздела работы; на полях четвертого, как мы можем предположить, Новгородцев наставил знаков вопроса: там царит «мистика», религиозные тенденции, о которых писала Аделаида. Уже в диссертации Евгения рвется за пределы кантианства, в область религиозной мысли. Что же касается дальнейшего хода ее рассуждений, то там неожиданно появляется категория символа. Так Евгения вступает в круг первых русских мыслителей-символистов – оказывается рядом с Андреем Белым и Вяч. Ивановым.

Проследим за логикой развития весьма интересной «философской идеи» Евгении Герцык – идеи «абсолютности явления». Кроме авторитета Канта, эта идея помечена также именем Шестова. В самом начале диссертации Евгения, сразу беря быка за рога, ставит проблему судьбы индивидуального «я» (отдавая «я» приоритет перед судьбами мира, целого), «случай» философски возносит над «законом», «время» – над «вечностью», – и это все шестовская проблематика. «Философия скажет да всем ощущениям и болям человека» (с. 198): свою «детскую философию» Евгения хочет зарядить шестовским пафосом. Она апеллирует к Канту, но кантовские революционные тенденции у нее, как у Шестова и Бердяева, доведены до пределов, характерных для XX в. «Истинно реален именно человек», тогда как «мир – наше создание» (с. 198, 199), – эти тезисы звучат уже по-бердяевски. – Итак, прежде всего Е. Герцык ставит в центр своей философии категорию субъекта (кажется, для нее не существует четкой разницы между кантовским трансцендентальным субъектом — общечеловеческим познающим разумом – и экзистенциальным субъектом Шестова и Бердяева, т. е. отдельной личностью в ее глубинном существовании). С программной бескомпромиссностью она заявляет: «Отныне все философские системы должны быть субъективизмом» (с. 199).

А что же означает для диссертантки мир объектов, вещей в себе? Как таковой, он Евгении неинтересен, от него она хочет отмахнуться. С этой целью ею привлечены представления Шопенгауэра: «Только в воле человеку доступен мир в себе (трансцендентный), воля – не явление, а вещь в себе» (там же). Кого этот мир занимает, хочет сказать курсистка, тот пускай исследует область морали – «практического разума»; ее же предмет – сфера «чистого разума», гносеологическая проблематика. Почти с восторгом она заявляет: «Кант убил пребывающую субстанцию, “я” не имеет бытия в смысле субстанции», – таков фундамент «детской» философии. По своему умственно-душевному складу Евгения не была метафизиком, не была платоником и в пространстве русской мысли Серебряного века сближалась не с софиологами, а с экзистенциалистами. Ее трудности с православием, неспособность найти себя в Церкви и окончательный отход от церковности в советское время связаны именно с этим неумением (или нежеланием) мысленно покидать область явлений. Феноменализм ее установки восходит не столько к Канту, сколько в первую очередь к яростному антиметафизику Ницше, – а за Ницше просматривается перспектива, приводящая к Гете с его знаменитым положением: природа не знает ни ядра, ни скорлупы. Феноменализм этот связан с декларируемым ею «субъективизмом»: познающий субъект, в контексте «детской философии» – это творческая личность. Как и для Бердяева, для Е. Герцык «познание есть тоже творчество» (с. 200), навстречу которому вещь и выступает в явление. – Однако почему же гносеологическое «явление» абсолютно? В ответе на этот вопрос – суть философской концепции Е. Герцык, ее личный вклад в русскую мысль Серебряного века. Потому здесь стоит несколько задержаться.

«Явление» в диссертации определено как «совместное творчество моего “Я” (некой вещи в себе) и других вещей в себе» (там же). Как видно, искомое понятие выводится из двух неизвестных: следуя в этом Канту, Евгения все же признает бытие вещей в себе, но считает их как бы «мертвыми» для человека, недоступными, неконкретными. Значим для познающего субъекта лишь продукт взаимодействия этих двух иксов (плод их брачной встречи, как сказал бы П. Флоренский, чья гносеология 1920-х гг. оказалась весьма близка гносеологии Евгении Герцык[115]). Но почему же, вопрошает она, этот продукт взаимодействия двух реальностей надо, вслед за Кантом, считать нереальным? Почему вмешательство «живого, сущего “Я”» лишает предмет его реальности? Скорее, надо мыслить наоборот: «там, где мы живы, – там что-то настоящее, более живое, более прочное» (там же), – субъект при познании увеличивает жизненный тонус вещи, упрочивает ее положение в бытии. Явление «абсолютно», во-первых, потому, что явление – это вещь в восприятии и осмыслении ее творческим субъектом, который восполняет бытие вещи собственным бытием, – например, оценивая вещь и тем самым возводя ее в ранг ценности[116]. Во-вторых, Евгения убеждена, что «все истинно существующее неизбежно временно, конечно» (с. 201). Не пребывание, а именно текучая изменчивость есть признак абсолютности бытия; но явление и есть нисхождение вещи во время. Не случайно в процессе осмысления плана диссертации Евгения мало-помалу переориентируется с Канта на Гераклита! Канта смущает мимолетность явления, в нем «бессознательно живет древнее поклонение вечному, презрение к мгновенному» (с. 200): это последнее, несколько снисходительное суждение Евгении можно было бы отнести на счет юношеского задора, если бы она не сохранила своей философской приверженности «мгновенному» – временному аспекту бытия – до конца жизни… Почему-то ею владела странная нелюбовь к вечности, – странная, поскольку она все же была в юности ницшеанкой, а Ницше, как известно, вечность любил[117]. «Разве нельзя, наконец, освободить сущее от вечного?» – вопрошает она почти с женской капризной требовательностью, выдвигая вслед за тем ключевой тезис своей «философии жизни»: «И облечь внешним достоинством, метафизической реальностью жизнь – мгновенную, сущую, мгновенно преходящую» (с. 201). «Детская» философия Е. Герцык – это такой вариант «философии жизни», в котором абсолютизирован временной аспект жизни, абсолютизировано «явление»: оно поставлено в точности на то самое место, которое в метафизических системах прошлого отводилось вечным, пребывающим субстанциям. Евгения даже хочет ввести понятие «явления в себе» (на манер вещи в себе), намекая на некую глубину собственно явления. Основополагающим для «философии абсолютности явления» Евгении Герцык нам видится ее представление о «бездонности и неразменности (т. е., по-видимому, уникальности. – Н. Б.) каждого явления» (там же). Это отнюдь не риторика, а намек на некий личный устойчивый опыт, обусловивший именно такое философствование курсистки.

«Нет выхода из кольца явлений» (там же), существование потусторонней реальности для Евгении проблематично. Значит ли это, что ей ведома лишь обыденная действительность, что она всегда погружена не столько в бытие, сколько в быт? Отнюдь нет, – хотя, думается, пристрастие Евгении к миру явлений отчасти было связано и с неким комплексом бытовых, так сказать, черт ее характера. Ей была присуща особая утонченная чувственность, любовь к невинным – действительно «детским» удовольствиям. Всегдашняя «суровость» ее жизни парадоксально сочеталась с умением наслаждаться[118] – наслаждаться прохладой весеннего воздуха, чистой красотой одинокого цветка, нежной шоколадкой, – «умной» и «божественной» книгами – но и горячей ванной… «Не люблю дух аскезы»[119] – писала эта абсолютно целомудренная женщина, имея в виду собственный вкус к природной плоти, обостренность пяти чувств. Здесь – лежащая, так сказать, на поверхности причина ее философского пристрастия к «явлению». – Однако «детские» идеи Е. Герцык связаны также и с другим – незаурядным, можно даже сказать, удивительным ее даром: способностью находить возле себя «первоявления» в смысле Гёте, т. е. такие, в которых «сущность» открывается полностью, – иначе говоря, отсутствует разница между сущностью и явлением. Заметим, что той же самой – интуитивной? мистической? – способностью обладал Флоренский[120], так что некоторая близость теоретико-познавательных идей двух этих современников (на нее мы указали выше) вряд ли случайна.

О своем «гётеанском» опыте созерцания – восприятия «бездонных» и «неразменных» явлений, расцененных ею в качестве «абсолютных», Евгения рассказала в эссе «Мой Рим» (1914–1915). Однажды, когда она ожидала трамвай на пустынном перекрестке (во время поездки в Рим в 1913 г.), внезапно, словно острия раскаленных звезд, ее пронзило чувство невыразимого счастья; одновременно окружающие вещи как бы «до краев» налились каждая самой собою – «нестерпимая полнота, точно упилась она (всякая вещь) каким вином»[121]. Евгения пропустила трамвай и, застыв на месте, стояла, прислонившись к стене, пока не прошел экстаз. Для такого созерцания всякое явление действительно абсолютно — вещи предстают такими, какими они вышли из рук Творца: «Обличился мною Рай… Все есть, все стало»[122]. Пантеистический – а скорее, софийный опыт восприятия обо́женных вещей, абсолютных явлений, не был редкостью для Евгении. Зачем в расцвете жизни ей был нужен потусторонний мир, если она в мире эмпирическом переживала духовную полноту бытия? Предпочтение, которое Евгения отдавала феноменологической философии перед метафизической, имело истоки в глубинном устроении ее души и отнюдь не было следствием чисто философских рассуждений (представленных в наброске ее диссертации). К сожалению, как феноменолог-теоретик Е. Герцык в полной мере не состоялась; ее феноменологию мы знаем преимущественно с «прикладной» стороны – в виде блестящих мемуаров.

То содержание выпускного сочинения Е. Герцык, которое прямо было связано с проблематикой кантовской гносеологии (три первых раздела работы), на этом исчерпано. Однако ее «детская философия» в четвертом разделе неожиданно выходит на новый виток. Евгения задается естественным вопросом: как люди могут понимать друг друга, сходясь в единой истине, если справедлив крайний гносеологический субъективизм и «истин» ровно столько, сколько познающих субъектов? Для собственно кантианства такой проблемы не существует: «субъект» там – это не индивид, а общечеловеческий разум («трансцендентальный субъект»), – тогда как Евгения вслед за Шестовым озабочена судьбой «одной миллиардной» – отдельного маленького человека. Шестов, как известно, не хотел замечать этого тупика своей философии, хотя на него ему не раз указывал Бердяев. Евгения же, вместо шестовского «абсурда», привлекла на помощь понятие «чуда». Не это ли место в диссертации вызвало недоумение Новгородцева?

Между тем именно данные рассуждения приобщили Евгению Герцык к сфере новейшей европейской мысли. Неожиданно, словно позабыв о Канте, диссертантка привлекает в свой дискурс понятие сна. «Сон» становится в нем категорией, выступая аналогом «явления», – этот факт несложно понять. Ведь ницшевские «аполлинийские сны» («Рождение трагедии из духа музыки»), как известно, суть переосмысленные «представления» Шопенгауэра (которым уподобляет сновидения и Э. фон Гартман, упомянутый Евгенией в диссертации). Но «представления» у Шопенгауэра – это действительно «явления» (тогда как коррелятивная им категория «воли» – не что иное, как шопенгауэровская версия «вещи в себе» Канта). Сны, рассуждает Евгения, как и явления, у каждого свои; «миров» этих столько, сколько людей. Однако может случиться так, что «слепые сны бредут, сплетаются – и не сталкиваются, а совпадают»; это совпадение сновидений у разных субъектов Евгения и называет «чудом». Именно по причине этих совпадений взаимопонимание между людьми все же возможно (с. 202). – Очевидно, что Евгения апеллирует здесь к некоему «коллективному бессознательному», в котором встречаются – и совпадают в своем опыте гносеологические субъекты. Такого понятия в 1904 г. еще не существовало: К. Г. Юнг введет его в психологию гораздо позднее. Однако в 1901 г. в свет уже вышла книга учителя Юнга 3. Фрейда «Символика сновидений». Основатель психоанализа полагал, что символы, каковыми он считал сновидения, обладают устойчивым характером: у разных людей сходная причина вызывает один и тот же сновидческий образ. В соответствии с фрейдовской теорией сновидений получается, что индивиды могут «встретиться» в общем для всех сновидении, обусловленном единой причиной, – например, если все они находятся в одном помещении, где испытывают одни и те же внешние воздействия. Именно этот пример приведен в диссертации Е. Герцык. «Нас в комнате пять. Мы молчим – пять немых, бегущих в бесконечную даль прошлого, в темень будущего нитей. <…> Мы читаем стихи – они звучат на фоне таких различных жизней, что каждое маленькое слово живет в этот миг пятигранной жизнью. <…> А как тихо в комнате, какой порядок, как спокойно все. Так невидимо и неслышно сплетаются сны» (с. 202). Фактически диссертантка постулирует некое мистическое родство душ – возможность единства личностей на бессознательном плане. Не возвращается ли она окольным путем к «трансцендентальному субъекту», понимая уже под ним не единую для всех индивидов систему рассудочных категорий (как Кант), а устойчивую символику бессознательного?.. Так или иначе, вводя в свою «детскую философию» понятие «сна», Е. Герцык отрывается от гносеологической рассудочности и сближается то ли с мистикой сновидений, вызванной к жизни Ницше, то ли с зарождающейся глубинной психологией XX в. Категориями сна и сновидения в русской философии также пользовались символисты (особенно активно Иванов и Волошин), встречаются они и у Флоренского (в «Иконостасе»).

Итак, проблема «реального мира у Канта» Евгенией Герцык была решена в ее выпускном сочинении следующим образом: действительной реальностью (в определенном смысле даже абсолютной) обладает мир феноменов – сфера субъективного опыта, причем под «субъектом» познания автор понимает индивида. Возможность же познавательного согласия между людьми она объясняет наличием «дионисийского» единства между ними – некоего созвучия их бессознательной жизни[123]. Феномен, явление, общее для всех гносеологических субъектов, тем самым приравнивается к до-сознательному – «сновидческому» образу. Ясно, что когда диссертантка берет на вооружение категорию сна, она отходит от кантианского дискурса и вступает в область символического мышления. Это и естественно: логика «философской идеи» Е. Герцык мало-помалу от Канта уводила ее к Шопенгауэру и Ницше – предтечам символизма. Однако в черновиках диссертации слово «символ» пока отсутствует. Оно появляется только в дневниковой записи от 27 августа 1904 г., с неоспоримостью подтверждая наличие в «философии абсолютности явления» характерного вектора «от критицизма к символизму».

Выделенные нами слова принадлежат Андрею Белому как автору статьи «Символизм как миропонимание», появившейся в майском номере журнала «Мир искусства» за 1904 г. Статья эта посвящена Ницше, ушедшему от кантовского критицизма и остановившемуся, по мнению Белого, на полдороге к религиозной истине. Вероятно, Е. Герцык познакомилась с данной статьей[124], и она задела ее за живое. Записи, начиная с 27 августа 1904 г. и вплоть до зимы, содержат как полемику с Белым, так и рецепцию его идей. «Философию явления» Евгении Герцык, согласно изначальному замыслу, условно можно было бы отнести к ведомству «критицизма»: она все же освящена именем Канта (хотя влияние Ницше и Шестова на ее создательницу столь же несомненно). Но вот где-то в августе 1904 г. Евгении попадается в руки статья Белого с вольными рассуждениями на темы «Рождения трагедии» и «Заратустры». К примеру, Белый размышляет о музыкальной (в смысле Ницше) природе художественного символа: «Музыка идеально выражает символ. Символ поэтому всегда музыкален. Перевал от критицизма к символизму неминуемо сопровождается пробуждением духа музыки» – мировоззренческой победой иррациональной стихии над рассудочностью[125]. Можно предположить, что это последнее суждение, что называется, зацепило Евгению: ведь и в ее собственном выпускном сочинении – в четвертом его разделе – «пробуждается дух музыки», ритмы и образы вытесняют из гносеологии «дневную» мысль. Евгения отвечает Белому дневниковой репликой: «Правда, что только из музыки или бессознательных эмоций родится миф, то есть символический образ» (запись от 27 августа 1904 г., с. 202). Теперь она осознает, что и ее собственная философская идея миновала «перевал от критицизма к символизму», что она, курсистка Евгения Герцык, – мыслитель-символист. «Отныне метод философии будет символизм» (запись от 7 октября 1904 г., с. 203), – спешит она свой собственный философский путь сделать всеобщей нормой.

Так «символ» в «детской философии» Е. Герцык встает на место «абсолютного явления», и поначалу Евгения хочет присвоить «символу» главное свойство феноменальности – текучесть, мгновенность. Однако, видимо, понимая, что это вряд ли уместно по отношению к традиционным символическим образам (и уж тем более к мифам), она несколько переориентирует свою гносеологическую концепцию. Акцент в осенних (все того же 1904 г.) записях делается на том, что символ способен совместить «частное с универсальным». Именно в символе, по словам курсистки-философа, осуществляется «единство чуда». Если «кантовский критицизм <…> на века отщепил частное от универсального» – частное, конкретное явление от универсальной, вечной сущности, то «в символе равноправно частное с всеединым (вечным)» (запись от 7 октября, с. 203). Это и есть «не единство объединения», а «единство чуда», которое точнее определяется в богословских категориях. «В образе символа индивидуальное начало сочетается с универсальным в неразрывное, нераздельное, неслиянное двуединство» (запись от 12 октября, с. 204): Евгения применяет здесь формулу Халкидонского догмата и тем самым уподобляет символ Богочеловеку Христу, в Личности которого таинственно соединились две природы – человека и Божества.

Итак, для выхода из тупиков собственной «неокантианской» «философии абсолютности явления» Е. Герцык привлекает на помощь представления мистические, «чудесные», и оказывается благодаря этому в лагере символистов. Все же обращение к символизму не было для нее органичным, как и кратковременное увлечение антропософией в 1913 г. Когда в 1930-е гг. Евгения Казимировна избавилась – вполне в духе Ницше – от «старых понятий», то, сохранив и даже усилив свой юношеский пафос «абсолютизации явлений», она постаралась «до конца выбросить, оторвать от себя» «наш символизм, уводящий от жизни»[126]. В диссертации и сопутствующих ей дневниковых записях собственно герцыковскими, устойчивыми являются две категории – это «жизнь» и «человек», тогда как все прочие им подчинены. Когда Е. Герцык «абсолютизирует» явление, время, случай, частное (как антипод универсального), она в действительности философски утверждает «жизнь», по которой томится и которая роковым образом ускользает от нее. Даже обращаясь к понятию «чуда», она отнюдь не стремится к трансцендированию за пределы жизненной наличности. Так, для нее неким «чудом» оказываются время и пространство, ибо они «зажигают жизнь» (запись от 10 октября 1904 г., с. 203), несут в себе продуктивный посюсторонний импульс. Мистичен, религиозен не столько смысл заключительных разделов «детской философии», сколько их язык. Так что Аделаида, быть может, преувеличивала интерес сестры-курсистки к религии «до всего»… – Вместе с тем, хотя свою мировоззренческую концепцию Евгения называет «философией явления», по существу, в центре ее стоит человек, – именно он (а не вещь), по мысли диссертантки, обладает истинной реальностью (с. 198, раздел I диссертации). Трудно отнести выпускное сочинение Е. Герцык по ведомству собственно гносеологии, – скорее мы вправе утверждать, что не только оно, но и все прочие – мемуарные, даже эпистолярные и дневниковые ее тексты содержат в себе разработки по философской антропологии. Если для большинства русских символистов «символ» – это «окно» в духовный мир, трансцендентный для позитивного опыта, то Е. Герцык понятие символа привлекает для осмысления человеческой природы: «символ подобен человеку» (запись от 27 августа, с. 202), «индивидуум есть прообраз символа» (запись от 12 октября, с. 204). Эти положения, не будучи развиты теоретически, реализовались в серии мемуарных портретов современников Евгении: через «символические», значимые детали их внешнего поведения мемуаристке удается показать саму душу человека…

* * *

Записные книжки Евгении конца 1904 г. (к этому времени работа над диссертацией, по-видимому, была окончена) вновь полны душевного мрака и в этом созвучны с дневниками 1903 г. Тьма здесь сгущена почти до демонизма, с которым Евгения не боится заигрывать: это отнюдь не просто юношеская «Sehnsucht» – романтическая тоска, томление… Мы не знаем почему, но Евгения охвачена чувством злобы к своему научному руководителю Новгородцеву: его мировоззрению, «проклятому хищнику идеализму», она противопоставляет собственное «святое неверие». «Сегодня я узнала, – с вызовом пишет недавняя диссертантка, – что для скептиков, как я, для вечно неверующих, только в этом, в абсолютном безверии, в крушении всего, – только в этом моменты веры, отдыха; в этом – обетованная земля» (запись от 5 декабря, с. 205). Быть может, именно в пику Новгородцеву Евгения бравирует разделяемой ею на тот момент «верой» Ницше – Шестова – верой в силу «Vernichtung», бесцельного разрушения. Пытаясь расковать силы зла в собственной душе, она подражает «великому разрыву» Ницше – разрыву с христианством, о котором он рассказал в предисловии к книге «Человеческое, слишком человеческое». «Отчего ликуешь в душе, когда слышишь о зле, об опасности?» – в этих риторических вопрошаниях – фактически исповедь Евгении. Но это отнюдь не исповедь-раскаяние, это бравада злом – горделивый отказ от духовной пристани, родного очага: «Для таких, как я, его нет, не будет в жизни, в добре, а только в разрушении, уничтожении всего». Более того, Евгении хочется отречься от «Бога для жизни» и отдаться «радости конца» (там же, с. 204, 205)… Такое умонастроение – тяжкая болезнь воли, склоняющейся к избранию пути зла, – может привести к самоубийству. К счастью, в случае Евгении дело ограничилось одной мысленной декадентской игрой. Судьба готовила ей скорое обновление ее существования – знакомство с Вяч. Ивановым, внесшее на время смысл в ее жизнь.

Примечательно, что Евгения словно предчувствовала появление в ее духовном кругозоре того странного – опасного и при этом столь притягательного демона, с которым ее познакомил Ницше, – появление Диониса. Дневниковая запись, датированная ноябрем 1904 г., целиком посвящена Дионису. В этой записи греческий бог сопоставлен с Христом: оба – боги страдающие, хочет подчеркнуть Евгения. Пока она еще далека от христианства – Христос для нее реально ничего не значит, в Нем она не признает Искупителя мира и себя самой. Между тем в Дионисе она ценит как раз чистое (по своей бессмысленности) божественное страдание: «В Дионисе само страдание – Бог без искупления, без воскресения» (с. 204). Не потому ли она именно так смотрит на Диониса, что сама страдает и не видит в этом смысла? – Так или иначе, она относится к демону-«учителю» Ницше с глубокой личностной нежностью и выражает желание подражать ему: «И только один есть путь, и он – туда», вслед Дионису (там же). Приняв «смерть Бога» в версии Ницше («…нет для мира Бога» (там же)), она размышляет о возможности поклонения языческому божеству. В России она была не единственной искательницей такого рода: в зарождающемся после Ницше русском неоязычестве впоследствии наметились линии дионисийства (Иванов и его «башенный» круг) и аполлинийства (Волошин со своими коктебельскими «обормотами»). Так что в том, что Евгения уже в 1905 г. попадет в орбиту влияния Иванова, никакой случайности не было: именно «мистагог» указал ей путь следования за Дионисом – тот самый путь, который она искала.

Глава 2

Перед лицом вызова Ницше

Прежде чем обращаться к возрасту акмэ Евгении Герцык – а это приблизительно 1905–1915 гг., роковое для России десятилетие, – нам необходимо вернуться к более раннему. периоду ее биографии – годам учения, предшествующим пребыванию на курсах Герье. Развитие этой души вылилось в увлечение феноменом Ницше, и по причине особой важности последнего имени для русского Серебряного века мы посвятим особую главу данному кругу проблем. Разумеется, в нашу задачу не может входить осмысление русского ницшеанства в целом: мы исходим исключительно из судьбы Е. Герцык и будем освещать только те стороны тогдашней культуры, к которым эта судьба оказалась причастной. По мере возможностей мы поднимем темы «Ницше и…», заменяя многоточие именами Шестова, Иванова, Бердяева именно потому, что Евгения была вовлечена в умственную жизнь как раз данных мыслителей. Ряд из этих трех имен дополняет у нас имя Соловьева, также значимое для становления мировоззрения Е. Герцык[127]. Попытаемся оспорить сделавшийся устойчивым штамп: Соловьев – второй, наряду с Ницше, родоначальник русского Серебряного века, – не кто иной, как духовный антипод автора «Заратустры» и «Антихриста»… Одним словом, в данной главе мы шаг за шагом станем продвигаться в разрешении ключевого вопроса нашей книги: что же такое Серебряный век – творческий ли взлет христианства, открытие его тайных доселе потенций, – или же «воскрешение» древних богов, всплеск неоязычества? Путеводная нить для нас – духовные искания Евгении Герцык, которая приблизилась буквально ко всем идейным истокам эпохи и своей жизнью отреагировала на эти вызовы времени.

* * *

Крым, всколыхнувший сонное провинциальное существование сестер Герцык, влиял не на их сознание, а прежде всего на чувства, инстинкты, а также вызывал те тончайшие душевные движения, которые сама Евгения расценивала как духовное пробуждение. Однако их познавательной жажде и нравственному чувству Крым 1890-х гг. ничего дать не мог. Мировоззрение Аделаиды и Евгении складывалось не под действием крымской атмосферы, а по мере приобщения к мировой культуре. Умственная их жизнь протекала на севере. Зимняя обстановка Александрова, затем Юрьев-Польского и Москвы, куда семья Герцыков переехала в 1898 г., способствовала сосредоточению на проблемах отвлеченных: обе сестры были натурами философичными, что особенно относится к Евгении.

Образование сестер современных аналогов не имеет. В основе своей это было дворянское домашнее женское образование с сильным гуманитарным креном. Вряд ли Адя и Женя знали естественные науки хотя бы на уровне нынешней средней школы; зато они владели в совершенстве основными европейскими языками и с шедеврами мировой литературы знакомились в подлиннике. В русской же культуре – будь то поэзия, опера, современная журналистика и т. д. – они ощущали себя в своей собственной стихии. Помимо того, обе были неплохими музыкантшами, и это также облегчило их вхождение в новую – «музыкальную» в смысле Ницше, «дионисийскую» эпоху. Впоследствии, по окончании курсов Герье, Евгения станет профессиональным, в современном смысле, философом. Но уже домашнее образование предоставило сестрам возможность знакомства с самыми сложными философскими текстами, – конечно, решающую роль здесь играла их страстная воля к истине. Таким образом на протяжении 1890-х гг. сестры Герцык формировались как представительницы духовной элиты России, с тем чтобы в 1900-е на равных вступить в общество своих единомышленников.

В биографии сестер все же более двадцати лет приходится на XIX в. Философия второй его половины была ими проработана и изжита: Дарвин, Геккель, позитивисты и материалисты составили последний круг чтения Евгении перед открытием Ницше. Еще был жив и находился в Веймаре под опекой своей сестры тяжелобольной Ницше, десять лет как потерявший рассудок, когда Адя и Женя начали работу над переводом его книг. Евгении исполнился 21 год, почва в ее уме для восприятия Ницше к 1899 г. была подготовлена. По совету александровского приятеля сестер, просвещенного офицера-немца фон Нордгейма, она уже проштудировала труд Шопенгауэра «Мир как воля и представление», основоположный для понимания исходных ницшевских интуиций. Фон Нордгейм познакомил сестер и с Р. Вагнером – также ключевой фигурой в жизни Ницше: сестры разбирали с Нордгеймом партитуры «Кольца Нибелунгов»; более того, «Кольцо» и «Парсифаля» им удалось прослушать в концерте в Москве в исполнении немцев. – Так Евгения приобщилась к «духу музыки», завладевшему Ницше, и усвоила Шопенгауэровы категории «мировой воли» и ее «представления», которые Ницше пометил именами Диониса и Аполлона, отождествив «волю» с музыкальной дионисийской стихией. Имя Ницше впервые было услышано ею из уст того же Нордгейма: музицируя с сестрами, он читал им иногда выдержки из «Рождения трагедии».

Этот трактат, занимающий особенное место в наследии Ницше, потряс Евгению, стал откровением для нее, – как и, заметим, в свое время для Вяч. Иванова, Н. Бердяева. Л. Шестова, Андрея Белого, А. Блока… В немецком книжном магазине она приобрела единственную не запрещенную русской цензурой книгу Ницше – «Так говорил Заратустра»; всю ее при чтении сестры испещрили замечаниями и подчеркиваниями. Ницше становился владыкой их дум. А когда летом 1899 г. семья Герцыков поехала в Германию (Аделаида проходила там курс лечения), на обратном пути сестры контрабандой ввезли в Россию два тома его сочинений: они распластали толстые книги на груди под платьем, и, к счастью, на их неестественно большие бюсты на таможне никто внимания не обратил…

Евгения и Аделаида были в числе первых русских переводчиков Ницше. По свидетельству Евгении, начали они с полемического «Казуса Вагнер», – перевод нашел вскоре своего издателя. Впоследствии с именем Евгении как переводчика в свет вышли два издания «Сумерков идолов» (под названием «Помрачение кумиров» в 1900 г. и «Сумерки кумиров» в 1902-м), затем, в 1901 г., «Утренняя заря», а также «Воля к власти». В русской версии этого последнего – ядовитейшего труда Ницше, замысленного как «опыт переоценки всех ценностей», переводчику Евгении Герцык принадлежит текст авторского предисловия и книга I под названием «Европейский нигилизм»[128]. И ныне, спустя более века, в книжных магазинах можно приобрести переиздание «Воли к власти» (СПб., 2006) с именем Е. Герцык. На протяжении 1900-х гг. Евгения и Аделаида не раз возобновляли свою переводческую работу над текстами Ницше, – сообщения об этом обнаруживаются в целом ряде их писем. Далеко не все эти переводы были опубликованы; однако сам факт их переводческой деятельности – свидетельство того, что Ницше был их «вечным спутником», постоянным внутренним собеседником.

Не так легко понять, почему именно желчная и больная мысль Ницше разбудила эти девичьи сердца и умы. Подсказку здесь можно извлечь из соображений Бердяева – близкого друга сестер. «Влияние Ницше было основным в русском ренессансе начала века», – писал Бердяев уже в 1946 г. в «Русской идее». Е. Герцык, с ее чуткостью к новейшим веяниям эпохи, заинтересовалась философией Ницше едва ли не раньше многих корифеев Серебряного века… «Но в Ницше, – продолжает Бердяев, – воспринято было не то, о чем больше всего писали о нем на Западе, не близость его к биологической философии, не борьба за аристократическую расу и культуру, не воля к могуществу, а религиозная тема. Ницше воспринимался как мистик и пророк».

Здесь естественно встает недоуменный вопрос. Ницше, глашатай «смерти Бога», изрыгнувший «проклятие христианству», самого Христа называвший в лучшем случае «интереснейшим из decadents», но, как правило, – идиотом и дегенератом, апостола же Павла – «гением ненависти», «фальшивомонетчиком», носителем «самой скверной вести» и т. п. («Антихрист»), – мог ли Ницше, дошедший до безумия в своей ненависти к религии, предложить русским интеллигентам «религиозную тему»?! Но как расшифровывает свою мысль сам Бердяев? В другом месте «Русской идеи» сказано: Ницше «хотел пережить божественное, когда Бога нет, Бог убит, пережить экстаз, когда мир так низок, пережить подъем на высоту, когда мир плоский и нет вершин. Свою, в конце концов религиозную, тему он выразил в идее сверхчеловека…»[129] Итак, в глазах Бердяева «религия» Ницше – это религия без Бога; но здесь для сознания европейского – contradictio in adjecto: противоречия, которые громоздит Бердяев, и его указание на «сверхчеловека» вряд ли с ходу прояснят вопрос.

Феномен Ницше сделался дерзким вызовом, – воистину камнем преткновения для русских мыслителей, возвращающихся к христианской вере. По своему душевному строю Ницше действительно был религиозен. Об этом свидетельствует, например, притча о «безумном человеке» из «Веселой науки» (знаменитый 125-й фрагмент). Безумный человек – это «внутренний человек» самого Ницше – бегает в разгар дня среди рыночной толпы с фонарем в руке и кричит: «Я ищу Бога! Я ищу Бога!» На недоумение окружающих он ответствует речью, в которую вылилась экзистенциальная тоска самого мыслителя: «Где Бог?.. Мы его убили — вы и я!.. Но как мы сделали это? Как удалось нам выпить море?.. Что сделали мы, оторвав эту землю от ее солнца? Куда теперь движется она? Куда движемся мы?.. Есть ли еще верх и низ? Не блуждаем ли мы, словно в бесконечном Ничто?.. Не наступает ли все сильнее и больше ночь? Не приходится ли средь бела дня зажигать фонарь?.. Бог умер! Бог не воскреснет!.. Самое святое и могущественное Существо, какое только было в мире, истекло кровью под нашими ножами, – кто смоет с нас эту кровь?..» Своим современникам-христианам Ницше – пасторский сын, сам теолог по образованию – устами «безумного человека» бросает с презрением: «Чем же еще являются эти церкви, если не могилами и надгробиями Бога?»[130] – И вот всю силу своего дарования Ницше отдал развенчанию, компрометации, ниспровержению христианских ценностей – представлений о Боге и Христе, христианской морали, философии, искусства, – всей христианской культуры. Собственные положительные идеи Ницше – «икона сверхчеловека» (Андрей Белый), мысли о культуре будущего – гораздо туманнее конкретной и злой критики Нового Завета, «добрых», «сострадания», «метафизики», «вещей в себе» и т. д. Ницше апеллирует к наличной страстной человеческой природе, и все возвышающиеся над ней идеалы под его пером оказываются насквозь лживыми и призрачными. Критика Ницше оказывалась во многом справедливой: отнюдь не он один указывал на лицемерие буржуазной Европы, все реже вспоминавшей о своих христианских корнях. Оправдывая инстинкты и проклиная аскезу, Ницше брал себе в союзники «материально-телесный низ» (М. Бахтин) и «молотом» своего философствования беспощадно уничтожал крупицы веры в человеческих душах. В начале XX в. не замечать явления Ницше сделалось невозможным; но откуда формальным европейским христианам было взять сил для противостояния ему? Также и перед русскими философами, идущими в основном путем «от марксизма к идеализму», Ницше поставил гигантский знак вопроса. Проигнорировать его означало бы сделать уязвимым для ницшеанской критики собственное зарождающееся религиозное мировоззрение.

Наш тезис касательно влияния Ницше на русскую философию Серебряного века таков: мы имеем в ней дело с многоликим феноменом постницшевского христианства[131] – плодом встречи и компромисса между традиционными христианскими воззрениями и идеями Ницше: учениями о трагедии, о сверхчеловеке, о необходимости «переоценки всех ценностей». Друзья и собеседники Евгении Герцык – Волошин, Бердяев, Иванов, Андрей Белый – все прошли через Ницше и представляют постницшевское христианство. Концепции русских религиозных философов оказались весьма своеобразным «богословием»[132], далеко уходящим от богословия церковного, а порой прямо-таки срывающимся в язычество (Иванов, Белый). Русские «теодицеи» и «антроподицеи», – а под жанры «оправдания» Бога или человека можно подвести едва ли не все философские концепции Серебряного века, – суть апологии перед лицом вызова Ницше, обоснование возможности и в XX в. веры в Бога, во Христа и даже в богоподобие человека. На рубеже XIX–XX вв. и в первые десятилетия века двадцатого русская мысль вела напряженный диалог с Ницше, хотя в явный философский дискурс диалог этот вступал не всегда. Можно было бы выявить присутствие интуиций Ницше даже у П. Флоренского и С. Булгакова, позиционировавших себя в качестве писателей церковных. С другой стороны, чрезвычайно интересно было бы обосновать глубокую связь с Ницше воззрений М. Бахтина, – однако повторим, что освещение в полном объеме темы «Ницше и русская философия» в нашу задачу не входит. Также и об Андрее Белом (с ним Е. Герцык встречалась на ивановской Башне, а позднее в Мюнхене), – быть может, самом пылком русском ницшеанце, мы здесь фактически только упомянем. Почти ровесники, Борис Бугаев и Евгения Герцык шли в сфере духа параллельными путями – через сходные этапы критицизма, символизма, антропософии; как и Евгения, Белый видел в Ницше носителя религиозной идеи, и тезис Бердяева об особенности понимания Ницше в России как раз в связи с Белым иллюстрируется лучше всего.

Опыт встречи с Ницше сестер Герцык и Андрея Белого был родственным по существу – приобщением к мировой глубине, так что философия Ницше сделалась для русских богоискателей на время эрзацем религии. Вот свидетельство Евгении Герцык об этом. В той главе ее «Воспоминаний», которая имеет название «Ницше», говорится о том, что после открытия сестрами книг Ницше «все пошло по-иному. Ночным веянием пронеслось над нашими жизнями: die Welt ist tief – мир глубок, – и возврата к плоскому скептицизму уже не было»[133]. За повседневным человеческим существованием внезапно раскрылся черный провал – бытийственная непросветленная бездна. Чтение Ницше стало совершенно новым экзистенциальным переживанием для Евгении и Аделаиды; это своеобразное посвящение (выражаясь на языке тогдашней эпохи) в корне изменило их мировосприятие. – А вот немножко смешное свидетельство Андрея Белого об открытии им для себя Ницше. На первой стадии понимания ницшеанства, пишет тогдашний «аргонавт», «пропасть разверзается у наших ног, когда мы срываем с явлений маску. Мы ужасаемся бездной, <…> разницей между видением и бытием». «При встрече с глубиной» «от свистящей бури глубины» охватывает ужас: «Получается впечатление пробуждения каких-то доселе спавших чудовищ духа. <…> Хаос начинает взывать. Сначала это – вкрадчивое мяуканье кошки. Потом – рев стихий. Хаос со свистом врывается в нашу жизнь…»[134] Свой опыт Белый конципирует метафизически, соотнося с «хаосом» Дионисовой бездны «напор встающей сущности (курсив мой. – Н. Б.)», – здесь он верен метафизику Шопенгауэру, которому следовал Ницше как автор «Рождения трагедии».

Однако уже в «Человеческом, слишком человеческом» сам Ницше начал свою бескомпромиссную борьбу со старой метафизикой, противопоставляющей «сущность» «явлению»: «В мире нет ничего “внутреннего” и “внешнего”», – заявляет Ницше, – нет ядра и скорлупы (образ из известного афоризма Гёте), маски и лица (образ из приведенной цитаты Андрея Белого). Между тем философы «мнят, что глубокие чувства вводят глубоко внутрь и приближают к сердцу природы», – ведь они «вообще перенесли понятия “внутри” и “снаружи” на сущность и явление мира». Но «“глубокая” мысль может все же быть весьма далека от истины, как, например, всякая метафизическая мысль». По Ницше, если в акте познания к «глубокому» чувству примешивается «глубокая мысль» (именно эту ситуацию пытается воспроизвести Белый), то ценностью при этом обладает лишь «сильное чувство», свидетельствующее опять-таки лишь о самом себе, а не об истинности своего объекта[135]. Прослеживая эти рассуждения Ницше, мы присутствуем при рождении его феноменологии. Тезис Ницше «мир глубок» следует понимать не метафизически, а феноменологически, избегая противопоставлять сущность и явление. Евгения Герцык восприняла Ницше более адекватно, чем Белый, будучи по складу ума феноменологом, – книги Ницше лишь пробудили ее феноменологические интуиции. Как и для Ницше, мерой глубины проникновения в вещь для нее была яркость и сила впечатления. Не случайно ею вынашивался замысел «философии абсолютности явления»: познающее «я», рассуждала она, привносит избыток реальности в познаваемый предмет, а не искажает якобы истинную сущность, трансцендентную опыту. Откровение глубины бытия переживалось Евгенией как «ночное веяние» из мировой бездны, но не как явление светлых метафизических сущностей (см. вышеприведенную выдержку из «Воспоминаний»). По меткому слову Андрея Белого, декадентов и символистов от людей XIX в. отличает не что-то иное, но как раз опыт бытийственной ночной бездны, – через Ницше Евгения родилась в символизм, в декаданс, в XX век.

Но какую все-таки роль сыграл Ницше в собственно религиозных исканиях Евгении? Благодаря «Рождению трагедии» и «Заратустре» мир предстал перед сестрами Герцык в его глубине, – однако приблизились ли они к Богу? Всякая ли «глубина» божественна? Русские поклонники Ницше хотели, идя по его стопам, «пережить божественное, когда Бога нет» (Бердяев); удалось ли это им? И знал ли опытно Бога сам Ницше? – Попытаемся понять эти вещи, поразмыслив о той мировой «глубине», о которой в связи с Ницше писали Евгения Герцык и Андрей Белый.

Слова «мир глубок» взяты Евгенией из самого значимого для нее сочинения Ницше – из книги «Так говорил Заратустра». Евгения имела в виду «песнь Заратустры», присутствующую в трех местах книги: в главе «Перед восходом солнца» приведены два стиха из нее, а в главах «Другая танцевальная песнь» и «Песнь опьянения» «песнь Заратустры» представлена полностью. Эта «песнь» рождается из созерцания «тайны ночи»; трагическая мудрость Заратустры – плод экстатического переживания, приобщения к тьме недр земли. Здесь квинтэссенция философии Ницше, то «положительное», что он хотел предложить взамен истины Христа.

О, внемли, друг!

Что полночь тихо скажет вдруг?

«Глубокий сон сморил меня, —

Из сна теперь очнулась я:

Мир – так глубок,

Как день помыслить бы не смог.

Мир – это скорбь до всех глубин, —

Но радость глубже бьет ключом:

Скорбь шепчет: сгинь!

А радость рвется в отчий дом, —

В свой кровный, вековечный дом!»

Контекст тех глав, куда вставлена «песнь Заратустры», действительно религиозный, – конечно, в языческом значении слова. Глава «Перед восходом солнца» (она содержит строки «Мир – так глубок, ⁄ Как день помыслить бы не смог») – это молитва сверхчеловека предрассветному небу: оно выступает здесь в роли некоей иконы «неведомого Бога» Ницше. Неблагодарное, почти бесплодное это дело – переводить смыслы ницшевских образов на философский, – вообще привычный понятийный язык! И поскольку без этого не обойтись, будем при таком неизбежном переводе предельно кратки. – Суть молитвы Заратустры – «Да» и «Аминь» бытию, бездонному небу, символу свободы, – вернее, случая. Отрицая власть высшего разума над миром, Ницше противопоставляет ему «мудрость» танца, божественную прихоть и игру. Досократики? Гераклит, для которого создатель и царь мира – это «дитя играющее, кости бросающее»?[136] Во всяком случае, бездонная небесная «глубина» здесь – это «глубина» дометафизической архаики, апеллирование к опыту человека, жившего задолго до Сократа, Платона и Аристотеля – родоначальников современного философского сознания.

В главе «Другая танцевальная песнь» «песнь Заратустры» завершает диалог Заратустры с «жизнью», представленной в образе менады; Заратустра здесь скорее сатир, эротически преследующий неуловимую менаду-жизнь. Данная глава воспроизводит сцену танца – дионисийской исступленной пляски-погони, состязания. Карнавальность (в бахтинском смысле) этой сцены, ее внеморальность («По ту сторону добра и зла обрели мы свой остров и зеленый свой луг», – говорит «жизнь» сверхчеловеку) придают ей острый языческий колорит – вводят в оргийную атмосферу. Здесь «песнь Заратустры» приведена уже целиком; ее последние пять строк намекают на переживание тайны мировой ночи, – это рождение радости из недр скорби, эмоция трагическая. Постепенно, языком намеков, Ницше вводит своего читателя в «Дионисово действо» – трагедию, которой он придает вселенский масштаб. Здесь продолжение идеи главы «Перед восходом солнца»: действительно, всецелое приятие бытия – «Да» и «Аминь» всем его вершинам и безднам – может быть только трагическим. Ницше пытается воскресить мироощущение язычника, лишенного духовных ориентиров; воздержимся сейчас от критики его замысла – она слишком очевидна…

Если в «Другой танцевальной песни» мы присутствуем, так сказать, при завязке трагедии – эротическом диалоге мужского и женского начал оргийной общины, то в «Песни опьянения» трагическая эмоция достигает кульминации. Медитативно вживаясь в каждый стих «песни Заратустры», Ницше воспроизводит тем самым фундаментальное переживание, сопровождающее греческую трагедию, – очищение, радостный катарсис, снимающий (в гегелевском смысле aufheben) трагические «страх и сострадание». Именно так, как трагический катарсис, следует понимать ту радость, рождающуюся из предельной, смертной скорби, которую «преподает» Заратустра своим ученикам (сцена эта – явная аллюзия на Гефсиманскую ночь). «Песнь опьянения» – это песнь исступленного вакханта, поклонника Диониса – бога вина и одновременно – трагического бога древних. Трагическая эмоция обсуждаемой главы вводит душу в ту дионисийскую стихию, которую Ницше описал в «Рождении трагедии». Это глубина мира, разверзавшаяся перед человеком, не искупленным Христом, – непросветленная бездна инстинктов, страстей, стихийных порывов, чудовищных, с точки зрения разума, вожделений…

Понятно, что «ночное веяние» из дионисийской бездны потрясло девочек Герцык – потрясло своей новизной и как бы подлинностью в сравнении с привычным для них «плоским скептицизмом», игнорировавшим мировую тайну, к которой влеклась на пороге XX в. новая душа. Тайна окутывала «Заратустру», личность и жизнь самого Ницше, – а то, что это была тайна и глубина его безумия, двадцатилетнюю Евгению еще не пугало. К счастью, на Ницше духовное развитие Евгении не остановилось. Достаточно скоро придет вполне трезвая оценка ницшевского феномена. Примерно в конце 1900-х гг. Ницше будет видеться ей в образе богоборца, причем не слишком высокого полета: «Мы объясняем гибель Ницше тем, что он, будучи по природе религиозным, боролся в себе с Богом и свои “бессмертные алкания” пытался утолить конечными, эмпирическими “свершениями”»[137]. Однако некоторые ключевые интуиции, питающие философию Ницше, прочно внедрились в душу Евгении. Трагизм ей не привился – юношеская трагическая бравада была преодолена впоследствии благодатной церковностью, – сыграла свою роль также и природная веселость Евгении вместе со здравомыслием[138]. Но ключевым для философии жизни является приятие всей полноты бытия, – и не стоят ли именно ницшевские «Да» и «Аминь» бытийственным безднам за страстными панегириками советской действительности в письмах Евгении 1930-х гг. подруге в Париж?..

От увлечения феноменом Ницше символистов (включая в их число и сестер Герцык) нас отделяет более чем вековая дистанция; для нас было бы странным разделять их восторги. Пройдя через серьезный многолетний церковный опыт, мы уже вправе дать свой собственный комментарий к вдохновлявшему юную Евгению ницшеанскому тезису «мир глубок». Увы, Ницше плавал не слишком глубоко и не был оригинальным, проблематизируя мировую глубину. Та «глубина», о которой он писал, прежде всего в «Рождении трагедии», была осмыслена и оценена христианством уже на заре монашеской аскетики – теми «отцами-пустынниками» IV в., которые, покинув развращенный мир в своей жажде душевного спасения, основывали в египетской Фиваиде скиты и монастыри. «Аз есмь пучина греха»: эти слова из молитвенного причастного правила правомерно толковать как сумму христианского покаянного подвига. Христианин видит в себе «пучину» греховных страстей, но, в отличие от Ницше, не останавливается на ней, не копается там со сладострастно-тщеславным вниманием, не закрепляет с помощью остроумных концепций свои темные состояния, но стремится из бездны в область Божиего света. Он убежден и знает по опыту, что есть реальность более «глубокая», чем «пучина греха», дионисийская бездна: это светоносная реальность встречи с живым Христом. Она не так уж далека от каждого из нас, к ней в какой-то мере причастен всякий христианин: в этом благодатном свете на самом деле, по новозаветному слову, христиане живут, и движутся, и существуют.

В другом церковном тексте – в одной из молитв последования Великого повечерия – говорится о мировой «бездне», которая «запечатана» «страшным и славным» именем Бога. Дионисийская «глубина», столь занимавшая и в конце концов затянувшая в себя Ницше, христианским сознанием расценивается как ад – область макрокосмическая в первую очередь, однако в силу подобия макро– и микрокосма, т. е. человека, являющаяся также одним из аспектов человеческой души. Победа над ней, просветление Святым Духом этих темных недр человеческой природы – цель аскетического усилия христианина. Только имя Божие – имя Христово – защищает и хранит христианина от губительного воздействия «бездны», – от таящихся там на самом деле темных духовных существ. Ницше, забывший это имя, провозгласивший смерть Бога, был беззащитен перед адскими силами – перед тем, что он называл стихией Диониса. Мня себя «учеником» этого «философа»[139], он на самом деле сделался жертвой адского легиона. Все эти достаточно страшные вещи, связанные с демоническим опытом Ницше, вошли в культуру русского символизма, образовав тем самым весьма прихотливый сплав с идеями и устремлениями христианскими.

Как мы видим, комментируя ницшеанское «die Welt ist tief», столь поразившее Евгению Герцык, можно привлекать, наряду с категориями метафизики Шопенгауэра и раннего Ницше, также представления христианской космологии и аскетической антропологии. Однако о тех же самых предметах можно говорить и на вполне позитивном языке: вместо того чтобы рассуждать о микрокосмическом аде и дионисийских состояниях, правомерно вспомнить о 3. Фрейде и психологическом «бессознательном», проблематизированном Фрейдом. В своем понимании человеческой природы психолог Фрейд следовал за философом Ницше. Принципиальная близость их антропологий порой приводит этих мыслителей к практически идентичным формулировкам, – например, когда речь шла о роли инстинктов в душевной жизни человека. «Лишь с трудом и изредка выпадала возможность угодить им (инстинктам): главным образом им приходилось искать себе новых и как бы уже подземных удовлетворений. Все инстинкты, не разряжающиеся вовне, обращаются вовнутрь — это и называю я уходом-в-себя человека»: кто это пишет – Фрейд о вытеснении в бессознательное либидозных желаний? – Нет, это слова «психолога морали»[140] Ницше, анализирующего формирование в человеке «нечистой совести»[141]. В своем призыве к вскрытию и разоблачению потайной изнанки моральных добродетелей, в обнаружении в их основе все тех же инстинктов, физиологии, «природы», Ницше выступает как прямой предтеча Фрейда. «Почти все, что мы называем “высшей культурой”, покоится на одухотворении и углублении жестокости — таково мое положение»[142], – утверждает Ницше; Фрейд в своем учении о сублимации как истоке творчества лишь заменяет слово «жестокость» данной ницшевской формулировки на «либидо», – впрочем, жестокость включается им в либидо как садистическая форма последнего. В душевной глубине людей, принадлежащих и к самым аристократическим расам, живет хищный зверь, «белокурая бестия», подавленная воцарившейся «рабской» культурой, – вот один из азов ницшеанства[143]. Но также и интерпретация Фрейдом сновидений его пациентов (чудовищная для «дневного» сознания) вскрывает в психике человека пласты столь архаичные, что за ними тоже просматривается образ почти что зверя…

Ницше скончался в 1900 г., – тогда же в свет вышла книга Фрейда «Толкование сновидений», которую ее автор всегда считал своим главным трудом. Фрейд словно принял от Ницше эстафету в разработке темы душевной бездны – под углом зрения психологии и психоаналитической терапии. Характеризуя психоанализ как науку, Фрейд писал: «Целью его является не что иное, как раскрытие бессознательного в душевной жизни»[144]. «Бессознательное» здесь – та же «Дионисова область» Ницше, с которой Фрейд имел дело как психолог и врач. Не принимая данных представлений полностью, – не разделяя самого пафоса воззрений Ницше и Фрейда, – мы, однако, с трудом можем себе представить ситуацию начала XX в., когда заявления о реальности, открытой ими, встречались в штыки, – настолько и в наших глазах скомпрометирована рациональная картина Вселенной. Между тем, как замечал в середине 1910-х гг. сам Фрейд, своим психоанализом он бросал «вызов всему миру», когда учил о существовании бессознательного и его влиянии на внутреннюю жизнь людей: его современники считали «бессознательное» за условный речевой оборот, не связывая с ним ничего действительно существующего[145]. Дофрейдовская психология занималась одним человеческим сознанием, душа была сведена к содержаниям рационально осознанным; вот то «плоско скептическое» мировосприятие, которое претило сестрам Герцык, от которого отвращался человек на пороге эпохи духовного возрождения.

Следуя по стопам Ницше, Фрейд шел в недра души и оказывался прежде всего «по ту сторону добра и зла» – глубже всех сознательных моральных установок человека. Удивительно ли, что его суждения шокировали современников? Ницше расшатывал духовные основы своей современности, разоблачая ее философию, мораль, науку, религию и т. д. – вскрывая их низменно-греховную, эгоистическую, едва ли не животную подоплеку. В сложной судьбе идей Ницше нас впоследствии будет интересовать лишь их влияние на русскую религиозно-философскую мысль. Что же касается Фрейда, то уже сам он «аналитически» выявил тайную причину той вражды к его учению, которая спонтанно вспыхнула в среде прежде всего его коллег. Психоанализ, заявил Фрейд, нанес «самый чувствительный удар по человеческой мании величия», – и здесь Фрейд ставит свое имя после имен Коперника и Дарвина, ранее него нанесших человеку «два великих оскорбления», лишивших его титула царя Вселенной. Ведь психоаналитическое исследование «указало Я, что оно не является даже хозяином в своем доме, а вынуждено довольствоваться жалкими сведениями о том, что происходит в его душевной жизни бессознательно»[146]. В отличие от Ницше, пытавшегося наметить «мост» от развенчанного им человека к «сверхчеловеку», Фрейд ограничивал себя областью описательно-терапевтической – «человеческой», даже «слишком человеческой». Своими трудами он поддержал дело дегуманизации европейского мировоззрения, начатое Ницше: фрейдовское либидо, властвующее над человеком, еще более дерзко эпатирует веру в «просвещенного человека», чем это делает «белокурая бестия» Ницше. Последний призывал к искусной работе с инстинктами, – говоря языком ницшевских образов, к скольжению по канату над бездной, к изживанию «природы» в танце и т. п., – Фрейд же уповал на сублимацию либидо в творчестве. При этом оба они проигнорировали возможность религиозного прорыва из дионисийско-либидных мрачных сфер в подлинно духовную область. Однако их вызов был адресован и христианству, – даже в первую очередь именно ему, а не психологии и морали.

«Духовный дядя»

Так Евгения Герцык назвала характер своих отношений с Львом Шестовым – большим, признанным в Европе философом-экзистенциалистом, своеобразно соединившим в своем мировоззрении сильнейшее влияние со стороны Ницше с библейской верой. Выросший в традиционно-иудейской семье, Шестов всю жизнь разрабатывал при этом некий устойчивый комплекс вольно-самобытных, хотя и ориентированных на Библию идей. К постницшевскому христианству, понятно, его воззрения не принадлежат; можно было бы подметить ряд перекличек шестовской философии с экзистенциализмом Бердяева, а также с философской антропологией М. Бахтина, глубоко созвучной еврейской мысли XX в. (М. Бубер, Ф. Розенцвейг). – Дружба Евгении Казимировны с Шестовым длилась с 1900 по 1927 г. В значительной мере она осуществлялась в форме переписки (письма 1900-х гг. все утрачены, но сохранилось несколько писем Евгении 1920-х гг., а два шестовских письма к ней Е. Герцык приводит в своих «Воспоминаниях»). Происходили также встречи в Москве и в Европе, где Шестов провел большую часть жизни. Евгения чувствовала большую душевную близость к этому человеку «великого ума» и «бездонного сердца», – так характеризовали Шестова его современники. Она не только вопрошала Шестова о насущнейшем духовном и делилась сокровенным, выстраданным: ее доверие к нему было так велико, что, обнищав в результате революции, она не постеснялась в какой-то момент попросить у него, тогда уже известного парижского литератора, несколько долларов или франков на поездку из Крыма в Москву…[147]

Однако почему тогда «дядя», а не духовный отец? Причина сознательного дистанцирования Евгении – отчасти в мировоззрении Шестова, ставящего острейшие экзистенциальные вопросы, но при этом отказывающегося давать общезначимые ответы на них, – в конечном счете, он был крайним индивидуалистом. Да и склад ума Евгении был скорее «эллинским», чем библейским: человеком пламенной, безумной веры она отнюдь не была, – Шестову же казались глубоко чуждыми ее «дионисические» искания. Шестов не мог дать духовной опоры Евгении; с другой стороны, и того полного равноправия, которое Евгения ощущала в обществе Бердяева, в их дружбе не было. Не ее одну смущали противоречия в феномене Шестова. «Сам он такой деловой, крепкими ногами стоящий на земле. Притронешься к его рукаву – добротность ткани напомнит о его бытовых корнях в киевском мануфактурном деле. Когда садится к столу, широким, хозяйским жестом придвинет к себе хлеб, масло, сыр… <…> Во всем его облике – простота и в то же время монументальность»[148], – это облик. А в философии – «апофеоз беспочвенности», дух трагедии, пафос безумия, абсурда, слезы и вопли… О тайне Шестова писал С. Булгаков; его друг Бердяев говорил о трудности философского диалога с Шестовым, о неизбежности недоразумений при попытках адекватно понять шестовскую мысль…[149]Короче говоря, у Евгении были все основания для несколько отстраненного общения с Шестовым, и к этому мы будем не раз возвращаться, размышляя о шестовской философии.

Заочное знакомство Евгении Казимировны с еврейским мыслителем произошло в 1900 г., когда она только что начала обучение на курсах Герье. Весьма «продвинутая» первокурсница, она скучала на лекциях корифеев отечественной гуманитарной науки. Истина, красота, нравственные идеалы – все, что они провозглашали, уже не захватывало душу, плененную парадоксами сочинений Ницше. Ценности христианской культуры были там «переоценены» – т. е. обесценены, развенчаны; идеалы объявлены «человеческими, слишком человеческими», – оказались под вопросом сам человек и его достоинство. Гуманизм, позитивизм, идеализм – все это представлялось Евгении философским прошлым, глухой, сонной провинцией духа, школярством, которое боится мысли острой, свежей, будоражащей, – казалось в конечном счете той ложью «взрослых», против которой сестры Герцык восставали еще в детстве.

Между тем «дома лежит книга. Совсем неизвестного автора. Вот она мне – живой родник. Самое нужное – самыми простыми словами»[150]. Это книга Льва Шестова «Добро в учении гр. Толстого и Ф. Нитше»[151], только что вышедшая в свет. Она писалась за границей в 1897–1898 гг., была закончена в Швейцарии. Шестов приступил к ней, уже перенеся тяжелую нервную болезнь (это помогло ему изнутри приблизиться к опыту Ницше) и реальный страх смерти; прежде произошло некое «неизвестное трагическое событие в его личной жизни»[152]. Путь книги к читателю легким не был: русские журналы отказывались ее печатать, – в частности, не поддержал Шестова, обратившегося в «Вестник Европы», и В. Соловьев. Автор «Оправдания добра» посоветовал Шестову вообще отказаться от публикации книги и сказал, что ему самому совесть не позволяет рекомендовать ее в журнал. Шестовская книга подрывала авторитет «добра», лишала его статуса абсолютного идеала, так что реакция Соловьева была закономерной. Тем не менее позднее Соловьев косвенно помог Шестову, и книга о Толстом и Ницше вышла точно на рубеже 1899–1900 гг.

С января 1900 г. в журнале «Мир искусства» по частям печаталась другая книга Шестова – «Достоевский и Нитше (философия трагедии)»; Евгения с восторгом находила свое и в ней. Что же в рассуждениях Шестова показалось ей столь интимно-близким? Философское обоснование той самой беспочвенности, в которой она провела все сознательные годы своей предшествующей жизни и которая с некоторого момента стала ей тягостна, – иными словами – проблематизация ее собственной экзистенциальной ситуации. Оказывается, не только она и ее сестра страдали «от своей отрезанности от корня жизни»[153]: в биографии многих, в том числе и замечательных людей «наступает час, когда обличается внезапно, катастрофически лживость всего, что казалось незыблемым, – добро, осмысленность жизни, истина. Человек повисает над бездной…» [154] Шестов показал, каким образом это произошло с Достоевским и Ницше, как к подобному опыту оказался причастным Толстой. Живя доселе без прочной бытийственной опоры, Евгения теперь ощущала себя этим самым «человеком над бездной»: «бездну» – дионисийскую «пучину греха», темную область бессознательного, до Шестова ей уже открыл Ницше («die Welt ist tief»), и она чувствовала ее присутствие в собственной душе. Именно интуиция беспочвенности – некоей подвешенности, экзистенциальной бездомности – то, что сблизило, сроднило Евгению и Шестова, – оба они были обязаны всеми этими вещами Ницше. «Человек… над бездной»: Евгению в юности влекла именно «бездна» с ее тайной, тогда как Шестов был поглощен самим «человеком», его трагической судьбой. Потому Евгения вскоре сошлась ближе с «людьми бездны» – поклонником Диониса Ивановым и Бердяевым, увлеченным идеей Ungrund’a Я. Бёме, и общение с Шестовым в значительной мере утратило для нее интерес. Экзистенциальная философия в шестовском варианте не удовлетворяла ее; умственная близость Евгении с Шестовым проистекала только из их общей захваченности феноменом Ницше.

Каким же было отношение к Ницше самого Шестова, как идеи Ницше отразились в шестовской версии экзистенциализма? Помня о Евгении Герцык, попробуем здесь набросать эскиз проблемы «Шестов и Ницше»[155].

Шестов приступил к изучению трудов Ницше в 1896 г. во время пребывания за границей. Вот что он рассказал об этом своему другу Б. Фондану: «Сначала я прочел “По ту сторону Добра и Зла”, но я не очень-то ее понял, вероятно, из-за афористической формы… Затем я читал “Генеалогию морали”. Я начал читать в 8 вечера и кончил только в 2 часа ночи. Книга меня взволновала, возмутила все во мне. Я не мог заснуть и искал аргументов, чтобы противостоять этой мысли, ужасной, безжалостной… Конечно, Природа жестока, безразлична. Несомненно, она убивает хладнокровно, неумолимо. Но мысль ведь не природа. Нет никаких оснований, чтобы она желала также убивать слабых, подталкивать их; зачем помогать Природе в ее страшном деле? Я был вне себя… Тогда я ничего не знал о Нитше; я ничего не знал о его жизни. Впоследствии <…> я прочитал заметку о его биографии. Он также был из тех, с которыми Природа расправилась жестоко, неумолимо: она нашла его слабым и толкнула его. В этот день я понял». Чтение текстов Ницше сделалось для Шестова жизненным событием, потрясением, неким посвящением: «Я чувствовал, что в нем мир совершенно опрокидывался. Я не могу передать впечатления, которое он произвел на меня»[156].

В непосредственной реакции на аморально-жестокие пассажи Ницше, – а это был поначалу самый резкий протест, – сказалась редкая врожденная доброта Шестова. Его дочь в книге «Жизнь Льва Шестова» рассказывает о деятельной жалости ребенка-Шестова к убогим бездомным животным. Став студентом-юристом, Шестов увлекся – в силу той же его вселенской жалости – рабочим вопросом; в своих статьях 1880-х гг. он писал о «крайней нищете» русского крестьянства. По складу души он был революционером; однако, парадоксальным образом, от симпатии к идеям народовольцев, а также вообще от социальной борьбы его отвратил «научный, марксистский социализм»[157]. Объектом пламенного сочувствия Шестова было отдельное живое страдающее существо, доведенный до последнего отчаяния человек (а отнюдь не абстрактный пролетариат), который и сделался впоследствии средоточием шестовской философии. Библейский Иов, Лютер, Кьеркегор, Достоевский, Ницше – все они были подведены Шестовым под тип невинного страдальца; «правда» такого человека – его претензия на маленькое житейское счастье, просто благополучие – мыслителем абсолютизировалась, объявлялась высшей ценностью. Шестов-философ оказался революционером куда более радикальным, нежели Маркс и Ленин: во имя конкретной личности он ниспровергал не просто общественный строй, а сами законы бытия с их столпами – наукой, моралью, религией… Также и философию Ницше, о чем свидетельствует его рассказ Фондану, Шестов «понял» – принял и сделал творческим истоком собственных исканий исключительно потому, что она открылась ему как свидетельство безысходного страдания. «Понимание» книг Ницше означало для Шестова осознание их связи с личностью автора. Богохульство, человеконенавистничество, сатанинская ирония и пр., – ницшеанский пафос в целом Шестов возвел к естественной озлобленности от неизлечимой болезни, к чувству безнадежности, к горькому недоумению от несправедливости судьбы – к жизни, к самой экзистенции Ницше, которая была одной сплошной невыносимой мукой.

Призыв Ницше к великой революции в сфере духа – к «переоценке всех ценностей» многовековых культур прошлого – вдохновил Шестова на самую радикальную борьбу со знанием и моралью. Как всегда, идея, пришедшая в Россию с Запада, была здесь доведена до своей абсурдной крайности. Ницше ценности «переоценивал» – Шестов их попросту философски упразднял: начиная с книги о Лютере, написанной в 1914 г. («Sola fide – только верою»), он, следуя своей софистической логике, обосновывал абсолютную вредоносность, гибельность равно как познания, так и следования нравственным заповедям. Подхватив некоторые мысли Кьеркегора, он заключил, что смысл грехопадения, о котором повествует Библия, состоит в овладении человеком навыком познания и различения добра и зла. Путь познания и нравственного совершенствования, как к истоку, софистически возводился Шестовым к инспирации змея, которого мыслитель вполне традиционно считал дьяволом. Послушанию законам природы и морали Шестов противопоставлял веру в Бога – веру безумную, абсурдную. При этом, предельно обостряя свое воззрение, Шестов порой оправдывал следование злу, пороку, кощунству и т. п., доводящее человека до отчаяния – необходимого условия, как он полагал, подлинной веры. Таким был, например, ход его мысли в «Sola fide». Даже и поздний Шестов был убежден в святости героя повести Достоевского «Записки из подполья», в правомерности его бунта против «вечных истин»[158]. Такое метание между двумя полюсами – порока и веры – напоминает религиозность Распутина, а также тезис Д. Мережковского о двух бытийственных безднах, верхней и нижней, где-то в последней глубине смыкающихся… Подобное манихейство носилось в самом воздухе Серебряного века.

Книга о Толстом и Ницше, так воодушевившая Евгению Герцык, была первым опытом Шестова по ниспровержению морали: в ней про-блематизируется – и философски компрометируется добро в его абстрактности, как категория морали, абсолютизируемая и подменяющая собою Бога. Шестов прослеживает основные вехи духовного пути двух, казалось бы, писателей-антиподов – «русского христианина» Толстого и «немецкого антихриста»[159] Ницше в аспекте их отношения к добру. Играя парадоксами, Шестов намекает на то, что на самом деле не такие уж они антиподы, хотя один всю жизнь призывал к добру, а другой добро клеймил, – оба в их существе безверы. И, показав бессилие добра в судьбе обоих, мыслитель завершает свою книгу программным для самого себя тезисом: «Нитше открыл путь. Нужно искать того, что выше сострадания, выше добра. Нужно искать Бога»[160]. Евгения, прочитав эти строки и решив, что их автор Бога уже нашел, – во всяком случае, знает к Нему путь, – забросала Шестова письмами с требованием разъяснения, уточнения этих слов. Но ответы Шестова были уклончивы и вызывали досаду его корреспондентки. Засунув куда-то шестовские письма, она к ним больше не возвращалась. Не потому ли «тоненькая пачка» их в конце концов потерялась, что идеи Шестова были не нужны Евгении на ее собственном пути?..

Между тем книга Шестова – первое весомое суждение о Ницше в России – сыграла огромную роль в русской рецепции Ницше, – дала фактически установку для последующей оценки и интерпретации феномена Ницше русскими мыслителями. Также и просвещенные европейцы согласились с шестовским «апофеозом» автора «Воли к власти» и «Esse homo», о чем свидетельствует примечательный эпизод из биографии Шестова. В 1923–1924 гг. вышли в свет в немецком переводе обе книги Шестова с его трактовкой личности и наследия Ницше – о Толстом и Ницше и о Достоевском и Ницше. С шестовскими книгами познакомились германские ницшеведы, и Шестов получил приглашение вступить в Ницшевское общество (Nietzsche-Gesellschaft). Так, как Шестов, еще никто не прочитывал Ницше: «Возможно, только русский смог увидеть Ницше в таком свете; однако его глубокий психологический подход существенно восполняет образ Ницше, привычный для нас в Германии», – писал Р. Линдерман в своем обзоре новой литературы о Ницше, опубликованном в журнале «Траль»[161]. Конечно, это было лишь началом жизни идей Ницше: невероятным образом в них обрели источник вдохновения не только еврейский мыслитель Шестов, но и идеологи Третьего рейха; Ницше описывали в качестве «монаха сатаны» (Т. Манн) – но и как нового Христа (Андрей Белый)…

В своих ранних книгах о Ницше Шестов апологетически строит всецело положительный образ Ницше-человека. Проблематизировавший христианскую добродетель, едко осмеивавший ее, Ницше под пером Шестова предстает по сути христианским святым, – именно в силу своей личной высочайшей нравственности: «Он не мог и ребенка обидеть, был целомудрен, как молодая девушка, и все, что почитается людьми долгом, обязанностью, исполнял разве что с преувеличенным, слишком добросовестным усердием»[162]. Хотя для Ницше в теории «добро было приблизительно тем же, чем дьявол для гётевской Гретхен» (с. 80), «ни пьянства, ни разврата, ни дуэлей, ни всего прочего, чем была наполнена жизнь гр. Толстого, у него не было» (с. 97). Шестов решительно отметает любые подозрения в аморальности Ницше, – даже и самой утонченной (ею Т. Манн наделил своего Леверкюна). Еще более рьяно, чем поздний Толстой, молодой Ницше всецело «служил “добру”» (там же). Как и в случае Толстого, добро поначалу выполняло для него роль Бога; но вот «добро сыграло с ним коварную шутку», – так развивает свою мысль Шестов. Казалось бы, за свою добродетель Ницше должен был быть награжден эквивалентными ей жизненными благами; однако «ему не было и 30 лет, когда с ним произошла та страшная метаморфоза, которая называется болезнью. <…> Он, уснувший юношей, проснулся разбитым старцем со страшным сознанием, что жизнь ушла – и не вернется никогда. А смерти нет – нужно жить <…>» (с. 98).

Именно здесь, в страданиях Ницше от неизлечимой загадочной болезни, и следует, по Шестову, искать истоки его самобытной философии (книгу «Рождение трагедии», написанную еще в период относительного здоровья Ницше, Шестов был склонен причислять к кругу его чисто филологических штудий). Ницше не то что озлобился в физических муках, – скорее, он не мог принять несправедливости происшедшего с ним. Его сочинения подпитывал отнюдь не протест страждущей телесно-душевной природы: Шестов расслышал в них голос начала высшего – совести Ницше. «Перед нами факт необычайного, огромного значения: совесть восстала в человеке против всего, что было в нем “доброго”. Он (Ницше) требует от нас, чтоб мы вновь пересмотрели все обычные наши представления о добре и зле» (с. 111): вот он – вызов Ницше своим мыслящим современникам вместе с их потомками! Согласно Шестову, именно совесть Ницше «приводит его наконец к признанию, что все “хорошее” – “дурное”, и наоборот. Из этих настроений вытекла его философия» (там же). – Итак, идеи Ницше продиктованы ему его совестью: голосом Бога – для верующего, верховной нравственной инстанцией – для агностика. Сходным образом, как экзистенциально весомое свидетельство, воспринимали их и другие русские мыслители. Так, Бердяев, полемизируя с Шестовым, как бы проговаривается и открывает важный секрет русского религиозного ренессанса начала XX в.: «…Ницше <…>, по моему убеждению, служил делу христианского возрождения»[163] – провоцировал не столько на апологию, сколько на обновление традиционных христианских представлений.

С мыслью о жизненной подлинности философии Ницше вряд ли кто-нибудь станет спорить; однако, по-видимому, Шестов все же сильно упрощает экзистенциальную ситуацию Ницше. Получается, что Ницше следовал добродетели, уклоняясь от «жизни» в надежде воздаяния – защиты от бед; трудно предположить такое наивное мироощущение у автора «Рождения трагедии», изначально столь чуткого к мировой тайне и трагизму человеческого существования. Но, быть может, Шестов хочет навязать Ницше собственное воззрение – нежелание религиозно принять тайну невинного страдания, страдания праведника, которая христианством именуется тайной креста, – навязать вместе с какой-то вульгаризированной верой в карму – закон эквивалентных воздаяний. Здесь, как и впоследствии, Шестов «ломится в дверь, открытую христианством, но не может войти в нее», – как заметил Бердяев, оппонент и друг Шестова[164]. Мотивы борьбы пасторского сына Ницше с «Распятым», надо думать, были сложнее и таинственнее, чем разочарование в «Боге-добре», в морали и науке. Здесь налицо «шестовизация» Ницше, – в такого рода редукции мировоззрения героев его книг постоянно уличал Шестова тот же Бердяев[165]. – Между тем в этой ранней книге Шестова зарождается его собственный философский метод – «выслеживать до конца судьбы отдельных людей»[166], дабы в извивах этих судеб находить уточняющие детали для собственной, телеологически заданной философской концепции. Редуцирование при этом неизбежно, и Ницше здесь разделяет участь Толстого, Достоевского, Лютера, Паскаля и т. д.

На заре Серебряного века Шестов создал образ Ницше – невинного страдальца, задав тон многим последующим религиозно-философским суждениям. Именно этот образ предносился взору девочек Герцык, вызывая их сочувственную любовь (увы, вместе с усвоением ряда ницшевских идей). Если «бездонное сердце» Шестова поначалу восставало против ницшевского «апофеоза жестокости», то спустя пару лет он не просто оправдывает ницшеанский строй идей, но и наделяет базельского мыслителя высочайшими нравственными титулами. Ничтоже сумняшеся, он пишет: «У Нитше было святое право говорить то, что он говорил. Я знаю, что слово “святой” нельзя употреблять неразборчиво, всуе. Я знаю, что люди охотно злоупотребляют им, чтобы придать больше весу и убедительности своим суждениям. Но в отношении к Нитше я не могу подобрать другого слова. На этом писателе – мученический венец. У него было все отнято, чем красится обыкновенная человеческая жизнь, и взвалена такая тяжелая ноша, какую редко кому-либо приходится нести на себе»[167]. «Канонизация» Шестовым Ницше вызвала к жизни образ Ницше как великого посвященного, а то и нового Христа (Андрей Белый) и далее, вплоть до клубка парадоксов К. Свасьяна, стянутых к символу «бережно несомой (несомой именно Ницше. – Н. Б.) гаши Грааля». Сосредоточиваясь на вполне определенных деталях биографии Ницше, К. Свасьян идет по стопам его апологетов Серебряного века: оказывается, все «близкие и случайно знакомые» Ницше свидетельствуют, что «атмосфера “святости” и “праведности” овевала будущего “безбожника” с детских лет»; гимназические товарищи называли его «маленьким пастором» и сравнивали с «двенадцатилетним Иисусом в храме»; «туринские торговки виноградом» «узрели сквозь личину “безбожника” лик подлинно христианской распинаемой святости» [168] и т. д. Отголоски восторга Шестова перед Ницше доносятся и до наших дней…

Итак, Шестов в книге о Толстом и Ницше почти всерьез отстаивает святость автора «Заратустры»[169]; с этим тесно связан предложенный им принцип интерпретации текстов Ницше – «с точностью наоборот» по отношению к их буквальному значению. Такая герменевтика базируется на категории «маски»[170], которая якобы всегда закрывала лик Ницше. «Разве книги не затем пишутся, чтоб скрыть то, что таишь в себе», – цитирует Шестов Ницше и добавляет: «Он всего более боялся быть разгаданным»[171]. Вот Ницше вроде бы «играет святынями» – «но это все – напускное» (с. 115); вот он подсовывает читателю «икону» Заратустры – однако «идеал сверхчеловека» ему абсолютно чужд (с. 116).

Вот он, наконец, изрыгает свое «проклятие христианству» – поносит апостолов, первохристиан, глумится над Новым Заветом, страшно кощунствует, говоря о Христе, – и это уж помимо втаптывания в грязь Церкви, священства, «переоценки» – развенчания всей христианской культуры… – и что же? По Шестову, «для того, кто внимательно изучал Нитше, не может быть сомнения, что его нападки направлены не на христианство, не на Евангелие, а на так распространенные повсюду общие места о христианском учении, которые от всех, – и от самого Нитше, – застилают смысл и свет правды» (с. 123). Антихрист ли, антихристианин, ученик Диониса и т. д. – все эти самохарактеристики Ницше оказываются для Шестова лишь «маской»; на самом же деле Ницше не кто иной, как самый глубокий и святой христианин, давным-давно осуществивший христианский нравственный идеал и искавший вещей, высших этого идеала. – Искавший – и нашедший! Со свойственной ему патетикой Шестов заявляет, что «Нитше открылась великая истина» – эзотерическая тайна христианства, на которую якобы намекают евангельские слова о том, что «солнце одинаково всходит над грешниками и праведниками».[172] «Он понял, что зло нужно так же, как и добро, больше, чем добро, что и то и другое является необходимым условием человеческого существования и развития» (с. 123). Иными словами, Шестов относит мировоззрение Ницше к манихейскому типу, весьма занимавшему его самого (впоследствии он не раз будет проблематизировать манихейство, например, в связи с фигурой бл. Августина). Заметим здесь вскользь, что дух манихейства проникнет в русский Серебряный век не только через феномен Ницше (как в случае Шестова и Мережковского), но и посредством антропософии Р. Штейнера, в свою очередь испытавшего воздействие идей базельского мыслителя…

«Шестовизируя» Ницше, его российский апологет представляет автора «Esse homo» в качестве борца против распространенных повсюду «общих мест о христианском учении»; так воззрения Ницше восполняются чисто шестовской интуицией – философским неприятием всяческих умозрительных «общих мест» («всемства»), подменяющих собою, согласно Шестову, истину живого отношения. По-шестовски звучит и тезис о том, что зло нужнее добра: уже в «Достоевском и Нитше», а еще в большей степени в «Sola fide» с полной отчетливостью выступит убеждение Шестова в том, что действительный экзистенциальный прорыв – выход в пространство веры – возможен лишь из «подполья», из бездны греховного зла и отчаяния. Так апология страдающего Ницше незаметно переходит в апологию антихристова зла. Однако, опять-таки, абсурдным было бы представлять Шестова в качестве сторонника сатанизма: его заигрывание со злом – это отчасти эпатаж и диалектические конструкции. «Л. Шестов, в сущности, очень любит “добро” и борется против “зла”»[173], – справедливо замечает Бердяев. Шестовские нападки на «добро» в книге о Толстом и Ницше есть в какой-то степени стилистическая фигура, за которой – апология маленького страдающего человека. – Шестовский метод толкования книг Ницше «с точностью наоборот» подхватит Андрей Белый, который создаст панегирическую концепцию феномена Ницше как провозвестника обновленного христианства. А Вяч. Иванов, хотя и позиционировавший себя в качестве христианина, на деле усвоит и на собственный лад разовьет как раз языческую – дионисийскую струю ницшеанства, просто проигнорировав проблему отношения Ницше к христианству, добру и злу, которые для него самого сделались пустым местом. Наконец, Бердяев, воспринявший феномен Ницше адекватно (а не «с точностью наоборот»), признает экзистенциальную подлинность его свидетельства и отреагирует на него собственной версией христианства… Так или иначе, Шестов был в России пионером, когда включил Ницше в круг особых приверженцев христианской традиции.

* * *

Итак, в книге о Толстом и Ницше Шестов проблематизировал категорию добра — задался целью обосновать бессилие добра в жизни человека, а также указал на метаморфозы этой категории: оказывается, за настоящее добро можно бороться под знаменем зла, – и напротив, добро превращается в реальное зло, когда, утратив свою живую энергию, оно застывает в умозрительную догму. Чуткую Евгению Герцык привлекло здравое зерно шестовских воззрений, развиваемых к тому же с таким искренним пылом. Параллельно она читала журнальный вариант другого труда Шестова; книжная версия его вышла в свет в 1902 г. Та же самая проблема христианской морали в книге «Достоевский и Нитше (философия трагедии)» освещена с другой стороны – под углом зрения зла. Шестовские книги о Толстом и Ницше и о Достоевском и Ницше тем самым вместе составляют диптих, конечный смысл которого – выход «по ту сторону добра и зла» самого Шестова, следующего в этом за Ницше. Действительно: как мы видели, книга о Толстом и Ницше ниспровергает абстрактное добро, которое предает своих адептов. А книга о Достоевском «реабилитирует» реальное зло и объявляет его «залогом будущего». Согласно раннему Шестову, абстрактные добро и зло утратили свой изначальный смысл и не могут больше служить ориентирами человеку. Потому, заключает Шестов, надо, отложив в сторону мораль, искать других подходов к проблеме человеческого существования.

Обратимся к книге Шестова о Достоевском и Ницше. Отметим прежде всего, что она существенно уточняет прежнее мнение Шестова об истоке ницшевской философии с ее «апофеозом жестокости»[174]. В книге о Ницше и Толстом идеи и пафос Ницше возводятся к его болезни и протесту совести; здесь же рождение Ницше-философа привязано к таинственному духовному событию – к тому внезапному потрясению всего его человеческого существа, которое привело к утрате мыслителем веры во все прежние идеалы. Об этом Ницше рассказывает в предисловии 1886 г. к книге «Человеческое, слишком человеческое» (написана в 1876 г.). Тогда, летом 1876 г., духовно «умер» Ницше-филолог и «родился» Ницше-антихристианин, «ученик философа Диониса».

Опять-таки, Шестов сильно редуцирует – «шестовизирует» (Бердяев) перелом мироощущения Ницше, ограничивая его смысл открытием реального зла, что повлекло за собой «переоценку» философом «всех ценностей»: опыт, описанный Ницше в предисловии к «Человеческому, слишком человеческому», гораздо глубже и духовно значительнее. Прав Шестов в одном: с момента этого события Ницше стал писать с позиции зла, стал его апологетом. В тот летний, 1876 г., день Ницше испытал натиск со стороны некоей объективной силы и принял ее «предложение», сделавшись «свободным умом» – после «великого разрыва», отречения от всех прежних верований и идеалов. Исключительная яркость этого автобиографического свидетельства Ницше вдохновила автора «Доктора Фаустуса» на его художественное переосмысление, – заметим, весьма точное в духовном и метафизическом отношении: в содержательный центр своего романа Т. Манн поместил сцену сделки с чертом композитора Адриана Леверкюна, ставшего в результате этого «монахом сатаны»…

Евгению Герцык в шестовской книге захватило как раз описание душевной катастрофы, случившейся с Ницше, – описание опять-таки «шестовизированное», быть может, приспособленное к неизвестному переживанию самого Шестова и уж точно – к его «философии трагедии»[175]. Со стороны Евгении это было проявлением юношеского романтизма, которому всегда импонирует «трагическое». Между тем опыт Ницше в действительности страшен, будучи опытом подчинения внешней беспощадной силе. «Великий разрыв, – пишет Ницше, – приходит <…> как подземный толчок; юная душа (Ницше в 1876 г. было около 32-х лет. – Н. Б.) сразу сотрясается, отрывается, вырывается – она сама не понимает, что с ней происходит. Ее влечет и гонит что-то, точно приказание; <…> “Лучше умереть, чем жить здесь” — так звучит повелительный голос и соблазн; и это “здесь”, это “дома” есть все, что она любила доселе!»[176] Странным образом «свободный ум» рождается через насильственный шок, некий экстаз. «Я не понимал себя, но инстинкт действовал как повеление. Должно быть, наше далекое прежнее предназначение распоряжается нами»[177], – так сам Ницше пытается объяснить происшедшее с ним; иными словами – «будущее управляет нашим сегодняшним днем»[178].

О том, что вихрь, вторгшийся в «юную душу» Ницше, был по природе силой темной, свидетельствует его дальнейший рассказ о «великом разрыве». Ницше с настойчивостью подчеркивает, что то было началом разрушительной болезни[179], – и все представленные им симптомы говорят о тяжелом, не столько душевном, сколько духовном недуге. В леденящей атмосфере (см. соответствующие страницы «Доктора Фаустуса» [180]) «ненависти к любви» в тот роковой для Ницше день им совершались «святотатственные выпады»; «освобожденный, развязавшийся» субъект «стремится теперь доказать себе свою власть над вещами» (вот он – настоящий исток «Воли к власти»!), «блуждает, полный жестокости и неудовлетворенных вожделений», принося в жертву своей пробудившейся с дикой силой «гордости» то, что оказалось под рукой: «Со злобным смехом он опрокидывает все, что находит скрытым, защищенным какой-либо стыдливостью; он хочет испытать, каковы все эти вещи, если их опрокинуть»; «с любопытством и желанием испытывать» он «проникает к самому запретному» и т. д. Конечно, прав Шестов, резюмирующий опыт Ницше: «В душе его зашевелилось нечто неслыханное, безобразное и ужасное»[181]. – И вот, наконец, свидетельство Ницше о «великом разрыве» как таковом, совершившемся под влиянием «все более опасного любопытства», когда ум его в «зловещей и злой игре» метался «беспокойно и бесцельно, как в пустыне», – свидетельство о начале «переоценки всех ценностей»: «Нельзя ли перевернуть все ценности? И, может быть, добро есть зло? А Бог – выдумка и ухищрение дьявола? И, может быть, в последней своей основе все ложно? <…> И не должны ли мы быть обманщиками?» Такая установка, принятая Ницше уже свободно и более или менее сознательно, духовно вывела его за пределы человеческого сообщества и, по его собственным словам, отдала во власть одиночества – «ужасной богини», «свирепой матери страстей»[182]. Ницше оказался в душевном «подполье» (Достоевский), в «психологической (и онтологической – микрокосмической. – Н. Б.) преисподней» (Фрейд). И снова прав Шестов: Ницше в «великом разрыве» действительно постигла «великая неудача», он подпал «великому безобразию» (с. 174), – великому несчастью, добавим мы от себя.

Ограничимся лишь немногими словами по поводу дальнейших этапов духовного пути Ницше, последовавших за «великим разрывом» 1876 г. В 1886 г., за три года до полного помрачения, он, прельщенный, думал, что почти достиг «великого здоровья». Нет, не одни муки от неименуемой психосоматической болезни стали его уделом, как утверждал Шестов: Ницше испытывал и периоды утонченного счастья, некоей радостной отрешенности от «да» и «нет», любви и ненависти; он переживал экстазы – блаженные «птичьи полеты в холодные высоты», – высочайшее же удовлетворение приносила ему вера в выздоровление… Главный бытийственный результат «великого разрыва» верно обозначен в «Воспоминаниях» Евгении Герцык: «человек» (т. е. сам Ницше) «повис над бездной» – через акт отречения его Я утратило связь с Богом, лишилось опоры на духовные ценности, оказавшись беззащитным перед обитателями «бездны». В терминах самого Ницше, его Я, избрав индивидуалистическое самостояние, должно было теперь научиться жить исключительно в своей собственной «перспективе»: ведь оно возжелало сделаться центром мира. «Центр» этот мыслился Ницше весьма своеобразно – весь прочий мир располагался под ним: «Наиболее желательным состоянием казалось мне “свободное витание над людьми, обычаями, законами и привычными оценками”»[183]. Позицию мегаломана, каким он сделался как бы в одночасье, Ницше сравнивает с существованием птицы: «…некая птичья свобода и птичья перспектива, нечто вроде любопытства и презрения одновременно» – вот указание на победу гордыни в его душе. Так возникла одна из «масок» Ницше – принц Фогельфрай (т. е. свободная птица), которого даже апологет и симпатизант Ницше, К. Свасьян, именует «бесноватым»…[184] Как видим, «подполье» Ницше было специфическим и предполагало экстатические «полеты». Феномен Ницше, «мученика познания» (К. Свасьян), гораздо сложнее, нежели «подпольный человек» Достоевского.

Книга Шестова о Достоевском и Ницше выстроена таким образом, словно ее автор пытается проникнуть в тайну мировоззренческого перелома – некоего потрясающего события в жизни его героев, оказывающегося тем самым то ли ее завязкой, то ли сюжетной основой. Но если Ницше оставил описание случившегося с ним (в предисловии к «Человеческому, слишком человеческому» и соответствующих черновиках), то Достоевский уклонился от аналогичного свидетельства о «перерождении» его убеждений. Шестов хочет реконструировать опыт Достоевского, сделав допущение о принципиальном совпадении его с «великим разрывом» Ницше. Очевидно, что Достоевский «шестовизируется» при этом еще в большей степени, нежели Ницше. Ведь «перерождение убеждений» Достоевского после пребывания на эшафоте и десятилетней каторги, будучи разрывом с социалистическими идеями, означало поворот к христианству, тогда как Ницше переориентировался на антихриста. Опять-таки в угоду своим целям Шестов трактует ситуацию «с точностью наоборот»! Имея это в виду, будем понимать ниже под «Достоевским» Достоевского «шестовизированного».

Итак, согласно Шестову, «Записки из подполья» Достоевского – первое свидетельство «перерождения убеждений» писателя – стали плодом его отречения от идеалов социализма и гуманизма. Само событие отречения, реконструируемое им, Шестов описывает почти теми же самыми словами, какие применяет для осмысления «великого разрыва» Ницше: «В его душе проснулось нечто стихийное, безобразное и страшное – но такое, с чем совладать было ему не по силам» (с. 49). Причину мировоззренческого переворота, совершившегося с Достоевским, Шестов усматривает в том, что в Сибири писатель проникся «философией» каторжников, подобно тому как некогда всей душой принял идеи Белинского. В результате, по Шестову, Достоевский признал «нравственное величие преступника» и даже стал завидовать этому величию (с. 84). «Безобразное и страшное», проснувшееся в его душе, – это «бешеные звери, которые называются иностранными словами скептицизм и пессимизм» (с. 68). Победить это «подполье» общими местами идеализма уже не удавалось. Так Достоевский пришел к «реабилитации прав подпольного человека» (с. 105) – к признанию справедливости и, если угодно, праведности тезиса героя «Записок…» о том, что пусть весь мир провалится, только бы ему чай пить. Тем самым Достоевский обрел «смелость переименовать в добро то, что мы в себе считали злом» (с. 166), – совершил переоценку фундаментальных ценностей человеческого существования.

Шестов, по сути, присоединяется к мнению о Достоевском народника Н. К. Михайловского, утверждавшего, что Достоевский отнюдь «не был… жрецом гуманности», а был «подпольным», «жестоким» человеком (с. 72). Однако автор «Достоевского и Нитше» дает этому тезису иную оценку, нежели гуманист Михайловский. Достоевский, полагает Шестов, отрекается от обыденной оценки добра и зла, подчиняя эти общие понятия интересу конкретной личности. На взгляд Шестова, Достоевский создал галерею образов «преступников без преступления», ибо на самом деле ни в чем не виноват Раскольников, прав также в своем бунте Иван Карамазов, убежденный в истинности своей «идеи», и т. д. (эту шестовскую интуицию впоследствии своеобразно разовьет М. Бахтин в своей концепции «диалогической поэтики» Достоевского). Шестов хочет вывести Достоевского «по ту сторону добра и зла», отождествив его этику с этикой Ницше; ради этого тезис Ивана «для чего познавать это чертово добро и зло, когда это столького стоит», – тезис чисто шестовский[185], – он делает программным для самого Достоевского, окончательно «шестовизируя» и «ницшезируя» русского писателя.

Однако покинуть сферу добра и зла Шестову не удалось. Книги Шестова о Толстом и Ницше и о Достоевском и Ницше (этот ранний диптих является этигескими пролегоменами к будущей шестовской «философии веры») оказались на деле обличением добра и апологией зла. В первой из них доказывается, что абстрактное добро несет ужасы маленьким людям, верящим в него; во второй на ценностный пьедестал возносятся подпольный человек и «каторжники» вместе с «жестокими» Ницше и Достоевским. Софистика Шестова здесь логически развернута в сторону зла, превозносит зло, – и это все же смысловой жест, а не заостряющая мысль риторика. «В действительности, когда грешный человек пытается стать по ту сторону добра и зла, отвергнуть разум и добро, <…> он остается “по сю сторону”, остается в зле»[186]: с этим суждением Бердяева об этическом выборе Шестова, закамуфлированном нагромождением апорий, трудно не согласиться.

Из опыта «подполья» – «страшного одиночества», куда погружается душа, признавшая ложью «все красивые априори», рождается «философия трагедии» (с. 71). Таково одно из первых именований собственной шестовской философии, предваряющее вариант более поздний – «философию веры»: мысль Шестова впоследствии из области этики выйдет в сферу религии. «Философии трагедии» противостоит у Шестова «философия обыденности» – философия общих мест, «всемство» – как Шестов будет выражаться позднее, мышление, изоморфное языку понятий. Философия же трагедии принципиально несообщима, – и дело не только в том, что «подземному человеку нечего сказать, когда он выступает в роли учителя других людей» (с. 101): прежде всего подобное философствование в принципе нельзя облечь в слова. В одном из афоризмов второй части книги «На весах Иова» («Дерзновения и покорности») Шестов заявляет, что Бог склонен больше прислушиваться к слезам и молчанию, чем к словам, скрывающим тайну вечного; однако то, что выражается не в общепринятом слове, а в криках, людям не нужно[187]. Философия трагедии, философия воплей и криков, как утверждает Шестов в «Достоевском и Нитше», имеет дело с «областью Ding an sich» (с. 71) – областью невербализуемой, доступной лишь замкнувшемуся в самом себе «я». Очевидно, Шестов мучительно ищет описания и именования для философии экзистенциального типа, претендующей стать непосредственным выражением экзистенции, глубинного существования философствующей личности. – Область «Ding an sich» отождествляется Шестовым с душевным подпольем и жизненным злом, там не просматривается ничего, кроме безобразного. Тем не менее, как он считает, Достоевский и Ницше, пережив опыт «великого разрыва» и «перерождения убеждений», идут на зов «скептицизма и пессимизма» – решаются на бесстрашное исследование душевной преисподней в чаянии какого-то будущего прорыва. Но прежде всего Шестов усматривает у своих героев страстное желание понять трагедию жизни, которую из человеческого существования «не изгонят никакие общественные переустройства» (с. 172). Концовкой своей книги Шестов гасит все проблески гуманистической веры, до предела сгущает декадентскую тьму. Люди трагедии – Ницше, Достоевский, Гоголь и т. д. – «были безобразнейшими людьми, не имевшими обыденных надежд». «Последнее слово философии трагедии» звучит подобно ударам молотка по крышке гроба: «Уважать великое безобразие, великую неудачу» (с. 174). Быть может, шестовская книга 1902 г. – самое мрачное, почти демоническое его сочинение. Если в книге 1900 г. о Толстом и Ницше еще мерцает, пускай и гнилушечный, свет отвлеченного добра; если более поздние концепции Шестова все же освещены его верой – пусть и весьма своеобычной, но искренней и ориентированной на Библию, – то атмосфера «Достоевского и Нитше» – это безлунная и беззвездная ночь торжества греха. Зла жизнь, злы, жестоки «люди трагедии», в пользу зла на чашку моральных весов кладет свой голос и автор книги… К счастью, в общем контексте шестовского творчества его апология зла оказалась все же прихотливой риторической фигурой, ловким и рискованным софизмом (вспомним еще раз суждение Бердяева: «Л. Шестов, в сущности, очень любит “добро” и борется против “зла”. Ненавистное ему “добро” есть “зло”»[188]). Мрак книги 1902 г. оказался тьмой предрассветной – все же, пускай и на «путях Ницше», Шестов искал Бога. И в общей логике шестовской философской идеи этот черный мрак был необходим: «Ничего, ровно ничего не должно остаться у человека, – и до тех пор, пока у него есть хоть что-нибудь, – ему закрыт доступ к Богу», – сочувственно процитирует впоследствии Шестов Лютера – тоже человека трагедии, подпольного человека, «великого и страшного грешника»…[189]

«Философии трагедии», развитой Шестовым в книге о Достоевском и Ницше, предшествовала «философия жизни» книги о Толстом и Ницше с ее несколько более светлой эмоциональной атмосферой. Ранние искания Шестовым языка экзистенциальной философии были связаны с его (псевдо)литературоведческими штудиями. Сам дискурс художественной литературы представлялся Шестову наиболее подходящим для адогматического, внеморального – и вместе с тем обращенного к глубинам действительности, к области Ding an sich, типа философствования: «Гр. Толстой в “Войне и мире” – философ в лучшем и благороднейшем смысле этого слова, ибо он говорит о жизни, изображает жизнь со всех наиболее загадочных и таинственных сторон ее»[190]. По сути, Шестов исходит из привычного противопоставления Толстого-моралиста и Толстого-художника. Если начиная с «Анны Карениной» Толстой начинает постепенно перерождаться в проповедника, то как автор «Войны и мира» – он еще чистый художник и подлинный философ. «Смысл всей философии “Войны и мира” в том заключается, что человеческая жизнь находится за пределами, поставляемыми нам всею совокупностью имеющихся в языке отвлеченных слов» (с. 85), – прежде всего таких, как добро и зло. Создатель «Войны и мира» пребывает еще «по ту сторону» этих моральных отвлеченностей, и Шестов в софистическом пылу отваживается сблизить его с Ницше. Эпический пафос Толстого переосмысливается в ницшеанском ключе (почему мы и назвали псевдолитературоведением «шестовизацию» толстовских книг): «Все ужасы двенадцатого года представились ему законченной, полной смысла картиной. И движение людей с востока на запад и с запада на восток с сопровождавшими его массовыми убийствами, и жизнь самых различных людей, от Каратаева и Анатоля до Кутузова и князя Андрея, – все представилось ему единым и гармоническим целым, во всем он умел увидеть руку Провидения, пекущегося о слабом и незнающем человеке» (с. 91). Шестов хочет сказать, что Толстого вдохновляла любовь к жизни, «какой она является на самом деле, какой она была от века, какой она будет всегда» (с. 121). Но это почти что amor fati Ницше – любовь к року, трагическое (но есть ли у Толстого трагизм?) приятие бытия. Amor fati – это лозунг «философии жизни» по Ницше: «Моя формула человеческого величия заключается в словах amor fati: не желать изменять ни одного факта в прошедшем, будущем, вечно», – цитирует Шестов дневниковую запись Ницше 1888 г. Суть ее – провозглашение высшей ценности мира в его наличном состоянии, – не то что смирение перед жизненным безобразием, но стоическое его приятие (с. 120, 121).

Юная Евгения Герцык навсегда усвоила именно те страницы ранних – «псевдолитературоведческих», ницшеанских книг Шестова, которые были посвящены «философии жизни». Мы делаем такое заключение потому, что тогдашние шестовские интуиции самым неожиданным образом проявятся в письмах Е. Герцык 1930-х гг. к ее подруге детства Вере Гриневич, эмигрировавшей после 1917 г. в Париж. Об этих письмах – о мировоззрении Евгении, которая также пройдет через «великий разрыв» с прошлым и «перерождение убеждений», – мы станем говорить в особом разделе, не случайно названном нами «Философия жизни». Здесь лишь заметим: когда, защищая советскую действительность 1930-х гг. от скепсиса подруги-эмигрантки, Евгения пишет «Жизнь» с большой буквы; когда она заявляет за пару месяцев до расстрела своего племянника Даниила, томящегося в застенках НКВД: «…верю я во все светлеющую жизнь»; когда перед лицом натиска Гулага она пророчествует о наступлении «чудесного века», ибо на глазах «рушатся всякие твердыни», – вообще, когда она всячески «признает» и «приветствует» «пути нашей страны»,[191] – то она опирается отнюдь не на марксистские догмы: глубинная память возвращает шестидесятилетнюю Евгению к шестовским софизмам, моральным подменам ее некогда «духовного дядюшки». Подспудная мировоззренческая связь советчины с некоторыми тенденциями Серебряного века проступает здесь весьма явственно.

* * *

Однако в 1900-е гг. Евгению Герцык в ницшеанских книгах Шестова захватила не «философия жизни», не «amor fati», а первые проблески шестовской веры. «“Добро изменило, истина изменила, – нужно искать Бога”. И вот этого я и требовала от него (Шестова. – Н. Б.) в упор, в каждом моем нетерпеливом письме» [192], – такой была самая первая реакция Евгении на шестовскую «идею». – Но что же пишет о Боге ранний Шестов? Примечательно, во-первых, что, в отличие от образов Толстого и Достоевского, лик Ницше у Шестова как бы окружен неким религиозным свечением. Шестовского Ницше никак нельзя назвать принципиальным атеистом, и это стало общей чертой рецепции Ницше в России. «Тема Ницше представлялась русским темой религиозной по преимуществу», – причем сам Ницше «воспринимался как мистик и пророк», поскольку учил, как «пережить божественное, когда Бога нет»[193], – проницательно замечал Бердяев, тоже переживший увлечение Ницше. Считать Ницше религиозным мыслителем не было, однако, идиосинкразией русских: так, М. Хайдеггер называл его философом, «страстно искавшим Бога»[194]. Согласно Хайдеггеру, «убийство Бога» в устах Ницше («Веселая наука», фр. 125) означает торжество в философии XIX в. «ценностного мышления», упразднившего бытие, «сущее само по себе», – т. е. мир «сверхчувственный». У Ницше «Бог – наименование сферы идей, идеалов», – наименование этого самого сверхчувственного мира, т. е. для платонической традиции мира действительного. И, как видно из нижеследующих хайдеггеровских суждений, Хайдеггер понимал специфику ницшевской философии весьма близко к его российскому предшественнику по экзистенциализму Шестову: «Слова “Бог мертв” означают: сверхчувственный мир лишился своей действенной силы. Он не дарует уже жизни. Пришел конец метафизике – для Ницше это вся западная философия, понятая как платонизм. Свою же собственную философию Ницше понимает как движение против метафизики – для него это значит против платонизма»[195], – в частности, христианского. То, что Хайдеггер называет здесь платонизмом, у Шестова обозначено как этические нормы и законы природы.

Однако Шестов трактует гораздо радикальнее борьбу Ницше с христианством, отнюдь не ограничивая ее чисто философским спором с христианско-платонической метафизикой: по Шестову, хотя эта борьба ведется преимущественно в плоскости морали, конечный ее смысл богословский – он упирается в неприятие Ницше христианского понимания Бога. Цель Ницше – обретение нового религиозного сознания, для чего требуется вначале истребить сознание старое. Евгении Герцык эти вещи очень импонировали: в главе своих «Воспоминаний», специально посвященной Ницше, «убийство старого Бога» она даже называет «подвигом»[196]. И эта ее установка[197] восходит к Шестову. В книге о Толстом и Ницше Шестов утверждает, что современный человек пребывает на той неизбежной стадии развития, когда «нам уже не дано найти, не искавши. От нас требуют большего. И мы должны отречься <…>» – отречься от старого представления о Боге, от Бога как персонификации абстрактного добра, бога с маленькой буквы, которого приходится убить (с. 103, 105). В отличие от осторожных философских формулировок Хайдеггера, мысли Шестова императивны и звучат подобно призыву. Так что у Евгении были все основания для того, чтобы заподозрить у автора книг о Ницше притязания на духовное водительство.

И действительно, были такие, кто поддавался шестовским императивам, – Евгения с сестрой называли их шестовцами. Молчаливые и едва знакомые между собой (верховный «императив» «философии трагедии» – это одиночество), потому не составлявшие секту, эти люди кто демонстрировал «ходячий трагизм», кто шокировал «подпольными» выходками, а от кого-то веяло тайным богоискательством… Евгения изображает их с иронией, свидетельствующей о том, что сама-то она очень скоро поняла: Шестов не может быть духовным наставником – отнюдь не по своей личной бесталанности, но в силу специфики своей философии, догматизирующей «беспочвенность». Воспринявший ее как «руководство к действию» обречен на блуждания в декадентских дебрях, и «шестовцы» были живыми тому примерами.

Однако только ли философия раннего Шестова, будучи осмыслена как мировоззренческая программа (а не как феноменология внутренней жизни достаточно специфического индивида), срывается в нигилизм и декадентство? Если враг Шестова в 1900-е гг. – это гуманистическая этика, то острие его нападок начиная с «Sola fide» (1914) повернуто против христианской Церкви: софистически перетолкованное, конфессиональное богопочитание представлено Шестовым в качестве поклонения закону, общей истине, а следовательно, в конечном итоге – дьяволу. Правда, в отличие от казуса Ницше, Шестовым движет отнюдь не отвращение ко Христу и не ненависть к христианству как таковому. Напротив, порой Шестов сочувственно цитирует Евангелие; также он не склонен разделять агрессии Ницше против апостолов, якобы исказивших Христов образ. Шестов не мог принять неизбежной институализации – оформления интимнейшего для личности события богообщения в общезначимую систему догм, обрядов и жизненных норм. И в этом для него не было разницы между христианством и иудаизмом: одинаково отрицательной видится ему историческая роль Моисея, заключившего синайское откровение в скрижали Декалога, и просвещенного гуманиста Меланхтона, который незаметно превратил Лютеров протест против церковного законничества во все тот же, хотя уже упрощенный и ослабленный католицизм. Ключевая религиозная интуиция Шестова – это непосредственное богообщение, прямой диалог человека с Богом; абсолютно неприемлемой для него была идея какой бы то ни было напоминающей о язычестве мистериальности, – например, символический подход к Церкви. Однако не только «эллинская» мистериальность, но и иудейская общинность была чужда Шестову, – здесь его значительное расхождение с М. Бубером и диалогическим экзистенциализмом М. Бахтина. В области «трагедии» не может быть ни общинного единомыслия, ни диалога, ни ученичества. Как замечает Евгения, «Льву Исааковичу вкус не позволил бы призывать <…> к безнадежности»[198]. Думается, феномен Шестова-мыслителя сделался для нее понятным отчасти благодаря Бердяеву: в ее блестящем очерке о Шестове есть важные аллюзии на бердяевскую статью 1905 г. «Трагедия и обыденность»[199]. Нижеследующая оценка Бердяевым раннего Шестова в рецензии на его книгу «Апофеоз беспочвенности» (1905) прекратила колебания Евгении, – то был совет, в котором она так нуждалась: «Шестов – предостережение для всей нашей культуры, и не так легко справиться с ним самыми возвышенными, но обыденными идеями. Нужно принять трагический опыт, о котором он рассказывает, пережить его. Пройти мимо пропасти уже нельзя, и до этого опасного перехода все лишается ценности. <…> При “идеалистическом” бравировании – грозит взрыв из подполья. Скажем Шестову свое “да”, примем его, но пойдем дальше в горы, чтобы творить»[200]. Бердяев, используя образы и понятия все того же Ницше (восхождение в горы, творчество новых ценностей), подразумевает при этом «“апофеоз” религиозный», «положительный»[201]; искания Евгении в начале 1900-х гг. делались полностью созвучными этой установке.

* * *

Проблема веры становится доминантой воззрений Шестова начиная с книги о Лютере «Sola fide – только верою»; шестовский экзистенциализм, пройдя через стадии «философии жизни» (книга о Толстом и Ницше) и «философии трагедии» («Достоевский и Нитше»), после очередной метаморфозы оказывается «философией веры». Однако уже в книге 1900 г. можно обнаружить важные для понимания последующего творчества Шестова его мысли о вере. А именно, «…не от воли человека зависит – верить или не верить», – так, Ницше верить не было дано. Хотя он «положил все силы своей души на то, чтобы найти веру», он остался атеистом[202] – не по личной вине. Очевидно, Шестов придерживался в этом вопросе своеобразного кальвинизма: кому-то верить дано, другому – нет. И вот свою «философию веры» он строит как серию размышлений о «людях веры» – ее «рыцарях»: это Лютер, Августин, средневековые номиналисты, Паскаль, отдавший предпочтение «Богу Авраама, Исаака и Иакова» перед «Богом философов и ученых», Кьеркегор, – и, как их дальний предок – библейский Иов. Вглядываясь в эти судьбы, Шестов стремится выявить исток веры своих героев, – здесь не столько психоанализ, сколько анализ экзистенциальный. При этом жизненные пути совершенно разных исторических лиц «шестовизируются», подводятся под единую схему: если кому-то дано обрести настоящую веру, то прежде человек проводится через трагедию – бездну отчаяния, пучину греха, бессилия, безнадежности. Иногда же «второе зрение» открывает человеку приблизившийся к нему «ангел смерти», и тогда посвященный (слово, редкое в шестовском лексиконе!) обнаруживает, что «истины веры» – это совсем не то, что истины знания…

Евгения Герцык, естественно, была знакома далеко не со всеми трудами позднего Шестова – создателя «философии веры» (эти труды публиковались уже в эмиграции). Однако она читала его трактаты о Паскале и Плотине, вышедшие в свет в 1920-х гг.[203] Любая книга Шестова начиная с «Sola fide» является как бы малой вселенной его философии – содержит один и тот же комплекс шестовских идей, – конечно, всякий раз заново варьированный. Потому можно смело утверждать, что зрелая, окончательная версия шестовского экзистенциализма Евгении была известна. Сохранилось несколько писем Евгении к Шестову 1925–1926 гг. с ее суждениями о «Гефсиманской ночи» и «Неистовых речах», а также письмо Шестова с его ответом касательно Плотина. Содержание этой переписки свидетельствует о том, что характер отношений Е. Герцык с Шестовым и спустя двадцать лет не изменился: Шестов печально замкнут в себе и идейно непоколебим, Евгения же по-прежнему читает его сочинения с острым интересом, но эта умственная увлеченность не упраздняет мировоззренческой дистанции между ними. Шестов для Евгении – все тот же добрый (теперь еще и благополучный, в отличие от нее самой, богатый) дядюшка; видимо, именно такой и была его ноуменальная роль при Евгении.

«Я прочла Вашу книгу о Паскале… Мне очень нравится. Почему-то ближе всего она к первой Вашей, которую я прочла, – о Толстом», – писала Е. Герцык Шестову в 1925 г. (еще до смерти Аделаиды)[204]. Действительно, книга о Паскале – новый всплеск шестовского «апофеоза беспочвенности», так импонировавшего юной Евгении и заново охватившего ее в 1920-е гг. «Все, что писал Паскаль, говорит нам о том, что вместо прочной почвы под собой он всегда видел и чувствовал пропасть»[205]: Шестов видит феномен Паскаля в свете именно этого тезиса, созвучного ранним шестовским работам. И вновь – невероятным образом – сделавший «ставку» на Бога, – более того, получивший откровение, запечатленное в знаменитом «амулете», Паскаль, как и прежде Толстой, сближается Шестовым с Ницше («…судьба Паскаля так странно напоминает судьбу Нитше!»). – Созвучен был теперь Евгении и антицерковный пафос «Гефсиманской ночи»: в советское время она все дальше отходила от Церкви, будучи слепой к тайне ее крестного страдания. Паскаль отдал все последние годы своей жизни «мучительной борьбе» с Римом – с «пелагианским», по убеждению Шестова, «эмансипировавшимся от Бога» mainstream’ом католицизма; шестовский трактат противопоставляет веру Паскаля «крепко спящей», забывшей о Христовых муках Церкви, положившейся на истины разума. Со свойственным ему философским остроумием Шестов сближает существо римской Церкви, опирающейся на идею Петрова наместничества в лице ее первосвященника, с судьбой самого апостола Петра: подобно тому как Петр спал, когда, молясь в кровавом поту, готовился в Гефсиманском саду к крестной смерти «сошедший к людям Бог», так же «спокойно живут и крепко спят» Петровы преемники, которым «достались земные ключи от царства Небесного». Согласно Шестову, мир жил во времена Паскаля и ныне живет в ситуации Гефсиманского борения Христа (который страждет во всяком страдающем человеке), однако никто не замечает этой непрерывно длящейся трагедии. Петр трижды отрекся от Христа, – и именно такой, отрекшейся от Бога, видится Шестову Церковь. «Иисус будет в смертных муках до конца мира, – не должно спать в это время», – писал Паскаль, сам следующий своему императиву: с благодарностью принимая страдания от болезненной бессонницы, он, дабы возбуждать от сна свой дух, предавался сугубой аскезе и носил на теле железный пояс с гвоздями…

Думается, Евгению в книгах Шестова – равно ранних и поздних – привлекали все же не какие-то отдельные интуиции и установки, а сосредоточенность на универсальной экзистенциальной ситуации человека. Как мы помним, Бердяев упрекал Шестова за «шестовизацию» – сведение к одинаковой схеме совершенно разных духовных путей. Действительно, выстроив ряд своих героев веры и людей трагедии от Авраама до Ницше (а то и до Бубера и себя самого), Шестов «вынес за скобки» не только все культурно-эпохальные, но и многие антропологические признаки: за 40 веков (Авраам жил в XIX в. до Р. X.) сама человеческая природа подверглась эволюционным изменениям. Однако эта редукция, «шестовизация», была на самом деле попыткой мыслителя вскрыть сам нерв существования смертного человека. Зачастую и зауряднейший из людей оказывается в ситуации пограничной – «над бездной» или перед лицом Бога. И уж совсем достоверно то, что «придет час, и каждому придется возопить, как возопил на кресте совершеннейший из людей: Господи, Господи, отчего Ты меня покинул!»[206] – Шестов имеет здесь в виду час смерти. Тогда действительно с ядра «я» спадут все оболочки из истин и культурных норм, и человек предстанет перед тайной жизни, с которой ему придется справляться – в меру своей готовности, насколько он научился умирать[207]. Шестов попытался распространить ситуацию смертного часа на все дление человеческой жизни, тем самым универсализировав ее. Правомерность экзистенциализма Шестова – в стоянии под знаком смертной памяти, а отнюдь не в правильности понимания конкретных духовных биографий и не в литературоведческих открытиях.

Если увидеть творчество Шестова действительно пронизанным духом memento mori, тогда книга о Паскале окажется его вершиной и смысловым центром. Пускай, как пишет Шестову Бердяев, ее автор «роковым образом обречен на непонимание Паскаля», ибо сам пребывает вне христианского опыта; пусть мысль Паскаля о продолжающейся до конца мира агонии Христа – не что иное, как общее место христианства, по словам того же Бердяева[208]: Шестов в сложном феномене Паскаля сумел философски красиво выявить самый болевой центр человеческого существования, вплотную подойдя к тайне Креста – универсальной тайне бытия человека. Христос, согласно учению Церкви, – Всечеловек, и этапы Его жизни суть прообразы основных моментов биографии каждого из людей. Поэтому Гефсиманское борение Христа, предваряющее Голгофу, универсально: оно указывает на неизбежный для всякого предсмертный ужас и переживание последнего одиночества. Свободный еврейский мыслитель, Лев Шестов не чувствовал себя вправе рассуждать об этой универсальности «Гефсиманской ночи», опираясь на один евангельский рассказ. Он пошел окольным путем и приблизился к христианской истине через тезис Паскаля о том, что «Иисус будет в смертных муках до конца мира». Интуиции Шестова были глубоко христианскими, но чего он действительно опытно не знал (здесь Бердяев прав), так это тайны Воскресения, преодолевающего Гефсиманию и Голгофу: приобщение к этой тайне возможно только в Церкви. – Написав трактат «Гефсиманская ночь», Шестов придал универсальный характер своему экзистенциализму и свел воедино весь, казалось бы, пестрый ряд своих книг: центральная идея этого трактата бросает свет как на раннее, так и на все последующее творчество Шестова. Ведь опыт Паскаля, подражающего в своем «бодрствовании» Христу в Гефсимании, в принципе был тем же, что и опыт Достоевского и автора «Смерти Ивана Ильича», Иова, Лютера и Кьеркегора. Во всех этих столь непохожих лицах для нас начинает просвечивать Христов лик, вся эта галерея возводится к страждущему Христу как их общему прообразу[209].

Евгении Герцык, которая в 1920-х гг. сама проходила через опыт ада, становился все ближе общеэкзистенциальный аспект философии Шестова – тайна неизбежной смертности человека. Однако в трактатах о Паскале и Плотине были идеи, чуждые ее умственному складу. И прежде всего – это постоянное у Шестова отрицание всякого рода знания, которое мыслитель связывал с самим истоком и существом греха. Евгения была как раз в широком смысле гностиком – более чем профессиональным философом, – дерзкой искательницей тайной мудрости. Вера же, на все лады проблематизированная Шестовым, не была ее сильной стороной. О том, что Евгения не имела ни яркого «таланта», ни вкуса к вере, свидетельствуют ее оценки «пути веры» в трактате 1919 г. «О путях», содержание которого – осмысление путей святых к Богу. В целом выдержанная в духе пиетета, соответствующая глава трактата, однако, включает такую характеристику данного «пути»: «Это бесконечный, однообразный вопль покаяния, самоосуждения», и «мир в своем многообразии только черен для того, кто в молитве постиг сладость единения»[210]. Если это и не отрицательная оценка, то, во всяком случае, – дистанцирование от аскетического «пути веры» автора трактата, заметившей однажды: «Не люблю дух аскезы…» [211]

Помимо пафоса безрассудной веры, Евгения не разделяла и философской революционности Шестова, потрясавшего сами основы человеческого бытия. Вот ее реакция в письме 1926 г. к Шестову на его трактат «Неистовые речи» – на интерпретацию («шестовизацию») философии и мистики Плотина: «Скажите, неужели долгий и трудный опыт Вашей жизни не сделал то, что опостылело всякое утверждение розни (борьба) и правда увиделась только в единении?» («в единении», т. е. в «мире с Богом и с собою»[212]). В «Неистовых речах» Шестов развивает основной для него тезис о борьбе с «самоочевидностями»: последние внушены человеку чувственным миром, к которому человек прикован своей телесностью, – такой новый разворот дает Шестов своей концепции, отталкиваясь от феномена Плотина. Опорой для Шестова служит фраза Плотина из третьей «Эннеады», в которой автору «Неистовых речей» видится исток плотиновской внутренней истории: «Пока душа в теле, она спит глубоким сном». Средством духовно пробудиться, «взлетев» над «самоочевидностями» – разумом и познанием – для Плотина оказался мистический экстаз: особый выход души из тела, при котором душа в свете соприкасается с «Единым». Имея дело с язычником Плотином, Шестов, естественно, не говорит о вере как антитезе знанию и заменяет веру экстазом, сохраняя при этом неизменным смысловой каркас своей концепции. Экстаз, при котором душа отделяется от тела, это момент вдохновения и подъема; так – для Шестова, однако Евгения увидела в этом «отделении» указание на момент смерти – не мистической и временной, а реальной и окончательной. «Я очень думала о приведенных Вами словах Плотина о последней борьбе, предстоящей душам, – писала она Шестову. – <…> Не значат ли эти слова, что это “последнее” – в каком-то смысле и “первое” чего-то, что лежит по ту сторону этой борьбы <…>?» «Последняя борьба, предстоящая душам», в ее понимании есть агония, предваряющая переход «Туда», действительно «испепеляющая все наши ценности»[213]. Шестов рассуждает об экстазе – Евгении кажется, что речь у него идет о смерти: такое ее непонимание очень характерно. Отзываясь данным письмом в апреле 1926 г. на «Неистовые речи», Евгения была еще поглощена смертью Аделаиды: что еще, кроме смерти, могло ей прийти на ум в связи с шестовскими спекуляциями по поводу отделения души от тела? Но это «непонимание» все же не до конца ложно: по сути, Евгения усмотрела в трактате Шестова все ту же ситуацию Гефсимании, «последней борьбы», которая одна на самом деле и занимала Шестова. – С другой стороны, и Шестов «не понял» – не расслышал внутренним слухом мольбы в вопрошании Евгении. Живя экзистенциальной «тревогой» и «борясь» за веру, он оказался не в силах почувствовать правду в ее стремлении к внутреннему миру, к тихому счастью, «снимающему» трагизм. Отвечая на ее письмо, приуроченное к публикации трактата о Плотине, Шестов вновь повторяет все те же фразы о потере Плотином «доверия к мышлению», о его напряженной борьбе с целью «свалить разум», о необходимости и сейчас этой же самой борьбы…[214]И вновь на этот раз «дядюшка» не сумел оказать Евгении настоящей поддержки… Точка в их отношениях была поставлена письмом Шестова от 18 апреля 1927 г.[215], свидетельствующим опять-таки о солипсической сосредоточенности мыслителя на своей любимой проблеме идущего неведомо куда Авраама.

* * *

Этот библейский образ родоначальника еврейского народа сделался олицетворением веры — центральной категории окончательной, зрелой версии шестовской философии[216]. Чтобы осмыслить специфику данного ключевого для Шестова понятия, надо сказать несколько слов о биографических истоках его мировоззрения. Лев Исаакович Шестов (Иегуда Лейб Шварцман) родился в семье киевского коммерсанта – просвещенного иудея, знатока древнееврейской письменности, разделявшего идеи раннего сионизма. Хотя Исаак Моисеевич отнюдь не был фанатиком закона и порой даже вольнодумничал насчет мелочности иудейских ортодоксов, он, по его собственному признанию, испытывал благоговение перед Торой и имел вкус к синагогальному богослужению. Шестов, сохранивший в глубинах души веру предков, пошел в своем религиозном либерализме гораздо дальше отца. Ребенком он часто заходил в православные церкви, выстаивал длинные праздничные службы в Братском монастыре, – более того, в какой-то момент оказался близок к обращению в христианство. Уже и детская вера Шестова не была привязана к религии отцов; симпатия к Христу и православной Церкви большой семьи Шварцманов особенно возросла после того, как монахини спасли их от погрома…

Однако и впоследствии Шестов не стал примыкать ни к иудаизму, ни к христианству. Всякая институционально оформленная религия – это «результат ослабления непосредственной связи человека с Богом»[217]; Шестов же страстно желал обрести именно такую связь. Его искания Бога происходили в пространстве Библии, причем стены между Ветхим и Новым Заветами для него словно не существовало. Это были абсолютно вольные искания – как бы с нуля, не сдерживаемые догматическими пределами: ведь путь к Богу открыл Шестову не кто иной, как Ницше, «убивший» старого – догматизированного Бога…

И вот, особенность веры, за которую ратовал Шестов, уясняется, если обратить внимание на то, что между двумя библейскими персонажами, титанами духа – праотцем Авраамом и религиозным вождем евреев Моисеем, в своей экзегезе Шестов отдает самое решительное предпочтение Аврааму. В чем тут дело? Ведь не кто иной, как пророк Моисей принес евреям с Синая закон и разработал для них способ богопочитания; благодаря именно Моисею жизнь малого племени кочевников и рабов вошла постепенно в цивилизованные формы. Однако Моисей не стал для Шестова образцом веры именно по той причине, что общение Моисея с Богом в Библии объективировано (если применить термин Бердяева) и доведено до социальных результатов. О тайне Моисея-боговидца можно только гадать. Библия, умалчивая о сокровенном, обставляет образ Моисея общезначимыми чудесами и теофаниями: так, голос, возлагающий на пророка задачу вывести евреев из Египта, слышится из неопалимой купины, а отнюдь не звучит в недрах его души. Между тем объективные, общезначимые теофании, сопровождающие деятельность библейского Моисея, принадлежат тому миру, который Шестов вслед за Бубером (называвшим эту действительность Es) не считает подлинно реальным миром веры[218]. Если на Синае Моисей и пережил встречу с Божественным «Ты», то она все же остается «за кадром» библейского повествования, и с гораздо большей определенностью Библия сообщает о ее явных плодах – каменных скрижалях с текстом Декалога. Бог Моисея мало-помалу оплотневает в таких Своих зримых атрибутах, как ковчег, скиния, медный змей и т. д„и в качестве подобного сгустка чувственно-материальных символов, – сделавшись святыней, – Яхве шествует впереди Своего народа через пустыню. Образ Моисея неотрывен от народа Израиля – связь здесь ноуменальна: Моисей нуждается в народе не меньше, чем народ в Моисее, – Бог обращается к Моисею не как к самодостаточному индивиду, но как к вождю евреев. И, в терминах Шестова, библейский Моисей всецело принадлежит «всемству», выступает как его заложник и слуга. Глубинную тайну, личный трагизм Моисея Библия в качестве ценности не признает. Если к тому же учесть, что Моисеев пафос – это морализм и законничество, то становится очевидным: для вольного еврейского экзистенциалиста Шестова Моисей скорее антигерой, чем идеал жизненной позиции.

На Авраама особо указал Шестову Кьеркегор: датский философ рассуждает в своей книге «Страх и трепет» об Аврааме как «рыцаре веры», способном осуществить «движение веры» и «с закрытыми глазами» «броситься в абсурд». Вопреки разуму, откликнувшись на призыв Бога, Авраам оставляет родину и переселяется в Ханаан (нынешнюю Палестину) – в землю, обещанную Богом его потомкам. Другое «абсурдное» и при этом страшное деяние – попытка Авраама принести в жертву своего сына Исаака, – также по Божественному повелению, оказавшемуся испытанием его веры. Действительно, уход Авраама из Харрана и жертвоприношение Исаака – поступки, совершенные под влиянием личного откровения, данного Богом Аврааму (как сказали бы мы сейчас, по внутреннему зову), – в отличие от положительных, цивилизаторских действий Моисея, внесоциальны, как бы бессмысленны и, на внешний взгляд, даже вредоносны. Впрочем, все рассуждения об Аврааме неминуемо модернизируют его образ: даже апостола Павла, нарекшего Авраама «отцом всех верующих» (Рим 4: 11), от последнего отделяют 19 веков, – что уж говорить о временах Кьеркегора и Шестова! – Но так или иначе, этот осовремененный, гипотетический Авраам[219]в самом деле годится на роль идеального экзистенциального субъекта шестовской «философии веры». Его жизненный путь можно расценить (встав на позицию Шестова) как действительно своеобразный «апофеоз беспочвенности» – как постепенный, шаг за шагом, отказ от всех земных опор, всего общезначимого содержания человеческого существования, когда мало-помалу жизнь стягивается в единую точку и делается исключительно вслушиванием в голос Единого Бога. Вера Авраама была «верой пустыни»[220], – причем не только потому, что в его личном монотеизме возродилась древнейшая вера его предков, аравийских кочевников. Отказавшись от почитания лунного божества – религии его отца; выйдя из земли, где он прожил 70 с лишним лет; избегая затем хананейских обычаев; вменив, наконец, ни во что общечеловеческий нравственный закон и отцовскую любовь – Авраам очутился в пустыне экзистенциальной, где предстоял перед лицом своего Бога. Путь Авраама – это цепь отречений, путь отрицания, апофатический путь; его Бог – Голос, обращающийся исключительно к нему, дабы руководить им в обход всякого закона, догматики и морали. Ни образа, ни зримых символов Бог Авраама не имел, – сугубо личные духовные события встреч Авраама с Богом потому вряд ли могут именоваться теофаниями. В отличие от Моисея, библейский Авраам – фигура действительно все же внесоциальная. Если Моисей видится как предводитель народа, пребывающий с ним в постоянном диалоге, то Авраам Писания одинок – его клан и семья лишь создают для него безликий фон. Потому и о религии Авраама можно говорить только с большими натяжками; Шестов же, рассуждая об «отце», «рыцаре веры», вообще элиминирует все объективные обстоятельства Авраамова богообщения. Это дает повод мыслителю-священнику, стоящему на религиозной позиции, назвать шестовскую «философию веры» «отрицательным богословием» и даже «пустой нетовщиной»…[221]

Автор данных определений, С. Булгаков, возможно, не был совсем справедлив, выразившись так резко: книги, рассуждения Шестова уж никак не «пусты» в содержательном отношении! Однако резон в словах Булгакова все же есть. Для «объективирующего» – богословского взгляда Бог Шестова, лишенный всяких ограничивающих определений, есть не столько Божественная Личность Ветхого Завета, сколько напоминает каббалистический Эн-Соф, т. е. «ничто или Бесконечное»[222]. Говоря же точнее, Бог Шестова – это чистый акт, в глазах человека – таинственный и ничем не мотивированный. Шестов в своем богословии апеллирует не к еврейской эзотерике, но опирается на некоторые радикальные суждения средневековых номиналистов. Особенно импонируют Шестову дерзновенные мысли францисканского «непобедимого доктора» («doctor invincibilis») Оккама, обвиненного в 1323 г. в ереси. Согласно Оккаму (в пересказе Шестова), «основное начало божественной сущности – это ничем не ограниченный и потому ничем не объяснимый, ниоткуда не выводимый произвол»[223]. Часто Шестов обращался и к учению католического писателя XI в. Петра Дамиани, подробно доказывавшего в своем трактате «О божественном всемогуществе», что для Бога возможно даже и бывшее сделать никогда не бывшим[224]: в сознании Шестова это положение Петра Дамиани отождествится с ницшеанским тезисом о «вечном возвращении»… – С данными шестовскими представлениями спорить трудно, поскольку Бог всемогущ без всяких оговорок по определению[225]. Однако уже само пристрастие Шестова к разного рода апориям и софистической логике лишает его права называться мыслителем библейской традиции. И здесь правы его критики: «Л. Шестов не библейский человек», его ссылки на Писание «вовсе не означают, чтобы Шестовым было действительно воспринято библейское мировоззрение»[226].

Это обнаруживается еще явственнее, если пристальнее всмотреться в ситуацию веры, как ее понимает Шестов. Богу, мыслимому в качестве абсолютного произвола, у Шестова противостоит маленький человек – чисто земное существо с его хрупкой экзистенцией, каким-то гаденьким «подпольем», страдающее и закомплексованное, но с огромной претензией на жалкое счастье, на свое маленькое местечко в бытии. В состоянии благополучия шестовский человек безразличен к Богу: даже монах Лютер до экзистенциальной катастрофы, случившейся с ним, уповал в деле своего спасения не столько на Христа, сколько на свои обеты и подвиги. Но однажды этот гипотетический субъект (вчувствуемый Шестовым в Иова, Кьеркегора, Достоевского, Ницше…) теряет самое для себя дорогое – будь то имущество, дети, здоровье, невеста, – и тогда-то вспоминает о Боге и взывает к Нему из глубины отчаяния. Вера, которая движет им, не есть более или менее заурядная вера-доверие[227]: вера Св. Писания, как ее понимает Шестов, «есть непостижимая творческая сила», которая «определяет и формирует бытие», движет горами, воскрешает мертвых. Для верующего нет ничего невозможного, он обладает властью над миром: «не человек приспособляется к вещи и покоряется ей, а вещь приспособляется к человеку и покоряется ему – как назовет ее человек, так и имя ей»[228]. Не только Богу все возможно: согласно Шестову, нет ничего невозможного вообще в измерении веры, в мире веры. Там и время поворачивает вспять – Иову возвращаются его дети и стада, Сократ не умирает от яда, Кьеркегор заново обретает невесту и т. д., – торжествует правда маленького человека.

В этом основном положении шестовской «философии веры» можно усмотреть два аспекта. Во-первых, это оправдание в глазах Шестова всякого религиозного дерзновения (которое он противопоставляет покорности), каким бы безумным или даже безнравственным ни выглядело оно с позиции «всемства». И здесь Шестов близок к установкам «еврейского гуманизма», сформулированным представителем хасидизма: согласно М. Буберу, верующий «столь всецело проникается <…> требованием справедливости, что оно входит в его плоть и кровь, и – от Авраама до Иова – он осмеливается напоминать о нем Богу. И Бог, который знает, что человеческий разум и дух не в силах постигнуть Его справедливость, радуется человеку, призывающему Его к ответу. <…> Он называет Иова своим слугой, а Авраама – своим возлюбленным. Обоих Он искушал, оба призывали Его к ответу и оба выдержали искушение. Такова древнееврейская человечность»[229]. Бубер вспоминает главных библейских «героев» Шестова, – вообще мысли эти можно принять за шестовские. – Однако второй аспект шестовского тезиса о «преодолении самоочевидностей верой» действительно выводит Шестова из библейского мировоззренческого пространства и дает повод даже самому доброжелательному его критику назвать его «философию веры» «игрой в парадоксию, “заумной” мыслью, лишенной смысла и смыслов»[230].

Действительно, мысль Шестова «заумна» – не подлежит перефразировке, комментированию, адекватному истолкованию. Ведь у него речь идет не о буквальном исполнении Богом насущнейших молитвенных прошений, не о каких-то величайших чудесах, когда «бывшее становится небывшим», время обращается вспять. Вообще «чудеса» в шестовском «мире веры», типологически сводимые к образцу «бывшее становится небывшим», не отвечают стилю библейской веры, – ни ветхо-, ни новозаветной. Сошлемся на богословское понимание категории «чудо»: равно как иудейский, так и христианский теологи в приводимых ниже выдержках словно возражают Шестову! – В предисловии к «Избранным произведениям» М. Бубера Н. Прат пишет: «Бог еврейской Библии – это не всемогущий волшебник <…>, но Бог, действующий в рамках ограничений, которые Он Сам на Себя наложил». Подлинное же чудо, по Буберу, заключается для человека в таком событии, «когда обычное соотношение причин и следствий как бы становится прозрачным и сквозь него просвечивает иная, высшая сила»[231]. А вот что сказано у С. Булгакова по поводу чудес в Новом Завете: «Нельзя сказать, что Господь силою всемогущества совершал вообще всякие чудеса, осуществляя в них вообще возможности, недоступные обычным человеческим силам. <…> Они (чудеса) были, в сущности, очень ограничены по области своей и не представляли собой “знамений” ради явления всемогущества, словом, не были нарушением жизни мира. Предтеча сказал (в антропоморфном образе), что “Бог может из камней сих воздвигнуть детей Аврааму” (Лк 3: 8). Однако делал ли Господь людей из камней? <…> Переставлял ли горы? Сводил ли огонь с неба?..»[232] Библейский язык достаточно условен: к примеру, за образом передвижения гор стоит отнюдь не телекинез, а указание на великое значение веры в жизни человека.

Также тезис Шестова не предполагает и психологической трактовки: дескать, все возможно для верующего в его иллюзорном, субъективном душевном мире, где молитвенная нужда непременно найдет пускай и не прямое, но хотя бы компенсаторное удовлетворение. Нет в шестовской идее о победе веры над «всемством» и эсхатологических смысловых обертонов. Шестовский «мир веры» – никоим образом не библейское Царство Небесное, где «как на небе, так и на земле» («Отче наш», Мф 6: 9—13) в конце времен воцарится воля Божия. Напротив, Шестов ратует за сиюминутное торжество воли конкретного человека, восстающего против Бога, жаждущего отнюдь не победы добра, но «чтобы мне чай пить». Более того, мир веры – даже не виртуальный мир (т. е. возможный при определенных условиях): исполнение молитвы «дай каждому, что ему хочется» (Б. Окуджава) невозможно по той простой причине, что мне и другому очень часто хочется вещей взаимоисключающих. Так что лучше, чем Булгаков, сказать, кажется, невозможно: шестовский мир веры «заумен». Небиблейская природа этого фантома очевидна и комментариев не требует. Истинно верующий – «библейский» человек живет не в «заумном», а в реальном мире, где молитвы отнюдь не обязаны быть исполненными буквально. И живет он в мире, лежащем во зле, под знаком Гефсиманского прошения: «Не Моя воля, но Твоя да будет» (Лк 22: 42).

Главной ценностью «философии веры» Шестова является, как мы видим, не любовь к Богу или доверие к Нему, не реальность диалога – богообщения, а также не «детская» вера в чудо, – но вера прямо-таки в качестве магии — неограниченной власти субъекта веры не только над людскими судьбами (Регина Ольсен, дети Иова и т. д.), но и над природными стихиями и законами, над самим временем… Воля к магии, воля к власти самого маленького, самого плюгавого («подпольного») человека над миром – вот пафос, если угодно – «смысл» «заумной» философии веры Шестова. Скажут: горами движет Бог, внимающий воплю «из глубины»; у Шестова – не магия, а сила веры! Но дело-то в том, что Бога как Личности, повторим, у Шестова и нет: шестовский «Бог» апофатичен, как бы лишен собственной окачествованной, «катафатической» силы. Если шестовский «человек» – фигура вполне определенная, – он хочет своего маленького счастья, семейственности и сытости (Иов с его детьми и стадами, Кьеркегор с потерянной невестой Региной Ольсен), своего «стакана чая», несмотря ни на что («подпольный» герой Достоевского), – то существо «Бога» в изображении Шестова связано лишь с исполнением или неисполнением этих земных человеческих стремлений. «Да будет воля моя» — такова доминанта дуэта Бога и человека у Шестова, где тон задает человек. Мы даже не вправе называть эти отношения диалогическими – Бог у Шестова не имеет Своего голоса и лишь изредка, как эхо, на Своем уровне в точности повторяет сказанное человеком: тогда, например, Иову возвращается его достояние. У Шестова до предела гипертрофирована мысль Фейербаха о Боге как отражении человека: шестовский «Бог» – это жалкий подголосок «подпольной» личности. Личность же эта – и здесь важнейший из парадоксов Шестова – в «измерении веры», во «втором измерении мышления» («Афины и Иерусалим») вырастает в сверхчеловека, своей фантастической мощью намного превосходящего ницшевского Uebermensch’a. Жалость молодого Шестова к страждущему маленькому человеку, его народнический порыв, пройдя через философскую метаморфозу, обернулись учением о «преодолении самоочевидностей верою», а, соответственно, униженный и оскорбленный изгой жизни превратился в чародея-метафизика, противника мирового Логоса… Действительно, искавший Бога на пути, открытом Ницше (см. концовку книги о Толстом и Ницше), к гему иному мог прийти Шестов, если не к сверхчеловеку и антихристу?!

…Но все же интерпретировать Шестова почти так же трудно, как искать место между добром и злом для Ницше. Надо все время учитывать разницу между прямым смыслом шестовского дискурса и его скрытым пафосом; лавировать в дебрях его парадоксов; многие крайние формулировки следует считать стилевыми приемами, а не выражением убеждений; также нельзя не принимать во внимание той «романтической» иронии, которая, как отмечал еще Бердяев, сильно затрудняет понимание шестовских идей. Главное же состоит в том, что «философия веры» Шестова действительно противоречива: если, с одной стороны, следуя за Паскалем, он раскрывает в собственной душе источник христианских интуиций («Гефсиманская ночь»), то, с другой, в книгах о Лютере и Кьеркегоре, в раннем труде «Достоевский и Нитше», в подборках цитат из номиналистов («Власть ключей») он – в своих парадоксах и заостренных формулировках – срывается в хулу на Церковь, в апологию зла и греха. Помимо того, не желая признавать, что Логос может иметь Божественный статус, и, напротив, как бы обожествляя абсурд, Шестов в принципе закрывает для себя доступ к христианству: ведь, согласно евангельскому учению, Иисус Христос – не кто иной, как воплощенное Божие Слово.

Как же разобраться в этом клубке идейных противоречий? Не желая отрывать философию Шестова от его личности и соблюдая «презумпцию невиновности», мы склонны считать весьма важными для духовной оценки шестовского феномена свидетельства современников. «Люди, порой спорившие друг с другом до остервенения, все (Иванов, Бердяев, Булгаков, Гершензон и др. – Н. Б.) сходились на симпатии к Шестову, на какой-то особенной бережности к нему. Звонок, он в передней – и лица добреют»[233]: эта деталь из военного (1915–1917 гг.) быта московской квартиры сестер Герцык, сохраненная цепкой памятью Евгении Казимировны, дорого стоит! Можно довериться также суждению шестовского друга и оппонента: «Л. Шестов, в сущности, очень любит “добро” и борется против “зла”»[234]. В полном согласии с этой весомой бердяевской оценкой находится характеристика Шестова, принадлежащая Булгакову, который (равно как и Бердяев) был вхож в киевский дом Шварцманов еще в начале 1900-х гг. Булгаков писал: «Его (Шестова. – Н. Б.) нельзя было не любить, даже совсем не разделяя его мировоззрения, и не уважать в нем отважного искателя истины… Нельзя было не радоваться ему при встрече… Это объясняется, вероятно, удивительным даром сердца, его чарующей добротой и благоволением…» Пространное описание священником-софиологом обаятельного облика Шестова увенчивается взвешенной духовной оценкой: «О нем хочется сказать словами псалма о ветхозаветном праведнике: “всем сердцем моим ищу Тебя, не дай мне уклониться от заповедей Твоих” (Пс 118: 10)»[235]. В этих дружеских, но при этом отнюдь не комплиментарных и объективных характеристиках мы встречаемся с цельной личностью Шестова, излучающей благожелательность – плод великого сострадания. Противоречия его ratio снимаются живым духовным обликом, разрешаясь в пользу добра.

Не хотелось бы, чтобы читатель понял все вышесказанное как полное отрицание «философии веры», хотя и смягченное признанием за Шестовым некоторых личных достоинств. Экзистенциализм в версии Шестова содержит в себе драгоценное зерно, уничтожить которое не в состоянии ни гипертрофированное увлечение Шестовым Ницше, ни экзальтация и игра софизмами, ни «шестовизация» гениев, ни, наконец, не всегда уместное «дерзновение». Это зерно – сама интуиция веры, вера как духовный акт, вынесенная Шестовым из древней религии его отцов в бескрайний мир декадентских исканий. Проблематизи-рованная Шестовым, эта вера практически забыла о своем происхождении и осталась при одном своем чистом существе. В этой вере могли бы встретиться библейский Авраам – и еврипидовский Агамемнон, приносящий в жертву Артемиде дочь, – и оба они – с преподобным Сергием Радонежским, ушедшим спасаться в глухой лес; недаром Булгаков назвал философию Шестова «фидеизмом без главного содержания веры» [236].

Шестов «олицетворил» чистую веру в образе библейского Авраама, который в его древней простоте наиболее свободен от цивилизационного антуража. «Чем больше приобретаем мы положительных знаний, тем дальше мы от тайн жизни»[237], – убежден Шестов. Лишенный этой обузы, действительно не привязанный почти ни к чему в «мире объектов», близкий потому к шестовскому идеалу «беспочвенности», под пером Шестова Авраам превращается в бесплотный «вечный» архетип. Термин К. Г. Юнга применительно к шестовскому Аврааму более уместен, чем фрейдовский «комплекс» (о комплексах говорят, имея в виду область сексуальности). Но вряд ли выбор термина принципиален. Ведь речь сейчас идет просто о следующем: если, согласно классическому психоанализу, в каждом человеке в определенном смысле живет Эдип, то почему бы в нем латентно не присутствовать и Аврааму? Разве нельзя говорить и об инстинкте веры, таящемся в недрах бессознательного? Авраам, по Шестову, – это одинокая человеческая экзистенция в ее предстоянии Единому Богу. Реальность Бога открыта Аврааму с опытной достоверностью, слышание голоса Божия – привычная повседневность и не относится к кругу теофаний[238]. Архетип Авраама принадлежит (как и фрейдовский Эдип) к очень глубокому, архаичному пласту личности, практически свободному от воздействия всех тех факторов, которые несет с собой цивилизация, – от закона, этики, научного знания. Все это переключает интенции человека и привязывает его к физическому плану, – шестовский же Авраам лишь слегка касается ногами земли, все его «сокровище» заключено в Боге.

Шестов своей «философией веры» как бы призывает современного человека открыть в себе своего «внутреннего Авраама» – обнаружить пласт чистой, не замутненной ни моралью (представлениями о добре и зле), ни наукой, экзистенциальной древней веры. Но как это сделать? – На пути, открытом Ницше, отвечает автор книги «Добро в учении гр. Толстого и Ф. Нитше», – т. е. «вынося за скобки» обесцененную мораль, игнорируя «старого» – церковного, «убитого» Ницше Бога, Бога «философов и ученых». Если не воспринимать шестовской концепции буквально – вынести, в свою очередь, за скобки в ней ориентацию на Ницше, мысль об изначальной греховности знания, представление о бесполезности морали и религии и т. п., то сухой остаток – основная идея Шестова, обретшая лик в Аврааме, обнаружит свою экзистенциальную достоверность и универсальность. Встреча с живым Богом, за которую ратует Шестов, действительно, осуществляется по ту сторону не только моральных, но и религиозных форм, хотя отнюдь не требует отмены религии, а означает обретение в глубине обряда его ноуменальной сердцевины. В конечном счете, и Моисей, и Авраам поклонялись одному и тому же Богу, хотя второй внимал Божественному гласу в пустыне одиночества, тогда как первый данное ему на Синае откровение сделал достоянием всего человечества[239]. Да, архетип Авраама – интуицию веры как таковой – в русской философии Серебряного века открыл и описал Шестов, а не мыслители, связавшие себя с православием, – священники и богословы Флоренский и Булгаков[240]. Однако именно церковный путь, а не «путь», «открытый» Ницше, с достоверностью ведет к встрече с Богом, с Христом; тупиковость и гибельность ницшеанского «пути» ныне, кажется, доказательств уже не требует.

* * *

Шестов сохранял верность Ницше на протяжении всего своего творческого пути, что было все же нетипично для русской мысли Серебряного века. Даже шестовский библеизм, как мы видели, отмечен влиянием Ницше: всемогущая «вера» маленького человека, пробужденная жизненным трагизмом, превращает его в Uebermensch’a, сдвигающего горы и поворачивающего вспять время. Также и представление Шестова о Боге весьма близко ницшевским интуициям. Как утверждает исследователь, страстное искание Бога у Ницше было поисками имени для Его отсутствия — тоже возможного способа «бытийствования бытия»[241]. Но Бог «философии веры» Шестова – тоже «отсутствующий»; скрытый в мраке «отсутствия», он мыслился Шестовым как чистый произвол. Выше мы сблизили богословие Шестова с каббалистическим учением об «Эн-Соф» – божественном Ничто, бескачественность которого означает бесконечную полноту потенций. Не наличествуют ли подобные интуиции также и в богоискательстве Ницше? – Как нам представляется, именно «отсутствующий» ницшевский Бог, равно как и ницшевский сверхчеловек, будучи несколько «шестовизированы», оказались ассимилированными «философией веры».

Интересно, что в шестовский экзистенциализм вошли, трансформировавшись, и прочие главные мотивы и тезисы Ницше. Так, «переоценка всех ценностей» обернулась у Шестова «преодолением самоочевидностей»; «по ту сторону добра и зла» оказалась вера, снявшая в генезисе шестовской философии скомпрометированное (в книге о Толстом и Ницше) добро и оправданное (в книге о Достоевском и Ницше) зло; «вечное возвращение» же, тезис весьма туманный в контексте «Заратустры», у зрелого Шестова заиграл всеми гранями: Сократа не отравили, Кьеркегору была возвращена невеста, а Иову – стада и т. д. Именно под мысль о вечном возвращении Шестов создает свое заумное Зазеркалье, мир веры, где и происходит преодоление самоочевидностей.

«Работают» в книгах Шестова, по-видимому, все идеи Ницше! Казалось бы, скажем, прямого «проклятия христианству» Шестов не изрекал: напротив, он берет на вооружение стих Нагорной проповеди о том, что солнце равно восходит над добрыми и злыми, опирается на высказывания апостола Павла… Однако, будучи вырваны из контекста, новозаветные положения «шестовизируются» (к примеру, Павлово «оправдание верой» в конце концов превращается в «апофеоз беспочвенности») и… «ницшезируются» (Нагорная проповедь оказывается призывом устремляться «по ту сторону добра и зла»). И уже прямым текстом Шестов клеймит католическую Церковь, присвоившую себе «власть ключей», и монашество, едва не погубившее Лютера («Sola fide»), – отрицает православие – хотя бы в лице старца Зосимы у Достоевского, а также протестантизм – «жестокое христианство»… Не поднимая руки на Самого Христа, которого он считал «совершеннейшим из людей»[242], Шестов одновременно доходит до проклятий историческому христианству, которого он не понимал, не зная опытно, вне которого он жил и умер.

Наконец, в противостоянии «всемства» и героев Шестова (от «подпольного человека» у Достоевского до Паскаля, Кьеркегора и Ницше) отразились два ницшеанских мотива: с одной стороны, это установка на духовную аристократию, с другой – убежденность в том, что все идеалы и ценности христианской культуры (шестовское «всемство») – это «человеческое, слишком человеческое». – Дионис — философский наставник? бог Ницше? [243] – напрямую все же не превозносится Шестовым, кровная память которого, надо думать, сохранила ненависть предков к языческим богам. Шестов хочет выглядеть мыслителем библейской традиции, хотя большой вопрос – является ли он таковым в действительности. Однако Шестов сторонится Диониса лишь в видимости: Дионис проникает в «философию веры» под именем Абсурда, обладающего воистину божественным всемогуществом (он обращает ход времени в «заумном» «измерении веры», бывшее делает небывшим и заново творит «из ничего»). В учении Шестова Абсурд выступает как противник Логоса, т. е. теологического Христа, – и, будучи превознесен мыслителем, оказывается аналогом Антихриста Ницше. Дионисийская бездна («Рождение трагедии») является декорацией всех сцен экзистенциальной драмы, представленной Шестовым и имеющей общее название «апофеоз беспочвенности»: «человек над бездной» – именно так обозначила Е. Герцык человеческую ситуацию, проблематизированную Шестовым. Наконец, оба мыслителя, Шестов и Ницше, погружены в мировой трагизм, хотя переживают его каждый соответственно своему складу характера: Ницше – с предельной мрачностью и мизантропией, Шестов – с экзальтированной надеждой на чудесный исход. «Философия трагедии» Шестова все же преодолена его «философией веры», тогда как в судьбе Ницше (по крайней мере, для внешнего взгляда) восторжествовал трагический Абсурд.

Андрогин против сверхчеловека

В дневнике Евгении Герцык за 1915 г. есть заметка о некоем ее переживании во время богослужения на Пасху: «А вчера ночью в заутреню меня смутил, пробудил, повлек вдруг тот образ – весь в розовом серебре – кто? Ангел? Дева? Не Мать, не Сын, за толпой, за свечками вспыхивающими то исчезающий, то мерцающий пронзительной красотой образ – Андрогин – София. София! В церковке “на курьих ножках”»[244]. Короткий текст этот насыщен смыслами, значимыми не только для Евгении, но и для тогдашней культурной эпохи. Каково его непосредственное содержание? Евгения сообщает о мгновенно пронзившем ее как бы просветлении (сторонники дзэн-буддизма назвали бы подобное переживание сатори); лик на иконе, едва видный ей за спинами людей, причудливо меняющий свои формы в колышущемся свете свечей и отблесках серебряного оклада, – этот лик то ли ангела, то ли святого или святой (но не Богоматери и не Христа), внезапно предстал ей как «андрогин» — таинственное существо, снимающее различие природ ангельской и человеческой, но прежде всего – мужской и женской. А затем – посредством уже богословского узрения – Евгения осознает, что перед ней София – Божественная Премудрость, под знаком которой развивалась тогдашняя духовная культура российской элиты.

Не случайна приуроченность этого «откровения» андрогина Евгении к Пасхе: ведь Пасха – это мистериальное восстановление, ософиение тварного мира, это предвосхищение того эсхатологического момента, когда, как учили мистики, будет упразднено коренное повреждение природы человека – стыд и ужас пола вместе со смертью, упраздненной воскресшим Христом. Смысл сценки, участниками которой мы делаемся благодаря дневнику Евгении, получает еще дополнительный оттенок в силу того, что она совершается именно в московской церкви «на курьих ножках» (ныне уже не существующей). Избушка на курьих ножках – это сказочное обиталище бабы-яги, которая – фольклорный аспект Вечной Женственности, Души Мира, тоже личина Софии. А розовость сияния – это свет зари, и здесь аллюзия на Я. Бёме, тайнозрителя Софии, автора знаменитой «Авроры, или Утренней зари в восхождении»… Одним словом, безыскусная на первый взгляд дневниковая пасхальная запись Е. Герцык при интерпретации оказывается теоретическим, точным в своих деталях религиозно-философским текстом. Речь не идет о преднамеренном авторском замысле, – несомненно, пасхальный фрагмент возник спонтанно. Его философская выверенность объясняется экзистенциальной проработанностью, живой реальностью для Евгении данных категорий софилогической метафизики – «андрогин», «ангел» и «дева», «Мать» и «Сын». И чтобы увидеть, как понятия, которые могут показаться чистыми абстракциями или обозначением мифологических существ, сделались жизненно действенными в судьбе Е. Герцык, разберемся с теми смыслами, которые вкладывали в них некоторые мыслители Серебряного века, – в частности, друзья Евгении Казимировны.

Соловьев поправляет Платона

Начать этот разговор надо, однако, не с них, а с Владимира Соловьева – основоположника русской софиологии, включающей в себя учение об андрогине: здесь – исток всех последующих спекуляций на подобные темы. Эти вещи имеют самое непосредственное отношение к проблеме рецепции идей Ф. Ницше в России: дело в том, что представление об андрогине в сочинениях Соловьева 1890-х гг. выступает в качестве альтернативы сверхчеловека философии Ницше. Трудно сказать, в какой момент своей творческой биографии Соловьев со всей ясностью осознал, что его собственные размышления о человеке, приведшие к концепции андрогина («Смысл любви», 1892–1894; «Жизненная драма Платона», 1898), в некотором смысле противостоят антихристианскому учению Ницше о человекобоге. Читал ли Соловьев Ницше (и если да, то в каком объеме), знал ли он о нем по рассказам (не забудем о том, что сочинения Ницше были запрещены русской цензурой) – этот вопрос остается для исследователей открытым[245]. Однако в статье «Идея сверхчеловека» (1899) Соловьев прямо противопоставляет ницшевскому сверхчеловеку свой вариант решения проблемы «преодоления» человека в его наличном состоянии, которую Ницше выдвинул в «Заратустре», – здесь соловьевская оппозиция Ницше вполне сознательна. Но и много раньше – уже в конце 1870-х гг. в «Чтениях о Богочеловечестве» Соловьев, теоретически вознесший природу человека в самые недра Божества, безмерно поднял его бытийственный статус. Короче говоря, искания Соловьева и Ницше в области философской антропологии протекали в одном направлении. Попробуем здесь осмыслить соловьевскую альтернативу ницшевскому Заратустре.

Итак, перед нами статья Соловьева «Идея сверхчеловека». Знай Соловьев о Ницше не понаслышке и относись он к нему всерьез, надо думать, он отреагировал бы в ней на Ницшево «проклятие христианству» («Антихрист»), на его неоязыческую ориентацию. Однако христианин Соловьев, ни словом не обмолвившись об антихристианской установке Ницше, говорит, напротив, о проблеме сверхчеловека как исключительно актуальной: ведь «человеку естественно хотеть быть лучше и больше, чем он есть в действительности, ему естественно тяготеть к идеалу сверхчеловека»[246]. Соловьева не устраивает традиционно-христианское понимание вопроса – «тяготение к идеалу» святого на протяжении девятнадцати веков; «удивительной доктрине» (с. 628) Ницше в статье отдается явное предпочтение! Термин «сверхчеловек» кажется Соловьеву вполне уместным, – вопрос только в том, какой смысл вкладывать в него. – И здесь оказывается, что подход Ницше для Соловьева был недостаточно радикален – Ницше проглядел главную ущербность человека. Человек, заявляет Соловьев, «есть прежде всего и в особенности “смертный” – в смысле побеждаемого, преодолеваемого смертью. А если так, то, значит, “сверхчеловек” должен быть прежде всего и в особенности победителем смерти» (с. 633).

Как понимать данный тезис Соловьева? Под влиянием «философии общего дела» Н. Федорова, призывавшего к воскрешению предков, Соловьев в своих итоговых трудах дал собственное решение проблемы «сверхчеловеческого» бессмертия. В «Идее сверхчеловека» присутствует намек на это решение. Во-первых, достичь бессмертия, по Соловьеву, для человека вполне реально даже «в пределах единичного существования» «при теперешнем состоянии человечества» (с. 633), – как бы всерьез заявляет мыслитель, отнеся, впрочем, окончательную победу над смертью в отдаленное неопределенное будущее. Во-вторых, поскольку смерть уже преодолена Христом, Соловьев утверждает, что именно Он – «действительный победитель смерти», а потому – «подлинный “сверхчеловек”» (с. 633). – Тем не менее Соловьев отнюдь не склонен видеть действительное решение вопроса о «сверхчеловеке» в образе Христа: «Каждый из нас есть сверхчеловек в возможности, потенциально», – сказано в соловьевской статье 1897 г. «Словесность или истина?». При этом он вовсе не противопоставляет злой ницшевской утопии спасительный путь Церкви. Более того, он говорит о некоем «сверхчеловеческом пути» к победе над смертью, идущем как бы в обход Христа. Этот путь надежен, даже «если бы и не было перед нами действительного “сверхчеловека”»; утверждая это (с. 633), Соловьев в статье «Идея сверхчеловека» не конкретизирует, не расшифровывает, что же в самом деле за «путь» он подразумевает. Для разрешения загадки надо обратиться к соловьевскому трактату «Смысл любви». В нем о Ницше речи нет, равно как и о сверхчеловеке; между тем там представлен как раз путь к окончательному человеческому бессмертию. Не писал ли Соловьев это сочинение (1892–1894) с оглядкой на Ницше? С момента выхода в свет «Заратустры» (1883) прошло ведь десять лет, так что слухи о «сверхчеловеческом» проекте Ницше уже вполне могли просочиться на Русь…

В «Смысле любви» Соловьев пытается воскресить платоновский миф об андрогине, восполнив его идеями, почерпнутыми из гностических источников и Каббалы. Напомним читателю детали этого мифа, обратившись к диалогу Платона «Пир». «Когда-то наша природа была не такой, как теперь, а совсем другой, – говорит Платон устами Аристофана. – Прежде всего, люди были трех полов, а не двух, как ныне, – мужского и женского, ибо существовал еще третий, который соединял в себе признаки этих обоих»: исчезнувшие ныне «андрогины <…> сочетали в себе оба пола – мужской и женский». Убоявшись богоравной мощи первоначальных людей, Зевс разрезал надвое каждое подобное существо. «И вот когда тела были таким образом рассечены пополам, каждая половина с вожделением устремлялась к другой своей половине», не желая существовать обособленно от нее. Люди ныне воспринимают это влечение как любовь; таким образом, она есть не что иное, как «жажда целостности и стремление к ней». В любви «каждый ищет всегда соответствующую ему половину», – так Платон подводит фундамент мифа и под гомосексуальную любовь – не только не запретную, но отчасти даже и культивируемую в греческом языческом мире: наиболее «распутные» ныне люди как раз прежде были, по Платону, андрогинами. «Прежние женщины», распавшись надвое, «к мужчинам не очень расположены, их больше привлекают женщины», – «лучших» же, самых мужественных мужчин, «влечет ко всему мужскому», поскольку они суть «половинки прежних мужчин». Дорогу к утраченной целостности любящим указывает Эрот; человек призван, найдя «соответствующий себе предмет любви», «вернуться к своей первоначальной природе» и обрести блаженство[247].

Соловьев использует ради своих целей данный миф в несколько модифицированном виде. Прежде всего он решительно отмежевывается от обоснования в нем гомосексуальности: в версии Соловьева, фундаментальным свойством человеческой природы выступает именно андрогинность. Главное же отличие от платоновского мифа соответствующих представлений Соловьева заключено в убеждении, что возврат к «первоначальной природе» означает для человека не просто обретение блаженства (как у Платона), но и стяжание им бессмертия. Соловьев восполняет миф Платона мифами, почерпнутыми им из гностических памятников христианской эпохи (в частности, апокрифов), а также из книг Каббалы, для которой человек по природе своей принципиально бисексуален. Согласно гностической трактовке библейской книги Бытия, человек был сотворен двуполым, отделение же Евы от Адама привело к грехопадению, которое инициировало, вместе со смертью, дурную бесконечность рода. Однако такая природная ущербность человека не есть его окончательное состояние: в гностицизме падение предполагает грядущее восстановление человеческой природы – возврат к андрогинности, сопряженной с бессмертием. И здесь встает вопрос: каким образом Соловьеву удается (если удается!) представить эти сугубо языческие концепции в качестве христианского учения? Чтобы ответить на него, продолжим обсуждение соловьевского трактата.

Если источником зла, царящего в мире, является, по Соловьеву, сила эгоизма, которая вызывает распад вселенской целокупности на отдельные субстанциальные единицы, то реально противодействовать ей может, в его глазах, только половая любовь. Смысл этой «светлой и творческой любви» в том, чтобы «воплотить в себе и другом образ Божий и из двух ограниченных и смертных существ создать одну абсолютную и бессмертную индивидуальность»[248]. Самое принципиальное в этом убеждении Соловьева состоит в следующем: любовь, создающая андрогина, является духовно-плотской, но к телесному соединению она не ведет (Соловьев, как известно, гнушался полового акта в его наличном – падшем состоянии). Вообще «истинная любовь», которая, по Соловьеву, «действительно избавляет нас от смерти и наполняет абсолютным содержанием нашу жизнь» (с. 521), описана им с помощью отрицаний – апофатически: это и не брак, и не дружба; не бессильная спиритуальная, но и не «христианская» любовь без разбора «ко всем» и т. д. Лишенная всякого конкретного содержания, выщербленная до чисто теоретической схемы, соловьевская «любовь», обладающая даже не просто магической, а божественно-творческой силой, не имеющая при этом ни примеров, ни образцов, предстает в трактате как некий чистый «х», навязывающий себя в качестве предмета новой веры – то ли как практическое задание современникам, то ли в качестве общечеловеческой эволюционной цели.

Именно по причине своей загадочной фантастичности «андрогин» в воззрениях Соловьева играет ту же роль, какая принадлежит «сверхчеловеку» в философии Ницше. Как бы всерьез, как некую реальность – пускай и заданную на будущее, и Соловьев, и Ницше ставят перед своими современниками действительно иконы: первый – андрогина, второй – сверхчеловека. Платон-мифотворец, напротив, всегда допускал присутствие в мифах элемента игры, баснословности, вымысла. Сознательно или нет, Соловьевым его икона бессмертного андрогина выставляется в пику Ницше с его «сверхчеловеком». Разница двух данных ситуаций (мифотворческих? философских?) лежит в религиозной плоскости: миф Соловьева предполагает бытие Бога, Ницше же обходится без этого допущения.

Посмотрим, какая собственно религиозная концепция лежит в основе «Смысла любви». К азам библейского богословия относится тезис: человек создан по образу Божию; данный тезис и берет на вооружение Соловьев. «Образ Божий» в человеке, по Соловьеву, – это его утраченная в грехопадении и подлежащая восстановлению андрогинность. «Великая тайна» о Христе и Церкви, провозглашенная апостолом Павлом, как утверждает Соловьев, имеет непосредственное отношение к обретению человеком андрогинности и бессмертия. «Как Бог творит вселенную, как Христос созидает Церковь, так человек должен творить и созидать свое женское дополнение» (с. 529); в основе этой деятельности лежит «вера в предмет нашей любви» – «утверждение этого предмета как существующего в Боге и в этом смысле обладающего бесконечным значением» (с. 532). «Созидание» и соединение человека с «предметом любви» как бы автоматически есть «соединение в Боге, которое ведет к бессмертию» (с. 527). Соловьевский «андрогин», таким образом, – это возвратившийся в Божественное бытие, некогда отпавший от него истинный человек. Примечательно то, что, говоря о заданности бессмертия для человека, Соловьев ни разу не упоминает крестной жертвы Спасителя. Для стяжания бессмертия на самом деле нет нужды и в Церкви: по Соловьеву, его обеспечивает подвиг (неведомой, таинственной) любви отдельной пары. Впрочем, Соловьев прямо говорит, что его антропологическая концепция опирается на почитание не Христа, а Софии: «Небесный предмет нашей любви только один, всегда и для всех один и тот же – вечная Женственность Божия» (с. 535), и при этом «индивидуальное лицо», «женское дополнение» человека есть «живой и действительный» «луч» этого «идеального светила» (с. 533). Ясно, что «Смысл любви» – это метафизическое и мистическое конципирование опыта самого Соловьева – его «свиданий» с «Софией», его романов с двумя Софьями – Хитрово и Мартыновой. Соловьевский трактат на самом деле надо возводить не к Евангелию, а к Каббале, к кругу представлений которой относится идея мистического общения человека с Шехиной, женским аспектом Божества, – общения, опосредованного земным браком…

Языческий характер соловьевской теории любви и учения об андрогине проступает еще более отчетливо в другом трактате Соловьева – в «Жизненной драме Платона»; для нас сейчас представляет интерес только один пласт его содержания – новая попытка Соловьева проблематизировать «смысл любви», новая версия теории андрогина. Датируемый 1898 г., данный трактат, написанный уже определенно после знакомства Соловьева с ницшевской концепцией сверхчеловека[249], тем не менее никакой христианской альтернативы образу Заратустры не противопоставляет. Это очень странное сочинение: Соловьев в нем выдвигает против Платона (в очень развязной к тому же манере) какие-то немыслимые для ученого (да и просто здравомыслящего человека) обвинения. А именно: русский философ упрекает великого грека в том, что Платон не победил смерти – не сделал ни шагу к «перерождению» «своей и чужой природы», не приблизился «к божескому или хотя бы ангельскому чину», – словом, «оказался в жизни обыкновенным человеком».[250] Неподдельное раздражение Соловьева против Платона усугубляется тем, что Платон, оказывается, вплотную подошел к победе над смертью! А именно: в том же самом «Пире» Платон, рассуждая об Эроте, постиг, что Эрот не кто иной, как посредник между бессмертными богами и людьми, и заявил (устами Диотимы), что цель Эрота – «рождать в красоте». Для Соловьева совершенно ясно, что «рождать в красоте» означает рождаться в вечность, обретать бессмертие, – но вот Платон, видно, из-за своей «обыкновенности», этого не понимал. В чем состоит «истинное и окончательное дело» греческого бога любви, сына Афродиты, «как не в том, чтобы саму смертную природу сделать бессмертною?» – риторически вопрошает автор трактата о Платоне (с. 614). «Эрос-победитель», согласно Соловьеву, «останавливает процесс умирания и тления, закрепляет жизнь в мгновенно живущем и умирающем, а избытком своей торжествующей силы оживляет, воскрешает умершее» (с. 615). Но позволительно тогда спросить самого Соловьева: если такой властью наделен природный бог, то зачем потребовались Вифлеем и Голгофа?! Метафизически Эрот, по мнению Соловьева, соответствует «мировой душе» (с. 622) – Софии, также посреднице, «мосту» между Богом и тварью. Иными словами, именно София – помимо Христа, помимо всего домостроительного дела спасения – способна, по мысли Соловьева, победить смерть.

У Соловьева не то что нечаянная путаница языческих категорий и представлений с христианскими – Эрота с Христом, любовных экстазов утонченных язычников с «общим воскресением», на которое уповают христиане, – нет, тенденция «Жизненной драмы Платона» откровенно языческая. Автор этого трактата заявляет о себе как о почитателе Эрота, гораздо более последовательном и глубоком в сравнении с самим Платоном, Сократом, Диотимой и пр., как о «посвященном» в «таинства любви», несравненно высшие тех, о которых повествуется в «Пире» (отнюдь не церковные при этом). Загадочную – не христианскую, но и не декларативно-языческую, помеченную однако именем Эрота – религию Соловьева 1890-х гг. мы оценим, присоединившись к ее характеристике в книге протоиерея Георгия Флоровского: «Это какой-то жуткий оккультный проект воссоединения человечества с Богом через разнополую любовь»[251]. Андрогин, продукт этих умозрений, к реальному делу Христа в мире никакого отношения не имеет, а потому не является действенной альтернативой настоящему антихристу Заратустре. И андрогин, и сверхчеловек – фантомы, возникшие на путях неоязыческих. В своих мечтах о преодолении наличного состояния человека Соловьев и Ницше, оба презревшие аскетическое христианство, шли примерно в едином направлении, хотя один ориентировался на легендарного перса, другой же – на греческий и иудейский гнозис. Идеи Соловьева оказались первыми ласточками сексуальной революции, ницшеанство отозвалось в тех ужасах, которые принес миру Третий рейх. Оторвавшаяся от Христа философская мысль была трагически обречена на непредсказуемые и страшные метаморфозы.

Догматика и теософия

В «Смысле любви» и «Жизненной драме Платона» речь идет, по сути, о некоем духовном пути: «Путь высшей любви, совершенно соединяющей мужеское с женским, духовное с телесным, необходимо уже в самом начале есть соединение или взаимодействие божеского с человеческим, или есть процесс богочеловеческий»[252]. Выделенное самим Соловьевым слово указывает на ключевую для соловьевской философии идею Богочеловечества, метафизический аспект которой мыслитель впервые представил в своих «Чтениях о Богочеловечестве» в конце 1870-х гг. Обратившись к метафизике «Богочеловечества», несложно убедиться в том, что она созвучна «пути высшей любви», что перед нами две грани одного и того же соловьевского религиозного проекта – теория и духовная практика. В самом деле, «христианская теософия», развитая в «Чтениях», есть нечто совсем иное, чем богословие Вселенских соборов: Соловьев опирается на воззрения древних еретиков-гностиков (прежде всего высоко ценимого им Валентина), затем на Каббалу, – а о внутренней жизни Божества рассуждает с оглядкой на «Философию откровения» Шеллинга. Да, «Богочеловек» – понятие святоотеческое: это богословское именование Иисуса Христа, соединившего в Себе Божественную и человеческую природы, – так постановил IV (Халкидонский) Вселенский собор. Однако «Богочеловечество» – не что иное, как нововведение Соловьева. «Богочеловечество» – это человечество в Боге, предвечно существующий организм Божественных идей, – платоновское представление, усвоенное Соловьевым его «теософии». Наделенная «ликом» и именем Софии, эта Божественная «сущность» (коррелят Бога как «сущего») играет в концепции Соловьева главную роль. Сделавший знаменитым молодого мыслителя лекционный курс его должен был бы, во избежание кривотолков, называться «Чтениями о Софии». Дело здесь не только и не столько в пресловутой «четвертой» Ипостаси: богословие Соловьева восполнено целым рядом других гностико-каббалистических мотивов.

О «теософии» Соловьева мы здесь будем говорить лишь постольку, поскольку она обосновывает занимающие нас сейчас в связи с мировоззренческим кругозором Евгении Герцык, а также русским ницшеанством соловьевские представления об андрогине как подлинном «сверхчеловеке». Соловьев признавал Божественное триединство, но сопрягал это традиционно христианское понимание Бога с учением Каббалы о Божестве как «древе» из десяти сефирот: Божественная Троица, согласно Соловьеву, не что иное, как несколько упрощенный сефиротный организм[253]. С другой стороны, Бог, как полагал Соловьев, с логической необходимостью должен обладать именно тремя Ипостасями. «Сущий» (это открытое Моисею Божественное имя Ягве) Бог актуализируется как «в-себе-бытие», «для-себя-бытие» и «у-себя-бытие». Мы не станем детально обсуждать эту соловьевскую диалектику, в которой при желании можно распознать пафос Гегеля и Шеллинга вместе с соответствующими логическими приемами. Названные модусы «Сущего» Соловьев отождествляет с традиционно-христианскими «Ипостасями», – и, стремясь вслед за Шеллингом постигнуть внутрибожественную жизнь, русский философ описывает ее как диалектическое отношение «Сущего» к «сущности», что отвечает гностическому мифу о Боге и Софии[254].

В богословии Соловьева для нас сейчас интересно не только восполнение Троицы Софией, но и введение в Божественные недра человека. Соловьев первым среди мыслителей Серебряного века заинтересовался такой мифологической фигурой, как Адам Кадмон – Небесный Человек Каббалы: сефиротное «древо» представлено в Каббале как его тело[255]. Этот каббалистический образ Соловьев вольно приспособляет к схеме собственной «теософии». А именно, Адам Кадмон, по Соловьеву, – это единство Логоса и Софии (т. е. Второй Божественной Ипостаси и организма Божественных идей, который есть прообраз тварного мира в Боге), которое Соловьев именует Христом. Итак, Христос в концепции Соловьева – это Человек в Боге, совершенно особое личностное существо (хотя и представляющее собой сочетание двух самостоятельных существ), – так что в Божестве оказывается даже не четыре, а пять ипостасей[256]. Христос – это Бого-Человек, обладающий двумя природами – Божественной (от Логоса) и небесной тварной (от Софии); при этом София, Человечество Христа, образует Его духовное тело. И если для традиционного богословия евангельское событие боговоплощения – не что иное, как вочеловечение на земле Логоса, то для «теософии» Соловьева Иисус Христос – это умалившийся в Своей божественности ради восприятия плоти тварного человека Небесный Человек Адам Кадмон.

Как видно, принципиальное отличие богословия Соловьева от халкидонского святоотеческого богословия можно свести к двум положениям: 1) Соловьев возносит тварный мир в Божественные недра и олицетворяет его (София); 2) в Божественные недра особо он возносит и человека как такового, – при этом оказывается, что Небесный Человек, Христос, со стороны Его духа – это Логос, Второе Тройческое Лицо. Важные последствия для всего будущего развития русской мысли получит тезис Соловьева о божественности человека уже по самой его природе: именно здесь, к примеру, надо видеть исток учения Бердяева о творчестве. Для традиционного церковного подхода природа человека тварна и ее обо́жение (теозис) возможно только по благодати — посредством пронизывания, освящения человеческого естества нетварными Божественными энергиями. Отсюда проистекает установка на аскетический подвиг, имеющий целью «стяжание Святого Духа», а также нравственная заповедь смирения, – вся атмосфера церковности и христианской культуры. Но если я уже по природе бог, то моя нужда в высшем Другом умаляется, если не исчезает вообще. Во главу угла человеком ставится актуализация его собственных возможностей, назревает бунт против всяческой наличности во имя будущего. Так самые абстрактные, казалось бы, богословские положения сказываются весьма заметным образом в реальной жизни человека и человечества. Выстраивая свою систему теософии под концепт «богочеловека», обожествляя тем самым человека как такового, Соловьев, по сути дела, стремился туда же, куда и Ницше – создатель учения о сверхчеловеке. Отмежевываясь от богословия и практики Церкви, Соловьев остался при своей спиритической «переписке» с «Sophie», при видениях «морских чертей», в плену у черной тоски, маскирующейся порой взрывами демонического хохота… «Богочеловечество», о котором он рассуждал в «Чтениях», незаметно для самого философа претерпело метаморфозу и обернулось «сверхчеловечеством» в учении 1890-х гг. об «андрогине»[257].

Итак, корни соловьевской концепции андрогина, развитой в «Смысле любви» и «Жизненной драме Платона», надо искать в «Чтениях о Богочеловечестве». Ведь «Христос» «Чтений» — Небесный Человек, соединивший в себе воедино Логоса и Софию, являющийся прообразом для человека земного, – есть высочайший Андрогин. Ориентируясь на Каббалу, Соловьев ввел в конципируемое им Божество противоположность мужского и женского как начал активного и пассивного, творящего и тварного; земной наличный пол, будут неустанно повторять за Соловьевым его последователи (например, С. Булгаков), отображает и греховно искажает эту изначальную внутрибожественную полярность. Идеальная любовь (как ее понимал Соловьев), соединяя двоих в одно, уподобляет возникшего тем самым андрогина «Христу», Небесному Человеку, восстанавливая тем самым расколотый дотоле пополам «образ Божий». При этом в любящих актуализируется их божественная природа, и смерть отныне теряет свою власть над ними… За пространными риторическими периодами, за напоминающими о великих философах-идеалистах логикой и диалектикой «Чтений» и трактатов 1890-х гг. стоит эта не сложная, даже не утопическая или эзотерическая, а просто сказочная схема. В нее вылились в конце концов великая и несчастная любовь, страстная воля к бессмертию, даже и простая человеческая доброта, – но в первую очередь редкая, и притом экзотическая, ученость несостоявшегося профессора, вечного странника, «рыцаря-монаха» – как назвал В. Соловьева А. Блок.

* * *

Концепция андрогина вместе с богословием «Богочеловечества» являются гранями того проекта Соловьева, которому была посвящена, по сути, вся его жизнь. Назвать ли этот проект просто религиозно-реформаторским? Или же согласиться с С. Маковским, полагавшим, что Соловьев ощущал себя «пророком и основателем новой религии», в своих исканиях неожиданно для себя самого приблизившимся с Ницше?[258] «Исповедуемая мною религия Св. Духа шире и вместе с тем содержательнее всех отдельных религий»[259], – писал Соловьев к В. Розанову в 1892 г. Модификация ли христианства, поклонение ли новым «неведомым богам»[260] – эта соловьевская «религия Св. Духа»? Несомненно здесь то, что Соловьевым намечался небывалый синтез христианства с язычеством, – выше мы обсудили новую софиологическую догматику Соловьева и отвечающую ей эротическую мистическую практику. Замысливший «сочетать» Христа с Эротом Соловьев приобретет усердных последователей среди мыслителей младшего поколения: Вяч. Иванов подменит Христа Дионисом, – оба, дескать, боги «страдающие»; а М. Волошин сделает своим религиозным предметом Аполлона, солнечный лик которого будет представляться ему иконой эзотерического – антропософского Христа, великого духа Солнца…[261] – О том, что религиозная интенция Соловьева постоянно была обращена к тому духовному существу, которое он идентифицировал как Софию, библейскую Премудрость, свидетельствует то, что рукописи его сочинений испещрены т. наз. медиумическим письмом – будто бы откровениями Софии. Алхимические, оккультно-гностические, богословские сентенции, а также руководящие указания самому Соловьеву в этих записях странно соседствуют с любовными признаниями «Софии», что производит впечатление глубокого духовного прельщения[262]. В 1870-х гг.

Соловьев разрабатывал проект всемирной иерархически устроенной организации – мистического ордена? Вселенской Церкви? – члены которой, мужчины и женщины, связаны любовью к Софии и друг ко другу. А в прокатолических концепциях Соловьева 1880-х гг. софийная идея трансформируется в приветствуемый им догмат Conceptio immaculata, утвержденный папой Пием IX в 1854 г.: «София Каббалы», замечает биограф Соловьева, переходит в представлениях философа «во Всенепорочную Деву Марию»…[263]

И самым решительным образом свою «религию» Соловьев противопоставлял святыням православия – церковному преданию, канонам, «неотмирным» духовным установкам. «Я должен сказать про отцов церкви, что их малая способность ценить красоту <…> есть их односторонность, которой я нисколько не завидую. У них христианство находится в своем напряженном и исклюгительном состоянии, оно несвободно – это не есть высшая степень христианства»[264], – писал Соловьев А. Фету в 1887 г. В статье 1891 г. «Об упадке средневекового миросозерцания» он называет средневековое мировоззрение «ложным»: оно не преодолело язычества повседневной жизни, выдвинув нехристианский, по мнению Соловьева, идеал личного спасения. Монахи-подвижники были, в глазах Соловьева, «мнимыми христианами», отрекшимися «от Духа Христова в своем исключительном догматизме, одностороннем индивидуализме и ложном спиритуализме». Этому монашескому «псевдохристианству» противопоставляется «солидарность с матерью-землею» (впоследствии Иванов возьмет на вооружение сходный призыв Заратустры «хранить верность Земле», сделав его лозунгом своей оргийной секты) и… союз с нехристианами: оказывается, «неверующие двигатели новейшего прогресса действовали в пользу истинного христианства, подрывая ложное средневековое мировоззрение <…>». В будущем Соловьеву видится «христианство живое, социальное, вселенское»…[265]—А в 1895 г. Соловьев вообще отходит от русской Церкви, которую в примечательном письме к другу В. Величко он почему-то называет «греко-российской синагогой». Из письма следует, что философ не признает для себя значимость православного устава, предписывающего членам Церкви посещение храма и соблюдение постов: церковные уставы – «все это не для нас писано»… Метания Соловьева между христианскими конфессиями остались фактами его личной биографии: Серебряный век вынес из его духовного пути в качестве основной ценности лишь образ Софии и основы учения о ней.

«Андрогин» в системе антроподицеи

Философия Н. Бердяева, при всей ее самобытности, развивалась под знаком соловьевской идеи: христианский мыслитель, Бердяев заявлял, что «мог принять и пережить христианство лишь как религию Богочеловечества» – как христианство в изводе Соловьева, софиологическое христианство с его представлением о «соизмеримости между человеком и Богом», о «вечной человечности Бога»[266]. Мысль Соловьева о божественности человека уже по самой его природе (идущая вразрез, как мы уже отмечали, со святоотеческим учением) Бердяев сделал краеугольным камнем собственной антропологии, которой он ответил на вызов Ницше. Как и Шестов, Бердяев придавал огромное значение феномену Ницше, который, по его мнению, покончил со старым мировоззрением и расчистил пути для нового. Подведя черту под «гуманистической антропологией», Ницше побудил лично Бердяева к созданию «антропологии христианской», – а именно, «христологии человека»: так писал Бердяев в книге 1916 г. «Смысл творчества»[267]. Для Ницше человек, оскверненный моральным и религиозным лицемерием, – «стыд и боль»; Бердяев берется защитить человека от этого обвинения – оправдать его как существо творческое. «Много писали оправданий Бога, теодицей (Бердяев здесь имеет в виду не столько труд Лейбница, сколько гораздо сильнее задевавшую его недавно опубликованную “теодицею” Флоренского “Столп и утверждение Истины”). Но наступает пора писать оправдание человека – антроподицею»; фактически весь ряд сочинений Бердяева – это его «опыт антроподицеи через творчество» [268].

Творчество мыслитель понимает предельно широко, – речь идет, по сути, о пафосе всей человеческой жизни. В частности, он вводит понятие «творческой этики» («О назначении человека») и, идя по стопам Соловьева, размышляет о «смысле любви». Посмотрим, как преломляются в воззрениях Бердяева соловьевские представления об андрогине: «андрогин» – весьма важная, хотя и не выставленная на первый план категория бердяевской «христианской антропологии», некое задание для «творческого человека», – задание в аспекте пола. И если против ницшевского «сверхчеловека» Соловьев выдвигает собственно представление об андрогине, то Бердяев видит альтернативу взглядам Ницше во всестороннем учении о человеке.

Интерпретация Бердяевым понятия андрогина принципиально отличается от соловьевской двумя моментами: во-первых, андрогинное «задание» Бердяевым включено в Христово дело, понятое, правда, достаточно специфически; во-вторых же, андрогин представлен у Бердяева не как составленное из двух индивидуальностей фантастическое существо в духе мифа Платона, а как обретшая свое ноуменальное лицо, восстановленная в своей первозданности муже-женская природа отдельного человека. В целом теория андрогина в версии Бердяева кажется более трезвой в сравнении с соловьевской: во всяком случае, в ней нет запашка той жутковатой оккультности, которая вызвала отпор о. Г. Флоровского. Впечатление трезвости усиливается и благодаря тому, что Бердяев использует и чисто психологические понятия: фрейдовский термин «сублимация» сразу проясняет, о чем идет речь, тогда как стиль соловьевских трактатов 1890-х гг. действительно как бы подразумевает какую-то темную эротико-магическую практику. Вместо платоновского, Бердяев опирается на позднейшие мифы об андрогине. Мифы эти у Бердяева лишены своей оккультно-языческой «плоти и крови» и фактически сведены к метафизическим схемам, – так что бердяевский дискурс остается в границах философии.

Антропология Бердяева, как и соловьевская, в определенном смысле есть отражение его богословия; Бердяев придерживается общего эзотерического принципа: «как наверху, так и внизу». Его источники – та же Каббала, главным образом в преломлении Я. Бёме и Фр. фон Баадера, – впрочем, воззрения обоих у Бердяева редуцированы до достаточно простых (как бы маскирующихся под святоотеческие) теологических конструкций. Наиболее детально учение Бердяева об андрогине изложено в «Смысле творчества»; книги 1920—1930-х гг. («Философия свободного духа», «Я и мир объектов», «О назначении человека» и др.) практически ничего нового в него не привносят. Потому, обсуждая это учение, мы будем ориентироваться на данный, ключевой для понимания взглядов Бердяева его труд 1916 г.

Следуя Каббале, а также своим мистическим созерцаниям, Я. Бёме учил о Небесном Человеке, он же – Христос и он же – Перво-Адам, человек до грехопадения. Бердяев особенно ценил у Бёме неразрывную связь «антропологии» с «христологией», «гениально-дерзновенное» сближение Христа и Адама[269]: в бёмевских спекуляциях Бердяев обретал фундамент для собственного, не менее дерзновенного тезиса о богоподобном творчестве человека. Надо сказать, что Бердяев основательно работал с текстами гениального мистика-башмачника, и всякий, кому доводилось читать Бёме в подлиннике, отдаст в этом Бердяеву должное. В 1916 г. Бердяев уже мог читать по-русски «Аврору» Бёме: перевод А. Петровского (с посвящением Р. Штейнеру) вышел в 1914 г. в издательстве «Мусагет». Однако этот натурфилософский – алхимический трактат не отвечал тогдашним целям Бердяева, лежащим в плоскости теологии и антропологии. Автор «Смысла творчества» ссылается на ряд других бёмевских трудов – это «Die drei principien goettlichen Wesens», «De Signatura Rerum», «Misterium magnum», – а также на сочинение Баадера «Человек и его определение».

Первочеловек, по Бёме – Баадеру, андрогинен, причем его женская природа была воипостазирована Девой-Софией, Премудростью Божией: «Только дева-юноша, андрогин – человек, образ и подобие Божье», – комментирует Бердяев темноватые вещания герлицкого визионера (с. 302). С грехопадением Дева-София оставила человека и отлетела на небо, женская же природа в Адаме выступила как женщина Ева, «жена мира сего». Представление о софийности, все же сокровенно присущей каждому человеку, очень существенно для бердяевской философии. Образ Девы-Софии у Бердяева лишен той грубой оккультной плотяности, почти чувственной зримости, которая отличает софийные видения Соловьева: это скорее предмет романтического порыва, философского эроса. Если Соловьев – поклонник «вечной женственности», то Бердяева влечет ввысь «вечная девственность». София, по Бёме, – это «образ человека и ангела» (с. 404); «софийность человека, – утверждает Бердяев, – связана с его андрогинностью» (с. 405).

Вернемся здесь к пасхальному переживанию Евгении Герцык; ясно, что она описывала свое видение в духе именно Бердяева – Бёме: Дева, ангел, андрогин, София – это ряд категорий софиологии в версии, восходящей к Бёме. В сходном ключе (сближая природу ангельскую и человеческую посредством представления об андрогине) на эти темы рассуждал и Баадер, чьи труды Евгения усердно переводила, – надо думать, по совету именно Бердяева. Конечно, своему пасхальному «свидетельству» сама Евгения не придавала слишком большого значения – это было для нее чем-то вроде философской игры. Однако «андрогин», которого Евгения узрела на иконе в пасхальную ночь, оказался неким антитезисом, невольной репликой в адрес «андрогина» соловьевского. Глубинный смысл обсуждаемой нами дневниковой записи Е. Герцык состоит в том, что необходимым условием обновления – ософиения человеческой природы и обретения человеком бессмертия является воскресение Христово: ведь на буднях та икона, которая на Пасху предстала перед Евгенией в своей софийной светозарности, воспринимается всеми просто как потемневший лик вполне конкретного святого. Здесь Евгения, – а прежде всего Бердяев, – делают в своей софиологии и учении об андрогине важный шаг от «теософии» Соловьева в сторону традиционного христианства: «Бессмертная и вечная жизнь человеческой личности возможна и есть не потому, что таков естественный состав человеческой души (так у Соловьева. – Н. Б.), а потому, что воскрес Христос и победил смертоносные силы мира».[270] В любви человек может преодолеть «греховное распадение» и одиночество, «смысл любви <…> в <…> творчестве жизни иной», любовь способна даже осуществить «творческий прорыв в иной мир» (с. 434), – однако о реальной победе любви над смертью Бердяев, в отличие от Соловьева, не говорит ничего. Упразднение смерти в глазах Бердяева является прерогативой Христа, тогда как автор «Смысла любви» и «Жизненной драмы Платона» ничтоже сумняшеся наделяет жизнеподательной мощью сына Афродиты Эрота.

Главное же отличие философской антропологии Бердяева от концепции, развитой в этих двух трактатах, состоит в представлении об андрогинности каждого отдельного человека: даже и в наличном – падшем состоянии природа мужчины предполагает присутствие в нем менее проявленного женского начала, и, соответственно, женщина имеет в себе «внутреннего мужчину». Если у Соловьева полноценной, в метафизическом смысле, может быть лишь пара разнополых индивидов, то Бердяев считал, что андрогинность принадлежит отдельному человеческому существу, хотя она (а это девственность, софийность) и скрыта под корой греха. Данное антропологическое положение опирается у Бердяева на аксиому его христологии. Иисус Христос, ходивший по земле Палестины воплотившийся Бог, по Бердяеву, уникальным в истории образом осуществил в Себе не поврежденную грехопадением андрогинную природу человека: «Мистики чувствовали андрогинизм нового Адама – Христа. Только этим можно объяснить отсутствие в абсолютном Человеке, в котором должна быть заложена полнота бытия, жизни пола, похожей на жизнь человеческого рода» (с. 419). В андрогинности всякой индивидуальности был убежден и Вяч. Иванов как автор статьи 1907 г. «Ты еси» (к обсуждению которой мы очень скоро обратимся). Как видно, русские мыслители в этих онтологических спекуляциях, вызванных к жизни идеями Соловьева, предвосхитили использование данного ряда представлений – уже в области психологии – К. Г. Юнгом в 1920-е гг. От сказочного соловьевско-платоновского «андрогина» Бердяева отвратила убежденность в богоподобии именно отдельной личности (а не четы супругов, как у Соловьева). В диалектике личности и общества экзистенциализм Бердяева всегда отдает приоритет личности.

Тем не менее, как и Соловьев, Бердяев в книге «Смысл творчества» также утверждал, что образ Божий в человеке, его нарушенное первородным грехом богоподобие восстанавливается одной силой половой любви. Относя ее к области спасительной «высшей духовной жизни», философ почему-то весьма ценил «сладострастие», «оргийный экстаз любви» и даже постулировал их «святость». При этом, в духе Соловьева, сексуальный акт Бердяев считал «развратным», поскольку онтологическим соединением он быть не может (с. 430). Острый рецидив язычества, в русской культуре Серебряного века инициированный Ницше, как видно, затронул и философию Бердяева. Опять-таки, спасение человека, согласно ранним представлениям Бердяева, совершается как бы помимо Христа и уж наверняка – независимо от принадлежности человека к Церкви как Телу Христову.

Вот «механизм» восстановления человека по Бердяеву. «Любовь, – сказано в “Смысле творчества”, – есть путь, через который каждый раскрывает в себе человека-андрогина» (с. 429). А именно: «Соединение полов – четырехчленно, а не двухчленно (как представлял Соловьев. – Н. Б.), оно всегда есть сложное соединение мужского начала одного с женским началом другого и женского начала этого с мужским началом того. Таинственная жизнь андрогина осуществляется не в одном двуполом существе (как у Соловьева. – Н. Б.), а в четырехчленном соединении двух существ» (с. 431). – Здесь пока идет речь о природе человека, – однако, говоря о смысле любви, Бердяев далее привлекает понятие лица: коррелятивные категории святоотеческого богословия («усия» и «ипостась», т. е. «сущность», «природа» и «личность», «лицо») он делает терминами своей антропологии, многозначительно обозначенной им как «христология человека». Согласно Бердяеву, восстановленная андрогинная природа в каждом из двух любящих приобретает для другого лицо, воипостазируется: «Любовь есть путь к раскрытию тайны лица, к восприятию лица в глубине его бытия» (с. 428). «Лицо», «личность», согласно антропологии Бердяева, станет достоянием человека лишь после восстановления его природы; пока что «личность» – это на самом деле эсхатологическое задание. «Тайна лица» в нынешнем веке приоткрывается лишь в какие-то исключительные мгновения – в момент любовного экстаза, но прежде всего творчества (любовь для Бердяева – все же лишь частный случай творчества). «Лицо» человека в антропологии Бердяева связано с софийностью, возвышающейся над полом андрогинностью, целомудренной чистотой, – иначе говоря, с богоподобием, открывшимся любящему взору. В этом представлении о созерцании любящим любимого лица в Боге, – о «встрече» любящих в Боге (с. 428), – Бердяев в основном следует за Соловьевым, избегая, правда, ключевой для Соловьева идеи влюбленности в Софию. «Андрогинизм, – резюмирует Бердяев, – есть восстановленная целость пола в богоподобном бытии личности. В любви должна открыться не тайна женственности и не тайна мужественности, а тайна человека» (с. 437). В этом смешении романтического и религиозного устремлений наиболее ценным представляется выход к категории личности: ее актуализацией в системе бердяевского экзистенциализма является духовное творчество. Предусловием последнего служат отказ от эгоизма и благородная чистота; в них философ видит залог софийности души – способность творчески приобщиться к высокой мудрости.

Анимус и Анима

Мы откроем новую интригу и новую возможность для дионисической драмы «Участь души».

Ф. Ницше. К генеалогии морали

Учение об андрогине Бердяева, весьма далекое от традиционных христологии и антропологии, оперирует по преимуществу все же христианскими понятиями, – по крайней мере, в нем нет прямых апелляций к языческим богам. Эрот (София?) из трактатов позднего Соловьева тоже Христа до конца не вытесняет, его дискурс 1890-х гг. кажется двусмысленным. Зато соответствующая теория Вяч. Иванова – уже чистое язычество: андрогинные представления входят как составная часть в дионисийский религиозный проект Иванова. Упрекавший Ницше за то, что он не признал в Дионисе бога, сам Иванов в 1900-е гг. делается поклонником этого «страдающего бога» язычников, оказывая ему в своей секте и культовое почитание[271]. Позиционировавший себя для посторонних в качестве христианина, Иванов в своем «богословии» и духовной практике подменяет Христа – разумеется, не Дионисом античности, а реальной темной силой, помеченной именем Диониса. Проект Иванова был поэтому в точном смысле слова антихристианским, – так что теснее, чем кто-либо другой из деятелей Серебряного века, Иванов 1900-х гг. духовно и идейно примыкает к Ницше.

Иванов создал свой вариант учения об андрогине, отвечая при этом на вызов Ницше с занятой им религиозной позиции: «сверхчеловеку» атеиста Ницше Иванов противопоставил «андрогина» как феномен сугубо религиозный. Восстановление человеческой андрогинности (проблема Ивановым ставится в том же самом ключе Соловьева), согласно Иванову, осуществляется на путях дионисической мистики. Как видно, Иванов ответствует Ницше, опираясь на идеи самого Ницше, действуя не столько против Ницше, сколько в союзе с ним. Иванов доводит до конца ницшевский замысел – решается на то, перед чем сам Ницше все же отступил, – на действительное служение языческому демону. Мотив «андрогин против сверхчеловека» присутствует у Иванова, – однако за ним стоит не столько импульс к творческому обновлению христианства (как все же у Бердяева и отчасти Соловьева), сколько замысел языческой реставрации. Мечтая о новом матриархате (ивановский проект был гораздо более радикальным, чем почитание «Вечной Женственности» Соловьевым или интеллектуальное любование «Девой-Софией» у Бердяева!), башенный «мистагог» начал практиковать эротическую оргийность. Все эти вещи оказывали огромное влияние на Евгению Герцык, которая видела в Иванове не просто любимого друга, но и религиозного учителя. В автобиографическом эссе Е. Герцык «Мой Рим» отразились антропологические идеи Иванова из его статьи «Ты еси» (1907), вообще ключевой для понимания его феномена. Обратившись к ней, мы поймем также существо личной «религии» Иванова.

В этой примечательной статье автор претендует на осмысление в аспекте антропологии универсального религиозного события. Речь опять-таки идет о восстановлении внутренней андрогинности человека, – налицо то же антропологическое задание, что и в «Смысле любви» Соловьева, и в «Смысле творчества» Бердяева. Однако подход Иванова в корне иной – его можно было бы назвать эзотерико-филологическим. Желая «воскресить» античные мифы, Иванов переносит их сюжеты в область внутренней жизни человека; интересно, что сходными путями пойдут основоположники психоанализа. Конечно, существовала принципиальная разница установок Иванова и глубинной психологии: так, если Юнг в своих публикуемых трудах опасался выходить за пределы психологического дискурса, то Иванов откровенно апеллировал к метафизике человеческой природы. В конце 1920-х гг. Иванов переработал свою старую статью «Ты еси» – ее новый вариант, трактат «Anima», возник явно под влиянием книги Юнга 1928 г. «Отношения между Самостью и бессознательным». Сохранив содержательную канву статьи 1907 г., Иванов ввел в ее позднейший вариант юнгианские категории «Anima», «Animus» и «Selbst» («Самость»). Возникновение работы «Anima» свидетельствует о том, что, обосновавшись в Италии и приняв католичество, Иванов остался все тем же приверженцем дионисийства.

Если в антропологии Соловьева (и следующего за ним Бердяева) необходимым и как бы достаточным условием восстановления природы отдельного индивида является любовь как событие приватное – касающееся лишь двух людей, а вместе с тем как бы повседневно-жизненное[272], то, по Иванову, человек может вернуть себе утраченную андрогинность не иначе как только в событии религиозном, – а именно, посредством переживания дионисийского экстаза, погружением в «вакхическое безумие». Суть этого опыта именно в помрачении, как бы временной смерти сознания – низшего разума, рассудочного начала: здесь необходимое условие высвобождения другого начала «внутреннего человека» – его души, Психеи («Ты еси»), Анимы («Anima»). Если вспомнить, что, согласно Юнгу, «анима» манифестирует некие потенции бессознательного (если речь идет о мужчине), то становится понятным: в религиозном событии Иванов ориентируется на иррациональную мистику, на расковывание сил подсознания, – на опьянение в широком смысле, что и есть дионисизм.

Очевидно, что, взятая в аспекте мистической практики, «религия» Иванова – нечто в принципе иное, чем духовность христианства, – прежде всего восточного. Действительно, писания православных подвижников переполнены призывами к «трезвению»; духовное «опьянение» – вернейший признак «прелести», страшной болезни духа, чреватой не просто клиническим сумасшествием, но пленом у темной духовной силы. Да, святые переживали духовные экстазы, имели опыт «выхождения из себя» – мистической смерти: однако основой таких состояний была «умная» – трезвая словесная молитва, предполагающая полную ясность сознания. То, что Иванов называет «одержанием божеством» и описывает как утрату воли, замену «я» человека «более могущественным “я”, которое едва ли уже можно назвать человеческим», – подобное «состояние близкой к безумию восхи́щенности и охваченности Богом» [273], с точки зрения христианина, есть не что иное, как беснование. Так что хотя Иванов полагает, что проблематизирует духовный опыт любой религии, – в качестве «Бога» в статье 1907 г. названы Дионис, Эрос, Озирис, Христос, – в действительности «опьянение» характерно лишь для определенных языческих культов, и в христианстве «дионисийская» стихия выплескивается наружу лишь во время радения хлыстов.

Согласно представлениям Иванова, исток религии – это обряд; по-видимому, в статьях «Ты еси» и «Anima» подразумевается определенная культовая практика. Экстаз миста предполагает его включенность в общину, участие в ее обряде и личное восхождение к божеству из стихии культовой жизни. Иными словами, ивановская концепция (в отличие от соловьевской и бердяевской) церковна, если угодно – соборна: «экстаз», в понимании Иванова, – это вершина мистической церковности, общинности. Ясно, что «церковь» здесь – это церковь языческая, дионисийская община, древним образцом которой служит толпа исступленных менад, растерзывающих тело своего «бога», – реальным же ее осуществлением для Иванова была организованная им в «башне» на Таврической оргийная секта. Быть может, в «Ты еси» Иванов конципировал свой собственный «башенный» опыт – культовый опыт индивида. Как и у Соловьева, речь в статье идет об эротическом переживании; однако эротическая драма, согласно идеям «Ты еси», разыгрывается внутри отдельного человека, тогда как в «Смысле любви» и «Жизненной драме Платона» Эрос связует двоих, соединяя их одновременно с Богом.

Обратимся к этой внутриличностной «драме», приводящей к религиозному экстазу — целительному катарсису, в терминологии древних греков. Участниками ее выступают, согласно Иванову, члены распавшегося (в результате «метафизического грехопадения») душевного состава человека: это «душа», Психея, и «дух», или сознательное «я». Так в «Ты еси»; в статье «Anima» те же участники обозначены терминами Юнга «Anima» и «Animus». «Внутренний человек», по Иванову, – это опять-таки как бы андрогин: Психея и сознание («Anima» и «Animus») представляют в нем женское и мужское начала. Тем не менее, утверждает Иванов, несмотря на присутствие в человеке этих двух начал, «андрогинен» он лишь потенциально: «андрогин» – это брак, но Психея не согласна на брак с таким мужским дополнением, чья «божественность» не превосходит ее собственную. Для «воскресения» «я», для рождения бога в «я» потребно реальное присутствие божества в микрокосме, – нужно «“одержание”, т. е. исполнение души божеством, в нее вселяющимся и ею овладевающим»[274]. Бог, вселившийся в душу во время дионисийского радения, переживается человеком в качестве внутреннего «ты»: с этого «ты еси», которое «я» говорит своему внутреннему божественному «ты», и начинается, согласно концепции Иванова, собственно религиозное событие. Одержание, экстаз (состояние самозабвенья) – исходная точка для развертывания «сюжета» внутриличностной «дионисической драмы» по Иванову.

Независимо от Фрейда и Юнга Иванов пришел к мысли о возможности соотнесения (например, ради целей философской антропологии) структур древних мифов с теми или другими явлениями душевной жизни. Для описания психологии (а вместе и метафизики) религиозного экстаза в статьях «Ты еси» и «Anima» их автор привлекает несколько античных мифов: в первую очередь это миф о Психее и Эросе (мы знаем его по «Метаморфозам» Апулея) и сюжет о растерзании Диониса менадами[275]. Но сверх того, он строит собственные фантазии на тему «безумной Психеи», а также подключает к этому архетипическому сюжету историю Гретхен из «Фауста» Гёте… В сущности, Иванов имеет в виду некий единый миф, который он «переносит» внутрь личностного микрокосма.

В момент экстаза, заявляет русский предтеча психоаналитиков, женское начало «я», уподобленное им мифологической Психее, освободившись от властной опеки разума, «блуждает в поисках своего Эроса, наподобие Мэнады, призывающей Диониса»[276]. Речь, по-видимому, идет о каком-то темном психологическом (психиатрическом?) феномене раскрепощения подсознания: языческий «экстаз» расковывает страшные, воистину адские потенции душевных бездн, о чем Иванов как бы проговаривается, рассуждая о «мужеубийственных» страстях Мэнады-Психеи. Этой последней в «религиозном» событии принадлежит ведущая роль, – Иванов пытается реконструировать мистическое ядро архаических религий эпохи матриархата.

В статье «Anima» Иванов расценивает ситуацию выключенное™ сознательного «я» в момент экстаза как мистическую смерть – ступень посвятительного ритуала. Быть может, им движет чисто научный – антропологический или историко-культурный интерес? Ничего подобного, его амбиции гораздо глобальнее. Полагая, что он осуществляет «углубленнейшие проникновения в таинства микрокосма», башенный мистагог озабочен «судьбой религии в ближайшем будущем»: «Из микрокосма, как из горчичного зерна, должно вырасти грядущее религиозное сознание»[277]. Бог – «Ты», к которому взывает мист, – в спекуляциях Иванова – бог неведомый, безымянный; предполагается, что он сам рано или поздно разоблачит свой лик, назовет свое имя. Ясно, что в становлении этой религии будущего Иванов ведущую роль отводит самому себе: он разрабатывает ее «духовные» основы, закладывает фундамент «богословия», собирает общину единоверцев. Однако в действительности кто, кроме бесовского фантома, может явиться «безумной Мэнаде»? Отнюдь не всякий экстаз возносит к Богу, темная же оргийная практика (в аскетике подобные вещи называются свальным грехом) однозначно сводит в микро– и макрокосмическую преисподнюю.

Вернемся, однако, к апулеевскому сюжету, переосмысленному Ивановым в ключе «таинств микрокосма». На зов Психеи мужское «я» постепенно пробуждается от сна – «воскресает», просвещаемое лучами из микрокосмического божественного центра личности. В терминах Юнга, «Анимус» при этом актуализирует свое глубочайшее существо – «Самость» (статья «Anima»). А в «Ты еси» Иванов обсуждает внутридушевные события, привлекая для этого образы сказки: «Психея узнает своего Жениха», осуществляется мистический брак (это момент актуализации микрокосмического андрогина), и «Мэнада (Гиппа неоплатоников) принимает в свою колыбель-кошницу новорожденного младенца Диониса»[278]. Здесь, по Иванову, кульминация универсального религиозного свершения – «Рождение Христа (?! – И. Б.) в я»: «Тогда как Лазарь, выходящий из гроба, пробуждается посвящаемый в египетские мистерии от смертного сна при кликах, приветствующих воскресшего “Озириса”» – «луч Духа» воссоздает «я» «в лике богосыновства»[279]. В единый мистический хоровод Ивановым вовлечены Эрос, Озирис и Дионис; с темными языческими таинствами Иванов, кощунствуя, связывает также имя Христа…[280]

Не случайно Иванов сделал своим лозунгом призыв ницшевского Заратустры хранить «верность земле»[281]: проектируемая им религия – это религия «души Земли» (Психея – ее микрокосмический аналог), ждущей своего «истинного Жениха»[282]. Речь у Иванова идет о матриархальной религии Матери-Земли, и потому включение христианских божественных имен в «богословие» статей «Ты еси» и «Anima» (в частности, апеллирование в последнем трактате к Божественной Троице) является абсолютным нонсенсом. Как бы «микрокосмически», антропологически ни трактовать действительно христианскую мистику – мистику Креста, распятия подвижником в себе «ветхого Адама», она не имеет ничего общего с извращенными ивановскими «экстазами», с блужданием «безумной Мэнады», с темной садомазохистской эротикой. Все эти вещи могли увлечь лишь совершенно невежественных в вопросах духовной жизни, «беспочвенных» русских интеллигентов. К сожалению, идеи «Ты еси» повлияли и на Евгению Герцык, отвращая ее от истинного христианства – соблазняя «Дионисом», которого она действительно приняла в какой-то момент за Христа.

Евгению весьма занимал образ андрогина: она прилагала к самой себе комплекс соответствующих идей, – конечно, вряд ли до конца всерьез. Свою незаурядную личностную силу и неженский философский ум она считала внутренним «мужским» началом. Впрочем, ее искания в данной сфере[283] не имели ничего общего ни с «нетрадиционной» ориентацией, ни с «транссексуальностью» – явлениями, обретшими легальность к концу XX в. Евгенией на самом деле на протяжении всей жизни руководил внутренний идеал целомудрия, и влияние Иванова сказалось лишь в том, что она интерпретировала этот идеал в терминах андрогинной концепции статьи «Ты еси». В автобиографическом «Моем Риме» она прямо расценивает собственную духовную жизнь как приближение к актуализации внутреннего андрогина, – эта цель, согласно ее признанию, нередко ею достигалась. Слегка изменив реальные имена, автор вспоминает о своих встречах в Риме с Ивановым в начале 1913 г. Пережив любовную драму и жертвенно переломив себя, Евгения (имя за героиней сохранено) пытается найти в себе силы для общения с любимым уже на новом уровне – сделавшись другом семьи Викентия (читай: Вячеслава Иванова), приняв в свое сердце его молодую жену (в действительности это Вера Шварсалон, падчерица Иванова, на которой он женился в 1912 г.) и сына. При всем уме участников драмы и доброй воле с обеих сторон, ситуация остается напряженной, скрыто враждебной. Дело здесь не просто в психологии – непреодоленных до конца страстях, но и в метафизике, онтологии: семье Викентия, бытийственной ячейке, Евгения должна противопоставить свое одинокое женское самостояние. В качестве антитезы сомнительному «счастью» супружеской четы Евгения не без вызова выдвигает собственное целомудренное счастье человека, достигшего внутренней цельности и, соответственно, – особого, умудренного ви́дения мира. И, верная ученица Иванова, свое самостояние автор-героиня конципирует как андрогинное. «Когда истинно встретишься с самим собою, – говорит героиня “Моего Рима” в конце главы “Житие”, – войдешь тогда в не свое, во вселенское». «Когда я совсем одна, мне даже хочется надеть белое платье – платье невесты. Нет, это не то. Я не умею объяснить…» – «объяснить» существо переживания гармонии с миром и самой собою. Но «платье невесты» однозначно намекает на брак, а именно – брак Анимы и Анимуса, духа и души Евгении. Речь у нее идет о бытийственной «встрече», розенкрейцерской «химической свадьбе», – о восстановлении «андрогинной» личности и соединении ее с божеством. Спекуляции Евгении вызывают у Викентия умиление, даже подобие возврата страсти: из уст девушки он слышит свои собственные самые заветные мысли. В тайном экзистенциальном поединке Евгения оказывается победительницей – ее сестринская любовь выше плотского порыва, духовное горение достойнее, чем мещанское бытовое существование.

Уверенность героини «Моего Рима» в правильности ее умозрений подкреплена тем, что, размышляя о собственной судьбе, она ориентируется, как на высший прообраз, на житие своей небесной покровительницы – преподобномученицы Евгении. Большую часть текста главы «Житие» занимает тенденциозный (в духе статьи «Ты еси») пересказ «старохристианской легенды» о св. Евгении.

А именно, Е. Герцык педалирует в житии усмотренную ею у мученицы III в. бисексуальность, андрогинность. Тем самым оказывается, что она сама, русская дева Евгения, изживает свою жизнь в точном соответствии со своим антропологическим образцом. – В житии св. Евгении есть такой сюжетный поворот. Когда эта знатная римлянка, уйдя из своей языческой семьи, под видом юноши скрылась в мужском монастыре, где приняла постриг, ее безутешный отец приказал отлить из золота статую дочери и выставить на площади для всенародного поклонения как новоявленную богиню. В истолковании Е. Герцык, статуя эта – образ женственной души святой (ее Психея, в терминах «Ты еси»), которая пребывает неизменной, пока ее мужественный дух растет и очищается на монашеском пути. Между тем, согласно житийному сюжету, святой Евгении (после несколько романтических приключений, когда, приняв ее за мужчину, в нее влюбляется некая богатая вдова) приходится разоблачиться и вернуться домой; на площади она видит свое изображение. Е. Герцык считает раздвоение житийного лика своей святой символическим указанием на особую значимость для судьбы преподобномученицы андрогинности ее «внутреннего человека». Потому всем носительницам имени «Евгения» промыслительно предзадана «встреча» – мистический «брак» духа и души, обретение андрогинного целомудрия: именно таков смысл главы «Житие».

Очевидно, что антропология Е. Герцык тяготела к широко понимаемому гностицизму. Она следовала за Соловьевым, Бердяевым, Ивановым, когда намекала на то, что порой переживает состояния особого ведения – пронзительные моменты откровения. Эту собственную причастность к высшей мудрости она возводила (в «Моем Риме») к обретаемой ею на мгновение андрогинности, – иначе говоря, софийности, обо́женности. В разделе о диссертации Е. Герцык мы уже обсуждали описание ею (в главе «Рай» «Моего Рима») момента «сатори» — внезапного разоблачения перед ней внутреннего существа вещей: это «внезапная налитость каждой вещи до краев самой собою – нестерпимая полнота…» (с. 267). Визионерка в такие мгновения, Евгения ощущала себя в окружении гётевских первоявлений – предметов, в которых сущность достигла, для взора созерцателя, своего полного обнаружения, и они предстали перед ним такими, какими вышли из рук Творца: «Обличился мною Рай <…>. Все есть, все стало» (там же). – И в связи с данным «райским» опытом Е. Герцык нельзя не вспомнить концовку все той же статьи «Ты еси» Иванова, под знаком которой стоит содержание «Моего Рима». Определение «первобытного рая» как бы увенчивает ивановскую концепцию андрогина – рай оказывается целью «правого безумия» как общерелигиозного события. По словам Иванова, обретение душой «бога», который рождается в «я», не только возвращает цельность человеку, но и восстанавливает должные отношения между человеком и миром, микро– и макрокосмом. «В чудесные и жертвенные мгновения правого религиозного восторга» человек обретает «ноуменальное всечувствование вещей»[284]. В «Рае» Е. Герцык имеет в виду именно такие мгновения, когда описывает «прожигающие острые звезды» состояний сатори.

От исканий ученицы в заключение вновь вернемся к умозрениям учителя – к идеям статей «Ты еси» и «Anima». В конце последней работы Иванов дает характеристику Ницше как мистика, промыслительно наделенного некоей великой миссией, который, однако, не расслышал обращенного к нему призыва. Иванов прозрачно намекает на то, что берет на себя осуществление того задания, которое не выполнил Ницше. Мистагог представляет дело так, что две фундаментальные мировоззренческие установки – Ницшева и его, ивановская, т. е. «богоборчество» и религия Диониса – не то что противостоят друг другу, но вторая позиция – не что иное, как верно понятая первая. Тем самым Иванов заявляет уже о себе как об ученике Ницше, доводящем до конца дело учителя. Смысл полемики двух философских фантомов, «андрогина» и «сверхчеловека», у Иванова расширяется до «диалога» двух духовных эпох – дошедшего до своего самоотрицания христианства и грядущей религии Матери Земли.

Итак, Иванов открыто позиционирует себя как религиозного реформатора, отводя при этом Ницше почетную роль своего предтечи. Он исходит из загадочного текста Ницше – стихотворения «Сильс-Мария», входящего в цикл «Песни принца Фогельфрай» («Веселая наука»). В этом стихотворении Ницше сообщает, что однажды в ослепительный полдень он пережил раздвоение своего «я», и перед ним вдруг появился Заратустра[285]. Здесь, замечает Иванов, Ницше поклониться бы видению как богу – «ведь Заратустра был только маской Диониса, которого любила Anima Ницше (он называл ее Ариадной); а нельзя любить, не сказав любимому “Ты еси”»[286]. Однако, сетует некогда башенный мистагог, Ницше не понял промыслительности ситуации и профанировал видение, приняв его в психологическом ключе за мираж. Подобная трактовка феномена Ницше была неизменной для Иванова. Еще в начале 1900-х гг. он писал: «Трагическая вина Ницше в том, что он не уверовал в бога, которого сам открыл миру (т. е. в Диониса. – И. Б.)», между тем как дионисийское начало «прежде всего, – начало религиозное»[287]. Ницше был призван разработать основы религии Диониса – но оказался «богоборцем и жертвою богоборства»[288]. Ошибался Ницше и в своем понимании сверхчеловека. Истинный сверхчеловек – это, по Иванову, одержимый Дионисом мист, андрогин статей «Ты еси» и «Anima»: ведь «дионисийское исступление уже есть человекообожествление»[289]. Идя по стопам Ницше, но при этом доводя до конца его задание, он, Иванов, выступает ныне в качестве родоначальника новой религии – культа Диониса. Именно так представлял себя автор статей «Ты еси», «Anima», «Ницше и Дионис». Помрачение рассудка Ницше он объясняет с помощью образов все того же мифа о Психее-Аниме-Ариадне: от богоборца-Анимуса она прячется в свой глубинный «лабиринт» – спасается в безумие уже «неправое», лишенное катарсиса. И снова вспомним Евгению Герцык. Словно эхо, она вторит Иванову: «Мы объясняем гибель Ницше тем, что он, будучи по природе религиозным, боролся в себе с Богом и свои “бессмертные алкания” пытался утолить конечными, эмпирическими свершениями»[290]. Понимала ли она, что под «Богом» Иванов разумел Диониса – языческое оргийное божество? Увы, Евгения верила Иванову, который утверждал, что «Дионис» башенных радений – не кто иной, как эзотерический Христос.

Постницшевское христианство

Путь Евгении Герцык к христианскому мировоззрению был трудным – многоступенчатым и парадоксальным: каждому шагу к Свету предшествовал период увлечения сомнительными, а порой и откровенно темными духовными учениями. Юношеский атеизм – твердое знание, что «Бога нет»[291], – она начала преодолевать с помощью антихристианина Ницше, убедившего ее, что «мир глубок»: в душе разверзлась беззвездная бездна, «пучина греха». Первую искру в нее заронил Вяч. Иванов своей неподдельной религиозностью; Евгении потребовались годы, чтобы до нее стало доходить, что, следуя за Ивановым, она погибнет. Открыл ей глаза на сущность «религии» Иванова Бердяев – друг и духовный собеседник; мало-помалу он освободил ее от чар мистагога и ввел в элитарный московский православный круг. В 1911 г. лютеранка Евгения присоединилась к православной Церкви, однако искания ее на этом не кончаются. Через два года она едет в Германию, где вступает в Антропософское общество, только что организованное Р. Штейнером… И – новый виток: ужас перед антропософским путем, установкой на дурную бесконечность перевоплощений, в сознании Евгении отождествившуюся с «вечным возвращением» несчастного Ницше. Опять-таки именно Бердяев помог Евгении преодолеть антропософский соблазн… «Канонической» православной она так и не стала – не хватало простоты, вера была слишком «головной». Да и могло ли быть изжито до конца предубеждение против Церкви, «замешанной на неправде» (как ей внушали в юности), если Евгению окружали преимущественно носители «нового религиозного сознания», ницшеанцы и теософы?!

Столь же стойким было подобное предубеждение и у других интеллигентов, «взыскующих Града» и восходящих к нему с низин религиозной индифферентности или марксизма. Церковь считали придатком государства, расценивали ее как оплот мракобесного консерватизма, как что-то узкое и тупое, – признавалось немыслимым говорить со священником на равных, да и просто нормальным языком, – можно было только «подходить к ручке». Церковь представлялась реликтом далекого прошлого, в ней видели одни «выдохшиеся символы» (П. Флоренский), ею нисколько не дорожили и мысленно обрекали кто революционному, кто апокалипсическому огню. Еще не было опыта существования в расцерковленном мире – в асфальтово-бетонной пустыне, где старинные храмы кажутся оазисами подлинной жизни: мы через это прошли. Богоискательство Серебряного века направлялось отнюдь не Церковью: «духовными отцами» русских мыслителей сделались В. Соловьев и Ф. Ницше. В воздухе носилась идея Третьего Завета: полагали, что религия «Распятого» (словечко Ницше) уже нежизнеспособна, что требуется новое откровение. И вот Соловьева и Ницше сочли пророками или посвященными – сподобившимися такого откровения, достойными стать вождями на пути человечества к Христу Грядущему. Решающее значение придавали мистическому опыту Соловьева, не задаваясь вопросом о действительном духовном качестве его видений: восторженно верили, что, подобно тайнозрителю Бога и глубин космоса Якобу Бёме, Соловьев сподобился созерцать цельный универсум в сиянии лика той, кого он опознал как небесную Софию – свою «подругу вечную»:

Что есть, что было, что грядет вовеки —

Все обнял тут один недвижный взор…

Соответственно, соловьевские концепции (прежде всего богословие «Чтений о Богочеловечестве») в умах русских религиозных мыслителей негласно получали статус сакральных, богодухновенных – ведь догадывались, что и все творчество Соловьева совершалось под действием инспираций Софии[292]. Во всяком случае, как мы видели, с полным доверием было принято опирающееся на Каббалу соловьевское учение об Абсолютном Человеке, небесном Христе, которое предпочли традиционной догматике Вселенских Соборов. – С другой стороны, в Ницше также видели зачинателя новой религии – взвинченность, надрывность интонаций «Заратустры» принимали за пророческое вдохновение, сквозь черты страдающего отшельника Сильс-Марии экзальтированным русским романтикам виделся лик Христа в терновом венце. Даже самый трезвый из философов послесоловьевского поколения, Бердяев заявлял, почти не уступая в восторженности Андрею Белому: «Через Нитцше зачинается новое антропологическое откровение в мире, которое в своем последнем осознании <…> должно стать христологией человека»[293]. На взгляд Бердяева и Белого, Ницше и Соловьев пророчествовали почти что об одном, были удостоены сходных «откровений». Недоумение перед лицом такого сближения фигур Соловьева и Ницше того, кто привык считать христианской позицию Соловьева, в Ницше же видеть его демонического антипода, должно рассеяться при воспоминании о том сочувственном интересе, с каким Соловьев встретил ницшевскую идею сверхчеловека, – об этом мы подробно говорили в предшествующем разделе данной книги. Сознательно противопоставил Соловьев собственные взгляды философии Ницше, по-видимому, лишь в «Краткой повести об антихристе», увенчавшей его творческий путь[294]; но финальные соловьевские «Три разговора» вообще как бы опровергают почти все написанное мыслителем ранее… Так или иначе, в русской мысли первой половины XX в. мы находим прихотливый порой, но все же достаточно органичный синтез «злой мудрости» Ницше и «христианской теософии» Соловьева. Однако этот общий тезис требует ряда уточнений.

Среди философов Серебряного века можно распознать два течения: представители одного преимущественно тяготеют к «откровениям» Соловьева, другой лагерь воспринял мощный изначальный импульс в первую очередь от феномена (творчества, не отделимого от личности) Ницше. Соловьевская линия в русской философии – это, разумеется, софиология, которую особенно ярко репрезентируют священники П. Флоренский и С. Булгаков. Вера в Софию, ее поиски отличали также творчество Е. Трубецкого, Андрея Белого, М. Волошина; близки к софиологии системы всеединства С. Франка и Н. Лосского. Андрея Белого, впрочем, с полным правом можно было бы отнести и к «ницшеанскому» направлению в русской культуре; проблему «Ницше и…» правомерно также ставить в связи с С. Франком и М. Волошиным. У Флоренского косвенное влияние Ницше обнаруживается в его некотором пристрастии к язычеству (например, в его фольклорной русской версии – при предпочтении мыслителем этого «общечеловеческого» «конкретного реализма» современному позитивистскому духу). Отзвук дионисийско-оргийных представлений, через Иванова восходящих к тому же Ницше, странным образом слышится и в учении Флоренского о православных таинствах[295]. Впрочем, Флоренский явно имел вкус к надрывно-парадоксальному стилю Ницше и порой цитировал – без комментариев – то «Веселую науку», то «Помрачение кумиров»… – Булгаков же, в кругу «рыцарей Софии» самый, наверное, традиционно-христианский мыслитель, дистанцировался от Ницше: в сумасшествии автора «Заратустры» он усматривал неизбежный плод ницшевской философии, поскольку совместить «атеистический аморализм» с «величием духа» (признаваемым Булгаковым за Ницше) в принципе невозможно[296].

Обсуждая «ницшеанскую» линию русской мысли, мы здесь не затронем идей Шестова: они уже рассматривались нами ранее, а кроме того, они не имеют отношения к занимающему нас сейчас постницшев-скому христианству. В многогранном феномене Ницше наши мыслители находили каждый созвучное себе; при этом возникали такие трактовки ницшевской философии, которые трудно счесть адекватными. Так, Бердяев почувствовал у Ницше в первую очередь пафос творческого «я». Критика христианских ценностей, по мнению русского экзистенциалиста, предпринималась Ницше во имя прав конкретной личности: «Одной из крупнейших заслуг Фр. Ницше нужно признать протест против того принижения “я”, которое совершается якобы из моральных соображений»[297]. Однако к «я» в понимании Бердяева, к сокровенной человеческой экзистенции, у Ницше не было ни малейшего интереса. Целью Ницше не была и репрезентация его собственного «я»: для его «философствования молотом» – сокрушения прежних «идолов» – философствующая личность никакого значения не представляла. «Человек» же, идет ли речь у Ницше о «сверхчеловеке», о «чандале», о «рабе» или «аристократе», всегда есть понятие собирательное – биологическое ли, религиозно-историческое или классово-общественное, а вовсе не обозначение самоценного индивида. Увлекшись Ницше, Бердяев спроецировал на его воззрения собственную позицию и трагическую романтику Ницше принял за присущую ему самому жажду духовной свободы.

Вяг. Иванов изначально понял Ницше гораздо вернее – как страстного апологета неоязычества, не нашедшего при этом в собственной судьбе возможностей для действительной реализации своих идей. Иванов замыслил осуществить в жизни то поклонение Дионису, на которое не отважился Ницше: в статье «Ты еси» (позже переработанной в трактат «Anima»), он предпринял мистико-антропологическое обоснование дионисизма, который – доморощенно – практиковал в своей башенной общине[298]. Считая себя пионером новой религиозной реформации, Иванов мечтал о наступлении эпохи органической культуры, об учреждении трагических всенародных действ, – о культовом «воскрешении» языческих богов, которым у Ницше отводилась лишь условная роль ознаменования метафизических или эстетических категорий. И Иванов, и Бердяев из собственных первичных интуиций, отчасти созвучных мирочувствию Ницше, выводили концепции, которые считали христианскими; их правомерно расценивать как образцы христианства постницшевского.

Для Андрея Белого Ницше был мостом к антропософии Р. Штейнера. Опять-таки, Белый «вчувствовал» в ницшевские тексты собственный интерес к эзотерике, усматривая в них тайные пророческие смыслы: родоначальник новой религии, Ницше, по его мнению, провозглашал апокалипсическую эпоху, вещал о близком пришествии апокалипсического Христа. Впоследствии, познакомившись в 1912 г. со Штейнером, Белый всем сердцем принял Христа антропософского – «пятое Евангелие» Штейнера сделалось для русского мечтателя осуществлением пророчества, зашифрованного в «Заратустре» Ницше. – В своей «Автобиографии» (1925) М. Волошин заметил, что духовно родился он в год смерти Ницше и Соловьева: впервые прочитанные в 1900 г. их сочинения («По ту сторону добра и зла» и «Три разговора») дали ему возможность «взглянуть на всю европейскую культуру ретроспективно <…> и произвести переоценку культурных ценностей»[299]. Выше мы поставили Волошина в ряд софиологов; да, в поисках Софии мыслитель-поэт

…исследил земные тропы

От Гималайских ступеней

До древних пристаней Европы, —

и опознал в конце концов ее лик в чертах Владимирской Богоматери [300]. Но и Ницше в умственном мире Волошина занял место, сопоставимое разве что с его ролью во взглядах Шестова или Иванова. Как и последний, Волошин мечтал о возрождении древнего культа, – но ему, по натуре эстету, импонировал не Дионис (как склонному к «оргийным» переживаниям Иванову), а Аполлон – покровитель искусств. Под знаком Аполлона, второго греческого божества, отмеченного вниманием Ницше, развивалась и философия искусства Волошина[301]. Коктебельского мыслителя мало занимала судьба Ницше (в отличие от отношения к последнему Белого, Шестова, отчасти Иванова), даже и суть его творчества: Ницше дал ему понятийно-терминологический аппарат для теории искусства («аполлинийский сон») и направил волошинские неоязыческие искания в подходящее русло.

От Диониса к Христу

Наша героиня Евгения Герцык разделяла интересы своих знаменитых друзей, – потому ее духовный путь был извилистым, шаг нетвердым. Придя в 1910-х гг. к православной Церкви вместе со своим окружением (прежде всего с сестрой Аделаидой), в советское время Евгения отошла от православия. Она осталась в стороне от христианского исповедничества – просто не поняла, что живет в эпоху такого цветения святости, какого Церковь не знала со времен раннехристианских гонений. Однако она несла свой личный подвиг, свидетельствующий о подлинно христианской глубине ее души, о сокровенном терпении и милующей любви: на протяжении не одного десятилетия Евгения ухаживала за женой своего брата Владимира, прикованной к постели тяжелой болезнью. Судьбы Любови Александровны Герцык и Евгении Казимировны были таинственно связаны: всего через несколько месяцев после кончины золовки последовала смерть Е. Герцык в феврале 1944 года…

«Приватная религия» Евгении Герцык была прорастанием семени, заброшенного в ее душу не кем иным, как Ницше; ее искания суть перипетии именно постницшевского христианства. Богом, в которого уверовала двадцатилетняя слушательница Высших женских курсов, был отнюдь не Христос, а Дионис, чей образ увлек ее доброе сердце страданием беспросветным, не снятым воскресением: «Над моими плутаньями в те годы стояло одно имя – Дионис». Шестов, «духовный дядюшка», которому она по наивности открылась, забыв про его иудейскую закваску, разумеется, ее не поддержал, хотя религию «Диониса» она в тот момент понимала вполне в духе шестовского «апофеоза беспочвенности» – «боль и восторг, вера и потеря веры – все равно, все наваждение Диониса»[302]. Одинокие религиозные мечтания Евгении нарушались разве что разговорами с ближайшей подругой по курсам Софьей Герье, убежденной теософкой. – Но вот в 1906 г. Евгению знакомят с Вяч. Ивановым, в общении с которым она нашла поддержку своему пристрастию к Дионису. «Искуситель для других», он привязал к себе девушку, наделив ее ролью «сестры» по подсказке своего любовника С. Городецкого. «Зазывание Вакха, потрясание тирсом для него не пустая игра»[303], – и, видимо, Евгения не раз убеждалась в этом: недаром ведь и Волошину Иванов виделся в образе «зазывателя» то ли Вакха, то ли Эроса[304]. Однако, заглядывая вместе с Ивановым в «глубины сатанинские» (Откр 2: 24), Евгения этим совершенно окольным путем – от противного – шла к Христу. В 1913 г. она напишет Вере Гриневич: «С его (Иванова. – Н. Б.) помощью загорается все сильнее любовь к Христу»[305]: такой была устойчивая – промыслительная парадигма их отношений. Евгении надо было до конца исчерпать свою веру в «Диониса», всем существом ощутить гибельность языческого пути в XX веке, чтобы уже раз навсегда принять в свое сердце Христа. В какой-то момент всего один шаг отделял ее от участи «ученика Диониса» Ницше, она уже ощущала первые признаки надвигающейся ночи безумия…

В расчете на полное невежество интеллигенции в области религии Иванов называл свои сомнительные идеи христианскими. В числе прочих доверилась ему и Евгения: «Христианство в истолковании Вяч. Иванова было тем откровением, которое я давно ждала» [306]. В этом «откровении» бродила закваска ницшевского язычества, восполняемого некими «последними тайнами», принесенными на Башню из неких лож «бессмертных» Анной Минцловой. Об этих «эзотерических истинах» можно судить по «Воспоминаниям» Е. Герцык и заметкам в ее записных книжках. Бог Отец мыслился Ивановым как «само бытие, неисчерпаемость, полнота его», как «благость космоса» (с. 130); «учение о Боге есть только учение о бытии» (с. 125), – разумеется, бытии посюстороннем, земном, – том самом, по которому в муках болезни томился Ницше. Апофеозом этого «бытия», полноты плотской жизни, является для человека оргийный «дионисический» экстаз. Напор оргийных страстей смывает хлипкие перегородки между добром и злом; рай и ад, верхняя и нижняя бездны для одержимого Вакхом меняются местами, мешаются, – точнее все же, душу захлестывает адский вал: «Не надо страшиться черных бездн по ту сторону нашей звездной вселенной. Широки врата космического – все не сущее хлынет в сущее», и это надо принять, «разорваться, но снести» (с. 125). Так наставлял восторженно внимавшую ему Евгению гостивший осенью 1908 г. в Крыму у сестер Герцык Иванов. А зимой в Петербурге он сам консультировался у хлыстовской богородицы, ради бесед с которой ездил на тройке в глухие пригороды: хлыстовская оргийная практика весьма занимала «мистагога». Именуя свои воззрения «хранением верности земле», Иванов использовал один из основных лозунгов ницшевского Заратустры. «Тонкий эротизм, и впрямь излучавшийся в то время из каждого слова Вяч<еслава> Ив<ановича>, кружил и мне голову» (с. 123), – признается Евгения; в сектантском умопомрачении она уже не сомневалась в том, что Христос – это ивановский Дионис. Тем более что лукавый «учитель», «ведущий брат», ни на минуту не расставался с «черной книжечкой» – Евангелием. «Евангелие еще не прочитано», – вещал Иванов, «прекрасный, как опьяненный ангел» (с. 123). Он наставлял понимать Новый Завет как бы наоборот по отношению к буквальному смыслу текста. «Не любите мира, ни того, что в мире» (1 Ин 2: 15), – так писал Христов апостол, – а вот как «учит Христу Вячеслав»: «Любите мир, но не все, что в мире…» Христос заповедал труднейшее – любовь к врагам; зато «Вячеслав» на все лады наставляет «тайне любви земной, в которую на земле облечено божество»…[307] Зачарованная Евгения, «как неподвижное озеро», отражала своей душой все эти достаточно примитивные и безвкусные речи (так – для трезвого взгляда, но не для влюбленной женщины!).

Соблазном сексуальной мистики дело не ограничивалось: Иванов требовал от ученицы признать зло вполне сознательно – отдав себе отчет в том, что речь идет о вещах, традиционно запретных. Христос – это Дионис со стороны культовой практики. Однако богословски данное божество – не кто иной, как Люцифер, по-церковному – дьявол[308]. «Христология» Иванова, по-видимому, была ему сообщена – под видом эзотерической тайны – эмиссаром западных оккультистов А. Минцловой. В передаче Е. Герцык это учение Иванова выглядит так. – Если Бог Отец – это полнота бытийственного мрака – что-то вроде бёмевского Ungrund’a, которым так увлекался Бердяев, то Бог Сын – это «всемирный свет», загорающийся в вечности, в глубине равнодушной к добру и злу, но все же «благостной» духовно-космической тьмы. Сын – «светоносец», т. е. Люцифер, некогда ставший «мятежным духом», – но он же каким-то странным образом одновременно и Христос… Скорее всего, Минцлова, а вслед за ней Иванов опираются на некий гностический миф[309], согласно которому природа Сына как бы двуедина – содержит потенции и добра и зла, и при этом Сын к тому же двулик. Поэтому к Богу можно идти равно путями добра и зла; с этим манихейским воззрением сходна и концепция «двух бездн» Мережковского. Во всяком случае, Иванов весьма ценил люциферическое начало, полагая, что оно должно культивироваться в человеке. Евгения записала примечательное суждение Иванова о Пушкине: «В том его (Пушкина. – Н. Б.) грех негрский, что он только еговист (почитатель Иеговы, человек “ветхозаветный”. – Н. Б.), без люциферианства, без пути ко Христу (! – Н. Б.)»[310]. Эти же речи Иванова Евгения передает по свежим следам в письме к сестре от 3 марта 1908 г. Из данного текста уже с полной ясностью следует, что «путь ко Христу» для Иванова – это «люциферство»; идея мистагога в данном письме представлена Евгенией полнее, чем в «Воспоминаниях». – Покритиковав Пушкина за его «бедность», «дисгармонию» (! – Н. Б.), за «непросветленное» отношение к женщине, Иванов принялся «творить откровения об отношении Люцифера к Дионису»: о чем другом, как не об их некоем тождестве, мог вещать «учитель», сокровенно ориентирующийся на «религию» Ницше? Ведь Христос, по Иванову, – это ницшевский Дионис-Заратустра, но последний – не кто иной, как антихрист, страстно взыскуемый Ницше[311]. Как здесь не вспомнить смешное стихотворение Игоря Северянина «Шампанский полонез» (1912):

Шампанское в лилии журчащее, искристо —

Вино, упоенное бокалом цветка.

Я славлю восторженно Христа и Антихриста

Душой, обожженною восторгом глотка!

Строки эти воспринимаются как весьма удачная пародия на «религию» Иванова: находясь под чарами Диониса (для достижения дионисийского «восторга» мистагог, правда, прибегал отнюдь не к таким детским средствам, как шампанское), естественно «славить» равно «Христа и Антихриста». – И вот другое стихотворение: в игривые ямбы поэт заключил духовно страшное содержание. Здесь вообще mainstream Серебряного века, и прежде всего пафос Иванова:

Хочу, чтоб всюду плавала

Свободная ладья,

И Господа и Дьявола

Хочу прославить я[312].

Экзальтированная Евгения, рассказывая сестре в вышеупомянутом письме[313] о вечере на Башне, где она была удостоена конфиденциального общения с «Вячеславом» и Минцловой, называет «таинством высшего гнозиса» разоблачение ими для нее манихейской двуликости ивановского «божества»: «По страшному, искаженному, “алмазному” взгляду А<нны> Р<удольфовны> я знала, что это самое, самое <…>. Я стояла перед ними на коленях, и он взял мою руку и поцеловал. <…> Вяч<еслав> все был огнем и Божиим гневом. <…> Я <…> осталась трепещущая и ослепленная. И как спать, как жить…»

Действительно, бессонницы Евгении стали устойчивыми; «как жить», Иванов прямо не говорил, – да и откуда бы это ему знать?! Его «воля к власти над душами»[314] была полностью удовлетворена постоянным видением умоляющих глаз прекрасной девушки, страстно влекущейся к нему с немым вопросом. При этом содомскую чувственность мистагога чистая и умная Евгения возбудить не могла – Иванов прозрачно намекал ей на это, называя «сестрой», но понимать действительный смысл ролевого имени она не хотела. – «Дионисийские» искания Евгении пришли к своему закономерному концу осенью 1908 г. В судакском доме сестер Герцык гостили Иванов, Минцлова и падчерица Иванова Вера Шварсалон; дни посвящались обычному на юге времяпровождению, вечера и ночи – «духовным» беседам (во время которых Иванов «творил» новые «откровения»), а также разного рода эротико-мистическим действам, включая гадания и спиритизм. Это был период страдальческого самопознания Евгении; о роковых в ее судьбе днях сообщают ее тогдашние дневниковые записи, в которых мы и попробуем разобраться.

Иванов появился в доме Герцыков не просто как религиозный учитель: он заявил о себе как о носителе нового откровения и основоположнике новой религии «верности земле». Евгении он сказал, что «ему открыт путь», что вещает он не от себя – «направляет его Libertas», его религиозное творчество имеет высший источник: «как сквозь львиную пасть (образ из книги “Так говорил Заратустра”[315]. – Н. Б.) течет не его влага». Также «он сказал о замышляемой бездонной (м. б., “бездомной”, т. е. странствующей, – в книге Е. Герцык, вероятно, ошибка. – Н. Б.) религиозной общине “Гостей Земли”»[316]. Быть может, в проекте Иванова ядро этой общины и должно было сложиться в Судаке – сложиться из мистагога и трех его женщин: «пифии» Минцловой, при которой поэт чувствовал себя дельфийским жрецом-толкователем; падчерицы и будущей жены Веры – живого символа ушедшей Лидии, и «сестры» Евгении, влюбленной в него, но до «менады» пока не дотягивающей – ее надо было еще развить и приручить. По-видимому, именно такой была одна из тайных целей Иванова; во всяком случае, к концу ивановского пребывания в ее доме Евгения полностью утратила свое «я», свою волю и способность суждения, сделавшись пассивным зеркалом учителя. Вместе с Минцловой, падкой «на все сладостно-жестокое» (запись от 5 октября, с. 212), Иванов унижал Евгению, стараясь подавить ее «самоутверждение». «Я никогда не была такой убогой. Что они требуют от меня? За что карают? Они правы, но как научиться, как суметь?» – в отчаянии спрашивала девушка (запись от 28 сентября, с. 209). За «острой болью» следовали «жадные, тяжелые ласки», – «он целовал меня и говорил, что любит» (записи от 23 сентября, с. 209, и 5 октября, с. 212); под видом духовного наставничества Иванов втягивал Евгению в адскую круговерть садомазохизма. «Гость» вел себя в чужом доме по-хозяйски – в соответствии со своей ницшеанской этикой, «правилами поведения для богатого» (запись от 13 августа, с. 206). Собственно, Евгения была готова на все, – и надо думать, лишь невидимый ангел-хранитель ставил барьер ее физическому сближению с мистагогом. «Вяч. сказал как-то, что у меня глаза разлагающие – что только чистое золото остается невредимым под моим взглядом. Значит, я могу снести только чистое золото отношений – значит, подобие любви не для меня» (запись от 1 октября, с. 210), – мистагога мистически отталкивала чистота Евгении. Она чувствовала это: «Страстная душа его никогда не обратится ко мне» (там же). Разврат же без любви, пускай и культовый, был ей заказан – и не потому, что она дорожила собой, а опять-таки по причине ее высшей любви к нему, из-за благоговения перед «тайной его бытия». «Вы не менада», – бросал он ей в гневе; да, соглашалась она, «потому что его цельный лик храню» (запись от 9 октября, с. 213–214), – «его», культового «Диониса», которому и надлежало утратить целостность лика, быть растерзанным менадами. Все эти противоречивые страсти были чреваты душевной болезнью: «Черная боль росла», «все знаю, и все в боль мне обратилось» (записи от 6 и 9 октября соотв., с. 212, 213). Опять-таки, не вмешайся ангел-хранитель, Евгению, вполне возможно, постигла бы участь Ницше: ведь ситуация в судакском доме также развивалась под знаком Диониса! Однако мрак духовного плена иногда рассеивался, приходило облегчение: снились монастырские стены[317], тропинка в заснеженном лесу, – и охватывало необыкновенно радостное чувство обретенного пути, «никогда в жизни не бывшее, но угаданное сразу», – пути не с «Вячеславом» (запись от 5 октября, с. 212)…

Многое в судакской истории остается непонятным, записи Евгении оставляют без ответа многие вопросы. Чего конкретно требовали от нее «Вячеслав» с Минцловой, что в ее позиции их не удовлетворяло? Какой была действительная цель приезда Иванова в Судак?.. Однако в этом почти разрушенном мозаичном полотне отчетливо видны два контура – две «сюжетных» линии развития судьбы Е. Герцык. Во-первых, это ее личная женская участь, – и она, при всех ее завихрениях, проста: «Любовь хочет любви, любовь устала от красоты и гения его. Любовь хочет вместе запылать простым огнем вверх» (запись от 16 августа, с. 207). Во-вторых же, словно стыдясь своей элементарности, это желание простого женского счастья маскировалось под стремление Евгении быть достойной ученицей великого религиозного реформатора. Впрочем, вряд ли это была одна лишь маскировка: жажда Бога может быть не менее сильной, чем инстинкт продолжения рода! – Так или иначе, Евгения, верившая, что Иванов призван обновить религиозную жизнь Европы, ощущала себя Меланхтоном при новоявленном Лютере. «Вижу на голове его царский венец, – исступленно делится она с дневником. – …Когда я его всего узнаю – я обнесу золотой оградой и вдовицей в темных одеждах уйду дальше. <…> Для детей это, которые придут, и для земли, потому что ей нужны храмы, – очертив же грани его духа, в этих линиях найду “закон” храма…» (запись от 3 октября, с. 211). В своем фанатизме Евгения мечтала о том, как она доведет «откровение» Иванова до общезначимой догматики, которую торжественно вручит духовно жаждущей России, а вместе и западному миру…

Трудно сказать, во что бы вылилось «духовное опьянение» нашей героини в 1908–1909 гг., не будь ей послан на помощь верный «рыцарь» (так сама Евгения определяла сущность натуры Бердяева) и «счастливая дружба» с человеком, способным противостоять в ее глазах авторитету «зазывателя Вакха». Их знакомство состоялось в самом начале 1909 г., а осенью Бердяев уже гостит в судакском доме сестер. Как бы ни оценивать философские воззрения Бердяева, его роль в судьбе Е. Герцык была глубоко положительной. Прежде всего, Бердяев раскрепостил, расковал личность Евгении, предельно «униженной», «расслабленной» водительством «Вячеслава»: «Через него (Бердяева. – Н. Б.) вдруг чувствую, что <…> я – я, и это свято, и это не стыдно. Это навсегда его дар» (запись от 8 сентября 1909 г., с. 216). Она общалась с Бердяевым на равных, понимая, что ее дружба нужна и ему, что ее слово помогает философу актуализировать – вынести в свет сознания зародившуюся в душевной глубине мысль. Главное же (если судить по дневникам Евгении начиная с 1910 г.), именно Бердяев открыл ей глаза на язычество Иванова и, мало-помалу отводя от мистагога, указал ей на подлинно христианскую цель. Это дало ей силы действительно с большим благородством[318] перенести удар, который ей нанесет Иванов женитьбой в 1912 г. на Вере Шварсалон.

В предыдущей главе мы уже заметили, что Прот и Гиацинт – персонажи жития преподобномученицы Евгении, друзья (или рабы) святой, согласно спекуляциям самой Евгении Казимировны, пытающейся проникнуть в тайну своей судьбы, прообразуют Иванова и Бердяева. Эти последние были ключевыми фигурами ее жизненного пути, – влияние на Евгению их идей было неотрывным от личного обаяния. Отношения же между ними самими были достаточно сложными и неоднозначными. С ходом времени все больше выявлялся их идейный антагонизм, и наконец обнаружилось, что, заявляя оба о своем христианстве, на деле они служили разным богам. Дружеский треугольник, просуществовавший примерно с 1909 по 1917 г., был разорван внутренними силами, – прежде чем его участников разметал по свету революционный вихрь.

При всей рискованности бердяевского учения, пропитанного интуициями Ницше, все же эта постницшевская философия имеет право именоваться христианской – благодаря присутствию и почитанию в ней образа Христа. Между тем Иванов в своих довоенных трактатах избегал даже упоминать Христово имя, кроме как в ряду именований языческих божеств. «Верховным богом» Иванова был фантом с ипостасями Вакха, Эрота и Люцифера; потому противостояние новоявленных «Прота» и «Гиацинта» упиралось в действительную несовместимость язычества и христианства.

Бердяев выступал в роли «бессменного председателя» на ивановских «средах» – собраниях на Башне против Таврического сада. Пока общение представителей петербургской элиты не выходило за рамки «утонченных бесед», Бердяева, по его словам, не смущала чуждость и даже враждебность ему некоторых «идей и стремлений» Иванова[319]. Но когда закрепились некоторые тенденции этого «общения» (вероятно, оргиастические), Бердяев немедленно «отошел» от башенного круга[320], но личных отношений с мистагогом не прервал. На протяжении ряда лет Бердяев пытался понять, чем же ему так чужд и неприятен этот блестящий, одареннейший человек. Критерием оценки ивановского феномена для него стало отношение хозяина Башни к личности Христа и Его учению. В 1910 г. Бердяев еще признавал за Ивановым право именоваться христианином, хотя и видел, что в мировоззрении и духовной жизни Иванова оккультная мистика берет верх над религиозной верой[321]. Бердяевское суждение, возможно, было бы определенней и радикальней, читай он более внимательно статьи Иванова (скажем, «Ты еси», «О достоинстве женщины» и др.) и если бы его допустили в интимный ивановский круг: об ивановской «эзотерике» мы больше, чем от Бердяева, узнаем из текстов сестер Герцык. «К Христу должно быть отношение консервативное», «нужно быть скромнее», «богопокорнее», – призывал Бердяев Иванова[322]. – Но вот в годы войны «Прот» и «Гиацинт» оказываются в разных идейных лагерях. Если Бердяев пришел к сознанию неизбежности гибели старой России, то Иванов, казалось бы, последовал старому совету Бердяева и занял позицию «консервативную» – славянофильски-православную. Но здесь-то – вот парадокс! – Бердяеву до конца открывается истинное существо ивановской религиозности. «Я чувствую Вас безнадежным язычником, язычником в самом православии Вашем, – высказал Бердяев Иванову в письме 1915 г. все понятое им за долгие годы. – <…> Вашей природе чужда Христова трагедия, мистерия личности, и Вы всегда хотели переделать ее на языческий лад, видели в ней лишь трансформацию эллинского дионисизма. Ваше чувство жизни, Ваше мироощущение в своей основе языческое. <…> Вы совсем не могли бы жить религией Христа, не знали, что с ней делать, она просто не нужна Вам…»[323] и т. д. Прямо указывая на сексуальную подоплеку новой ивановской «религиозности» (похотливо-мистическое «мление» в храме), срывая, по сути, с Иванова личину «православного», из-под которой, впрочем, уже торчали рожки сатира, Бердяев дает, пожалуй, самую точную (и на сегодняшний день) характеристику феномена Иванова.

Взамен проекта оргийных общин Бердяев принес в жизнь Евгении идею Вселенской Церкви, путь к которой он мыслил тогда как образование «маленькой церкви в большой Церкви», как «мистическое братство, общение»[324]. Он ввел ее в круг М. К. Морозовой, где Евгения сблизилась с С. Булгаковым, В. Эрном, Г. Рачинским. Дело шло к переходу лютеранки[325] в православие, что, опять-таки с помощью Бердяева, осуществляется в апреле 1911 г. Знакомый Бердяева священник Марфо-Мариинской обители Евгений Синадский совершает над Евгенией таинство миропомазания, отсутствующее у протестантов[326]; о своих глубоких переживаниях в связи с принятием «таинственного дара» она сообщает в майском письме Иванову: «…это было так реально, как ничто в жизни»[327]. Метания Евгении на этом не закончились: благочестивое смирение, чреватое обезличиванием (таково весьма частое ложное понимание церковности), не для нее – она ищет своего пути. Но отходит от Церкви теперь она вместе с Бердяевым, совместно они в нее и возвращаются, таинственно захваченные общим порывом… «Я хочу быть с вами, хочу, чтобы вы были со мною, хочу быть вместе на веки веков»[328]: эти слова из бердяевского письма (по-видимому, конца 1911 г.) служили для Евгении опорой на протяжении многих последующих лет.

* * *

* * *

«Наша точка зрения есть синтез идеи “богочеловека” и “человеко-бога”»[329], – заявил Бердяев в одной из самых ранних своих статей; с понятием «человекобога» он соотносил там «сверхчеловека» Ницше и образы богоборцев из романов Достоевского. По сути, этот как бы походя высказанный тезис Бердяева (в статье он вынесен в сноску) разоблачает его ближайшие философские истоки – учение Соловьева о «Богочеловечестве» и воззрения Ницше. Из этих двух влияний решающим был ницшеанский импульс, открывший путь бердяевской новой этике и обновленной религии. «Протест Ницше, – писал Бердяев на заре XX в., – <…> расчищает почву для более правильной и глубокой постановки нравственной проблемы» – для импонирующего самому Бердяеву «утверждению и осуществлению “я”»[330]. Но и позднее он признавал в Ницше идейного руководителя русских религиозных мыслителей: «Ницше сознавал себя смертельным врагом христианства, хотя он, по моему убеждению, служил делу христианского возрождения. Он не совершил хулы на Духа. Бог любит таких богоборцев и христоборцев»[331]. Как видно, в конце 1920-х гг. Бердяев почти дословно воспроизводит свое старое убеждение: «Бог любит таких благородных богоборцев, как эсхиловский Прометей, как байроновский Каин, как Ницше, Иван Карамазов и Кирилов»[332]. Бердяеву импонировала ницшевская критика как христианской морали, так и религии. «Все, что говорит Ницше об альтруистической морали жалости и сострадания, заключает в себе страшно глубокую психологическую и этическую правду», – сказано в самой, быть может, ницшеанской статье Бердяева. Ведь «рабы, слабые и страдающие» «приносят с собою требование ограничения и урезывания “я”», «посягают на самую сущность жизни и духа»[333]. А в статье 1904 г. «К. Леонтьев – философ реакционной романтики» Бердяев, заклеймив именами «изувера» и «сатаниста» К. Леонтьева, который обуздывал свое эстетствующее жизнелюбие страхом перед загробными мучениями, выразил собственный, вполне ницшеанский взгляд на жизнь религиозную: «Мы не признаем никакого авторитета, никакой внешней, навязанной нам данности в религии, а лишь внутренний наш мистический опыт <…>»[334]. Все эти положения молодого Бердяева, – и прежде всего убежденность в приоритетной ценности волящего «я», – суть неотъемлемые от его личности первичные бытийственные интуиции, присутствующие потому и во всех его последующих трудах. Нельзя в силу этого не признать определенной правоты за современным исследовательским суждением. «Если согласиться со Шлейермахером, – пишет П. П. Гайденко, – что главное в религиозном сознании – это чувство зависимости человека от высшего начала, то Бердяева нельзя назвать религиозным»[335]. «Безрелигиозность» мироощущения, однако, не мешала Бердяеву любить Христа и чтить Его как Бога, – все же быть христианином. Таков один из парадоксов «нового религиозного сознания» – действительно христианства постницшевского. В лице Бердяева – благодаря его философской честности – это русское идейное движение обрело самосознание. Порвав с авторитетом церковного предания и взамен того признав статус религиозного откровения за рядом культурных феноменов, грядущее христианство, утверждает Бердяев, каким-то невероятным образом должно будет претворить в себе «и бунт Ивана Карамазова и Ницше, и провалы декаданса, и кажущееся богоборчество, и жажду безмерной свободы»[336]. Оставаясь религией Богочеловека, искомое христианство обязано религиозно признать и «человекобога», – совместить такие начала, которые всегда считались несовместимыми. Но как же такое возможно?

«“Богочеловек и Человекобог – одно и то же”, как одно и то же – две противоположные религиозные бездны, вверху и внизу, небо и земля, дух и плоть»[337], – сочувственно цитирует Бердяев пионера «нового религиозного сознания» Д. Мережковского, в диалоге с которым формируется и его собственная позиция. Мережковский внял призыву Ницше к переоценке основоположных для человечества ценностей и на свой лад истолковал ницшевскую интуицию определенного тождества добра и зла. Он придумал образ духовно-этической сферы, где движение из центра вверх рано или поздно с неминуемостью приведет в самую нижнюю ее точку, и наоборот – «нижняя» бездна обернется «верхней».

Путь открыт наверно к раю

Всем, кто идет путями зла, —

писал А. Блок в стихотворении «Второе крещение» (1907), имея в виду, надо думать, не традиционное раскаяние во зле, а полет вверх тормашками «в миллионы бездн…». «Пути зла» новым религиозным сознанием в изводе Мережковского оправданы; настоящее же зло для него не в человекобожестве и богоборческом демонизме, а в повседневной пошлости, плоской середине благоразумия. – Но для Бердяева речь идет, по его собственным словам, о синтезе двух разных понятий богочеловека и человекобога, а не об их глубинном и изначальном, метафизическом тождестве; он ищет некий новый духовный путь (вместо двух старых, в концепции Мережковского уравненных в правах), на котором раскроется божественность человека. Искомый Бердяевым «синтез» – это человек, но он же и бог по природе, философский гибрид, произведенный скрещиванием Небесного Человека «христианской теософии» Соловьева (заимствованного им из Каббалы) со «сверхчеловеком» Ницше. Антропологическое учение Бердяева мы подробно обсудим в следующем разделе нашего исследования («Апофеоз творчества»), – пока мы лишь указываем на это учение как на образец исканий постницшевского христианства.

Мечтания русских философов о революции в области духа предваряли и поддерживали революции социальные, – прежде всего революцию 1905 г. Пафос сочинений Бердяева выдает романтико-революционную закваску русской религиозной мысли. «Я думаю, что не без основания можно было бы назвать наше молодое и не окрепшее еще идеалистическое движение своеобразным русским романтизмом, тесно сросшимся с освободительным движением нашей эпохи», – писал в разгар революции этот вчерашний марксист. Теперь главное для него – «отстоять смысл свободы» в «неустанном искании Бога» и отвержении самой возможности «примириться с какой бы то ни было системой успокоения», с «мещанским довольством»[338]. Глашатаем свободы, «провозвестником <…> свободной нравственности»[339], новым русским романтикам представлялся именно Ницше. Изменив Марксу и предпочтя ему Ницше, Бердяев лишь углубил, сделал более радикальной свою революционность. Открыть страшный ящик Пандоры – распираемое страстями душевное подполье: именно так стоял вопрос об обновлении духовной жизни для Бердяева, поддержавшего защиту прав инстинктов со стороны Ницше. Опять-таки здесь один из аспектов «переоценки» зла – возможности его апологии: «Мы хотели бы освободить жизнь чувства, жизнь непосредственную. <…> Старый призыв “жить вовсю” никогда не теряет своего значения. В человеке есть безумная жажда жизни <…> сильной и могучей хотя бы своим злом, если не добром. Это необыкновенно ценная жажда, и пусть она лучше опьяняет человека, чем отсутствует совсем»[340].

Под этими словами могли бы подписаться едва ли не все ведущие носители нового религиозного сознания – не только Мережковский, Иванов, Блок и Белый, но и позиционировавший себя в качестве традиционного христианина Флоренский. Профессор Духовной академии, он учил будущих священников тому, что Церковь «утверждает всю человеческую природу, со всеми ее аффектами (на языке Ницше – инстинктами. – Н. Б.)»: ведь «задержанный аффект», совершенно в духе Ницше и Фрейда рассуждает Флоренский, «сгноит душу и тело», – так что культ «отменяет запреты и зовет к запрещенному»…[341] Тема «Флоренский и Ницше» отнюдь не искусственно надуманная – ее оправдывает влечение Флоренского к трагическому, вкус к «началу дионисическому», которое он предпочитал именовать «началом титаническим» и подчеркивать его связь с мистической «землей»[342]. «Титаническое, само в себе, – не грех, – а благо: оно мощь жизни, оно само бытие»; «В мощи – правда титанического, – исконная и непреодолимая правда Земли»: чьи это слова? мистагога Иванова? – Нет, православного богослова Флоренского[343]. «…Правда Земли в своей вершине не иная, чем правда Неба», – это, наверное, ницшеанец Мережковский со своими двумя безднами? – Опять-таки ошибка: это тезис из лекции Флоренского «Таинства и обряды», читавшейся студентам Московской Духовной академии[344]. Имя Ницше Флоренский употреблял в своих богословских сочинениях крайне редко (по вполне понятным соображениям), порой заменяя его как бы эвфемизмами – именами Шопенгауэра и Э. фон Гартмана. В очерке-исповеди «Павел» (книга «Имена») в категориях как раз Шопенгауэра Флоренский определяет основную метафизическую черту «Павлов» – это близость к «первоосновной воле мира». Однако в другом характерологическом пассаже, не будучи прямо назван, проглядывает Ницше – «Павел» оказывается «ницшеанцем»: «Павел <…> внутренними протоками своего существа сообщается с областью, безусловно не знающей никаких над собою норм, и в этом смысле аморален <…>»…[345]

Так или иначе, в «новом религиозном сознании» (как видно, оно почти всегда было «постницшевским христианством») отчетливо распознается сильная языческая струя, – традиционалист несомненно расценит его как неоязычество. В «новом религиозном сознании» существовала откровенная установка на синтез язычества и христианства, и речь в конкретных случаях может идти лишь о пропорциональном соотношении этих начал: так, мысль Бердяева обнаруживает свое все же христианское качество именно на фоне прямого языческого цинизма Иванова. Однако ранний Бердяев также не скрывал своего восхищения ницшевским Дионисом[346]. Пророчествуя о наступлении новой религиозной эпохи, он заявлял, что мир переживает новое религиозное откровение – более полное, чем новозаветное. Себя же и своих единомышленников Бердяев объявлял адептами этого духовного импульса: «Мы не можем уже быть только язычниками или только христианами в историческом ограниченном смысле этого слова, мы должны выйти из противоположения религиозного тезиса язычества и религиозного антитезиса христианства, хотим полюбить мир новой любовью»[347]. Восхищаясь, быть может, под наитием именно Ницше духом Ренессанса (Ницше, как известно, ценил в Ренессансе разрушительные для христианства потенции), Бердяев проводил культурологические параллели между своей современностью и эпохой Возрождения. Именно тогда, утверждал Бердяев вслед за Мережковским, забрезжила эра Третьего Завета – во вдохновенной проповеди св. Франциска, в умозрениях Иоахима Флорского и видениях Данте; ныне эта «третьезаветная» идея вступает в новый фазис своего развития. «Характерная, существенная особенность нашего, нового возрождения, что оно двойное, двойственное: возрождается, воскресает Бог христианский, и боги языческие возрождаются, воскресают, – вторит Бердяев автору “Воскресших богов” на волне захватившего Россию революционного подъема. – <…> Явление Ницше на Западе и у нас Розанова, возрождение Диониса в современном искусстве, наш мучительный интерес к проблеме пола, наше стремление к освящению плоти – все это указывает на двойственность нашего ренессанса. Мы зачарованы не только Голгофой, но и Олимпом, зовет и привлекает нас не только Бог страдающий, умерший на кресте, но и бог Пан, бог стихии земной, бог сладострастной жизни, и древняя богиня Афродита, богиня пластической красоты и земной любви»[348].

Здесь полный разрыв с Церковью, исповедующей свою исключительную приверженность Христу: «Кроме Тебя иного бога не знаем», – так выражена эта позиция в одном из известнейших церковных гимнов. Здесь также отказ от «узкого» пути Креста – пути, заповеданного Евангелием. Кстати сказать, Бердяев считал свои религиозные воззрения близкими традиции розенкрейцерства, – не случайно книга «Смысл творчества» заканчивается видением «розы мировой жизни» на вселенском Кресте. Увы, розенкрейцерская идея в XX в. оказалась полностью скомпрометированной сонмами мистиков-проходимцев, прикрывавших ею собственные темные учения. – Здесь и неприятие психологической и духовной правды – невозможности одновременно «распинать» собственные страсти и предаваться «сладострастной жизни»… Здесь, скажем прямо, чисто романтическая мечта, авантюрно-безответственная и беспочвенная: «В золотых наших снах нам грезится не только небо, населенное бесплотными духами, но и преображенная земля, одухотворенная плоть, грезится природа, одушевленная фавнами и нимфами, и мы благоговейно склоняемся не только перед крестом, но и перед божественно прекрасным телом Венеры»[349]. «Я все-таки более всего человек мечты», – признается Бердяев в «Самопознании». Возрожденская по своей художественной стилистике (вызывающая в памяти картины Боттичелли), эта картина грядущего «золотого века» непосредственно связана с образами горной страны, где обитал ницшевский Заратустра.

Апофеоз творчества

В данном разделе нашего исследования мы выявим в воззрениях Ницше именно ту ключевую идею, которая смогла увлечь Бердяева, – специфика бердяевской версии постницшевского христианства при этом выявится окончательно. Начнем же мы с примечательного историко-философского факта. В трактате Л. Шестова «Вячеслав Великолепный» (1916) имеется высказанное как бы вскользь суждение о труде Н. Бердяева «Смысл творчества», – видимо, по свежим следам знакомства с только что вышедшей книгой. «Нитше <…>, – утверждает Шестов, – совсем овладел душой Бердяева. Кажется, что Бердяев только теперь впервые прочел его произведения и целиком находится под неотразимым впечатлением прочитанного». Эта достаточно неожиданная мысль Бердяеву должна была бы показаться несправедливой или даже оскорбительной, в особенности если учесть, что «Смысл творчества» был задуман как сочинение программное и претендующее на философскую самобытность. «Даже манера писать Бердяева напоминает Нитше, – продолжает Шестов, – и, что особенно любопытно, Нитше самого последнего периода, когда им был написан “Антихрист”». Радикальность шестовской критики нарастает, а вместе с ней – и наше читательское изумление: Шестов сближает с «Проклятием христианству»[350] труд Бердяева, к середине 1910-х гг. уже, казалось бы, прочно утвердившегося на христианской позиции! – Однако дальше – больше: Шестов соотносит с философствованием Ницше отнюдь не одну «манеру писать» Бердяева, – у Шестова идет речь о некоей глубинной, смысловой близости «Смысла творчества» и «Антихриста». По мере вчитывания в бердяевский труд, заявляет Шестов, «я начинаю чувствовать, что читаю уже не “Смысл творчества” Бердяева, а “Антихриста” Нитше». Таинственное родство с книгой Ницше усматривается Шестовым во всем тексте «Смысла творчества»! «Сходство до такой степени поражает, что остается впечатление, что содержание книги Бердяева совершенно покрывается содержанием нитшевского “Антихриста”»[351]: в этом суммарном выводе Шестов выносит, по сути, приговор «Смыслу творчества». Программный труд Бердяева объявлен тотально ницшеанским проектом, русский мыслитель выставлен почти что наивным, восторженным эпигоном Ницше, – при этом не дотягивающим до «всего очарования» и «таинственной прелести нитшевского повествования»…[352]

Суждение Шестова весьма примечательно и заслуживает внимания. Почему, в самом деле, читая «Смысл творчества», Шестов явственно ощущал, что находится в атмосфере «Антихриста»? Что общего между чисто отрицательной целью Ницше и положительным проектом будущей «творческой эпохи» у Бердяева? Один бьет «молотом» в одну точку, сосредоточившись на «переоценке» христианства, – другой рисует широкую, всеобъемлющую картину «творческого» мировоззрения… И почему радостные, приподнято-романтические бердяевские речи могут напомнить болезненно-надрывную злобность интонаций Ницше? Мы имеем как будто дело с совершенно разными стилями и мировоззрениями!

И все же, при взгляде более пристальном, нельзя не согласиться с Шестовым и не признать, что хотя воззрения Бердяева и Ницше в идейной плоскости различны, на уровне более глубоком они сильно сближаются. Экзистенциалист Шестов, чуткий к сокровенным личностным установкам, распознал близость Бердяева и Ницше именно как «экзистенциалистов». За полярной порой разницей христианства Бердяева и антихристианства Ницше, метафизики – и позитивизма, оптимизма – и пессимизма Шестов увидел некий общий духовный исток.

Попробуем отрефлексировать наблюдение Шестова и обозначить единое зерно, из которого смогли произрасти как философия творчества Бердяева, так и «переоценка» Ницше.

«Смерть Бога» Ницше и миф Бердяева

Бердяев принял основную экзистенциальную установку Ницше – «Бог мертв»[353], сделав ее завязкой «сюжета» своей книги. «Бог умер: теперь хотим мы, чтобы жил сверхчеловек»[354]: философия творчества Бердяева есть не что иное, как своеобразное разворачивание заключенной в данном (принципиальнейшем для Ницше) тезисе бытийственной интуиции, одно из прорастаний на русской почве духовного семени ницшеанства[355]. – Опять-таки, могут недоуменно спросить: но как же пылкая христианская религиозность Бердяева может родиться из убежденности в «смерти» Бога? Дело в том, что Бердяев никогда не считал Ницше атеистом: для него эта «смерть» в контексте воззрений Ницше означала отсутствие Бога в пространстве человеческого бытия, Его трансцендентность человеческому опыту. Бердяев решал проблему религиозности Ницше весьма близко к тому, как впоследствии видел ее М. Хайдеггер: такое «отсутствие» – «это же и возможный способ “бытийствовать”, быть, Богу»[356]. При таком подходе правомерна теология Божественного отсутствия, разновидностью которой является философия творчества Бердяева. В глазах русского экзистенциалиста протест Ницше пророчески актуален для истории человечества. Потому религиозный мыслитель должен за точку отсчета для себя взять ницшевскую позицию – строить собственную концепцию в качестве ответа Ницше: «Нельзя не допускать до Нитцше – нужно пережить и преодолеть Нитцше изнутри» [357], – принять его вызов, взять на себя его муку и разделить его судьбу[358]. Ницше был религиозным слепцом, он не видел великих возможностей христианства, не стал кузнецом новых ценностей – такого рода суждений у Бердяева немало, однако он согласился с критикой Ницше в адрес христианства наличного. Потому его собственная концепция христианства эсхатологического является версией именно постницшевского христианства, претендующей на преодоление изъянов христианства исторического.

Итак, Бердяев развивал свое учение в предположении «смерти Бога», – в его собственных категориях, он исходил из состояния человеческой богооставленности. При всех колебаниях и пристрастии к «диалектическому» двоемыслию, он склонялся к убежденности в «безблагодатности человеческого пути», – был своеобразным пелагианцем, сторонником «героического» восхождения человека к совершенству («героизм», «трагизм», а также фрейдовская «сублимация» – понятия, активно применявшиеся Бердяевым, – суть как раз аспекты «безблагодатной» духовной практики человека в условиях богооставленности, «смерти»-отсутствия Бога). Сохранился рассказ Евгении Герцык о споре Бердяева с Вяч. Ивановым в 1915 г. (как раз во время работы над «Смыслом творчества»), в котором Бердяев, вполне по-пелагиански, держал сторону автономной человеческой свободы против благодати[359]. «Наступают времена в жизни человечества, когда оно должно помочь само себе, сознав, что отсутствие трансцендентной помощи не есть беспомощность, ибо бесконечную имманентную помощь найдет человек в себе самом, если дерзнет раскрыть в себе творческим актом все силы Бога и мира»[360]: налицо бердяевская оценка современности как «безблагодатной» («отсутствие трансцендентной помощи») и жесткий императив творчества для человека, предоставленного самому себе.

Верь тому, что сердце скажет;

Нет залогов от небес…[361]:

романтический призыв, в ницшеанскую эпоху «смерти Бога» обретший трагическое звучание, точно указывает на самый исток бердяевской философии – его фантастических утопий, помеченных высоким словом «творчество».

Разумеется, тезис Ницше о «смерти Бога» был не просто принят на веру Бердяевым: Бердяев сошелся с Ницше в глубинах духовного опыта, – сочинения же Ницше предоставили русскому философу теоретическое оправдание его, Бердяева, религиозных переживаний. Вот собственное бердяевское свидетельство: «Религиозно я скорее переживал себя как человека с малым количеством благодатных даров. <…> Я часто переживал состояние безблагодатности и богооставленности»[362], – привык жить как бы в условиях Божественного отсутствия. Это и не удивительно: присутствие Бога человек переживает лишь в Церкви, пронизанной Его благодатными энергиями. Между тем, церковного опыта Бердяев как раз не имел – ни в детстве, ни впоследствии. Любопытно, что в своей взрослой вере он как бы синтезировал убеждения родителей – деизм отца и стихийный «экуменизм» матери, не видевшей разницы между православием и католичеством. Так, credo Бердяева «Бог не управляет этим миром, который есть отпадение во внешнюю тьму»[363], – чисто деистическое[364]. Но, с другой стороны, данное бердяевское положение об отсутствии Бога в мире по смыслу точно соответствует знаменитому 125-му фрагменту «Веселой науки» Ницше: человеку, возглашающему на рынке о смерти Бога, зажечь в полдень фонарь потребовалось лишь для того, чтобы окружающие поняли – мир погружен во тьму. – Итак, из родительской семьи в жизнь Бердяев вынес бытийственную интуицию, весьма близкую ницшевской.

Это свое то ли незнание, то ли глубинное отторжение духа церковности – традиционного христианства – Бердяев универсализировал, заявив, что церковная духовная практика – покаяние — уже утратила свою силу и не в состоянии дать человеку возможность пережить Божественное присутствие. «Не всегда плодоносно покаяние, – замечал Бердяев, имея в виду пережитое лично им – “меланхолию и тоску”, ощущаемые во время монастырских служб, мрачное уныние, вынесенное из келлий знаменитых старцев, неприятное чувство от заземленности и даже “мракобесия” иных сочинений духовных писателей. – Покаяние <…> может дойти до омертвения, до духовного самоубиения. <…> Когда покаяние переходит в отчаяние, оно должно остановиться, оно не имеет уже оправдания, как не рождающее света»[365]. Чем, как не развитием ницшевского тезиса «Бог мертв», являются сетования Бердяева: «Святости прежде было больше, чем теперь. Ныне оскудела святость в мире, человечество как бы лишилось дара святости»[366], – но это говорилось в канун расцвета мученической святости в русской Церкви. И только после Ницше – действительно прав Шестов, после исступленной «критики христианского понятия о Боге» в «Антихристе»[367] – оказалась возможной радикальность программных для Бердяева суждений: «Новый Завет переродился в религию книжников и фарисеев. Христианство так же мертвеет и костенеет перед творческой религиозной эпохой, как мертвел и костенел Ветхий Завет перед явлением Христа»…[368]

Если с убежденностью в «смерти Бога» в сознании Ницше неразрывно связана вера в то, что наступило время жить сверхчеловеку, то основоположная мировоззренческая интуиция Бердяева также двуедина и изоморфна ницшевской: коррелятом богооставленности в бердяевском экзистенциализме является императив богоподобного творчества человека. Бог уходит за кулисы мировой истории, и на авансцену выступает герой, титаническая личность, в определенном смысле перенимающая божественные функции: так в философии равно Ницше и Бердяева, и ниже мы покажем, что бердяевский «творческий человек» вправе называться полубогом в еще большей мере, чем Заратустра. – Однако, начавшись в общей точке, далее мировоззренческие пути Бердяева и Ницше несколько расходятся. Объявив о «смерти Бога», Ницше перестает принимать Его в расчет: «Мы отрицаем Бога как Бога…»[369] Любитель французского скепсиса и просветительства, Ницше в своих колебаниях между деизмом и атеизмом тяготеет к атеизму; Бердяев (чья кровь на четверть французская) в своем богословии «смягчил», напротив, деизм отца-вольтерьянца, несколько приблизившись к теизму. Бог, фактически устранившийся из тварного бытия, согласно Бердяеву, все же не оставляет Своего попечения о мире. Бердяев создает миф об отсутствующем Боге; его мифотворчество вполне сознательно – свой миф он называет «основным мифом христианской богочеловечности»[370]. А именно: Бердяев верит и учит, что Бог оставил мир (в нынешний момент духовной истории) с тем намерением, чтобы развязать творческую инициативу самого человека: «Бог ждет от человека антропологического откровения творчества, сокрыв от человека во имя богоподобной свободы его пути творчества и оправдание творчества»[371]. Бердяев, вслед за германскими мистиками, «вчувствует» в Бога страстно-эротическое отношение к человеку. Не случайно в качестве эпиграфа к «Смыслу творчества» он выбрал стихи религиозного поэта XVII в. Ангелуса Силезиуса, – приведем их в нашем переводе:

Я знаю: без меня

Бог жить не в состоянье.

Исчезну коли я —

Лишится Он дыханья[372].

«Не только человек не может жить без Бога, но и Бог не может жить без человека. Это есть тайна любви, нужда любящего в любимом», – комментирует Ангелуса Силезиуса Бердяев. Ответом же человека на зов любящего Бога является не что иное, как творчество. Предусловием подобных отношений между Богом и человеком, по Бердяеву, служит некая «соизмеримость между человеком и Богом» [373] – «предвечная человечность» в Боге и богоподобие человека. Именно в интуициях германских мистиков, безмерно возвеличивавших человека, скрыт исток «сверхчеловеческой» идеи, идет ли речь о Ницше или о Бердяеве. Согласно религиозному мифу Бердяева, отступление Бога из мира во имя раскрытия творческой свободы человека есть «эзотерическая тайна» христианства, которая сделается явной лишь в грядущую эпоху Святого Духа. Божественный призыв к творчеству человека, предоставленного самому себе и лишенного помощи свыше, есть таинственный Третий Завет, о котором умалчивает Священное Писание. И все дело как раз в этом умолчании: «Если бы пути творчества были оправданы и указаны в священном писании, то творчество было бы послушанием, т. е. не было бы творчеством»[374]. Миф Бердяева содержит и еще более решительный смысловой поворот: Бог не только оставляет человека без Своей поддержки, но не знает и даже «не хочет знать, что сотворит человек»[375]. – Итак, согласно Бердяеву, в некий момент достижения человечеством зрелости Бог, отступив из мира, предоставляет его в безраздельное распоряжение человека. Судьба мира даже в ее последних глубинах лишена определенности, не завершена, – идея Божественного Промысла чужда Бердяеву, «теистический» миф в конечном счете лишь призван подкрепить его вполне серьезный деизм[376].

Если, согласно Ницше, ныне наступает время сверхчеловека, то в терминах Бердяева современный духовный кризис требует прихода в мир человека творческого, «эпоха искупления» близится к концу. Однако переход к творческой эпохе опять-таки должен совершить сам человек изнутри, в отсутствии внешнего общезначимого откровения, – на свой страх и риск, «в страшной и последней его свободе»[377]. Когда путь покаяния личностью пройден до конца, знаком чего служит отчаяние от бесплодности покаянных усилий и «омертвение духа», тогда «мистически неизбежен переход на иной путь» – путь творчества: так Бердяев конципирует собственные тщетные усилия найти Бога в Церкви и некие свои особые состояния, принесшие ему надежду. В «Самопознании» он описывает мистическое переживание (о природе экстазов Бердяева мы судить не станем), которое открыло ему интуицию «творчества», т. е. «потрясения и подъема всего человеческого существа, направленного к иной, высшей жизни, к новому бытию». Ища покаяния, философ возбуждал в себе сознание своей греховности и был ею подавлен. В душе сгущалась тьма, но пришедшее внезапно избавление было совсем иной природы, чем слезы раскаяния. «Я летом лежал в деревне в кровати, – рассказывает Бердяев, – и уже под утро вдруг все мое существо было потрясено творческим подъемом, и сильный свет озарил меня. Я перешел от подавленности грехом к творческому подъему»[378]. Таким же образом от завороженности грехом («медитирования над тьмой») к творчеству, свободе и «созерцанию Бога», по убеждению Бердяева, должно будет перейти все христианское человечество. «Таинственно и чудесно перерождается покаяние[379] в творческий подъем, и оживает омертвевший и угасавший дух, освобождаются его созидательные силы»[380]: так универсализирует Бердяев свой памятный «деревенский» опыт.

«Кто первенец, тот приносится всегда в жертву…»

Эта фраза Ницше[381], заставляющая вспомнить про ветхозаветные жертвы, была, по-видимому, отмечена Бердяевым и сильно повлияла на его концепцию творчества. Творчество, в понимании Бердяева, сопряжено не только с радостью освобождения, но и – таинственно – со страданием и возможной гибелью; творчество трагично. Творческий переход к новой религиозной эпохе требует жертв, – ими, возможно, станут те, кто решится на прорыв, предупреждает Бердяев. Отсюда – героические обертоны его романтизма, экзальтированность интонаций, сближающая дискурс Бердяева с ницшевским, что подметил Шестов. – «Жертва» в философии Бердяева – более важная категория, чем у Ницше. Сам переход к новой эпохе для Бердяева означает жертву – «жертву культурой во имя высшего бытия»[382]: любящий ценности христианской культуры (пускай она и была, по его словам, «великой неудачей»), Бердяев с сожалением отрешается от них, отпуская их в прошлое, – тогда как Ницше с бранью колотит по ним философским «молотом». Все же, однако, здесь вопрос лишь философских темпераментов и вкусов. «Жертва» для Бердяева – обозначение его чаяния конца прежней христианской эпохи и той деятельности по его приближению, которая у Ницше названа «переоценкой всех ценностей». В «Смысле творчества», – а эта книга содержит версию христианства, радикально обновленного в духе Ницше, – Бердяев и занят «переоценкой» важнейших для его мировоззрения ценностей (человек, бытие, познание и т. д. – вплоть до любви, красоты и мистики). Шестов выразил свое ощущение от общности революционных целей Бердяева и Ницше в таком признании: «Когда <…> Бердяев страстно восстает против семьи, науки, искусства и со всей энергией, на которую он способен, предает анафеме современную культуру, <…> я начинаю чувствовать, что читаю уже не “Смысл творчества” Бердяева, а “Антихриста” Ницше»[383].

Если такие русские ницшеанцы, как Вяч. Иванов и Андрей Белый, видели в Ницше основоположника новой религии (скажем, Белый настойчиво проводил параллель между Ницше и Христом), то Бердяев наделил Ницше ролью Предтечи апокалипсического христианства: «Нитцше – предтеча новой религиозной антропологии»[384]. Иоанн Предтеча – Христов Креститель – был убит врагами; гибель Крестителя Бердяев расценивал как жертву, которой уподобил трагическую судьбу Ницше: «Нитцше – искупительная жертва за грехи новых времен, жертва гуманистического сознания»[385]. Бердяев избегает скользкого пути богословия жертвы, что потребовало бы от него (не только в случае Ницше, но и Иоанна) теодицеи, удовлетворяющей современное сознание. Взамен того он дает феноменологическое описание философских открытий и краха Ницше. Ницше был «первенцем» творческой эпохи, он «почуял <…> творческое призвание человека». Ницшевский Заратустра взамен «унизительной лжи гуманизма» проповедует именно творчество[386]: так Бердяев возводит свой мировоззренческий проект не к кому-то иному, а к Ницше. Подводя черту под гуманистической антропологией философским развенчанием человека и провозглашением сверхчеловека, Ницше совершил «великий подвиг»[387] и сделался жертвой. «Предтечей» апокалипсического христианства Бердяев объявляет того, кто сам о себе свидетельствовал как об «антихристе» (или «антихристианине»).

Подобно Шестову и Иванову, Бердяев считал себя самого продолжателем дела Ницше. Если Шестов искал встречи с Богом на пути, указанном Ницше, а Иванов поклонялся Дионису, которого Ницше «воскресил», но не почтил как бога, то Бердяев на расчищенном Ницше от обломков старых ценностей месте начал закладывать фундамент новой «религии Богочеловечества» – апокалипсического христианства. «Я мог принять и пережить христианство лишь как религию Богочеловечества» [388], – заявил в своем итоговом труде Бердяев, открыто указав преемство своих идей по отношению к В. Соловьеву. Не менее сильная зависимость Бердяева от Ницше в глаза все же не бросается, и наше небольшое исследование призвано как раз ее выявить. «Богочеловечество» Соловьева – Бердяева – та самая альтернатива, которая в «Смысле творчества» выдвинута навстречу «сверхчеловечеству» Ницше. Суть религиозно-философского задания Бердяева – обоснование человеческого богоподобия, и, как мы увидим, «человек» «Смысла творчества» – это герой, полубог или, несколько видоизмененный, все тот же «сверхчеловек» Ницше. Свою теорию Бердяев именует «христологической антропологией», усматривая в ней новое религиозное откровение, себя же позиционирует (вполне, впрочем, ненавязчиво, хотя и прозрачно) в качестве его адепта, пророка.

И именно в силу того, что себя Бердяев видит также в качестве «первенца» – зачинателя «религии Богочеловечества», он – быть может, не до конца всерьез – примеривает и к себе роль жертвы. Сознавая, что он становится на духовно рискованный путь – восстает против веры отцов, Бердяев, кажется, готов нести за это ответственность перед Высшей инстанцией. Бердяевская экзистенциальная позиция неустойчива, неопределенна: «У меня бывают мгновения, когда приходит в голову кошмарная мысль, что они, ортодоксы, мыслящие отношения между Богом и человеком социоморфически, как отношения между господином и рабом, правы, и тогда все погибло, погиб и я»[389]. Бердяев верил в ад и считал, что Ницше попал в ад, – при этом он хотел, взяв на себя Ницшеву муку, освободить его из ада; так далеко простирались его благодарность и сочувствие к Ницше [390]. Однако в вечность ада Бердяев не верил, – считал евангельскую мысль о вечных адских муках «экзотерической» и вульгарной, «сказкой для детей». Характер его философствования не в последнюю очередь был обусловлен именно этим неверием. – Думается, что об аде Бердяев рассуждал, ориентируясь на теософские и антропософские представления о человеческом посмертии. Ад – это переживаемое человеком после смерти «кошмарное сновидение»[391] – камалока теософской традиции, у Бердяева лишенная, однако, объективности. От адского «сновидения» надлежит «проснуться», выйдя за пределы психологии в «сверхсознание» духовной жизни. Бердяев разработал очень крепкую концепцию небытийственного, преходящего ада, однако элемент неопределенности в ней все же остается и потому у ее сторонника остается и возможность для проявления героического риска.

Итак, Бердяев выдвигает императив «жертвы дерзновения», призванной в апокалипсическую «творческую эпоху» занять место «жертвы послушания» уходящей эпохи искупления: «Христос Грядущий никогда не явится тем, которые сами в себе свободным усилием не раскроют иного, творческого образа человека»[392]. Основной отныне должна сделаться «добродетель небезопасного положения» – положения «человека над бездной», как проницательно обозначила Евгения Герцык антропологическую ситуацию, проблематизированную в сочинениях Шестова[393]. Экзистенциалист Бердяев в точности следует своему предшественнику по экзистенциализму и ницшеанцу, когда прославляет «способность бесстрашно стоять над бездной» и зовет к «подвигу решимости оттолкнуться от всех безопасных берегов»[394]. Странно, что Шестов не распознал в бердяевском «апофеозе творчества» собственного «апофеоза беспочвенности», усмотрев в «страстном восстании» Бердяева против ценностей культуры исключительно ориентацию на Ницше. Помимо того, не недавний ли марксист говорит в Бердяеве, заявляющем, что «на пути к Новому Иерусалиму» – пути «жертвенном» – «должна сгореть дотла» «вся старая цивилизация»?[395] Весь мир должен быть разрушен «до основанья, а затем…»[396] Затем, по Бердяеву, «Новый Иерусалим сойдет с неба на землю»[397]. Книга «Смысл творчества» – несравненно более революционная, чем труды основоположников марксизма, – подрывающая сам духовный фундамент христианской Европы, отвергающая уже не экономический «базис», а ее святыни… Во всем этом – утрата чувства реальности, смытого напором безответственного романтизма, – не случайно сам Бердяев ощущал себя прежде всего «человеком мечты»[398]. Призывать других жертвовать собой во имя провозглашаемых им идеалов можно было, только пребывая в состоянии зачарованности «жертвой» Ницше – фигурой, роковой для судеб не только Германии, но и России.

Размышляя о категории жертвы, столь важной для Бердяева (ведь «путь к всякому творчеству лежит через жертвенность»[399]), нельзя особо не остановиться на очень эффектной концепции жертвенной гениальности, развернутой Бердяевым на фоне противопоставления им путей спасения и творчества, «старого» и «нового» христианства. Философ высказывает важные вещи касательно культуры, а также внутренней жизни человека. Но эти ценные наблюдения у Бердяева (в «Смысле творчества», а также в статье 1926 г. «Спасение и творчество») сплетаются с рядом натяжек, ложных обвинений в адрес духовной традиции, с утопическими мечтаниями о «творческой эпохе», бросающими тень на его подлинные антропологические открытия. Бердяеву удается остроумно проблематизировать тайну человеческого призвания (Шестов называл это различием метафизических судеб людей) и истории, однако «программная» часть его концепции (все бердяевские «долженствования») не может не вызывать протеста. – Сопоставляя духовные образы двух современников – Пушкина и св. Серафима, Бердяев размышляет о двух религиозных путях, которые представляются ему равно возможными, – о пути святости и пути творческой гениальности. Гениальность – это «святость» грядущей творческой эпохи, новый идеал «богоподобного» человека, – это «святость дерзновения, а не святость послушания»[400], в глазах Бердяева более высокая, чем «святость аскетическая и каноническая», монашеская, – ангельская, а не человеческая. Гениальность выше церковной святости по причине своей сугубой жертвенности. И речь идет ни много ни мало как о жертве гения своей душой: «Пушкин как бы губил свою душу в своем гениально-творческом исхождении из себя». Готовность гения на такую действительно высшую жертву Бердяев делает общим правилом для творца: «Человек согласен губить свою душу во имя творческого деяния» [401]. Это вопрос крайне спорный – так ли необходимо гению с его «цельной», по Бердяеву, природой, а к тому же обладающему «жаждой иного бытия»[402], предаваться душепагубным страстям, которые как раз-то и привязывают человека к бытию земному? Но и намекать на эгоистические цели великих христианских подвижников, подозревать их в каком-то духовном мещанстве («В пути святости есть безопасность личного устроения» [403]) означает смотреть на церковный путь извне, с несколько снисходительно-барской позиции.

Основной же парадокс, на который Бердяев не обратил внимания, заключен в том, что вершин творчества европейское человечество достигло как раз в эпоху искупления, под знаком идеала святости и спасения, – по мере же того как ослабевал свет этого идеала, угасало и творчество. Бердяев, кажется, был введен в заблуждение своей промежуточной эпохой: подъем декадентской культуры, произрастание повсюду роскошно-ядовитых «цветов зла» он принял за первые признаки наступления творческого эона, что, в свою очередь, связал со «смертью Бога», обусловившей оживление человеческого духа. С угасанием христианства, согласно бердяевской концепции, следовало бы в дальнейшем ожидать появления плеяд «гениев» – произошло же в точности противоположное… Ныне мы имеем дело уже лишь с пародией на свободное творчество в виде Интернета, хотя Бог в мире по-прежнему «отсутствует» (в ницшеанско-хайдеггеровском, а также бердяевском смысле), и ни «покаяния», ни заботы о душе от потенциальных «творцов» уже давно никто не требует…

Неоспоримой правдой бердяевской концепции является, однако, блестяще проведенная защита светской культуры: действительно, мы уже не могли бы жить с одним наследием «отцов-пустынников» и без Пушкина, без Л. Толстого и того же Бердяева. И этот факт действительно нуждается в религиозном осмыслении. В отличие от книги «Смысл творчества», бердяевская статья «Спасение и творчество» обращена непосредственно к Церкви и требует признания ею «оцерковления» считавшихся доселе внецерковными культурных пластов. В какой-то степени такое признание осуществляется в настоящее время: церковный обскурантизм ныне вынужден отступить, согласившись с духовным превосходством обратившейся к Церкви творческой интеллигенции, отнюдь не желающей «опрощаться». Однако богословская реакция на вызов Бердяева возникла тотчас же. О. Сергий Булгаков, словно отвечая своему другу и собрату по эмиграции, писал: «Все, что человек творит, он творит под непосредственным влиянием Софии, в человека вложена радость творчества, осуществляющегося заложенной в него софийностью, которою он улавливает Ее образы и осуществляет самого себя».[404] Творчество и подвиг гения оправданы, по Булгакову, в софийной Церкви; такова его альтернатива бердяевской «творческой эпохе».

Вернемся, однако, к представлению Бердяева о гении-творце – оно весьма характерно для бердяевской «антроподицеи», в сильной степени ориентированной на Ницше. Правда, заметим, категория «гения» для Ницше не характерна: скажем, Заратустру «гением» назвать нельзя. В «Человеческом, слишком человеческом» есть объяснение подозрительности Ницше к данному понятию: в «гении» чувствуется некий религиозно-метафизический привкус [405]. И Бердяев скорее бросает вызов позитивизму Ницше, когда – в старо-романтическом духе – акцентирует в «Смысле творчества» именно метафизику гения. О святом никогда не говорят как о существе, чья природа богоподобна; но именно так Бердяев характеризует гения. «Гениальность есть иная онтология человеческого существа», гений иноприроден видимому миру, – «гений обладает человеком, как демон»[406]: «гений» у Бердяева – едва ли не другой тварный вид, нежели человек (гении, демоны – это обитатели духовного мира, имеющие иную, нежели у человека, природу). Противопоставляя «гения» талантливому творцу культурных ценностей как неизъяснимую «цельность» человеческого существа, Бердяев описывает его в качестве специфического сверхчеловека. Бердяевский «гений» на Заратустру не похож, однако своей антропологией (и, в частности, учением о гении) Бердяев хочет осуществить ницшевский завет «превзойти» человека[407], и его «гений» – то ли этап на пути к сверхчеловеку, то ли намек на последнего при наличном состоянии мира.

«Антроподицея» Бердяева и «сверхчеловек» Ницше

«Когда Бердяев с отчаянным надрывом в голосе говорит об “оправдании” человека, я явственно слышу слово Uebermensch»[408], – замечал Шестов, и это наблюдение, кажется, дает один из ключей к бердяевской антропологии. В наше время П. Гайденко убедительно показала, что в философии Бердяева свободный человек-творец фактически поставлен на место Бога, – мыслитель тем самым как бы осуществляет люциферический бунт[409]. Согласно концепции П. Гайденко, равно как и мнению Шестова, бердяевский «творческий человек» – в действительности «сверхчеловек». Трудно не согласиться с исследовательницей, когда она указывает не только на «сверхтварность» человека у Бердяева, но и на некую его «сверхбожественность»[410]: ведь человек превосходит Бога уже своим знанием того, что он сотворит. А когда П. Гайденко усматривает у Бердяева мотив «отрицания “мира сего” как порождения “злого Бога”»[411], то тем самым бердяевский экзистенциализм оказывается напрямую соотнесен с раннехристианской ересью гностицизма, – и действительно, сам Бердяев идентифицировал себя как гностика.

Наряду с гностицизмом, философия Бердяева, на наш взгляд, подходит и под другой ересиологический тип, – а именно, манихейский[412]; русский религиозный ренессанс вообще богат на разнообразные «букеты ересей»![413] Можно предположить, что именно глубинная манихейская ориентация Бердяева объясняет его пристрастие к Ницше. В манихействе, возникшем в III в., элементы христианства причудливо сплелись с персидским зороастризмом; потому, если удастся показать, что бердяевские бытийственные интуиции имеют манихейскую окраску, увлеченность Бердяева сверхчеловеком получит дополнительное обоснование.

И действительно, в мировоззрении Бердяева отчетливо видна схема манихейского мифа[414]. Во-первых, это метафизический и даже религиозный дуализм (восходящий в конечном счете к зороастрийскому двубожию – вере в «доброго» Ормузда и «злого» Аримана). Ведь «Ungrund» — понятие Я. Бёме, которое Бердяев трактует как бездну мэонической свободы и, в отличие от его создателя, мыслит эту бездну небытия «несотворенной» (тогда как Бёме связывает с ней последнюю глубину Божества), – этот «Ungrund» играет столь великую роль в учении Бердяева, что если это и не второй бог, то уж, несомненно, второе абсолютное начало бердяевской онтологии. Во-вторых, надо указать на принципиальное для взглядов Бердяева противостояние света и тьмы, параллельное антитезе Бога и Ungrund’a, что также отвечает манихейскому воззрению. Интересно, что в «Самопознании» Бердяев дважды свидетельствует о своем однотипном мистическом опыте, и в обоих случаях речь идет о ви́дении света, внезапно прорезавшего тьму[415]; но это не что иное, как «микрокосмическое» проявление великой вселенской борьбы света с тьмой, – борьбы, служащей сюжетным стержнем мифа манихеев. Далее, Бердяев в полной мере разделял манихейское гнушение материей, а также, сочетая странным образом в своей этике идеал девства (вместе с презрением к продолжению рода) с культом «сладострастия», он словно ориентировался на своеобразный манихейский аскетизм: «совершенные» манихеи в браке воздерживались от деторождения, но при этом участвовали в диких оргийных «эзотерических богослужениях». – Наконец, манихеи учили о божественном «Первочеловеке» и его ключевой роли в борьбе с мировой тьмой, а также об «Иисусе Страждущем», заключенном в материю, и «не страждущем» — царствующем на Солнце. Эти манихейские мотивы, претерпевшие философскую трансформацию, обнаруживаются в «христологической антропологии» Бердяева: зло побеждает богоподобный человек своим богоподобным же творчеством, в центре религии будущего стоит не распятый Христос, а Христос как прославленный Царь, «Логос – Абсолютный Солнечный Человек»[416]. Последнее бердяевское «христо-логическое» представление, впрочем, прямо заимствовано у Р. Штейнера, учившего о Христе как великом солнечном Духе[417].

Итак, если у Ницше «персидская» тенденция его воззрений сказалась в обращении непосредственно к имени персидского религиозного учителя Заратустры, то в случае христианина Бердяева сходное «персидское» начало преломилось в манихействе, прежде чем выразиться на языке бердяевского экзистенциализма. Так или иначе, тяготение Бердяева к образу сверхчеловека – одна из его глубочайших бытийственных интуиций. Раньше мы уже обсуждали загадочное замечание из ранней работы Бердяева: «Наша точка зрения есть синтез идеи “богочеловека” и “человекобога”»[418]. Фраза эта глубока по своему содержанию, являясь при этом как бы случайной обмолвкой. «Человекобог» в ней – это «сверхчеловек» Ницше, а также богоборцы из романов Достоевского. «Богочеловек» – отнюдь не Христос, а индивидуальный член соборного «Богочеловечества» – небесной Церкви или Софии, о которой говорится в «Чтениях о Богочеловечестве» В. Соловьева. Бердяев, таким образом, указывает на своих ближайших предшественников по философской антропологии, – это Ницше и Соловьев. Намечая «синтез» их основных идей, Бердяев чувствовал, что христианина Соловьева и «антихриста» Ницше отнюдь не разделяет непреодолимая стена[419], – в ином случае синтез был бы невозможен. «Я мог принять и пережить христианство лишь как религию Богочеловечества», – признавался на склоне лет Бердяев[420]. Бердяевский «творческий человек» действительно со стороны религиозно-метафизической, восходит к онтологии человека в «теософии» Соловьева. Но одушевляющий его пафос «созидания» (а прежде – разрушения), установка на «переоценку» старых и создание новых ценностей очевидно созвучны воззрениям Ницше. Так что Шестов точно указывает на экзистенциальный нерв «антроподицеи» Бердяева, когда в голосе автора «Смысла творчества» распознает интонации ницшевского Заратустры.

Бердяев, связанный теснейшим образом с Соловьевым через идею Богочеловечества (а вместе с тем Вселенской Церкви), однако, вряд ли может быть назван софиологом (хотя имя Софии и встречается в его текстах): вне софиологического стана русской мысли он оказывается по причине своей чуждости Платону, на чье учение о вечных идеях опирались русские софиологи. Постулаты, восходящие к платонизму, Бердяев воспринимал как помеху своей философии свободы. Здесь опять-таки хочется привести интересное наблюдение П. Гайденко: поздний Бердяев (начиная с 1930-х гг.) отказывался признавать за человеком субстанциальность, – «личность, по Бердяеву, есть не субстанция, а творческий акт»[421]. – Однако в дореволюционных сочинениях Бердяева (пока «энергийная антропология» еще не одолела в его сознании антропологии «эссенциалистской»[422]) метафизика софиологического типа (даже некое псевдохалкидонское богословие) играла весьма важную роль – обосновывала «сверхчеловеческие» тенденции бердяевской «антроподицеи». Бердяев взял у Соловьева представление о существующем в недрах Божества Абсолютном Человеке. Соловьев называл этого Человека Христом и считал его неким единством Логоса и Софии, т. е. Второй Божественной Ипостаси и организма вечных идей тварного мира[423]. Бердяев же, не обращаясь к Софии (по вышеуказанной причине и дабы не усложнять метафизику человека), просто отождествляет «Абсолютного Человека» со Второй Ипостасью («…вторая Ипостась Св. Троицы – Абсолютный Человек»), считая одновременно его за Христа. – Здесь налицо две ступени отхода от Халкидонского догмата, которым Церковь устанавливает таинственное (познаваемое лишь диалектически) соединение в одном Лице Иисуса Христа (Богочеловека, ходившего по земле, а отнюдь не сущего на небесах) Божественной и тварной, человеческой природ[424]. А именно, Соловьев возводит на небо и Христово человечество, выделяя его, впрочем, в особую область Софии. Тем самым он, безмерно возвышая тварь, уже делает шаг в сторону «сверхчеловечества» – навстречу Ницше. Соловьевское богословие Бердяев переносит в план антропологии: предмет бердяевского интереса – земной человек. Но прежде он отождествляет Христа со Второй Ипостасью Св. Троицы, не прибегая к гипотезе Софии. При этом и земное человечество во Христе оказывается вознесенным в самые Тройческие недра, – причастность человека Божеству Бердяевым усилена (по сравнению и с Соловьевым) и непомерно актуализирована: на разные лады в «Смысле творчества» варьируется ключевой бердяевский тезис о том, что «христология есть единственная истинная антропология»[425]. – Церковь же хотя и учит о богоподобии человека, а также о причастности человеческого естества Божеству благодаря Христову Вознесению, тем не менее мыслит расстояние между Творцом и тварью как весьма принципиальное, что обозначается терминологически: Христос – Бог по природе, тогда как человек способен лишь к обо́жению по благодати, – посредством преображения человеческого естества Божественными энергиями.

Между тем, «благодать», «энергии» – категории, для бердяевского богословия не характерные: в глазах Бердяева, «в человеке есть природная божественность, в нем скрыто натурально-божественное начало», «сам человек есть лик Бога, <…> не только малая вселенная, но и малый Бог»[426]. Педалируя именно природное богоподобие человека (заменяя им благодатное, имевшее место у святых), Бердяев тяготеет к новому и невиданному тварному виду, каким у Ницше выглядит «сверхчеловек». Действительно, люди ли – бердяевские «гений» и «андрогин»? человеческие ли силы проявляются в действиях «теурга», «белого мага», «эзотерика»? То, что в «антроподицее» Бердяева выступают эти мифологические существа и разного рода сказочные чародеи, косвенно подтверждает его старинный романтизм – мечту о «волшебном крае чудес»[427]. С другой стороны, в бердяевской концепции они суть «подвиды» «человека творческого» – бердяевского варианта Заратустры. Сверхчеловек в версии Бердяева – существо гораздо более высокого онтологического порядка, чем все же «позитивный», хотя и весьма экстравагантный персонаж Ницше: бердяевский «человек – творец, подобный Богу-Творцу» в том смысле, что он «властен творить бытие», а не одни ценности культуры, ибо есть «Сын Божий, продолжающий дело Отца» [428]. Привлечением псевдоцерковной метафизики – прививкой «богочеловека» к «человекобогу» – образ сверхчеловека не христианизируется, а напротив, демонизируется, но одновременно делается более фантастическим и безвредным. «Смысл творчества», несмотря на свою антицерковную направленность и несправедливые выпады в адрес христианских святых, все же лишен ядовитой злобности книг Ницше: бунт Бердяева против бытийственных основ имеет скорее романтико-идеалистическую природу.

Творчество как власть над миром

Очеловечить мир, то есть чувствовать себя в нем все более и более властелином.

Ф. Ницше. Воля к власти (фрагмент 614)

В бердяевской концепции творчества есть, на наш взгляд, некая несостыковка – неорганическое соединение двух «свобод»: свободы «во Христе» и «люциферической» (П. Гайденко) свободы, проистекающей из причастности человека Ungrund’y. Так в феномене Бердяева сказалась коренная особенность нового религиозного сознания – «двоение» мыслей (ср. Иак 1: 8), дерзновенно-отчаянная попытка служить двум господам[429], имеющая, впрочем, у Бердяева характер проблемного эксперимента и никогда не приводившая к замыслам сатанинской идеологии. Потому остается неясным, в какой мере творчество в понимании Бердяева обусловлено «божественностью» человека, а в какой – его связью с Ungrund’oM. Так или иначе, согласно Бердяеву, именно творчество оправдывает существование человека, – отсюда его термин «антроподицея» – «оправдание человека». При этом «оправдание» у Бердяева предполагает двух «адресатов». Перед Богом человек оправдывается тем, что, творя, освобождает свой дух из пленения у мировой данности[430] – «мира объектов» в формулировке позднего Бердяева. С другой стороны, «антроподицея» – сама книга «Смысл творчества» – есть ответ на обвиняющий человека вызов Ницше. В антропологии Бердяев начинает там, где остановился Ницше, – становится на ницшевскую точку зрения, дабы ответить ему, следуя ходу ницшевской же мысли[431]. Идея творчества в кругу ницшевских идей – одна из важнейших[432]. Бердяев не скрывает, что подхватывает ее, как эстафету, у создателя образа Заратустры: «Нитцше почуял, как никто еще и никогда на протяжении всей истории, творческое призвание человека», «Заратустра проповедует творчество с…»[433]. Развивая эту идею, Бердяев привносит в нее элементы метафизики, но тем не менее, как мы увидим, сохраняет верность источнику.

Наш главный тезис здесь будет заключаться в том, что основная для бердяевского экзистенциализма интуиция «творчества», хотя и пришедшая к мыслителю через личный опыт[434], тем не менее философски прорабатывалась под сильным влиянием Ницше и приблизилась по смыслу к ключевому для сочинений и набросков позднего Ницше понятию «воля к власти»[435]. У Ницше «воля к власти» играет роль верховного мирового принципа, универсальной «движущей силы» (фр. 688 русского перевода «Воли к власти»); при очевидной ориентации на мировую волю Шопенгауэра, ницшевскую «волю к власти» отличает предметная целенаправленность и отсутствие параллелей с «вещами в себе» (фр. 692). «Воля к власти» царит на всех уровнях бытия (понимаемого Ницше как становление), выступая как «последнее основание и сущность всякого изменения» (фр. 685). Не только жизнь есть борьба за власть органических сил (фр. 641, 642, 681 и др.), но и химические процессы, в глазах Ницше, суть «заговоры (атомов. – Н. Б.), направленные на завоевание власти». Критикуя же механицизм, Ницше упраздняет и каузальность, заменяя причинно-следственные отношения соперничеством двух факторов (фр. 633). «Всякое существо само есть воля к власти» (фр. 693), – утверждает Ницше, полностью десубстанциализируя бытие и заменяя его явно мифологическим «бытием моральным». – Конечно, сугубо понятие «воля к власти» приличествует человеку, и здесь оно уже у Ницше тесно смыкается с «творчеством», что подхватит и разовьет Бердяев. «Всякая деятельность сознается нами как “творчество”», она «сопровождается ростом чувства власти» (фр. 660), – утверждает Ницше, желая возвести «волю к творчеству» к «воле к власти» (фр. 658). «Воля к власти» – это исток культуры: «Все “задачи”, “цели”, “смысл” – только формы выражения и метаморфозы <…> воли к власти» (фр. 675). Познание, художественное творчество, – естественно, мораль – это «творческое полагание» (фр. 605), а вместе – «воля к преодолению становления», т. е. «воля к обману, к иллюзии» вневременной стабильности (фр. 617). Так своеобразно определяет порой Ницше «волю к власти» – как естественно присущее человеку стремление к метафизике! Впрочем, сама «воля к власти не есть ни бытие, ни становление, а пафос — самый элементарный факт, из которого уже возникает некоторое становление, некоторое действование…» (фр. 635). Соответственно, в отношении человека «воля к власти есть первичная форма аффекта» и «все иные аффекты только ее видоизменения» (фр. 688). Не таким ли «пафосом», «первичным аффектом» выступают в экзистенциализме Бердяева «свобода» и «творчество»?

Когда Бердяев говорит о «творческой познавательной мощи человека, властвующей над миром», о «царственной и творческой роли» человека в космосе[436], то с «творчеством» он соотносит равно «власть» и «мощь», что отвечает двум значениям слова die Macht; в «Смысле творчества» «власть» и «мощь», «могущество» используются на равных правах (ср., напр.: «Человек-микрокосм <…> властен творить бытие»[437] и «Творец дает человеку <…> свободную творческую мощь»[438]). «Творчество» прорабатывается Бердяевым как категория антропологическая; онтологически же ей отвечает свобода как эманация Ungrund’a. И здесь также наблюдается перекличка интуиций Бердяева с ницшевскими. «Свобода в положительном своем выражении и утверждении и есть творчество»[439], но «свободный волевой акт должен иметь содержание, предмет, цель – он не может быть пустым, беспредметным, бесцельным»[440]. «Свобода» для Бердяева – это «свобода к…», подобно тому как для Ницше «воля» есть «воля к…», а не метафизический океан мировой воли по Шопенгауэру (у которого, по словам Ницше, выброшено характерное для воли «ее содержание, ее “куда?”» (см. фр. 692 «Воли к власти»)). Предметноактуальный характер бердяевской «творческой свободы» (мыслитель называет ее «зрелой» и противопоставляет «формально-бессодержательной свободе» индивидуализма, потенциальной свободе выбора) – этот примечательный предлог «к» — есть свидетельство ее происхождения от «воли к власти» Ницше, сказывающееся даже и на языковом уровне. Фактически же, как следует уже из вышесказанного, речь идет не об одном «происхождении» – бердяевская «свобода» (а вместе и «творчество») и есть не что иное, как ницшевская «воля к власти», «воля к могуществу»: «Свобода есть положительная творческая мощь <…>»[441]. Хотя оправдывает человека и осуществляет его призвание оргийный и при этом «очищенный» творческий экстаз[442], экстаз этот должен иметь четкую цель – создавать ценность, – правда, продукт творчества ниспадает с неизбежностью в «мир объектов». В этом, как известно, Бердяев усматривал «трагедию творчества».

Особенно принципиален для Бердяева, стремящегося обосновать неограниченную власть над миром «человека творческого», его тезис о способности человека творить из ничего, что было прерогативой Бога в традиционном библейском богословии. В самом деле, иначе зачем бы Бердяеву опираться на такое легко уязвимое, чисто метафизическое положение: «всякий творческий акт по существу своему есть творчество из ничего»?[443] Но только постулат «ех nihilo», отнесенный и к человеческому творчеству, философски обеспечивает «прославленноцарственное место» человека в мире[444]. Действительно, если человек творит из материала (какой бы природы ни был этот «материал», даже и утонченно-психической – душевным содержанием человека), то, оказывая человеку сопротивление, такой материал выпадает из-под власти творца, ограничивает творческую свободу. Но Бердяев стремится к тотальному огеловегению мира, – к полному подчинению мира человеку. К счастью, мысль Бердяева о создании богоподобным человеком нового, не запланированного Богом мира, – мысль о том, что человек «властен творить бытие»[445], – все же имеет гносеологический смысл: Бердяев очень энергично настаивает на том, что человек не в силах творить «существ», тем более «создать лицо» – это был бы демонизм, «черная магия» [446]. Надо отдать должное философу: он сильно поступается эффектностью своей концепции, когда сводит поначалу очень мистифицированный «смысл творчества» к почти тривиальным «приросту творческой энергии бытия», «созданию <…> небывалых ценностей» и т. п. – во имя сохранения за Богом верховного места в мире. Бердяев как бы хочет удержаться в границах позитивистской гносеологии Ницше, по данному поводу утверждавшему, что мы можем властвовать лишь над тем миром, который мы сами создали, – но «властвовать» здесь у Ницше означает «постичь» (фр. 495 «Воли к власти»). – Впрочем, мысли Бердяева и на этот счет двоятся: в «гносеологическом» разделе «Смысла творчества», рядом с только что процитированными «профанными», позитивистскими пассажами о творчестве, Бердяев выдвигает перед «творческим человеком» задачу «создания космоса и космической жизни»[447] и настаивает лишь на том, что человек не властен создавать человека. Воля к магии у Бердяева, несомненно, присутствовала, что будет показано ниже[448].

«Новая» – творческая гносеология Бердяева, которую он противопоставляет «критической» – послекантовской гносеологии, на уровне интуиций тесно связана с ницшевским учением о познании. С помощью понятия «воля к власти» Ницше без труда решает столь драматическую для многих главную гносеологическую проблему преодоления пропасти между субъектом и объектом познания. «Воля к истине», движущая познанием, согласно Ницше, – не что иное, как «форма воли к власти»: это усилие, останавливающее поток становящегося бытия, дабы «сообщать становлению характер сущего». Разумеется, такое познание создает иллюзию: ведь «сущее», согласно Ницше, – это одна из фикций метафизики. Познавательную деятельность Ницше называет «творческим полаганием»; данное понятие усваивается гносеологией Бердяева. «“Истина” <…> не есть нечто, что существует и что надо найти и открыть, но нечто, что надо создать <…> Это есть слово для выражения “воли к власти”», – утверждал Ницше. «Истолкование», «смысл», основанные на иллюзии каузальности природные «законы» – все гносеологические реалии суть, по Ницше, манифестации воли к власти. Еще проще для него вместе с «объектом» – «сущим», упразднить также метафизического «субъекта»: это «аффект», «процесс», «становление», – т. е. тоже проявление воли к власти как универсальной первичной силы[449]. Ницше подводит черту под гносеологической эпохой не решением познавательной проблемы, но отрицанием ее метафизической формулировки.

Для Бердяева «разрыв субъекта и объекта, человека и мира» обусловлен греховным состоянием бытия; «критическая гносеология» (например, баденское неокантианство) – это «философия греха», «объективирующая» мир и тем самым свидетельствующая о «греховном бессилии человеческого творчества». В бердяевской критике философии школы Г. Риккерта громко звучит ницшевский лейтмотив «воли к власти»: эта философия «в конце концов безвольна», в ней «нет воли к творчеству иного бытия», «к иной мощи человека», – и потому «нет воли к тождеству субъекта и объекта»[450]. Возражая Риккерту (опираясь при этом на представления Ницше), Бердяев провозглашает, что человек «властен творить бытие», а не одни культурные ценности. При этом агностический пессимизм Ницше у Бердяева оборачивается каким-то экзальтированным оптимизмом: бердяевский «Uebermensch» творит не иллюзии (так у Ницше), а «христианское бытие», «новую жизнь», «новое небо и новую землю» [451], вырываясь тем самым из оков греховного мира. Романтическая мечта облекается в апокалипсические представления – Бердяев захвачен порывом к Новому Иерусалиму, волей к конечному преображению бытия…

Набрасывая в «Смысле творчества» проект «новой гносеологии», Бердяев апеллирует к сверхъестественным способностям человека; при этом «переливающиеся через край дионисические творческие силы» личности[452] находят себе приложение не столько в мистике, сколько в магии. Всю жизнь Бердяев колебался между религией, оккультизмом и тем, что сейчас называют свободной духовной жизнью; не случайно его притягивал феномен Р. Штейнера, в связи с гносеологией которого он восклицал в «Смысле творчества»: «Тысячу раз прав оккультизм <…>». В воззрениях Бердяева оккультные тенденции опасно привиты к «воле к власти» Ницше: «Человек должен властвовать над природой силой белой магии»[453]. Когда же Бердяев начинает мечтать о «бело-магической технике и экономике», вспоминаются футурологические проекты П. Флоренского, изложенные им в скрыто-оккультном трактате 1919 г. «Органопроекция», – техника, развивающаяся в соответствии с принципом телостроительства, параллельное этому возникновение у человека новых органов и т. д.[454] Идейные антиподы, Бердяев и Флоренский тем не менее могли бы миролюбиво общаться на почве утопий о «светлой магии грядущей мировой эпохи»[455] – эре, когда осуществится ницшеанский идеал власти человека над миром.

Если концепцию труда Бердяева 1916 г. правомерно (с оглядкой на известную книгу Шестова) назвать «апофеозом творчества»[456], то ее кульминацией – как бы «апофеозом апофеоза» – следует признать рассуждения по поводу теургии. Этим неоплатоническим понятием, обозначающим разновидность магической практики, активно пользовались теоретики русского символизма, – Бердяев берет его на вооружение также в связи с эстетикой «творческой эпохи». Теургия – самый «творческий» из всех проблематизируемых мыслителем видов творчества, а вместе с тем она точнее всего осуществляет ницшеанский идеал «власти». «В теургии искусство становится властью» – властью над творимыми ею «иным миром, иным бытием, иной жизнью, красотой как сущим»[457]. Ибо теург в полной мере творит из ничего, из Ungrund’a, достигая «последней свободы» и выходя в «синтетическом и соборном», невиданном доселе искусстве в область религии[458]. Очевидно, Бердяев доводит до конца эстетические идеи Вяч. Иванова, ориентировавшегося, наряду с эстетикой раннего Ницше, на творчество Вагнера и Скрябина. Бердяевская «теургия» совершенно фантастична: это «есть действие высшее, чем магия, ибо она есть действие, совместное с Богом, совместное с Богом продолжение творения»[459]. Это не подобие молитвенной литургии (которая действительно выше магии), поскольку христианский священник – уж никак не «теург». Ведь «теург», по Бердяеву, – это «сверхчеловек» в его фантастическом апофеозе: «Теург в соединении с Богом творит космос, красоту как сущее», «в художнике-теурге осуществляется власть человека над природой через красоту»[460] и т. д.

Как видно, в бердяевском учении о творчестве оформились и пришли к «самосознанию» ряд важнейших ницшеанских тенденций русского Серебряного века. Но правомерно спросить: а при чем же тут христианство? На место центральной для христианства идеи «спасения» Бердяев ставит идею «творчества из ничего», в пределе превращающегося в магию; культ «дионисийских сил», «здоровья», «свободной творческой мощи», «оргийного сладострастия» и т. п. – все это ницшеанство, а отнюдь не христианство; критика же святых, «старцев», «Петровой Церкви» и пр. по своей убийственности часто превосходит ницшевскую. Между тем Бердяев позиционирует себя как христианина… Дело здесь в том, что бердяевское «во имя» подразумевает не новозаветного страдающего Христа, а Христа Апокалипсиса – неведомого сильного Царя, грядущего во славе. Весь русский Серебряный век был устремлен к «Иисусу Неизвестному» (название книги Мережковского) – фантому, чистой форме, в которую каждый мыслитель вкладывал лично ему импонирующие смыслы.

Завершающий «Ессе homo» тезис – «Дионис против Распятого» (религиозное credo Ницше) – в «Смысле творчества» оборачивается ключевым положением: «Христос Грядущий против Распятого». Можно усмотреть у Бердяева и мотив «подражания Христу»[461] – «творческий человек» подражает неведомому Христу Второго пришествия: «Творческая мощь человека обращена к Христу Грядущему, к явлению Его в славе»[462]. Подобно Мережковскому, Флоренскому и мн. др. (а прежде всего Анне Шмидт), Бердяев мечтал о «третьей эпохе» откровения Святого Духа, внося в этот шаблон «нового религиозного сознания» свой собственный оттенок: третье откровение есть откровение творчества, божественной природы человека, – «мощь божественная становится мощью человеческой»[463]. Постницшевское (Бердяев прямо говорит об этом) бердяевское христианство «не есть религия сострадания», но «религия стяжания духовной силы и божественной жизни»[464]. «Сила», «мощь» здесь – это русские эквиваленты немецкой «die Macht» в «Der Wille zur Macht» Ницше.

Ницше – Фрейд – Бердяев

Стремясь соблюсти границы небольшого исследования, мы опустим многие аспекты бердяевской теории творчества, восходящие к Ницше. Мы только упомянем, к примеру, неоязыческий мотив возвращения в мир «великого Пана» с наступлением «творческой эпохи»: Бердяев грезил об установлении «любовной власти» человека над природой, когда место механизированных науки и техники, которые изгнали из природы ее духов (Пан, мстя людям, ушел в глубочайшие природные недра, совершенно в духе мифа утверждает Бердяев), займет «светлая магия» – общение с существами духовного мира[465]. В чаемом мыслителем «волшебном крае чудес» (Шиллер) природа вновь оживет, «найден будет и философский камень, и жизненный эликсир <…>»[466]. Впоследствии Бердяев уточнит свои сказочные фантазии – отнесет их к хилиастической эпохе, царству святых, которое в Апокалипсисе помещено в зазор между историческим временем и вечностью, – на этом сюжете я также не буду останавливаться[467]. «Творчество», в особенности у раннего, дореволюционного Бердяева, сильно мистифицировано: параллели, которые Бердяев устанавливает между человеческой деятельностью и такими гипотетическими, а то и мифологическими представлениями, как бёмевский «Ungrund», демоническая «воля к власти» Ницше, «Абсолютный Человек» манихеев, Каббалы, Соловьева и т. п., придают этой повседневной деятельности сверхчеловеческий, эзотерический характер.

Однако в книге 1931 г. «О назначении человека» (которую Бердяев оценивал так же высоко, как и «Смысл творчества») «творчество» отчасти спущено на землю, психологизировано, – по крайней мере, делается понятным, о чем тут идет речь (не то что в случае с «андрогином» или «теургией»!). «Этика творчества» Бердяева (а именно она является положительным центром его этического учения, развитого в труде 1931 г.) – бердяевская идея творческой морали с очевидностью восходит к Ницше, который призывал каждого полагать себе «собственные законы», созидать «новые собственные скрижали», – «быть творцом в добре и зле»[468]. Когда Бердяев выдвигает нравственный императив: «быть самим собой»[469], то это почти смысловая калька индивидуалистического ницшевского: «Пусть ваше Само отразится в поступке»[470], – Между тем бердяевская «этика творчества» отмечена и сильнейшим влиянием Фрейда, – попросту говоря, это Фрейд, под которого Бердяев подводит свой метафизический – дуалистический фундамент. В «Смысле творчества», еще до увлечения Фрейдом, Бердяев характеризовал «творческую мораль» на своем тогдашнем гностико-мифологическом языке – как мораль «дионисическую», однако «просветленную мировым Логосом», а потому открывающую «серафическую (?! – Н. Б.) природу человека». Однако уже тогда Бердяев выносил суждения совершенно в духе Фрейда (и в пику аскетическому морализированию): «Страстная природа человека не может и не должна быть угашена и задавлена, а лишь творчески преображена» [471]. В книге же «О назначении человека» «этика творчества» уже именуется «эротической»[472], a libido объявляется «источником творчества»[473]. От бёмевского Ungrund’a через «дионисийскую бездну» Ницше цепочка бердяевских воззрений протягивается к «бессознательному» Фрейда. В «этике творчества» центральное место отведено фрейдовскому представлению о сублимации: творчество (в частности, моральное) и есть в своей психологической основе сублимация – сублимация страстей, libido[474].

Нелегко понять, каким образом из мутного источника libido (он уже лишен таинственно-демонического ореола Ungrund’a – бездны «мэонической свободы») может излиться струя светоносного творчества, – тем более что Бердяев отрицает участие сознания в сублимировании злой похоти жизни[475]. Однако мы имеем дело с поздним Бердяевым, уже проблематизировавшим в книге 1927–1928 гг. «Философия свободного духа» представление о духе человека и сделавшим «дух» центральной для себя категорией (в своих ранних книгах, словно с оглядкой на Ницше, Бердяев избегает злоупотреблять этим словом). Творческая сублимация сил подсознания осуществляется не разумом, а напряжением духа – «начала сверхсознательного», укорененного в духовном универсуме. Поздний Бердяев уже значительно отходит от Ницше с его «смертью»-отсутствием Бога и от своей «пелагианской» убежденности в «безблагодатности» человеческого пути, когда заявляет: «Творчество есть благодатная энергия», «в сверхсознании человек уже не один, он в единении с Богом»[476], Вектор философского развития Бердяева, как всегда, парадоксально раздваивается: вместе с погружением в исследования фрейдовской школы нарастает его религиозное настроение.

В заключение вернемся к наблюдениям, содержащимся в уже не раз цитированном нами исследовании, и попробуем их продолжить. «Бердяев хочет создать этику, лежащую “по ту сторону добра и зла”, пытаясь углубить и развить аморализм Ницше», – пишет П. Гайденко и замечает, что в мировом зле философ был склонен скорее обвинить Бога, чем человека[477]. Сам Бердяев признавался в своей относительной нечувствительности к человеческому греху — при остром страдании от зла, «глубокой неправды» мировой жизни: «Думаю, что я сильнее чувствую зло, чем грех»[478]. Страсти, libido Бердяевым не переживались как проявления зла, почему-то он не видел связи между столь трогавшими его «безвинными страданиями» одних и греховными аффектами других. Бердяевская «этика творчества» – этика не «отсечения» злых страстей (так в аскетизме), а их «сублимации» – ориентирована не только на «аморализм Ницше», но и на психоанализ Фрейда. Все трое мыслителей имеют здесь дело с одной и той же антропологической реальностью – в аскетике она называется «пучиной греха»[479], и мы уже не раз обсуждали ее в данной книге.

Представляет интерес посмотреть, как это человеческое «подполье» (Достоевский) в данных трех вариантах философской антропологии получает «оправдание»: речь идет о своеобразном оправдании зла (рассуждая с позиций традиционной этики), а потому в учениях Ницше, Фрейда и Бердяева мы имеем дело с очень поздним всплеском дуалистического манихейства, распространенного в средневековой Европе в виде тайных сект. – У Ницше, который часто открещивался от Дарвина, но который, однако, находился у него в плену (равно как у критикуемого им так же на все лады Шопенгауэра), человек фактически сведен к животному, – но с животного какой нравственный спрос?! Действительно, за «добром», моралью, культурными идеалами и ценностями притаились животные инстинкты («К генеалогии морали», «Человеческое, слишком человеческое»), дух человеческий может оборачиваться верблюдом и львом («Так говорил Заратустра», – эту книгу не случайно переполняют образы зверей), человек в состоянии летать, как свободная птица (предисловие к «Человеческому, слишком человеческому», «Песни принца Фогельфрай») и т. д. Бесчисленные примеры такого рода из сочинений Ницше обобщаются его убеждением: «Человек – самое жестокое из всех животных»[480].

«Аморализм» Ницше вытекает из его дарвинистского постулата о животности природы человека, – тогда как в глазах Фрейда человек – все же не животное, а скорее архаигеский дикарь, принадлежащий эпохе до-культурной, до-моральной, а потому также не знающий добра и зла. Вообще философская основа для психоанализа взята Фрейдом у Ницше, и странно, что при разговоре о Фрейде это так редко замечают. Дело не только в том, что «преисподняя» бессознательного, «Оно», – этот «хаос, котел, полный бурлящих возбуждений»[481], – не что иное, как ницшевская область Диониса («Рождение трагедии из духа музыки»), a libido – ницшевский «инстинкт»: наряду с перекличкой данных фундаментальных для обоих мыслителей категорий у Фрейда присутствует множество других аллюзий на Ницше. Так, важное для Фрейда понятие «снов наяву» (это фантазии, которые Фрейд считал основой поэтического творчества) отсылает к «аполлинийским снам» ницшевской ранней эстетики, – к последней, видимо, вообще возводится фрейдовская теория сновидений. Не от филолога-классика ли Ницше пришел к Фрейду также интерес к трагедиям Софокла, вызвавший к жизни учение о комплексах, и не наблюдения ли Ницше-«психолога» подытоживает фрейдовская «генеалогия морали», выводящая «чувство вины» из «напряжения между Я и Сверх-Я», а «Сверх-Я» соотносящая с «родительской инстанцией»?[482] Во всяком случае, когда мы читаем слова Фрейда «вера в “доброту” человеческой натуры является одной из самых худших иллюзий»[483], нам кажется, что звучит голос Ницше. – Однако, когда Фрейд учит о «сублимации» влечений этой «натуры» в деятельности художника (см. лекцию 23), то это уже начало «антроподицеи», – насколько пафос «оправдания» вообще уместен у ученого-позитивиста. Так или иначе, когда Фрейд вскрывает подоплеку сновидческих кошмаров, то его (быть может, чисто врачебный) пафос может восприниматься как компрометирующий человека[484], шокировать еще сильнее, чем концепции Ницше. Создатель же теории сублимации – это своеобразный (постницшевский) гуманист.

Об отношении Бердяева к Ницше уже много сказано выше – Бердяев разделял многие ницшевские идеи, но считал Ницше за религиозного слепца. Аналогично он восхищался книгами А. Адлера, О. Ранка, К. Юнга, не говоря уже о Фрейде, – однако Фрейд, по Бердяеву, «не понимает метафизической и религиозной глубины проблемы» – поставленной им проблемы бессознательного[485]. Под интуиции Ницше и Фрейда Бердяев подводит онтологический фундамент, включает их в собственный (псевдо)богословский дискурс. Вместе с рядом других мыслителей русского духовного ренессанса Бердяев в своих мечтах замышлял «религиозную реформацию, стремясь отменить традиционное историческое православие, вообще историческое христианство», – как говорится в одном из первых исследований по проблеме «Бердяев и Ницше»[486]. Религия искренне верующего Бердяева действительно была, на христианский взгляд, очень своеобразной – почти без метафизики и понятия греха, а также не особенно нуждающейся и в Боге, многие функции которого, по мнению ее создателя, берет на себя человек.

Глава 3

На башне Вяч. Иванова

Как читатель мог уже заметить, наш рассказ о духовном пути Евгении Герцык, ориентирующийся на вехи ее биографии, движется одновременно и в пространстве идей Серебряного века: выводя на страницы нашей книги образы друзей и собеседников Евгении, мы погружаемся при этом в мир русской религиозной философии. По причине такой двойственной композиции данного исследования, в нем неизбежны отступления, экскурсы, кажущиеся повторы – каждый «герой» предстанет перед читателем по меньшей мере дважды, в плане временном и в идейной плоскости. О «злом друге» (А. Герцык) Евгении, Вяч. Иванове, уже немало говорилось в первых двух главах нашего труда; третья глава полностью посвящена ему. В ней переплетутся дискурсы жизненно-биографический и теоретический, – к этому побуждает опять-таки двуединая природа «жизнетворчества» обитателей ивановской Башни. О «жизнетворчестве» символистов говорят уже давно, но чем же оно было в действительности, до сих пор не ясно. Е. Герцык, человек, близкий Иванову, не только была допущена в святая святых Башни, но и сама искреннейшим образом пыталась «творить» свою жизнь в соответствии с идеями ведущего теоретика русского символизма. Потому действительное существо Башни может обнаружиться, в частности, в перспективе именно ее судьбы и ее опыта.

Проблема идентичности Башни

Феномен «Башни» – петербургской квартиры Вяч. Иванова на Таврической улице, где в 1905–1912 гг. собирался специфический кружок творческой интеллигенции, не случайно вызывает ныне пристальный исследовательский интерес. По праву Башня видится духовным средоточием Серебряного века. На Башню, к ее хозяевам, несли свой опыт, – и на Башне получали новый импульс для дальнейших исканий. О main-stream’e тогдашней эпохи можно судить именно по текстам, возникновение которых связано с Башней, и по совершавшемуся там экспериментальному жизнетворчеству. На сегодняшний день опубликовано множество раритетных документов, касающихся Башни, сделаны ценные по своей точности выводы. Однако изучение Башни, за немногими исключениями, все еще носит эмпирический и частный характер. Возникает впечатление, что исследователям недостает категориального языка для обозначения существа Башни. Стремление к объективности и воздержанию от «инонаучных» оценок оборачивается недоговоренностью, феномен Башни в результате и поныне остается загадочно-расплывчатым. – Между тем документального материала по Башне уже вполне достаточно для вынесения обобщающих оценочных суждений, – была бы исследовательская решимость. Предлагаемая нами концепция духовного феномена Башни, привязанная к фигуре Евгении Герцык, и является такой попыткой, – разумеется, не претендующей на окончательность. Евгения попала на Башню, когда та уже обрела свою идентичность. И хотя ее личные башенные проекты претерпели крах, она не пресекла окончательно своей дружбы с Ивановым, ее ви́дение мистагога никогда не было враждебно-предвзятым. Опыт Евгении, коррелирующий с другими «башенными» судьбами, служит ценным источником для выяснения подлинной сути Башни как идейного направления, мировоззренческого проекта, культивируемого Ивановым.

Однако прежде обращения к башенной истории Евгении посмотрим вначале, какие ныне существуют ответы на самый закономерный вопрос: так что же это такое – знаменитая ивановская Башня? Обобщающее исследовательское определение крайне осторожно: это «один из центров» «петербургской поэтической культуры начала XX века»[487]. Конкретизация данного очевидного тезиса, как правило, привязана к отдельной грани башенного феномена, – так выстраивается целый спектр башенных «смыслов» – от поверхностно-секулярных до метафизических. Именование ивановского круга «литературно-художественным союзом» есть, по-видимому, «профанно»-секулярный полюс спектра, предполагающий редукцию Башни к общественной организации [488]. Размышляя о Башне, легко подпасть соблазну остановиться на личине, выставленной ее руководителями напоказ любопытным соседям и городовым: Башня – это «специфическая форма журфикса», «место встреч поэтов, людей искусства и философов, арена диспутов и умственных игр»[489], – иначе говоря, «особого рода салон», где осуществлялось «символистское жизнетворчество»[490]. Создается впечатление, что исследователи, знатоки башенного бытия, о Башне намеренно говорят расхожими эвфемизмами. Скажем, С. Аверинцев, назвавший башенные собрания журфиксами, этим явно преследует апологетическую цель. Упомянув о возрождении на Башне языческих нравов, он заявляет: «Очевидно одно: грубо ошибется тот, кто, в порыве ли моралистских обличений или имморалистских дерзаний, редуцирует проблему до сексуальной. Слишком очевидно, что дело шло о психологических эксцессах и срывах вокруг исконно символистской проблемы общения и общинности, об изживании утопии невиданного, небывалого приближения адептов новой “соборности” друг ко другу, при котором все естественные межличностные дистанции будто бы сами собой исчезают». Странным образом исследователь, всегда позиционировавший себя в качестве благочестивого «практикующего» христианина, ограничивается бесцветным общегуманитарным словарем («утопия», «проблема общения», «межличностные дистанции» и т. д.) и отказывается называть своими именами (хотя бы таким, как языческое нечестие) башенный культ «однополой любви» и вообще ивановский замысел «радикального преобразования традиционных для христианской культуры норм сексуальной этики и всего строя отношений между мужчинами и женщинами». Кажется, башенный содом в глазах С. Аверинцева оправдан «тонусом бескорыстной сосредоточенности на мире идей»[491], характерным для хозяев Башни. Но что это за «идеи»? и чем идейно оправданный разврат лучше откровенного гедонизма?.. С. Аверинцев сводит Башню к чисто культурному явлению, избегая заглядывать в ее духовное ядро: видимо, слишком страшно встретить зияние «глубин сатанинских» (Откр 2: 24), это потребует отказа от благодушно-профессорского тона… Чуть дальше С. Аверинцева в своей характеристике Башни идет А. Лавров: по его словам, средоточием Башни было некое «интеллектуальное и культуросозидающее действо» (нами выделен термин, десекуляризирующий, если так можно выразиться, башенный феномен), которое «подпитывалось, управлялось и корректировалось эротическими токами». Башенную общину А. Лавров попутно называет «коллективным микромиром»[492]; в качестве эвфемизма им привлечен термин… из арсенала теоретической физики…

Более адекватно феномен Башни был описан на путях сопоставления его со сходными феноменами тогдашней культуры (салон С. Георге, «башня» К. Г. Юнга). Но прежде обращения к соответствующим исследованиям упомянем принадлежащую А. Шишкину концепцию Башни как своеобразного «симпосиона». Подражая «пиру», описанному в одноименном диалоге Платона, режиссеры «сред» в основу собрания 7 декабря 1905 г. положили чтение докладов об Эросе; «древнегреческая модель “пира” или “симпосиона”» будет выдержана до конца башенных собраний, утверждает исследователь. Так не служит ли слово «симпосион» ключом к тайнам Башни? Действительно, на нем можно было бы и остановиться, если бы… если бы мы знали, что же такое на самом деле античный симпосион. Самое ценное в концепции А. Шишкина – это уточнение ее при помощи суждения В. Розанова о Зиновьевой-«Диотиме»: «Она всю жизнь служила Эросу, у них в квартире началась религия Эроса (курсив мой. – Н. Б.)» [493]. Суждение это, опять-таки, «десекуляризирует» Башню (да и «симпосион» – это все же не симпозиум новейших времен) и определяет духовное качество башенной «религии», в основу которой был положен культ языческой эротики.

К. М. Азадовский в статье «Две башни – два мифа (С. Георге и Вячеслав Иванов)» определяет общекультурный феномен (салоны Георге и Иванова – его разновидности) в терминах самих его создателей, достигая этим высокой степени адекватности описания. Речь идет о «тайном, герметическом замкнутом кружке (“ордене”) близких по духу посвященных (“избранных”), объединенных эзотерическим знанием, с фигурой Верховного Мага в центре этого кружка». Действительно, Башня подходит под эту парадигму, хотя, конечно, из-за своей некоторой аморфности вряд ли дотягивает до «ордена», а Иванов, несмотря на свои оккультные дарования, – до роли «Верховного Мага». Скорее, эта формулировка выражает западноевропейский идеал подобной общины. Но когда ее глава характеризуется как «поэт и теург, мистагог, “дионисиец”, инициатор таинственных обрядов, участник оргийных “радений”, осененных фигурой крылатого Эроса», – то данное описание точно соответствует башенным ролям Иванова[494]. – Однако самым верным (в кругу обсуждаемых здесь работ) является, на наш взгляд, образ петербургской Башни, созданный при сравнении воззрений Иванова и К. Г. Юнга[495]. Вообще тема «Иванов и Юнг» может служить прямо-таки кладезем эвристических идей для исследователя русского Серебряного века! Близнецы, мировоззренческие двойники, Юнг и Иванов проясняют в его глазах тайны друг друга: загадки одного разоблачаются при вглядывании в лик другого. Ученики Ницше, вдохновленные «Рождением трагедии», оба они посвятили себя работе с собственной «дионисийской бездной»: рискованнейшее погружение в нее Юнг называл, в ключе психологии, «диалогом с бессознательным», тогда как Иванов мифологизировал ту реальность, которой Ницше придавал эстетический смысл, – мифологизировал и ожидал от нее откровений «Диониса». Неоязычники, оба мыслителя испытывали острое влечение к миру мертвых и открыли в себе личностную реальность души – анимы; не сговариваясь, они искали мистериальных экстазов, к которым шли запретными для христиан путями полигамной эротики; оба, наконец, назвали свои святилища «башней»… От этого последнего момента и отправляется автор занимающего нас сейчас труда. Приведем оттуда некоторые выдержки, имея в виду читателя, не имеющего под рукой сборника «Башня Вячеслава Иванова…».

С. Д. Титаренко начинает с указания на символический смысл башни в древних культурах и, в частности, в Библии: это «место схождения Бога на землю» или же сама «связь человека со сферой трансцендентного»[496]. У Иванова башенный принцип соотнесен с «восхождением», под чем он понимал воскрешение погребенного в человеке его высшего, истинного Я; эзотерический символ этого Иванов видел в евангельском событии воскрешения Христом четверодневного Лазаря. Расценивая, с другой стороны, воскрешение Лазаря как посвящение, Иванов намечал путь к его конкретному осуществлению: «Это был путь возрождения древних ритуалов и сакральных браков (иерогамии), создания новых посвятительных союзов в форме симпосиональной и карнавальной жизни. Основой стал мистический союз Вяч. Иванова и его второй жены, Л. Д. Зиновьевой-Аннибал, который сам по себе воспринимался как посвятительный брак <…>»[497]. Башня предназначалась как раз для совершения этих действ, «пространство Башни на Тверской-Таврической было воспринято как ритуальное». То, что уклончиво называют «символистским жизнестроительством», исследовательница открыто именует «сакральными браками», предпринимавшимися с целью мистического «отождествления человека и Бога»: «Сложные взаимоотношения, возникшие на Башне в результате тройственных союзов Вяч. Иванова и его жены сначала с С. Городецким, а затем М. Волошиной-Сабашниковой, “гафизитства” – любви к Другу, женитьбы Вяч. Иванова на В. К. Шварсалон, дочери Л. Д. Зиновьевой-Аннибал, после ее смерти, понимались Вяч. Ивановым как важная сторона его мистической жизни на Башне»[498]. Проницательно заметив, что целью ивановского проекта 1905–1907 гг. было «формирование семьи как новой Церкви» вокруг платоновской идеи «андрогина»[499], С. Д. Титаренко однажды допускает смысловую неточность: в самом деле, какое отношение к башенным «обрядам» имеют «христианские мистерии» (?!), поставленные исследовательницей в один ряд с «языческими»?[500] Впрочем, как правило, в статье все названо своими именами: «Башня у Иванова – место дионисийских мистерий (“Мэнада”) и отождествления себя и других с божеством (“Бог в лупанарии”), место ритуальных браков (цикл “Золотые завесы” и сборник “Эрос”), место воскрешения мертвых через связь “вкусившей смерть” матери с дочерью. О. Шор писала, что “В. И. видел в дочери Лидии – дочь Деметры, Персефону Элевсинских мистерий” (I, 134). Основа ритуализированных жизненных практик – смерть себя прежнего и возрождение через новое рождение по типу сакральных браков богов»[501]. Идентичность Башни как языческого капища уточняется при обращении автора статьи к одной из практик общения Иванова с умершей женой – к «автоматическому письму» под «диктовку» Зиновьевой находящегося в трансе Иванова. В подобном медиумическом тексте пространство Башни названо «мифологическим садом Приапа, славившимся своими фаллическими культами, основанными на религии Диониса – одного из отцов Приапа»…[502] Уже и по этим цитатам из содержательной и глубокой работы С. Д. Титаренко видно, что авторский вывод – Башня Иванова вместе с юнговской Башней в Боллингене – «это два глобальных антропологических проекта, противопоставленных модернистской культуре и из нее же выросших»[503] – на самом деле указывает лишь на одну грань башенного феномена. «Антропология» Иванова неотрывна от его оккультной или мистической «теологии», сопряженной и с «космологией», и с «литургикой», и с эстетикой. Записи Е. Герцык ценны, в частности, тем, что в них Иванов выступает как религиозный реформатор, – более того, претендует на роль основоположника новой религии, а не ограничивает себя скромной задачей создания еще одной версии философской антропологии. В работе С. Д. Титаренко мелькают слова «община», «Церковь», – тогда как весь представленный ею богатый материал охватывается понятием секты. В самом деле, чем, как не мистической сектой, был башенный круг?[504] – И здесь мы обратимся еще к одной из попыток прояснить существо башенного феномена.

Автора весьма эффектной (а местами блестящей) книги «Хлыст. Секты, литература и революция» А. Эткинда можно было бы упрекнуть лишь в том, что он, универсализируя феномен русского хлыстовства – усматривая чуть ли не во всех образцах культуры Серебряного века хлыстовское ядро, иногда как бы перегибает палку: например, экзистенциализм Бердяева все же вряд ли имеет «хлыстовские» истоки. Однако сближая, вслед за знатоком петербургских хлыстовских «кораблей» М. Пришвиным, выстраиваемый Ивановым башенный орден с хлыстовскими организациями, А. Эткинд попадает, как говорится, прямо в десятку. Действительно, дионисийско-оргийное «совокупное тело», образовавшееся через свальный грех, «всеобщий брак», – сокровенная цель как проектируемых на Башне «ритуалов», так и кульминация хлыстовских радений. Об этом А. Эткинд пишет без обиняков, привлекая для иллюстрации данного фактического суждения богатый материал по миру петербургских хлыстов. Свое духовное родство с ними признавал и сам Иванов. А. Эткинд, в частности, проясняет смысл того места в трактате Иванова «О русской идее» (1909), где автором с гордостью говорится: «Только у нас могла возникнуть секта, на знамени которой написано: “ты более, чем я”», – девиз этот принадлежал лидеру изуверской секты хлыстов-чемреков Алексею Щетинину. Ссылаясь именно на мемуары Евгении Герцык, в которых описаны встречи Иванова с хлыстовской богородицей, автор «Хлыста» раскрывает ее инкогнито. Это была известная тогда Дарья Смирнова – «вторая Гиппиус по уму», по словам Пришвина. Согласно свидетельству Е. Герцык (которая познакомилась со Смирновой), эта яркая сектантка признавала тождество хлыстовского богословия учению Иванова: «Слова другие, правда та же». По сути, А. Эткиндом вскрыт сам нерв башенного феномена и осмыслен русский аспект его духовности (корни Башни отнюдь не только в древнегреческой трагедии и в философии Ницше, но и в русском мистическом сектантстве). После «Хлыста» феномен Башни можно только уточнять, что впоследствии мы и попытаемся сделать.

В связи с хлыстовской природой ивановского религиозного проекта обратимся также к любопытнейшей современной публикации – свидетельству посещавшего Башню Евгения Иванова, «самого замечательного петербургского мистика» (по словам дружившего с ним А. Блока), отмеченного чертами «блаженного» «князя Мышкина XX века»[505]. Е. Иванов принял участие в башенном собрании в апреле 1906 г., а в начале мая увидел знаменательный сон, который описал уже в 1920-х гг. В этом сне он пережил башенное мероприятие, в котором участвовал, как ад: именно так он расценил сокровенную башенную метафизику. – И вот эта самая «адская» образная конкретика, как бы иллюстрирующая выводы А. Эткинда. Помещение ивановского салона представилось визионеру в виде поезда с вагонами, бешено и безостановочно мчащегося по кругу под грохот адской музыки; при этом посетители, в частности дамы, располагались вдоль стены комнаты и выглядели как статичные мертвецы-автоматы: «И все вертится, вертится, и что за ужас такой, не одолеешь вовеки, так и закостенеешь, превратясь в куклу-автомата, в мертвеца воскового, который гниет и распадается, все слушая и смотря кружение и музыку ада, не в силах оторваться от круга»[506]. Вертящийся поезд – не что иное, как сновидческий символ радельного хоровода; бесконечный характер кружения отвечает бессмысленности усилий хлыстов и их интеллигентских двойников: действительно, ни к чему иному, как только к духовному «гниению» и «распадению», а в конечном счете к духовной смерти вела равно хлыстовская и башенная религиозная практика.

Коли мы уже обратились к характеристике Башни со стороны ее посетителей, заметим здесь, что переживание Е. Ивановым метафизического мрака, сгустившегося на Башне, разделял один из самых близких Вяч. Иванову людей – его башенный «сотаинник» Андрей Белый. Еще в 1908 г. он заподозрил, что под видом Диониса на Башне поклоняются Сатане[507]. А в 1928 г., уже полностью освободившись от башенного гипноза, он нарисовал убийственную картину башенного «жизнестроительства». «Многие, попадая в эту блудливую атмосферу, жизненно разлагались», – замечал Белый в полном соответствии с образами сновидения Е. Иванова. И мыслимо ли было не прийти к духовному распаду, став членом общины, «где знак “фаллуса” фигурирует рядом со знаком Христа», где царит «запах публичного дома, сверху раздушенный духами утонченных слов», где тон задают «чувственные дамы и развратные юноши», «не умеющие разобраться в разнице между причастием и половым соитием»?! Как видно, в 1920-е гг. Белый был склонен полностью «десакрализовать» Башню, сведя к заурядному притону, «лупанарию», то, что в свое время он принял за огласительное преддверие розенкрейцеровской ложи. «Под флагом <…> мистерии», писал он о башенных дионисийских «таинствах», «где-то кого-то кололи булавкой и пили его кровь, выжатую в вино», а «проблему общины» решали в ключе «“общности” жен». В намеке Белого на «синкретическую схоластику, якобы дающую идеологию атмосфере блуда» явно угадываются концепции Вяч. Иванова, ориентированные на все ту же «объятийную безгранность»[508] «совокупного тела». – Думается все же, что ситуация с Башней значительнее и страшнее, чем соотносимый с нею Белым более или менее заурядный богемный разврат. Башня – феномен религиозный, а не просто социальный, как представлялось Белому в 1920-е гг.; в 1900-е он оценивал Башню более точно.

Вольно или невольно, но Белый нащупал ключ к Башне в своем романе «Серебряный голубь» (1908–1909): если члены изображенной в нем секты «голубей» тонко и ненавязчиво наводят на мысль об основных русских мистических сектах – хлыстов, скопцов и бегунов[509], то голубиная «догматика», ритуалы, а также человеческие типажи (тройной брак Кудеярова, его «духини» Матрены и вовлеченного в их союз Дарьяльского) свои реальные прообразы имеют в двух символистских кружках – Вяч. Иванова и Мережковских. Подробнее здесь останавливаться на этих интересных вещах у нас, однако, нет оснований.

В современных исследованиях существует тенденция всерьез считать архетипическим прообразом Башни на Таврической Вавилонскую башню из библейского рассказа (Быт 11: 1–8). С. И. Богданов, автор эссе «Вавилонская башня и ее культурная семантика», перечисляет цели строительства Вавилонской башни по Библии: «“чтобы не рассеяться”; “сделаем себе имя, прежде чем рассеяться”; преодоление предназначенной Богом судьбы; избавление от будущего Потопа; создание центра всех племен… вечной славы; восстановление разрушенной оси между Небом и Землей… овладение землей»… [510] Но в действительности за этим перечнем просматриваются смыслы Башни Иванова: не хотел ли «мистагог» и впрямь создать себе такое имя, чтобы его башенная община сделалась средоточием всемирной Церкви будущего? не двигала ли им воля к власти над землей? и не слышал ли он глухого шума близящегося «потопа», что вселяло надежду, но и угрожало «рассеянием» строителям новой культуры?.. Сопоставление сектантской деятельности Вяч. Иванова со строительством Вавилонской башни есть прозрачное суждение об ивановском «салоне» как месте языческого идолопоклонства. А благодаря библейской семантике Вавилона башенные «тайны» оказываются проявлением универсальной тайны беззакония (2 Фес 2: 7) – действия Сатаны в мире. Упоминание Вавилонской башни при обсуждении Башни на Таврической – это, по сути, заявление об Иванове как об организаторе сатанинской секты.

Так чем же все-таки была Башня? Вопрос этот вряд ли получил однозначный ответ и после рассмотрения различных мнений о ней. Если одному из самых близких к Иванову лиц принадлежит оценка Башни как притона разврата (речь идет об Андрее Белом), а председателю на башенных «средах» – суждение о ней как об «утонченной культурной лаборатории» (см. «Ивановские среды» Бердяева), то ясно, что, как заметил его симпатизант, Иванов «хорошо от нас спрятался»[511]. В связи с башенной историей Е. Герцык нам также приоткроются лишь немногие, хотя и важные аспекты башенного феномена. Очевидно лишь одно: сводить Башню в область светской культуры означает упускать из рассмотрения самое главное, игнорировать ее религиозное ядро. «Секуляризировать» Башню можно, только если не принимать в расчет замыслов и самого ее «архитектора». Прежде чем рассматривать эти замыслы детально, укажем на один «башенный» эпизод: Иванов, действительно обыкновенно любивший скрывать самое главное под оболочкой двусмысленностей, тогда проговорился и откровенно сказал, чем лично он считает Башню. Летом 1910 г. Иванов фактически выставил за дверь приехавшую к нему в Петербург М. Сабашникову: участница – двумя годами раньше – мистериальной брачной троицы, ныне, после смерти Зиновьевой и зарождения в уме Иванова нового проекта, Маргарита мистагогу была уже не нужна. С неподдельным раздражением он жаловался своей падчерице, будущей жене Вере Шварсалон: «Я ее (Маргариту Сабашникову. – Н. Б.) пустил в мой храм, она его профанировала, больше я ее в него не пущу» [512]. – В чем же вина Сабашниковой, за что ее постигло убийственное наказание? Маргарита действительно любила Иванова, верила его прежним любовным признаниям и теперь, после смерти его супруги, втайне надеялась вступить с ним в законный брак, – история, как видно, житейская… Но общаться-то с Маргаритой Иванову было интересно только в рамках брака «сакрального» – противоестественного содомского союза. Сабашникова же «профанировала» этот союз, «профанировала» проектируемый Ивановым «духовный путь». Реплика, вырвавшаяся у Иванова, ценна для нас тем, что Башня прямо названа храмом. Подобно яркой световой вспышке, случайное слово мистагога осветило на миг всю глубину башенных тайников.

У истоков башенного проекта

Мировоззрение Вяч. Иванова полностью сформировалось во время его первой эмиграции – двадцатилетнего (1886–1905) пребывания в Западной Европе. Потрясенный казнью цареубийц в 1881 г., ненавидящий самодержавие и постоянно испытывающий соблазн примкнуть к кругам революционеров, Иванов при этом мало верил в успех их дела. Задыхаясь в обстановке реакции, он уезжает в Германию со смутной надеждой обрести на Западе живительный импульс. Жажда революционных бурь, однако, не исчезла, но ушла в глубину его души. Образ революции мало-помалу обретал метафизическое измерение, – тайным идеалом Иванова вместо политико-экономического переворота сделалась революция духа. Далеко позади, в студенческом прошлом, осталось увлечение подпольной литературой; место Лассаля и Маркса в сознании Иванова прочно занял Ницше, на которого благоговейно взирали многие чающие религиозного и культурного обновления. Медленно, но со странной неотвратимостью пробуждался к новой жизни Дионис, навсегда, казалось бы, погребенный под спудом двухтысячелетней христианской культуры. Импульс Диониса – вот что принес Иванов в Россию, где уже разгорался пожар братоубийства.

Возвращение будущего мистагога на родину как раз в начале 1905 г. было событием закономерным: в обстановке смуты легче возмущать дионисийские недра народной души. Именно этот мотив сотрудничества политических и религиозных революционеров, создающего своеобразный резонанс, – один из основных в «Серебряном голубе». Достаточно прозрачно об этом говорится и в известном стихотворении Иванова, – оно ценно также выражением ивановских самосознания и самооценки:

Пришелец, на башне притон я обрел

С моею царицей-Сивиллой

Над городом-мороком, – смурый орел

С орлицею ширококрылой.

Стучится, вскрутя золотой листопад,

К товарищам ветер в оконце:

«Зачем променяли свой дикий сад,

Вы, дети-отступники Солнца,

Зачем променяли вы ребра скал

И шепоты вещей пещеры,

И рокоты моря у гордых скал,

И пламенноликие сферы —

На тесную башню над городом мглы?

Со мной – на родные уступы!..»

И клекчет Сивилла: «Зачем орлы

Садятся, где будут трупы?»

Почва человеческих душ после трупов 9 января, жертв Порт-Артура и Мукдена (а позднее и Цусимы, воспетой Ивановым) была уже готова для принятия семян нового откровения о Христе-Дионисе, о новой неслыханной вольнице: именно эта или же подобная ей мысль влекла в Россию «орлиную» хищную пару. Иванов и Зиновьева прибыли весной 1905 г. в Петербург с достаточно четкой миссией, корпоративным проектом. О том, как он формировался, можно судить, в частности, по дневникам М. Волошина. В 1904 г. Волошин встретился с Ивановым в Женеве на вилле «Ява», занимаемой ивановским семейством. Разговор шел о стихах Волошина и о нем самом, – Волошин, что было характерно для него, стремился к самообретению, мучился от «недовоплощенности». Незадолго до этого Иванов познакомился с московскими символистами, вдохновленными воскрешением религии Диониса в труде Иванова о «страдающем боге»; тема союза, заключенного Ивановым и В. Брюсовым, в разговоре с Волошиным обрастает интересными подробностями.

Прежде всего, Иванов поделился с младшим собеседником своей стратегической целью: она заимствована у Ницше, и речь идет ни много ни мало как о трансформации человека в сверхчеловека. «Мы хотим претворить, пересоздать природу (человека. – Н. Б.), – доверительно сообщает будущий мистагог странному даровитому юноше, надеясь, видимо, заполучить преданного адепта своего учения. – Мы – Брюсов, Белый, я. Брюсов приходит к магизму. Белый создал для этого новое слово свое – “теургизм”, создание божеств: это иное, но, в сущности, то же. Обезьяна могла перевоплотиться в человека, и человек когда-нибудь сделает этот же скачок и станет сверхчеловеком»[513]. Поначалу обозначенный в качестве антропологического, проект Иванова-Брюсова постепенно раскрывается перед Волошиным и в своем религиозном качестве. Иванов апеллирует к христианству, но с ходу становится ясно, что декларируемое им христианство постницшевское. «Мы будем возвышать, воспитывать животных. Христианство – это религия любви, но не жалости, – вещал Иванов, и восторженно внимавший ему Волошин не подозревал, что очень скоро он сам сделается объектом воспитания для “безжалостного” гуру, “возвышающего” “животных” до сверхчеловека. – Жалость чужда христианству. Безжалостная любовь – истребляющая, покоряющая – это христианство». «Я считаю основой жизни пол – sexe, – поспешил открыть свое самое сокровенное Волошин. Он очень хотел примкнуть к наметившемуся союзу, и ему надо было убедить Иванова в том, что он “свой” для русских ницшеанцев, а отнюдь не бесстрастный “буддист”. – Это живой, осязательный нерв, связывающий нас с вечным источником жизни. <…> Это та сила, которая, скопленная, дает нам возможность взвиться». Иванов удовлетворен – парень «наивен» до бесстыдства, но при этом понимает, что силу пола можно перевести, например, в область религии. Потому, вероятно, его удастся привлечь сексуальной оргийностью – «возможностью взвиться»: «Если так, вы подходите к нам. Вы не буддист»[514].

Начало разговора с Ивановым, во время которого Волошина посвящали в замысел «Дионисова действа», в волошинских дневниках не зафиксировано. Но там присутствует развитие этой темы. «А Вы в чем видите дионисизм в современной жизни?» – спросил Иванов Волошина, вновь навестившего через пару дней вождя нового духовного движения. Волошинский интерес к танцу нашел понимание: «Да. Танец и музыка, как нечто неотделимое от танца. Я согласен с Вами, что нагота присуща танцу. Но я внесу маленькую поправку. Не полная нагота. Известная одежда должна присутствовать – это маска. Это то, что мы должны удержать из греческой трагедии». «Да, я понимаю это, – услужливо подхватил Волошин. Радуясь, что им заинтересовались, он пустился в развитие непристойного замысла. – Танец – это выражение радости. Радость скрыта в теле. Она выявляется. Трагизм весь сосредоточился в лице. Его надо скрыть. Надо уничтожать индивидуальность и ее трагизм маской. Но какую маску наденут танцующие?» «Маска играла в древних оргиях особую роль, – весомо и при этом загадочно произнес Иванов. – Оргии устраивались женщинами – менадами. В них могли принимать участие и мужчины, но в масках». По всей видимости, Иванов указывал на детали и будущего «Дионисова действа». Проектируемые им оргии в качестве обязательного элемента (это помимо жертвы — средоточия оргии) должны были включать в себя «дионисические танцы» голых «мистов» в масках; именно с помощью набора масок в ходе оргии разыгрывался трагический (ведущий к гибельной развязке) священный сюжет, восходящий к мифологическим «страстям» Диониса. Вместе с тем важную роль в «действе» должно было играть алкогольное опьянение, действительно «уничтожающее индивидуальность», без чего (Иванов это прекрасно понимал) вряд ли кто согласился бы участвовать в дурацком мероприятии. Как видно из уже приведенных реплик собеседников, под похабный балаган Иванов подводил идеологию, облекая гнусности в профессорские категории. Одним из прообразов своего «действа», в самом деле, он называл предполагающий винопитие античный пир, симпосион, – хранитель ивановского архива А. Шишкин здесь прав. Однако в 1904 г. Иванов ориентировался не столько на платоновский тип «пира», сколько на вариант Петрония, о чем свидетельствуют его дальнейшие размышления в присутствии Волошина об оргиях. «Древние вообще не так охотно уже разоблачались, – резонирует Иванов волошинской мечте о танцах в голом виде. – Это было именно только в торжественные моменты жизни, как Вы говорите». А именно, обнажение уместно в финале оргии: «В эпоху Цицерона пирушки кончались тем, что кто-нибудь раздевался и танцевал голым. Плясать голым – это был, так сказать, венец хорошей пирушки <…>».[515] Иванов здесь немного лукавит, – тонко, по-профессорски недоговаривает: «венец», может быть, «пирушки» – но не оргии, не «Дионисова действа», которое, равно как и хлыстовское радение, должно было увенчиваться объединением мистов в «хоровое», «соборное», «совокупное» тело…

Надо сказать, что именно с 1904 г. началось зафиксированное текстуально искание супругами Ивановыми путей к осуществлению в России их совместного «дионисического» замысла. Выходит в свет идеологически-программное сочинение Л. Зиновьевой-Аннибал – драма «Кольца», сопровождаемое теоретическим комментарием Иванова – статьей «Новые маски». Во многом ориентированная на драматургию Г. Ибсена (не случайно именно Ибсен упомянут в «Новых масках»), драма эта, в частности, в своей сюжетной (автобиографической) основе имеет несколько любовных треугольников; их участники обуреваемы воистину африканскими страстями; главную героиню Аглаю автор наделила собственной внутренней жизнью. – Перипетии «Колец» весьма просты: Аглая прощает мужу его супружескую измену и отказывается от него, – в финале оба гибнут от напора страстей. Однако вся соль драмы – в авторской трактовке события прощения и отречения. Аглая уступает мужа сопернице, будучи одержимой великой, в глазах Иванова и Зиновьевой, идеей, способной совершить всемирный религиозный переворот. А именно, по словам героини, любящие супруги не должны быть двое в своем браке, «не должны смыкать кольца», что означает ревность. «Не надо жалеть тесных милых колечек», «океану Любви – наши кольца любви», говорит Аглая, которая, принеся свою личную жертву, пережила экстаз любви вселенской, некий опыт всеединства. Не следует думать, что ее «прощение» имеет христианский характер: речь идет о превращении традиционного брака в полигамию. При этом предполагается не только «общность» жен и мужей, но и практика однополой любви (в «Кольцах» это лесбийский союз Ольги и Александры). Спустя два года супруги Ивановы начнут реализовывать на деле опыт «Аглаи» – создавать любовные треугольники, практикуя «конечное отречение», – сначала с С. Городецким, потом с М. Сабашниковой. Все это было бы смешно, если бы в опытах Ивановых не ломались судьбы и не губились души… Идею «Колец» Иванов в «Новых масках» подкрепляет собственными неуклюжими стихами:

О, Кана душ! О, в гробе разлученья —

Слиянье двух!..

Но к алтарям горящим отреченья

Зовет вас Дух.

На подвиг вам божественного дара

Вся мощь дана:

Обретшие! вселенского пожара

Вы – семена!

«Вселенский пожар» ивановского проекта – то же самое, что и «мировой пожар» хрестоматийных стихов А. Блока («Двенадцать») h не случайно банду двенадцати возглавляет увенчанный пиршественным венком из роз хлыстовский «Исус Христос» – симпосиарх и мистагог русского «Дионисова действа» 1917 г., кровавой «трагедии», о которой мечтали «орлы» с Башни на Таврической, которую выпестовали на швейцарской вилле…

Статья «Новые маски» проливает свет на высказывания Иванова о масках в беседах с Волошиным; это важные вещи для понимания башенного феномена. Совместное издание «Колец» и «Новых масок» – своеобразный дуэт супругов Ивановых, настойчиво внедряющих в сознание публики идею новой мистерии, которая станет «семенем вселенского пожара». Слабенький ученический опус Зиновьевой Иванов трактует как эпохальное явление. Он обыгрывает то обстоятельство, что в ее драме нет ярких характеров; действительно, поэтика «Колец» крайне неблагоприятна для формирования характера – ее конституируют полубезумные бесконечные монологи персонажей при почти полном отсутствии поступков и сюжета, собственно драматического действия. Характер – это трагическая маска, за которой должен угадываться лик страдающего бога, Диониса, чьи страстные мистерии были прообразом античной драмы; очевидно, что эти мысли Иванова

1 Приведем их на всякий случай: «Мы на горе всем буржуям ⁄ Мировой пожар раздуем, ⁄ Мировой пожар в крови – ⁄ Господи, благослови!» восходят к «Рождению трагедии» Ницше. Чем «плотнее» маска, чем индивидуальнее, «сгущеннее» трагический характер, тем менее значим для действия сам Дионис, тем драма секулярнее. И напротив, чем маска «прозрачней», чем аморфней соответствующий ей характер, тем универсальней воплощенный в герое страждущий дух, тем ближе герой к зрителю. И вот, «маски» персонажей «Колец» вновь «опрозрачнели» – после многовекового «уплотнения и объективирования маски» в драмах Шекспира, Корнеля и Расина, утративших связь с Дионисовой «литургией». Сквозь них, утверждает Иванов, явственно сквозит «единое всечеловеческое» страждущее Я[516], так что зритель в героях узнает самого себя, экзистенциально отождествляется с каждым из них.

Эстетическое глубокомыслие Иванова, восходящее к Ницше, на этом витке его рассуждений претерпевает уже непредвиденную Ницше собственно религиозную метаморфозу. Согласно Иванову, от драмы, главным эстетическим элементом которой сделалась «опрозрачневшая» трагическая маска, возможен и необходим непосредственный переход к новому «Дионисову действу» – к неоязыческим вакхическим ритуалам. «Элементы священного Действа, Жертвы и Личины, после долгих веков скрытого присутствия в драме снова выявляемые в ней силою созревшего в умах трагического миропостижения, мало-помалу преображают ее в Мистерию и возвращают ее к первоисточнику – литургическому служению у алтаря Страдающего Бога»[517], – заявляет Иванов, имея в виду драму «Кольца». Банальный адюльтер, атмосфера грязноватой богемности подаются Ивановым почти что как сакральные реалии – в драме ему видятся «расширение нашего страдательного Я до его мировой беспредельности», «отрешенность от внешнего ради откровений внутренних», «дифирамбическое исступление из индивидуальных граней»[518] и т. д. Ключевой термин в этом профессорском плетении словес – «хоровое тело»[519] свального греха, подготовляемое полигамией и содомией. «Путь к мистическому очищению ведет через Дантов “темный лес”, и распятие Любви совершается на кресте Греха»[520]: независимо от «святого черта» Распутина, начавшего свою деятельность примерно тогда же, Иванов здесь в точности воспроизводит знаменитую распутинскую «духовную логику», – грех, дескать, очищается через его совершение. Темный похотливый мужик и «утонченный» символист – духовные близнецы, а «притон» на петербургской Башне – это элитарный аналог распутинских «бань», где хитрый «старец» «изгонял блудных бесов» из своих обоего пола жертв.

Данная эстетико-метафизическая концепция Иванова в своей театральной форме на Башне осуществлена не была: возможно, в действительных условиях возникли трудности по вовлечению неподготовленных людей в сценическое «действо». Да и в принципе, какой конкретно миф, священный сюжет, уместно было сделать основой грядущей мистерии? Иванов впоследствии пошел по другому пути – пути глубинной подготовки душ для новой религии. Но чтобы ощущалась бытийная инаковость Башни в сравнении с профанным миром, все вступившие в башенный круг получали новое имя. Так характерная маска, редуцированная к имени, можно сказать, сделалась совсем «прозрачной». По замыслу башенной четы, культовое имя было призвано, во-первых (но не в главных) отражать духовную сущность конкретного лица, а во-вторых – указывать ему на его роль в башенной общине. Движение имя-славия, захватившее русское просвещенное общество уже в 1910-х гг., зарождалось не только «на горах Кавказа»[521], но и в салоне на Таврической, 25: неоязычники, Иванов и Зиновьева, были прекрасно осведомлены о том, какой смысл в магических культурах с их ритуалами вкладывался в имя и маску. Посредством имени каждому башенному адепту навязывался его индивидуальный миф и давалось негласное предписание формировать свою личность в соответствии с этим мифом, – лицо подгонялось под маску. «Как платье, непривычное имя, “ты” меняют отношения», – заметил в своем дневнике Михаил Кузмин – один из главных участников башенных действ, «Антиной» тамошних «симпосионов», объект притяжения и подражания всего «голубого» Петербурга[522]. О характере этих «обновленных» отношений свидетельствует письмо Зиновьевой к М. Замятниной того же времени, описывающее некоторые детали башенных «вечерь»: «Мы одеваем костюмы, некоторые сшили себе дивные, совершенно преображаемся, устилаем коврами комнату Вячеслава, ставим на пол подстилочки с вином, сластями и сыром и так возлежим в беседе и <…> поцелуях, называя друг друга именами, нами каждым для каждого придуманными»[523]. Гермес, Ганимед, Антиной, Гиперион (последнее – «титаническое» имя самого Иванова, насыщенное мифологическими смыслами) – так именовались некоторые члены «Гафиза», мужского кружка на Башне; Примавера (Сабашникова), Беатриче (Л. Блок), Диотима (Зиновьева) – имена женщин, составивших проектируемый Зиновьевой лесбийский башенный коллектив, названный «Фиасом» (этот последний замысел потерпел неудачу, дело ограничилось парой натянутых встреч). Наделять именем означает знать именуемое лицо до глубины и обладать властью над ним; хозяевам Башни это было известно лучше, чем многим другим. Получив новое культовое имя, человек делался членом ордена и, в числе прочих обязательств, возлагал на себя бремя полного подчинения главе союза. Став адептом новой мистической религии, он вступал на путь глубинной личностной трансформации.

В связи с эволюцией категории «маски» в ходе осуществления проекта Иванова («маска», как мы видели, превратилась в культовое «имя») мы вышли за хронологические рамки и из швейцарской «Явы» перенеслись в Петербург 1906 г. Однако тему башенного «имяславия» надо завершить (особую важность позднее, в самом конце 1900-х гг., она для нас приобретет в связи с башенной судьбой Евгении Герцык, получившей на Башне имя «сестра», «sorella»…) – О том, как маски, роли и то ли игровые, то ли мистериальные имена – маски «опрозрачневшие» – в эпоху Серебряного века влияли на человеческие судьбы, мы можем судить ныне по конкретным исследованным биографиям, – конечно, прежде всего по драматической биографии Е. Дмитриевой – «Черубины де Габриак», ставшей жертвой мифотворчества Волошина. Интересно также поразмыслить о башенной «роли» А. Блока – о навязанном ему четой Ивановых личном мифе[524]. На Башне Блоку дали имя Поэта и, абсолютизируя маску, почти отождествили с Аполлоном – по Ницше, началом статичной индивидуализированной формы. Ивановы стремились обыграть скульптурную внешность Блока – сочетание неподвижных черт лица с античной красотой. Им хотелось перенести это качество внутрь личности и сделать ее метафизическим ядром. Также для создания мифа о «Поэте» в ход пошли его слабости – пристрастие к алкоголю и трудности в общении с женщинами. Учредители новых таинств ведали, что они творят. Параллельно осуществлению башенного проекта Иванов развивал свою философию маски. «Культовая личина, – заявлял он, – есть подлинная религиозная сущность, и надевший маску поистине отождествляется, в собственном и мирском сознании, с существом, чей образ он себе присвоил»[525]. «Удачная» маска прочно вписывала адепта в мистериальный круг, подчиняла новоявленным мистагогам…

В основу сюжета мифа о Блоке были положены образы его «Незнакомки», а с другой стороны – одно из положений эстетики Иванова: аполлоновский принцип в ней осмыслен как принцип «нисхождения» (предполагается, что это нисхождение после достигнутого прежде дионисийского «восхождения», экстаза). Из всех этих смыслов слепили сюжет, который Иванов символически представил в своем стихотворении «Бог в лупанарии», а Зиновьева добавила образу свою ретушь в рассказе «Голова Медузы». Аполлон, чей кумир был оживлен Вакхом, покидает свое святилище и сходит в мир – прямо в притон, где, воскресив «стыд» у «нагих блудниц», он раскрывает их подлинный «лик» – в дольнем распознает «горнее». Помня хрестоматийную «Незнакомку», можно ли не признать за Ивановым-мифотворцем проницательности и остроумия? – Однако если личность оказывается одержимой «слишком человеческой» фантазией о себе, то это наносит ей тяжелый ущерб. Увы, Блок поверил в ивановский миф и окончательно «окаменел»: роль «головы Медузы» в его судьбе сыграл не кто другой, как башенный «мистагог». «Юнгианцы» до Юнга, башенные «аналитики» выявили (как им казалось) глубинный блоковский «архетип» («Аполлон в лупанарии») и заставили «Поэта» мистически отождествиться с «богом формы». Более того, мифом Иванова «Поэт» оказался запрограммирован и на алкоголизм: ведь Аполлон в стихотворении оживает именно благодаря «дыханью Вакхову» и «яду огненного хмеля». Не случайно и «Незнакомов» в рассказе Зиновьевой признается, что ежедневно посещает низкопробное питейное заведение. – Миф о Блоке приняли и его современники, что отразилось в сделавшейся «каноничной» блоковской иконографии (портрет К. Сомова), в стихах И. Анненского и Б. Садовского, посвященных Блоку, в мемуарных свидетельствах. Мы знаем, что разоблачение «Черубины» было глубочайшим потрясением для Е. Дмитриевой; блоковеды, можно надеяться, еще скажут свое слово о роли башенного мифа в трагической судьбе «Поэта»…

С Запада, и прежде всего из стран германоязычных, Иванов привез в Россию целый комплекс неоязыческих идей, призванных вытеснить традиционное христианство. Истоком постепенно складывающейся ивановской религиозной концепции было воспринятое от Ницше убеждение в «смерти» старого Бога – в исчерпанности возможностей всех христианских конфессий: современная религия «уже мертва», сохранять ее смысла не имеет[526]. Религиозное возрождение возможно лишь на путях воскрешения забытого народного мифа, сопряженного с культом, упраздненных христианством; конечной целью Иванова и стало восстановление дохристианского богопочитания.

Однако как случилось, что Иванов подпал под «обаяние древнейшего богочувствования»? почему он избрал для себя миссию посредника, через которого «народ вспоминает свою древнюю душу и восстановляет спящие в ней веками возможности» («Поэт и чернь», 1904)? почему филолог-классик, предпочитавший жить или вдалеке от России, или укрывшись от русской действительности на Башне, постоянно апеллирует, как к высшему авторитету, к «народу», «народной душе», народному «большому искусству»? Думается, одним разночинным происхождением Иванова при объяснении его обращения в «народное» язычество не обойтись, – основные «народнические» импульсы он, по-видимому, получил, живя на Западе. После объединения Германии в 1871 г. немецкие земли охватило т. наз. народнигеское движение: в своей жажде обновления некоторые его участники предлагали вернуться к почитанию древних арийских богов, свергнув гнет иудео-христианской религии и сопряженного с ней индустриального капитализма, разрушившего исконное единство человека и природы. На рубеже XIX–XX вв. в Германии и Швейцарии процветала неоязыческая культура; впрочем, уже с эпохи романтизма, на протяжении всего XIX в. «языческие боги обитали в бессознательном многих образованных немцев»[527]. Вполне возможно, что Иванов имел дело с кем-то из них. И вряд ли, обосновавшись в Швейцарии, он ничего не знал о тамошних (а также германских) многочисленных неоязыческих группах, практиковавших различные солнечные ритуалы и поклонение Вотану, Тору и т. д., сопровождавшиеся принесением «народным богам» в жертву животных, «дионисийскими» – «дифирамбическими» танцами и сексуальными оргиями. Тогдашний интерес к архаике – к древнейшим полигамным стадиям человеческого развития – отнюдь не был чисто академическим. От изучения «Материнского права» И. Я. Баховена переходили к соответствующей практике. Так, колоритнейший представитель немецкого неоязычества Отто Гросс, ницшеанец и практикующий психоаналитик-фрейдист, оргиаст по природе, сделавшийся «провокатором распутства», «провозглашал сексуальный коммунизм» и, борясь с ревностью, утверждал, что «замкнутость сексуального сообщества является ложью»[528]. Но разве не эта в точности идея лежит в основе «Колец» Зиновьевой? разве в «Новых масках», комментируя «Кольца», Иванов не провозгласил, что мир спасет именно свободная любовь?! – Вывод О. Гросса о том, что возврат к полигамии может «высвободить древние созидательные энергии тела и бессознательного разума и вывести людей на новый уровень бытия»[529], был неявной идеологией «народников»: вопрос стоял, в конечном счете, об осуществлении ницшеанского идеала сверхчеловека…

И именно «народничество» сделалось питательной средой для развития юнгианского психоанализа, – на самом деле – проекта языческой реставрации. Ученик Фрейда, Юнг довольно скоро понял, что глубинная психология заключает в себе возможность действительно религиозного опыта – выхода в объективный духовный мир, реальной встречи с божествами древних арийских культов. С юности питая отвращение к конфессиональному христианству, Юнг, имея в виду данную возможность, предлагал Фрейду превратить психоанализ в религиозное движение. При этом, по словам Юнга, психоанализ смог бы «осторожно вернуть Христу образ пророчествующего бога виноградной лозы (т. е. Диониса. – Н. Б.), каким он когда-то был»; культ тогда превратился бы в «пьяняще-радостный праздник, в котором этическое и животное начала в человеке слиты воедино», «боль» слита с «восхищением умирающим и возрождающимся богом», и над всем царят «мистическая сила вина и антропофагическое благоговение причастия» [530]. Благодаря этим прямолинейным высказываниям врача мы проникаем в сходный замысел лукавого филолога: речь – и в случае Иванова – шла о циничной языческой подмене, о замещении Христа Дионисом, а церковного причастия – оргией.

Итак, в Россию в 1905 г. Иванов принес идею языческой – дионисийской революции, – упразднения «мертвой» религии вместе с ненавистным царизмом. В этом проекте главную роль он, естественно, отводил себе – поэту-символисту. В Древней Греции именно поэты были создателями религий, заявлял Иванов, апеллируя к Геродоту, связывавшему дело мифотворчества с Гомером и Гесиодом. Поэты, по словам Иванова, были «преемниками и вместе преобразователями народного миропонимания и богочувствования», – «в эпохи народного, “большого” искусства поэт – учитель»[531]. Такая эпоха не за горами, пришла пора взять на себя роль учителя: Иванов страстно верил в свою великую миссию. От символа – к языческому мифу, от мифа – к основанным на нем «хоровым действам трагедии и мистерии», к новым Дионисиям, – таковы, по Иванову, вехи близящейся революции духа. От него, символического поэта, народ («чернь») ждет реанимации древних символов. «Символы – переживания забытого и утерянного достояния народной души»; в переводе на язык Юнга, речь у Иванова идет об архетипах коллективного бессознательного – мифах, образах, живых «энергиях», – в конечном счете – о божествах. Эти самые «символы» «были искони заложены народом в душу его певцов»[532]. И весь вопрос в том, как к ним пробиться, – это и будет главной заботой Иванова, вектором всех его последующих исканий. Он романтически верил в поэтическое «вдохновение» – в то, что художнику вверены «ключи от заповедных тайников души народной», разверзающихся навстречу творческому экстазу. Но, приехав в Россию, Иванов, как мы увидим, сразу же начал работу по организации коллективных оргийных «действ». Вместе с тем, подобно Юнгу, на протяжении всей дальнейшей жизни он искал своего собственного (одновременно и народного) мифа – своего посвящения. Пережив в начале 1908 г. (уже после смерти Зиновьевой и при инспирации Минцловой) цепь визионерских состояний, он ощутил себя действительно посвященным, обретшим путь, и усилил свой учительный пафос. От Ницше, помимо пристрастия к Дионису и отвращения к христианству Креста, Иванов воспринял также установку воли к власти: «Художник <…> склонит послушный мир под свое легкое иго»[533]. О Своем легком иге говорит Христос (Мф 11: 30), – Иванов же хочет подменить Христово «иго» «игом» дионисийского поэта, ведущего «чернь» «тропой символа к мифу» и оргийному культу. Как здесь не вспомнить другого преемника Ницше, «арийского Христа» Юнга, также в ходе своего личного визионерского «посвящения», при погружении в недра бессознательного, пережившего (как он полагал) мистическое отождествление с одним из богов митраистского пантеона, выступавшим в мифе одновременно как «жрец» и как «жертва»? В обоих случаях налицо феномен религиозного самозванства и религиозной подмены – вытеснение Христа антихристом, попытка коренной трансформации отношения человека к Абсолюту.

Как видно, ивановская идея одной своей стороной обращена к художнику – вождю новой реформации, харизматику, призванному вдохнуть новую жизнь в древние языческие мифы. На поэта-символиста Ивановым возлагалась в первую очередь теоретигеская миссия (как раз ей подчинена пресловутая символистская эстетика) – мистическое созерцание и создание на его основе неоязыческого «богословия». Однако другие грани проекта Иванова развернуты в сторону культовой практики: в Россию он ехал с целью создавать религиозные общины, которые должны были охватить всю страну, вызвав в народе пожар неоязыческого – «дионисийского» энтузиазма. В этом пожаре должны были сгореть как старая – «мертвая» православная Церковь, так и ненавистный царский режим.

Интересно здесь сравнить истоки двух однотипных учителей неоязычества XX в. – Иванова и Юнга. Юнг шел от психоаналитического опыта – снов и галлюцинаций психотиков, который он стремился осмыслить, вступив в опасный, чреватый безумием «диалог» с собственным бессознательным[534]. Юнг спускался в недра собственной души и для описания возникавших при этом созерцаний привлекал мифологические представления древних арийцев – персов, греков, германцев. Самым принципиальным моментом для исследований Юнга был метод вхождения в транс, приводивший его (как он считал) в Землю Мертвых – на внутреннюю родину, где обитали души усопших и древние боги. По-видимому, подобное переживание Юнга было индивидуальным, и полигамная практика ему была нужна главным образом для витальной подпитки. – Иванов же исходил из своих гуманитарных знаний – страстного увлечения «Рождением трагедии» Ницше, за чем последовало изучение дионисийских культов древней Греции. Но этими кабинетными вещами дело отнюдь не исчерпывалось. К Дионису Иванова привела Зиновьева-Диотима, по общему признанию, прирожденная жрица Эроса. «Встреча с нею (в 1893 г.) была подобна могучей весенней дионисийской грозе, после которой все во мне обновилось, расцвело и зазеленело», – вспоминал Иванов. «Друг через друга нашли мы – каждый себя и более, чем только себя: я бы сказал, мы обрели Бога»[535], т. е. Диониса-Эроса. Видимо, Иванов здесь намекает на совместные эротико-экстатические переживания (подробно описанные им, помимо того, в ряде стихотворений), которые в его интерпретации оказываются «обретением Бога». Как и для Юнга, для неоязычника Иванова первичен его опыт, который, однако, в отличие от юнговского, с самого начала предполагает «другого» или «другую» и потому ориентирован на оргийную коллективность, коммунность, неоязыческую общинность. Если Юнг остается «лютеранином»-индивидуалистом и в своем язычестве, то Иванов, и обретя идентичность «дионисийца», сохраняет врожденную ему «церковную» – «соборную» установку[536]. Только Церковь для него, вдохновленного Ницше и «Диотимой»-3иновьевой, теперь уже не Тело Христово, а «живое Дионисово тело»[537].

Что же можно сказать про неоязыческую «экклезиологию» Иванова, какое «богословие» положил он в основание новой «Церкви»? Как понимать ключевое для Иванова имя Диониса? Разумеется, Иванов непричастен к грубой стилизации под досократика: «Дионис» для Иванова – это не мифическое божество греческой архаики, но, как для Юнга «Айон» или «Абраксас», это бог, рождающийся в человеке, – сокровенная цель мистической практики. Однако «рождение» в душе Христа – чаяние также и всех христиан начиная с апостола Павла («…не я живу, но живет во мне Христос»). В чем же тут разница? – В душе могут «рождаться» различные боги, человек может переживать мистическую встречу с разными существами духовного мира, к чему ведут разнообразные духовно-практические пути. Церковный – крестный путь ведет ко Христу, хотя и на нем возможны ошибки и прельщения, о чем свидетельствует многовековой опыт подвижничества. Юнг своих «богов» открывал для себя с помощью психологических техник, подобных тем, которые вводят в транс медиума при спиритических сеансах. Что же касается Иванова, то «Дионис» для него – не образ, не лик (как для Юнга его персональный «бог»), но мифологическое указание на сексуально-оргийный экстаз, – быть может, эвфемизм для последнего[538]. Верил ли Иванов в действительно эллинского Диониса? Странно было бы искать однозначного ответа в его двусмысленно-уклончивых, велеречивых писаниях. Как и в случае с «рыцарем Софии» В. Соловьевым, некий свет на «религию» Иванова проливают его стихи. В раннем сборнике «Кормчие звезды» (1903) есть немало подобных произведений. «Как нарицать тебя <…>?» – вопрошает Иванов; стихотворение, начинающееся с этих слов, однако, называется «Дионису». Изначально «тайнозритель» занял эту неопределенную – в отношении имени открывшегося ему «бога» – позицию, которой он станет придерживаться и в дальнейшем. Но относительно опыта, «религиозного» переживания, в терминах Юнга – психологической техники, открывающей доступ к божеству, Иванов очень конкретен. В стихотворении «Тризна Диониса» описание мистической практики нового культа вложено в уста опьяненной оргией менады:

Увейте гроздьем тирсы, чаши!

Властней богов, сильней Судьбы,

Несите упоенья ваши!

Восстаньте – боги, не рабы!

Земных обетов и законов

Дерзните преступить порог —

И в муке нег, и в пире стонов —

Воскреснет исступленный бог!..

Что действительно ищет Иванов, так это «возврата языческой весны» на «печальную землю» («Тризна Диониса»). Имя же языческого божества не так уж принципиально, и «Дионис» легко заменяется на «Гелиоса», «Аполлона», «Митру» («De profundis», сб. «Сог Ardens», подытоживший уже башенный опыт). Для камуфляжа Иванов привлекал и имя Христа, тем более что поэту Он мерещится не с крестом, но с тирсом в руке. Иногда близость Иванова к Юнгу делается поразительной – Дионис мистагогом отождествляется с Солнцем, которое обожествлял Юнг, созерцавший в душевной глубине во время самых головокружительных туда «спусков» именно мистическое Солнце (см. стихотворение «Сердце Диониса», сб. «Сог Ardens»). Опыт Юнга, по-видимому, где-то совпадал с опытом Иванова, описанным в «De рго-fundis»:

Кто б ни был ты, жених на пламенных пирах[539], —

Есть некий бог во мне – так с Солнцем спорит прах —

Тебя лучистей и светлее,

Воздушней, чем эфир, рассеянный в мирах,

И снега белого на девственных горах

Пречистой белизной белее!

Тем не менее вначале Иванов, учредитель новых мистерий, предпочитал называть своего «неведомого бога» Дионисом, подчеркивая этим преемственную связь собственного религиозного проекта с феноменом Ницше. Иванов считал Ницше тайнозрителем Диониса и потому отводил роль родоначальника новой религии именно ему. Согласно Иванову, Ницше однажды пережил встречу с Дионисом, но не узнал своего «философского наставника» и бога: «Ницше увидел Диониса – и отшатнулся от Диониса <…>. Трагическая вина Ницше в том, что он не уверовал в бога, которого сам открыл миру» [540]. Так Иванов интерпретировал концовку стихотворения Ницше «Сильс-Мария» (цикл «Песни принца Фогельфрай») —

И вдруг, подруга! я двоиться стал —

И Заратустра мне на миг предстал:

«Заратустра был только маской Диониса», – развил Иванов уже в 1934 г. свои старые мысли. Трагическое падение Ницше, совершившееся в тот роковой день, по мысли Иванова, состояло в том, что «его нежная, жаждущая любви Anima разбилась об одинокое упорство его богоборческого духа. То было в Sils-Maria: она увидела свою самость в образе приближающегося к ней Заратустры: “То было в полдень: одно стало двумя”», – но Animus, богоборческий рассудок Ницше, профанировал видение, объявив его «психическим миражом»[541]. Как видно, и в 1930-е гг. Дионис все же был для Иванова не просто формальной меткой для обозначения определенного типа экстаза, но неким богом, родившимся в душе Ницше.

Для прославления Ницше именно в качестве нового «благовестника» Иванов в ранней программной работе «Ницше и Дионис» привлекает все свое красноречие. Ницше, «истинный герой нового мира», «возвратил миру Диониса» и тем самым «благодетельствует освобожденному им человечеству»: «Обаяние Дионисово сделало его властителем наших дум и ковачом грядущего». Ницшево деяние видится Иванову как свершение космического масштаба: «Дрогнули глухие чары наваждения душного – колдовской полон для душ потусклых (очевидно, имеется в виду “историческая” церковность. – И. Б.)… Вселенная задрожала отгулами… Мы почувствовали себя и нашу землю и наше солнце восхйщенными вихрем мировой пляски… Мы хлебнули мирового божественного вина и стали сновидцами (т. е. примирили в себе “Диониса” и подателя “вещих снов” (Волошин) “Аполлона”, достигнув высшей цели ницшеанской мистики. – И. Б.). Спящие в нас возможности человеческой божественности заставили нас вздохнуть о трагическом образе Сверхчеловека – о воплощении в нас воскресшего Диониса»[542]. Здесь – вся суть религиозного проекта Иванова, позиционирующего себя как продолжателя дела Ницше. Без обиняков он заявляет, что отрекается от своей идентичности христианина и становится на путь ницшеанского «человекобожеского» неоязычества, – путь, ведущий к «Сверхчеловеку» как «посвященному» в тайны Диониса.

Первичным моментом в реализации своих замыслов Иванов считал учреждение соответствующего культа: выученик немецких филологов-классиков, он был убежден в том, что именно культ предваряет миф и догмат. Далее он был озабочен поиском нового – модифицированного на русский лад и модернизированного дионисийского мифа: древние баснословия о рождении Диониса от Зевса и Семелы, о кознях Геры, о тирренских разбойниках и пр. ныне в России никого уже вдохновить не могли. Как основа его собственного дионисийства Ивановым всегда подразумевался орфический вариант мифа о Дионисе-Загрее, сыне Персефоны, растерзанном титанами и вторично родившемся от Семелы, – сюжет, принятый в Элевсине: русской душе был созвучен именно Загрей – бог страдающий и воскресающий, и как раз им было сподручнее всего подменить православного Христа. Однако дионисийская интуиция божественного страдания на русской земле в XX столетии требовала нового священного сюжета, нового мифа, для создания коего были необходимы, по убеждению Иванова, усилия как индивидуального поэтического гения, так и соборной народной души. О новой религиозной миссии художника Иванов впервые заявил в статье «Поэт и чернь»; вся последующая его эстетика посвящена, по сути, детальной проработке этой миссии. Индивидуальный опыт «вдохновения» должен был явить миру трансцендентный образ, творческим усилием художника облекающийся в форму, к примеру, «священной повести»[543] (см. «Две стихии в современном символизме»). Форма эта затем нуждалась в одобрении и религиозном утверждении народом – началом соборным. Но как представлял себе Иванов своих будущих сторонников, адептов новой Дионисовой религии, которые, подобно ему самому, отрекутся от Христа и присягнут на верность «богу» Ницше? Как известно, будущий мистагог развивал свои мысли на этот счет под лозунгом «мистического анархизма», – его подхватил второстепенный писатель Г. Чулков, примкнувший к башенному кругу. Посмотрим, что на деле означал этот лозунг.

Дионисийские общины, ячейки грядущей языческой Церкви, по замыслу Иванова, должны были создаваться отнюдь не на основе почитания некоего конкретного, известного a priori божества: открытие имени и лика бога, создание священного мифа мыслятся ранним Ивановым лишь в задании. Членов общины объединит не общая вера, но единое культово-мистическое переживание. Это переживание, – и здесь вся соль ивановского проекта, – как бы беспредметно, хаотично, спонтанно, – отсюда и отвечающий данному замыслу термин «мистический анархизм». Предполагалось, что охваченная единым оргийным порывом община сделается подходящей мистической средой для явления предугаданного его адептами объективно-трансцендентного божественного существа. Неведомый ранее бог явит лик своей общине и расскажет о себе словами «священной повести» – устами одержимого им поэта.

Первичность мистического опыта при создании новой религии Иванов постулировал, противопоставляя модусы «что» (имя, миф, догмат) и «как» (оргийный опыт как таковой) дионисийского феномена. «Дионисийское начало, – заявлял он, – <…> вполне раскрывается только в переживании, и напрасно было бы искать его постижения – исследуя, что образует его живой состав», т. е. с какими в действительности духами и демонами вступил в контакт мист. Его дело – переживать «священный хмель и оргийное самозабвение»: «Одно дионисийское как являет внутреннему опыту его (опыта) сущность»[544]. Надо отдать Иванову должное – он откровенен в описании привлекательного для него нового «религиозного» опыта, чудовищно сочетавшего в себе сладострастие свального греха и «томление убийства» [545]. Как и в древности, речь ныне идет об «оргиях бога, растерзываемого исступленными». «Откуда исступление? – вопрошал Иванов. В его ответе – как знания “филолога”, так и некие собственные переживания: – Оно тесно связано с культом душ и с первобытными тризнами. Торжество тризны – жертвенное служение мертвым – сопровождалось разнузданием половых страстей. Смерть или жизнь перевешивала на зыблемых чашах обоюдно перенагруженных весов. Но Дионис все же был в глазах тех древних людей не богом диких свадеб и совокупления, но богом мертвых и сени смертной, – и, отдаваясь сам на растерзание и увлекая за собою в ночь бесчисленные жертвы, вносил смерть в ликование живых. И в смерти улыбался улыбкой ликующего возврата, божественный свидетель неистребимой рождающей силы»[546]. По сути, Иванов призывает своих последователей открыть в их собственных душах этого архаичнейшего «литургического человека» – полуживотное, терзающее превосходящую его по силе жертву, захватить которую можно было, только объединившись с себе подобными. Как и Юнг, Иванов хочет влить силы в хиреющее человечество из неиссякаемых, как ему кажется, источников его животной природы…[547]

В ранних работах Иванова можно найти более подробное описание анархических или дионисийских общин, сетью которых реформатор-неоязычник намеревался опутать Россию, дабы «подпалить» ее со всех сторон. В общины эти, заявлял теоретик, войдут лица, «одержимые», подобно Ницше, идеей «неприятия мира», – богоборцы, сторонники «индивидуальной» морали, способные осуществить собственное безграничное своеволие. Ницше разрушил «формальную (читай: христианскую. – Н. Б.) мораль», и его последователи должны исповедовать «мораль страстных устремлений духа». Мистический анархист во всем руководствуется своими страстями и воспетыми Ницше первичными инстинктами, – на профессорском языке, «признает императив свободного и цельного самоутверждения нашей конечной воли»[548]. Именно с этим настроением – с установкой на «безусловную», «последнюю свободу» – он вступает в общину. Программа Иванова, помеченная термином «соборность», направлена на то, чтобы вначале разнуздать «последнюю свободу» – «дионисийскую стихию» в общинах, а затем определить содержание «действ» и «имя», таинственно объединившее их участников. Очевидно, Иванов ориентировался на преступный, в буквальном этимологическом значении этого слова, склад сознания – на личность, способную переступить положенные человеку бытийственные нормы, совершившую прежде «переоценку всех ценностей», придя к заключению, что она – не «тварь дрожащая», а «право имеет».

Однако термину «преступник» лукавый мистагог предпочел слово «безумец». Анархия, вещал он, «соберет безумцев, не знающих имени, которое их связало и сблизило в общины таинственным сродством взаимно разделенного восторга и вещего соизволения»[549]. Тонкий учитель, он при этом различал безумие «правое» – приводящее к катарсису и соединяющее с богом, и «неправое» – опыт экстаза неудачный, незавершенный, превращающий адепта в вульгарного сумасшедшего, что постигло и Ницше[550]. Евгения Герцык насмешливо пишет в «Воспоминаниях» об учениках Иванова, с пеной у рта спорящих о том, «право» ли они безумны или «неправо»; однако и сама она любила поначалу примерять к себе ивановские категории – признавала за собой то ли «тихое», то ли «белое» «безумие»… Видимо, Иванов верил, что общинные «действа», затеваемые «безумцами», несмотря на то что каждый станет утверждать в них свою «последнюю свободу», не выродятся в сплошной хаос и звериный вой, но обретут определенный строй. «Безумцы», мистические анархисты, считал романтический и порочный мистагог, «зачнут новый дифирамб, и из нового хора (как было в дифирамбе древнем) выступит трагический герой»[551]. Речь шла отнюдь не об обновлении театра, не о возрождении трагического жанра, как можно было бы подумать: театральное действие для Иванова – лишь ступень к религиозному действу, а трагический герой – только маска чаемого им «страдающего бога». «Воскреснет великий Пан», – исступленно восклицает автор «Кризиса индивидуализма». «Пан» – он же и «почивший» некогда «великий Дионис» («Тризна Диониса»). А когда бог воскреснет —

Дохнет Неистовство из бездны темных сил

Туманом ужаса, и помутится разум, —

И вы воспляшете, все обезумев разом,

На свежих рытвинах могил.

И страсть вас ослепит, и гнева от любви

Не различите вы в их яром искаженье;

Вы будете плясать – и, пав в изнеможенье,

Все захлебнуться вдруг возжаждете в крови.

(«Астролог», 1905)

Не сектантски-замкнутый, но всероссийский, а быть может, и всемирный «дифирамб», кровавая трагедия или хлыстовская оргия – вот сокровенная цель Иванова. Революционные учения Маркса и Ленина на фоне его «символизма» – не что иное, как буржуазно-гуманистическое благодушие. Хаос ради хаоса, кровь и безумие как конечная видимая цель с надеждой на сверхъестественное (и все же, ЧЬЕ?) вмешательство – здесь действительно квинтэссенция русского язычества, пугачевщины и «шигалевщины». Юродствует ли Иванов, в самом ли деле безумствует или декадентски кокетничает, но он, концентрируя свою «идею» в стихотворных строках, взывает:

Огнем крестися, Русь! В огне перегори

И свой алмаз спаси из черного горнила!

В руке твоих вождей сокрушены кормила:

Се, в небе кормчие ведут тебя цари.

(«Цусима», 1905)

«Астролог», «алхимик», неоязычник, Иванов в 1905 г. вернулся на родину, затаив в душе это воистину ужасное мечтание.

«Дионисическая мистерия» в Петербурге

В России Иванов и Зиновьева оказались весной 1905 г. и, по прибытии в северную столицу, жили поначалу в отеле Сан-Ремо на Невском проспекте[552]. 15 мая они отправились в Москву. Целью было, по-видимому, восстановление союза с московскими символистами ради реализации задуманного за границей плана духовной революции – уничтожения православия и самодержавия при опоре на языческую «народность». Однако по каким-то причинам альянс не возобновился, и чета вернулась в Петербург. Летом была снята четырехкомнатная обширная квартира на шестом этаже в доме на углу улиц Таврической и Тверской – знаменитая Башня. Задуманная как храм, она была предназначена сделаться закваской для начала всероссийского дионисического брожения…

Однако зря времени Ивановы не теряли. Не прошло и месяца их пребывания на родине, как они приступили к своей новой религиозной практике – как говорится, прямо взяв быка за рога. 2 мая 1905 г. квартира поэта Н. Минского[553] сделалась настоящим языческим капищем: Иванов и Зиновьева там «соборно» совершили кровавое жертвоприношение, и все присутствующие приобщились жертвенной крови… Такова религиозная суть собрания у Минского, о котором сохранилось несколько свидетельств. Самое подробное содержится в майском (1905 г.) письме Евгения Иванова к А. Блоку, из которого мы приведем пространные выдержки[554]. Трудно переоценить значение этого документа: это не только ключ к тайнам Башни, но и ярчайшая манифестация одной из духовных тенденций всего Серебряного века… Евгений Иванов, человек, с одной стороны, острого ума, а с другой – чистой и богобоязненной души, рассказывает о действе со слов падчерицы В. Розанова Александры. Рассказ этот мы приведем лишь с самыми незначительными сокращениями, попутно прокомментировав его.

«По предложенью Вячеслава Иванова и самого Минского было решено произвести собранье, где бы Богу послужили, порадели, каждый по пониманию своему, но “вкупе”; тут надежда получить то религиозно искомое в совокупном собрании, чего не могут получить в одиночном пребывании». – В качестве религиозно-идейного союзника, брата по духу (а это самая глубокая близость), Минский был избран Ивановым далеко не случайно. В 1905 г. Минский издает большевистскую газету «Новая жизнь», которой руководит Ленин, где наряду с ленинской статьей «Партийная организация и партийная литература» и программой большевиков Минский печатает собственные революционные стихи, а также публикует перевод «Интернационала». Одновременно в свет выходит «Религия будущего» Минского с проповедью его «мэонизма». «Мэонический» религиозный проект, надо сказать, имел немало точек пересечения с религиозной «идеей» Иванова. Прежде всего, обоих реформаторов объединяет установка на мистико-опытное богопознание, на искание соответствующих ритуалов и психологических техник. Иванов, как мы помним, формулировал данный принцип, отдавая приоритет практическому «как» перед догматическим «что» или «кто»; Минский же говорил о «мэоническом» (от греч. «мэон», т. е. «ничто» в смысле скрытой потенции, тайны) Боге, лишенном признаков, условно заимствованных из мира явлений. По сути, здесь его подход напоминает классический апофатизм и «ученое незнание» Николая Кузанского. Но Минский уже подпал под чары Ницше и встал на путь «переоценки всех ценностей». «Храм, который люди построили на камне веры, лежит в развалинах, и я хочу строить незыблемый храм над бездной и над пустотой»[555], – заявил он, воспроизведя фактически лозунг Ницше о смерти старого Бога и признав за онтологическую ценность пресловутую дионисийскую «бездну». Богословие Минского, по сути, базируется на Каббале, ибо «мэонический Бог» – это каббалистический Эн-Соф (ничто или бесконечное, тот же мэон). Также именно из Каббалы (в варианте Исаака Лурии, жившего в XVI в.) Минский заимствует содержание для своей «мэонической легенды» – идейного фундамента его «религии»: постулируемая им жертва Единого («мэонического Бога») своим единством при сотворении многоликого мира, а вместе и его жертва уже в данном мире [556] – это каббалистический «цимцум», таинственное самоумаление Божества, «стягивание» его в собственные недра, дабы дать место тварному «другому». Проектируемая Минским религия претендует на универсальность, что характерно для концептов масонов и теософов. В учении Иванова о «страдающем боге» Минский находил весьма близкое себе идейное ядро: «бог» Иванова – равно Дионис и Христос, а вместе с тем – Озирис, Таммуз и т. д. Сближало обоих русских ницшеанцев и отрицание ими старой альтруистической морали, подкрепленное «новым прочтением» Евангелия: оказывается, Христос призывал любить не ближнего, но в первую очередь самого себя, а также мир в его имманентной наличности. «Двоение» Минским нравственного идеала[557] перебрасывает мост в мир языческих ценностей и является его собственной версией переоценки добра и зла (фактически столь характерного для Серебряного века оправдания зла). «Не было греха и не будет возмездия, а была, есть и будет мистерия святой жертвы и святого воскресения, мистерия, в которой мы все одинаково участвуем, как ни различны наши роли»[558]: данные слова могли бы принадлежать равно как Минскому, так и Иванову. Этих поэтов-символистов, мистических революционеров-народников, объединила жажда реально осуществить на подъеме социальной революции новую мистерию, бросив тем самым «семя вселенского пожара» в подготовленную почву народной стихии.

Евгений Иванов весьма точно определил характер «собранья» у Минского: это «радение», т. е. коллективное действо хлыстовского типа, задуманное как оргия, где каждый участник надеется достигнуть экстаза, но при условии образования совокупного общинного мистического «тела». Отмечен Евгением и «мистико-анархический» характер «собранья». В нем всякий участвует «по пониманию своему»: «собранье» не имеет детально продуманного сценария ритуала, да и имя бога, которому оно посвящено, остается непроизнесенным. В «собранье» «как» должно было торжествовать над «что», – это ивановский лозунг «мистического анархизма», предполагающего реализацию каждым адептом «последней свободы». Для Иванова речь шла о первой попытке осуществления его религиозного проекта, выношенного в годы европейских «учения» и «странствия».

«Собраться решено в полуночи (11½ ч.) и производить ритмические движения для расположения и возбуждения религиозного состояния. Ритмические движения, танцы, кружение, наконец, особого рода мистические символические телорасположения. <…> И вот что было предложено В. Ивановым – самое центральное – это “жертва”, которая по собственной воле и по соглашению общему решает “сораспяться вселенской жертве”, как говорил Иванов. <…> “Сораспятие” выражается в символическом пригвождении рук, ног. Причем должна быть нанесена ранка до крови»[559], – Здесь – вся ивановская «идея» в ее конкретной реализации. Ядро этой «идеи» – Неведомый Страдающий бог, чьи главные исторические репрезентации – Дионис и Христос, за которыми стоит тайна «вселенской жертвы». Мистериальный ее культ – «сораспятие» ей – Ивановым мыслился всерьез, как действительное физическое страдание «жертвы», обрамленное «дионисийской» – хлыстовской обрядностью. «Действо» был призвано подпитываться очень темными, воистину инфернальными эмоциями адептов, тождественными тем, которые испытывали участники древних вакхических «тризн» (см. выше). – Но вот самый-то главный момент: на самом деле роль «жертвы» был обязан взять на себя инициатор культа, его «жрец» и мистагог – сам Вячеслав Иванов. Мало того, что это было его элементарной нравственной обязанностью: тождество «жреца» и «жертвы» – один из главных пунктов его собственной «литургики»… Однако, как мы сейчас увидим, сценарий «собранья» развернулся совсем иначе.

В действе, кроме Иванова и Зиновьевой, участвовали Бердяев, Ремизов, Минский (все с женами), затем жена и падчерица Розанова, а также, помимо нескольких менее значимых для нас лиц, некий молодой еврей-музыкант, знакомый Александры. Зиновьева «была в красной рубахе до пят с засученными по локоть фасонно рукавами». «Вещь рискованная – балаганом попахивает», – насмешливо замечает Евгений. Напившись чая с печеньем, мисты «пошли в зал. Сели на пол прямо, взявшись за руки. Огонь то тушили, то снова зажигали, иногда красный». Кроме традиционной для спиритических сеансов и масонских собраний «магической цепи», образованной соединением рук, все детали ритуала были доморощенными. Кустарность сценария едва не разрушила все планы режиссера-теурга: сверхъестественные события запаздывали, и до участников магического круга стало доходить сознание комизма обстановки. «Сидели, сидели, вдруг кто-то скажет “ой, нога затекла”. <…> Тишина не делалась. Больше всех смеялся Бердяев, как ребенок смеялся, это – хорошо». «Хорошо» – потому что Бердяев не только свидетельствовал смехом о своем душевном здоровье, но и противостоял дьявольскому действу, находясь вне его магического поля. «Больше всех делал и говорил Иванов. Он был чрезвычайно серьезен, и только благодаря ему все смогло удержаться. И сиденье на полу с соединенными руками произвело действие. Кажется, чуть не два часа сидели. <…> Потом вышли в другую комнату. Потом стали кружиться. <…> Воображаю жену Иванова <…> в красной рубахе, полную, плечистую, вертящуюся». – Смешно и гадко, нельзя не согласиться с Евгением. Одним этим замечанием «блаженный» разгоняет атмосферу напыщенности и ложного глубокомыслия, окружающую и поныне чету «теургов».

«Потом вот о жертве и избрании жертвы, которая “сораспялась” бы. И как только спросили: “кто хочет?”, поднялся молодой человек, приведенный Александрой Михайловной, и сказал: “Я хочу быть жертвой”. Поднялись волнения. Одни не хотели его, другие хотели. И когда решили большинством голосов его избрать, то начали приготавливать». – Вспоминая в 1940-е гг. об устроенной в 1905 г. «дионисической мистерии» у Минского, Бердяев признавался: «Вспоминаю об этой истории с неприятным чувством»[560]. Даже и нам ныне неловко узнавать о том, что в кощунственном «балагане» участвовал Бердяев, поддавшийся на провокацию в своей жажде «экстазов», новых ощущений, что среди этих «всех» был он – искренний человек возвышенной души, считавший себя христианином. Что же касается Иванова, то в своей Иудиной роли в данном действе он выступает как двойник своих современников – провокаторов Талона и Азефа, а вместе и порочного лжестарца Распутина. «Иванов подошел и говорит: “Брат ты наш, ты знаешь, что делаешь, какое дело великое” и т. д. Потом все подходили и целовали ему руки. Александра Михайловна кричала, что не надо этого делать (единственная адекватная реакция! – Н. Б.), что это слишком рано, что не подготовлен никто; ее перебили, говорили “вы жалеете”, даже с многозначительными улыбками: “Вам жалко”». – Видимо, реплики эти принадлежат дамам, в которых по мере развития «действа» закипали темные страсти. Ведь радение продолжалось уже несколько часов, атмосфера сделалась раскаленной, и участники «кружения» дошли до горячечного бреда в насыщенной мистическими токами среде: «собранье» жаждало крови. Куда исчезли утонченные эстеты, эфирные женщины, писатели и философы, – русская духовная элита, наследница высокой культуры ушедших эпох? В «зале» буржуазной петербургской квартиры столпилась стая голодных и одержимых похотью дикарей обоего пола, готовых рвать ногтями тело врага-иноплеменника и в кровавом безумии впиваться зубами в мясо жертвы…

Однако такой в точности и была сокровенная цель теоретика дионисизма, – он получил то, о чем мечтал, бродя по священным развалинам Европы. «Наступила минута сораспинания. Александра Михайловна говорит, что закрыла глаза, похолодев, и не видела, что они делали. Потом догадалась. Кажется, Иванов с женой разрезали жилу под ладонью у пульса, и кровь (полилась) в чашу… Дальше показания путаются. Но по истерическим выкрикиваниям жены Розанова если судить, то этой крови все приобщились, пили, смешав с вином. <…> Жена Розанова говорит, что пили кровь все, и потом братским целованием все кончилось. Потом опять ели апельсины с вином». – Бердяев в «Самопознании» так характеризует то, что Евгений именует «кощунствующей гадостью»: «Ничего ужасного не было, все было очень литературно, театрально, в сущности, легкомысленно» (примечательно, что о «жертве» у Бердяева нет ни слова, «дионисический вечер» сведен им к «хороводу»). Но «литературное» ли это «легкомыслие» – разрезание вены у человека, сопряженное с опасностью для его жизни? Резник, «жрец», должен был быть хорошо подготовлен, – и, видимо, в этой роли в данном ритуале выступила Зиновьева. Будучи, как известно, домашней хозяйкой, обходящейся без кухарки, она постоянно имела дело с животной плотью; к осуществлению «жертвоприношения» ее могла подталкивать и привычная ей роль «менады»… Да и «театральность» у Бердяева можно оспорить: «зрителей» при совершении действа не было, «все» в нем участвовали, «все» пили человеческую кровь, – Евгений явно педалирует слово «все». Происходившее не было спектаклем, – произошло некое реальное культовое событие. За скупыми словами письма Е. Иванова к Блоку стоит богатейшее содержание – переживание этого события каждым его участником. Не станем фантазировать о нем; с несомненностью можно утверждать лишь то, что дионисическое радение осуществилось в соответствии с концепцией Вяч. Иванова, развитой в его предшествующих статьях и стихах.

Однако анализируемый нами текст на описании «сораспинания» не обрывается. «Когда вышли на набережную Невы (Английскую), то, говорит Александра Михайловна, в свете кончающейся белой ночи и разгоревшейся зари почувствовали мы чрезвычайно нечто новое – единство»[561]. Многие мисты были пьяны, – «мистерия» не всем оказалась «по зубам» и по нервам. Но ночную вахту соединяли и более сильные, нежели пьяные, узы – соучастие в кровавом преступлении. Психология подобного единства гениально вскрыта в «Бесах» Достоевского: совместно пролитая кровь – это скрепляющая «мазь» для революционных «кучек», – связанные общим преступлением попадают под власть зачинщиков. Такова главная идея «шигалевщины», и в точности в том же русле развивались революционно-реформаторские проекты Вяч. Иванова. «Мы провозгласим разрушение… Мы пустим пожары… Мы пустим легенды… Ну-с, и начнется смута! Раскачка такая пойдет, какой еще мир не видал… Затуманится Русь, заплачет земля по старым богам…» Что это – диалог ли «мистических анархистов» Иванова и Чулкова или воспаленная речь Иванова, который, отбросив профессорское велеречие, вышептывает свое сокровенное на ухо «Диотиме»? – Нет, это слова Петра Верховенского, призывающего Ставрогина стать новоявленным «Иваном Царевичем» – героем «легенды получше, чем у скопцов»… Впоследствии Иванов придумает свою «легенду» – о «Светомире царевиче», действуя в точном соответствии с парадигмой «Бесов». Но уже группа пьяных – от вина и крови – «мистов», бредущих, цепляясь друг за друга, белой петербургской ночью по пустынной набережной Невы, пытаясь подавить ужас и стыд, – эта группа видится ныне точным символом Петербурга Достоевского – призрачного города, за фасадом которого – целый мир кровавых деяний и попыток самозванства, преступного авантюризма, «разврата неслыханного»…

Цель Иванова в ту ночь была достигнута: сложилась и осуществила себя его «община», черное «таинство» реально совершилось, образовалось «соборное тело», – возник зародыш антицеркви. Для нас остается открытым вопрос: практиковались ли уже на Башне подобные «жертвоприношения»? Так или иначе, но те, кто оказался вовлечен в самую сердцевину башенного феномена, – попал в «логово львов», как назвала квартиру четы Ивановых М. Сабашникова, – странным образом оказывались в положении «жертв». Такой была участь развращенного и сломленного Городецкого, втоптанной в грязь Сабашниковой, бесконечно униженного Волошина, лишившегося самого дорогого, – наконец, Евгении Герцык, которой играли и которую использовали, отбросив затем за ненадобностью… Но не стала ли главной жертвой сама Лидия Зиновьева-Аннибал, по чистому случаю, казалось бы, заразившаяся осенью 1907 г. детской болезнью, которая за несколько дней свела ее в могилу? Не осуществился ли именно на ней закон, заложенный Ивановым в учрежденный им культ: жрец – он же и жертва? А участь его следующей жены – дочери Зиновьевой Веры Шварсалон, в мучениях скончавшейся в 1920 г.?.. Однако здесь мы остановимся, остерегаясь пускаться в спекуляции совсем уж рискованные.

«Я очень благодарю Бога, что не пошел, – заканчивает Евгений рассказ о “мистерии”. – Это было бы для меня ужасно. Очень рад, что несколько удалось, но масса здесь бесовщины и демонически-языческого ритуала, кровь проливают. Главное, что все совершилось все же вне Христа»[562], – Конечно, нам сейчас жаль, что Евгения там не было: через этого свидетеля «тайна беззакония», быть может, стала бы полностью явной. Увы, до конца сохранить свою бескомпромиссную позицию и он не смог: можно ли радоваться тому, что «несколько удалось» черное дело?! – Но все же точки над i им расставлены – вещи названы своими именами: «бесовское», кровавое «языческое» действо отлучило от Христа его участников, а прежде всего – вдохновителей.

Западно-восточный симпосион (1906 год)

Слух о «собраньи» у Минского мгновенно разлетелся по Петербургу, – поговаривали даже о служении черной мессы под революционный шумок. Против Иванова выступили не одни консерваторы-ортодоксы, но и Мережковский. В статье «Грядущий хам» он назвал ивановский круг «декадентами-оргиастами», «поклонниками нового Диониса», правившими свои действа под девизом «Выше поднимайте ваши дифирамбические ноги!» Оправдываясь, Иванов в письме к Мережковскому объясняет, что ничего плохого он не хотел – пытался лишь «раскрыть Диониса как начало религиозное», «оргиазм» же к «канкану или кэку-оку московских трактиров» отношения не имеет, ибо есть «ощущение связи и экстаза мистического». Зиновьева в гневе была менее дипломатичной и в тот же день написала своей подруге Замятниной письмо, где назвала Мережковского «притворщиком и негодяем», а Гиппиус – «уличной девкой»[563]. – Два салона – Башня Иванова и «Церковь» Мережковских, по сути, две мистические ложи, – находились в отношениях острой идейной вражды, а также конкуренции (какой, скажем, была борьба за Бердяева). Иванов и Мережковский – оба ницшеанцы, оба наследники софиологии Соловьева – расходились, однако, в деталях их проектов религии будущего. Мережковский, провозвестник обновленного почитания Св. Троицы, полагал, что ведомые ему «тайны» – тайна «святой плоти», «тайна трех» и т. д. – нереализуемы в пределах новозаветной религии: в Евангелии нет указаний на эти «тайны», так что на повестку дня выходит религия «Третьего Завета», предполагающая откровение Третьей Божественной Ипостаси. Иванов же шел по другому пути. Он перетолковывал Евангелие в духе дионисизма и люциферианства, подменяя Христа оргиастическим «неведомым богом» и мало-помалу вытесняя им из религиозного сознания и само Христово имя. Мережковский устраивал свои «литургии», ориентируя разработанное им чинопоследование на традиционную Евхаристию; и хотя атмосферу этих собраний и определяла сомнительная всеобщая «девственная влюбленность», заменившая собою христианскую агапэ, все же они сохраняли хотя бы видимую благопристойность[564]. В секте Мережковских держались соловьевской идеи Иоанновой Церкви, которая, в их глазах, и преемствовала Церкви исторической, и уже противостояла ей: члены секты у православных не причащались. А Иванов вернулся в Россию откровенным язычником-ницшеанцем. Историческим прообразом «собранья» у Минского были крайние формы хлыстовского радения, когда по окончании «хоровода» приносилась кровавая жертва и происходило общее «причащение» ей. Подобного типа культ описан в романе Мережковского «Антихрист (Петр и Алексей)»: свальный хлыстовский блуд и убийство младенца получили там однозначно отрицательную авторскую оценку. Однако, язычник по натуре, Иванов от исторического православия никогда открыто не отрекался – он его просто не замечал, идя собственным путем. Более умеренное «реформаторство» Мережковского, напротив, идейно поддерживалось злой и подчас весьма глубокой критикой отеческой религии…[565]

Видимо, полного удовлетворения от «дионисической мистерии» на квартире у Минского у Иванова все же не было, поскольку поиски «хорового начала» (т. е. культовых форм) по водворении на Башне (лето 1905 г.) продолжались. Разумеется, они происходили в русле все той же религиозной идеи, помеченной именами Эроса и Диониса; целью были теоретическая разработка и действительная реализация неоязыческой «экклезиологии» – культово-обрядовое и мистическое осуществление «Дионисова тела». Понимая, что в XX в. пробудить в просвещенном петербуржце исступленного вакханта, а в интеллигентной матери семейства – «мужеубийственную» менаду не так легко, Иванов, запасшись терпением, начал фундированную подготовку будущих мистов. За основу собраний башенной общины была взята широкая, неопределенная по смыслу, но авторитетная и яркая модель античного симпосиона (пира): вроде бы всем понятно, о чем идет речь (все ведь читали «Пир» Платона и «Сатирикон» Петрония), но при этом данная парадигма может вместить какое угодно содержание. 7 декабря 1905 г. на Башне прошел первый симпосион: произносились, как и в диалоге Платона, речи об Эросе, причем наряду с мистиками – Бердяевым, Ивановым, Волошиным – в собрании участвовал Луначарский, связавший современную манифестацию Эроса с борьбой пролетариата. Иванов, как по следам его выступления записала Зиновьева, представил «теорию матери – дочери – сестры, отца – брата – сына, соединенных <нрзб> в любви между мужчиной и женщиной, и дальше (?!)», – речь шла все о том же придуманном «Диотимой» «бросании колец совершенной любви в пурпуровые моря божественной соборности» и т. д.[566]

С другой стороны, помимо актуализации учения о «симпосионе», которому надлежало трансформироваться в оргийное действо, Иванов и Зиновьева взяли курс на конкретную «работу» с избранными адептами: в первую очередь надо было «посвятить» и приручить именно их, одновременно «размыкая кольца» собственного брака. Вот что рассказывает об этом секретарь и конфидентка Иванова уже в его эмигрантскую бытность Ольга Дешарт: «Собрания на “башне” В. И. считал служением, необходимым шагом на пути образования “вселенской общины”. Получилось культурное, даже и духовное общение, но Общины не получилось (О. Дешарт подводит итоги деятельности четы в России в 1905 г. – И. Б.). И вот В. И. и Л. Д. приняли решение – странное, парадоксальное, безумное. <…> Им надлежит в свое двуединство “вплавить” третье существо – и не только духовно-душевно, но и телесно». Прекрасно понимая, о гем она говорит, О. Дешарт, сохраняя свою светлую и ровную интонацию[567], продолжает как бы воспроизводить мотивировку Иванова: «Сплавить одновременно многих (в дионисийское “хоровое тело”. – И. Б.) невозможно. “Включение” должно происходить постепенно, поодиночке» – вначале следует «вплавить» третьего[568]. Усилия Иванова по поиску этого «третьего» в их брачном союзе происходили на фоне образования общинной среды: в соответствии с замыслом хозяев Башни, в общине должно было осуществиться разделение по половому признаку – на кружок «друзей Гафиза», объединяющий мужчин, и общество женщин «Фиас».

Поскольку нас занимает по преимуществу становление религиозной идеи Иванова, феномен «гафизитства» как таковой мы лишь слегка затронем, опираясь при этом на архивные материалы, опубликованные Н. А. Богомоловым в его исследовании «Петербургские гафизиты». «Гафиз» был основан во время «среды» в ночь с 25 на 26 апреля 1906 г. Зиновьева писала об этом вечере Замятниной: «Поставил Вячеслав вопрос, к какой красоте мы идем: к красоте ли трагизма больших чувств и катастроф или к холодной мудрости и изящному эпикуреизму». – По-видимому, Иванов задался в ту «среду» целью обозначить важную и уже обыгранную русской философией грань «Пира» Платона – Диотима там толкует Сократу такое качество «великого демона» Эрота, как «рождение в красоте». В предшествующей главе нашей книги мы уже останавливались на том, что В. Соловьев в «Жизненной драме Платона» и «Смысле любви» истолковывает «рождение в красоте» как обретение человеком бессмертия благодаря достижению им андрогинности. Именно Эрот ведет к бессмертию любящую пару, – эта соловьевская (уже неоязыческая) мысль была интимно близка Иванову[569]. Основатель новой религии, он не мог, при разработке ее культа и догматики, не оправдать своих построений гарантиями бессмертия, – ведь это цель всякого религиозного пути. – Однако каким все же был ответ Иванова на поставленный им на «среде» вопрос о «красоте»? Очевидно, чета основоположников не только в теории, но и на практике предпочла «трагизм» «эпикуреизму»: впоследствии ими была – воистину трагически – потрясена судьба Волошина, через «катастрофу» прошли также «большие чувства» М. Сабашниковой и Е. Герцык, соблазненных Ивановым… Но большинство посетителей Башни были склонны в действительности к «эпикуреизму» богемного толка. Кстати, и сама «Диотима» на деле смешивала высокую и низкую языческие стихии. Об этом уже свидетельствует продолжение ее апрельского письма к Замятниной: «Есть у нас заговор, о котором никому не говори: устроить персидский, Гафисский <…> кабачок: очень интимный, очень смелый, в костюмах, на коврах, философский, художественный и эротический. <…> Пригласили мы, основатели, т. е. Вяч<еслав>, Сомов, я и Нувель, еще Кузмина, Городецкого и, увы, Бердяевых»[570]. Кроме Бердяевых, все названные здесь лица отличались, как сейчас говорят, нетрадиционной сексуальной ориентацией; Бердяев «не подошел» еще и из-за своего скепсиса по отношению к доморощенным «мистериям»: именно он своим хохотом снижал тонус «действа» у Минского…

Зачем же Ивановы вовлекли в свой дионисийский проект имя средневекового (XIV в.) персидского поэта Гафиза? [571] Тематика его стихов, наряду с мистическими озарениями (Гафиз тяготел к символике суфизма – неортодоксального мистического течения в мусульманстве), охватывает разного рода земные радости: вино и любовь – едва ли не главные ценности его поэтического мира. Как свидетельствовал биограф Гафиза, «радения суфиев не разгорались без его возбуждающих газелей, а сборища винопийц не обретали красоты без закуски его услаждающих слов». Очевидно, эта баснословная фигура Гафиза неплохо вписывалась в башенную среду, внося в тамошние «пиры» восточный колорит. Тем самым Иванов хотел придать своему проекту общечеловеческий характер, возвысившись над оппозицией Запада и Востока. В оргийном – равно дионисийском и суфийском «как» Россия, по замыслу Иванова, должна была осуществить предназначенное ей соединение Запада с Востоком – прийти к религии действительно вселенской. «Мы чего-то ищем ощупью, – писала Зиновьева Замятниной в период начала “гафисских” экспериментов. – Как передать словами жесты ступающих в темноте с осторожно, хотя и жадно протянутыми руками?»

Тем не менее уже изначально в «гафисских» планах идеологов стала доминировать установка на весьма сомнительные наслаждения: «Мы имеем за вдохновение персидский Гафиз, где мудрость, поэзия, и любовь, и пол смешивался, и Кравчий – прекрасный юноша, как женщина, вдохновлял поэта и пламенил сердца. Наш кравчий, красивый юноша (С. Ауслендер. – Н. Б.), окончивший только гимназию, поэт (и С<оциал>-Д<емократ>!) жаждет мудрости, и прелестно, нежно чувствен и целомудрен»[572]. Именно про данный этап становления Башни как секты напишет впоследствии Андрей Белый: «Чувственные дамы и развратные юноши бросились на мистико-анархическую коммуну, приманенные накрашенным Кузьминым»[573]. В результате «Гафиз» захлестнула волна «голубой» богемности. Троица «друзей» – Кузмин, В. Нувель и К. Сомов – противопоставила себя самому Иванову, предпочтя литературно-теоретическим «прометеевскому богоборчеству» и «трагизму» мистагога собственную специфическую «жизнь». Разочарованный до отчаяния Иванов мысленно взывал: «Я устремляюсь к вам, о Гафизиты. Сердце и уста, очи и уши мои к вам устремились. И вот среди вас стою одинокий. Так, одиночество мое одно со мною среди вас». Иванову было тем обиднее, что он знал – на самом деле он гораздо радикальнее, круче (как сказали бы сейчас) своих сбросивших узду постылой морали последователей, которые, тем не менее, подобно расшалившимся школьникам, дерзают считать его скучным стариком. И в самом деле, основная масса «голубых» сгруппировалась вокруг Кузмина, оставив мистагога как бы не у дел: «Иванов очень мил, как всегда. Думаю, однако, что он скоро отойдет от нас, удаляясь все более в почтенный, но не живой академизм», – снисходительно подытожил Нувель в письме к Кузмину (лето 1907 г.) разрыв с бывшим вождем и кумиром[574]. Надежды Иванова на «рождение в красоте» в кругу «друзей Гафиза» рухнули. А ведь он планировал упорядочить гафисские «западно-восточные» собрания, разрабатывая для каждой встречи особый сценарий, изобретая некие «коллективные действия» для «общины в целом» на фоне «свободного общения друзей», – хотел превратить «Гафиз» в подлинное «искусство»[575], призванное трансформироваться некогда во вселенскую религию…

Между тем установка на гомосексуальность, разрушившая «Гафиз», для Иванова-теоретика была весьма принципиальной: в этом «западно-восточный» петербургский «симпосион» следовал своей афинской модели. Надо сказать, что здесь сыграли свою роль не только особенный природный склад Иванова и Зиновьевой, но также их резкое неприятие существующей формы семьи – формы, христианской в ее основе.

Башенная чета в этом не была в одиночестве: после Ибсена, Соловьева и, главное, Ницше институт брака в его наличности критиковало большинство идеологов русского Серебряного века (наиболее интересные альтернативы связаны с именами Бердяева и Мережковских). Иванов посягает, однако, не просто на «буржуазную семью», но и на самые основы человеческого бытия, когда дает оценку Кузмину, навязчиво бравирующему своим гомосексуализмом: «В своем роде пионер грядущего века, когда с ростом гомосексуальности не будет более безобразить и расшатывать человечество современная эстетика и этика полов <…> – эта эстетика дикарей и биологическая этика, ослепляющие каждого из “нормальных” людей на целую половину человечества и отсекающие целую половину его индивидуальности в пользу продолжения рода. Гомосексуальность неразрывно связана с гуманизмом; но, как одностороннее начало, исключающее гетеросексуальность, – оно же противоречит гуманизму <…>»[576]. «Гуманизм» здесь – он же и андрогинизм, преображенная двуполость – постулированная Соловьевым целостность человека («Смысл любви»). Если к андрогину, согласно Соловьеву, ведет опыт брачной или квазибрачной любви, то башенный мистагог придерживается того воззрения (осуществляя его и на деле), что андрогинный идеал «грядущего века» требует от человека равно одно– и разнополой сексуальной практики, благодаря чему личность раскрывает все заложенные в ней природные возможности. Также в 1906 г. Иванова могла и лично задевать «односторонность» Кузмина, в которого была безнадежно влюблена юная дочь Зиновьевой Вера Шварсалон [577]; впоследствии, уже будучи беременной от Иванова, она признается Кузмину в любви. Как видно, Иванов предлагает путь к человеческой целостности в обход христианства: в самом деле, целостность во Христе человек обретает по ту сторону своей половой идентичности, усилиями своего духа и с помощью благодати. «Путь» же Иванова, подражающий практикам древних языческих религий плодородия, предполагает сосредоточенность человека на жизни пола, на ее интенсификации, и выход за положенные природой пределы. Не столько Афины и средневековый Шираз, сколько библейский Содом следует признать действительным маяком ивановского «жизнестроительства»…

О соответствующих аспектах тайной жизни Зиновьевой биографы умалчивают, и гадать о них по представленным в документальных источниках деталям, пускай и выразительным, не стоит. Быть может, более сокровенным башенным именем ее было бы не «Диотима» (это – для мужнина круга), а «Сафо»: ведь оригинальным «Фиасом» назывался как раз кружок девушек – подруг знаменитой поэтессы с острова Лесбос. К чести тогдашнего русского общества следует заметить, что «лесбианские двусмысленности» (Андрей Белый) сочинений Зиновьевой были встречены, мягко говоря, без восторгов, – впрочем, и писателем она была весьма посредственным[578]. Вождем феминистского движения Зиновьева не сделалась. Даже и судьба башенного Фиаса оказалась комической – его собрания 1906 г. свелись к усердным потугам на «дионисийские неистовства» некоторых скромных по жизни дам… Между тем на роль настоящего вдохновителя русского феминизма всерьез претендовал Иванов, который в своей – вот уж воистину двусмысленной (велеречивой по стилю и непристойной по сути) статье «О достоинстве женщины» (начало 1907 г.) заложил метафизические основы… нет, не равноправия женщин и мужчин, «общечеловеческий» подход к женской проблеме Ивановым как раз и отрицается, – но «чисто женского самоутверждения» женщины[579]. Тем самым автор статьи то ли свидетельствует о новом вступлении человечества в матриархальный уклад, то ли выступает в роли его ревностного защитника. Размышления Иванова о женской судьбе подчинены развитию им концепции грядущего общественного устройства. Ее верховный лозунг – ницшеанская «верность Земле» (с. 142), эвфемизм призыва к возрождению язычества. И женщину мистагог ценит именно за ее природное язычество – постоянную погруженность в подсознательную сферу пола, что ставит ее в его глазах выше слишком рационального мужчины. Любопытно, что, в отличие от Соловьева, Иванов в связи с метафизикой женственности не упоминает имени Софии; зато женщина объявлена им бессознательной «хранительницей тайн» Матери-Земли, Изиды, «светлой Луны». Видимо, в связи именно с типом Зиновьевой сформировался любимый и чтимый Ивановым женский «образ вещуньи коренных, изначальных тайн бытия», «жрицы и колдуньи, знахарки и ядосмесительницы, первоучительницы заговоров и пророчества, стиха и восторга» (с. 140, 141), – специфическая остро-языческая «икона». И именно от того, сможет ли женщина раскрыть свои языческие потенции, зависит ключевое: «будет ли грядущее человечество интеллектуальным по преимуществу и потому оторванным духовно от Матери-Земли или пребудет верным Земле органическим всечувствованием ее живой плоти, ее глубинных тайных заветов» (с. 142).

Так вот, главным врагом на путях реализации этой неоязыческой общественности является, согласно Иванову, современная моногамная семья. Не имея сил открыто выступить против православия, Иванов ополчается против «малой Церкви» – семьи, которую он называет «индивидуальным симбиозом». Борьба с семьей им ведется – как в теории, так и на практике – на два фронта. Первое направление – это возврат к полигамии, «размыкание колец»; об этом говорилось выше и предстоит говорить в дальнейшем. Второе же, чему, собственно, и посвящена данная ивановская статья, – это гомосексуальная практика, призванная восполнить установку на групповой брак. Именно эти два пути «жизнестроительства» (эвфемизм советской и постсоветской гуманитарной науки) культивировались на Башне, и в соответствии с данной социальной программой Иванова башенная община и разделилась на Гафиз и Фиас.

Вот как эта программа изложена в статье «О достоинстве женщины». «Каждый пол в человечестве должен раскрыть свой гений отдельно и самостоятельно, – вещает Иванов. – Мужчина и женщина равно должны достичь своей своеобразной красоты и мощи, своей завершительной энтелехии, не оценивая свой пол критериями другого, не приспособляя свой пол к запретам и требованиям другого» (с. 144–145). Для этого нужно, чтобы люди «естественно разделились бы в своем нормальном и повседневном житии на два стана: мужской и женский» (с. 144), каждое общее дело должно порознь выполняться вовлеченными в него мужчинами и женщинами. – Но не зовет ли Иванов к проникновению монашеского строя в жизнь мирскую, – тем более что он вспоминает в статье и разделение по половому признаку церковных собраний в древности, и девственные семьи первохристиан? Ни в коей мере: привлечение Ивановым целомудренных христианских образцов – это кощунство и утонченное глумление. Осуществленные им в качестве моделей будущих «станов» «братство мужчин» и «содружество женщин» – отнюдь не монашеские союзы, а развратный «Гафиз» и смехотворный «Фиас». Языческая природа заданного в грядущем «достоинства женщины» Ивановым, впрочем, и не скрывается: «Будущая свобода женщины, – провозглашает он, – гармонично воскресит первобытную независимость некогда воинственной общины амазонок» (с. 145). – Что же касается продолжения человеческого рода, то и здесь Иванов предлагает вернуться к «первобытным» нравам: «Человечество должно осуществить симбиоз полов коллективно, чтобы соборно воззвать грядущее совершение на земле единого богочеловеческого Тела». При этом основанная на «избирательном сродстве» моногамная семья, «индивидуальный симбиоз», «должен слыть в общественном мнении не нормой половых отношений, а отличием и исключением, оправдываемым (! – Н. Б.) и великою любовью, и добрыми делами четы» (с. 145). – Содом и Гоморра, реальные прототипы «Гафиза» и «Фиаса», равно как и двух однополых «станов» ивановской программы, были уничтожены Божиим гневом; ученый филолог-классик, ничтоже сумняшеся, игнорирует библейскую парадигму, манифестирующую закон, данный Богом человечеству. Сверх того, первобытные стадные случки он дерзает подвести под «соборность», осуществляющую «богочеловеческое Тело»… Кажется, из всех ивановских «реформаторских» подмен «жизнестроительный» проект, заявленный в статье «О достоинстве женщины», самый циничный и наглый. Пользуясь риторикой церковного проповедника, Иванов настойчиво внедряет в душу своего читателя содомское мироощущение: «Доколе не пришел в полночь Жених, женщина <…> должна быть невестой и женой и матерью сынов Земли, право рожденных строгою любовью подвижников Света; и ключарница жизни и смерти, вечная невеста, временная жена, всегдашняя мать, она должна в то же время высоко нести, как сестра, Прометеев огонь Человека» (с. 145). Как видно, Иванов-теоретик выработал и свой стиль, собственную поэтику, опирающуюся на эвфемизм и отвечающую его сокровенному замыслу – христианское общество заменить языческим Содомом.

По мере вовлечения нами в рассмотрение все новых материалов уточняется существо башенного феномена. Выясняется, что Башня – это не только модель для храмов чаемой Ивановым оргийной религии, но и образец, в его глазах, соответствующего социума. – Между тем ключевой проблемой для башенных супругов оставалась техника осуществления дионисийско-содомской «соборности». Выше мы уже заметили, что четой была взята установка на постепенность, и вначале им надлежало включить в их брачный союз третьего участника. Усилия Иванова по поиску этого «третьего» позже будут отражены в стихотворении «Вызывание Вакха». Вскоре на Башне появился молодой поэт Сергей Городецкий, певец славянского язычества, в котором Иванов почувствовал столь притягательные для него токи дионисийства. Об этом романе, явившем квинтэссенцию «гафизитства» и представленном, в непристойных его деталях, в дневниках Иванова за 1906 г., мы упомянем здесь по возможности лаконично – ради дальнейшего прояснения башенного проекта. Вступив в связь с Городецким, Иванов одним ударом убивал двух зайцев: «размыкал кольца» собственного брака и на деле осуществлял замысел «Гафиза». В сюжете с Городецким Иванов разыгрывал некое священное действо, в котором мистериально соединялся с Дионисом: он верил, что ему, как некогда Фридриху Ницше, предстал (под видом Городецкого) сам Вакх, и он не хотел повторить ошибки Ницше, «не узнав» бога трагедии. Зиновьева, летом 1906 г. находившаяся в Швейцарии, аккуратно получала письма от мужа с описанием всех перипетий его петербургского романа. «Было бы божественно <…> любить тебя и своего юношу», – радуясь осуществлению лично им «жизнестроительного» треугольника, информировал мистагог жену, представляя попутно буколический портрет Городецкого: «Это молодой быстроногий фавн, зазываемый мною в мои сады роз, чтобы в моей золотой прозрачности веяло дикостью дебрей, хвойной смолою и силой корней». Одновременно разгоралась и его любовь к Лидии. «“Добиваюсь от судьбы счастия втроем” – вот лейтмотив всех писем», – комментирует О. Дешарт настрой Иванова летом 1906 г.[580]

Однако «счастие» оказалось весьма проблематичным, – Иванов ошибся, усмотрев у Городецкого ответное пристрастие к нему. С другой стороны, «молодой фавн» вскоре стал казаться Иванову натурой слишком примитивной: «Я люблю его тело, не его», – сообщил мистагог Лидии уже 3 августа. Вряд ли Городецкий понимал в подробностях ту «жреческую» изощренную концепцию, которую Иванов осуществлял посредством своей «любви» к «фавну»: «Только я могу его сделать полубогом»[581], – с горечью писал Иванов Зиновьевой, и за этими словами – жутковатые смыслы… Одним словом, учредитель «Гафиза» неподдельно страдал (но трагическое страдание, «большие чувства» не были разве заданием для гафизитов?!), что выражено в «прометеевской» символике «Вызывания Вакха»:

Демон зла иль небожитель,

Делит он мою обитель,

Клювом грудь мою клюет,

Плоть кровавую бросает…

Сердце тает, воскресает,

Алый ключ лиет, лиет…

Так или иначе, но вернувшаяся уже в сентябре в Петербург Зиновьева включается каким-то образом в этот «симбиоз», существующий на фоне кипения «жизни» прочих гафизитов. Обстановка в начале осени на Башне передана ею в письме к Замятниной: «Ничего не известно и какой-то вихрь. Все висит в воздухе, кроме нашей любви с В<ячеславом> и нашего тройственного союза, но весь союз в воздухе, а вокруг рушатся судьбы»[582]. К середине ноября отношения Иванова и Городецкого сходят на нет (памятником их станет стихотворный сборник Иванова «Эрос»), а вместе с ними угасает и прежний запал «Гафиза». На башенной авансцене появляется М. Сабашникова, и начинается новый акт башенной трагикомедии.

«Две жены в одеждах темных…»

1907 и 1908 гг. стали наиболее значимыми в актуализации феномена Башни: обозначились роли основных участников башенного «действа», до конца была проведена попытка создания «церкви Эроса». Также, уже после удара, нанесенного башенному проекту смертью Зиновьевой (17 октября 1907 г.), произошло событие, которое Иванов счел своим «посвящением» (январь 1908 г.), кто дало ему уверенность почувствовать себя основателем новой религии. В 1907 же году началось интенсивное общение с Ивановым и сестер Герцык. Евгения, впрочем, познакомилась с башенной четой еще в начале 1906 г.: на Башню ее привел влюбленный «во все герцыковское», – а на тот момент в младшую сестру, – книгоиздатель Дмитрий Жуковский. Знакомство Евгении с Ивановым не было случайностью: к Башне ее притянул острый интерес к культивируемому там дионисизму. В 1904 г., видимо, по следам чтения журнальных публикаций ивановского исследования «эллинской религии страдающего бога», Евгения записала в дневнике: «Как греки узнали тогда, до всего, о страдающем Дионисе? Откровение? В Христе унижено, оскорблено страдание. Потому нет для мира Бога, что с ним ждут воскресения, искупления. А в Дионисе само страдание – Бог без искупления, без воскресения. Как это могло быть уже тогда? И только один есть путь, и он – туда» [583]. – Несколько сумбурная, эта запись, однако, весьма информативна в отношении тогдашнего мировоззрения Евгении. Во-первых, Ницше убедил ее, что Бог для мира умер – «нет для мира Бога». Пока (до присоединения к православию в 1911 г.) присутствие Бога в Церкви для нее закрыто – она опытно не знает ни «искупления», ни «воскресения». Христос умерший и воскресший в глазах Евгении фикция, – однако, во-вторых, Бог страдающий для нее – предмет безусловной веры. А потому на тот момент ее бог – Дионис, олицетворение безысходного страдания как такового. Как ницшеанка и читательница Иванова, Евгения уже в начале 1900-х гг. вступила на тот «путь», который и привел ее на Башню.

Быть может, именно в «Воспоминаниях» Е. Герцык дан один из самых точных в мемуаристике портретов башенных супругов. Иванов – то ли юноша, то ли старик, – и «никогда – зрелый возраст». Юношеские страсти в сочетании с претензиями на учительство, и это при отсутствии подобающей зрелому мужу ответственности: шестидесятилетняя автор «Воспоминаний» указала, вероятно, на самую знаменательную грань личности мистагога. Запомнившийся ей на всю жизнь облик Зиновьевой – также почти ее «икона»: «небрежно разрисованное лицо», «бровь, криво сбегающая над огневыми синими глазами, и сколотый булавками красный хитон». Это трагическая маска, архаичная, грубо сработанная и при этом поразительно живая; и Зиновьева как раз позиционировала (и, видимо, осознавала) себя в качестве героини античной драмы. Проницательно определила Евгения Казимировна и суть тогдашней ситуации этой странной семьи. Их андрогинный союз достиг своего акмэ – предельного расцвета «творческой полноты», – но «полуденный час недолог»[584]. Действительно, супруги уже были накануне своих экспериментов по «жизнестроительству» и созданию на Башне «хоровой общины», которые вызовут – не пройдет и двух лет – серию катастроф. Уже спустя год в результате деятельности «гафисского кабачка» и попыток реально пережить душевные перипетии мифа об Эдипе[585] Иванов, как пишет Е. Герцык, превращается в «осеннее дерево с ободранной ветром листвой», Зиновьева же оказывается под ножом хирурга[586]. Однако их «зенит», утверждение ими жизни «в духе и красоте», Евгения увековечила, так что в иконографию хозяев Башни навсегда вошли черты «большого, героического» – «бетховенского» стиля[587].

В отношениях Е. Герцык с Ивановыми 1906 год был ознаменован лишь немногими встречами, последовавшими за их знакомством; гафисские «среды» Евгения, по-видимому, ни разу не посетила. Вновь на Башне Евгения вместе с сестрой оказались уже весной 1907 г. За время их отсутствия там завязались все сюжетные узлы последующей драмы. – В ноябре 1906 г. в башенный заколдованный круг вступают М. Волошин и М. Сабашникова. Будучи оба очарованы Ивановым, они поселяются на Таврической, 25 под башенными апартаментами; одновременно с ними на Башне водворяется А. Минцлова. Полуребенок, утонченная до болезненности и при этом талантливая художница, двадцатичетырехлетняя Маргарита Сабашникова, пребывающая в каком-то экзистенциальном недоумении от неудачного брака с Волошиным, сразу делается объектом жадного внимания обоих супругов: Городецкий получил отставку, и они ждали нового «третьего», дабы в тройственном браке осуществить ядро новой соборности, оргийной Церкви «неведомого бога»…

Именно на рубеже 1906–1907 гг. намечается внутренняя структура башенной общины. Будучи, по словам Иванова, «храмом», Башня имела, условно говоря, свое «святое святых», «алтарь» и «притвор». Иными словами, среди членов башенного союза выделились круги эзо– и экзотерический с рядом соответствующих градаций. Наиболее сокровенное происходило между Ивановыми и Минцловой. Познакомившись с последней, супруги признали в качестве духовного учителя эту визионерку, имевшую доступ в европейские теософские и антропософские круги, в самые закрытые масонские ложи. Зиновьева вступила с Минцловой в интимную переписку, Иванов видел в ней руководителя своей глубинно-мистической жизни. Уже в письме к Минцловой от 6 февраля 1907 г. мистагог называет себя ее «учеником» и отчитывается о результатах данных ему Минцловой медитаций. Это были дыхательные упражнения по типу йоговских: вдох и выдох следовало соединять с мысленным произнесением первой фразы Евангелия от Иоанна. Тем самым предполагалось подражание акту внутрибожественного рождения Слова – богоуподобление ученика[588], – После кончины Зиновьевой Иванов полностью отдаст свою судьбу в руки Минцловой; она же будет руководить его астральным «посвящением» в январе 1908 г., а впоследствии попытается вовлечь, вместе с Андреем Белым, в розенкрейцеровскую ложу…

Более внешний концентр Башни – это тройственные брачные союзы, замысленные в качестве ядра оргийной «Церкви» Эроса-Диониса. Перипетии «треугольника» с Сабашниковой оказались документально запротоколированными в целом ряде документов – в дневниках Волошина, В. Шварсалон, Иванова, в письмах последнего и Зиновьевой, косвенно – в переписке сестер Герцык… Суть башенного феномена связана по преимуществу с данным концентром: в религиозно-реформаторском проекте Иванова Башня была именно «Церковью», куда из эзотерического ядра шли духовные токи и руководящие идеи. Башня как дионисическая экклезия была призвана стать той искрой, которая подпалит Русь… Наконец, на самом «профанном» уровне Башня оказывалась литературным салоном. «Среды», спектакли, ивановский поэтический семинар и пр. – то, с чем в недавнем прошлом соотносили башенную идентичность[589], в действительности было лишь маской, обращенной к публике. Разумеется, Иванов придавал большое значение и этому антуражу: в широкие общественные слои его идеи просачивались – пускай и в разжиженном виде – как раз через участников «сред» и семинаров. Да и наиболее выдающиеся лица из ивановского окружения принадлежали именно к данному – «профанному» концентру: не что иное, как человеческая значительность и внутренняя независимость (вместе с духовной брезгливостью) побуждала Бердяева, Блока – и даже Андрея Белого – сохранять «пафос дистанции» по отношению к духовным «глубинам» Башни… Но поскольку в символистском мировидении эзотерика, религия и эстетика не имели четких границ и переходили одна в другую, соответственно этому были размытыми и башенные концентры. Так, «гафизиты» (в первую очередь М. Кузмин), не будучи «посвящены» в «последние» тайны Башни, тем не менее в своем «жизнестроительстве» «работали» на ивановский проект новой Церкви. Равно и сестры Герцык, промыслительно сохраненные от участия в содомских «треугольниках», знали их идейную подоплеку и, сверх того, реально почувствовали жуткую прельстительность, острое притяжение башенных бездн…

Вячеславу Иванову выпало счастье стать единственным избранником Евгении Герцык; возвышенное и при этом пылкое чувство к тому, кого она считала возлюбленным и учителем, Евгения пронесла через всю жизнь. Иванов не оценил этого чистого, ставшего со временем христиански-жертвенным, отношения: ему не удалось превратить Евгению в бесноватую «менаду» и подчинить себе, – интерес мистагога к «сестре» быстро угас. Трудно сказать, когда влечение Евгении к Иванову-литератору сделалось женским чувством; во всяком случае, до смерти Зиновьевой (октябрь 1907 г.) никаких признаков такой метаморфозы в документах мы не находим, благоговение же сопутствовало всем без исключения и последующим упоминаниям Евгенией супруги Иванова. Евгения позволила себе полюбить Иванова, уже сделавшегося свободным человеком, – иначе произошло с Маргаритой Сабашниковой, ставшей ее соперницей. В 1907 г. Иванов оказался предметом любви этих двух удивительных девушек, – мистагогу не хватило мужских, человеческих, духовных сил, чтобы достойно разрешить непростые обстоятельства, инициированные им самим. Когда Маргарита, глубоко оскорбленная Ивановым, ранней осенью 1907 г. гостила в судакском доме сестер Герцык, Евгения стала свидетельницей начала ее работы над картиной, в символах представлявшей тогдашнюю жизненную ситуацию их обеих. Картина (она так и не была окончена) иллюстрировала образы стихотворения Иванова «Виноградник Диониса»: Дионис, которого художница наделила обликом мистагога, обходит свой виноградник в сопровождении двух жен в темных одеждах, своих служительниц. Жены эти, «Скорбь и Мука», по замыслу Маргариты, знаменовали ее саму и Евгению. Вряд ли Сабашникова попала здесь в точку – слишком разными в действительности были ее и Евгении роли при Иванове; однако в том, что Иванов внес в их жизнь только скорбь и муку, она не ошиблась.

Как и Евгения, Маргарита еще до личного знакомства с Ивановым нашла в его идейно-художественном мире «духовную родину»: вычурные стихи из «Кормчих звезд» она знала наизусть, а стремление соединить «греческое восприятие духовности в природе и христианство» ставило Иванова в глазах Сабашниковой даже выше столь чтимого ею Ницше[590]. Когда в ноябре 1906 г. Волошин и Сабашникова оказались на Башне, они тотчас же ощутили на себе власть магических чар хищной четы: «Придя к ним, я почувствовала себя зайчонком, попавшим в пещеру пары львов» (с. 51), – писала впоследствии Сабашникова в своих прозрачно-акварельных мемуарах, удивительно сочетающих объективность с интимной глубиной. Интуиция не обманула Маргариту: Ивановы искали нового «третьего» для любовно-культового союза и сразу признали подходящего кандидата в Маргарите. Спонтанная ненависть к ней Лидии обернулась почти тотчас же надуманным восхищением[591]; в тот же день она сообщает Замятниной: «Дивная у меня есть подруга: Сабашникова, художница, талантливая портретистка <…>. Она жена Волошина; странное, поэтическое, таинственное существо, пленительной наружности. Она пришла писать мой портрет, и тоже в красном и оранжевом»[592]. Иванов также быстро поддался дозволенной страсти к той, которую впоследствии воспел как «Психею», «Сирену Маргариту», «державную Нику» и т. п.[593] «Солнечному зверю», «злому жрецу»[594]было легко подчинить себе обоих Волошиных. Тридцатилетний «Макс» и его юная подруга не имели своего мировоззрения, отличаясь при этом каким-то роковым сомнамбулическим безволием: он чувствовал себя «недовоплощенным», она «часто сама себе казалась какой-то блуждающей тенью» (с. 145). По словам Маргариты, «Макс и я, мы шли по жизни, взявшись за руки, как играющие дети» (там же); ничто не препятствовало им вступить в ту рискованную игру, которую вели Ивановы. Волошин еще во время заграничных встреч с будущим мистагогом загорелся желанием примкнуть к задуманному тем сообществу; Маргарита мечтала о духовном учителе… И вот, шаг за шагом, эти духовные странники стали втягиваться в «со страстью постигнутую идею» (с. 152) Ивановых. В своем ослеплении, зачарованные, они поначалу считали ее вершиной мудрости, святости, красоты…

Между тем Маргарита (не говоря уже о Волошине) вполне адекватно восприняла существо этой «идеи» и, духовно неграмотная, к тому же под влиянием Ницше умом отрицавшая мораль, не нашла в проекте Иванова ничего предосудительного. Она смутно осознавала, что находится на Башне «среди людей, у которых жизнь чувств шла анормальными путями» (с. 155): Иванов в своей загадочной «утонченности» ориентировался на общество мужчин, «тяжеловесную» по-микеланджеловски, похожую на льва Зиновьеву влек «закрытый круг женщин». «Из новых человеческих созвучий, – как вскоре поняла Маргарита, – должна, как они (Ивановы) уповали, возрасти новая духовность и облечься в плоть и кровь будущей общины; для нее они искали людей» (с. 155). Ее не смущало, что ей, избранному члену этой общины, надлежит считать духовными собратьями гафизитов – «развратных юношей» (Андрей Белый); также Маргарите импонировало ботичеллиевское имя «Примаверы», данное ей в Фиасе… Итак, она всем сердцем приняла «странную идею» Ивановых: «Когда двое так слились воедино, как они, оба могут любить третьего. <…> Такая любовь есть начало новой человеческой общины, даже Церкви, в которой Эрос воплощается в плоть и кровь» (с. 161). Не поселило сомнения в душе Маргариты и то, что ее Макса-то в «Церковь Эроса» не приглашали, и, более того, Ивановы усиленно старались разлучить ее с ним: «Вячеслав утверждал, что Макс и я – люди разной духовной породы, разных “вероисповеданий”, по его выражению, и что брак между “иноверцами” недействителен» (с. 161). К Волошину Иванов всегда относился почти с нескрываемым презрением. «Я тебя все-таки люблю. Не уважаю, но люблю»[595], – говорил, почти глумясь над ним, мистагог своему толстому, застенчивому гостю. Зиновьева, со своей стороны, ломая себя во имя «идеи», толкала Маргариту в объятия к мужу…

Поначалу замыслу «тройственного брака» Ивановых с Маргаритой как будто сопутствовал успех. 4 февраля 1907 г. Зиновьева поделилась с Замятниной: «С Маргаритой Сабашниковой у нас обоих особенно близкие, любовно-влюбленные отношения. Странный дух нашей башни. Стены расширяются и виден свет в небе (! – Н. Б.). <…> Вячеслав переживает очень высокий духовный период (! – Н. Б.)». Спустя месяц «Диотима» писала Минцловой: «В январе этого года <…> Вячеслав и Маргарита полюбили друг друга большою настоящею любовью. И я полюбила Маргариту большою и настоящею любовью, потому что из большой, последней ее глубины проник в меня ее истинный свет. Более истинного и более настоящего в духе брака тройственного я не могу себе представить, потому что последний наш свет и последняя наша воля – тождественны и едины». «Жрица Эроса», как и ее супруг, Зиновьева раскрывала Минцловой те внутренние «пути», по которым человека влечет «древний бог». Башенной «Диотиме» не откажешь в проницательности – простодушная Сабашникова перед ней как на ладони: «Вы знаете, как светло и крылато выступила в путь Маргарита. И начались откровения пути. Первое было красоты глубокой и потрясающей, целый новый мир для меня: – стихия ласки, где царицей Маргарита-девушка. Второе, что не имеет она никаких проходов к стихии Страсти и к стихии Сладострастия (которые, к слову говорю, взаимно враждебны одна другой). Третье, – что она соприкасалась с стихией Страсти сильными <темными?>, страшными толчками, глухонемыми – в первой юности, в детстве и – утеряла все ходы. Четвертое – что Вячеслав взглянул в новый дивный мир. Помнйлось ему прозреть и обрести новую Любовь. Пятое – что муки крещения в Новую Любовь велики и огненны, и искушает сомнение» и т. д.[596] – Размышляя об этих темных путях со знанием дела, Зиновьева не учла вещей, ей недоступных, – вошедшие в плоть и кровь Маргариты через патриархальное воспитание строгую нравственность и доходящее до исступления целомудрие. Идеалом любви для Сабашниковой, по ее собственному признанию, был «fuoco spirituale» – духовный огонь, которым горели святой Франциск и святая Клара, беседуя о Боге. Этот идеал Маргарита безуспешно пыталась осуществить в своем браке, и уж, конечно, именно его она искала в «Церкви Эроса».

Между тем Иванову нужно было совсем иное. В сферу духа он надеялся проникнуть на крыльях экстаза чувственной страсти, – в ивановской идеологии это называлось соединением Неба и Земли. В Сабашниковой ему был нужен темперамент аннибаловского накала; встретившись с совсем иной натурой, с личностью к тому же весьма стойкой, он испытал жестокое разочарование. Как и Евгения, «менадой» Маргарита не была, – Волошин недаром называл ее «нежной зайкой». Именно по волошинским дневникам за 1907 г. ныне мы можем судить о том, чем в действительности оказалась попытка создать на Башне «Церковь Эроса», – автор «Зеленой Змеи» по понятным причинам об этой повседневной эмпирике умалчивает. Обобщенно говоря, это был ад для всех четверых, что и не удивительно – осуществлялся воистину адский проект. – Роль самого Волошина можно было бы назвать трагической, даже христиански-жертвенной, если бы… если бы все это не было делом антихристианским – извращенно-содомским, для взгляда извне – гадким и смешным, – если бы волошинская «жертва» не была гибельной для Маргариты. Обожая Иванова, благоговея перед ним как учителем, Волошин «отрекался» от Маргариты и всецело «отдавал ее» мистагогу, испытывая при этом безумную боль. Страдала от ревности и Лидия; однако вся соль замысла и состояла в победе над ревностью, в одолении естественной моногамности: здесь было само существо «Церкви Эроса» – общины в принципе полигамной. Потому именно Диотима призывала Волошина (а вместе и саму себя) культивировать каждый самый малый успех в этой борьбе – всякий проблеск любви, простой терпимости к «сопернику» или «сопернице», ибо это есть взошедшее в душе «семя» новой соборности[597].

Действительно, содомский «тройственный брак» был неким «путем» («чертовым путем» – как, в сердцах, однажды метко определила его Зиновьева[598]), если угодно – крестом греха, своеобразной темной аскезой, внутренним «деланием» прельщенных. – Однако Волошин страдал вовсе не от одной ревности. «Любить Вячесл<ава> вместе с Аморей – это единственный путь»[599], что можно признать. Но Маргарита не скрывала от мужа, что Вячеслав избивает ее, пытается изнасиловать, и одновременно признавалась: «Мне было сладко, когда он бил меня»[600]. Евгения Герцык в своих «Воспоминаниях» замечает, что идея «древнего оргиазма» в «жизненном быту» Иванова, «как бы становясь пародией, гримасой на себя самое, принимала уродливые формы садизма и мазохизма»[601]. В «Церкви Эроса», в интимном общении с «Сиреной Маргаритой», обнажались сатанинские недра натуры «учителя», одержимого, помимо похоти, волей к власти. «Я буду покорной, Макс. Он мой учитель. Я пойду за ним всюду и исполню все, что он потребует, Макс. Макс, я тебя никогда так не любила, как теперь. Но я отдалась ему. Совсем отдалась. Понимаешь? Тебе больно? Мне не страшно делать тебе больно. Я гвоздь. Я и его распинаю, и тебя»[602]: горячечный бред Маргариты выдает, что и ее захватила страшная садомазохистская стихия. Доведенные до своих пределов, ничем не будучи удержаны, «слишком человеческие» чувства вырождаются в демонизм. Догадывались ли сестры Герцык, оказавшиеся на Башне одновременно с Волошиными, что попали на самом деле в сумасшедший дом, что вокруг них бушует вихрь безумных идей? Маргарита сознательно терзает Волошина «с полной уверенностью, что так надо», – через боль Макс «должен воплотиться»[603]; Волошин чувствует, что наконец «воплотился», ибо для него «теперь все боль», и целует в экстазе голову и руки Вячеслава[604]; Иванов по ночам своеобразными способами «испытывает душу» Маргариты, считая при этом, что поступает «свято»[605]; Лидия «мучится в одиночестве» и то ли «хочет уйти», то ли намеревается вовлечь в «брачный союз» и Волошина[606]. При этом все участники этой драмы «больших чувств» убеждены, что «встали на путь», что им открывается «свет в небе», сама «красота», что их переживания высокодуховны… Дневник Волошина – замечательный документ, словно лучом высвечивающий само существо русского декаданса, позволяющий заглянуть в его «святое святых», изображая в деталях «жизнетворчество» деятелей Серебряного века.

Хотя речь сейчас у нас идет о весьма незаурядных людях, их жизнью в тот момент была борьба вполне элементарных страстей – похоти, ревности и жгучей ненависти; из этого болота пытались вырваться умственно-волевым усилием. Изначально антихристианский, этот союз был обречен стать клубком сплетающихся в ярой схватке змей[607]. Правда, в своем ослеплении его участники не потеряли надежды на успех их замысла, однако уже к середине марта силы их иссякли, что побудило к расставанию: Волошин уехал в Коктебель, Сабашникова – поначалу в Царское Село. Оставшись вдвоем, Ивановы, по-видимому, приняли решение дать отставку Маргарите в качестве третьего члена их союза. «В Маргарите нет ритма, она больна», – таково было заключение Иванова[608]. Однако потерять Сабашникову для мистагога было непросто. Еще в апреле он писал ей: «Если я пройду через некие тесные врата, то выведу и Лидию, и мою Маргариту, которой я поручен, как она мне, – выведу из царства теней»[609], – мысль об индивидуальном посвящении в нем забродила еще до кончины жены. Однако из своего летнего посещения Загорья – имения Ивановых – по пути к мужу в Коктебель Маргарита выносит лишь чувство оскорбления, переросшее в нервное заболевание[610]. Это состояние могло только обостриться после получения ею письма от супругов из Загорья. Зиновьева пыталась оправдать нелюбезный прием соблазненной жертвы их проекта: «Я переживала кризис в собственном моем романе с тобой, который (кризис? роман? – Н. Б.) оказался глубже и сильней, чем я думала». Иванов же фактически объявлял Маргарите о разрыве с нею, при этом его инициативу хотел переложить на нее. «Дух Свободы веет над нами, и да будет меж нас дух огненный и жизнь, – велеречие мистагога, камуфлирующее его действительный замысел, в 1909 г. послужило для Маргариты поводом вернуться на Башню, предъявляя права на ее хозяина. – Будь свободна, иди, куда поведет тебя твоя свобода. Я верен обету, тебе данному: ты всегда можешь прийти ко мне, как к себе самой. Но я никуда не зову тебя и ничего от тебя не хочу. Я очень светел и спокоен (! – Н. Б.). <…> Поцелуй от меня Макса <…>»[611]

В разрушении «Церкви Эроса» с «третьей» Маргаритой не последнюю роль сыграла Минцлова. Надо сказать, что «духовное ученичество» у Иванова Волошина и Сабашниковой, давних знакомых Минцловой, ею в принципе горячо приветствовалось. В письме к Сабашниковой от 20 февраля 1907 г. визионерка называла Иванова «светлым богом» и особо восхищалась его эфирным телом: «Я никогда не видала столь совершенного существа»[612]. Однако затем, узнав всю подноготную «Церкви Эроса», а также столкнувшись с ужасом родителей Маргариты перед «тройственным браком», куда вовлекли их дочь, Минцлова – еще до кончины Лидии – пыталась вмешаться и разлучить Маргариту с Ивановыми. Именно Минцлова открыла глаза Волошину на истинное отношение башенной четы к Маргарите: «Вячеслав не любит ее. Он к ней относится равнодушно. Лидия ее ненавидит, как ненавидела тогда, в самом начале, в Петербурге»[613]; дальнейшее во многом подтвердит правоту слов Минцловой. Наконец и до Волошина дошло, что «Вяч<еслав> не учитель», что, осуществляя «власть над всеми», он «ломает людей»[614]. – После кончины Лидии Иванов осмелится намекнуть Волошину на то, что считает оккультной причиной смерти супруги близость к ней Маргариты. Лишенная от природы жизненной силы, Маргарита невольно делается вампиром по отношению к окружающим – ее «оживляет» Минцлова, она же высосала жизнь и у Лидии[615]. По-видимому, Иванов и впредь удерживал и лелеял это чудовищное предположение. Когда после многомесячного пребывания в Германии в окружении Р. Штейнера в середине лета 1909 г. Сабашникова, сохранившая любовь к Иванову, с новыми надеждами появилась на петербургской Башне, Иванов бросил ей в лицо: «Вы сатанистка в глубине души». Теперь им владела демоническая страсть к покойной Лидии и, как отзвук этого чувства, – непреодолимое влечение к Вере Шварсалон как ее «иконе». В свете этих новых переживаний осуществлялась им и ретроспекция «Церкви Эроса» – ныне Иванов радуется своему тогдашнему поражению: «Моя любовь была в ритме 3, не 2, – к счастью, брак не совершился»[616].

Черту под «тройственным союзом» с Маргаритой подводит дневниковая запись Иванова, датированная 6 июля 1909 г.: «Как многоголовая змея, как гидра, у которой одна за другой отрубаются головы, извивается, клубится и надувается черной отравленной кровью, приподымаясь и вытягиваясь для нового нападения, эта колдунья (Маргарита), которая упрямится и не уходит и, быть может, надеется утопить меня». В марте 1907 г. Иванов и Зиновьева, по их словам, не могли жить без Маргариты; тем разительнее метаморфоза прежних чувств. «Молюсь Лидии об изгнании этого лика темной силы (силы Штейнера, медиумом которого, по мысли Иванова, была Маргарита. – Н. Б.), мне ненавистного ныне, несмотря на все усилия мои пребыть верным обету общения в свете и любви братской», – писал Иванов в состоянии одержимости новым мифом. Воспаленный мозг принял потусторонний ответ Лидии: «Со мною тебе нет опасности и Вере нет опасности»[617]. – Хотя самой Сабашниковой Иванов и говорил, что его отношение к ней не изменилось[618], в конце лета 1909 г. ее фактически изгнали с Башни.

Параллельно сюжету отношений четы Ивановых с Маргаритой Сабашниковой развивалась и «башенная» линия биографии Евгении Герцык, – линия «сестры». Остановимся на жизненных контактах этих двух соперниц. Характерно что в «Зеленой Змее» Сабашниковой мы не встретим ни единого упоминания о сестрах Герцык. Отчасти это, видимо, обусловлено антропософским ренегатством Евгении, но в основном связано с естественной антипатией к ней Маргариты (с неприязнью Сабашникова относилась и к Вере Шварсалон). – Между тем Е. Герцык в своих «Воспоминаниях» представляет Маргариту вполне дружелюбно: «Питать к сопернице примитивные злые чувства? Конечно же, нет. Но что же, если и вправду привлекательна и сразу близка мне Маргарита?» Построенный из точнейших деталей «феноменологический» портрет Сабашниковой, набросанный Евгенией, весьма меток: патриархальная основа – «английские блузки с высоким воротничком» – специфически восполнена в ней «утонченностью старой расы, и отрывом от всякого быта, и томлением по несбыточнопрекрасному». «На этом-то узле и цветет цветок декадентства»[619], – заключает Евгения, имея в виду не только Сабашникову, но и себя самое. Кульминация их общения падает на лето 1907 г. – после неудачного визита в Загорье Маргарита гостила у Герцыков в Судаке. Иванов был главным предметом их бесед. Обе считали себя его ученицами и при этом «многоумно» решали, куда ему следует вести их и чему учить. И обе же были влюблены в мистагога: страсть Маргариты находилась на подъеме, и она «печалилась, что жена мешает ему (Иванову) на его пути ввысь»[620]; Евгения держала свои чувства в узде. Занимались они тем, что пытались разыграть миф, созданный Маргаритой. Возникшая новая башенная троица (Иванов, Евгения, она сама), по ее мнению, соответствовала стихотворению Иванова «Виноградник Диониса», – для этого произведения ею был задуман живописный эквивалент. В судакском герцыковском винограднике, облачившись в специально сшитые по ходу дела костюмы, последовательницы башенного оргиаста представляли фрагменты мифологического действа, – Маргарита делала с них зарисовки для будущей картины. На этом полотне «Вячеслав Иванов должен был быть Дионисом или призраком его, мерцающим среди лоз», а Маргарита и Евгения – «Скорбь и Мука – “две жены в одеждах темных – два виноградаря…”»[621]

Сестры Герцык не оказали существенного влияния на Сабашникову, уже в 1908 г. навсегда связавшую свою судьбу с Р. Штейнером и вошедшую в его ближний круг. Напротив того, как раз со стороны Сабашниковой шло самое сильное воздействие на них антропософии. Антропософский импульс до Судака доходил и от Волошина, который сделался близким другом сестер. Читательницы текстов Штейнера, сестры тем не менее антропософской веры не приняли. Вступление Евгении в Антропософское общество летом 1913 г. было жестом отчаяния, вызванного крахом ее отношений с Ивановым; вскоре же последовал самый решительный отход Евгении от антропософии.

«Сестра»

Размышляя, по следам новейших исследований, об идентичности Башни, мы пока еще не обсудили одну из существеннейших ее граней. Сосредоточившись на идейном и культовом аспектах ивановской общины, мы до сих пор не ввели в оборот концепта семьи, неотъемлемого от всякого сектантского образования. Если классическая христианская экклезиология базируется на представлении о Церкви как Невесте Агнца-Христа (эсхатологический Божественный брак в нынешнем веке предваряется сакраментально-мистической церковной жизнью), то для сознания сектантского семейная парадигма имеет почти буквальный характер: члены секты непременно связаны узами родственными или квазисемейными, причем в замкнутых сектах весьма сильна также тенденция к общежитию. Башня на Таврической была классической мистической сектой (хлыстовского типа) уже по замыслу ее главы: основой общины была брачная пара мужчины и женщины, а прочие члены должны были подключаться к этому союзу посредством связей семейного типа – «мать – дочь – сестра», «отец – брат – сын»[622]. На Башне, кроме четы Ивановых, постоянно жил кто-нибудь из друзей; весьма часто отношения между хозяевами и гостями оказывались более тесными. Так, Сабашникова жила на Башне в качестве члена «тройственного брака» – ядра секты (Волошин был при жене); через Кузмина, в которого эпизодически влюблялся Иванов, осуществлялась связь мистагога с «гафизитами»; на Кузмина же «посягала» приемная дочь Иванова, впоследствии – его жена; Городецкий обитал на Башне (летом 1906 г.), будучи любимцем «учителя» и его мистериальным «сыном», а также «сыном – мужем» (по образцу Эдипа) его супруги и т. д. Об этих «семейных» (в прямом, а также культовом и содомском смыслах) башенных связях мы, впрочем, детально здесь рассуждать не станем. Отметим только особое место на Башне Минцловой: «духовная мать» четы хозяев, экстатическая пророчица, эротически привязанная к Иванову, Минцлова вносила в секту дух матриархата, языческой архаики. – Собственным же нашим предметом станет та роль «сестры», которую надлежало в башенной «семье» разыгрывать Евгении Герцык.

Имя «сестры» Евгения получила не непосредственно от мистагога: оно восходит к ее случайной встрече на Башне с Городецким в начале 1907 г. «Длинноногий студент с близко-близко, по-птичьи сидящими глазами и чувственным ртом», понятно, не вызвал восторга у Евгении, осведомленной о его особой близости к Иванову. Однако вечером Иванов сообщил ей об обратном впечатлении – в Евгении Городецкий признал сестринское сходство с Ивановым. Комментируя состоявшееся в тот самый момент наречение себя «сестрой», Евгения также подчеркивает в собственном восприятии Иванова «беспреградность, как с кровно близким, и в то же время странно волнующую». Попутно она вспоминает, что ее мачеха почувствовала в Иванове сходство с покойным мужем – отцом Евгении. «Непонятны иногда родственные сближения»[623], – замечает мемуаристка, как бы недоумевая от возникшей на Башне возможности одновременно видеть в Иванове «брата», «отца» и возлюбленного. Однако в башенной дионисийско-мистериальной действительности, в мире промискуитета и инцестов, подражающем первобытной «семье», такого типа «сближения» – в порядке вещей. В «сестре» Евгении льстил смысл двойничества, почти равноправного товарищества, идейного сотрудничества с тем, кого она считала гением, великим реформатором, носителем царского достоинства в сфере духа. Это имя было ее экзистенциальной опорой, тем мысленным домом, куда она спасалась от налетавших на нее «страсти, и чувственности, и вражды» к учителю, где ею врачевались нанесенные им глубокие раны. В миф о сестре Евгения вложила христианский смысл, что помогло ей преодолеть безответную любовь к Иванову, став в конце концов ему сестрой во Христе: воистину крестной была жертва Евгении, помогавшей Иванову в устройстве его венчания с падчерицей; самораспятием для нее стало прощение ему игрового отношения к ней…

Между тем, Иванов видел миф о «сестре» совсем под другим углом зрения. Можно попытаться поискать в его текстах ключ к его «братской» – прохладной эгоцентрической установке (Евгению он нередко использовал – как секретаря, литературного агента, домовладелицу и т. п.). Прежде всего обратимся к циклу из шести стихотворений «Песни из Лабиринта» (сборник «Сог ardens»): пятое из них было уже задним числом посвящено Евгении Герцык. Надо сказать, что данный цикл относится к шедеврам Иванова [624]. В нем последовательность смутных картин воспроизводит детский сон – грезу ребенка о его существовании до рождения; так же и жизнь взрослого конципируется как аполлинийское, в смысле Ницше, сновидение. Астральный лабиринт, царство мертвых, призрачных образов, где блуждает лирический субъект, – подобный опыт напоминает о мистике К. Г. Юнга. Ребенок оказывается свидетелем той встречи его родителей, когда он – «я», желающее родиться в мир, – приходит к ним со звездным лучом в руке. И как раз в этих пространствах – порогах, притворах – он обретает «Сестру», которая вручает ему светоносную нить – астральный луч, указующий путь в ночи земной жизни. Образ сестры для Иванова еще до знакомства с Евгенией ассоциировался с образом Ариадны, печальнейшей героиней греческой античности.

И я в притвор глубокий

Ступил – и вот Сестра.

Не знал я сестры светлоокой:

Но то была – Сестра.

И жалостно так возрыдала,

И молвила мне: «Не забудь!

Тебя я давно поджидала:

Мой дар возьми в свой путь».

И нити клуб волокнистый —

Воздушней, чем может спрясти

Луна из мглы волнистой, —

Дала и шепнула: «Прости! <…>»

(«Сестра»)

В даль тихо плывущих чертогов

Уводит светлая нить —

Та нить, что у тайных порогов

Сестра мне дала хранить…

(«В облаках»)

То, что в башенном «жизнестроительном» действе Евгения получила от Иванова роль его предвечной «Сестры» и одновременно духовной путеводительницы, свидетельствует о достаточно серьезных надеждах мистагога на эту свою «ученицу». Однако «Сестра» была обречена соблюдать некую дистанцию к нему, – роль сестры-Ариадны все же не только второстепенная, но и трагическая. Согласно греческому мифу, Ариадна была покинута Тесеем, который прежде получил от нее путеводную нить, проник в Лабиринт, убил Минотавра и благополучно выбрался наружу. Стенающую на пустынном морском берегу Ариадну приметил Дионис, и она стала супругой бога; все эти перипетии мифической героини счастья-то уж Евгении никак не предвещали.

В двойное имя сестры-Ариадны Иванов вкладывал и другие смыслы. Они выясняются из обсуждавшейся уже нами статьи «Ты еси» (1907) вместе с ее поздней (1920-х гг.) версией под названием «Ani-та». В этих работах под дионисийскую оргийную мистику подведен антропологический и «богословский» фундамент; сейчас же для нас существенно то, что их автор вовлекает в свой дискурс множество мифологических представлений. В основе построений Иванова – образ человека-андрогина платоно-соловьевской традиции, восполненной во второй статье концептами Юнга. Именно в версии «Anima» обнаруживается ивановская самобытная мифологема сестры-Ариадны[625]: Анима, душа человека, трактуется Ивановым в качестве «сестры» Анимуса – рассудочного «я», лишь в потенции «я» истинного («самости», «das Selbst»). Заимствуя у Юнга терминологию, Иванов переосмысливает ее в соответствии с собственным мифом. Это центральный для идеологии мистагога миф о растерзании Диониса безумной менадой, – миф, перенесенный во внутренний мир человека. Роль менады при этом исполняет душа-Анима, восстающая на своего утратившего высшее достоинство «брата и супруга, Animus’a» в желании обрести его «в преображенном инобытии, озаренного ему присущим сиянием, которое он потерял в земных делах и заботах»[626]. При этом Анима чает собственного обо́жения и спасения в мистическом браке с Анимусом. Тем самым мифотворцем ставится цель восстановления андрогинной цельности человека, к чему, собственно, и сведено у Иванова сокровенно-антропологическое значение оргийного события. «Сестринство», таким образом, в понимании Иванова отнюдь не отменяет возможности «супружества», так что земные матримониальные порывы Евгении в принципе укладывались в парадигму ивановского мифа.

Как видно, имя «Сестра» семантически пересекалось в башенном мифе с душой-«Психеей». Но именем Психеи мистагог обыкновенно наделял Зиновьеву и Сабашникову; Евгении-«сореллине» в ряду ивановских избранниц принадлежало третье место… Миф требовал от Евгении готовности во имя совершенства восстать на «брата и супруга» в священном гневе, предполагал способность идти в этом гневе до роковой развязки. От этих-то языческих или африканских страстей Евгения, по своей природе, была бесконечно далека, – «менадой», как раздраженно бросал ей «учитель», она действительно не сделалась. Видимо, как раз здесь надо искать исток их интимных расхождений, а вместе и причину провала надежд Евгении: «Вяч. Иванович нередко говорил мне, что я понимаю его с полуслова и до глубины, не мыслью, а инстинктом, – говорил это с умиленной благодарностью, а то и с гневом,

потому что находил во мне только зеркальность, только двойника своего, а не другую силу, родную, но перечащую, о которую выпрямились бы прихотливо разбегающиеся волны его мысли. Я же теряла себя в нем»[627], Евгения была склонна редуцировать данное ей на Башне имя – сводить прихотливое, в версии Иванова, «сестринство» к душевному двойничеству. Трагический аспект «Ариадны» она предпочитала не замечать (видимо, из инстинкта самосохранения), хотя именно он педалировался в посвященном Евгении ивановском стихотворении. Образ Ариадны был особо значим для Иванова потому, что он знал: Ариадна – это «наиболее загадочный и интимный символ ницшевской мифологии»[628]; сам мистагог усматривал в образе этой жрицы и супруги Диониса олицетворение души Ницше. Как мы помним, башенный «прозорливец» настаивал на том, что Ницше в Сильс-Марии пережил встречу с Дионисом, явившимся ему под видом Заратустры, – но мыслитель не опознал видения. Тогда «Anima Ницше (он называл ее Ариадной)», оскорбленная «слишком умным Animus’ом» – Ницше-позитивистом, «спасается, прячась в свой исконный лабиринт – в лабиринт своей первоосновы – в безумие»[629]. Итак, судьба Ариадны чревата безумием, что усугубляет трагизм этой фигуры (Иванов, как видно, весьма вольно обращался с классическими мифологическими сюжетами). Евгении следовало бы видеть в своем башенном имени определенное предостережение мистагога. И, по сути, ее башенная судьба и стала прорастанием этого имени-«семени»: Иванов поступил с Евгенией, как Тесей с Ариадной, – грубо говоря, соблазнил и бросил, оставив в экзистенциальной пустыне.

Конечно, трудно себе представить, что уже с момента знакомства с Евгенией Иванов принялся лелеять этот садистский проект. Он отнюдь не был злодеем и к красивой, умной девушке испытывал неподдельные симпатию и интерес. Но особенность мистагога была в том, что в своем поведении он руководствовался исключительно страстями и собственными умозрительными концепциями. Те, кто вовлекался в его орбиту, подпадали под действие роковых закономерностей, и Евгении так или иначе предстояло разыграть роль Ариадны. – Однако что для Иванова значила мифологема Лабиринта? Она образно представлена «Песнями из Лабиринта», воспроизводящими мир сонной грезы, призрачный для «дневного» сознания. Именно на этой реальности было сосредоточено внимание психоанализа, – выше мы уже обсуждали близость установок Иванова и воззрений Юнга. «В темных переходах лабиринта души, куда влечет экстаз, живет Минотавр и подстерегает путника, – двойственный образ ужаса и бешенства»: подобная интерпретация греческой мифологемы могла бы равно принадлежать и Иванову, и Юнгу[630]. Современники, наследники Ницше, оба они пользовались – приняв его из рук именно Ницше – образом Лабиринта. Истолковывали они этот образ весьма близко: Лабиринт – это дебри бессознательного, освещенные лишь тусклым лучом почти незрячего «я». Чтобы уточнить детали мифа о Лабиринте в понимании Иванова (а это имеет прямое отношение к судьбе Евгении Герцык), небесполезно обратиться к текстам Юнга. О своих экстазах владелец башни в Боллингене рассказывал на языке психологии, – юнговские категории могут прояснить выспренный стиль ивановских сообщений о вещах весьма схожих.

Как известно, Юнг задался целью поставить на себе самом эксперимент по прямому изучению бессознательного — антропологической реальности, проблематизированной Фрейдом. Опыт Юнга, названный им «диалогом с бессознательным», состоял в расковывании, освобождении собственных недр души: врач-психиатр, превращавшийся в мистика, давал волю своим эмоциям и сосредоточивал внимание на появлявшихся перед его внутренним взором «фантастических» образах. Тем самым он входил своим сознательным «я» в тот мир, который заурядный человек знает только как мир сновидений и который визионерам открывается в спонтанных прозрениях. Образы душевной «преисподней» (Фрейд), порой напоминавшие о персонажах древних мифов, Юнг идентифицировал в качестве «архетипов» бессознательного. В его терминологии, они обладали «нуминозностью» – были самостоятельными существами, способными подчинить себе «я» наблюдателя. Задача состояла в осмыслении этого странного и страшного мира, который Юнг называл «лабиринтом»: «К этим фантазиям, которые так волновали меня и, можно сказать, управляли мной, я испытывал не только непреодолимое отвращение, они вызывали у меня неописуемый ужас. Больше всего я опасался потерять контроль над собой и сделаться добычей своего бессознательного. Как психиатру мне было слишком хорошо известно, что это значит»[631]. Схождение во внутренний ад чревато безумием; согласно Юнгу, Ницше как раз захлестнула прорвавшаяся наружу душевная пучина. Гибель в «Лабиринте» имел в виду и Иванов, когда намекал на возможность неудачи дионисийского экстаза – «неправого безумия», видя ее причину в нехватке религиозной веры – веры в Диониса как бога.

Юнговское понятие анимы имело самое непосредственное отношение к его экспериментам по схождению в «лабиринт»: в них им руководил внутренний голос – вроде бы объективный и принадлежащий женщине. Со временем Юнг осознал: «“Женщина во мне” – это некий типический, или архетипический, образ, существующий в бессознательном любого мужчины. Я назвал его “анима”. Аналогичный образ в бессознательном женщины получил имя “анимус”»[632]. Итак, «анима» для Юнга была посредницей между сознанием и бессознательным: «Я всегда призывал ее на помощь, когда чувствовал, что мое душевное равновесие нарушено, что в моем подсознании что-то происходит»[633]. Не называя в связи с архетипом анимы имени Ариадны, Юнг тем не менее присваивает аниме функцию именно последней – функцию путеводительницы по «лабиринту», что у Иванова прямо обозначено как Ариаднина нить.

Сложный и глубокий опыт Юнга имел еще один аспект, важный для понимания сходных переживаний Иванова. «Мы всегда рискуем или пускаемся в сомнительное приключение, ступив на опасный путь, который ведет в глубины бессознательного <…>, – писал Юнг. – Подвергая себя этому рискованному эксперименту, я понимал, что нужна точка опоры, которая находилась бы в “этом мире”, и такой опорой были моя семья и моя работа. Я как никогда нуждался в чем-то нормальном, самоочевидном, что составляло бы противоположность всему странному в моем внутреннем мире. Семья и работа оставались спокойной гаванью, куда я всегда мог вернуться <…>. Погружаясь в бессознательное, я временами чувствовал, что могу сойти с круга»[634]. Такую «спокойную гавань» Иванов, вдохновитель башенных радений, обретал в общении с «сестричкой» Евгенией. Семья Герцыков, стержнем которой был крепкий дружеский союз Евгении и Аделаиды, была тихим убежищем в сравнении с башенным содомом. – В целом, надо сказать, в сложной башенной игре миф о «Сестре» осуществился в полной мере. Сама Евгения восполняла его важной для нее самой ролью ученицы и духовной последовательницы мистагога. Тексты Е. Герцык (вместе с некоторыми письмами и стихотворениями Аделаиды) помогают уточнить детали идеологии Иванова и прекрасно воспроизводят его человеческий облик. Попробуем воссоздать историю их отношений, как она отразилась в ряде документов.

* * *

Сближение Евгении с Ивановым началось сразу же после смерти Л. Зиновьевой-Аннибал 17 октября 1907 г. Намерения Евгении были, как говорится, вполне по-женски серьезными. При этом ее нравственное чувство не возмущалось – М. Сабашникова в ее глазах из игры уже вышла. Еще прежде смерти Зиновьевой Евгения написала своей подруге Вере Гриневич: «Маргарита пришла к сознанию, что ей нельзя, невозможно быть вместе с Лидией, и живет с мыслью, что все навсегда кончено»[635]. Когда же Лидии не стало, жизнь уже развела Евгению с Маргаритой, оставив Евгению убежденной во внутреннем разрыве Иванова с Сабашниковой. Вернувшись из Крыма в Москву в 20-х числах октября, Герцыки обнаружили телеграмму от Иванова с сообщением о кончине жены; через два дня сестры уже были в Петербурге, – они намеревались присутствовать при погребении Зиновьевой. Спустя примерно месяц Аделаида поделится с Волошиным воспоминаниями о тех тяжелых днях: «Мы увидались с ним (Ивановым) в день приезда на товарной станции, где стоял вагон с телом. В сумерках. Дождь шел. Он ждал нас и тотчас стал рассказывать о ее смерти. Он в последние минуты лег с ней на постель, поднял ее. Она прижимала его, легла на него и на нем умерла. Когда с него сняли ее тело, то думали, что он лежит без чувств. Но он встал сам, спокойный и радостный.

Ее последние слова были: “Возвещаю вам великую радость. Христос родился”. На похоронах было много народу и цветов. На венке Вячеслава было написано: “Мы две руки единого креста”. В церкви с одной стороны стояли литераторы. Городецкий рыдал как ребенок. А с другой – Зиновьевы – аристократы, кавалергарды»[636]. В запутанных отношениях двух богемных семей Аделаида, имея в виду и интересы сестры, держала сторону Волошина и надеялась на его воссоединение с Маргаритой после крушения «тройственного брака».

Ноябрь 1907 г. Иванов провел в Москве, – литературная суета помогла ему перенести боль от удара. Евгения влилась в его женский круг, который составляли Минцлова, Вера Шварсалон, А. Чеботаревская. Маргариты там не было: Минцлова запретила ей приезжать к овдовевшему Вячеславу, ибо, как впоследствии ехидно заметила Сабашникова, «сама хотела выступить в роли утешительницы»[637], Волошину Минцлова иначе мотивировала свое противодействие порывам Маргариты: «Над Вячесл<авом> страшная опасность. Над ним стоит смерть. <…> Ему нельзя видеться с Маргаритой. Теперь он хочет видеть ее из долга. Но земная страсть слишком сильна в нем. Он может переступить. И тогда он убьет себя»[638]. Сам Волошин, встретившись с Вячеславом в Москве у Герцыков, по его словам, «понял сразу, что у него (Иванова) нет больше любви к ней (Маргарите)»[639]. И Аделаида всячески раздувает затеплившийся в нем огонек надежды – Маргарита увидится с Вячеславом, который, сомнения нет, соединит ее с мужем[640].

Тем временем сама Аделаида страстно верила в то, что начался долгий путь ее сестры к Вячеславу: должен пройти какой-то срок, прежде чем «рассеется вся эта стая заслоняющих его, “берегущих” его людей»[641]. Минцлова убеждает ее: Маргарита будет отстранена, и именно Евгения заменит Вячеславу Лидию. Самой же Евгении Минцлова говорила: «Вы ему ближе всех. Берегите этот драгоценный, этот хрупкий дух. Охраняйте его»[642]. «Ты видишь, как ты нужна – и как все больше будешь нужна»[643]: без подобных слов сестры, без общей поддержки вряд ли робкая Евгения осмелилась бы питать какие-то надежды… С этими надеждами она и вступила в 1908 год – решающий для ее женской судьбы.

После кончины Зиновьевой башенная жизнь преобразилась: ее центром сделался культ усопшей Лидии. Отчасти это было спровоцировано Минцловой, которая прочно водворилась на Башне. «Она здесь, она близко, не надо отчаяния, она слышит, вы услышите…» – внушала она Иванову, убитому происшедшим[644]. События развивались в двух планах – явном и сокровенном. Михаил Кузмин, в то время также живший на Башне, свидетельствовал в своих текстах именно о внешних тамошних событиях. Согласно этому свидетельству, главной фигурой в башенном кругу сделалась Минцлова. Ее портрет, набросанный Кузминым спустя много лет, достаточно выразителен: «Анна Рудольфовна Минцлова была очень толстая пожилая женщина, в молодости воспитанная на французских романах XVIII века. Она была похожа на королеву Викторию, только белесовата и опухлая, как утопленница. <…> Мне Анна Рудольфовна давала уроки ясновидения, причем впервые я узнал, что воображение – младшая сестра ясновидения, что не надо его бояться. Давала она советы, причем сговорчива была до крайности. <…> Была ли она медиум? Всего вернее, но и кой-какое шарлатанство было в ней»[645]. Непосредственно по следам событий Кузмин изображал Минцлову совсем в неприглядном свете. В повести «Двойной наперсник» (лето 1908 г.) Минцлова выведена как шарлатанствующая визионерка Ревекка Вельтман, ищущая любви молодых людей; попутно автор изобразил (под видом романа Модеста Брандта и Насти Веткиной) несчастную любовь М. Гофмана к Вере Шварсалон, – повесть, понятно, вызвала гнев Иванова.

Наиболее обстоятельно ситуация на башне в данный период представлена в повести Кузмина 1912 г. «Покойница в доме». Семейная модель в ней несколько видоизменена в сравнении с оригиналом: если образы вдовца Прозорова, а также его детей Кати и Сережи прототипически восходят к Иванову вместе с Верой и Сергеем Шварсалонами, то реальная Минцлова в повести «раздвоилась» на сестер усопшей жены Прозорова Ирины. Это раздвоение отвечает двум функциям Минцловой при Иванове, согласно версии Кузмина: Елена – медиум покойной сестры, София – эротическая партнерша Прозорова. По-видимому, в башенном кругу бытовал слух, что Минцлова имеет свои виды на Иванова. В повести сестры покойницы внушают Прозоровым: «Ирина здесь, она нас не покинула, она нас слышит» (ср. с вышеприведенными речами Минцловой по версии мемуаристки Е. Герцык). В описание атмосферы в доме Прозоровых Кузмин вложил собственный башенный опыт: «Сердце бьется медленнее, мысли, чувства, желания ослабляются и тупеют, и живешь, как загипнотизированный, исполняя своими движениями волю и желания таинственных, страшных, дорогих и враждебных покойников». Заметим здесь, что тип мистики Иванова предрасполагал именно к медиумическим феноменам – явлению душ усопших, мифологических существ и пр. В соответствии с теоретическими декларациями башенного учителя, это была мистика анимы, души, а не трансцендентного всякой душевности духа. Ивановский эротический экстаз – антипод христианского трезвения, необходимого условия обо́жения личности: в опытах Иванова раскрывались темные недра подсознания, тогда как интенция исихастов устремлялась в сверхсознание.

Дополнительное подтверждение нашей характеристики мистического канона по Иванову обнаруживается при обращении к опытам Юнга. Как известно, Юнг начал свой духовный путь со спиритического вызывания мертвых, а затем через «диалог с бессознательным» и эротические эксперименты (в частности, тройственный брак) пришел к самому откровенному язычеству[646]. Изначальная установка Юнга на реальное проникновение в древнегерманскую мифологему «Земли мертвых» сохранилась у него на всю жизнь: «Имагинальный мир предков – юнговская внутренняя община – имел живое присутствие в его повседневном опыте»[647]. Сокровенный смысл юнговских исследований бессознательного – не что иное, как общение с усопшими; что-то почти федоровское (и уж точно – ивановское) слышится в рефлексиях этого опыта в его позднем тексте: «Душа, анима, устанавливала связь с бессознательным, и это была связь с миром мертвых – бессознательное соответствует мифологической “стране мертвых”, земле предков. <…> В “стране мертвых” душе дана таинственная способность оживлять предков <…>. Подобно медиуму, она дает мертвым возможность соприкоснуться с нашим миром»[648].

Через «медиумические» души Минцловой и Иванова пролегала дорога из Башни в тот мир, где теперь обитала Лидия. В повести Кузмина чувство близости потустороннего, отрефлексированное Юнгом, передано устами дочери Прозорова, прототипом которой была Вера Швар-салон: «У нас в доме, кроме нас, всегда присутствует невидимый, страшный жилец: он мил, дорог нашему сердцу, нашей памяти, но это – покойник! Минутами мне кажется, что я сойду с ума, если это будет так продолжаться. Единственное средство избавиться от этого – это отдаться вполне сладким и страшным чарам…»[649] Евгения и Аделаида, которые зимой 1908 г. много времени провели на Башне, также находились под властью этих чар…

Здесь надо отметить, что влечение Иванова в потусторонний мир все же несколько отличалось от соответствующего интереса Юнга: швейцарский психоаналитик искал встреч с предками, Иванов – продолжения и за гробом земной любви. Данная странная склонность была у Иванова как бы врожденной, речь идет не об одних магических практиках, последовавших за смертью жены. Мотив соединения с усопшей возлюбленной или любимым типичен для поэтов-романтиков, – достаточно назвать хотя бы «Коринфскую невесту» Гёте, «Гимны к Ночи» Новалиса, пару хрестоматийных баллад Жуковского, «Заклинание» Пушкина. Ранняя баллада Иванова «Лунные розы» – образец того же жанра; однако, думается, данный мотив не был лишь плодом романтического влияния, но представлял собой ярко выраженный архетип личности Иванова. Еще до знакомства с Зиновьевой, находясь за границей, Иванов написал загадочное эссе «Женский бюст» (1888), которое интересно связать с биографией его автора[650]. – Вот содержание эссе. На академической выставке скульптуры в Берлине Иванов увидел почему-то поразивший его надгробный женский бюст. Чисто художественное впечатление он пожелал восполнить, мысленно войдя в историю создания скульптурного изображения. Иванов представил, что моделью для художника была не посторонняя ему женщина, а покойная возлюбленная, – и поначалу им была изваяна ее статуя в полный рост. Далее русский мистик вообразил следующее. По окончании труда скульптору показалось, что его творение «оживает, возвращая ему потерянное счастье». Поняв ошибку, этот новый Пигмалион принялся бороться с иллюзией: он уничтожил все приметы телесного сходства – обрубил у статуи руки и пр., дабы придать условность изображению. В конце концов статуя была им превращена в бюст. Все дальнейшие движения души скульптора суть его реакция на окончательность, необратимость ухода любимой женщины из мира; создание бюста — знак признания художником этой необратимости. – Разумеется, мы имеем здесь дело с фантазиями Иванова, но крайне примечательно то, что впоследствии, потеряв супругу, Иванов погрузится в те же самые, в семантическом отношении, переживания, которые в эссе «Женский бюст» он присвоил скульптору. Словно видя мысленным взором себя самого у одра Зиновьевой, Иванов рассказывает о чувствах художника, взирающего на бюст возлюбленной: «Его любимая женщина была полужива; смотрела на него, безмолвно говоря понятные ему речи, улыбалась понятною улыбкою, любила его, принадлежала ему. И она же на глазах его постепенно переходила в камень <…>. Она еще существовала для него, но она уже делила свое существование между ним и смертью»[651].

Именно в этот призрачный мир полубытия Иванов погрузится в начале 1908 г., когда, будучи вдохновляемым Минцловой, в ночных сновидениях станет переживать одну за другой встречи с умершей супругой, считая эти события более реальными, чем дневное существование. Художник из эссе «Женский бюст» на этой стадии «диалектики» своего чувства к покойной останавливается. Страх того, что стихия камня поднимется и поглотит ее лик, оказывается преодолен: влюбленный «убедился, что его сокровище не будет отнято от него. Он был счастлив и делил жизнь между действительной жизнью и мечтою». – Как видно, со смертью возлюбленной вымышленный персонаж ивановского эссе смирился лишь наполовину. Утрату компенсировала «мечта», рискованно сближающаяся с магией и некрофилией, – двусмысленность текста, иллюстрирующего умозрительную формулу «любовь сильнее смерти», в реальных ситуациях допускает выход в разные практики. Персонаж ивановского эссе в конце концов понял, что отныне «жизнь была для него возможна только при условии безумия»[652]. Но сам Иванов идеальными «безумными мечтаниями» не довольствовался. «Полужизнь» Лидии открывалась ему в январских видениях 1908 г., в автоматическом письме, в «беседах» на могиле и т. п. Ему же хотелось большего – от призрачной он стремился к более реальной, «реалиорной» реальности. Уловить и удержать жизнь Лидии он впоследствии попытается через ее дочь Веру, использовав ее то ли как живую «икону», то ли – в духе эссе «Женский бюст» – в качестве надгробия…

Под брак с падчерицей был подведен фундамент идеологем и символических видений, действительность которых была, в глазах Иванова, засвидетельствована Минцловой.

Итак, попавший в начале 1908 г. на Башню гость оказывался то ли на спиритическом сеансе, то ли в склепе: в сгущенной мистической атмосфере появлялись таинственные фигуры, слышались запредельные голоса, – кто оставался ночевать, видел особенные сны… Однако в тайниках Башни действовала железная воля – воля к чуду, к знанию последней тайны, воля к власти над жизнью и смертью, захватившая Иванова. Минцлова шаг за шагом вела его к «розенкрейцеровскому посвящению» – к тому высшему гнозису, который, как верил мистагог, сообщит ему магическую силу для воссоединения с усопшей Лидией[653]. «Я должен, должен узнать все, что она (Минцлова) может открыть мне», – страстно убеждал Иванов влюбленную в него Евгению[654]; вряд ли девушка догадывалась о том, что Иванову сейчас совсем не до нее… – Начиная с 25 декабря 1907 г., в ночных сновидениях Иванов, как бы в полном сознании, созерцает картины не похожего на эвклидовский потустороннего мира: там разыгрываются события, в которых вместе с ним участвуют Лидия, духовные существа, мистические животные и пр. Этими созерцаниями мистагог делится с Минцловой, своей духовной наставницей, и та истолковывает ученику их смыслы. По убеждению Минцловой, видения Иванова символически воспроизводили розенкрейцерский посвятительный ритуал, преобразующий природу человека: в ходе видений шла таинственная работа духовных сил над «высшими телами» Иванова, направленная на его превращение в истинного гностика. Иванов пережил мистическую смерть, символом чего было троекратное узрение им самого себя в гробу, – прозвучали три удара «Великого Колокола»: так, пользуясь масонским языком, определила Минцлова совершившееся с ним мистическое событие. Вслед за тем началось, по словам визионерки, собственно посвящение, которое Иванову надлежало получить от Лидии, игравшей роль Беатриче при Данте. В результате всего этого в Иванове родился новый духовный человек и он осознал себя в качестве «реалиста», художника-теурга (плодом этого осознания стал трактат «Две стихии в современном символизме»). «Посвящение» вызвало и рост амбиций мистагога: летом 1908 г. в судакском доме Герцыков он уже позиционировал себя в качестве основателя новой религии, – право на это и необходимые оккультные качества был им обретены именно в «посвящении». Прозрачно намекнув на то, что он обрел знание «последней истины о вещи сущей воистину» и нашел путь «а realibus ad realiora», Иванов теперь претендовал на «разоблачение неслыханной тайны о вечных богах» и новое мифотворчество[655].

Укладывается ли опыт Иванова в границы «визуальных и слуховых галлюцинаций», как полагает позитивно настроенный исследователь, приходя к выводу, что свое «посмертное эротическое влечение к Зиновьевой-Аннибал» Иванов расценил как «путь мистического ученичества»?[656] Или же к «инициации» Иванова правомерно отнести исследовательское суждение о Юнге – «его видения были опытом посвящения в мистерии языческой античности»[657] – и признать за хозяином петербургской Башни языческую идентичность? Или же, наконец, следует видеть в Иванове прельщенного мистика, жертву игры темных сил, обернувшихся светоносными образами?.. Так или иначе, глубоко нехристианский характер ивановского «посвящения» очевиден. С этим связана как последующая радикализация язычества Иванова, так и принимаемые им в ближайшие годы нравственно сомнительные жизненные решения.

Зимой и в начале весны 1908 г. сестры Герцык провели на Башне немало часов. В этих молодых, духовно взволнованных женщинах Иванов нашел преданных друзей и страстно заинтересованных учениц; предложение Аделаиды приехать летом к ним в Судак было с готовностью принято мистагогом. Переживший серию «аполлинийских» видений, Иванов ощущал себя носителем высшего знания, на которого возложена миссия учительства. По словам Евгении, одним своим видом он «без слов свидетельствовал» о «мистической тайне», что влекло к нему сердца духовно ищущих дам[658]. Едва ли не первой ученицей Иванова после его «посвящения» сделалась не только восторженно-доверчивая, но и весьма умная и духовно одаренная Аделаида Казимировна. Еще в 1904 г. она написала стихотворение, впоследствии, уже после знакомства с Ивановым, названное ею «Предчувствие Вяч. Иванова». Основа его – символ клада, который охраняет лирическая героиня. Клад этот – мировая тайна и одновременно загадка ее собственного призвания; добыть клад можно только с мужской помощью. Образность стихотворения допускает равно эротический и «посвятительный» смыслы – ожидаемый гость может быть как возлюбленным, так и судьбоносным наставником, благодетелем человечества:

Я знаю: витязь

Придет могучий,

С рукою сильной,

Со взором жгучим…

Добудет клад он

Из темной бездны

И миру кинет

Потоком звездным…

Эротические возможности этой символической парадигмы, ввиду любви к Иванову Евгении, были подавлены в зародыше; ожидание Аделаидой духовного наставника при встрече с Ивановым было на какое-то время удовлетворено. Мистагог мгновенно вошел в роль – однажды вечером «остро, пронзительными вопросами стал допытываться, куда я иду, что я буду делать со своей душой и т. д.», – рассказывала Аделаида подруге[659]. До своего обращения в православие (которое Евгения и Аделаида приняли в 1911 и 1915 гг. соответственно) сестры Герцык представляли себе духовную жизнь в теософском ключе: их мачеха всерьез интересовалась теософией, как веру приняла учение Блаватской-Безант ближайшая подруга Евгении Софья Герье. В 1908 г. Иванов позиционировал себя в качестве «религиозной» альтернативы теософским наставникам, – кроме вышеупомянутых, также и Р. Штейнеру (тогда антропософия еще не выделилась из теософского движения), из-за чего у него часто случались стычки с Минцловой. Тем не менее мистагог признавал духовный приоритет визионерки, имевшей доступ к Штейнеру и в ряд европейских лож, которая всем своим поведением показывала, что живет на грани двух миров. В своих первых опытах «учительства» Иванов опирался на Минцлову, разыгрывая ситуацию Дельфийского оракула: Минцлова была Пифией, он – жрецом Аполлона, толкователем ее экстатических речей. Ярким свидетельством того, как действовала «духовная школа» на Башне, служит письмо А. Герцык к В. Гриневич от 6 февраля 1908 г., живо передающее – по следам события – переживания «ученицы»; нелишне будет привести большую выдержку из него.

«Душная маленькая комната, золотая голова Вяч<еслава> на коленях у А<нны> Руд<ольфовны> и ее каменное, как изваянное, лицо со строгими, знающими глазами. Он хотел, он властно требовал, чтоб она мне открыла о смерти, о жизни. Сначала он говорил сам о нетленности “тела”, о расцвете после смерти, о единственно возможном слиянии нетленного с нетленным. “Я был для вас учителем, но теперь я сам становлюсь учеником, и А<нна> Руд<ольфовна> будет говорить вам то, что я хочу, чтоб вы знали”. И он сел у ее ног и прижался к ней весь, прильнул, и она – холодная, огненная, как мрамор белая, острым шепотом стала говорить. Она так дрожала вся, так безумно волновалась, что это передалось мне, и напряглась вся душа, стремясь уловить и принять в себя ее пророчества. Но я ничего не слышала от волнения, а она не могла повысить голоса – и тогда Вяч<еслав> стал записывать, писать под ее диктовку отрывочные тихие слова, обмениваясь с ней взглядами, спрашивая, возражая. Я сидела на ковре около нее и ждала. Потом он дал мне лист, и я читала, он принес стихи свои о том же и пояснял их… Потом зоркими вопросами они (больше он) стали узнавать мою душу, ступень, на кот<орой> стоит она, сферы, открытые ей. Самыми бедными, неукрашенными словами, самыми честными отвечала я, заботясь только, чтоб была правда. Как перед судом, как перед Богом. И так темна и убога казалась я сама себе и жизнь моей души, что были страданье и стыд. Не знаю, поняли ли они, сумела ли я формулировать. Но они (говорил собственно Вячеслав, но все время спрашивал ее, как бы творя ее волю, обращаясь к ней, а не ко мне) сказали, что я уже нахожусь на мистическом пути, и миссия моя – любовь, чистая, безгранная, не хотящая ничего для себя любовь. Они сказали, что я еще не имею права воспитывать, формировать чужие души, влиять на них, но я должна пока только “благовествовать о смерти и любви”[660] и гореть огнем, кот<орый> зажегся во мне. <…> Слабость у меня была такая, как после обморока». В результате «посвятительной» беседы Аделаида впала в «мучительное тягостное чувство» – ее мистически «обожгли», «избили» и заставили замолчать[661].

В своей неопытности Аделаида не догадывалась, что столкнулась с типично сектантским прельщением: «учителя» пытались втянуть ее в угарную мистическую круговерть, следуя при этом собственным амбициозным целям, – ее искания им были совершенно безразличны. Однако вера в их знание – «истинное, незыблемое, прошедшее через все искушения, строгое, налагающее неизмеримые обязательства»[662] – ослепляла ее. Аделаида была парализована внушенным ей «учителями» сознанием того, что она «в первый раз принята и призвана в мире Духа»; видимо, лишившись способности критически глядеть на вещи, в столбняке «глубокой торжественности минуты» она написала стихотворное обращение к башенным «наставникам»:

В. И. и А. М.

Правда ль, Отчую весть мне прислал Отец,

Наложив печать горения?

О, как страшно принять золотой венец,

Трепеща прикосновения!

Если подан мне знак, что я – дочь царя,

Ничего, что опоздала я?

Что раскинулся пир, хрусталем горя,

И я сама усталая?

Разойдутся потом, при ночном огне,

Все чужие и богатые…

Я останусь ли с Ним? Отвечайте мне,

Лучезарные вожатые!

(Февраль 1908 г.)

Иванов, в свою очередь, в стихотворении «Психея-скиталица», посвященном «поэтессе Аделаиде Герцык», символически передал метафизику (какой она ему виделась) тогдашнего ночного разговора с Аделаидой, – Минцлова в нем представлена как «тайный Друг» лирического героя. Разговор оказался бесплодным, Психея-Аделаида ушла ни с чем, и стихотворение обрывается на цинически-безразличной ноте.

Безумная Психея,

Усталая от бега,

Стучится у порога

И требует ночлега;

И молит, ради Бога,

У вратарей – елея.

Горят, полны елея,

Семь свещников скудельных:

Сидел я с тайным Другом

В покоях подземельных[663],

Оставив дом свой слугам,

Когда пришла Психея…

«А где твоя Психея?» —

Наутро в кущах сада

Друг молвил. Обвевала

Нас росная прохлада.

Гляжу: под розой алой

Белеет покрывало,

И тлеет без елея

Разбитая лампада.

Как видно, между участниками всех этих башенных игр не существовало никакого действительного понимания – каждый был занят самим собой. И если заблуждения Аделаиды касались ее «духовного ученичества», то Евгения подпадала столь же роковым ошибкам в области ее интимных чувств. В то самое время, когда Иванов жил в ритме своего «посвящения» и искал мистических средств для встреч с Лидией, влюбленная в него Евгения думала, что заинтересованное внимание мистагога сосредоточено на ней. Ей казалось, что Иванов предчувствует начало новой жизни – жизни с ней, Евгенией; именно так она интерпретировала его слова, что «не будет “монастыря”, а будет жизнь»[664]. От Маргариты Иванов на словах подчеркнуто дистанцировался, – однако Евгения не приняла в расчет факта ставшего устойчивым присутствия в его жизни Веры – о ней все думали как о приемной дочери Иванова. Маргарита в отношении дочери Зиновьевой оказалась проницательнее Евгении. Увидев Веру во время визита в Загорье летом 1907 г., она прозорливо оценила новую ситуацию: «Вера, восемнадцатилетняя красивая блондинка, была, казалось, теперь третьим членом (мистериального брачного) союза», вытеснив из него – а также из сердца мистагога – ее, Маргариту[665]. Конечно, полигамная (или похотливая, как признавался сам мистагог) его натура отнюдь не восставала против Евгении, однако в «нежные» и «страшные» ивановские взгляды, в «братские» признания в любви и сомнительные нашептывания («Какая вы хрустальная сегодня»[666]) Евгения вкладывала слишком значительный – единственно возможный для нее смысл.

В действительности симметрии в их отношениях не было, Евгению Иванов отнюдь не признавал за суженую. Идеолог «соборных» браков, в жизни он оказался однолюбом: в Вере, пробуждавшей в нем «темное и роковое желание»[667], которое неуклонно нарастало, Иванов ощущал не самостоятельную личность, а средство для воссоединения с ее матерью. Характерно ивановское видение того периода, описанное в дневнике: «Лидию видел с огромными лебедиными крыльями. В руках она держала пылающее сердце, от которого мы оба вкусили: она – без боли, а я – с болью от огня. Перед нами лежала, как бездыханная, Вера. Лидия вложила ей в грудь огненное сердце, от которого мы ели, и она ожила; но, обезумев, с кинжалом в руках, нападала в ярости на нас обоих. Потом вдруг смягчилась и обняла нас обоих, и, прижимаясь к Лидии, говорила про меня: “он мой?” Тогда Лидия взяла ее к себе, и я увидел ее поглощенною в стеклянно-прозрачной груди ее матери»[668], Вера в этом видении, как и в жизни, скрыто враждебно противостоит матери и Иванову в их гармоничном единстве; однако собственной, отличной от их жизни у нее нет, и в конце концов она – в глазах Иванова – сливается с матерью, сохраняя при этом подчиненное положение. Впоследствии соблазн делается еще более радикальным – предполагаемое отношение матери и дочери переворачивается, и теперь Лидия вселяется в Веру, становящуюся материнской «иконой» для вожделения Иванова. «Отец дает воскресение в теле мне, – записывает находящийся в трансе Иванов загробные речения “Лидии”. – Отец волит твоего воскресения в Духе. Дар мой тебе дочь моя, в ней приду» [669]. Не случайно предававшемуся темным мечтаниям «духовному учителю» приходила на память история библейского Лота; но не успокаивал ли мистагог себя тем, что сожительствовавший с дочерьми древний Лот вроде бы почитается за праведника? – Так или иначе, от записи к записи в дневнике с каждым днем нарастает содомская, – более того, черно-магическая составляющая ивановских замыслов. И вот уже в грезах Иванова Вера превращена в медиума – «Дорофею», сведена к чистой телесности, обезличена, принесена в жертву. «Я тороплюсь придти к тебе, вместе быть с тобой, – записывает «автоматическим письмом» мистагог. – Дорофея дар мой, ее живое тело тебе. Лидия. Ora Sempre»[670].

На фоне этой демонической вакханалии, в которую Иванова втянула Минцлова, что могла значить для мистагога безыскусная любовь Евгении? Моментами он пытался охладить ее чувство и осторожно отвратить от себя, намекая, что от Лидии никогда не отступит: «Вам не кажется, когда Вы идете ко мне, что Вы опускаетесь в склеп?»[671] – спрашивал он Евгению. «Я, живая, всегда буду среди не-живых. И это не слова»[672], – умная Евгения о многом догадывалась: «Вяч<еслав> страстью своей теперь в мистике, а ко мне обращен только лаской»[673]. – Между тем сама тридцатилетняя Евгения вела тогда то ли легкомысленно-девчоночью, то ли в духе башенных тройственных союзов игру: «двоих любить – никому не отдаваться» [674]. Издатель Дмитрий Жуковский, познакомивший Евгению с Ивановым, теперь, по его собственным словам, питал к ней ту «небесную страсть, когда любишь женщину и ни за что не решаешься прикоснуться к ней»[675], тем самым ставя ее в положение избранниц Блока и Волошина. От Евгении Жуковский просил только духовного водительства, что ей льстило. Однако обращение традиционных ролей, главенство над мужчиной, ее не увлекало: «Я не могу его полюбить, пот<ому> что он духом своим не удовлетворяет меня, пот<ому> что ему некуда вести меня»[676]. Некоторые угрызения совести на этот счет («боль оттого, что нельзя принять любовь», – «преступление против закона любви»[677]) в атмосфере «зреющего счастья», которым упивалась Евгения, рассеивались, «пот<ому> что Христос – Дионис»[678]. Как видно, свой жизненно-судьбоносный – женский выбор Евгения осуществляет, привлекая ивановскую идеологему, которую на Башне подводили под полигамную практику «размыкания колец». Ее чувства были наполовину головными, подогревались литературой, – в своем «жизнестроительстве» Евгения действовала как представитель Серебряного века.

«Христос – Дионис»: лозунг, которым Евгения оправдывала свое женское кокетство, обращает наши рассуждения к вещам более интересным – к ее башенному «ученичеству» и тем идеям, которые Иванов намеревался нести миру после своего «посвящения». Именно тексты Е. Герцык содержат немало ярких свидетельств «учительских» амбиций мистагога. «Он хочет и верит, что будет религиозным реформатором, он уж намечает себе новый, не бывший путь в мистике – не одинокий, а общинно-мистический»[679], – сообщает с Башни Евгения своей подруге. Даже внешность Иванова меняется – он теперь выглядит как «власть имеющий»: «Вяч. Иванов этого периода очень отличается от того, каким был еще год назад: голос его крепче, мысль зорче, на месте прежней созерцательности или вакхической одержимости – волевая установка»[680]. По-видимому, Иванов, укрепленный «посвящением» и инспирируемый Минцловой, был готов вступить в бой с христианской традицией уже с открытым забралом. «Без внутреннего творчества жизнь религии сохранена быть не может, – она уже мертва, – писал он в своей программной на тот момент статье. – Творчество же религиозное есть тем самым и охранение религии» [681]. Цель и пафос религиозного творчества по Иванову – типичные для религиозного сознания Серебряного века: это соединение христианства с язычеством, а на самом деле – подмена трансцендентного христианства религией и мистикой земного бытия, что и обозначалось ивановским тезисом о тождестве Диониса и Христа.

На тот момент ивановское неоязычество осознавало себя и в ницшеанской формуле «верности земле». Создаваемая новоявленным «посвященным» религия ядром своим имела «мистерию брака между Логосом и Душою Земли»[682], – свои эротические сны он, надо думать, считал «посвятительными» ступенями именно к этой вселенской тайне. Евгения свидетельствует, что «верность земле» для Иванова означала проповедь матриархата, – смысл, уж никак не предусмотренный Ницше: «Поворот к земле <…> на первых порах принимал у него форму исступленного культа женского начала. Оно заливает все в мире, утверждается как женское единобожие, как стихия, в которой сладостно потонуть»[683]. Трудно сказать с определенностью, как Иванов представлял себе культовую сторону нового матриархата, – быть может, в духе уже опробованной в петербургской практике «дионисийской» оргийности. Во всяком случае, «духовного учителя» вдохновил совет Евгении, в тот момент далеко зашедшей в своих религиозно-эротических фантазиях, – дескать, «он должен давать свою любовь всем жаждущим, приходящим к нему»…[684] Иванов ездил на беседы к хлыстовской богородице Дарье Смирновой, его занимала психология и мистика менады, и он требовал от своих учениц – в частности, Евгении – превращения в «менад». Вопреки христианству, Иванов-учитель призывал к ценностной сосредоточенности именно на гендерной стороне человека, что культивировалось как раз в древнем язычестве. Учение Фрейда о сублимации libido ближе к христианству, чем ивановская универсализация и сакрализация полового акта – кощунственные попытки мистагога с помощью соответствующих (ложно перетолкованных апокалипсических) метафор описать сферу Божества. «Христианство дало разрешение борьбе полов, – именно в этих идеях статьи 1908 г. “Древний ужас” Иванов пришел к согласию с хлыстовкой Смирновой[685]. – Мужеское как Сын, женское как Невеста, каждое действие как брак Логоса и Души Мира, Земля как Жена, стоящая на Луне и облеченная в Солнце при встрече Жениха, – вот символы раскрытой в христианстве тайны о женском и мужском, истинное проникновение в которую может быть только достижением внутреннего созерцания и опыта <…>»[686]. Иванов имеет в виду собственные «созерцание и опыт» «посвящения» в снах и соответственно – себя самого как тайновидца божественно-космического «брака»…

Надо сказать, что Евгения прилежно следовала призыву учителя к «чисто-женскому самоутверждению» во имя «окончательного раскрытия в человечестве идеи полов»[687]. В ней под влиянием Иванова постепенно крепла «вера в тайну женскую», «новую святость, женскую». Ей казалось, что именно с помощью ивановского учения можно постичь загадку ее судьбы: «Знаю, что и одиночество мое, и безбрачие нужно для того, чтобы во мне зрело не прежнее, монашеское, и не древнее, когда была мощь у женщины, а это новое, желанное». Уже утратив надежду на счастье в браке с Ивановым, она умоляла его как «брата» поднять ее до себя, «чтоб сбылось таинственное общение, имени которому я не знаю»[688]. И впоследствии, уже после принятия православия, Евгения пыталась найти себя в Церкви через мистерию Богоматеринства – в любви ко Христу уподобляясь Богоматери[689].

«Реформаторское учение» Иванова было не только неоязычеством – программой «примирения», а то и отождествления Христа с Дионисом. Вторая, не менее важная установка башенного идеолога предполагала отрицание ценностей христианской морали – новая религия «переоценивала», в духе Ницше, старые добро и зло. В 1908 г. эта переоценка выражалась, в частности, в ивановской апологии Люцифера — падшего ангела, традиционно понимаемого в качестве духа зла, дьявола. Тогдашний ивановский пантеон, таким образом, помимо Матери-Земли и Диониса включал и Люцифера. При этом, если следовать текстам Е. Герцык, Люцифер оказывался в странной – опять-таки до тождества – близости к Христу. Вообще, как «теолог» Иванов – быть может, в пику Мережковским с их апофеозом «Святого Духа», Третьей Ипостаси, – вполне обходился двуипостасным божеством. «Само бытие, неисчерпаемость, полнота его – это для него Бог, это Отец», – толкует Евгения речи учителя. Отпадение человека от этого бытийственного целого грозит ему гибелью, – но «вот – быть может, на последней гибельной грани – в человеке родится Сын, Христос, луч света, от света всемирного зажженный. Сын, Люцифер, в первоначальном значении не мятежного духа, а светоносца…»[690] В этой выдержке налицо то ли манихейский дуализм – поднятие Люцифера до Бога Христа, то ли арианское сведение Христа к ангельской твари, то ли кощунственное отождествление Христа и Люцифера. Надо думать, существо «Люцифера» Иванову казалось близким его «Дионису», – в мистическом «сыновстве» (согласно Иванову, актуализируемом в человеке культово-оргийными средствами), таким образом, «Христос», «Дионис» и «Люцифер» означали примерно одно и то же. В одном из писем Е. Герцык начала 1908 г. из Петербурга описана беседа Иванова в его башенном кругу, во время которой учитель «творил откровения об отнош<ении> Люцифера к Дионису»: «По страшному и искаженному, “алмазному” взгляду А<нны> Р<удольфовны> я знала, что это самое, самое, что тут таинство высшего гнозиса, познавания»[691]. Иллюстрировал свои мысли Иванов «грозным религиозным судом» над Пушкиным: тот, дескать, «яговист – без люциферства – и потому без пути к Христу»[692]. Ибо «дисгармоничный» и «бедный» Пушкин противопоставил землю – небу, так как «бросил Ершову гениальную строчку: “Против неба на земле жил мужик в своем селе”»[693]; в своем «негрском грехе» он – лишь «правоверный мусульманин». Христианство же, соединяющее «небо» и «землю», нуждается, по Иванову, в «люциферстве». Но чаще мистагог в помощь Христу привлекал Диониса, так что возникает некоторая неясность относительно идентичности Люцифера в глазах Иванова. Встает вопрос: почему вообще в конце 1900-х гг. Иванов воспылал такой любовью к падшему ангелу?

О том, что дело тут не обошлось без влияния Минцловой, свидетельствует только что приведенная выдержка из письма Евгении к сестре. Но Минцлова выступала тогда как рупор идей Штейнера, – этим все объясняется. В учении Штейнера о космической эволюции Люциферу отводилась настолько достойная роль, что создаваемое им «духовнонаучное движение» Штейнер ставил в 1900-е гг. под знак именно Люцифера и называл редактируемые им журналы движения именем этого существа[694]. Отрицая его традиционно-христианское понимание, Штейнер в европейской традиции выступал как наследник «антихриста» Ницше, а также Гёте, чей Мефистофель, вопреки своим злым намерениям, творит добро. Учение Штейнера находится «по ту сторону добра и зла»: это «духовная наука», избегающая моральных категорий и напоминающая скорее мифологическую вселенскую драму с участием обитателей духовного мира. Люцифер был предметом постоянного внимания Штейнера, представлялся ему ключевой фигурой мировой мистерии, – можно здесь еще заметить, что культовая скульптурная группа, вытесанная из дерева самим Штейнером для Гётеанума, включала в себя и изображение Люцифера. Из многогранной, к тому же изменявшейся с ходом времени Штейнеровой концепции Люцифера мы сейчас выделим идеи 1900-х гг., которые могли через Минцлову дойти до Иванова.

В лекции, прочитанной Штейнером в Берлине 22 марта 1909 г., слушателям напоминается, что своим нынешним существованием, со всеми его особенностями, человек обязан именно Люциферу. Не кто иной, как последний «низвел человека на землю, втянул его в земное бытие, направив к земле страсти и вожделения»[695], – ранее человек был обитателем мира духовного. Вследствие этого человек «не только мог попасть под власть зла, но и получил возможность достижения сознательной свободы». По Штейнеру, именно Люцифер – тот самый дух, который принес человеку свободу, и в этом его великое положительное значение. Свободой, говорит Штейнер, человеку надлежит пользоваться для познания Христа – той силы, которая может вновь одухотворить человека. При этом основатель антропософии постулирует, что «через познание Христа он (человек) доставит искупление себе и люциферическим существам»[696]. В концепции Штейнера «Люцифер» не безнадежен – падшие духи могут быть «очищены в огне христианства», что зависит от гностических усилий человека. Более того, в христианскую тайну искупления, по Штейнеру, входит сотрудничество Христа с Люцифером: в день Пятидесятницы Христос посылает людям именно люциферическое существо, так что налицо «связь праздника Духова дня – Троицы – с люциферическим принципом»[697]. Для воцерковленного сознания кощунственно возведение к Люциферу события Пятидесятницы – основания Христовой Церкви, хулой представляются слова Штейнера: «Дух Святой есть не кто иной, как возрожденный и теперь в чистой, высокой славе восставший люциферический Дух, Дух самостоятельного, исполненного мудрости познания»[698]. Но Штейнер и его сторонники (которых он называл «детьми Люцифера») сознательно противопоставляли себя Церкви в качестве мирового «второго течения» – течения последователей Прометея, держащихся люциферической «свободы», несмотря на сопряженные с этим опасности[699], ныне исповедующих теософские воззрения и объединяющихся в масонские ложи. Для этих гностиков-модернистов «Люцифер восстает в новом облике и, как Дух Святой, может соединиться с Христом»[700]; «духовная наука» Штейнера именуется им «люциферической мудростью»[701]. «Страшно исказившийся» облик Минцловой во время ивановских «откровений» о Люцифере – знак не просто того, что мистагог затронул самый нерв их общего воззрения, но и причастности визионерки к тем «глубинам сатанинским», откуда исходят подобные идеи. Появившееся в тексте Е. Герцык представление о «Люцифере-светоносце», таинственно сопряженном с Христом, восходит – через Иванова и Минцлову – к Штейнеру. В цитируемой нами лекции последний набрасывает прямо-таки сценическую картину для мистерии: «Перед Христом несет факел возрожденный Люцифер, обратившийся теперь к добру Люцифер. Он несет самого Христа. Он – носитель Света. Христос – Свет. Люцифер, как гласит само его имя, – это “носитель света”»[702]. В этой сцене роли Христа и Люцифера уравнены. И новизна «христианства», по Штейнеру, в том, что «христианство» – это не что иное, как люциферианство: из двух божественных «сыновей» гностического мифа именно Люцифер избран Штейнером в качестве «великого учителя» новейшей мудрости, которая впоследствии назовется антропософией. От Христа Евангелия, Христа Церкви останется одно имя-оболочка, которая заполнится люциферическим содержанием[703].

«Евангелие еще не прочитано»[704], – говорил Иванов; ему очень хотелось вычитать оттуда идеи для своей религии «верности земле». Однако хотя он, по словам Е. Герцык, и не расставался с «потрепанной черной книжечкой», ее содержание знал на удивление плохо. Когда этот филолог-классик заинтересовался евангельскими контекстами слова «земля», он попросил отыскать их Минцлову. Та указала на Ин 8: 6 – эпизод с женщиной, «взятой в прелюбодеянии»: «Иисус, наклонившись низко, писал перстом на земле…» и т. д. Собственное минцловское толкование данного события не принадлежит дискурсу антропософии[705]: «Величайшая из тайн – врезывая в землю Слова, знаки любви и силы, Он освобождал свою Мать, свою невесту от плена Ночи и Тьмы, от глухой ущербной Луны к легкому, тонкому Серпу Месяца – и через него к Солнцу»[706], – в конце концов, Минцлова питалась не только Штейнеровой мудростью[707]. Иванов для своего доклада «Евангельский смысл слова “земля”» взял из этой «величайшей тайны» ровно то, что априори хотел найти в Евангелии, – мифологему Христа как «Жениха Земли»: в Ин 8: 6 Христос «вписал в Землю свой новый завет ей, <…> начертал знак свой на своей Невесте»[708]. Главное, что необходимо Иванову-реформатору, – это показать, что «земля» не отвергается Евангелием и что, следовательно, его собственная оргийная религия «верности земле» – не только ницшеанство (что очевидно), но и новое христианство. В Новом Завете мы находим неприятие мира, а отнюдь не Земли, – утверждает мистагог, судя по данному эпизоду из его биографии, вообще мало знакомый с евангельским текстом. Ему важно состряпать псевдобиблейский миф, и он воображает Землю в образе женщины у ног Христа – после изгнания из нее «князя мира сего». Для религиозного оправдания плоти и пола (чему эвфемизм – «Земля») никакого «Третьего Завета» не нужно – все это есть во «Втором», – такова ивановская реплика в адрес Мережковских. При желании в Евангелие можно «вписать» и Заратустру, и всего Ницше; подобные ивановские построения – не что иное, как декадентский аналог хлыстовской «экзегезы»…

Евгения впитывала как губка идеи ивановского «христианства»: измышления о «Христе-Дионисе», к которому ведет светоносец-Люцифер и с которым человек соединяется посредством оргийных исступлений, казались ей величайшим откровением, способным вдохнуть в человечество новую жизнь. Путешествуя, она подмечала в жизни народов то, как «они задыхаются в безвоздушной, безвлажной атмосфере Европы, отделившейся от Церкви», – наблюдала разные «бессильные» религиозные общества, тщетные попытки «возродить католичество». Только религиозному гению Иванова под силу спасти гибнущую Европу, – так верила Евгения. «Вы должны, дорогой, дать этому все, что можете, во всех формах», – лихорадочно писала она далекому (во всех смыслах) возлюбленному, пытаясь убедить его в том, что его деятельность «невероятно усилит жизненность в мире и ускорит его судьбу».[709] Себя саму в эти годы она готовит к роли Меланхтона при новоявленном «православном» Лютере, – роль толкователя и популяризатора исступленных речей учителя, чей критерий – «огонь – дух, веющий, где хочет». «Я не живу собой, я живу, приникнув словно к магическому кристаллу, в гранях которого – все», – так Евгения в дневниковой записи (3 октября 1908 г.) [710] определяет свое положение при Иванове. Летом и ранней осенью 1908 г. Иванов, Минцлова и Вера Шварсалон гостят в судакском доме сестер Герцык, и Евгения ежедневно присутствует при диалогах «лучезарных вожатых», а также удостаивается выслушивать ивановские «импровизации»: в Судаке у Иванова вызревает его «новое мировоззрение». «Когда я его всего узнаю – я обнесу золотой оградой и вдовицей в темных одеждах уйду дальше»: Евгения под «оградой» имеет в виду рациональную четкость догматов новой религии «верности Земле», которые предстоит сформулировать как раз ей, свидетельнице откровений. В ее исступленных мечтах встают грядущие поколения ивановских последователей, маячит образ некоего таинственного храма – скорее, новейшего завета: «Для детей это, которые придут, и для земли, потому что ей нужны храмы, – очертив же грани его (Иванова) духа, в этих линиях найду “закон” храма. Его дух – храмовой архитектуры. Храм этот – начертание имен. Имя и пламень – вот знаки его в веках…» и т. д.[711] Никогда впоследствии напряжение душевной жизни Евгении не достигало подобного накала, чему свидетели – судакские дневники лета – осени 1908 г.

К этим дневникам мы еще вернемся. Однако прежде нам предстоит сделать один экскурс, – на него нас выводит тема ученичества Евгении Герцык, ставшей адептом ивановского религиозно-реформаторского проекта. По-видимому, Иванов ценил великую преданность ему со стороны Евгении: именно на нее он возложил нелегкую миссию посредника между ним и Мережковскими. Об этом нам известно из письма Волошина к А. Герцык от 22 января 1909 г. Евгения в это время жила на Башне, и Волошин с ее слов сообщает Аделаиде: «Теперь она (Евгения) пишет мне, что он (Иванов) посылал ее как защитницу своих идей к Мережковским, и они несколько часов беседовали с Гиппиус»[712]. Вряд ли визит оказался удачным, – примирения, во всяком случае, не произошло. Тогда Иванов решил нанести своим идейным конкурентам прямой удар – в ответ на давние выпады против него в «Грядущем Хаме» Мережковского (эту полемику 1906 г. мы уже обсуждали). Опять-таки в качестве орудия была использована верная «сестра», которой Иванов поручил написать разгромную рецензию в адрес только что вышедшей книги Мережковского «В тихом омуте», противопоставив ей его, Иванова, истинное и высокое учение. Выполнив наказ Иванова, Евгения все же пожаловалась ему на трудность задачи: «Это очень неприятно, потому что о таком чертовски запутанном явлении, как Мережковский, что ни скажешь (так кратко), все оказывается ложью»[713]. Действительно, ее работа «Бесоискательство в тихом омуте», напечатанная вскоре в журнале «Золотое Руно»[714], не содержит ни точной характеристики взглядов Мережковского и Иванова, ни правильной оценки их расхождений. Остановимся тем не менее на этом сочинении Е. Герцык: оно не вошло в новейшие публикации и стало библиографической редкостью.

В качестве самого уязвимого места идеологии Мережковского Евгения выдвинула его приоритетный интерес к проблемам общественности в деле подготовки грядущей революции духа – осуществления синтеза духа и плоти, язычества и христианства. Религия у Мережковского неправомерно оттеснена на второй план: «Сводя все содержание религиозной жизни к культу общественного дела и отворачиваясь от задачи внутреннего высветления и восхождения духа человеческого как главной религиозной задачи, Мережковский подрезывает те корни, которые должны питать так страстно чаемую им грядущую соборность»[715].

Но упрек Мережковского в излишней политизированности несправедлив: его революционное «чаяние катастрофы» (которое Евгения как раз приветствует) предварялось основанием – совместно с Гиппиус и Д. Философовым – именуемой ими «нашей церкви», разработкой собственного евхаристического чина в духе нового религиозного сознания. Организуя Религиозно-философские собрания с участием церковных иерархов, супруги Мережковские также имели в виду интересы их богослужебной общины. В дневнике 1901 г. Гиппиус указывала на свои цели в связи с Собраниями: «Чтоб мы трое, ты, я и Философов, были в этом (Собраниях), соединенные нашей связью, которая нерушима, и чтобы мы всех знали, а нас, о нас, никто не знал до времени. И внутреннее будет давать движение и силу внешнему, а внешнее внутреннему»[716]. А в 1908 г., в разгар дружбы с революционерами, далекими от христианства, Гиппиус писала о революции: «Я внутренно почувствовала темную связь ее со Христом. Возможность просветления и тогда – силы»[717]. Евгения же, запутавшись в «двоящихся» (согласно бердяевской оценке) мыслях Мережковского, в своих ему наставлениях видит в нем едва ли не идейного союзника Бориса Савинкова и Веры Фигнер: «Антирелигиозность, пройдя через революцию, приходит к реакции»[718]. Увы, ответственность за будущую советскую «реакцию» вместе с Мережковскими и Ивановым приходится разделить и Евгении Герцык…

Итак, рецензентка ищет изъяны учения Мережковского не там, где бы следовало их искать: дело отнюдь не в отсутствии «религиозности» у создателей «нашей церкви», а в их сектантском самочинии. Между тем, главной целью «сестры» была апология Иванова: Мережковский усматривал бесовщину в тогдашней доморощенной мистике (в частности, ивановской). Быть может, впоследствии Евгения со стыдом вспоминала о том, как она бросалась грудью на защиту «мистического анархизма», – ведь приводимые ею в рецензии ивановские тезисы не выдерживают никакой христианской критики. «Мистика, – утверждал Иванов в программной “мистико-анархической” статье “О неприятии мира”, – есть чувствование и утверждение моей волевой монады, коренной и вне рационального сознания лежащей воли». Но подобное «утверждение свободы личности от всего извне налагаемого» есть не что иное, как антихристово «да будет воля моя», одна из манифестаций русского ницшеанства. Правда, Евгения решается осторожно заметить, что «правда раскрыта им (“мистическим анархизмом” в лице Иванова) не вполне» – «объективное содержание мистического воления» еще не определено, «переход от мистики к религии» пока не совершен[719]. Здесь Евгения робко подражает таким критикам Иванова, как Бердяев и Белый, – последний допускал, что «бог» Иванова – это «сам сатана». Хотя ученица Иванова уже начала догадываться, что ей с ним не по пути, «по послушанию» эта преданная «сестра» ополчается на врага своего наставника, ищет в его книге противоречия, припоминает «хлесткие, грубые замечания» в адрес Иванова (все те же пресловутые «дифирамбические ноги») и пр. Конечный ее вывод должен был сразить Мережковского наповал: «ложное понимание христианства» неизбежно налагает на все его творчество «печать религиозной скудости и бесплодия»…[720] Статья Е. Герцык – жертва, принесенная любви, – жертва не только своим литературным именем, но и проблесками духовного здравомыслия. Евгении не удалось без ущерба для себя проплыть между Сциллой и Харибдой – постичь духовную суть двух конкурирующих сект, распознать достаточно тонкие различия их установок.

Между тем Башня Иванова и «Наша церковь» Мережковских – все же явления разного порядка. Ивановский дионисизм – это крайний языческий полюс нового религиозного сознания Серебряного века. Концепция мистического анархизма создавалась как платформа для оргийно-хлыстовской практики, – крест Христов скрывался за венками роз и незаметно подменялся тирсом. В сравнении с Башней – хлыстовским кораблем в своей основе – «Наша церковь» видится скорее протестантского типа рационалистической сектой. В своих ритуальных нововведениях Мережковские шли все-таки от чина Евхаристии, а не от языческих «хороводов» и кровавых обрядов, как Иванов и Зиновьева. Пытаясь сакрализовать платоническую эротику (идя в этом за Соловьевым), Мережковские положили ей строжайшим пределом поцелуй «влюбленности», тогда как башенный культ предполагал полное раскрытие аффективной природы «менад» и «вакхов». Конечно, «троебратства» «церкви» Мережковских богемны; однако «тройственные браки», затеваемые Ивановыми параллельно «Гафизу» и «Фиасу», – это нечто худшее, чем даже содомия, – это сакрализация перверсий и попытка построить на них новый жизненный порядок (именно таково существо пресловутого башенного «жизнестроительства»). С христианской точки зрения, и там и там – кощунство; но на Башне оно дополнительно поддержано атмосферой разврата, обоснованного змеино-тонкими, елейными ивановскими концепциями. Затруднения Евгении Герцык, оказавшейся между двух огней, можно понять; ее беда – в неумении дистанцироваться от них. Попробуем, придерживаясь фактов, набросать эскиз «Нашей церкви» – от замысла до реализации. Это небезынтересно в связи с нашим особым вниманием к Башне: литературные салоны, они же и религиозные секты – примечательный симптом Серебряного века.

«Я люблю церковь. Я не люблю российской маски ее», – поделилась Гиппиус со своим дневником в 1914 г.[721] Ею и Мережковским, воспитанным вне православной традиции и по-интеллигентски сторонящимся ее, руководила именно воля к церковности, когда в 1901 г. они приняли решение создать литургическую общину вокруг реформированного евхаристического таинства. Установка самой Гиппиус была еще несколько более углубленной. «Я считаю естественной и необходимейшей потребностью человеческой природы – молитву, – писала она в 1903 г. – Каждый человек непременно молится или стремится к молитве… Поэзия вообще, стихосложение в частности, словесная музыка – это лишь одна из форм, которую принимает в нашей душе молитва»[722]. Однако у каждого – своя молитва, непонятная другому (потому и стихов теперь не понимают и не читают), и «сознание одиночества еще более отрывает людей друг от друга, обособляет, заставляет замыкаться душу». Этой беде XX в. Гиппиус находит религиозное объяснение: «у каждого из нас <…> свой Бог». Религиозный порыв, принявший форму реформаторски-сектантского проекта, у Гиппиус неотрывен от ее поэтического творчества и глубин экзистенции: «Пока мы не найдем общего Бога или хоть не поймем, что стремимся все к Нему, Единственному, – до тех пор наши молитвы – наши стихи – живые для каждого из нас, – будут непонятны и не нужны ни для кого»[723]. Вопрос для Гиппиус в конечном счете стоит об общей вере, о единой духовной жизни, – об общине единомышленников – церкви. Подобно Иванову, она шла от практики поэта; но если Иванов видел в поэте создателя новых священных мифов, то Гиппиус возносила поэзию до молитвы.

Главное, что не устраивало Мережковских (и всех выразителей нового религиозного сознания) в «историческом» христианстве – это отвержение плоти мира, квинтэссенция которой – пол. Оригинальная черта христианства в версии Мережковских – это культивирование взамен агапэ, христианской общечеловеческой любви, платонической по сути «влюбленности»: только влюбленность дает «метафизическое» решение вопроса о поле, ибо «со всей силой утверждает личное в человеке», – полагала Гиппиус, подобно Соловьеву, гнушавшаяся заурядным браком[724]. «Духовно-телесная» влюбленность получила в ее глазах оправдание во Христе, освятившем мировую плоть. «Христос – решенная загадка пола, – писала Гиппиус в дневнике начала 1900-х гг. – Через влюбленность в Него – свята и ясна влюбленность в человека, в мир, в людей»[725]. В принципе, такая установка недалека от традиционных представлений восторженных католичек. Однако именно она была источником богемного духа, царившего в «Нашей церкви», Дело в том. что «взаимная влюбленность и целомудрие», по-другому – «девственный брак», призванные соединять членов новой общины, на практике оборачивались, наряду с супружескими изменами, вполне плотскими связями на стороне, «разжиганием» (которое, по апостолу Павлу, хуже брака), а также предполагали гомоэротику. Сверх того, устроители «Нашей церкви» задумали в 1906 г. соединить «девственным браком» Л. Д. Блок и Андрея Белого… Что это? богема? Содом? «Во влюбленности <…> противоречие между духом и телом исчезает, борьбе нет места, а страдания восходят на ту высоту, где они должны претворяться в счастье», – учила Гиппиус[726], опрометчиво возводя опыт одиночек в общий закон…[727] «Голубоватая» сомнительная община Мережковских видится все же пристойней башенной «соборности»: в «Нашей церкви», в конце концов, упорно держались за Христово имя, тогда как на Башне искали в оргийном чаду «неведомого бога»…

Ориентируясь на «Три разговора» Соловьева, Мережковские называли свою общину Иоанновой Церковью – истинной мистической экклезией последних времен. Они считали ее закономерной метаморфозой православия и, планируя осуществить свое первое богослужение на Пасху 1901 г., намеревались, вместе со своим третьим сочленом Дмитрием Философовым, прежде причаститься в Великий Четверг – «для того чтобы не начинать, как секту, отметением Церкви, а принять и Ее, ту, старую, в Новую, в Нашу. Чтобы не было в сердце: “У нас не так, иначе, а вы – не правы”»[728]. Впоследствии «нашецерковники» откажутся от причастия в православной Церкви и будут именовать ее «Церковью Мертвого Христа»; приступать к ее таинствам сделается в их глазах предательством «Главного» – собственного дела. – Ядром богослужения «Нашей церкви» было совместное вкушение хлеба и вина из чаши; при этом, за отсутствием священства (точнее, «священниками» были все), каждый участник собрания «причащал» всех прочих. Именно разрыв с церковной иерархией и сакраментальная «демократия» делают «Нашу церковь» более или менее заурядной сектой протестантского толка. Богослужебный чин был разработан Мережковским. Наряду с традиционными православными молитвами туда были включены и его (и Гиппиус) собственные, – скажем, прошения об освящении пола («угля»); также предполагалось чтение Св. Писания. Особая роль отводилась крестообразно совершаемым поцелуям, – Гиппиус даже создала философию поцелуя[729]: манифестируя «влюбленность», «поцелуй – это первое звено в цепи явлений телесной близости» и одновременно «печать <…> равенства двух “я”»[730]. Церковное единство участников, «соборность», закреплялось также обменом нательными крестами. В дневнике 1901 г. Гиппиус рассказывает, как она закупала для первого собрания церковную утварь, свечи, красный атлас и пр.; чтобы не вызвать подозрения приобретением Чаши, она придумала объяснение, будто хочет сделать вклад в сельский храм… Не без колебаний, с великими сомнениями шли «нашецерковники» к своей первой «литургии»; отсутствие наглой самоуверенности выгодно отличает их «реформаторскую» деятельность от стиля Иванова, елейно-смиренного только в видимости… У Гиппиус есть стихотворение «Швея» – живое изображение подготовки первого собрания «Нашей церкви»:

Уж третий день ни с кем не говорю…

А мысли – жадные и злые.

Болит спина; куда ни посмотрю —

Повсюду пятна голубые.

Церковный колокол гудел; умолк;

Я все наедине с собою.

Скрипит и гнется жарко-алый шелк

Под неумелою иглою. <…>

И этот шелк мне кажется – Огнем.

И вот уж не огнем – а Кровью.

А кровь – лишь знак того, что мы зовем

На бедном языке – Любовью.

Любовь – лишь звук… Но в этот поздний час

Того, что дальше – не открою.

Нет, не огонь, не кровь… а лишь атлас

Скрипит под робкою иглою.

Пасхальную «литургию» 1901 г. «Нашей церкви» провели трое – Мережковский, Гиппиус, Философов. Впоследствии в «церковь» вошли младшие сестры Зинаиды – Татьяна и Наталья, а также доцент Петербургской Духовной академии Антон Карташев, впоследствии – министр вероисповеданий в правительстве Керенского. «Церковь» имела своей структурой два «троебратства» – старшее и младшее; «старших» возглавляла Зинаида, «младших» – Татьяна. В качестве нерегулярных членов в собраниях принимали участие Андрей Белый, Бердяев, Е. Иванов, сестра Флоренского Ольга и др. «Троебратства» (или «гнезда») рассматривались как духовные семьи; им предписывалась совместная жизнь, ежедневные беседы и молитвы перед сном, – главе «троебратства» прочим его членам надлежало регулярно исповедовать свои помыслы. Очевидно, строй «Нашей церкви» предполагал постепенное упразднение существующего института семьи – узы «троебратства» ставились выше традиционно-семейных. Подобно башенному проекту, концепция Мережковских – это курс на революцию сексуальную и, прежде политической, – глубинно-социальную: ведь уничтожение семьи идет рука об руку с отменой частной собственности, а это – столпы общества и государства. Евгения Герцык не почувствовала этой близости пафоса секты Мережковских – Башне, наивно полагая, что Иванов озабочен «очищением» души, а Мережковский мечтает о пугачевщине, которая сметет царизм. Ясно, что установки «Нашей церкви» принципиально апокалипсичны – в большей мере, чем ивановский дионисизм с его чаяниями «возврата языческой весны», расцвета новой органической культуры.

Разработка богослужебного ритуала велась Мережковскими на протяжении ряда лет; в своих дневниках Гиппиус отсчитывает время от «Бывшего» – так она называет их первое собрание на Пасху 1901 г. Службы «Нашей церкви» были двух видов: дважды в неделю, по четвергам и субботам, устраивались «моления», по большим праздникам служили «литургии» или «вечери». К литургиям допускались не все: участие в них означало «высшее посвящение», приобщение к вечности. Окончательный текст литургии был составлен супругами на основе древних и современных чинопоследований; «наша литургия – вся церковна, кроме священства»[731], – утверждала Гиппиус. И в Париже, где Мережковские с Философовым провели почти три года (1905–1908), они не прекращали трудов по устройству своей «церкви». Последнее важное собрание состоялось в Великую Субботу 1908 г. «В субботу вечером, – записала Гиппиус, – была у нас литургия. По составленной из многих старых. Все трое – равнослужащие, равнодействующие. Один – все относящееся к хлебу, другой – к вину, третий – к соединению их. Так было составлено и переписано в наших книжечках. Причащение так: каждый причащается сначала сам, под двумя видами, хлеб – вино, затем причащает рядом стоящего, из чаши, с ложечки, в соединении. Частицы разрезаны так. Идет в круг (?). Я была третьим, соединяющим. Причащала Диму (Философова), а Дмитрий (Мережковский) меня. А Дима – Дмитрия. После этого мы служили пасхальную службу. <…> Помню одно: что было очень страшно. И еще: ничего, что страшно. <…> Почему-то мы после об этом друг с другом совсем не говорили. Было тяжело, непонятно, – но невозможно говорить»[732]. Не была ли эта взаимная неловкость вызвана сознанием фальшивости происходящего?.. Однако собрания продолжались и в России – с участием «верной Таты», «верующей по-нашему» Ольги Флоренской – в 1909–1912 гг. Более или менее связный текст «О Бывшем» обрывается на записи 1914 г…

Как видно, судьба Евгении Герцык соприкоснулась с самыми, быть может, дерзкими реформаторскими попытками, предпринятыми Серебряным веком, – с проектами Башни и «Нашей церкви». – Теперь для нас пришло время обратиться к ее дневникам 1908 г. вместе с основанными на них воспоминаниями 1930-х гг. Это не только интересный психологический документ и целый кладезь сведений о башенном феномене: кажется, там содержится ключ к одной интересной исторической загадке.

…В один из октябрьских дней на балконе судакского дома Герцыков с видом на гору Ай-Георгий разгорелся спор. Иванов рассуждал о задуманном им религиозном братстве «Гостей Земли»: оно объединит «немногих», готовых «веять пожаром» мировой революции духа (именно с подобным замыслом, как мы помним, Иванов и Зиновьева приехали в Россию). Но прежде, заметил он, должен быть решен социальный вопрос о «пути к хлебу и правде его» – должна воплотиться «мечта о социализме»[733]. «Пока они не хозяева – мы не “гости”», – заявил мистагог, неожиданно подкрепив свое суждение марксистскими постулатами. Такое смешение религиозной революции с вопросами социальными вызвало сильнейший протест Минцловой. Для нас сейчас важны не столько общественные убеждения тайновидицы, сколько детали ее возражения Иванову, удержанные памятью Евгении. «Анна Рудольфовна с потемневшим, отяжелевшим лицом повторяет, что ей ненавистны социал-демократы. Она любит черный бархатный отряд “бессмертных”, у которых вышиты серебром черепа и кости и от вида которых (она конфиденциально шепчет) императрица упала в обморок»[734]. – Данное место из герцыковских «Воспоминаний» не может не заинтриговать: что это за собрание «бессмертных», которое посещает русская императрица? и почему в нем оказалась Минцлова? Если визионерка имеет в виду нередко ею упоминавшийся круг неведомых «братьев», то какое отношение к ним имеют особы из Царствующего Дома?!

Опубликованные в последнее время архивные материалы и труднодоступные печатные источники вместе с только что приведенной выдержкой из «Воспоминаний» Е. Герцык позволяют выдвинуть гипотезу, проясняющую всю эту загадочную ситуацию. Кстати сказать, существует и другое мемуарное свидетельство, в принципе подтверждающее и восполняющее герцыковское. В «Воспоминаниях о Блоке» Андрей Белый рассказывает о том, как Минцлова в разговоре с ним «сообщала о своей беседе с одним из Великих Князей-мартинистов, который будто бы поставил вопрос, как быть с нашей родиной?»[735] Получается, что «бессмертные» – это «мартинисты», и в их сообщество, наряду с императрицей (разумеется, и императором), входил кто-то из великих князей. Проблема сильно сужается, – в слове «мартинизм» – ключ ко всему дальнейшему: «Одной из форм масонства, проникшей в Россию на рубеже XIX и XX столетий, был мартинизм»[736]. Гипотеза наша заключается в допущении того, что Минцлова являлась членом петербургской мартинистской организации, с которой имели некую связь царственные особы.

Международный Орден мартинистов возглавлял доктор Папюс (псевдоним Жерара Энкосса; 1860–1916) – масонский деятель общеевропейского масштаба, оккультист и организатор многочисленных лож и школ. О деятельности при русском дворе Папюса (а также его учителя – мэтра Филиппа из Лиона, народного целителя и гипнотизера) существует немало свидетельств современников (у Распутина были предшественники). В 1900-е гг. Папюс неоднократно посещал Россию с лекциями по тайноведению; как раз тогда им заинтересовались великие князья Николаевичи – Николай и Петр, а в первую очередь их мистически ориентированные жены – сестры-«черногорки» Милица и Анастасия. Николай Николаевич в 1901 г. представил Папюса императорской чете, что положило начало деятельности этого «универсального гностика»[737] в великосветском обществе Петербурга. С. Фомин, автор обширного современного «расследования» о Распутине, отличающегося монархической и прораспутинской тенденцией, приводит в своей книге[738] ряд сведений, подтверждающих факт создания Папюсом в Петербурге (или Царском Селе) мартинистской ложи с участием Николая II[739]. Ложа имела название «Роза и Крест» (по другим данным – «Крест и Звезда»), что согласуется с провозглашаемой Минцловой розенкрейцерской установкой. Обобщая ряд подобных источников, историк масонства и сам масон князь В. Л. Вяземский писал в 1957 г.: «Император председательствовал ложей “Роза и Крест”, учрежденной в Зимнем Дворце под руководством опытных мартинистов, Филиппа и самого Папюса (д-р Энкоз)»[740]. А в мемуарах посла Франции Мориса Палеолога рассказывается о спиритическом сеансе в Царском Селе в октябре 1905 г., который провел Папюс; в нем участвовали царь и царица. Был вызван дух Александра III, который велел Николаю подавить революцию. Не к этому ли событию, вошедшему в предание мартинистской ложи, относятся слова Минцловой о падении в обморок Александры Федоровны?[741] В 1956 г. в парижской «Русской мысли» за 6 октября была опубликована статья Ю. Терапиано «Филипп и Папюс при Русском Дворе», где также говорится: «Во время первого своего пребывания в России Папюс, в качестве председателя Верховного Совета Ордена Мартинистов, учредил в Петербурге особую ложу, членами которой были многие высокопоставленные лица»[742], – в частности, великие князья Николаевичи. Заметив еще, что ложа имела свой печатный орган – спиритический журнал «Ребус» и что в воззрениях мартинистов была сильная каббалистическая струя, ограничимся этими сведениями. Именования «братья», обычное в устах Минцловой, вообще характерно для масонов; то, что мартинисты папюсовского толка называли себя «бессмертными», восходило к их тайному учению и мистической практике. «Надо уметь умереть, чтобы ожить и стать бессмертным»: отголоски этого девиза «настоящего розенкрейцера», по Папюсу[743], слышны в наставлениях Минцловой, преподаваемых ею Иванову в начале 1908 г…

Вопрос об эзотерической идентичности Минцловой непрост, – он связан и с проблемой соотношения «духовной науки» Штейнера с масонством. По-видимому, Штейнер был озабочен поиском ритуала для мистической передачи своего опыта предполагаемым адептам, когда примкнул к масонскому движению. В частности, он вступил в Орден «Великий Восток» Мемфис-Мизраим масонства; но гроссмейстером данного масонского устава для Франции с 1908 г. был Папюс[744]. Итак, ложи этого т. наз. египетского масонства сделались местом пересечения двух традиций европейской эзотерики (такой масонской ветви как мартинизм, тесно смыкавшийся с розенкрейцерством, и зарождавшейся в недрах теософии «духовной науки»), к которым как раз принадлежала Минцлова. Надо сказать, что сам Штейнер питал глубокий интерес к основам масонства; свое ви́дение последнего он изложил в двадцати закрытых лекциях, прочитанных им на протяжении 1904–1906 гг.[745]«Наш Орден, – заявлял Штейнер в 1904 г., – дает посвященному и избранному брату практическое средство, которое сделает его способным уже в этой земной жизни получить свидетельство чистого бессмертия»[746]. Вполне возможно, что именно в кругу Штейнера Минцлова встретила тех «бессмертных братьев», которыми впоследствии интриговала русских мистиков: она была слушательницей берлинских эзотерических лекций Штейнера, посвященных как раз проблемам масонства[747]. – Однако новейшие публикации допускают возможность и иного пути Минцловой в розенкрейцерские круги. Мы имеем в виду все ту же – гипотетическую – петербургскую (или царскосельскую) ложу «черно-бархатных» мартинистов, куда предположительно входили первые лица Российского государства[748]. Но как там могла оказаться Минцлова?

«В 1908 году Папюс вновь в России. Останавливался он на квартире у библиотекаря Зимнего Дворца, поэта и теософа Лемана»[749]: данный факт, приводимый в богатом документальным материалом исследовании, указывает на недостающее нам звено. Возможный посредник между Минцловой и петербургскими «бессмертными» – это Борис Леман (1882–1945; поэтический псевдоним Дикс), по своему внутреннему складу оккультист (М. Сабашникова писала о его «способности второго зрения»), впоследствии один из руководителей российского антропософского движения[750]. Автор одной из работ о Лемане утверждает, что тот был «членом кружка мартинистов»[751]. Речь идет об оккультном кружке, собиравшемся у актрисы О. И. Мусиной-Пушкиной, куда входили сам Папюс, великие князья Николаевичи и ряд других высокопоставленных лиц; именно из этого кружка шло воздействие на императорский двор[752]. Леман был вхож также на ивановскую Башню и не раз менял свое отношение к ее хозяину, ставшее в конце концов весьма отрицательным. «Я не люблю его, – говорил в 1921 г. Леман об Иванове, – плохое чернокнижие, умное, талантливое, но – плохое»[753]. На Башне же Леман встречался с Минцловой, которой посвятил довольно слабое стихотворение, отдающее при этом должное ее духовным дарованиям. Гораздо интереснее стихотворение, приложенное к письму Андрею Белому от 11 мая 1906 г. (оно приведено в книге Богомолова); не представлен ли в нем спиритический «ритуал» мартинистской ложи?[754]

Андрею Белому

В тишине полуночи пришли и глядят,

Обступили и шепчут, смеются в углу.

Руки тянутся, красные глазки горят,

И куда-то зовут, в неизвестность манят,

И кровавые очи сверкают сквозь мглу.

С каждым мигом все громче их смех в тишине,

Наплывают все ближе, неясным кольцом.

Вижу, руки их жадно стремятся ко мне,

А за ними темнеет, прижавшись к стене,

Кто-то с бархатно-черным лицом.

Помню ночь, как впервые я их увидал.

Ветер выл. Мы сидели во тьме вкруг стола,

Исполняя проклятый ночной ритуал:

Мы сплели наши руки, и каждый узнал,

Как могуча их темная сила была.

О, как крепко сплетенье испуганных рук!

Помню стоны, и треск, яркий, призрачный свет.

О, как страшен наш общий безумный испуг,

Мы замкнули себя в очарованный круг,

Из которого вольного выхода нет.

И в мерцаньи кровавых, зловещих огней

Мы их видим так близко, пришедших на зов…

О, как искрится пламя их жадных очей

И как страшен тот сумрак безликих теней

Для сорвавших Изиды запретный покров.

Выделенные нами слова во второй строфе этого удивительного по реалистичности чувств стихотворения отсылают к определению «бессмертных» Минцловой – «херный бархатный отряд»; нельзя не признать, что здесь совпадение не в расхожем выражении! «Безумный испуг» при соприкосновении со сверхъестественным действительно может вызвать обморок; настроение этих стихов созвучно атмосфере сомнамбулического трепета, постоянно окружавшей Минцлову… Если последняя после разгрома мартинистского кружка открыла для Лемана учение Штейнера[755], то вполне возможно, что поэт-мартинист ранее познакомил визионерку с царскосельскими «бессмертными», которых она и разумела, говоря о «братьях». В мартинистской же ориентации Лемана в 1900-е гг. сомнений быть не может. Автор книги о Сен-Мартене, каббалист, он провозгласил свое credo в стихотворном указании на розенкрейцерский символ:

Пойми того, кто принес

В помощь твоей слепоте

Символ: на черном кресте

Семь алых роз.

(R. К.)

Феномен Лемана – Дикса может помочь разрешить загадку придворной ложи «Роза и Крест». Свидетельство же Евгении Герцык, послужившее для нас поводом к экскурсу об этой ложе, несмотря на его кажущуюся мимолетность, принадлежит к числу тех документов, которые, подобно вспышке яркого света, внезапно приоткрывают взору заинтересованного потомка одну из примечательных тайн русской истории.

Царь-Девица

Литературное наследие Евгении Герцык в целом принадлежит области исповедальной прозы. Даже, казалось бы, «объективные» портреты ее современников, – а это львиная доля текста ее «Воспоминаний», – своей достоверностью обязаны именно четко обозначенной экзистенциальной позиции их автора. Дневники же и письма Е. Герцык воссоздают ее собственный душевный портрет и реконструируют внутреннюю историю. Евгения – автор и героиня романа о женщине-интеллектуалке Серебряного века, – «романа», просматривающегося в корпусе ее дневниковых и эпистолярных текстов. Кстати, единственный образец художественной прозы Е. Герцык – повесть (эссе?) «Мой Рим» – принадлежит к тому же самому типу дневника – воспоминания – исповеди: героиню-рассказчицу, как и автора, зовут Евгенией, а прочие персонажи, за которыми стоят легко узнаваемые прототипы, в поэтике повести выступают лишь как орудия в поисках Евгенией своего жизненного – женского пути.

1908–1909 годы – едва ли не важнейший период жизни Е. Герцык: на них пришлись кульминация и развязка ее отношений с Ивановым. Собственно исповедальные тексты этих лет – дневники и письма – приоткрывают нам тайну ее женской судьбы. Говоря об этой «тайне», легко впасть в банальность: ведь, по сути, речь идет просто о борьбе двух воль – низшей и высшей. Евгения стояла в конечном счете перед мучительным внутренним выбором между заурядным «счастьем» (презираемым идеологией символизма) и любовью-«мистерией», весьма неопределенным абсолютным идеалом отношений. В результате же оказалось, что борьба эта как бы напрасна и выбора в действительности нет – события направляются то ли роком, то ли Промыслом…

Не случайно идеальная любовь в понимании Е. Герцык нами обозначена как мистерия: личная проблема ею, как и символистами, не отделялась от религиозной. Вслед за автором «Смысла любви» многие пытались найти Бога (и даже Христа) в глубине эротического опыта. Евгения исповедовала ивановскую версию «соловьевства» – с сильным привкусом ницшеанства, подчеркнуто языческие, при этом все же софиологические представления. «Знаю наверно, – писала она, пытаясь одновременно выразить свое религиозное credo и постигнуть собственное призвание, – что на земле, в земном существовании, не тайна познания божества, а тайна “верности земле” есть сокровеннейшая и высшая. На земле в эту тайну облечено божество, в тайну любви земной». Тогда, в 1909 г., еще находясь под гипнозом мистагога, Евгения с вызовом противопоставляла свои убеждения традиционному христианству: «Не люблю дух аскезы, отрешенности, исповедую страстную верность земле»[756]. Позиционируя себя язычницей, Е. Герцык, несмотря на свои усилия, не смогла сделаться «менадой» при Иванове и даже отклоняла все его неуверенные проявления склонности… Свою шестидесятишестилетнюю жизнь Евгения Казимировна на самом деле прожила в жесткой аскезе одиночества. «Хочу не себя, а воли Божией» [757], – так, в бесплодном кипении «языческих» страстей, зарождалась в ней в 1909 г. и крепла главная христианская интуиция. Все ее существование в тот момент – одно сплошное противоречие, «мучительная, бессонная, не покидающая ни на миг борьба между жадным требованием личного и желанием сказать так полно, как только могу: Твоя воля – моя воля». Но через все обстоятельства этой «борьбы» протягивается красная нить судьбы – «все гонит меня прочь от жизни»[758].

Среди сорока четырех писем Евгении к Иванову почти нет таких, которые относятся собственно к жанру любовных: Евгения не была склонна выяснять отношения и тем более чего-то требовать. Несмотря на скрытую пылкость, письма эти имеют отвлеченно-философское содержание или повествуют о внешних событиях жизни автора. Письмо, датированное концом 1908 г., составляет здесь исключение. В нем Евгения, как новая Татьяна, признается в любви к Иванову, уверяя его при этом в идеальной высоте ее чувства. Одновременно она, как бы подыгрывая ему, называет себя «сестрой», не знающей ревности к возможной сопернице, заранее «размыкающей» свое «кольцо». Евгения апеллировала к ивановским теориям, вряд ли располагая к себе его инстинкты. «Мое отношение к вам до психологии, до всего, оно почти из Гесиода, до Эроса… Я верю, что – будет ли радость, будет ли боль – не может быть оскорблено нами святое… Вы один мне нужны, для радости ли, для боли ли…» – верная ученица пытается передать Иванову им же ей навязанный концепт любви, устремленной «как стрела, к одному, к Единому». Но мистагогу меньше всего было нужно пассивное – и к тому же бесплотно-возвышенное – отражение его самого: бога Эроса он находил только в «ярой» схватке двух змей… Между тем для Евгении ее «до-психологическая», «святая» любовь была отнюдь не естественным состоянием, но плодом некоего экстаза – «тихого белого безумия», единственно возможной для нее экзальтации. И сама она признавала, что реальное осуществление этого идеала, соединение «благословенности с влечением», – «редкое чудо»: «Тогда женщина ходит, высшим саном облеченная. <…> Как передать Вам ту царственную ясность духа, с кот<орой> я иду к Вам. Иду в пляске, как та библейская дева, плясавшая впереди войска»[759]. Здесь дохристианский апофеоз – «царственная» победа личности над низшей природой, победа ее собственными силами, без вмешательства благодати, – мгновенное, как при магниевой вспышке, явление Евгении в облике героини ее собственного мифа о Царь-Девице…

Именно сквозь призму этого мифа просвечивает тайна судьбы Евгении Герцык, то неповторимое и нетривиальное, что не сводится к умозрительной схеме борьбы двух воль. Ее языческая «царственность» уже содержит в себе семя христианства – власть над инстинктами, дающую «царственную ясность духа», власть над собой. Но к власти над другим – греховному «любоначалию» – Евгения по самой своей природе неспособна. Переводчица «Воли к власти» Ницше, она с отчаянием вопрошает: «Боже, где найти любовь к власти?» – ибо осознает, что в нежелании нести «бремя власти» – одна из тонких причин ее любовного фиаско[760]. Жизнь, тем не менее, многократно предоставляла Евгении возможность проявить – в сфере аффектов – власть над избранником: «Боже мой. Как просто я его люблю», – сознавалась она, уступив «жадным, тяжелым ласкам» мистагога, спровоцированным ревностью (на горизонте судьбы Евгении появился Бердяев)[761]. Поведение Иванова по отношению к Евгении было двусмысленным, что поддерживалось его собственной внутренней раздвоенностью. Гостя в Судаке у сестер Герцык, он не мог оторваться от «духа Лидии», чувство близости которой усиливалось благодаря присутствию рядом ее «иконы» – Веры. Именно в Крыму Иванов получил портрет Зиновьевой работы Маргариты Сабашниковой (сама художница тогда жила за границей). Вместе с тем Иванов позволял себе говорить и Евгении о любви к ней – но наталкивался на ее неожиданный отпор. «Я не понимаю, что вам нужно. Вы любите человека, который вам отвечает»[762], – сказал он ей однажды. Быть может, в данной реплике (а также вообще в ивановской позиции) Евгению коробило, что тот, кого она считала своим суженым и «могучим рыцарем», сам выбрал для себя роль «отвечающего», тогда как по всем «до-психологическим» законам бытия «отвечать» должна была как раз она. По сути, Иванов попирал в Евгении то «достоинство женщины», которое проблематизировал как теоретик и которое так ценил в Зиновьевой. В реакции оскорбленной Евгении слышна верная оценка ситуации: чувство к ней Иванова случайно и элементарно, «для выявления и разрешения тайны его бытия» в нем нет нужды. «Я не хочу ему лишнего, не хочу ему себя»: в сладостной жертве Евгении – лишь констатация действительного факта[763]. Психологический (столь презираемый ею) пласт их «романа» вполне прозрачен для нее: «Есть между нами духовное влечение, нужда друг в друге, и бывает – физическая, нежная чувственность. Но нет стремления друг к другу, то есть у него ко мне, в сфере астральной, следовательно, объединяющей то и другое в самой жизненной области. Не знаю, позволено ли таким сблизиться, но если даже да, то все равно любовь физическая не сотворит нам для духа ничего нового – мы останемся теми же близко и рядом стоящими в духе, но не встретившимися чудесно. Недостает в любви этой того, что заставило бы его сказать мне: ты мне жизнь! Страстная душа его никогда не обратится ко мне…»[764] В Судаке Евгении становится ясно: она не сможет заменить Иванову Зиновьеву, им не суждено «вместе запылать простым огнем вверх»…[765]

Наверное, Евгения в этих непростых обстоятельствах могла бы «довольствоваться малым»[766] – принять чувство Иванова таким, какое оно есть. Именно в эту сторону ее эпистолярно направляла сестра, в январе 1909 г. вышедшая замуж за Дмитрия Жуковского и живущая в Швейцарии (к сожалению, исповедальные письма Евгении к Аделаиде не сохранились). Перед Аделаидой в то время стоял образ Иванова как духовного учителя: «Верю, что только им и через него придет Свет». Любовь сестры к нему представлялась Аделаиде «духовным браком» – «мистерией – единой, неповторимой», когда двое, только в видимости врозь, идут ко Христу. Вместе с тем она сознавала всю тяжесть для Евгении ее любви к Вячеславу – «непосильного подвига и одиночества глубокого»; ее пугало намерение сестры остановиться на трагическом тезисе – «жить своей любовью и его нелюбовью». Угасшее чувство может вновь вспыхнуть, увещевала младшую сестру благоразумная Аделаида; «а если в нем и умерло все личное – разве ты не самая близкая и нужная ему? Или я не знаю многого? Или чувство твое абсолютное – хочет только абсолютного и не мирится с меньшим?»[767]

Скорее всего, именно последнее предположение Аделаиды попало в цель: «Я могу снести только чистое золото отношений», «подобие любви не для меня», – признавалась Евгения[768]. Признание это в ее устах – отнюдь не горделивый вызов, скорее горькое сознание неизбежного. Осмысливая внутреннюю жизнь нашей героини с помощью ее дневников и писем 1908–1909 гг., мы подмечаем, как мало-помалу в ней совершается религиозное обращение. Из глубины своего душевного ада она взывает к Богу – ищет разгадку своей судьбы, вопрошая Евангелие. Читатель Нового Завета вправе относить к себе самому особо задевающие его места священного текста, – так всегда советовали опытные в духовной жизни люди. Евгению поражала концовка Евангелия от Иоанна (21: 19–25) – призыв Иисуса, обращенный к апостолу Петру: «ты иди за Мною». Идентифицируясь с Петром, она усматривала в этом императиве волю Божию относительно себя самой: «Мне говорит о нем (призыве) ласково-холодная рука, которая всю жизнь отстраняла меня в те минуты, когда особенно жарко хочу счастья себе. Не жестокость, не последняя оставленность, а только тихое отстранение. И как перенести, если не услышать за этим тихий-тихий – даже не призыв, а позволение, – “если можешь, иди за Мной”»[769]. Апостол Петр был одним из любимых святых Е. Герцык; ей был дорог именно его скорбный, как бы второстепенный (в сравнении с Иоанновым) удел, бросавший свет на ее собственный крестный путь. Специфика ее личного креста, какой она ей виделась, – невозможность земного счастья: если любовь – суть человеческого бытия, то «простая» любовь заказана Евгении, и она обречена на мучительную душевную алхимию – очищение природного эроса вплоть до «чистого золота отношений». «Воля моей любви, чтоб было только высшее, только самое истинное и великое»[770]: осуществляя волевой выбор, Евгения, в конце концов, всем существом принимает свою трагическую и царственную – христианскую судьбу.

О развязке любви Евгении к Иванову можно в полной мере судить по ее удивительной записи, сделанной во время пребывания на Башне: зимой 1908–1909 гг. (после роковой судакской осени) она занималась там разборкой рукописей Зиновьевой. Страдания Евгении в это время достигают своей кульминации – Иванов ведет себя с ней как утонченный садист. «С такой бешеной, безгневной жестокостью он <…> верно, ни с кем не обращался»[771], – замечает Евгения, знающая в деталях башенную историю Сабашниковой и Волошина. Она уже осознала, что «истинно желанная и любимая» – это Вера, а она – просто пустое место, к которому нет и не может быть ни вражды, ни любви. Это, видимо, давалось ей понять на каждом шагу, и Евгения почти утратила свою идентичность, ощутив себя в «черной дыре» небытия. Страшный метафизический опыт уже не поддавался описанию в терминах психологии и психиатрии. И в том, как она выходит из сатанинской западни, нельзя не распознать сверхъестественного вмешательства, устремленного навстречу ее героическому усилию. Закономерным было бы бежать от страшного мистагога, – тем более что его демонизм был для Евгении очевиден. Но эта Царь-Девица предпочла следовать своей великой любви до конца, осуществив редчайшую для христианства жизненную парадигму – претворив земную страсть в любовь-агапэ. Несмотря ни на что, она не возненавидела Иванова, но его грех против нее решила сама «искупить бесстрашной, бескорыстной, как ни у кого, живой, как жизнь, любовью к нему…» В жуткой черной яме, которой для нее сделалась Башня, в недрах ее почти погибшей души в какой-то момент забрезжил Свет: «Все чаще слышу, что она родилась во мне, не любовь-томление, а та, которая сама может напоить, которая сама начало всего». И она ловила эти мгновения, видя в них вестников освобождения от злого плена, ибо «вольность – только в совершенной любви».

Так Евгения осуществила свой идеал «чистого золота отношений». «Я не могу не желать для него и молиться о другом, чем о том единственном, в чем жизнь его теперь», ощущая в себе самой, «приникая к нему любовью», «всю его любовь к Вере». Евгения сердцем постигла тайну Вячеслава и, мысленно отождествившись с ним, не осудила его: «Он – юноша Лидии, и я их чувствую двумя юными, женихом и невестой, медленно раскрывающимися друг другу. Да будет это <…>». В своем «последнем отречении» она полностью отбросила эгоизм любовного чувства. Но, цитируя Нагорную проповедь, она вспоминала Диониса, не в силах сразу очиститься от языческой чары…

О том, что это настроение Евгении Герцык не было мимолетным, свидетельствует вся ее дальнейшая жизнь, в которой всегда находилось место Иванову. В текстах Евгении невозможно найти и малейшего осуждения поведения мистагога, следа неприязни к нему. Кстати сказать, позиция Евгении отличалась от отношения Аделаиды, сменившей преклонение перед «гением» Вячеслава на трезвую оценку. Принимая бывшего «учителя» у себя в Москве, уже в 1915 г. она писала об Иванове Волошину: «Он перестал быть отравляющим и все больше обращается в добродушного буржуа, хотя любит порой по-прежнему поиграть людьми и полицемерить»[772]. А в 1916 г. Аделаида написала стихотворение об Иванове и его «учительских» приемах, содержащее вполне прозрачный призыв к Евгении:

Рифма, легкая подруга,

Постучись ко мне в окошко,

Погости со мной немножко,

Чтоб забыть нам злого друга.

Как зеленый глаз сверкнет,

Как щекочет тонкий волос,

Чаровничий шепчет голос,

Лаской душу прожигает

Едче смертного недуга.

Рифма, легкая подруга,

Все припомним, забывая.

Похороним, окликая.

Но Евгения и к концу жизни не собиралась «хоронить» память о своей главной жизненной встрече. Уже в 1940 г., живя в курской глухомани, она пишет М. Б. Гершензон: «Такая жажда у меня узнать что-нибудь о Вячеславе»[773]. Заново углубляясь в его стихи, она думает о нем с неизменным доброжелательством: «Вячеславу, по-моему, верно прожить до глубокой старости, видеть все яснее, писать все проще»[774].

Между тем в мыслях Иванова Евгения, по-видимому, вряд ли вообще присутствовала: ни в его дневниках, ни в поздних текстах ее имя не упоминается. В отношении к ней Иванов (конечно, подсознательно) выдерживал свой миф о «сестре»-Ариадне, брошенной несостоявшимся супругом на произвол судьбы. – В начале 1909 г. ему уже было не до нее. В это время хозяин Башни (теперь руководитель молодых поэтов) увлекся образом Новалиса. Занявшись переводами стихов и философских фрагментов одного из самых загадочных немецких романтиков, Иванов, надо думать, видел в нем не только своего литературного предтечу, но и жизненного двойника. Он «вчувствует» в Новалиса свою религию, а также идентифицируется с судьбой поэта, чья любовь к безвременно умершей возлюбленной оказалась сильнее смерти. Как переводчик Новалиса, Иванов продолжил дело Минцловой, которая прежде него перевела роман «Генрих фон Офтердинген». Приближенность Минцловой к Иванову ощущается в его статье «О Новалисе»: ненавидя Штейнера (открытого ему именно Минцловой), но при этом заимствуя Штейнеровы представления\ Иванов вычитывает у Новалиса указания на «тайну Грааля» именно в антропософском понимании[775] [776]. Он называет ее «евхаристической тайной Природы»: все вещество, в духе пантеизма утверждает Иванов, имеет в себе Божественную сущность, и потому «все земное» способно к «претворению в хлеб и вино вечной жизни»[777]. Также ему очень импонирует «религиозное преодоление индивидуализма» Новалисом, соотносимое мистагогом с мечтой о культе дионисийско-хлыстовского радельного «тела». Действительно, первая часть «Генриха фон Офтердингена» заканчивается сценой некоего космического действа в стране Софии, – действа, в основе которого всеобщий брак: таков апофеоз этого странного романа[778]. И Иванов с восторгом развивает тему «космического эротизма», претворения морали в магию и «теургию» в практике воображаемой «романтической общины». Его эротомания делается тотальной: «Все зиждется, следовательно, на мистике полового дуализма, – развивает Иванов мысли Новалиса, – на представлении о мировом процессе как вечном браке Логоса с Душою Мира. Ибо все в мире подчинено закону половой полярности. <…> Когда небесный жених овладевает своею невестой, достигается, совершается та девственность тварного мира, имя которой – София», «вселенская евхаристия»[779], Андрей Белый называл эту любимую идею Иванова неумением «разобраться в разнице меж причастием и половым соитием»[780]; «литургическое богословие» Иванова именно в статье «О Новалисе» до конца разоблачает себя как умозрительное обоснование то ли хлыстовского радения, то ли черной мессы.

Однако главная причина интереса Иванова к Новалису – в параллельности судеб Иванова и Зиновьевой, с одной стороны, и Фридриха фон Гарденберга и Софии фон Кюн – с другой. «После смерти невесты он (Новалис) проводит остальное время жизни в грусти по ней и радости свиданий в то время, когда ему казалось, что она с ним»[781]; дневники Иванова за 1909 г. также содержат множество записей о его общении с умершей женой, в перевод «Гимнов к Ночи» Новалиса им, несомненно, вложено личное чувство. Но если Ф. фон Гарденбергу в любви к юной Софии открывалась София Премудрость Божия (здесь его романтический опыт предваряет соловьевский), то Иванов через дочь стремился овладеть покойной матерью. «Может быть, и не так уж лжива измышленная им, а ею слепо повторяемая идея, будто их брак (Иванова и Веры) не новый союз двоих, а только отголосок, тень его брака с ее матерью?»[782] – так Е. Герцык смягчила демонизм поступков Иванова, наблюдая в 1913 г. в Риме семейные картины жизни молодой четы. В 1909 г. за «голубым цветком» Новалиса Иванову мерещилась «мистическая Роза на Кресте Земли»[783] и крепла надежда на собственное посвящение в ложе розенкрейцеров, куда его собиралась ввести Минцлова: через это Иванов надеялся обрести постоянный магический контакт с Лидией[784]. О духовном качестве розенкрейцерской идеи в ивановском понимании говорит и его суждение о Кузмине: благодаря религиозности, по словам Иванова, Кузмину удалось сочетать в своей душе «Розу и Крест»[785]. Содомская практика, как видно, розенкрейцерству в глазах Иванова не помеха. Он ревниво ограждает взрослеющую Веру от возможных поклонников – М. Гофмана, В. Герцыка; нетрадиционная ориентация Кузмина, которым не на шутку увлечена в то время его падчерица, для Иванова – надежная порука реальности его собственных надежд. Скоро их подтвердит голос «Лидии»: «Она (Вера) должна образовать розу в кресте нашей любви». Понятно, что «сестра» на этом витке развертывания собственного темного мифа сделалась Иванову помехой. Евгения оказалась проницательнее М. Сабашниковой, с позором, почти со скандалом изгнанной с Башни в разгар лета 1909 г.: она нашла в себе силы, чтобы уйти самой. Обстоятельства ей помогли: звала приехать к ней в Париж Аделаида, тяжело переносившая беременность. Вняв ее просьбе, Евгения покинула Башню, несмотря на протест Иванова.

«Уезжаю сегодня и прощаюсь с Вами, не видя будущего. Не видно мне, куда идти к Вам, не слышно Вашей воли. Нет ее. Моя же воля созвучна Вашей – хочу Вас знать творящим, хочу для Вас всего» [786]: такую прощальную записку оставила на Башне Евгения, – в ней все то же «чистое золото» ее чувств к мистагогу. Лето она проводит, путешествуя по Европе и мысленно ведя с ним нескончаемый диалог, – лишь отдельные его фрагменты отразились в ее «умных» письмах к Иванову. Едва ли не главная их тема – религиозные искания Евгении, вызванные живой встречей с западным христианством. В хаосе пестрых впечатлений она пытается уловить близкое себе – нащупывает вехи своего собственного пути к Богу. Однозначно ее отталкивание от протестантизма во всех его разновидностях: даже мистика богемских гуситов, еще присутствовавшая тогда в культурной атмосфере Чехии, неприятна ей, туристке, по причине ее неотмирности, внежизненности. «Люблю Рим, – признается Евгения, устав от хождения по религиозно невыразительной Праге, – но боюсь, что никогда не приду к церкви, потому что не могу принять священства, то есть того, что не все священники»[787]. О своей любви к католицизму Евгения рассуждает как протестантка, – лютеранская, собственно протестная закваска сохранится в ней навсегда. Мюнхенский тяжеловесный Dom вызывает у нее насмешку, но – заявляет она – и «готика – не мой храм, <…> совсем иным я вижу мой незримый храм». Вместе со всем Серебряным веком Евгения в своих мыслях радикально разрывает со Средневековьем, забывшим, как тогда думали, Христа. «В готике так мало Христа – Человека и Сына, – вся эта архитектура Марии посвящена. <…> Готика – та же Психея, которая еще ищет, еще ждет Сына», – как видно, Евгения пытается описать существо готики в ивановских терминах. А католический модернизм – «под знаком романтики», – под знаком переставшего обозначать что-либо конкретное «Грааля», и он ее не вдохновляет. Потому она бросается в своих помыслах к «ордену бенедиктинок, цель которого – познавание и славословие Бога»… В конце концов, она все же допускает для себя веру в Церковь, но это Церковь гипотетическая, Церковь в задании – «в ее будущей высшей форме». Сколь бы «теплохладной» ни была тогдашняя христианская Европа, однако в окружении ее «священных камней» из сознания Евгении постепенно вытесняется башенный «Дионис», уступив место Христу.

«Путь христианства может быть только один – к еще большей христианизации, к усилению специфически христианских начал»: эти слова Евгении, написанные в Швейцарии в июле 1909 г., звучат и ныне актуально. Однако в ближайшие годы Евгения не только становится членом Церкви, но и вступает в Антропософское общество. Не способствовала ли косвенно ее решению примкнуть к кругу Штейнера встреча тем знаменательным летом со старой подругой, теософкой Софьей Герье? Под влиянием последней Евгения уверовала в то, что к Христу современный человек должен прийти, прежде заново пережив свое арийское прошлое с помощью теософии. От последовательницы Анны Безант Евгения перенимает ряд новых понятий, которыми спешит поделиться с наставником дионисийства: «Эзотерическое христианство только и может быть еще более христианством, слепительным познанием равной, совсем равной реальности Христа в душе, Христа Галилеи и Христа космического», – спустя чуть больше года Евгения вступит в борьбу с теософскими идеями… Главное, что Евгения вынесла из путешествия по Европе, – это ощущение разлитой повсюду духовной жажды – вместе с сознанием, что утолить ее призван… Иванов. Недаром письмо с этой мыслью (от 2 (15) августа 1909 г.) мистагог, чье сердце тогда было бесконечно далеко от «сестры», даже упомянул в дневнике, назвав «милым, глубоким, интересным».

Евгения тщетно ждала ответа Иванова и Веры на свои пламенные послания. Тем не менее ее позиция всепрощающей любви оставалась непоколебимой: «Да будет Вам светло и радостно, милый», «вспоминаю здесь Вас каждый миг», «вся с Вами» – так неизменно заканчиваются ее письма. Она взывала в пустоту, беседовала с призраком, и это давалось ей нелегко. Стремясь направить свое чувство в русло дружбы, сотрудничества, она недвусмысленно отказывалась от Иванова как возлюбленного: «Прошу Вас, милый, забудьте меня слабую и верьте мне товарищу». Под гнетом тяжелой аскезы Евгения признавалась Иванову, что хотела бы стать «мужем», «даже внешне изменить облик». Видимо, именно в это тяжелейшее время Евгения в поисках душевного укрепления стала обдумывать житие своей небесной покровительницы: преподобномученица, знатная римская девушка Евгения (III в.) подвизалась под видом юноши в мужском монастыре…

Появление в жизни Евгении Бердяева смягчило ей разрыв с Ивановым, – для него «сестра» уже сделалась лишней. Зеркалом ивановской неприязни к ней в начале 1910 г. выступила Минцлова. Вернувшись к московской жизни, Евгения была потрясена той ее «глубокой ненавистью», которая беспричинно сменила прежнюю сладкую дружбу; в своей наивности «сестра» пожаловалась на Минцлову действительному виновнику этой враждебности[788]. Жизнь все дальше отводила Евгению от Иванова, но она еще чувствовала себя его ученицей: «Любимый и высокий брат мой, Вы один для меня знающий истинное и ведущий… Верьте мне, что я слышу и чту в Вас просветленного, Мудрого, что все Ваши предписания, задачи или обвинения мне принимаю свято»[789]. Обретя новый круг общения, куда входили С. Булгаков, Бердяев, Андрей Белый, Евгения тем не менее сердцем своим – на Башне. Иванову она поверяет в письмах все свои переживания в связи с присоединением весной 1911 г. к православию, рассказывает о замыслах перевода Гюисманса и Баадера. Всем своим сокровенным, темным и светлым, она делится не столько с новым духовным отцом – священником Евгением Синадским, сколько с мистагогом, уже сошедшимся со своей падчерицей: «Отовсюду и всегда я прихожу и буду приходить опять к Вам, всегда с враждою и любовью сталкиваться с Вами; у меня нет в глубине души другого личного желания, как принести ту жемчужину, которую я знаю, что обрету, Вам. И есть еще мечта лукавая – в старости нашей, в мудрой, ясной, – быть вместе»[790]. И когда от третьих лиц Евгения узнает о рождении у Веры ребенка, вновь посылает она ему слова любви и смиренной мольбы: «Милый Вячеслав, мне очень нужно услышать одно слово от Вас, чтоб Вы мне сказали “да”, чтоб Вы знали и чувствовали мою близкую, неотступающую любовь и благословение мое. Это истинно. И помните и Вы меня в Небе своем»[791]. Посетив спустя пару месяцев Иванова с Верой в их римской квартире, Евгения помогает «освятить» их союз (русская Церковь не санкционировала бы такой брак, признав в нем инцест). Она присутствует на их венчании в греческой церкви в Ливорно: удивительным образом таинство совершается тем же самым священником, который в свое время венчал Иванова и Зиновьеву. «Но на голове Веры был не венец менады (из виноградной лозы, также и первохристианский), а обыкновенный, тяжелый, золоченый», – замечает мемуаристка, намекая на будничную заурядность новой семейной жизни Иванова[792].

«Последняя глава» близости Е. Герцык с Ивановым подробно, психологически виртуозно и с исповедальной глубиной освещена ею, кроме как в «Воспоминаниях», еще и в письмах к В. Гриневич, дневнике и повести «Мой Рим». О том, что уход страсти не означает утраты любви, лучше всего было сказано, пожалуй, по следам событий: «То, что любовь не замутилась, не умалилась, утратив даже тень желания, даже память о желании, – значит, что он никогда не был мне женихом избрания (но если не он, то никто) и что я, только подчиняясь тайному обычаю души, растила в ней такую любовь, невестину, и потому неведомо для себя выбрала единственно верного, то есть недоступного»[793]. В этих строчках – осознание Евгенией своей высшего призвания как монашеского. Но монашество это – нового, в духе Серебряного века можно было бы сказать, «софийного» типа, монашество «в миру», не «отсекающее», но принимающее и подвигом освящающее страстную мирскую жизнь. Это путь для немногих, поскольку требует врожденной чистоты души, таланта самосознания – но и помощи свыше: вспомним созданный Евгенией образ «ласковой, прохладной руки», ставящей преграду всем ее «простым» женским устремлениям. Никаким романтическим и оккультным «розам» места на этом кресте нет, облегчает его лишь благодатное вмешательство: именно в «римских» текстах Е. Герцык множество описаний моментов беспричинной радости, счастья, – более того, светоносного ви́дения мирового целого – того, что вызывало ревнивое недоумение у Иванова, знавшего одни языческие восторги.

Пребывание Е. Герцык в 1913 г. в Риме – это торжество ее неканоничной духовной высоты, апофеоз Царь-Девицы, подчинившей низшее естество идеалу любви[794]. В изумлении от того, что этот тусклый, духовно погасший полустарик заставлял ее страдать, обретшая самостояние и просветленность Евгения могла бы поддаться соблазну превозношения – однако испытывает одну жалость: «Больно, больно за него… Бедный! – трудно, когда нужно симулировать, что богат, что счастлив»[795]. Вновь Иванов красиво и глубокомысленно говорит ей о Дионисе, и вновь это увлекает ее – тем более что она только что видела «Вакханок» Еврипида в античном, на фоне гор, театре. Но… «это прекрасно – греческий театр, и захватывает какой-то волной дионисийства, но в моей нынешней душе это только уход к Христу»[796]. Иванов ей о Душе Мира, о мистической розе – а ей за всем этим слышится весть о Христе: «Если не к нему, то с его помощью загорается все сильнее любовь к Христу»[797]. Всеприсутствие Христа для Евгении сделалось настолько явным, что и «неудачный» брак Иванова со «скучной» (хотя и «очень хорошей») Верой представляется ей лестницей настоящего духовного восхождения для него. «Их брак – в тихой покорности тому, что счастья все равно нет. Но от этой безрадостности яснее единая реальная связь человека, его, Вячеслава, с Богом, Христом»[798], – Ему Евгения мысленно вручает Иванова, покидая Рим. Неисповедимым образом, пройдя сквозь башенный содом, имея на устах имя Диониса, почитательница Ницше Евгения Герцык обрела Христа – «солнце невидимое», плод «узкого пути» любви – «жертвы красной»[799].

Глава 4

Между церковью и оккультизмом

Прот и Гиацинт

От башенной секты к православной Церкви Евгения Герцык | пришла через дружбу с Н. Бердяевым. И снова – некий парадокс: в Церковь Евгению приводит не Иванов, потомственный «Преображенский», любитель кутьи, на всех углах трубивший о своем православии в годы империалистической войны, а «верующий вольнодумец» Бердяев, которого так никогда и не оставила «боязнь принятия Церкви как высшего бытия»[800]. Очерк о Бердяеве в «Воспоминаниях» Е. Герцык в первую очередь изображает его православную ипостась; при этом, описывая предков мыслителя, Евгения указывает на важные детали, которые отсутствуют в бердяевском «Самопознании». Так, старец Киево-Печерской Лавры Парфений, чье влияние определило жизнь бабки Бердяева по линии отца, представлен мемуаристкой как сугубый почитатель Духа Святого – «превыше Христа и Богоматери». Тем самым Евгения не просто заявляет о причастности рода Бердяевых к традиции настоящей христианской духовности, но и обнаруживает в прошлом этой семьи указание на миссию ее последнего представителя: Николай Бердяев своим творчеством был обращен как раз в сторону возвещаемой им грядущей эпохи Духа… В Церковь поборник духовной свободы привел Евгению потому, что познакомился с ней в самый «православный» период своей жизни. В поисках православной идентичности, желая изнутри постичь тайну Церкви, в Москве он «искал сближения с той, не надуманной в литературных салонах, а подлинной и народной жизнью церкви»[801] – выстаивал великопостные службы, ездил в Зосимову пустынь ради бесед со старцами, читал сочинения отцов Церкви. Евгения тогда, весной 1909 г., завершила «башенный» этап своей биографии и оказалась в экзистенциальной пустыне: хотя до изгнания ее с Башни дело не дошло (как это случилось с М. Сабашниковой), достаточно прозрачно там ей было указано на неуместность каких-либо ее притязаний. Бердяев был послан Евгении как спасательный круг – собственных сил для борьбы с пучиной «черной боли» у нее самой могло бы и не хватить…

Бердяев в судьбе Евгении Герцык был в действительности вестником Христа, – пускай сама она подводила под их отношения миф о Персее и Андромеде: дважды он избавлял ее от того, «кто, по мифу, держал ее в плену»[802], – в первый раз из башенного плена (в 1909 г.), во второй – от антропософского соблазна (в 1913-м). И снова обратимся здесь к сопоставлению духовных типов двух столь значимых для Е. Герцык людей, выдающихся мыслителей Иванова и Бердяева (сама она признавала их прообразы в Проте и Гиацинте, житийных друзьях преподобномученицы Евгении, своей небесной патронессы). Не так легко обосновать то, что метафизически и духовно они были антиподами, – как мистиков, их сближала общая ницшеанская закваска. – Существо посленицшевского мистицизма хорошо определено Андреем Белым: ведь своей первичной бытийственной интуицией он считал страх перед разверзшейся в душе – открытой именно Ницше – «дионисийской» бездной, с которой следовало как-то работать[803]. Работать – т. е. «заклинать» ее (сам А. Белый), «сновидчески» созерцать (Волошин), «сублимировать» (Фрейд), спускаться в нее и освещать сознанием (К. Юнг), подвергать катарсису в культе (Флоренский) и т. д. То, как «работали» с бездной Иванов и Бердяев, как раз разводит векторы их духовного устремления полярно противоположным образом.

Бердяев пучину бессознательного с ее хаосом, «ревом стихий» и «чудовищами духа»[804], открытую им в себе и обозначенную термином Un-grund Якоба Бёме, расценил как мэон, внебожественное нигто, противостоящее Творцу. Иначе сказать, то, что видел в глубинах своей души Бердяев, «Богом» ни в каком смысле не было, – было же той тьмой, которая христианством признается за грех. «Аз есмь пучина греха», – говорится в православной молитве перед причащением; тот духовный опыт, который служит основой бердяевского экзистенциализма, начинается, по сути дела, именно с этой исповедальной констатации, – и здесь залог его доброкачественности. Бога в собственной душе, несмотря на все аскетически-покаянные усилия, описанные им в «Самопознании», Бердяев не находит, ни святости, ни благодати в себе не видит, ощущая себя «нищим духом» и тем самым невольно смиряясь. Глубинно-мистическая основа личности Бердяева – смирение, которое залегает в нем глубже, чем горделивые, как бы «люциферианские» философские декларации. В этом – тайное христианское обаяние образа Бердяева. Подлинно православная струя прорывается в деталях его дискурса – в рассказах о народных богоискателях (фигура Акимушки), в тоске по подлинному общению и любви-жалости, в мучительной нежности к котам и собакам и т. д. Подобное кенотическое и каритативное начало – знамение действительно христианского устроения его души. Бердяев говорил о безблагодатности пути современного человека, универсализируя свой собственный опыт. При этом на место отсутствующего Христа он никогда не ставил богов и ценностей языческих – радостей жизни, плоти, даже здоровья, как то делал Ницше: отрешенность от мира, материи, от начал родовых сближала его врожденное мирочувствие с самым суровым монашеским аскетизмом. «Я не должен представляться каноническим типом верующего»,[805] – свидетельствовал о себе Бердяев, вместе с тем исповедуя себя христианином: «Я принадлежал к алчущим и жаждущим правды» [806].

Опыт ведения греховной бездны в душе роднит Бердяева с православным подвижничеством. Однако это только исток бердяевской мистики – с «бездной», «пучиной греха» философ-экзистенциалист «работал» не так, как христианский аскет. Последний идет по пути «отсечения» рождаемых бездной аффектов и инстинктов, – Бердяев умел претворять душевный хаос в творческий акт. Как бы игнорируя, с одной стороны, разумно-смысловой аспект творчества и почти презирая творческий продукт – культурную ценность, с другой – мыслитель сосредоточивался на самой энергетике бессознательного, сообщающей творческому акту его мощь. Он ценил именно тот момент, когда субъект в творческом усилии вырывается за пределы своей субъективности, экстатически осуществляя (как считал философ) свое предназначение. Это близко тому, что Фрейд называл сублимацией, и поздний Бердяев действительно берет на вооружение данный фрейдовский термин. Иными словами, представления Бердяева весьма похожи на то, что называют психологией творчества: если отбросить богословскую и мистическую терминологию вместе с метафизическими допущениями, то останется вполне «позитивный» остаток – опыт самонаблюдения.

Описывая доступную отнюдь не только гениям творческую деятельность, Бердяев отступает от христианства не больше, чем всякий психолог-позитивист. Другое дело, что Бердяев мистифицирует и идеологизирует психологию творчества – возводит творящего человека в ранг Бога и усматривает в «творчестве» равномощный аналог «спасения». Однако так ли уж нам необходимо, идя на поводу у Бердяева, в свою очередь принимать всерьез бердяевский миф и мистифицировать теперь уже бердяевские построения, усматривая в них «люциферизм»? Предлагая современному человеку оставаться в сфере культурного творчества, сведя к последнему свою духовную жизнь, Бердяев, в сущности, не проповедует ничего сверх того, что уже осуществлено секулярным миром, противопоставившим культуру Церкви. По сути, своим учением о творчестве Бердяев «оправдывает» не человека как такового[807], а человека как создателя секулярной культуры, т. е. индивидуума Нового времени, пришедшего к самостоянию, самоутверждению вне Церкви. Однако никакого нового религиозного опыта, нового культа, претендующего на равномощность церковному, Бердяев (в отличие от Иванова) не предлагает. И слава Богу! Учение Бердяева о творческом человеке, создающем новый мир, – фактически сверхчеловеке, – это чистая идеология, плод увлечения Ницше. Противоречивые тексты Бердяева выдают борьбу в нем православных основ с модными идеями, христианского сердца — с заносчивым, «слишком человеческим» умом. Чего в Бердяеве действительно не было, так это интуиции церковности как соборности (опять-таки в противоположность Иванову) – единения в мыслях и чувствах с другими. Но нельзя сказать, что ему не было присуще стремление к такому единству: бердяевский индивидуализм стал, скорее, плодом многих разочарований, связанных с пылкой бескомпромиссностью философа…

Сверх того, Бердяева, после отхода от марксизма и осознания себя христианином, отличала верность имени Христову: самая настойчивая христианская самоидентификация – глубочайшее в Бердяеве. Пафос творчества, противопоставляемый им спасению, мыслитель также соотносил с именем Христа – неведомого Христа Апокалипсиса. Итак, бердяевская идеология и мироощущение, как ни говори, все же освящены Христовым именем. И в жизни Бердяев действовал как средневековый рыцарь – «витязь, защитник»[808]. Вместе с тем он, на словах сторонник «консервативного» понимания Христа, не обладал способностью к подвижническому стоянию на этой платформе. В этом он не мог подать примера своей духовной подруге Евгении Герцык. Ее метания от Церкви к антропософии и обратно, от «монашеского покрова» (А. Герцык) к прославлению сталинских пятилеток отчасти связаны с бердяевской «школой», оставляющей слишком много «творческой свободы» незрелому ученику. Так или иначе, как было сказано над гробом Бердяева, «его земной миссией было звать мир к утверждению правды во Христе» [809]. Сходное суждение, поверх всех бердяевских парадоксов и диалектики, выносит современный христианский мыслитель: «Для него (Бердяева) истина является в личности Христа, личности, в которой воплощено личное Божественное начало, и перед личностью Бога стоит отображающая ее в себе личность человека»; «он стал православным человеком и оставался им до конца своих дней»[810]. То, что Евгения Герцык обязана своим обращением в православие именно Бердяеву, – живое подтверждение этих слов.

Не то с Ивановым: своим учением и личным примером он только уводил от Христа и Церкви. Не имеющую никакого христианского опыта Евгению он соблазнял грядущими дионисийскими общинами и «новым» истолкованием Евангелия; мы видели, куда ее привело ивановское «духовное руководство». Взглянем теперь в корень духовного феномена Иванова – «злого друга» в судьбе Евгении. Как и Бердяев, Иванов был «человеком бездны» (Андрей Белый), мыслителем пост-ницшевской формации. Но в отличие от концепций Бердяева, Белого (и даже Фрейда), «бездна» в философии и жизни Иванова, помимо какой бы то ни было сублимации, выступала как верховная религиозная ценность. Если Бердяев говорил о себе, что он «основал дело своей жизни на свободе»[811], то Иванов мог бы заявить: а я – на бездне. Экзальтация бездны, разнуздание аффектов, доводящее до экстаза, – вот исток ивановской мистики и религии. Подобную «духовность» Иванов, вслед за Ницше, помечал именем Диониса как страдающего оргийного бога. В этом присутствовал элемент условности: как мы помним, Иванов постоянно подчеркивал, что для него как мистика важно не «что» или «кто», но «как»; такая установка именовалась мистическим анархизмом. Иными словами, Иванов всегда избегал определенности в вопросе о том, в какого бога он верует, – в вопросе об имени своего божества. Не «кто», а «как» было его неизменной формулой-отговоркой, даже когда от него прямо требовали сформулировать его credo. «Кто “Дионис”? – Христос, Магомет, Будда? Или сам Сатана?» – вопрошал Белый, фактически отвечая себе сам. Ничтоже сумняшеся, ни в какого Сатану не веруя, Иванов цедил снисходительно: «Но ужели должно еще повторять, что… Дионис – символ известной сферы внутренних состояний, <…> правое как, а не некоторое что или некоторый кто»[812]. В лукаво-двусмысленной программной статье «Ты еси» Иванов фактически не упоминает Христова имени, пользуясь – не без оглядки на цензуру – идиомой «сын божий», – но в его устах это не что иное, как перевод имени Диониса. Любитель Рима и на словах – чтитель святых, Иванов на самом деле презирал опыт первохристианской святости – стояние до смерти за имя Божие, отказ от идольской жертвы. Христос ли, Дионис – для Иванова не принципиально, – была бы только возможность самому предаваться утехам «языческой весны» и подчинять души окружающих. Лидия Зиновьева заметила однажды, что идеи Иванова служат ему для оправдания собственных страстей. Не преодоление «бездны», а погружение в нее со всем бесстыдством «правого безумия» было заветом Иванова его «вакхам» и «менадам». И не случайно из этого синкретического гностико-языческого мрака всплыло имя Люцифера: в конце концов, Иванов знал, что творил… В отличие от Бердяева, Иванов действительно люциферически горделив: Бердяев сознавал свою безблагодатность, Иванов был убежден, что является обителью Бога – достаточно лишь сказать Богу «Ты», возбудившись в экстазе («Ты еси»). – Но вот что интересно: если Бердяев по природе индивидуалист, то Иванов – личность «соборная», «церковная»! Чтобы прийти в религиозное состояние, ему нужен «другой» – и даже не один (Зиновьевой уже было недостаточно), а как минимум двое, – полигамный союз, оргийная община. «Преображенское» начало в нем – «гены» предков из духовного звания – было глубоко искажено: православной литургии он предпочитал «дионисическую мистерию» – то ли черную мессу, то ли радение в хлыстовском стиле.

Можно было бы заключить так: Иванов в своих изначальных интуициях религиозен, но за Бога принял «мистическую волю», непросветленное бессознательное: «В нас жив росток мистического действия, и мы, сознательно или бессознательно, оказываемся органами творчества религиозного»[813]. До статуса религии мистика Иванова, не знающего имени своего бога, просто не дотягивает. Бердяев же, потомок вольнодумных аристократов, прежде всего светский человек. Опыт религиозный, церковный от природы ему чужд, «мистикой» же он называл интеллектуальную интуицию – феномен психологический. Именно поэтому в диаде «Бог – человек» Бердяев всегда был ориентирован на человека. Однако, узнав Христа не столько в Церкви, сколько через христианскую культуру, он принял Бога разумом и сердцем, сделавшись – при всех «но» – действительным христианином. Христианство Бердяева было для него подвигом преодоления собственной «мирской» натуры, религиозной неталантливости. Язычество Иванова – плод его отречения от Христа, зарывания в землю церковного таланта; оно – попытка навязать Христу тирс вместо креста, антихристова подмена.

Напряжение в отношениях Иванова и Бердяева, приведшее к разрыву уже в советские годы, развивалось именно по линии водораздела между язычеством и христианством. Примечательно, что Бердяев с женой участвовали в «дионисической мистерии», организованной в 1905 г. в Петербурге Ивановым, – т. е. кружились в «хороводе», пили кровь еврейского юноши и т. д. Понятно, что автор «Самопознания» вспоминает об этом вечере «с неприятным чувством» [814]. К сожалению, фактическая сторона данного события у Бердяева урезана: в мемуарах он не упоминает главного, «жертвы»; смазывает тот факт, что совершавшееся переживалось его участниками всерьез, как таинство новой религии; словно не зная о реформаторских планах Иванова, он утверждает, что к «мистерии» «группу писателей» подтолкнуло одно лишь стремление встать над «обыденностью», – словом, низводит совершенно сознательное программное кощунство до легкомысленной «литературной» игры. По-видимому, однако, Бердяев лишь однажды участвовал в ивановских действах: в «Гафиз» его уже не пригласили – вряд ли остался незамеченным здоровый бердяевский хохот во время «действа» у Минского. О неприятии Бердяевым «дионисической» мистики свидетельствует его письмо Иванову 1908 г.: «Я отношусь отрицательно и враждебно к некоторым Вашим идеям и стремлениям, а к Вам всегда относился и отношусь с любовью. <…> Я никогда не разделял Ваших мистических надежд <…> на такого рода формы общения, для меня это было (“среды”, где Бердяев неизменно председательствовал. – Н. Б.) обыкновенное дружеское общение с эстетикой и остроумием. Но некоторые обнаружившиеся тенденции этого общения мне были неприятны и становились в противоречие с моим сознанием. Тогда я отошел, да и скоро все само распалось. <…> Мое сознание и все мое существо все крепче и крепче срастались с христианством, и теперь вне христианской веры для меня невозможна жизнь»[815]. Очень вероятно, что глаза Бердяева на Иванова раскрывались и благодаря общению с Евгенией Герцык. В 1911 г. Бердяев пишет Иванову как раз в тот момент, когда Евгения находилась в Петербурге; концовка письма свидетельствует о неподдельной заинтересованности в ее судьбе: «Когда же приедет в Москву мой любимый друг Евгения Казимировна? Передайте, что очень ее жду и очень чувствую отсутствие» [816]. Именно в данном письме Бердяев вырабатывает язык для самой принципиальной полемики с Ивановым; думается, ему было уже известно в общих чертах, со слов Евгении, о существе ивановской «духовной школы». Как и Белый, Бердяев вопрошает Иванова о его «последней святыне»; за этим могло стоять и недоумение Евгении, слышавшей из уст Иванова апелляции равно к Христу, Дионису и Люциферу, – недоумение, которым она поделилась с Бердяевым. Евгения же могла рассказывать своему новому другу и о Минцловой, о ее загадочной оккультической ауре, что побудило Бердяева предложить Иванову фундаментальную альтернативу – «Христос ли подчинен оккультизму или оккультизм подчинен Христу» в ивановском учении? Впоследствии (в «Самопознании») Бердяев почти всерьез заявит, что именно он, Бердяев, с его принципиальным «неприятием мира», был истинным «мистическим анархистом». Но в начале 1910-х гг. он выступал как противник «анархической» – беспредметной мистики, выдвигая вторую альтернативу – «мистика или религия». Опять-таки, ставя Христа и даже Церковь («таинственное общество Христово») над мистическим опытом, Бердяев – несмотря на свою религиозную «бесталанность» и следуя одному волевому самоопределению – фактически отрицает ивановский «мистический анархизм», а вместе с ним и всяческие «дионисические мистерии», «правое безумие» новоявленных «менад» и «вакхантов». «Мистика сама по себе не ориентирует человека в бытии, она не есть спасение, – вразумляет он Иванова. – Религия есть свет и спасение. И я все боюсь, что Вас слишком соблазняет автономная, самодовлеющая мистика, слишком господствует у Вас мистика над религией». Но понятие «спасения» было Иванову в принципе чуждо, – ни совесть, ни страх Божий его внутреннюю жизнь не определяли.

Протеическая скользкость Иванова как мыслителя (этот «Прот» был и «Протеем», – да простится мне невольный каламбур) была обратной стороной того обстоятельства, что он, подобно первым теософам, искал единого духовного ядра всех религий, универсальной мистики – того экстаза, который ведет к актуализации «бога в человеке» («Ты еси»). Такая установка позволяет лукаво варьировать содержательный аспект религиозной веры, подверстывая «догматику» под случайные обстоятельства. Потому Иванов, по словам Бердяева, «производил впечатление человека, который приспособляется и постоянно меняет свои взгляды. <…> Он был всем: консерватором и анархистом, националистом и коммунистом, он стал фашистом в Италии, был православным и католиком, оккультистом и защитником религиозной ортодоксии, мистиком и позитивным ученым»[817]. Это и привело к разрыву с ним Бердяева: при всем своем «вольнодумстве» Бердяев держался за имя Христово и не хотел отказываться от «консерватизма». Хорошо зная про башенные делишки, он был шокирован, когда с началом Первой мировой войны Иванов, отдавшись стихии шовинизма, принялся трубить о своем «православии».

Однако, думается, решающим здесь оказался отклик Иванова на книгу Бердяева «Смысл творчества», – возмущение Бердяева понять не трудно. В статье 1916 г. «Старая или новая вера?» Иванов со свойственной ему иногда снисходительно-насмешливой интонацией (довольно точно выражающей его обычное отношение к окружающим) фактически уничтожает бердяевскую концепцию (столь дорогую автору книги), противопоставляя ей якобы разделяемое им самим церковное учение. Содомит, жрец «вакхических мистерий», темный оргиаст и идеолог эротомании выступал в роли защитника Церкви и как бы с усмешечкой укорял Бердяева («наш мистик», «комически» «самоутверждающийся в слепом аффекте», вносящий в религию «дух истинного марксизма» вместе с «хаотическим человекобожием» [818] и т. п.).

И, как бы походя, критик выдвинул против него страшное обвинение. Эпиграфом к своей работе недавний мистагог избрал евангельский рассказ об искушении Христа (Лк 4: 9). «Бердяев <…> как бы обращается к человеку с предложением, которое Некто когда-то уже слышал: “Если ты – Сын Божий, бросься отсюда вниз”»[819], – недвусмысленно и прямо книга Бердяева объявлена дьявольской. Иванов был слишком умен, чтобы своей критикой не попадать порой в точку, – верна, скажем, его мысль об идейном искажении Бердяевым своего глубинного опыта[820]. Но «православно»-апологетические речи в устах содомита звучат подобно ханжеской болтовне Иудушки Головлева. «Не нужно мятежного шума и бурных порывов в ограде Тайны, – вещает Иванов, подзабывший о своей недавней проповеди “экстазов”. – Наша страстная воля – обувь, снимаемая на месте святе»[821]. – Возразят: Иванов, верно, к 1916 г. уже раскаялся в своих башенных исканиях. Но что могло бы означать его истинное раскаяние? Как минимум – отказ от литературного самоутверждения, от «духовных» поучений и суждений. Вместо того – наставнический апломб, прежняя интонация власть имеющего, – лишь с заменой Диониса на церковного Христа. «Отношение к святости и святым есть мерило верности религиозного мыслителя нашей народной религиозной стихии», – втолковывает Иванов Бердяеву, который «отрывает нас от “трансцендентных” святынь»[822]. Но как же относился к святым сам Иванов, – к святым, почитавшим за мерзость то, чему он курил фимиам?! Их опыт и авторитет он вменял ни во что, когда призывал славить Диониса. С патетикой щедринского Иудушки Иванов плетет свои словеса, защищая от суждений Бердяева аскетические подвиги преподобного Исаака Сирина: Бердяев «соблазнился о нем», – «есть подвижничество поднесь». Правда, оговаривается критик, «сыны чертога брачного, пока с ними Жених, не нуждаются ни в какой аскезе»[823], – под «сынами чертога» ратоборец православия, очевидно, разумеет себя самого… Рассмотренные в контексте ивановского феномена в целом, выпады против Бердяева этого религиозного оборотня выглядят смехотворными.

Тем не менее ивановская статья оказалась небесполезной для Бердяева: вынужденный отвечать, Бердяев нашел точнейшие слова для определения и «мистики», и «религии», – и самого существа личности Иванова. «Я не верю в глубину и значительность Вашего православия», – в письме 1916 г. Бердяев лишает критику Иванова самой ее идеологической основы. Если русский религиозный ренессанс начала XX в. имел сильную языческую тенденцию, то Иванов являл ее в самом чистом виде. «Я чувствую Вас безнадежным язычником, язычником в самом православии Вашем», натянувшим на себя именно тогда, когда это сделалось престижным, маску православного. «Вашей природе чужда Христова трагедия, мистерия личности, Вы всегда хотели переделать ее на языческий лад, видели в ней лишь трансформацию эллинского дионисизма»: Бердяев не только вскрывает самую суть их с Ивановым противостояния, но точно определяет ту антихристову подмену, которая была нервом и двигателем всего ивановского дела.

Отвечая в 1916 г. на ивановскую критику его книги, Бердяев, быть может, вспомнил свой многочасовой московский разговор с Е. Герцык в феврале 1910 г.: тогда, обсуждая новоявленную группу «Мусагет», они говорили о мистике, язычестве и христианстве, вспоминали Иванова. В дневниковой записи того дня Евгения невольно увлеклась сопоставлением «Прота» с «Гиацинтом». В обоих она видела «людей бездны»: «Странно, именно через Диониса, который ему враждебен, близок Бердяев Вячеславу. Оба зрящие гибель», – она понимала, что от Диониса – язычества – Бердяев сознательно дистанцируется. Видимо, Бердяев поделился тогда с Евгенией теми своими мыслями, которые пару лет спустя оформятся в концепцию «Смысла творчества». «Он весь не в прошлом и не в настоящем, а в будущем, – записала в тот день Евгения. – Тайно, страстно, бурно – верит в Третье Царство, в Откровение Духа, в новое Откровение – не Мировой души (как в язычестве), не Христово, а человеческое»[824]. Апокалипсическое христианство Бердяева было иным порывом, питалось другими интуициями, нежели ивановское дионисийство.

Письмо Бердяева не могло не означать его полного идейного разрыва с Ивановым. Сверх того, мыслитель ворвался в личностные тайники своего адресата и, не прибегая к дипломатичному языку психоаналитиков, недвусмысленно связал проповедь язычества Ивановым с его эротоманией. Впрочем, если вспомнить о способах поклонения Иванова «богу Эросу», выводы автора письма могут показаться мягкими и сглаженными. «Тайна Вашей творческой природы в том, что Вы можете раскрываться и творить лишь через женщину, через женскую прививку, через женщину-пробудителя. Таковы Вы, это роковое для Вас»[825]. Писатель, человек, мужчина получает удар хлыстом. «Рыцарь» Бердяев умел постоять не только за чужую, но и за собственную честь.

О существе своих отношений с Бердяевым Евгении было легче размышлять несколько остраненно – в полухудожественной форме. Бердяев представлен ею в образе аристократического красавца Орбелиани – мыслителя, знатока древнего гностицизма – в автобиографической повести «Мой Рим». Уничтоженная Ивановым, с Бердяевым – заново нашедшая себя («какая-никакая, но я – я, и это свято, и это не стыдно. Это навсегда его (Бердяева) дар»[826]), – Евгения с «Гиацинтом» – на дружески равной ноге. Но «дружба» – почти ничего не говорящее обозначение для судьбоносной встречи, глубокой близости мужчины и женщины – детей Серебряного века. Е. Герцык так пытается описать эту дружбу в «Моем Риме»: «Таинственно было. Расслоилось мое отношение к нему. Вот, поверху гляжу с холодком на него, нежеланно-красивого, чуть враждебно к иноплеменной окраске его, к нерусской курчавости. Вот – глубже – изощренным вкусом любуюсь игре его ума. Еще глубже: темные захлестывают волны, я – бесстрашная невеста его обреченности. Еще глубже, еще… Стоим мы друг перед другом, как вихрем каким-то развернутые миры. Лицо горит, я прикладываю к жаркой щеке руку ладонью наружу. Слушаю его – и вдруг понимаю страшным, тем женским бессилием, которое – сила, зов. Миг – и без объятия он мой, меня жжет, мною утоляется его луч.

Но уж и не мой, как и я – не его, нас разрывают силы, мчащие врозь… Он уж далеко, я – далеко. Только в странной истоме не разнимаются руки, только дрожит его рука, подымая мою к губам. Молчим, Расстаемся.

Отчего невместимое такое чувство, когда остаюсь одна в своей комнате одинокой? Оттого ли, что любит, что нет? Что люблю, что нет? Не додумать всего про человеческое сердце».

По этой выдержке можно судить о Евгении Герцык как блестящем мастере психологической прозы: в нескольких строках – вся действительность и все неосуществленные возможности ее отношений с Бердяевым. Судьба «Царь-Девицы» – драматическая женская судьба. Сказать, что возможное счастье было ими принесено в жертву Христу или нравственному закону, означало бы трафаретно упростить ситуацию. Союз этот был творчеством христианских отношений нового типа и состоялся на высшем, нежели романтический, плане. Победу духа над вещами «слишком человеческими» незаурядные души переживают как счастье подлинное, – как некий апофеоз, торжество. Ни внешние обстоятельства, ни время, ни люди не властны над такой «дружбой», – она под знаком вечности. Это и имела в виду Евгения Казимировна, подытоживая свои воспоминания о Бердяеве словами: «Ни он, ни я не уступим ничего». И та же воля – в несохранившемся письме к ней Бердяева: «Я хочу быть с вами, хочу, чтобы вы были со мною, хочу быть вместе на веки веков».[827]

О религиозно-идейном влиянии Бердяева на Е. Герцык – о том, как он привел ее к православию и отвратил от антропософии – мы впоследствии поговорим особо. Сейчас же расширим еще характеристику их дружбы: подобные интеллектуальные, одновременно с эротическим оттенком, глубоко личностные отношения творческих мужчины и женщины были достаточно типичны для Серебряного века и вносили характерную струю в романтически-«софийную» атмосферу эпохи. Дружба Бердяева с Евгенией была тем диалогом, в котором каждый участник как бы впервые становится самим собою, открываясь и другому, и самому себе. Эти высокие отношения установились не сразу: первоначальные «интимность и свобода», порождающие душевную смуту, вскоре исчерпали себя и были, усилиями обоих, искусно трансформированы – выверены разумом и нравственным чувством. По следам этой внутренней работы Евгения в 1909 г. писала Вере Гриневич: «Новую ценность мы почувствовали друг в друге. Он уж весь – благоговение, уважение, как к монахине, но без тени влюбленности, без близости… Я люблю его очень, его огромный ум, его волю к Богу и даже его хаос, но, правда, как-то не для себя. <…> Странно нам обоим, как необычайно мы гармонируем друг с другом, несмотря на кажущуюся несхожесть»[828]. Ни о какой идиллии речи не шло – «эта драма была скрытная и почти без слов»[829], – но, в отличие от отношений с Ивановым, союз Евгении с Бердяевым был не просто нравственно-нормальным, но и подлинно христианским. «Мы нужны друг другу: он мне “выпрямляет” мысль – я же действую хотя и трагически, но освобождающе на его эмоциональную жизнь»[830]: так Евгения описывала первые «диалогические» опыты своего общения с Бердяевым.

Надо думать, наблюдения эти были неполными – в контактах с «одаренной женской душой»[831] «выпрямлялась» и мысль Бердяева. Не в прогулках ли с Евгенией по Риму и музеям Флоренции в 1912 г. формировалась его концепция творчества с ее противопоставлением ценности и творческого экстаза? Воспоминания Евгении о тех днях проясняют нам идеи Бердяева; эта страничка – быть может, лучшее, что было сказано о философе его интерпретаторами[832]. «Флоренция мне – ключ к нему. Он – к Флоренции»; ибо она – то «дерзновение творчества», которое как раз и было главной интуицией бердяевского экзистенциализма. Детали тех походов, сохраненные памятью Евгении, можно прокомментировать на языке бердяевских категорий. «Невыразимо сложное выражение» лиц на флорентийских портретах – это прорывы Ungrund’a, не просто до-сознательной, но внетварной бездны свободы, то ли открытой Бердяевым в человеке, то ли придуманной им для собственного свидетельствования о мировой тайне. И именно флорентийским художникам – Боттичелли, Полайоле – удалось в созданных ими образах удержать дуновение творческого экстаза, которое напрочь отсутствует в римских шедеврах. Потому, замечает Евгения (видимо, со слов Бердяева), во Флоренции «все высшие достижения говорят о том, что нельзя жить на земле, тянутся прочь». Именно во флорентийских музеях Бердяев находил наглядные подтверждения выношенной им апокалипсической идеи, утверждался в своем самом сокровенном – «ненависти к плоти». Во Флоренции и Евгения проникла в эту тайну Бердяева, – «друг» раскрылся ей до конца.

Волею судьбы Евгения присутствовала в 1922 г. при обыске дачи Бердяевых в Барвихе, – фактически проводила друзей в эмиграцию. Общение их продолжалось в переписке; приглашение Бердяевых жить в их доме в Кламаре Евгения отклонила – на ней была семья, прикованная к постели золовка. Бердяев также прочел в «Современных записках» письма Евгении 1930-х гг. к Вере Гриневич; имеющие сильную просоветскую тенденцию, они, по его замечанию, «не дают о ней (Е. Герцык) вполне верной характеристики»[833]. О «послереволюционной» Евгении Бердяев судил по ее письмам к нему 1920-х гг.: в диалоге с философом Евгения Герцык, быть может, ярче, чем в других своих текстах, раскрывает себя в качестве мыслителя Серебряного века. Отчасти ее идеи самобытны: таково удивительное письмо от 18 августа 1925 г., – полтора месяца назад умерла Аделаида, любимая сестра. Страшное душевное потрясение Евгении катартически разрядилось в идее «собственного рождения от смерти». С ближайшим другом она делится сокровеннейшим – парадоксальным опытом: «С днями не слабеет сила переживания ее смерти – напротив. Все больше постигаю, что смерть любившего и любимого означает обновление для оставшихся, рождение заново со всей мукой и вдохновленностью рождения.

<…> Ведь смерть – то единственное, что совершенно приобщает Христову единству, совершенно устраняет разделенность»[834]. Почти одновременно – 30 августа – Евгения шлет письмо Марии Борисовне Гершензон, недавно потерявшей мужа; в этом послании та же ее мысль уточняется, обретая метафизическое – как бы евангельское измерение. Теперь смерть близких соотнесена ею с евангельским первообразом – Христовой смертью. Богочеловек Христос, утешая учеников, возвестил им, что Его смерть – условие посылания Им в мир Духа Утешителя (Ин 16: 7). Этот момент Евгения нетрадиционно переносит на смерть людей: «Вы острой мукой выстрадали то, что смертью близкого рождается к новой жизни, – пишет она М. Б. Гершензон, – что надо, надо родиться заново, иначе нельзя перенести, а главное – иначе, если не родишься от его Духа, от Духа умершего, то как бы хоронишь его вторично и безутешнее. <…> Любимый и любивший не для себя одного умирает, а и для близких, потому что только так может послать им Утешителя. <…> В Вас теперь он, ушедший друг, живет и строит Ваши новые верования, поскольку старое все распалось» [835]. Не без влияния Н. Федорова возникшая философия жизни и смерти, смерти и «новой жизни» Евгении Герцык – ее личный миф, прозрение в бытие, не уступающее бердяевскому мифотворчеству.

Но в письмах Е. Герцык 1920-х гг. к Бердяеву чувствуется и отзвук собственно бердяевских идей. Евгения, надо думать, была одним из лучших знатоков бердяевского экзистенциализма, воспринимая его, так сказать, из первых рук – через предельно откровенные разговоры, через сам облик друга, чьи черты порой доносили ей содрогания Ungrund’a. То «внутреннее зерно его философии», которое она характеризует в «Воспоминаниях», «прорастает» в ее эпистолярных беседах с Бердяевым. Революцию, Гражданскую войну, драму судакского «пленения» ее семьи Евгения конципирует в свете бердяевского эсхатологизма. Она «с потрясающей силой» чувствует близость Христа; так было и в апостольские времена, но теперь это близость конца – «конца христианской культуры», совершающегося прямо на глазах. Все интенции Е. Герцык в начале 1920-х гг. стянуты к Христу Апокалипсиса: «Уже некогда замедляться на религиозных мыслях, настроениях – есть время только для последней любви»; «в нас же гибель, и в нас же Воскреситель». Христианство для нее теперь, как и для Бердяева, – новое христианство, предназначенное для «мира катастрофы и разрушения», вместе с тем христианство подлиннейшее, поскольку Христос воплотился и учил именно ввиду мировой гибели. – Однако гибель старого означает одновременно рождение нового мира, – установка Евгении развернута в будущее. Впоследствии, в 1930-е гг., этот порыв заземлится, секуляризируется – примет окраску советского романтизма; пока же она провозглашаемое ею «творчество новой жизни» понимает в бердяевском ключе. «Новое», постницшевское и апокалипсическое христианство – это христианство человеческого, точнее – богочеловеческого творчества; речь для Евгении идет о «спасении» универсума, а вместе и нетленного ядра «отчей культуры» усилиями самого человечества. Через эмигрировавшую в Париж Веру Гриневич Евгения получила статью Бердяева «Спасение и творчество» (она была напечатана во втором выпуске журнала «Путь» в 1926 г.) и, восторженно приняв ее идеи, была склонна дополнительно радикализировать их. «Я уверена, что буду тебе верна, – пишет Евгения Бердяеву в мае 1927 г. из Судака, – если скажу, что творчество не только “помогает, а не мешает спасению”, как у тебя сказано, но что оно и есть дело спасения всего мира и что иначе, помимо творчества, спасение, обо́жение и воскресение достигнуты быть не могут. <…> Человек только и может спасаться, спасая (других людей, природу и общество), то есть творя». Бердяевский магический пафос в умонастроении Евгении неприметно с ходом времени трансформируется в пафос первых пятилеток и трудовых побед. Но пока что он «безумно»-мистичен: невольно подражая, быть может, Иванову, страстно желавшему вернуть к жизни умершую жену, Евгения после смерти Аделаиды загорелась федоровской идеей «общего дела» – воскрешения предков. На вызов Бердяева в «Спасении и творчестве» она отвечает: творчество возможно и необходимо только ввиду всеобщего воскрешения, только такое творчество станет воистину спасением: триада «творчество – спасение – воскрешение» для Евгении неделима. «Я хочу и жду, чтобы из смерти хлынула волна жизни», – делится Евгения с Бердяевым увлекшей ее федоровской верой и умоляет ответить на «жгучий вопрос» о «посмертной судьбе человека». Так «диалог по последним вопросам» уперся в неразрешимое – одну из мировых тайн.

Ответил ли Бердяев на письмо Е. Герцык 1927 г., неизвестно. Его отношение к проекту Федорова отнюдь не было восторженным: к фантастике и чудесам такого рода философ-экзистенциалист вкуса не имел, невероятные представления, встречающиеся в его трудах (связанные с «теургией», «андрогином» и пр.), всегда допускают метафизическую интерпретацию. Потому в одной из своих итоговых книг он, отдав должное учению Федорова и согласившись с его «активным» пониманием «апокалиптических пророчеств», вслед за тем назвал «философию общего дела» «утопическим фантазерством». Здравый смысл, присущий Бердяеву, побуждал его критиковать Федорова за то, что он «рационализирует тайну смерти» и «совсем не чувствует иррациональности зла». Федоровский «проект избежания страшного суда», «предложенные им материалистические (точнее, в своей основе магические. – Н. Б.) методы воскрешения» для Бердяева неприемлемы[836], – по-видимому, как-то так Бердяев «выпрямил» бы мысль своей корреспондентки и в 1927 году.

В письмах к Бердяеву отразилось умонастроение Е. Герцык спустя более десяти лет после принятия православия; скепсис проник в ее отношение к Церкви много раньше. Можно подметить, что, приближаясь к Церкви и отходя от нее, Евгения следовала за Бердяевым. Так, в 1920-е гг. ее суждения о православии отражают колеблющуюся позицию Бердяева. Евгения постоянно противопоставляет Христа – Церкви, и если Христос ей «потрясающе» близок, то к Церкви она «холодна»: «Такое у меня чувство, что самое нужное и динамичное в Христе выскальзывает из символики церковной, не отражается в ней». Она видит «безобразное» в церковной жизни, и порой в ее интонациях сквозит почти враждебность. «Знаешь, меня не печалит то, что творится в нашей церкви, а напротив, будит надежды, – пишет она Бердяеву в 1923 г., когда русская Церковь восходит на свою Голгофу, – и не только потому, что гонение закалит, но потому, что через разрыхленные, взбаламученные покровы церковности скорее прорастет семя нового», – Евгения имеет в виду новую религию «Третьего Завета». Изначальный протестантизм мешает Евгении преодолеть неофитский комплекс; в 1930-е гг. в ее письмах к В. Гриневич появится и некое удовлетворение по поводу разрушения арбатских храмов… Если Аделаида Герцык нашла себя в православной Церкви, то в отношении Евгении это не очевидно: даже на «готовность “пострадать”» крымских стариков-монахов она смотрит со стороны, из «весеннего леса», – храня эстетическую дистанцию…[837]

В духе Серебряного века, Евгения в 1920-е гг. «экзотерическому» христианству противопоставляет «нищее и творческое» братство; к счастью, теперь она апеллирует уже к «Китежу», а не к мистериям Диониса. Ее занимает Братство св. Софии, основанное в Париже С. Булгаковым, куда входил и Бердяев. Как и последнему, ей близок стиль маросейской общины о. Алексея Мечева; и вместе с многими она переживает как откровение лик Владимирской Богоматери: «Она раскрылась теперь, чтобы помочь, наставить, чтобы в духе раскрылось многое в этот поворотный час земли» (письмо от 25 мая 1925 г.). Доминирующее в ней над всем в эти годы «чувство конца» Евгения порой склонна конципировать как католическую «печаль земной жизни Христа»[838]. Одним словом, христианство Е. Герцык 1920-х гг., как о нем свидетельствуют письма к Бердяеву, – это экуменическое и очень вольное воззрение, близкое к христианству апокалипсического бердяевского толка. Но и в нем Евгения, как покажет дальнейшее, не устояла. Ее тексты 1930-х гг. обнаруживают иную веру, иное качество мироощущения.

«Верующий вольнодумец»

Поскольку приобщение Е. Герцык к православной Церкви произошло при участии и под сильным влиянием Бердяева, у нас есть повод затронуть интересную проблему «Бердяев и православие». Она связана с проблемой духовной специфики всего Серебряного века: ведь Бердяев – едва ли не самый яркий выразитель нового религиозного сознания. Прежде чем в 1909 г. философ поселился в Москве и встретился со столичными православными кругами, его мировоззрение уже сформировалось как некое головное христианство. Точнее, это было «универсальное» «богочеловеческое» (с акцентом на второй части данного слова) воззрение, отмеченное влиянием марксизма и философии Ницше, а также пронизанное необъяснимой неприязнью к традиционным церковным формам. Образ бабки-монахини – духовной дочери киевского старца Парфения, сугубого почитателя Святого Духа, стоял в родовой памяти Бердяева как намек на призвание ему самому вступить в сонм провозвестников религии Святого Духа, искателей истины «Третьего Завета». И обращение к «историческому» православию для Бердяева не было возвратом к «вере отцов», но устремлением по собственному пути вперед. Как и в случае с Флоренским, интерес Бердяева к Церкви был окрашен в гносеологические тона: вопрос для него стоял о проникновении в «тайну православия», она же – «тайна мира», которая «есть Бог»[839]. Впоследствии именуемый по преимуществу экзистенциалистом, сам Бердяев изначально осознавал себя как гностика.

Православная церковность обрела конкретность для Бердяева благодаря такому примечательному явлению 1900—1910-х гг., как кружок М. А. Новоселова (1864–1938?), духовного публициста и издателя. Расстрелянный в сталинских застенках после десятилетнего заключения в Ярославской тюрьме, бескомпромиссный христианин, Новоселов ныне причислен русской Церковью к лику святых. По некоторым данным, Михаил Новоселов, в тайном постриге (1921 г.) Марк, был епископом Истинно-Православной, отколовшейся от Патриаршей, Церкви и посвятил себя устройству и окормлению подпольных общин верующих, не признавших советскую власть[840]. Мученический ореол, окружающий лик Новоселова, ныне для нас как бы восполняет тот свет, который исходил от него, согласно свидетельствам современников. Новоселов происходил из сельского духовенства; ни университетское образование, ни серьезное увлечение толстовством не помешали Михаилу Александровичу остаться христианином традиционного святоотеческого типа. Однако это был человек все же новой формации, а отнюдь не заурядный «добрый прихожанин», для которого христианство сводилось к его обрядово-бытовой стороне. Отойдя от толстовства, он принял Церковь во всей ее мистической полноте и глубине, – в ее святости и неотмирности.

Не случайно именно через Новоселова Бердяев искал приобщиться церковной тайне – ведь Новоселов жил ею. Ключом к ней Новоселов считал в 1900-е гг. не столько индивидуальный аскетический подвиг, сколько соборность, – в это понятие вдохнул новую жизнь, наделив его особыми смыслами, А. С. Хомяков. Кружок Новоселова был попыткой осуществить соборность на деле, – попыткой въяве войти в «тайну православия». Интересно, что когда заходила речь о церковных реформах (что было нередким в то время), Новоселов неизменно выступал как поборник восстановления приходской общины – соборного организма, реальной манифестации Церкви как Тела Христова. Кружок оформился в 1907 г.; его собрания происходили в квартире Новоселова в Обыденском переулке. О взглядах хозяина свидетельствовали портреты Хомякова, Достоевского и Соловьева, словно внимавших со стен «залы» речам членов кружка, сидевших вдоль длинного стола, – но также и икона св. Иоанна Лествичника в кабинете «московского аввы», который уже в 1900-е гг. казался Бердяеву «монахом в тайном постриге»[841]. Направление кружку задавалось строгим аскетом, ректором Московской Духовной академии епископом Феодором Поздеевским, а также старцами Зосимовой пустыни (расположенной вблизи Александрова) Алексеем и Германом. Примечательны установившиеся уже в 1900-е гг. духовные связи: у зосимовских старцев окормлялась также великая княгиня Елизавета Федоровна (признанная ныне святой преподобномученицей), основавшая в 1909 г. свою знаменитую Марфо-Мариинскую обитель милосердия на Большой Ордынке; именно там в апреле 1911 г. произошло присоединение Евгении Герцык к Православной Церкви. Совершивший над ней таинство миропомазания отец Евгений Синадский[842] был вторым священником Обители[843], а вместе с тем – членом кружка Новоселова. Воспреемником Евгении Казимировны стал старший священник – ныне канонизированный (как преподобный исповедник) отец Михаил Сребрянский, духовник великой княгини (в монашестве архимандрит Сергий). Зосимова пустынь, Марфо-Мариинская обитель, Академия и кружок Новоселова были связаны прочными духовными узами, вместе и нитями дружеских контактов.

Надо думать, с о. Евгением Бердяев познакомился именно у Новоселова и счел возможным доверить ему руководство своей духовной подругой. Е. Герцык оказалась причастной ко вполне определенному церковно-общественному направлению: с духовной стороны оно было представлено зосимовскими старцами и епископом Феодором, с христианско-общественной – кружком Новоселова, с государственной – великой княгиней Елизаветой. И направление это противостояло придворно-синодальной линии, находящейся под сильнейшим влиянием Распутина, к которому великая княгиня относилась с нескрываемой враждебностью. В свою очередь, царица называла новоселовский кружок «московской кликой Эллы», кликой «недоброй» и «ханжеской». «Ханжи» эти – в первую очередь Новоселов – имели смелость выступить против той части епископата, с попустительства которой все большую силу в руководстве страной приобретал «эротоман и хлыст», темный «проходимец», как Новоселов печатно называл «блаженного старца Григория», «Друга» царской семьи[844]. Итак, в связи с новоселовским кружком можно говорить о свободомыслии, ставящем совесть над авторитетом церковной и царской власти. Православный импульс Евгения Герцык получила от христианского содружества очень высокой пробы, – как мы теперь знаем, от действительных святых, – и, к сожалению, не сумела тогда этого оценить в полной мере, не смогла удержать великого дара…

Евгения Казимировна собственно к кругу почитателей Новоселова, куда входили Флоренский, Булгаков, о. Иосиф Фудель. В. Кожевников и др., не принадлежала; однако в конце 1911 г. она иногда посещала расширенные собрания новоселовского кружка. Как и Бердяев, она не чувствовала себя в нем своей, хотя была окружена любовью и даже «играла роль»[845]. Дело, быть может, и заключалось в том, что христианство ею тогда и ощущалось как внешнее поведение, «роль», – даже лицедейство, мимикрия, заменяющие собой отсутствие органичной веры[846]. Однако Евгения – в отличие от Бердяева – живо почувствовала дух православной соборности, культивируемой Новоселовым и его учениками: «У него хорошо, благостно – сразу нежданная охватила атмосфера настоящей христианской любви; что-то чистое и пасхальное он, Новоселов, изливает на гостей»[847].

Но что же это за реальность – проблематизированная Хомяковым соборность, которая была взята на вооружение Новоселовым, считавшим себя последователем Хомякова? Соборность – это мистическое единство людей в Церкви, составляющих – в качестве его членов – Тело Христово, реальность метафизического порядка. Вера в человеческую способность к соборному единению опирается на слова Христа: «Где двое или трое собраны во имя Мое, там Я посреди них» (Мф 18: 20). Собрание даже из двух-трех человек может актуализировать Церковь; именно на такой статус соборного, т. е. мистически-церковного единства и претендовал кружок Новоселова. Со всей буквальностью Новоселов верил в то, что, осуществись некое совместное человеческое начинание действительно во имя Христово (а не ради эгоистических амбиций), Богочеловек Христос реально вступит в духовное поле, созданное межчеловеческими контактами; тем самым возникнет церковный организм, животворимый Святым Духом, умудренный Христовым разумом. Члены общины сделаются причастниками вечной жизни (это одна из главных новоселовских категорий), у них будет единый ум, общие воля и чувства.

«Кружок ищущих христианского просвещения» не походил на ученый коллоквиум – он был скорее формой «интимного духовного общения»[848]: межличностное поле, среда для вступления туда Христа, возникает при экзистенциальной раскрытости душ навстречу друг другу, при единомыслии и взаимной любви. «Суть связи этого кружка, – писал близкий ряду его членов В. Розанов, – личная и нравственная; высшее его качество – не выявляться, не спорить, печататься как можно меньше. Но взамен этого – чаще видеться, общаться; жить некоторою общею жизнью, или – почти общею» [849]. Кружок был ареной духовного, этического и интеллектуального творчества: школа смирения (розановское «не выявляться»), он требовал самых напряженных и утонченных умственных исканий. Стушевываться в своем теоретизировании его членам – а многие из них являлись оригинальными мыслителями – было не так просто. Если в узком кругу иногда и удавалось достичь вожделенной «соборности», то когда на заседание допускались посторонние, эта хрупкая и драгоценная чаша разбивалась вдребезги. Об одном таком случае сообщает священник Евгений Синадский – духовный отец Е. Герцык и член кружка. «Бываю я теперь на вечерах у М. А. Новоселова, – писал он 24 марта 1911 г. Флоренскому. – Ужасно все волнуются и кричат. Я как-то запоздал и пришел в разгар собрания. Стоял такой крик, точно бунт происходил. Увлечение понятно, т. к. там представительница была чистого “самоутверждения”. Даже философы волновались и с жаром доказывали»[850]. Соборность, на самом деле, вещь редкая и мимолетная; «соборные» общественные проекты утопичны, поскольку закон жизни падшего мира – увы, «самоутверждение». Новоселовский кружок был лишь эпизодом творческой жизни и Флоренского, и Булгакова, и Бердяева. Кого жизнь, кого собственная воля отвела от «московского аввы», – каждый пошел по своему пути. Гётеанский «конкретный идеализм» Флоренского, софиология Булгакова, экзистенциализм Бердяева суть виды «самоутверждения» философов, но, думается, одновременно в них явилось и послушание воле Промысла.

Заседания новоселовского кружка внешне могли выглядеть как академические семинары: они протекали как обсуждение той или другой богословской проблемы. Однако их целью ставилось не рациональное, а опытное богопознание. Гарантией его истинности было предполагаемое при успешном «соборовании» единение с Христом, стяжание Христова разума. Налицо был опять-таки пафос гностицизма, – правда, дозволенного, церковного; именно идея соборного гнозиса в XX в. вычитывалась у Хомякова. Любопытно, что Новоселов не противился тому, что кружок ставился его членами под покровительство не только Христа, но и Софии. Симптоматичен эпизод 1912 года (соловьевская идея Софии – усилиями Флоренского – именно тогда начала «воцерковляться»). В конце 1912 г. состоялось чествование Новоселова в связи с десятилетним юбилеем издаваемой им «Религиозно-философской библиотеки». Среди прочих Новоселова поздравили старцы Зосимовой пустыни: их представитель подарил ему икону Смоленской Божией Матери, особо чтимую пустынью. В ответ новоселовский кружок в лице о. Иосифа Фуделя передал в пустынь икону Софии Премудрости Божией – «эзотерическую» святыню кружка. Искания Христа в нем сплетались с исканиями Софии, что придавало новоселовскому кружку специфический колорит феномена Серебряного века.

Все же задача кружка представлялась его членам как бы двуединой: поиски соборности имели цель познавательную (речь шла, разумеется, о сущностном познании), но и познание осуществлялось ради единения. Собственно гносеологическую сторону соборности интересно проблематизировал Бердяев в своей книге о Хомякове 1912 г.; по-видимому, вдохновение Бердяев тогда черпал в новоселовском кружке. Это самый христианский труд Бердяева, и он свидетельствует о том, что борцу с «исторической» Церковью отнюдь не было все же чуждо сердечное понимание православной церковности. Любовь и уважение к гению Хомякова, этого «рыцаря Церкви»[851], одушевляют книгу от начала до конца; одобрение Бердяева редко и дорогого стоит! – Личность и творчество Хомякова затронули самый нерв интересов Бердяева: вслед за Новоселовым он выделял у Хомякова любовь к свободе, что было естественным для уже состоявшегося автора «Философии свободы»[852]. Правда, почти ницшеанская бердяевская «свобода» отнюдь не совпадала с православной и «русской» «свободой» по Хомякову, которую он противопоставлял механистическому и рациональному детерминизму Запада. Равно была она совсем не то, что «свобода» в глазах Новоселова – та церковная «абсолютная, безграничная свобода», которая совпадает с «абсолютным отказом от себя»[853]. Также Бердяеву импонировала и хомяковская «соборность», как бы не требующая никаких высших формальных санкций, – романтическое, по сути, народное единство в любви: «Свободная соборность в любви – вот где истинный организм церковный» (с. 310). Впрочем, несмотря на свой «прирожденный антиклерикализм»[854], в книге 1912 г. Бердяев призывает к верности – «по-хомяковски» – «священству и святыне» (с. 296) – т. е. православию, Церкви. Верность же эта для раннего Бердяева имела гносеологическое обоснование. Бердяев следовал своим предшественникам (Соловьеву прежде всего), когда присоединялся к идее Хомякова (а вместе славянофилов «и всей русской философии»), согласно которой «источником всякого богословствования и всякого философствования должна быть целостная жизнь духа, жизнь органическая», – путь иной ведет в рационалистический тупик «отвлеченных начал». Но «цельная <…> жизнь духа дана лишь в жизни религиозной, лишь в жизни Церкви» (с. 323). Именно стремление вырваться за пределы субъект-объектной послекантовской гносеологии – почувствовать вкус познавательного слияния с объектом, приобщиться к мировой тайне, Истине – влекло «философа свободы» в православные круги.

«Все своеобразие гносеологии Хомякова в том, что он утверждает соборную, то есть церковную гносеологию. Сущее дано лишь соборному, церковному сознанию. Индивидуальное сознание бессильно постигнуть истину» (с. 339): как мы уже заметили, Бердяев разделяет данную мысль Хомякова и называет ее «очень глубокой и смелой» (там же). Может показаться, что он имеет в виду уже практику новоселовского кружка, когда затем выдвигает такие гносеологические тезисы: «Общение в любви является источником религиозного познания»; «недоступная для отдельного мышления истина доступна только совокупности мышлений, связанных любовью» (вот ключ к выходу из неокантианских тупиков!); «касание сущего, интуиция сущего возможны лишь в целостной жизни духа, в соборном общении» (с. 339, 340) и т. д. Однако ничуть не бывало – хомяковскую «соборность» Бердяев приспосабливает к своим воззрениям, к собственной философии, когда заключает из хомяковских посылок: «В основе учения лежит вера. <…> Сущее воспринимается верою, оно дано до рационалистического рассечения целостной жизни духа» (с. 340, 341). Фактически Бердяев редуцирует «соборность» к «вере». Но органически православный Хомяков отождествляет «веру» с Никейским символом. Между тем вера отнюдь не обязана быть «соборной» – достаточно вспомнить бунтарское Лютерово «sola fide», девиз личностного самостояния перед Богом, выдвинутый в пику Церкви. Также и бердяевская «вера» достаточно специфична: «Мне свойственна незыблемость некой первичной веры. У меня есть религиозное переживание, которое очень трудно выразить словами. Я погружаюсь в глубину и становлюсь перед тайной мира <…>. Эта Тайна есть Бог»[855]. Но данная интуиция общечеловеческая, православной конкретности «вера» Бердяева лишена. И философия Бердяева истоком своим имеет как раз эту, достаточно неопределенную, веру. Натура Бердяева с ее «прирожденным антиклерикализмом» [856], несмотря на провозглашенный мыслителем императив верности «священству и святыне», всегда восставала против церковной конкретизации присущей ему интуиции мировой тайны.

Пронизанная пиэтетом перед Хомяковым, глубокая книга Бердяева содержит, однако, уже семена бунта против него. Свой главный критический тезис, впрочем, Бердяев не развивает, бросая его как бы походя: «Он (Хомяков) принижал начало личное и возвеличивал начало общинное» (с. 380). Однако именно здесь – начало отхода Бердяева от Новоселова и последующего противостояния Церкви. Не сделался ли в какой-то момент образ Ницше значимее для философа, чем патриархальная фигура Хомякова? Хомяков знаменовал для Бердяева его родовое аристократическое прошлое – Ницше увлекал в неопределенное апокалипсическое будущее; Хомяков звал к смирению – Ницше к бунтарскому творчеству; Хомяков обещал «религиозную сытость» и рай за гробом – ориентация на Ницше была чревата безумием и гибелью души… Тем не менее, Бердяев предпочел ницшеанский риск надежности пути Хомякова, – предпочел блаженному растворению в «соборности» одиночество «самоутверждения». Быть может, Бердяев имеет в виду уже Новоселова с его общинным проектом, когда заявляет: «Как ни прекрасен, как ни величествен тип Хомякова, в дальнейшем своем охранении он вырождается до неузнаваемости. Те, которые ныне считают себя такими, каким был Хомяков, те на Хомякова не похожи. Для всего есть времена и сроки, все хорошо в свое время. Второго Хомякова уже не будет никогда» (с. 297). Призывая современников к «творческому развитию», Бердяев уже поворачивается от верности «святыне и священству» к исканиям в духе нового религиозного сознания. Две ценностных системы в книге о Хомякове пребывают в неустойчивом равновесии, и предпочтения мыслителя явно склоняются к новизне.

Критика Бердяевым мировоззрения Хомякова противопоставляет зарождающийся экзистенциализм не только старому славянофильству, но и православию кружка Новоселова. Последний, как известно, был противником нового религиозного сознания, полагая, что путь к истине раз и навсегда указан святыми отцами. В свою очередь, его собственный – проповеднический – архаичный дискурс раздражал христиан-модернистов. «Скучно слушать проповедь», – бросил однажды Мережковский в адрес Новоселова на одном из заседаний Религиознофилософских собраний: аскет-девственник держал речь о сути христианского брака. Новоселов относился к православию охранительно и после большевистской революции, обличая обновленцев, причем истоки нововведений находил как раз у Мережковского и его сторонников. Соловьева он терпел и держал у себя его портрет отнюдь не за «Чтения о Богочеловечестве» и тем паче не за «Смысл любви», но за критику толстовства и апокалиптику «Трех разговоров». Бердяев же прямо утверждает, что Новоселов «очень не любил Вл. Соловьева, не прощал ему его гностических тенденций и католических симпатий»[857]. Но все новое религиозное сознание гностично и в свою вселенскость вбирает католичество; языческие аспекты воззрений Соловьева (учение о Душе Мира, мистику Эроса и пр.) его последователи выделили и заострили. И Хомякова Бердяев критикует с «постсоловьевской» позиции. Хомяков (разумеется, и Новоселов), по словам Бердяева, не приемлет новых откровений в христианстве, делающих возможным синтез христианства и язычества, не вводит новых святынь – «землю» (в смысле Ницше), Вечную Женственность, «святую плоть», пол и пр. Между тем «новое религиозное сознание начинается тогда, когда Церковь Христова сознается как космическое царство», «в таинствах дан прообраз преображения творения, новый космос, в котором питание будет евхаристией, соединение будет браком, а жуткая водяная стихия станет крещением» (с. 327, 325). Впоследствии Бердяев станет критиковать Флоренского за такое в точности «космическое прельщение», увидев там непросветленный языческий дух. Пока же он позиционирует себя почти как классического софиолога-соловьевца, – интуиции экзистенциализма в книге 1912 г. проблескивают лишь в пафосе свободы, в противопоставлении пророчества священству и робкими упоминаниями о «творчестве»: «Самый путь религиозного творчества есть единственный путь для нового человечества» (с. 296–297).

Новоселов никак не мог допустить такой радикальной – «третьезаветной» установки, отнюдь не разделяя бердяевской веры в призвание человека к «богоподобному» творчеству. Вот представление Новоселова о человеке, – представление аскетически-монашеское, подлинно православное: «Лично мы ничего собственного, своего не имеем, кроме греха. Дается ведение только по мере участия в Церкви, потому что ведение само принадлежит только ей одной, Церкви Христовой, получившей с самого начала все в полности»[858]. Никаких «Третьих Заветов», «новых откровений»: полнота благодатного ведения уже давным-давно – Вселенскими соборами – реализована. Ярко индивидуальное творчество в кружке Новоселова приветствоваться в принципе не могло; думается, поддержка самим Новоселовым имяславия была не оправданием «догматического творчества», но скорее фрондированием анти-имяславческих епископов, чье сословие интеллигентский авва вообще «ни в грош не ставил»[859]. Не только Бердяев, но и Флоренский на самом деле в кружок «не вписывались». Поначалу Флоренскому новоселовская «соборность» очень импонировала: в том, что в «Столпе» церковная общинность, по сути, отождествлена с избирательной дружбой, сказалось влияние новоселовского кружка. «Конечно, московская “церковная дружба” есть лучшее, что есть у нас, и в дружбе это полная coincidentia oppositorum, – с восторгом предавался молодой Флоренский желанной иллюзии. – Все свободны, и все связаны; все по-своему, и все – “как другие”. <…> В сущности, фамилии “Новоселов”, “Флоренский”, “Булгаков” и т. д., на этих трудах надписываемые, означают не собственника, а скорее стиль, сорт, вкус работы. “Новоселов” – это значит работа исполняется в стиле Новоселова, т. е. в стиле “строгого Православия” немного монастырского уклада; “Булгаков” – значит в профессорском стиле, более для внешних, апологетического значения и т. д.»[860]. – Между тем реальность в диалектику по Флоренскому укладываться не желала. Хотя Флоренский изо всех сил старался сравняться с Новоселовым в «“научном” обскурантизме» (такова самохарактеристика Новоселова) – быть «строго православным», – «новорелигиозная» натура автора «Столпа» брала свое. Скоро Новоселов открыто стал выражать сомнение «в церковной ценности» работ Флоренского и обвинил его в «римско-магическом уклоне». В конце концов Флоренский, «стилизовавший»[861] себя в кружке под послушника, заявил Новоселову: «Я больше не буду заниматься богословием»[862]. Это был, разумеется, мимолетный порыв. Впоследствии Флоренский следовал своим собственным интуициям, а не «строгому Православию» Новоселова, когда в «Лекциях по философии культа» развивал именно «римско-магически» окрашенную систему экклезиологии[863].

Христианка или язычница?

«Я язычница, Господи, я верую в Тебя Всего!» – так восклицает Евгения спустя уже четыре года после воцерковления[864]. Двойственность своей религиозной установки она, следуя главной «синтезирующей» тенденции Серебряного века[865], нарочито в себе заостряет, культивирует. «Язычницей» Евгения ощущала себя при общении с Ивановым: «А утром в винограднике было знойно. И Вячеслав говорил, что у меня хищные, кривые зубы, и губы красные, и изгибаюсь, как лоза»[866]. Фрондируя христианство, она тогда заявляла: «Не люблю дух аскезы, отрешенности, исповедую страстную “верность земле”. <…> Знаю наверно, что на земле, в земном существовании, не тайна познания божества, а тайна “верности земле” есть сокровеннейшая и высшая»[867]. Но беседы с Бердяевым в Судаке в 1909 г. переориентировали ее сознание. Интересно, что первое дневниковое упоминание нового друга приходится на 8 сентября – праздник Рождества Богородицы, впоследствии, в парижском Братстве Св. Софии, признаваемый русскими мыслителями за день особого почитания Софии. «Вчера, сбегая уже в темноте с Полу-Перчема (гора в Судаке), Н. А. завел меня в церковь, сказав, что это всенощная служба Богородицы, и так было легко, радостно с ним быть в церкви»[868]: как мы увидим, свое изначально «софийное» христианство Евгения освящала «подражанием» Богородице, что включало, в ее глазах, и «верность земле». Природная чувственность, подмеченная Ивановым, бессознательно сублимировалась этой душой на протяжении всей жизни – претворялась в упоение лесной прохладой, созерцание одинокого цветка, в нежность к ребенку, в тонкий эротизм дружбы…[869]И эта первичная двойственная установка, – условно мы ее обозначили как софийную, – многообразно и неожиданно раскрывалась уже в 1920—1940-е гг. (скажем, собственное самоотверженное служение ближнему Евгении Казимировны расценивалось ею как ее личный вклад в сталинские пятилетки)…

Думается, пример для этого, по сути, труда сестры милосердия Е. Герцык получила, начав свой церковный путь в Марфо-Мариинской обители. Евгения очень ценила «то время незабываемое, время Обители»[870], исключительно созвучной ей по духу. – «Идея» Обители была связана прежде всего с евангельскими образами сестер Марфы и Марии – вечными аллегориями действия и созерцания, христианского служения и самосовершенствования. Конкретно полумонастырский устав этого уникального учреждения предполагал, наряду с молитвенной жизнью, больничное послушание сестер, а также помощь неимущим. Очевидно, в судьбе Е. Герцык несложно распознать как «Мариино», так и «Марфино» начала: каждое из них преобладало, соответственно, в первую и вторую половину ее биографии. Евангельская ориентация Обители не исключала того, что это был феномен Серебряного века. Он ждет своего изучения, одна из линий которого непременно пройдет через кружок Новоселова, вобрав в исследовательскую орбиту целый сонм ярких представителей этой эпохи. Уже сама эстетика Обители отвечает духу христианского модернизма. Правда, облик Покровского собора (творение А. В. Щусева) нарочито архаичен: замысел ориентирован на приземисто-тяжелые формы архитектуры древнего Пскова. Но интерьер собора (стенные росписи и большинство икон, принадлежащие кисти М. В. Нестерова, создавались в 1908–1911 гг.) непосредственно демонстрирует тематику и стиль «духовного ренессанса». Фреска «Путь к Христу», – а именно она сразу бросается в глаза входящему в собор, – передает само существо современности, каким оно виделось вновь обращенной интеллигенции – авторам «Вех» (1909), членам кружка Новоселова, участникам Религиозно-философских собраний. Образность фрески типично нестеровская, напоминающая о картинах «Святая Русь» и «Душа народа», близких и тематически «Пути к Христу». На фоне пейзажа с тонкими осенними березками, равнинными далями и розовым закатом, отражающимся в реке, – Христос в белых ризах, к которому, точно за священническим благословением, идут русские люди. В лицах представлены сословия – крестьяне и мещане, высоколобый интеллектуал, раненый воин, – разумеется, сестры милосердия, среди которых на первом плане – тонкая красавица в форме насельницы обители с больным ребенком на руках (великая княгиня?)… На лицах печать тяжких дум, духовная тоска, но все охвачены молитвенно-благоговейным порывом. Есть на фреске и тип Евгении Герцык – стройная молодая женщина в белом платье, склонившаяся в земном поклоне перед Спасителем.

Композиция этой центральной фрески несколько театральная, едва ли не оперная; о стилистике театральной сцены напоминают и другие фресковые изображения. На стенных росписях Покровского храма сказалось сугубое внимание к театру художников группировки «Мир искусства», к которым был близок Нестеров. Не похож ли запрестольный образ Покровского храма («Литургия Ангелов») на театральный занавес? Поза Богоматери на фреске Благовещения почти балетная или эвритмическая; и легко себе представить, что Христос, беседующий с Марией и Марфой на фоне розового цветущего деревца, не говорит, а поет, – поет тонким, сладким тенором… Фигуры на фресках нарочито утонченны: пожилая томно-жеманная Мария внимает Христу, точно светская дама салонному проповеднику, – холеные руки с длинными ногтями, бескровное лицо, макияж; Христос же похож то ли на молодого Соловьева, то ли на семинариста из монашествующих. Даже и на иконах жесты Богомладенца, равно как Спасителя у Царских врат, экспрессивные, светско-«душевные»; лики же условно-реалистичны и вряд ли отвечают иконописному канону. Богоматерь с омофором на фреске в алтаре над горним местом – это, конечно, София в ее космически-не-бесной символике, «с очами, полными лазурного огня». Столь же космично «Отечество» в куполе, наводящее на мысль о «трех Заветах»… Вся эта театрализованно-сакральная образность может вызвать протест у ревнителя церковных канонов; но ее оценит почитатель Нестерова, сумевшего выразить православную святость на эстетическом языке софиологического модернизма, – пускай, быть может, древность при этом оказалась стилизованной под сказку и рафинированной. Во всяком случае, эстетика Марфо-Мариинской обители вполне соответствовала не только тому, о чем Евгения Герцык читала у Флоренского, но и ее детским воспоминаниям о тех северорусских пейзажах, которым так созвучен духовный строй Троице-Сергиевой Лавры и Зосимовой пустыни[871].

Читатель, конечно, помнит, что в детстве Евгения получила протестантскую закваску: мать держалась внехрамового мечтательно-мистического пиетизма. К протестантизму как конфессии Евгения питала глубокую враждебность, хотя и сохраняла некоторые чисто протестантские убеждения (так, ей было трудно «принять священство, то есть того, что не все священники»[872]), да и по своей природе была страстной «протестанткой». Ее раздражала в евангелической Церкви «глупость богослужебной формы», фальшивое, как ей казалось, педалирование благочестия, – наконец, «забвение Матери Божией» (здесь явное влияние не столько православия, сколько софиологии и ивановской «верности земле»). Она сознавала «значительность протестантизма», но вместе и «враждебность Истине» со стороны этой «механической веры», задающей тон «плоской» западной цивилизации: Евгения не была порой чужда славянофильского кокетства[873]. Однако ей был близок экзистенциальный пафос Лютера (влияние Шестова!) – он напоминал ей православие и Достоевского. – С другой стороны, она ощущала себя своей у католиков: «Чувствую благоговейно руку Рима»[874]. Еще до принятия православия ей импонировало католическое монашество. Смотря со стороны на жизнь монахов, она идеализировала ее, когда писала, что «монастырь – не уход, а возвращение к жизни», что «там никакой аскезы – только все новые желания и новые радости». Но сама идея монастыря ею была схвачена верно: «Монастырь – это образ и предчувствие жизни всех, всех живых в Боге, образ космоса, восстановленный архичеловеком». Позднее она найдет «царский» для себя путь равновесия деятельности и созерцания, красоты и аскезы в духовности Марфо-Мариинской обители; но ранее она примеривает к себе католические версии разных типов служения: «Я поступила бы в орден бенедиктинок, цель которого – познавание и славословие Бога в искусстве, труде и гармонии братства, а не так, как, например, кармелиток или кларисс, – сурово терзая себя, искупать мир»[875].

Как видно, приход Евгении к Церкви был непростым – сопровождался борьбой с самой церковной идеей, а также конфессиональными метаниями, осложнявшимися постоянным «диалогом» с теософией в лице С. Герье и мачехи: то Евгении казалось, что до принятия Христа ей (и «всем нам») надо заново пройти через Индию – в теософской практике «вспомнить» свои арийские корни; то она загоралась идеей «эзотерического христианства» Анны Безант и размышляла о возможности постижения «Христа в душе, Христа Галилеи и Христа космического»[876]. Надо сказать, все эти тенденции сохранились во внутренней жизни и присоединившейся к православию Евгении Герцык (достаточно указать на ее вступление в 1913 г. в Антропософское общество). И уже с самого начала обращения ее вдохновляла «будущая высшая» церковная форма – Церковь Вселенская, идеал Соловьева и Федорова, в которой «все… будут живы»[877]. Апокалипсически-церковная установка всегда была то ли противовесом, то ли препятствием для усилий Евгении утвердиться конфессионально. Очень редко она отказывалась от свободы искать, непосредственно жить, – быть самой собою.

Вяч. Иванов (понимая, видимо, что теряет одного из своих самых преданных последователей) пытался отговорить Евгению от принятия православия: дескать, слишком для нее это рано, она не готова. Однако мистагог уже утратил власть над нею. В конце апреля 1911 г. он получает от Евгении письмо: «Все доводы упали. Все значение Церкви собралось для меня в литургии, и мимо тех врат я не хочу, не вижу пути… Жажду таинства покаяния… Сегодня вторник – а в субботу совершится надо мною миропомазание… Это будет в Марфо-Мариинской общине великой княгини, потому что о. Синайский оттуда; меня пугала и отвращала эта обстановка, но увидела, как там тихо и просто»; «меня встретила только ласка и радость, такая светлая радость совсем чужих людей. Это еще непонятней, это еще непохожей на мою темную душу»[878]. С отцом Евгением Синадским, хорошим знакомым Бердяева по кружку Новоселова, у Евгении Герцык было полное взаимопонимание. – Иванова хватило не только на «благословляющую» телеграмму, но и на письмо к Евгении. В дальнейшем он не баловал ее ответами на пылкие послания: дело шло к оформлению уже состоявшегося союза с В. Шварсалон, этой странной влюбленной паре было совсем не до Евгении.

Между тем о деталях события, столь значимого для Е. Герцык, больше всего сведений дают все же, наряду с дневниками, ее письма к Иванову. Со всей несомненной достоверностью она ощутила, сакраментально приняв православие, рождение в себе «нового человека» вслед за мистической смертью «старого», греховного: «Это было так реально, как ничто в жизни». Таков плод вступления в Церковь, присоединения к Телу Христову. Великий духовный «Дар», полученный Евгенией, она – уже в плане психологии – воспринимает как «непрестанное счастье, изумленную благодарность», «светлую, изумительную радость»: «лилось так, как будто только и может литься вечно». Обитель сделалась для Евгении родным домом, сестры – собственной семьей: «Несколько дней я жила совсем с ними – в шесть утра ехала на Ордынку, возвращалась ненадолго домой, где была предотъездная (в Судак на лето. – Н. Б.) суета, а вечер опять проводила у них в обительском саду, и после вечерни одна сидела в темной домовой церкви, где только несколько лампадок горели и сестра тихо прибирала». Впервые именно в Обители Евгения встретила совершенно бескорыстную и чистую, благодатную – как бы естественную по ее непосредственности, но на самом деле сверхъестественно-мистическую, христианскую любовь. «Теперь вы – наша радость», – сказал о. Евгений. В его лице и через него Евгении Казимировне начала приоткрываться церковная – несказанная тайна. «О. Евгений, такой богатый любовью и соборованием, такой совершенный священник, – не проповедник, не прозорливец, а тихий вратарь благодати. Через него меня озарила тайна священства, самая, самая непостижимая для меня, и какой-то мир и счастье давала мне каждая его беседа»[879]: переживания Евгении говорят о том, что она стала церковным человеком. Но поначалу ей трудно было понять, что благодатный Дар – это только залог спасения, что его надо беречь и возгревать. С неизбежностью Евгения возвращается из атмосферы Обители в свою жизнь – к своим привычным представлениям и проблемам. Начинается вновь полемика с теософией, встреча с «Землей» – весенней крымской природой – вбрасывает в «бессилье тоски»: языческая радость, упоение зноем и ароматами уже не для Евгении, в Таинстве у нее атрофировались соответствующие органы восприятия… Но христианская жизнь – это колебание чашек весов. Церковь стала для Евгении спасительной реальностью, и, вопреки смущающим помыслам, она держится за нее. Спустя год после миропомазания она признается Иванову, что истина Церкви для нее значимее ивановского – до конца не изжитого влияния: «И все же мои самые-самые близкие для меня и освобождающие знания я черпаю <…> в церковных таинствах»[880]. Церковь не только внесла в жизнь Евгении новый опыт любви – она непрерывно вдохновляла ее как мыслителя.

Уже придя к Церкви, Евгения не прекращала искать свой личный, – одновременно и церковный, – духовный путь, стремилась сохранить – при этом освятить и возвысить собственную идентичность. Она была как бы обречена до конца жизни на подобные искания, остановиться и успокоиться ей не было дано. В конце 1912 г. она так передавала свое сокровеннейшее – почти неуловимую экзистенцию: «Сквозь все, через все ищу свою, единственную, пусть безвидную, тихую правду, но, на которую вступив, сразу станешь близкой всем, со всеми в единении, в браке вечном – и иногда вот-вот она мерещится и узнаешь ее по тому, как легко и любовно несешь свое одиночество»[881]. Но и в 1914 г. в письмах звучит тот же мотив: «А в душе среди всего зреет беспокойное чувство искания своего, определенного пути, своей позиции перед Богом… Остро встает вопрос: с кем же я? кто мне ближе в религиозном чувстве?» Ответ в тот момент колеблется между Анжелой из Фолиньо, Рамакришной и… Штейнером, от которого Евгению уже годом раньше вроде бы отвел Бердяев…[882] Как губка, Евгения впитывала – ради самопознания – чужой духовный опыт. И наиболее устойчивым стало ее убеждение в том, что в христианстве она должна реализовать себя как женщина, – освятить в себе не что иное, как «женскость».

Вместе со всем Серебряным веком Евгения напряженно размышляла над «проблемой пола». Ее искания здесь следовали установкам Иванова: мистагог ратовал за полное и, так сказать, имманентное раскрытие в человечестве женского начала, подавляемого всяким вмешательством «мужественности» («О достоинстве женщины»). Не случайно соответствующие идеи Евгения излагает именно в письме к Иванову: «Только Вами и моей любовью порождено это знание». Данное письмо 1910 г. – предельно откровенное, кенотически-исповедальное – созвучно ивановским представлениям о новом матриархате. Евгения в нем заявляет о своей «вере в тайну женскую, которая не вся раскрыта, которая раскрывается через нас, живущих, и раскрытие которой – для всего мира, потому что каждое новое большое восхождение совершается через новое в женщине». Общечеловеческий – надгендерный, так сказать, пафос христианства, Павлова убежденность в том, что для человека «во Христе» – в Церкви как Христовом Теле, пол утрачивает свою антропологическую ценность и власть, отрицались новым религиозным сознанием. Восходящую к «религиям бытия» ивановскую языческую интуицию Евгения хочет христианизировать: ссылаясь на преподобного Серафима (у него богоискатели Серебряного века находили порой подтверждение самым своим фантастическим идеям[883]), она признает в будущем «новую святость, женскую» и себя относит к ее первым ласточкам. Евгении 32 года, но по-женски она не определилась – «ни страстная любовница, ни монахиня, ни мать, ни артистка». Однако никакой ущербности от этого она не ощущает: «Дни мои полны, и всегда я в милости хожу, как настоящая женщина». И эту свою идентичность «Царь-Девицы» – глубокое чувство личного женского достоинства, связанное с целомудрием и всегдашней высотой помыслов (а отнюдь не с «феминизмом» по Иванову и Зиновьевой), Евгения хочет конципировать с помощью представления о новой женской святости, предвестником которой для нее было монашество бенедиктинок и намек на которую Евгения год спустя найдет в Обители великой княгини. «Я крепка теперь священным и ответственным сознанием и моей нужности миру, – делится она с Ивановым “последними”, глубочайшими для себя вещами. – Знаю, что и одиночество мое, и безбрачие нужно для того, чтобы во мне зрело не прежнее, монашеское, и не древнее, когда была мощь у женщины, а это новое, желанное»[884].

Более поздние дневниковые запись Евгении уточняют ее «женский» церковный путь. Дабы прийти к себе самой, она искала свой высший прообраз в евангельской мистерии. Все же не только с Марфой и Марией она мистически соотносила себя: свою любовь она возводила к материнской любви Богородицы; дева, она свой Идеал искала в Деве Пречистой. Идея семьи, материнства, детства, младенчества вообще была одной из главных для Герцыков; игра, дитя, колыбель – не только ключевые образы стихов и прозы Аделаиды Герцык, но суть и парадигмы ее жизненного строя[885]. Евгения же, не будучи матерью, пыталась концепт материнства постичь глубинами души, приобщив его к Богоматеринству Назаретской Девы. «Вернулась из церкви (судакской Покровской) – вот, вот тайна блаженная наша: пока Христос дитя, я – мать. Потому колыбельна так церковь»[886]: Евгении кажется, что вот она поймала свою церковную интуицию, на мгновенье мистически отождествившись с Богоматерью. В другом «уловлении» ее опыт расширен – «материнство» восполнено более для нее понятным «детством» (учитывая «Отче наш», это общехристианская, а не просто «герцыковская» интуиция): «Я прихожу туда (в храм) из своего восхождения как Мать любить Христа испепеляющей любовью, любовью колыбелящей, баюкающей; и вот уже я – дитя, я неведуща, я тянусь губами к Чаше»[887]. Эти образы желаннее Евгении, чем монашеский Крест, на котором «распинается» подвижник и которым он «распинает» мир: таинство – «Чаша» – не чуждо чтимой ею языческой «Земле», ибо соединяет тварную природу с Богом. Посредством этих образов Евгения одолевает внутреннюю бездну, спасается от ведомого ей инфернального страха. «Земля, Чаша, дитя – это Отец, Мать, Тот же, кто в другом своем лике – Ungrund и ужас», – Евгения имеет в виду двуликое божество манихеев. В ней, христианке, сохраняется ницшевски-бердяевский порыв «по ту сторону добра и зла»; у Мережковского он конципирован в сходном представлении о двух равноценных «безднах»… Зла, понятого как дьявол, ад, вечная гибель, – тем более зла, сопряженного с полом, религиозность Евгении, кажется, не признавала.

Как видно, свое воцерковление Евгения понимала с предельной серьезностью и глубиной: не обряд, не церковная эстетика привлекали ее, не монашеского делания и не юридически окрашенного «спасения» искала она в Церкви, даже не познания тайн Бога и духовного мира, – но обретения самоидентичности, отождествляемой ею с индивидуально-неповторимой святостью. Она всерьез искала онтологического преображения, освящения своей личности, и в этом действительно оказывалась монахиней, хотя и нового типа. В своих исканиях «тайны женской» она все же была скорее мистиком, чем гностиком: приобщение к тайне для нее означало возвращение к самой себе, – и вместе обретение единства с миром, с каждым из людей. В письме к А. Н. Чеботаревской это единство она называла «браком» и, как мы увидим чуть позднее, знала его опытно. – Мы касаемся сокровеннейших пластов внутренней жизни нашей героини – «Царь-Девицы» Евгении Герцык, когда размышляем о ее уникальной духовной практике. Евгения подводила ее под концепт «внутридушевной» Матери и Девы: ориентируясь, видимо, на Я. Бёме, постулировавшего присутствие во всякой человеческой душе Девы Софии, Евгения видела там Деву Марию. Однако представление о рождении в душе Христа – едва ли не самое привычное для христианского мистицизма. О мистерии Рождества, перенесенной внутрь души, – о рождении Бога в душе рассуждал уже великий мистик апостол Павел; писания мистиков нередко уподобляют человеческую душу Богородице, имея в виду подобное обо́жение, великую трансформацию человеческого существа.

Думается, однако, Евгению-мистика в первую очередь определяло теософское – в варианте Анны Безант – влияние, идущее со стороны любимой подруги Софьи Герье и мачехи Евгении Антоновны. Когда в одном из писем 1909 г. к Иванову Е. Герцык называет своим идеальным заданием «эзотерическое христианство» как «слепительное познание равной, совсем равной реальности Христа в душе, Христа Галилеи и Христа космического»[888], ясно, что она имеет в виду книгу Безант «Эзотерическое христианство», рекомендованную ей С. Герье. Но «эзотерическими» А. Безант считала христианские истины, многие из которых ныне для нас являются общими местами; это связано, возможно, с тем, что ученица Блаватской адресовала свой труд напрочь отошедшей от Церкви публике. Вот что пишет А. Безант об «эзотерическом» пути христианина, – по сути, речь идет о воцерковлении (например, посредством крещения, или – как в случае Е. Герцык – миропомазания, или исповеди), которое опытно знает каждый христианин: «При первом великом посвящении Христос рождается в сердце ученика, и тогда он впервые сознает в себе самом излияние божественной любви и испытывает то чудное преображение, которое дает ему чувство единства со всем живым. Это и есть “второе рождение”, радостно приветствуемое на небесах, ибо ученик рождается в “Царство Небесное” как один из “малых сих”, как “малое дитя” – имена, которые давались вновь посвященному. Это и подразумевал Иисус, когда говорил, что человек должен обратиться в малое дитя, чтобы войти в Царство Небесное»[889]. Налицо удивительное созвучие этим представлениям мистических идей Евгении Герцык. Душа христианина, согласно «эзотерике» А. Безант, в своем «посвятительном» восхождении рождает Христа, – Евгения лишь, сверх того, именует эту душу «Матерью», имея в виду, быть может, не только Богоматерь, но и языческую – ивановскую – Мать-Землю. И не стилизует ли она саму себя под «эзотерическое» «малое дитя», причащаясь в судакском храме? Чувство же «единства со всем живым», о котором пишет А. Безант, согласно свидетельствам Евгении, как раз есть кульминация ее религиозных переживаний… Одним словом, можно предположить, что Евгения примеривала к себе данный «эзотерически-христианский» опыт. Близок ей также и теософский «космизм», который она, впрочем, успешно воцерковляет, размышляя о «познании космического значения Христа как Красоты»[890]. Разумеется, с «классической» мистикой Церкви, мистикой покаяния, теософская практика ничего общего не имеет. И Евгении теософский путь в целом был чужд – по причине его рационализма и слабого в оккультизме чувства Божественной личности.

Пытаясь разобраться в духовной жизни Е. Герцык после ее присоединения в апреле 1911 г. к православной Церкви, мы приходим к несомненному выводу: Евгения стоит в ряду мистиков Серебряного века – носителей духовного опыта, который невозможно объяснить с позитивных позиций. Опыт этот не тождествен опыту православно-монашескому – созерцаниям свв. Игнатия Брянчанинова, Феофана Затворника, Иоанна Кронштадтского и других церковных мистиков близкой эпохи. «Три свидания» с «Софией» В. Соловьева; светоносный прорыв к творчеству Н. Бердяева; «обвал», случившийся с П. Флоренским, описанный им в мемуарах «Детям моим»; видения А. Блока и медитативные созерцания Андрея Белого; таинственная древняя «память» М. Волошина и «дионисийские» потрясения Вяч. Иванова и т. д. – свидетельства творцов русского духовного ренессанса еще ждут своих комментаторов. Речь идет, по сути, о некоей трансформации русской души на рубеже XIX–XX вв., что должно быть осмыслено религиоведением и философской антропологией. – Феномен Евгении Герцык вполне вписывается в сонм русских мистиков новой – уже не традиционно-православной формации. В целом мистику Серебряного века можно условно назвать софийной: хотя «собеседником» Софии в полной мере правомерно признать одного Соловьева, опыт прочих мы также имеем право пометить ее именем по причине ориентации этого опыта на глубины творения[891]. Евгения сетовала на то, что даже в первый день Великого поста переживает духовный подъем отнюдь не в традиционно-покаянном ключе: «Доколе это будет, что во мне духовное возрождение всегда не в отрешенности, а влечет за собой эту Sweetness (сладость) явлений – и в ней сейчас же растворяться, растекаться, не сохраняя напряжение, единство взлета. Все тот же мой “Рай”»[892]. «Рай» – так и названа одна из главок «Моего Рима»: в ней Евгения рассказывает о внезапно нахлынувшем на нее «райском» мистическом состоянии, когда во время римского путешествия 1913 г. ей пришлось ждать трамвая на остановке. В тот момент она думала о Христе – Его ли она ищет, пытаясь вырваться из серой будничности своего одинокого бытия? и Его ли – Бога или другого — находит она в видимом мире? «Может быть, и не Его, – допускает она. – Но что же тогда эта внезапная налитость каждой вещи до краев самой собою – нестерпимая полнота, точно упилась она каким вином? <…> Взглянешь – и вот сердце пронзено, Проще, тайнее ничего нету. Богу просторно и в зеленой шелковинке, – признает она все же доброкачественность своего удивительного опыта и заключает в богословском ключе: – Обличился мною Рай. <…> Все есть, все стало»[893]. Немножко похоже это на нирвану, пантеизм индусов, – особенно если учесть «растворение» личности при блаженном погружении в «сладость явлений». Но всякий – и вполне христианский мистический экстаз, «выход из себя» – не сопровождается ли подобным «растворением» эмпирического индивида? Проблематическая «новизна» опыта Евгении скорее в том, что никаким особым подвигом он не предваряется; более того, в вышеупомянутое утро Чистого понедельника 1921 г. Евгения нежится в кровати, затем наслаждается «книгой и кофеем», «весенним теплом»… Не мирская ли это «духовность», не психология ли – или, тем паче, соблазн?..

Повторим, что ответить на данные «последние» вопросы не в наших силах, – не случаен заголовок настоящего раздела «Христианка или язычница?», указывающий на ключевую проблему. Христианство или язычество – весь Серебряный век? И для удобства опыт Евгении мы называем софийным (или «гётеанским»[894]).

Впервые загадочные переживания нахлынули на нее спустя год после воцерковления – в весенней Лозанне. Очень любопытна соответствующая дневниковая запись об этом «новом откровении»[895]: «Вот я сижу с карандашом и ничего не понимаю, не могу записать, а между тем это не уход от вещей, а такое внедрение в них, что острота радости граничит с мукой». К сожалению, Евгения очень немногословно описывает свой гнозис. С уверенностью можно лишь говорить о ее специфической «конкретной метафизике» в смысле Флоренского – как особом (не зрительном) созерцании существа вещей, о превращении вещной эмпирики в гётевские Urphenomena, первоявления, в которых сущность без остатка выступила в явление[896]. И здесь, как мистик, Евгения оказывается дерзновенней Флоренского: священник-гётеанец созерцает одни только церковно-культовые протофеномены, и для этого ему требуется ученая, высокоинтеллектуальная медитация, – тогда как перед Евгенией спонтанно «обличается» вся тварь подряд, – вплоть до всевозможной ерунды: «Нюхаю эвкалиптовые четки, душусь, и книги – Леонтьев, Denifle, – и мой золотой шарф – все во славу Божию». В созерцании Евгении, как видно, участвуют и чувственные восприятия, и сердце, и интеллект. Она в недоумении от чувственного по преимуществу характера своей мистики: «Отчего мне, обреченной на безлюбовную, бесплодную жизнь, обличается Бог во плоти – не в экстазах духа?» И здесь начинается ее «богословие»: «Я не знаю другого слова, как то, что я познаю все теперь таким, как оно было в Раю». – Единство, цельность понятия «Рай» указывает на то, что опыт Евгении был не ви́дением отдельно избранных для познания вещей (так у Флоренского), но зрением преображенного мира в целом, сопровождаемым преображением ее собственного существа (радость, граничащая с мукой). Здесь ее мистика напоминает мистику всеединства Соловьева: «встречи» с «Софией» сопровождались для него откровением вечного единства мироздания («Что есть, что было, что грядет вовеки – ⁄ Все обнял тут один недвижный взор…»). Именно об этом знании мира в его глубинном единстве, – знании, недоступном для позитивной науки, свидетельствует автор обсуждаемой дневниковой записи: «Ах, слова, слова, а я же знаю, знаю теперь мир» – мир, переставший быть для Евгении внешним объектом. Речь в данном тексте идет о гнозисе, мистическом познании одновременно Бога и мира, каким он пребывает в Божественном разуме, – мира ософиенного.

Евгения была убеждена в реализме и истинности своих созерцаний: нередко возобновлявшееся приобщение к «Раю» не могло быть надуманным, иллюзорно-психологичным. Но ей, сверх того, хотелось считать эти переживания церковными, святыми, почти что традиционными. Для обоснования этого она привлекает представление о Евхаристии: действительно, в главном церковном таинстве предваряется Рай – актуализируется Церковь как единство людей с Богом и друг с другом, происходит обо́жение творения, мир раскрывается в своем софийном существе. «Только одно растет духовное – вера в Евхаристию. Прав был Вячеслав, когда сказал, что везде евхаристия»: вот только «Евхаристия» Евгении внехрамовая, индивидуальная, – в ней она – «священница», действительно высочайшим достоинством незаслуженно облеченная. Однако история мистики подобные случаи знает. К сожалению, Евгения привязывает к своим созерцаниям «Вячеслава» с его темной сексуальной мистикой, путающего, как зло острил Белый, с евхаристией половой акт. Тем не менее, конципируя по свежим следам свое лозаннское «откровение», Евгения в конце концов выходит на верный путь: евхаристия «везде», основа бытия софийна – «но именно потому, и только потому свято и единственно таинство в Церкви»[897]. Так кончается данная примечательная дневниковая запись 1912 г.

Как видно, свои духовные переживания после воцерковления Евгения пыталась осмыслить с помощью достаточно цельной мистико-богословской концепции. Продолжим приводить в систему ее разбросанные по разным сочинениям «умозрения». – Состояние мистического единства, экстаза, содержит, вообще говоря, три аспекта. Во-первых, это достижение человеком самоидентичности, собирание воедино и гармонизация всех сил его личности. Во-вторых, речь идет одновременно об обо́жении – соединении его духа с Божеством. Наконец, в самом себе человек открывает то «Я», которое роднит его с прочими людьми, благодаря чему он переживает изнутри все человечество как единый организм, единое многоликое существо. Первый аспект – предусловие двух других: опыт всеединства дается не каждому. В связи с Е. Герцык как мистиком нам предстоит обсудить именно его.

Ключ к «мистическому богословию» Е. Герцык – это идеи Иванова, известные, надо думать, созерцательнице из первых рук; они представлены в статье 1907 г. «Ты еси» (в конце 1920-х гг. дополненной трактатом «Anima»). Кстати, и концепт «Рая», в качестве знака достижения unio mystica, был подсказан Евгении не кем другим, как Ивановым: «То, что религиозная мысль называет первобытным раем, есть нормальное отношение макрокосма и микрокосма – ноуменальное всечувствование вещей», предполагающее в личности мистика «брак» женственной души и мужественного духа, что ведет к «рождению Христа в я»[898]. У Иванова же мы находим столь характерное для «мистического богословия» Е. Герцык уподобление человеческой души «матери Божией»[899]. «Райские» состояния Евгении – эти, по Иванову, «чудесные и жертвенные мгновения правого религиозного восторга»[900] – предполагают «благодатное воссоединение в духе»[901], т. е. обретение андрогинной целостности. Ранее мы уже обсуждали представления Иванова об андрогине: учение Платона – Соловьева Иванов прилагает к внутриличностной жизни, строя образ «внутреннего андрогина». Для этого в «Ты еси» Иванов привлекает ряд древнегреческих мифов, – в первую очередь миф об Эросе и Психее (он общеизвестен в версии Апулея). В трактате «Anima» та же самая тема – достижение внутренней андрогинности как цель мистического восхождения – обсуждается в терминах «Anima – Animus», введенных в употребление Карлом Юнгом.

Иванов-мистик выдвинул императив духовного преодоления человеком своей гендерной ущербности путем осуществления внутреннего «брака» мужского и женского аспектов его личности, сопровождающегося экстатическим «рождением» в душе Божества. Эта идея была всерьез и жизненно взята на вооружение Евгенией Герцык: ею она пыталась осмыслить свою судьбу, под нее же подводила свою религиозность. Она стремилась распознать в себе мужское начало и именно Иванову написала однажды (в августе 1909 г.), что хотела бы «даже внешне изменить облик, стать “мужем”»[902]. В антропологии Серебряного века существовал культ девства, приравненного к андрогинности; развивая эту тенденцию, Флоренский в «Столпе» девственное целомудрие расценил как предусловие софийности — святости и вместе высшей мудрости. Также и Евгении очень хотелось обрести смысл своего целомудренного одиночества в достижении андрогинности и, соответственно, – экстатическом «обличении Рая», приобщении к ноуменальному знанию. Означали ли – антропологически и метафизически – ее «райские» состояния именно это, мы, разумеется, решать не беремся. Для нас сейчас интересна еще одна ее попытка воцерковить их, придав им статус некоей высшей необходимости. Эта попытка заключалась в обращении Евгении Герцык к житию своей святой покровительницы – преподобномученицы Евгении, в которой «Царь-Девице» хотелось видеть прототип ее собственной личности и судьбы.

Очевидно, что для этого Евгении надо было весьма специфически истолковать раннехристианский агиографический сюжет. И здесь можно заметить, что это ее истолкование вливается в русло русской герменевтики Серебряного века. Русская философия данной эпохи вообще во многом развивалась именно как герменевтика — «классическая дисциплина, занимающаяся искусством понимания текстов», согласно Х.-Г. Гадамеру[903]. Спекулятивная мысль весьма часто переплескивалась в область истории философии, классической филологии и литературоведения, – умозрительная идея облекалась в дискурс иных областей гуманитарного знания[904]. «Литературоведами» в подобном смысле оказывались Мережковский, Флоренский, Булгаков, Иванов, Бердяев и Шестов; все без исключения они были еще и историками философии, богословия и мистики; Иванов, Мережковский, Флоренский исследовали также античные памятники и т. д. Во всех этих случаях имела место интерпретация тех или иных текстов, налицо была герменевтика. Здесь огромное поле для исследователя русской мысли, нами данная тема сейчас лишь обозначена. И пока что ясно одно: главный «герменевтический» принцип русских мыслителей – это привлечение изучаемых авторов себе в идейные союзники. Идет ли речь о «шестовизации» (выражение Бердяева) философов и богословов, о «софиологизации» ли свв. отцов в «Столпе» Флоренского; о подведении Мережковским под концепцию «Третьего Завета» жизни и творчества длинного ряда разнообразнейших лиц – от египетского фараона до св. Терезы из Лизье; вспомним ли мы о том, как Иванов «вчувствовал» свой «дионисизм» и в Достоевского, и в Пушкина, и в подвиг христианских святых и т. д. – всюду налицо использование общеизвестных гуманитарных феноменов для раскрытия собственных идей, для описания своего духовного опыта. И если всякое гуманитарное познание в принципе есть диалог (как полагал Бахтин), то русская герменевтика – это диалог не равноправный, не симметричный, но в нем пересиливает волевая инициатива интерпретатора, осуществляется его задание. Интерпретатор побеждает в диалогическом поединке с автором, его затаенная идея торжествует над оставшимся невыявленным смыслом чужого текста: такова особенность герменевтического диалога, который велся на протяжении всего Серебряного века.

Интерпретируя житие св. Евгении – памятник III в., Е. Герцык следует как раз данному герменевтическому принципу своих современников. Она не столько стремится «вычитать» свою судьбу из жития[905], сколько пытается «вчувствовать» и вписать собственный опыт, а также представления собственного (инспирированного Ивановым) «мистического богословия», своей философской антропологии в житийный сюжет. Святость преподобномученицы ей хочется свести к андрогинности (в версии Иванова); в ее подвиге для толковательницы важна «преподобническая» (как бы «посвятительная»), а не «мученическая» – нравственно-волевая составляющая. Наконец, в житии Евгения Герцык находит такие сюжетные детали, которые, будучи достаточно прихотливо переосмыслены, помогают Евгении возвести к образу своей небесной покровительницы собственный опыт «обличения Рая».

В пересказе Евгенией Герцык жития св. Евгении («Мой Рим») на первом плане – «мужской» аспект ее подвига: знатная дева-римлянка, обратившись в христианство, спасается в мужском монастыре под видом мужчины. Однако автору «Моего Рима» интересна не только мужская сила мужественного духа подвижницы: вся натура святой в данной интерпретации представлена несколько маскулинной, – иначе откуда бы взяться той пылкой страсти, которой воспылала к мнимому монаху богатая вдова? Благочестивый агиограф представляет всю ситуацию в виде некоего маскарада, – однако, согласно убеждениям Серебряного века, платье соответствует характеру его владельца, переодевание связано с личностными метаморфозами. Святая Евгения приняла облик мужчины, быть может, потому, что – как написала Евгения Герцык о самой себе Иванову – она «осознала вину своей женскости», отчего захотела «даже внешне изменить облик, стать “мужем”»[906].

Но Е. Герцык идет и дальше в своих попытках проникнуть в антропологическую тайну своей святой! Дочь римского вельможи отнюдь не переродилась в мужчину: ее существо раздвоилось, – соответственно, по сюжету, раздвоился ее лик. Житийный факт создания отцом статуи пропавшей дочери Е. Герцык толкует как обособление от мужественного, следующего подвижнической стезей духа ее женственной души: прекрасный золотой, улыбчиво-соблазняющий кумир – символ «анимы» преподобномученицы. По сути, житийный сюжет толковательницей интериоризирован, перенесен внутрь личности святой, сделан историей жизни духовной. Недостойный анимус, дух, подвигом возвышается до истинного «я», и это предполагает его таинственный «брак» с анимой, душой; возникновение андрогина сопровождается экстазом, unio mystico, – все по Иванову. И хотя в житии св. Евгении этой «ослепительной встречи» души и духа не произошло – Евгения-«подвижник» вряд ли всматривалась в литой кумир, стоящий на городской площади, – в сюжете эта «встреча» является (согласно интерпретации Е. Герцык) то ли возможностью, то ли заданием. Не про свою святую, но отчасти уже про себя самое свидетельствует автор «Моего Рима»: «Суровость духа мужского, невидимого, который отвратился от всего зримого, встретился (так в тексте. – Н. Б.) с тысячеокой, тысячеблаженной, ничего не ищущей, все изначально объявшей женою. И знания миг»[907] – миг ноуменального знания, «обличения Рая». Так Евгения Герцык находит свой сокровенный опыт – самое себя – в житии преподобномученицы Евгении. Это житие под пером женщины-мыслителя Серебряного века оказывается текстом символическим, эзотерическим. Если внешние житийные события, используя некий код, истолковывать как внутриличностные, тогда житие обретает некую универсальность – делается прообразом сокровенной биографии каждой Евгении.

Итак, свой неповторимый духовный путь – подражание «Матери», «обличение Рая», целомудрие, понятое не как скопчество, а как выявление и развитие мужского и женского аспектов личности, – Евгения Герцык конципирует, привлекая мистико-антропологические представления Вяч. Иванова. Ясно, что всякие подобные андрогинные идеи сугубо языческие, на протяжении двадцати веков воцерковления они не прошли; сама Евгения их, по-видимому, квалифицировала как эзотерически-христианские. Однако такой образ мыслей Евгения сочетала с «верой в Евхаристию», – участие в таинствах Церкви вдохновляло ее и идейно. Вновь мы возвращаемся к языческо-христианской двойственности личности «Царь-Девицы», двойственности, которую она храбро культивировала, выступая сама для себя в роли подопытного кролика.

При данной мировоззренческой установке немудрено, что церковность Евгении оказалась хрупкой, – внутренний православный стержень, обретенный в апреле 1911 г., постоянно колебался. За первым духовным подъемом вскоре последовало охлаждение. И хотя в текстах Е. Герцык мы не найдем той развернутой критики традиционного христианства, которая определяет строй мыслей Мережковского, Бердяева, Розанова, тем не менее собеседницу Иванова и Бердяева правомерно причислять к сонму провозвестников того же «софийного» нового религиозного сознания. Евгения была ярким природным мистиком нецерковного типа, но в православном духовном строе ей явно неуютно. «У меня нет молитвы. Совсем, никогда. Скука, холод, равнодушное бормотание слов», – записывает она в дневнике в конце августа 1911 г.[908]И в 1914 г. она вновь признается, что молитва отделяет ее от Христа – «никогда главного касания, прожигающего, нет в молитве»[909]. Вопреки аскетическим заветам, оправданным многовековой подвижнической практикой, она ищет в духовной жизни блаженных «порывов», «умиления» и пр., спонтанно посещающих ее в совсем других – обыденных ситуациях, а не в специально предназначенное вроде бы для этого время. И духовная неудовлетворенность, накапливаясь, обращается ею против московских православных кругов. С присущим ей тонким чутьем на фальшь она клеймит атмосферу салона Морозовой, куда ее допустили по рекомендации друзей-философов: ей претит тамошняя «духовная суета», наигранное «оживление, <…> за которым пустыня»[910]. Впечатление это сохранилось на всю жизнь: уже в конце 1930-х гг. она набрасывает сатирический портрет Морозовой, устраивавшей православные вечера с богатыми чаепитиями, на которых самоутверждалась духовная элита. Облик покровительницы «Пути» представлен с помощью пары точных деталей, что Евгения умела делать виртуозно: «Маргарита Кирилловна Морозова – красивая, тактично-тихая, с потрясающе огромными бриллиантами в ушах, почему-то возлюбила религиозную философию и субсидировала издательство»[911]. К чести Евгении, она всегда сознавалась, что и ее собственные духовные искания, «обращение» и пр., действительно возвышенные в их средоточии, тащили за собой длинный шлейф «слишком человеческого». Не только для Морозовой, но и для самой «Царь-Девицы» собрания Религиозно-философского общества (проходившие «на фоне врубелевского Фауста с Маргаритой, выглядывающих из острогранной листвы»[912]) были также поводом продемонстрировать новый туалет, а не только возможностью послушать умные речи. «Не было у меня тщеславней поры, чем эта, “о Божьем”, и с подлинной тоской к Богу обращенная»[913], – самой собой Евгения была только в одиночестве и в обществе Бердяева. Потому почти закономерен «обвал», крушение только что обретенного ею ценностного строя вслед за лозаннским «откровением» 1912 г.: «Господи, мне кажется, я знаю тайну тишайшую, Господи! Как ветер, как ураган внезапный ломает сучья, обрывает листья, обнажая догола дерево, так я освобождаюсь бурно от всего конфессионального, того московского верующего, умственного, христианского, Господи!»[914] Эта страшноватая запись (Евгения, прельщенная своими «райскими» экстазами, оказалась на грани отречения от христианства) наводит на память те шквальные «перерождения убеждений», которые обнаруживает в ряде судеб (а порой и вписывает туда) Шестов; так, данный опыт Евгении похож на мистический вихрь зла, увлекший Ницше (предисловие к «Человеческому, слишком человеческому»). В результате Евгения заново узнает вкус шестовской «беспочвенности», оказывается «над бездной»: «Волокутся дни, никуда, ни к чему… Томятся жарой, пылью, грязью; валяюсь целый день, читаю Фрейда…» Оказывается, «безмерная свобода» похожа «на разинутый зев в черной бездне»[915] – «пучине греха», вспомним вновь идиому православных текстов. «Тишайшая тайна» обернулась соблазном, – «освобождение от всего конфессионального» – разрыв с православной Церковью – расчистил путь в душу неофитки для змеи уныния и порока…

Буквально вслед за воцерковлением Евгения начала свою «тяжбу с теософами» – мачехой, Софьей Герье, – последователями Анны Безант. В состоянии духовного подъема она характеризовала теософское миросозерцание как «тип нехристианской религиозности»; чуть позже мы увидим, что ее критика была созвучна бердяевским оценкам данного рода воззрений. Главный акцент Евгения делала на «безликости» Божества в представлениях теософов: если забыть, что Христос – Иисус, страдающий и воскресающий Сын, подчеркивая то, что Он – «Вторая Ипостась» и некий «страждущий» аспект мира, то не остается места для главного – любви. Евгения не приемлет гордыни теософии, обрекающей человека на постоянный подвиг совершенствования и лишающей его благодатной поддержки. «Весь дух другой», нехристианский, в теософии – чистом «восхождении», тогда как «высшее» в опыте христианском – «благая тихость нисхождения»[916], – Евгения это остро ощущала, когда была погружена в церковную атмосферу. – Между тем именно в этот момент Евгения начинает особенно интенсивное мысленное общение с Софьей Герье. Уже несколько лет любимая подруга странствует по Европе; бурная личная жизнь идет рука об руку с духовными поисками. В конце концов эта яркая личность обретает временный покой, примкнув к эзотерической общине, обосновавшейся близ Генуи, «у лазурного моря»[917]. Евгения перечитала все старые письма подруги, все насквозь пронизанные теософией, найдя их исключительно талантливыми. И куда-то далеко в прошлое ушло «время Обители», отступила церковная благодать – душу Евгении мало-помалу начала заполнять «правда теософии»: «Странное волнение, и <…> я не могу вдруг найти свою вчерашнюю правду»[918]. Дух теософии медленно, но верно отводил Евгению от христианства. Не помогло и вмешательство отца Синадского: в душе «Царь-Девицы» зрел бунт против православия, – повод для этого всегда оказывался под рукой.

В 1912 г. продолжало крепнуть это теософское настроение Евгении. Ни духовная жизнь Церкви, ни православные – даже и самые рафинированные – круги не удовлетворяли ее, – и, напротив, все притягательнее становился образ подруги, нашедшей себя в среде европейских оккультистов. «У меня очень сильно желание поехать подольше пожить около нее и вникнуть в их теософскую жизнь, хотя я, мне кажется, очень понимаю и чувствую, какое это “человеческое” (не чудо, а просто земное) – вся теософия как общество, союз, сношения…» – пишет она Вере Гриневич[919]. Но рядом появляется и другой мотив – в продолжении данного письма: «В конце этого месяца будут такие дни в Мюнхене: цикл Штейнера, куда соберутся Белый, Маргарита, Черубина и еще многие русские, и, м. б., Вячеслав. Мне пришло в голову уговорить Адю поехать, потому что вдруг стало казаться, что там, в этой среде, может она внезапно найти религиозный путь, в котором творчество не стыд и позор, а высший дар, и – как знать – встретить человека!»[920]. Евгения имела в виду духовного учителя, которого искала Аделаида; поездка не состоялась, а в 1915 г. Аделаида, подобно младшей сестре, примкнула к православию, приняв имя София. Суждения Евгении в данном письме, по-видимому, вызваны, помимо накопившегося раздражения против православия, еще и лозаннским весенним «освобождением от всего конфессионального». Но появление в оккультической тенденции Евгении антропософской составляющей (наряду с теософской) было вызвано внешними обстоятельствами. Именно в 1912 г. из недр безантовской теософии начала выделяться антропософия — «духовная наука» Рудольфа Штейнера. Его, тогдашнего главу теософов Германии, не устраивала вера Безант в юного индуса Кришнамурти как в новое воплощение Христа. Но главное заключалось в том, что мощный оккультист Штейнер видел себя лидером самостоятельного духовного направления. Он уже начал исподволь разрабатывать новый культ, шел к учреждению новых религиозных мистерий. В то лето, помимо «Священной драмы Элевсина» Эдуарда Шюре, в Мюнхене Штейнер ставил две свои «драмы-мистерии» – «Врата посвящения» и «Испытание души». О мюнхенском, 1912 г., лете оставили интересные воспоминания Маргарита Сабашникова-Волошина и Ася Тургенева[921]. На русских дам мистерии оказывали огромное впечатление. Вообще считалось, что они содержат в себе квинтэссенцию учения Штейнера и преображающе воздействуют на душу.

В конце 1912 г. Евгению настигает страшный удар: она узнает о состоявшемся браке Иванова и Веры Шварсалон. Переживание было подобно смерти – словно ее имя стерли с доски, записала она в дневнике, будучи в состоянии болевой прострации[922]. А уже весной 1913 г. она мчится в Рим – рвется к любимому, навсегда для нее потерянному: «С душой уязвленной, неживой ехала я»[923]. В этом состоянии «тихого безумия»[924] Церковь Евгении помочь не могла – универсальная рекомендация смириться перед «Божьей волей» была бы пустым звуком для нее. Спасти могла новая жизнь, новое «посвящение», выход должен найтись через Соню – на ее пути, подсказывал чей-то вкрадчивый голос. И вот, посетив Рим и Флоренцию (в Риме самоумаление Евгении доходит до того, что она взялась организовать венчание Вячеслава с падчерицей, невозможное в России), Евгения с мачехой отправляются в Геную.

«Встреча с Соней опять так значительна, решающа», – записала Евгения по свежим следам. Недельный визит этот, однако, был сплошным противоречием. Любовь и восхищение сосуществовали с враждой к подруге, своим главным Евгения с Соней не делилась, – время прошло в раздраженных спорах с ней, в поверхностном общении с членами общины и возмущении идеями Безант… Евгения почти томилась «в глубоком одиночестве». Чуть позднее она напишет Иванову: «Я увидела у Сони здешних теософов – и англичан, и итальянку, говорила с ними и чувствую их пленящую и легкую духовность. А перед Сониной чистотой, прокаленной огнем, я чувствую себя саму такой землистой и мутной – и все-таки не этого хочу и не это зажигает»[925]. Тщетно Евгения доказывала Соне и мачехе, «что не может русский дух принять эту “инперсональность”, что нет и нет у них любви к Христу…» и т. д.[926]Вроде бы ни умом, ни сердцем Евгении с теософами не по пути… Но вот с чем Евгения покидает Геную: «Я все больше проникаюсь правдой для себя другого, боримого мною пути, ее, Сониного»[927]. Неутоленная женская страсть хочет принять обличье «страстного восхождения» – теософской «схимы».

Мысли об оккультном пути, как мы помним, начавшие посещать Евгению сразу же, как только закончилось «время Обители», зрея на протяжении двух лет, наконец достигли стадии претворения в дело. Евгения оказалась на пороге полного отречения от Церкви и нового «обращения» – на этот раз в веру оккультную, – и данный порог она перешагнула. Однако «комичной» в ее глазах теософии (ее задело и насмешило, к примеру, утверждение Безант, что та, дескать, некогда была собакой) она предпочла путь Штейнера, привлекший ее многих знакомых. До нее подобная метаморфоза уже произошла с Белым и его женой, с Маргаритой Сабашниковой: они, как и Евгения, искали «истинного» христианства и не находили его в Церкви.

Решение о поездке в Германию Евгения принимает в состоянии цепко удерживающей ее скуки, сопровождающейся леденящим холодом, «противоположным горению о святом». Она открыто признает инфернальный характер своих переживаний: «Не то вовсе, что просто невесело <…>, – это что-то инородное всему, оно – как холод умершего тела холодней атмосферы окружающей: непонятно, страшно, так же таинственно, как смерть, Черная воронка, труба, выход, всегда открытый»[928]. Примечательно, что антропософия окажется ею воспринята именно в тех же тонах дурной бесконечности и инфернальности… Встреча с Шестовым в начале июля в Швейцарии – исповедь перед «духовным дядюшкой» – утвердила Евгению в ее намерении. Оказывается, она достигла «апофеоза свободы»: ведь «беспочвенность» – совершившийся с Евгенией отрыв от детской – «сладкой, утешной веры» как раз и вводит человека в подобное сухое, «суровое, безрадостное состояние»[929]. В Германию Евгения отправляется с сознанием достигнутой «взрослости».

…И вот Евгения уже в Мюнхене; проснувшись поутру в антропософской гостинице, она обнаружила сидящую возле себя на кушетке Маргариту Сабашникову в облике антропософского ангела – свободное, легкое красное платье, распущенные волосы. «Лицо не постаревшее, но и не углубившееся, в выражении безлично, внешнедуховное»[930]: суть антропософской духовности, явленной обликом близкой ученицы Штейнера, Евгенией схвачена гениально. Впереди антропософский съезд, драмы-мистерии, вступление в только что учрежденное Штейнером Антропософское общество. Евгения ищет у антропософов реального дела, «служения миру», хочет ответственности, подвига, – по крайней мере, убеждает себя самое, что приехала в Мюнхен именно за этим[931]. В действительности туда ее привело темное бессознательное влечение, неведомая сила соблазна, настойчиво пробивавшаяся сквозь доводы разума, вопреки голосу сердца.

Антропософский эпизод

«Встреча» Евгении Герцык с антропософией, освещенная в ее «Воспоминаниях», дневниках и письмах, представляет большой интерес не только для исследователя Серебряного века, но и для всякого современного духовно ищущего человека, почти неминуемо оказывающегося между Церковью и оккультизмом. История Евгении, решившейся связать свою судьбу с делом Штейнера, но тотчас же отказавшейся от своего выбора, заслуживает самого пристального внимания: ее суждения на этот счет весьма оригинальны, лишены трафаретности конфессиональной критики. Евгения отвергла антропософию не столько как член православной Церкви, сколько держась mainstream’a христианства Серебряного века, – «духовная наука» была в России все же маргинальным явлением. Мы попробуем проследить за ходом ее мыслей и выявить влияние ее окружения на оценку ею антропософии. – Попытка примкнуть к международным антропософским кругам действительно была кратковременным эпизодом в биографии Евгении, – он занял не больше месяца. Возвращаясь в Россию из Италии и Швейцарии, она заезжает в Мюнхен, общается с ближайшим русским окружением Р. Штейнера, присутствует на представлении двух его драм-мистерий и вступает в Антропософское общество. Однако, вернувшись на родину, после исповедальных разговоров с Бердяевым она меняет свое решение. В «Воспоминаниях» главным героем антропософского эпизода оказывается Бердяев – «витязь, защитник», отбивший свою духовную подругу у антропософов. «Смешной, как Персей, ринулся на выручку Андромеды, – кто это, по мифу, держал ее в плену?»[932] Андромеда – царская дочь, Евгения здесь верна своему самоощущению Царь-Девицы. В плену мифическую героиню держал чудовищный змей, – и когда автор «Воспоминаний» в связи со своим пристрастием к антропософии намекает на змея библейского – Люцифера, она знает, о чем говорит: апология Люцифера в самых разных сочинениях Штейнера имеет прямо-таки эпатирующий характер[933]. Как видно, итоговая – конца 1930-х гг. – оценка Евгенией Герцык антропософии почти церковная: «змей» в ее метафоре – не штейнеровский Люцифер-светоносец, а Люцифер-дьявол христианской традиции. Однако к этому заключению Евгения пришла своим собственным оригинальным путем, а не просто доверившись церковному авторитету. В этом вся соль «антропософского эпизода», весь его интерес для нас.

Если Антропософское общество было кратковременным эпизодом в жизни Е. Герцык, то этого нельзя сказать о самой антропософии: антропософский сюжет завязывается в ее биографии вместе со знакомством с Ивановым и Минцловой, угасает же лишь где-то в 1920-х гг., когда дух Серебряного века вытесняется отовсюду напором новой жизни. Уже отказавшись от членства в Обществе, Евгения продолжает переписку с антропософами и чтение трудов Штейнера. «Я хочу сама в себе раскрыть путь», – заявляет она в письме 1914 г. к В. Гриневич[934]; но неотъемлемые стороны ее «пути» – это осмысление антропософии и постоянный диалог с теософами – С. Герье и мачехой. – Думается, сам склад ума Евгении предрасполагал к мировоззрению теософского толка. Уже ее юношеская философская диссертация выявила присущий ее мироощущению имманентизм. «Абсолютизация» явления, лишь формальное признание потустороннего бытийственного плана создавали для нее трудности с «неотмирным» православным теизмом и, напротив, роднили с установкой Штейнера: обращенность «духовной науки» к «высшим мирам»[935] не была трансцендированием веры – личностным общением с Богом, но познавательным вхождением в область, в принципе доступную (по Штейнеру) для человеческого опыта. Было бы правомерно говорить, что Штейнер (как и Евгения!) «абсолютизировал» явление, если бы он вообще признавал абсолюты (а также традиционные метафизические категории). Но все дело-то в том, что содержание духовной науки – как раз не «последнее», не сущности, но «предпоследнее», нераскрытые доселе тайны эволюционирующего мира[936]. Соответственно, и единого личностного Бога в системе Штейнера просто нет, как нет понятий творения мира, Творца и твари. Авторитетом в области классической мысли для Штейнера был Гёте, – «духовную науку» ее основатель иногда именовал гётеанством. Но не вправе ли мы считать гётевские протофеномены «абсолютными явлениями»? и не естественным ли было отнести эти понятия к созерцанию Евгенией-мистиком вещей в их «налитости до краев» ими самими («Мой Рим»)?.. Одним словом, притягательность для Евгении антропософии именно как мировоззрения гётеанского склада была отчасти органична для нее. Другое дело, что ей была чужда гностическая страсть – любопытство к мировым тайнам, тяга к экзотическим ощущениям, подпитываемая не только чувственностью, но и гордыней, – иначе говоря, воля к «посвящению». Ее глубинные мотивировки проще, теснее привязаны к ее женской судьбе, – к тому же они получили религиозную прививку, иммунитет против антропософии.

Евгения и Аделаида Герцык принадлежали к числу тех русских людей, кто первыми в России познакомились с антропософией: жизнь свела их в 1906 г. с Минцловой – первым русским эмиссаром Штейнера. Но общение сестер с Минцловой происходило на петербургской Башне, и влияние Иванова перекрывало минцловское. Между тем игравший роль ученика Анны Рудольфовны Иванов поначалу выступал как резкий противник «духовной науки». Считая себя основоположником новой религии (или хотя бы реформатором христианства), он громил «теософию»[937] именно с обобщенно-религиозной позиции. Несколько позже – отчасти в связи с домогательствами М. Сабашниковой (1909 г.) – Иванов пережил состояние лютой ненависти к Штейнеру[938], что не мешало ему в тот самый момент использовать штейнеровские идеи (доклад о слове «земля» в Евангелии), а в 1912 г. проситься в общество единомышленников Штейнера[939]. То, что доктор не ставил его ни во что (надо думать, главную роль в этом сыграли характеристики Иванова, полученные Штейнером от Волошина, Сабашниковой, Белого), от самой духовной науки мистагога не отвратило, и уже в середине 1910-х гг. он применил одну из духовно-научных схем для интерпретации романа Достоевского «Братья Карамазовы» (трактат «Лик и личины России»)…[940] Протей, Иванов был таким и в отношении к антропософии.

На Евгению, думается, повлияла первоначальная оценка мистагогом духовной науки, сразу «запрограммировав» на отрицательное отношение. В разговорах с Минцловой, проходивших в присутствии Евгении, он разносил «теософские» воззрения, – в частности, и в версии Штейнера. Однажды такому разносу была подвергнута лекция доктора, вслух прочитанная Минцловой в узком башенном кругу. Евгения была в восторге от «гениальной и справедливой» ивановской критики – Штейнер был развенчан за недостаток у него «мистического чувства». «Так мистически прекрасно и так свободно от всех слабых сторон теософии то, чему будет учить Вячеслав!» – предвкушала она в ослеплении влюбленности[941]. Другая подобная – на повышенных тонах – беседа произошла осенью 1908 г., когда Иванов и Минцлова гостили в судакском «Адином доме». За ужином Вячеслав гремел, доведя до слез кроткую Минцлову: «Религия выше, благородней теософии, потому что теософия ничем не рискует, всякий же основатель религии говорит: alea jacta est (жребий брошен); он выбором пути отрекается от всего знания. Теософия служит тому, что неизбежно совершается, религия служит невозможному. Поэтому для религии каждый человек – тайна и божественные невозможности в нем. <…> Вся теософия – духовный американизм… Не в Индии и не в Европе возникла, а в Америке американизированная Блаватская основала ее. Ее книги – груда механически подобранных знаний, – в них духа, огня, религии, мистики – ни следа…» [942] – Как видно, критика Ивановым «теософских» (в расширенном смысле, включающем антропософию) взглядов имеет достаточно абстрактный характер, как бы не принимающий в расчет главное – истинность доктрины и влияние на судьбу ее адепта. Защищая «религию», Иванов сам практиковал темный оккультизм – род некромантии или спиритизма, преследуя цель сексуальной «встречи» с покойной женой. Из подобных разговоров Евгения вынесла понимание принципиального различия религии и «духовной науки» (которое не всякому и не сразу бросится в глаза), а также сознание некоей демократической «второсортности» теософии, предполагающей самый средний уровень развития.

Более значительным, чем ивановское, было антиантропософское влияние на Евгению Бердяева, который в конце концов вырвал ее из Антропософского общества. Бердяев гораздо адекватнее, чем Иванов, понимал «духовную науку». И дело не только в его большей начитанности и присутствии на отдельных лекционных курсах Штейнера: некоторые чисто философские темы доктора – свобода человека, гносеология Гёте – стояли в центре также и бердяевских интересов. Предметом как антропософии, так и бердяевского экзистенциализма был посленицшевский человек[943], отринувший старые ценностные опоры и оказавшийся на краю бытийственной бездны. И, думается, будущий исследователь обнаружит немало точек соприкосновения концепций двух книг с общим названием «Философия свободы» – Штейнера (1894) и Бердяева (1911), хотя русский философ, в целом высоко ставящий феномен Штейнера, пренебрежительно оценивал его главный собственно философский труд.

О «духовной науке» Бердяев писал немало – в итоговых книгах 1940-х гг. («Самопознание», «Русская идея»), а также в прекрасном очерке 1916 г. «Теософия и антропософия в России» (он вошел в книгу «Типы религиозной мысли в России»). Сейчас мы приведем его более ранние суждения, которыми он, надо думать, делился с Евгенией. Они были выражены в малоизвестных письмах Бердяева 1912 г. к Андрею Белому, которые – к сожалению, с купюрами – цитирует в своих мемуарах Ася Тургенева. «Уже несколько лет я испытываю большой интерес к Рудольфу Штейнеру, он мне близок, – пишет Бердяев 8 июня 1912 г. – Я изучил его книги», – имеются в виду «Философия свободы» (1894), «Как достигнуть познания высших миров?» (1904–1905), «Из летописи мира» (1904), «Духовное водительство человека и человечества» (1911). Осознававший себя церковным христианином, Бердяев при этом не только не был враждебен к оккультизму штейнеровского толка, но считал его насущно необходимым человеку XX в. 9 декабря 1912 г. он писал Белому: «Я придаю ему (“штейнеровскому пути”) огромное значение и вижу в нем симптом великого космического поворота, обращения к тем тайнам Космоса, которые до сих пор был скрыты как от Церкви, так и от науки. Я ощущаю содрогание физического бытия. Налетает сильный космический ветер, и человек может быть унесен космическими вихрями, если он будет и впредь оставаться в неведении». Однако Бердяеву, как и Иванову, не хватает в «духовной науке» религиозного начала – личного Бога: «Но необходима также религиозная опора, чего штейнеризм не дает. На путь оккультного познания космических тайн нужно вступать со Христом»[944]. Но в книге «Как достигнуть познания высших миров?» (которую Бердяев называл «лучшей книгой Штейнера») вполне откровенно сказано, что вступление на путь «духовного ученичества» непременно сопряжено с лишением ученика всякой поддержки «высших духовных сил»: ученик оказывается в полном одиночестве, астральный «вихрь» «гасит все духовные светочи», и в наступившей тьме ученик обязан сам освещать свой путь[945]. На языке религии, антропософский ученик выпадает из Тела Церкви и лишается благодатного церковного покрова – незримой помощи Христа, Богоматери, Ангела-хранителя, любимых святых… Здесь не исправимый просчет (как казалось Бердяеву), но сама соль, суть «духовной науки» – настоящей, а не декларативной «переоценки всех ценностей» христианства, согласия на ценности абсолютно иные. Суждения Бердяева об антропософии не продуманы до конца[946], – мы увидим, что Евгения идет здесь дальше него, поскольку перед ней «духовная наука» в какой-то момент встала как ее личная экзистенциальная проблема.

Бердяев побывал в европейских антропософских кругах незадолго до Евгении: в начале июня 1913 г. он прослушал курс лекций «Оккультные основы Бхагават-Гиты», прочитанный Штейнером в Гельсингфорсе. Его приезд запомнился верным антропософам; вот какую картину с участием Бердяева набросала Ася Тургенева: «Мы полюбили прогулки по пляжу в прекрасные белые ночи; множество разговоров велось со старыми и новыми друзьями. Среди них выделялся своим нервным возбуждением философ Бердяев, для которого Бугаев выхлопотал разрешение прослушать с нами этот цикл доктора Штейнера. Невероятная смесь надежды, изумления и отрицания бурлила в нем. Он знал, что утратил бы значительную долю самоуверенности, предоставь он доктору Штейнеру место в своей душе в соответствии с чувством истины. Мучимый разладом, он в возбуждении пробегал все белые ночи по берегу моря»[947].

Под впечатлением от гельсингфорсского цикла Бердяев написал Евгении письмо, где, в частности, заявил о чуждости ему этой атмосферы антропософской «дружественности» и рассказал о своей борьбе с ней (видимо, внешне выражавшейся в возбужденном беге по пляжу). Евгения, в свою очередь, письменно сообщила Иванову о том, как Бердяев воспринял облик Штейнера: «Он (Бердяев) не почувствовал в Штейнере “антихристова начала” или “оккультической двусмысленности”». «Он не произвел на меня впечатления шарлатана», – напишет впоследствии автор «Самопознания»[948]. В своей итоговой книге Бердяев, по сути, воспроизводит характеристику Штейнера, данную ему в том старом письме к Евгении (оно известно нам только в ее пересказе): «Редко кто производил на меня впечатление столь безблагодатного человека, как Штейнер. Ни одного луча, падающего сверху. Все хотел он добыть снизу, страстным усилием прорваться к духовному миру» [949]. Но именно так и должен был выглядеть первопроходец того в принципе «безблагодатного», чисто «трудового» духовного пути, который описан в книге Штейнера «Как достигнуть познания высших миров?». «Страшна у Штейнера не мистическая ложь, а опасность разложения и омертвения целостной жизни», – цитирует Евгения Бердяева в послании к Иванову. Данная мысль друга оказалась для нее весомым предостережением. «Николай Александрович почувствовал его “абсолютно чуждым”, до того, что даже “не страшен и не вызывает вражды”», – так что к Штейнеру все же можно ехать, не опасаясь соблазна[950]. Инициатива поездки Евгении в Мюнхен исходила от М. Сабашниковой: она прислала Евгении «ласковое письмо» с приглашением на представление Штейнеровых «мистерий», в которых она участвует в качестве эвритмистки[951]. Как мы помним, Евгения отправляется в Мюнхен из Швейцарии в очень сложном душевном состоянии. И тяжесть от римского посещения четы Ивановых только укрепилась от швейцарской встречи с Шестовым: уныние, переходящее в метафизическую ледяную скуку, под влиянием Шестова Евгения интерпретировала как достижение ею «апофеоза свободы» – условия вступления на антропософский путь.

В Мюнхене Евгения находилась около двух недель: 20–23 августа (н. ст.) она присутствовала на постановке третьей и четвертой драм-мистерий, – надо сказать, сложнейших для понимания («Страж порога» и «Пробуждение душ»), – и уехала 24 августа, как раз в день начала цикла Штейнера «Тайны порога». Этот отъезд говорит о том, что у нее не возникло интереса к личности доктора, которого она, вероятно, все же видела на расстоянии. Содержащиеся в дневниках Евгении характеристики тех, кто вскоре станет столпами отечественного Антропософского общества, не просто прохладные, но порой уничтожающие. «Стыдно и ekelhaft (противно) все»[952], – резюмировала Евгения свое состояние от общения с антропософами, встретившими ее, однако, весьма приветливо. Ни искусствовед Трифон Трапезников – выученик и диссертант германских университетов, ни переводчик «Авроры» Я. Бёме А. Петровский, ни Е. Дмитриева – знаменитая Черубина де Габриак не вызвали в душе Е. Герцык даже и малейшего встречного движения[953]. В мимолетном разговоре с Андреем Белым (в присутствии А. Тургеневой) Евгении бросилось в глаза самое дурное в нем: «Под ее (А. Тургеневой) молчание (Белый) пренебрежительно рассказал, как он стал и почему антропософом, – виновато, почти отрекаясь, как он всегда»[954]. Может создаться впечатление, что Евгения была неважно знакома с тематикой антропософии и ее дискурсом. Иначе почему в обществе русских адептов «духовной науки» она почти не понимает их языка? «От напряженности внутренней слышу и вижу их тускло, как за пеленой, и перевожу их слова, для меня внешне нелепые и ни о чем не говорящие, на свой смысл»; в результате Евгения приходит к болезненной решимости на духовный суицид: «Так нужно – глупеть, тускнеть, обезвнутриваться»…[955]

Но было бы слишком просто решить, что Евгения взяла на себя роль смиренной антропософской неофитки, спасовав перед сложностью антропософского предмета и коллективной самоуверенностью тех, кто ощущал себя близкими к «посвященности». Суждения Евгении об антропософском пути, напротив, поражают их адекватностью – полным осознанием реальной участи того, кто изберет для себя антропософское ученичество. Собственно говоря, Евгения примеривала лично к себе то, что Штейнер обещал своим последователям в «Как достигнуть познания высших миров?». По сей день антропософские собрания всякого рода походят на веселые светские тусовки; на коллективных фотографиях антропософов безмятежно улыбаются интеллигентные дамы и явно неглупые мужчины, резвятся детишки, которых родители воспитывают по вальдорфской системе; но не объясняется ли эта атмосфера приятного и элегантного времяпровождения каким-то недомыслием и робостью заурядности (как не согласиться с Бердяевым!), не желающей посмотреть в корень, избегающей «бездн» и останавливающейся на красивой видимости? Евгения же дошла до сознания «последней безрадостности штейнерианства»[956]; ни у кого из русских критиков антропософии – ни у Иванова, ни у Бердяева и Булгакова – не найти такого экзистенциально-жгучего, как у Евгении, вставшей на путь «духовной науки»: «Иду от Бога, от спасения, от смысла»[957]. Никто, кроме Е. Герцык, не вычитал из текстов Штейнера, не рассмотрел во взгляде его пронизывающих душу глаз, в очертаниях и складках в самом деле удивительного лица доктора, что экзистенциальный нерв его духовного пути – метафизическое страдание, что антропософская атмосфера – это мрак предельной скорби и что на путь «духовной науки» надо вступать, сжав зубы. Евгении было дано «через Штейнера в конце чего-то, в ужас чего-то до конца заглянуть – и никогда не забыть…»[958] За головокружительной картиной мировой эволюции, представленной Штейнером («Очерк тайноведения»), за его учением о карме, за его фантастической христологией и т. д. Евгения распознала бездну ада – быть может, не совсем церковного, т. е. окончательного, но ада вечного в дурно-бесконечном временном значении. «Русские страдающие (Белый, Макс, Петровский – все духа Достоевского) тянутся к нему (Штейнеру) за большим страданием, чтоб на вечность быть распятым»[959]: здесь не только удивительная характеристика «русских мальчиков», не просто ищущих «пострадать», но взыскующих страдания предельного, – здесь трактовка самоощущения антропософского адепта как вечно длящейся муки распятия… Попробуем углубиться в такое понимание и распознать его истоки.

В своих суждениях, сопровождающих «антропософский эпизод», Е. Герцык поднимает действительно «последние» вопросы человеческого существования. «Ужас», в который она «до конца» заглянула, это «ужас вечного возврата, от которого тот (Ницше) сошел с ума», от которого «неутешен» Штейнер, «неутешенность», безнадежность его мистерий[960]. Речь идет о реинкарнациях человеческой души – о законе кармы, который определяет характер каждой из их бесконечной цепи, характер земной жизни всякой конкретной индивидуальности. Евгения верила в этот закон: «Нет, Штейнер не лжив – перед Богом, перед совестью своей испытую его. В том порядке (т. е. в порядке времени, в земном порядке. – Н. Б.) все так и есть, как говорит он. Но и потому все, что он скажет, будет всегда в том же порядке, и слова избавления, конца, единого спасающего слова и в самом тайном у него нет» [961]. – Здесь Е. Герцык, очевидно, отклоняется от позиции Церкви, фактичность перевоплощений вообще отрицающей. Тогда что же значат в устах Евгении слова ее окончательного вывода и выбора – «от Штейнера спасает Сын и Мать»?[962] Означают ли они, что член Церкви уже не попадает под действие этого всеобщего мирового закона, что «Сын и Мать» каким-то образом полностью снимают с него бремя кармы? Думается, Евгения на столь радикальное метафизическое заключение не решалась. «Спасение» для нее имело смысл скорее практигеской пользы веры – смысл «утешенности», благодатной радости, которой лишено «штейнерианство». Но вера для Евгении – это не «спасительный» обман. Когда она заявляет, что «ужас вечного возврата» «вправду преодолевается… только верой, что ближе, что скорей, чем в вечности, мой Бог, Христос (что сегодня, здесь – Земля, Богородица)»[963], – то она хочет сказать, что вера – ключ к такой реальности (реальности Бога, Христа, Богоматери), которая онтологически выше, ценностно весомей, – если у годно, реальней реальности кармы. Вера помогает человеку прожить земную жизнь в порядке высшем, чем порядок его земной судьбы. С точки зрения этого последнего – с позиции «духовной науки», – вера, конечно, детская иллюзия. Однако христианина вера приобщает к божественному порядку бытия, обнаруживая тем самым свою реальность. Потому высказывание Евгении непрямо означает, что верой преодолевается не только «ужас», но в какой-то мере и сам «вечный возврат». Окончательного слова по этим в самом деле последним проблемам ей высказать не было дано. Но в теоретическом плане они неразрешимы, и женщина-мыслитель вполне логично, следуя в этом за Кантом, переводит их в план жизненно-практический, выдвигая – ради «спасения от Штейнера» и безумия Ницше – императив веры.

Как мы видим, подобно своим друзьям – Иванову и Бердяеву, Евгения в решающий момент своей биографии предпочла оккультизму религию, Церковь. Она пошла дальше их в своей глубокой критике антропософии, ближе подступив к ней жизненно-экзистенциально. – Однако как объяснить «ужас» Евгении перед действительностью «пути посвящения» по Штейнеру? Страх ли это просто перед необходимостью для человека все вновь и вновь возвращаться со своей духовной родины в полное страданий земное бытие? Но почему же тогда ни индусы, ни их европейские последователи не знали этого «ужаса»? То, что непрозрачная идея «вечного возвращения» Ницше означала реинкарнацию и к тому же именно она (а не страсть богохульства) свела его с ума, это не более чем домыслы Евгении… Поищем в сознании Е. Герцык и в деталях ее жизненного фона настоящий источник ее экзистенциального ужаса перед антропософской духовностью.

Будучи, несмотря ни на что, человеком здравомыслящим, Евгения, опиравшаяся на свое знание антропософских текстов, а вместе на беседы с антропософами (а это звезды первой величины в русском антропософском движении – Белый, Волошин, Сабашникова), естественным образом прикидывала, какой станет ее внутренняя жизнь, приступи она к антропософскому тренингу, описанному Штейнером в книге «Как достигнуть познания высших миров?». Ее мюнхенские записи августа 1913 г. отражают именно это предвкушение первых антропософских переживаний. И примечательно, что плод антропософских медитаций ей виделся отнюдь не как обретение новых духовных восприятий и познаний, не как блаженное вступление в духовный мир – небывалое, обогащающее жизнь расширение кругозора, а как «разложение, омертвение ценности жизни»[964]. Она понимала, что цель антропософских упражнений – пробуждение органов духовного восприятия, пребывающих в зародышевом состоянии у современных людей, что означает достижение учеником более высокой, чем наличная, ступени эволюционного развития. Речь идет в оккультизме о таком «обновлении», которое означает трансформацию всей человеческой природы. И когда «антропософствующая» Евгения заявляла, что «новый человек сам себя должен сделать – прежде всего истреблением прежнего»[965], она, как мы сейчас увидим, опиралась на упомянутый ключевой штейнеровский текст.

Надо отдать должное антропософскому учителю: антропософский – «розенкрейцеровский» (по его утверждению) путь он отнюдь не представляет усеянным розами, – да простит мне читатель этот каламбур. Но если это и крестоношение, то безблагодатное, чисто трудовое (как выражался Бердяев), ибо предполагает изначальный отказ человека от помощи высших духовных сил (не случайно Евгения назвала его «распятием на вечность»). «Пока душа не стала видящей в высшем смысле, она ведется стоящими выше ее мировыми силами» – и с этим положением Штейнера христианин согласится: действительно, нас, духовно незрячих, ведут по жизни Христос, Ангелы-хранители, святые покровители, и в этом наша экзистенциальная опора, наше упование, сам живой источник сил, потребных для земного странствия. Однако, продолжает доктор, «благодаря оккультному обучению» человек «вырастает из этого водительства и должен отныне сам взять на себя водительство собою». Ученик выпадает из «мировой гармонии» (разумеется, и из Церкви, добавим мы от себя) и «становится подвержен заблуждениям, о которых и не подозревает обыкновенное сознание»[966]. Утрата благодати влечет за собой постепенное расшатывание всех основ внутреннего (а затем и внешнего) существования адепта «духовной науки». Переводя на свой – религиозный язык, Евгения именно этот отказ антропософского неофита от высшего водительства выразила покорным: «Иду от Бога…» [967]

Вступление на оккультный путь радикально меняет сознание человека, его душевную жизнь и мироощущение. В книге Штейнера эти перемены описаны весьма проникновенно, – вообще чтение антропософских текстов подводит вплотную к соответствующему опыту. Прежде всего преобразуется сновидческая жизнь ученика – теперь в состоянии сна у него сохраняется сознание. А так как перед ним изначально поставлена цель осознанного пребывания в духовном мире, бодрствование «я» при покоящемся физическом теле расценивается как первый шаг к ней[968]. Проснувшись, ученик помнит то, что видел во время сна; вскоре образы сновидений начинают посещать его и наяву[969]. Поскольку сон начинает быть для него в определенном смысле явью, бодрствование же заполняется «сновидческими» картинами, резкая – для «обыкновенного сознания» – грань между этими двумя состояниями стирается. Так ученик достигает принципиально важного результата своих усилий – «непрерывности сознания», – чуть позднее мы увидим, почему он так значим для антропософского мировоззрения. Однако внешнего наблюдателя – скажем, читателя обсуждаемого интересного трактата Штейнера, примеривающего к самому себе его содержание, – может уже смутить то, что ему обещают, взамен его привычного (конечно, несовершенного, слепого) существования, некую странную жизнь в полусне… Когда еще он достигнет «познания высших миров», – и достигнет ли вообще[970]; но прежде надо настраиваться на то, что профаны считают душевной болезнью… – Но дальше – больше. Вторжение путем описываемого Штейнером оккультного тренинга в человеческую природу ведет, по утверждению доктора, к разделению главных душевных сил человека: его мышление, чувства и воля отныне действуют в нем независимо друг от друга. Внутренняя гармония распадается, и должна быть создана новая – при властвовании в душе «пробудившегося высшего сознания самого человека»[971]. Пробудится оно – а может, нет? Вероятно, читая «Как достигнуть познания высших миров?», Евгения задавала себе такой вопрос. Она остановилась на «разложении», «расщеплении» – «истреблении прежнего» человека[972] (что она имела в виду, нам теперь понятно), и это можно было только тупо принять. Уж какая там радость от обретения истины! Ведь следующий плод антропософской работы – это уже упразднение в человеке всей его прежней духовной жизни, набиравшей силу на протяжении многих лет воспитания, образования, работы над собой и т. д.: «Все, что было ему (ученику) привито, совершенно уничтожается благодаря разрыву между волей, мышлением и чувством»[973]. «Омертвение ценности жизни – да и пусть»[974], – только и могла отреагировать Евгения на открывшуюся перед ней перспективу гибели культурной личности вслед за распадом души. Смирение перед антропософской мудростью угнетало, мало-помалу вгоняло в тяжелейшую депрессию.

Основной претензией Бердяева к антропософии было то, что для нее не значим цельный, «единственный и неповторимый» лик человека, образ Божий в нем. В этом мировоззрении «лик человеческий дробится на множество», помимо того что человек разлагается «на составные части»[975], Е. Герцык, находясь в 1913 г. в Мюнхене, с особой остротой осознала, что это не просто теоретический вопрос: она поняла, что штейнеровский оккультный тренинг направлен на разложение не только душевного состава, но и лика человека. И здесь, быть может, сокровенный смысл антропософии, ее экзистенциальный нерв, «эзотерика» этого эзотерического воззрения. – Попытаемся разобраться, в чем же тут дело.

Главная, собственная цель всякой религии (а также альтернативных тайных учений) – это победа над смертью, – во всяком случае, положительный, вселяющий надежду ответ на вопрос о возможности бессмертия для человека. Учение Церкви относит все упование человека на момент второго пришествия Христа, за которым последует общее телесное воскресение. Загробным существованием бессмертной души Церковь в деталях как бы не интересуется. – В антропософии все обстоит наоборот. Ее интерес сосредоточен на судьбах как раз души, – точнее, той не подверженной посмертному распаду духовной индивидуальности, которая выступает субъектом реинкарнационной цепи. Но неразложимость индивидуальности проблему бессмертия до конца не решает. После смерти рано или поздно происходит утрата ею самосознания вместе с забвением завершенной жизни. И когда данная индивидуальность – в новом физическом теле – снова начнет жизнь на земле, то это будет уже другая личность, напрочь забывшая свое предыдущее воплощение. Индивидуальность неуничтожима, тем не менее «бессмертие» это, не будучи переживаемым осознанно, лишено для человека экзистенциальной реальности. Субъекту не легче от того, что он формально осведомлен о своем бессмертии: в опыте оно ему не дано, ибо он утрачивает сознание, попав по окончании земного пути в духовный мир, где рано или поздно он как бы «засыпает».

И вот, задавшись целью научить «я» сохранять самосознание независимо от восприятия внешних чувств, антропософия предполагает решить как раз проблему бессмертия. Первым шагом к этому и является обретение человеком сознания во сне; в дальнейшем он научится сохранять сознание также и на протяжении всего посмертия, вплоть до нового рождения. Таков экзистенциальный аспект антропософских упований. Воплотившись заново, индивид будет помнить свою предыдущую жизнь; дальнейший духовный рост повлечет за собой воспоминания и более ранних инкарнаций. В конце концов, память человека вместит в себя всю пережитую им кармическую последовательность земных жизней… Бессмертие для данного типа оккультизма равнозначно, таким образом, расширению и просветлению кармической памяти — памяти о прошлых воплощениях.

Евгения Герцык имела в виду как раз стяжание учеником-антропософом памяти о своих предыдущих жизнях, – своих личностях[976], ликах, когда писала: «Для завершения жизни и истины нужно раздробиться, осознать эти лики, пробудить их»[977]. По-видимому, она пыталась воображением воспроизвести в себе это состояние; «раздробление» целостного лика (на опасность чего ей указал Бердяев) ею расценивалось как духовная смерть, которая «и есть только раздробление, разложение на многих»[978]. Принять или не принимать ее, вставать на этот страшный духовный путь, ведущий к личностному распаду, или бежать его? «Зерно не оживет, пока не умрет», – убеждала себя Евгения, извращенно-декадентски толкуя Иоанново Евангелие. Но из глубины – вероятно, как память о «времени Обители» – звучало, опрокидывая все антропософские доводы: «И это-то так мучительно – отречение на тысячелетия, может быть, от единства и, значит, от Бога, которому отдать душу единым вздохом»[979]. Вникая в мюнхенский дневник Евгении Герцык, можно почти с достоверностью утверждать: русские антропософы говорили с ней о самом главном – о бессмертии, как его толкует «духовная наука». Эти записи отражают вечернюю реакцию неофитки на дневные встречи с новыми «друзьями», на бесконечные (как это всегда бывает у русской молодежи) разговоры в их кругу. Думается, тогда она больше молчала, а когда, вернувшись затемно в свою скромную комнатку, оставалась одна, из душевных недр вставало любимое, сокровенное, родное и русское, – спасительное[980].

Решая для себя вопрос «или – или»[981] (с антропософией или с Церковью?), Е. Герцык размышляла именно о возможности для себя существования с пробужденной кармической памятью, но без Бога и с разбившимся на множество «я» самосознанием. В пользу этого говорит и тот факт, что мюнхенский съезд происходил в связи с постановкой двух драм-мистерий Штейнера, содержательно связанных как раз с данным кругом проблем. О феномене Штейнеровых мистерий (как и об антропософии вообще) здесь нам приходится говорить кратко и упрощенно. – Четыре драмы-мистерии («Врата посвящения», «Испытания души», «Страж порога» и «Пробуждение душ») создавались Штейнером в 1910–1913 гг. и ставились на сцене в Мюнхене в августе тех же лет. Назвать их художественными произведениями было бы не совсем точно, хотя в них и выдержана старомодная форма романтической драмы с ее пятистопным ямбом. Сам Штейнер решительно отрицал вымышленное™ сюжетов и героев драм-мистерий, «символизм» или «аллегоризм» их образности. Поясняя свой замысел, он писал, что хотел воспроизвести «реальные переживания души» человека, для которого духовный мир сделался такой же живой достоверностью, какой для обычного сознания является мир чувственный[982]. В драмах-мистериях изнутри души адепта представлен антропософский духовный путь, передана сама антропософская экзистенция. Потому, по авторскому замыслу, сценическое действие должно было втягивать в себя воспринимающее сознание: сидящие в зале оказываются участниками событий на сцене, приобщаются к соответствующему опыту. По форме драмы, по своей сути эти произведения были призваны быть мистериями, осуществлять реальное действо, в котором нет зрителей. На душу его участника действо оказывает преобразующее влияние, – таков плод и участия в богослужении. Драмы-мистерии в постановке Штейнера должны были стать, в данном смысле, антропософским эквивалентом богослужения. Они имели целью приближение антропософских учеников к духовному миру, быть может – встречу с его обитателями. – Уже в 1913 г. началось строительство в Дорнахе специального здания для постановки мистерий; его называли «Иоанновым зданием» (по имени главного персонажа мистерий), а вместе и Гётеанумом (ибо свой замысел мистерий Штейнер возводил к «Сказке» Гёте). Театр ли в античном смысле, храм ли новой религии, – Гётеанум сгорел в ночь на 1 января 1923 г. в результате происков идейных врагов антропософии.

Но в пожаре уцелела деревянная «храмовая» скульптура «Представителя человечества», вырезанная самим Штейнером. Фигура человека в специфической сакральной позе (одна рука поднята вверх, другая обращена к земле), стоящего между побораемыми им чудовищами Люцифером и Ариманом, должна была выразить само существо Штейнерова, как сказали бы сейчас, проекта…

О своих драмах-мистериях Штейнер однажды сказал Маргарите Сабашниковой: «Если бы люди их правильно восприняли, мне не нужно было бы больше ни писать книг, ни читать лекций»[983]. Предполагалось, что в этих странных пьесах заключена вся «духовная наука». Однако до антропософов они не доходили. Сабашникова признавалась учителю, что в ней они «не находят… никакого отклика», их герои казались ей поначалу «бескровными схемами». Первая реакция Аси Тургеневой на мюнхенские действа была наивно-восторженной, но не слишком сознательной: мистерии, вспоминает она, «произвели громадное впечатление, хотя я вряд ли что-то поняла в отношении языка»[984]. Штейнеру приходилось не раз, отвечая на вопросы учеников, раскрывать свои авторские принципы и посвящать мистериям особые лекционные курсы. Почти нет сомнений в том, что и Евгения мало что поняла, присутствуя на постановках «Стража порога» и «Преображения душ» с их сложным текстом и специфически антропософским содержанием. К тому же сюжетно эти драмы продолжают две первые, а у Евгении возникли трудности (несмотря на блестящее знание языка) уже при чтении «Врат посвящения». Впервые взяв в руки в Мюнхене текст мистерий, она вскоре записала в дневнике: «Читаю их, очень трудно понимать от тоски, собственной спутанности, от их сложности»[985]. Думается, она была разочарована. Представление о мистериях у нее сложилось в ходе общения с Ивановым – как романтическая картина «посвящения», восходящая к филолого-археологическим немецким штудиям XIX в. Штейнер же, отказавшийся от самой идеи богопочитания, разрабатывал мистерию человека взамен прежних мистерий Бога. Его целью было показать путь человеческой индивидуальности, от воплощения к воплощению, к высшим ступеням сознания – душевному «пробуждению» как постижению собственной кармической судьбы. Видимо, антропософские «друзья» разъяснили Евгении смысл загадочных «мистерий». То, что она в своих мюнхенских заметках, подобно Марии, протестует против духовного метода Штейнера («раздробления», «разложения на многих» Я человека, «отречения на тысячелетия… от единства и, значит, от Бога»), свидетельствует о том, что – не дочитав драм и ничего не восприняв из их постановки – она все же постигла их главную суть…

Сквозной содержательный стержень всех четырех драм-мистерий – продвижение через века человеческой истории некоей группы людей в направлении к розенкрейцерскому, т. е. антропософскому, посвящению. Подступая к мистериям, надо понимать, что Штейнер хотел вывести в них не серию драматических характеров (для «духовной науки» соответствующих преходящему, низшему «я» человека, его «личности» и земной биографии), а ряд «индивидуальностей» – вечных сущностей, проживающих одну за другой земные жизни, а в промежутках между ними, находясь в духовном мире, прорабатывающих их результаты. Так, индивидуальность, в XX в. связанная с личностью уже упомянутой Марии, в Средние века жила как монах, а в древнем Египте способным неофитом приобщилась к храмовым таинствам. Соответственно этому действие весьма часто происходит не в обыденной обстановке и даже не в трехмерном эвклидовом мире, а в духовной действительности, – и по сюжету, когда изображается посмертие героев, в мире загробном. Потому наше профанное, обыкновенное сознание воспринимает эти сцены как происходящие в призрачном царстве сна. Оторваны от земной реальности и переживания персонажей, отчасти уже достигших – в отличие от реципиента – «познания высших миров». Вообще, читая драмы-мистерии, испытываешь такое чувство, будто штудируешь антропософский трактат: реплики героев воспринимаются как абзацы «духовно-научного» текста, которым искусственно придана форма прямой речи. На слух подобный текст воспринимать крайне трудно: «перевести» на свой собственный язык – язык профанного «эвклидова» опыта – описание душевных состояний учеников Бенедикта (читай: Штейнера) возможно (если вообще возможно!) лишь при неоднократном перечитывании их речей, возврате по тексту назад и т. д. Одним словом, текст мистерий требует медленного чтения, – сценическая же постановка рискует превратиться в сознании реципиента в серию картин – порой внешне эффектных (когда, к примеру, на сцене появляются эвритмические гномы или эльфы и звучит специально написанная для мистерий музыка Адольфа Аренсона), но иногда и скучнейших, ложно-патетических…

В героях своих драм Штейнер олицетворил некоторые особо значимые для антропософии душевные типы европейского общества начала XX в. Так, Штрадер представляет рационалистическое познание, профессор Капезий – гуманитарную науку, Феликс Бальде – самостоятельный мистический путь, Теодора – стихийное ясновидение и т. д. Личностные связи между этими индивидуальностями, возникнув в далеком прошлом, сохраняются от инкарнации к инкарнации. В XX в. эти души объединяет эзотерическое общество, руководимое Бенедиктом. В XIV в. их судьбы вплетены в историю противостояния католической Церкви и ордена духовных рыцарей: отношение Штейнера к косному, ретроградному – в его изображении – церковному институту, уже в Средневековье сделавшемуся тормозом духовной эволюции, недвусмысленно отрицательное. В древнеегипетской сцене выведены будущие Мария (молодой мист), Иоанн (влюбленная в миста египтянка) и Бенедикт («прогрессивно» настроенный жрец). Смысл конфликта вокруг посвящения юноши – выделение человеческого «я» из «соборного» [986] единства – это тот момент эволюции, который Штейнер специально заострял. Отношения между людьми, – идет ли речь о дружбе, любви, духовном ученичестве или эзотерическом побратимстве, – представлены опять-таки не в профанном этическом, а в оккультном ракурсе – в качестве феноменов духовной реальности. Так, любовь показана как живительная сила, текущая от любящего к любимому и питающая творчество последнего, – в духовном мире между индивидуальностями нет непроницаемых перегородок. Главная задача автора драм – показ того, как в человеческих судьбах действует карма. Завязанные однажды кармические узлы в дальнейших воплощениях возникают в совершенно ином обличье и требуют «распутывания». Любой поступок чреват неотвратимыми последствиями, в мире драм-мистерий властвует кармический детерминизм. Здесь одна из причин «неутешенности мистерий», «безрадостности штейнерианства», как выражается Е. Герцык: справедливость без милосердия может только ужасать. Если грех, совершенный членом Христовой Церкви, изглаживается покаянием в таинстве исповеди, будучи искуплен Спасителем, то отказавшийся от помощи высших сил духовный ученик рано или поздно примет на себя эквивалентный удар зла, которое он причинил другому, – карма действует подобно бумерангу.

Персонажи драм-мистерий в той или иной степени научились жизни в духовном мире, где они встречаются и вступают в контакт с его обитателями. Какой же предстает перед томимым «духовной жаждою» адептом чаемая им запредельная действительность? Право же, ищущих «истинного христианства» она могла бы ужаснуть! Хотя Штейнер и относит свое «розенкрейцерство» к христианской эзотерике, в его драмах-мистериях Христа просто нет[987]. Зато в духовном мире, куда вступает антропософский ученик, активно действуют, наряду с разного рода второстепенными духовными существами, Люцифер и Ариман. Авторское отношение к ним «обыкновенному сознанию» может показаться своеобразной апологетикой. Черти в представлении европейских народов, эти инфернальные сущности Штейнером вынесены «по ту сторону добра и зла». В антропософской демонологии Ариман по своей сути добр и только кажется злым. Что же касается Люцифера, то в уста героев мистерий автор вкладывает не только апологетические речи, но и прямо-таки славословия «светоносцу». Так, весьма продвинутый Капезий возглашает: «Кто царство Люцифера созерцал, ⁄ Как было мне дано судьбой моею, ⁄ Тот знает, что добро и зло – слова, ⁄ Что для людей почти что непонятны. ⁄ Кто Люцифера только злым зовет, ⁄ Тот и огонь пускай дурным считает, ⁄ Затем что в состоянье он убить, ⁄ И воду злою, потому что в ней ⁄ Мы можем утонуть»[988]. Мария же, заявив, что «Люцифер прекрасен, нам на диво», затем раскрывает свой тезис: «Мудрость излучает он, ⁄ И исполняет мир сознаньем гордым, ⁄ И все своеобразие существ ⁄ В его бытье прообраз свой находит (?! – разве не Христос – прообраз человека? – Н. Б.); /Так выявить вовне то, что внутри, ⁄ Могли бы души по его примеру (“подражание Люциферу” взамен “подражания Христу”! – Н. Б.), /И радость чувств, и мудрость излучая, ⁄ Живя собой, и жизнь свою любя» и т. д. В будущем, провозглашает «духовная наука», Люцифер и Ариман преодолеют свою злую природу. Конечно, пока что они отчасти обманщики, однако посвященные вступают с ними в общение, дабы получить от них некие высшие знания, – здесь потребна тонкая духовная дипломатия[989]. Персонажи мистерий входят в царства Люцифера и Аримана и как бы на время подчиняются их владыкам – во имя «самопознания», гнозиса, ускоренного прохождения эволюции и т. п. Однако «царства» эти – не что иное, как ад на языке религиозных понятий; итак, «духовный мир», куда ведет путь «духовной науки», это для «обыкновенного сознания» ад, преисподняя. Именно там оказываются ее адепты и по окончании их земных жизней, что также вполне открыто показано в мистериях. Кажется, Евгения Герцык это поняла. До посещения Мюнхена она все же видела путь Штейнера хотя бы отчасти христианским: «Я только чувствую не христианскую практику, склеенную – пусть de bonne foi (чистосердечно) – с христианской философией»[990], – писала она Иванову накануне поездки. Но, заглянув у антропософов «в ужас чего-то» (чего же? – она даже боится выговорить), поняв, что от этого «спасает Сын и Мать» – Христос, Богородица, Церковь, – она вряд ли продолжала считать «духовную науку» христианством, – пускай и самым что ни на есть эзотерическим.

Круговорот «вечного возврата»; перспектива оказаться в преисподней в компании Люцифера и Аримана, недвусмысленно обозначенная в драмах-мистериях; «остекленевшие глаза штейнерианства»[991], этот взгляд мертвых душ, – все, что Евгения увидела и поняла в Мюнхене, уже вполне могло бы ввести ее в то состояние ступора, в котором в Ольховом Роге в конце августа ее нашел Бердяев. Думается, однако, на мюнхенский опыт Евгении накладывалось еще одно впечатление, усугубляя ее тоску, – свидетельство человека, знавшего об антропософском пути не понаслышке. Последняя из Штейнеровых мистерий называется «Пробуждение душ»; в это «пробуждение» входит обретение кармической памяти — осознание личностью своих предшествующих инкарнаций. Такой «пробудившейся» душой считал себя Волошин: свои меланхолические созерцания, грезы наяву, подобные сновидениям[992], а также некие затруднения в общении с людьми (особенно с женщинами) Волошин объяснял не чем иным, как своей врожденной памятью о прошлых воплощениях. То, что для других – предмет страстного стремления, вожделенный плод напряженного оккультного тренинга, ему – как он полагал – было дано от природы. Ни радости, ни действительно «утешенности» высшее знание ему не приносило. Скорее, оно было родом душевной болезни – меланхолической депрессии, за которую он, однако, держался, считая ее важнейшим, быть может, моментом своей идентичности – источником поэтического творчества.

В «Пробуждении душ» Штейнер однозначно заявляет устами одного из героев: «…страданья/Должно самопознанье порождать»[993]. Опыт Волошина как «души самосознающей», помнящей свое кармическое прошлое, конкретизирует этот тезис. Волошин отнюдь не замалчивал такие переживания: считая их до некоторой степени общезначимыми, он раскрывал их в своих произведениях. Думается, он также делился ими с близкими людьми, к кругу которых принадлежали и сестры Герцык. У Волошина в Коктебеле и у Герцыков в Судаке происходило совместное чтение и обсуждение штейнеровских текстов. «Мы читаем вслух лекции Штейнера», – записал Волошин в дневнике 24 сентября 1907 г.[994] Тогда в судакском «Адином доме» собрались Аделаида и Евгения Герцык с братом Владимиром, Вера Гриневич и Волошин. Вера постоянно перебивала читающего Волошина «вопросами, требующими истины настойчиво и тотчас»; по-видимому, обсуждались не «духовно-научные» частности, а проблемы насущно-экзистенциальные, «последние», как это обыкновенно и бывает в русских разговорах «за полночь». Могли ли эти люди с христианской (несмотря ни на что) закваской, ориентирующей на «память смертную», но и предполагающей чаяние бессмертия, избежать вопроса о бессмертии в антропософской версии?^. — На просьбу Веры привести доказательства истинности Штейнерова учения Волошин тогда ответил: «Мне не надо доказательств»[995]. Он имел в виду, что антропософия для него – факт его собственного опыта. Штейнер учит тому, как в «я» пережить «я» прежних воплощений и, обретя память о предшествующих жизнях, стяжать бессмертие. Но Волошину не нужно этому учиться – он и так все помнит. Помнит – но это не приносит ему ни радости, ни покоя, ни земного счастья. Пребывая как бы половиной своего существа в мире потустороннем, на земле он чувствует себя изгнанником и скитальцем.

Конечно, то, что Евгения Герцык знала об особенностях внутренней духовной жизни Волошина из его собственных уст, – не более чем наша гипотеза. Однако она наверняка читала его поэтический цикл 1909 г. – двойной венок сонетов «Corona astralis». Этот интимнейший текст – не что иное, как исповедальный рассказ о переживаниях, связанных с кармическим «самопознанием», приносящим «страданья», попытка донести до «профанов» тяжкий на самом деле опыт «посвященного». Именно так Волошин конципировал собственную экзистенцию, и мы, разумеется, не беремся судить об адекватности его трактовки. Наверняка волошинские состояния можно описать на языке психоанализа или счесть за поэтическую фантазию, – нам это сейчас не важно. Существенно то, что от Волошина Евгения получила (в личном разговоре или через стихи) представление о живой конкретности антропософского «бессмертия». Волошин, подобно графу Сен-Жермену, всерьез заявлял о своем бессмертии – свидетельствовал (например, в цикле «Corona astralis») о своих переживаниях именно как бессмертной индивидуальности. Данное волошинское свидетельство, наложившись на мюнхенские впечатления, усугубило тоску Евгении, так как тоже говорило о «безрадостности», «неутешенности» избранного ею антропософского пути.

Смысловой центр непростой для понимания поэмы Волошина – последняя строфа одиннадцатого сонета, где говорится о характере бессмертия тех индивидуальностей, которые стоят за лирическим «мы» этих стихов[996]:

Он тот, кому погибель не дана,

Кто, встретив смерть, в смущеньи клонит взоры,

Кто видит сны и помнит имена.

«Бессмертие» – это память о прежних жизнях и пребывании в «иных мирах», которую сохранили те, кто прежде, в далекой инкарнации, получил посвящение. В двенадцатом сонете Волошин намекает на посвященность в таинства Изиды лирического субъекта цикла: он «возжигал мистические свечи», его «влекла Изиды пелена». Став уже тогда полноправным гражданином духовного мира, на земле он себя ощущает в изгнанье, в тюрьме; обретя духовное знание, при дневном свете он слепнет. Поднимающиеся из подсознания воспоминания воспринимаются таким «я» как сновидения:

В душе встают неясные мерцанья,

Как будто он на камнях древних плит

Хотел прочесть священный алфавит

И позабыл понятий начертанья.

Таким образом, прежний посвященный ныне на земле ведет призрачно-двойственную жизнь: земное бытие чужое для него, но и мир духовный не до конца реален. Он обладает неким сумеречным ясновидением – «слышит трав прерывистые речи» и поющие голоса в звуках морского прибоя, а также понимает свою карму, причинно-следственную закономерность событий, поскольку ему «ясны идущих дней предтечи» (сонет 12). И это полусонное, сомнамбулическое существование предельно мучительно. Оно подобно состоянию глубокой старости человека, прожившего тяжелую греховную жизнь. Такой человек страдает не столько от телесных недугов, сколько от скорбных, а порой и страшных воспоминаний:

В нас тлеет боль внежизненных обид.

Томит печаль, и глухо точит пламя,

И всех скорбей развернутое знамя

В ветрах тоски уныло шелестит.

Однако мука «самосознающей» души куда глубже обыкновенной старческой! Мало того что «знающий обречен на полное одиночество, – это одиночество в аду. Лирический субъект волошинского цикла идет путем «в пространствах вечной тьмы», где обитают одни безымянные отвратительные существа. Этот мир похож на тот, который изображал Борис Леман-Дикс: столоверчение не прошло последнему даром, и от присутствия всякого рода инфернальных сущностей, оккультных «скорлуп», – а по-церковному, бесов, он так и не смог избавиться. Близкие переживания мы находим и у Волошина:

Со всех сторон из мглы глядят на нас

Зрачки чужих, всегда враждебных глаз, —

а сверх того – некий (преисподний?) «огонь и жалит и язвит» духовидца. Корни такой судьбы лирического субъекта уходят в некую вину, а не в одно языческое посвящение, – это вина против любви, как и в Штейнеровых драмах-мистериях. Некогда волошинский бессмертный индивид,

…как Орфей, нарушив все преграды,

Все ж не извел родную тень со дна,

и ныне ему

В любви не радость встреч дана,

А темные восторги расставанья.

Не выразилась ли здесь та главная судьбоносная боль Волошина, которой он делился, как с духовной матерью, с Аделаидой Герцык, – его неспособность к настоящей любви? Не монах и не муж – так мог бы сказать про себя Волошин, подобно тому как сетовала на свою женскую судьбу Евгения Герцык – не монахиня, не мать, не любовница…

Однако лирический герой Волошина отнюдь не желает избавляться от этого вечного странствия по океану скорби:

Своей тоски – навеки одинокой,

Как зыбь морей, пустынной и широкой,

Он не отдаст.

Но почему же? Во-первых, потому что речь идет – в прошлом о посвященном, в настоящем же о поэте: грезящий скорбный дух лирического субъекта «певуч». Но для «пения» ему потребны сны, – и не просто сны, а воспоминания о других мирах, о прежних земных существованиях: эти сновидческие картины художник претворяет в поэтические образы. Волошин – один из теоретиков и творцов русского символизма. Специфика его символистской эстетики – сосредоточенность на «сновидческом» характере художественного творчества. В этом Волошин следует не столько Фрейду, сколько Ницше как автору «Рождения трагедии»: взяв у Ницше категорию «аполлинийского сновидения», он хочет до конца исчерпать ее смысловые потенции и доходит до… бога Аполлона. И опять-таки: Аполлон для Волошина – это реальное духовное существо, бог, которому коктебельский поэт всерьез адресует молитвы и в честь кого он намеревается учредить мистерии. В условно-классицистской ипостаси Мусагета Аполлон ему не интересен: свою эстетику Волошин соотносит со Сминфеем – Аполлоном Мышиным, трактуя его как «бога мгновений», владыку времени (трактат 1909 г. «Аполлон и мышь»). Задумывая мистерии именно Сминфея, Волошин подражал своему другу и сопернику Иванову, установившему на Башне мистерии Диониса. Мисты Аполлона, по замыслу Волошина, должны уметь погружаться в вегную глубину мгновения подобно адептам дзэн-буддизма; для волошинского воззрения вечность не трансцендентна, а имманентна временному потоку[997]. Образы, созерцаемые такими посвященными, сходны с картинами сновидений. Однако это не плоды субъективных грез, а восприятие некоей высшей реальности – той самой, какую видят «изгнанники, скитальцы и поэты», согласно поэме «Corona astralis». Здесь имеется в виду мировое кармическое прошлое, Акаша-хроника теософской традиции, «летопись мира» по Штейнеру. Как видно, концепция данной поэмы созвучна как тогдашним эстетическим разработкам Волошина, так и его религиозным – неоязыческим исканиям. Обнаруженная им у себя способность видеть «кармические сны» была ему нужна в качестве источника его поэтического творчества, но мыслилась и как сверхъестественный дар учредителю аполлонических мистерий.

В цикле «Corona astralis» Волошин позиционирует себя не только как поэта, но и как гностика, носителя тайных знаний. Это наделяет тем высшим достоинством, которое эзотерик ценит превыше душевного благополучия. Пусть «память нас томит», пускай скорбь кармического знания, вызываемая, в частности, близостью инфернальных существ, является неустранимым фоном душевной жизни – в глазах взыскующего новых посвящений, мистериального созерцания «полночных солнц», это предпочтительнее «забвенья Леты», удела «обыкновенного сознания». Дело в том, что, согласно одному из законов «духовной науки», общей участью человечества на данном этапе его духовно-космической эволюции является как раз утрата памяти о прошедшей земной жизни в период между смертью и новым рождением. В Штейнеровой эзотерике это событие условно соотнесено с древнегреческим мифом: в Аиде, дабы обрести забвение земных скорбей, души умерших должны были погрузиться в воды Леты. «Очищение» (у Волошина «крещение», как мы чуть позже увидим) – освобождение от земной памяти – делает человека в будущей инкарнации оккультным невеждой, но взамен избавляет от скорби кармических воспоминаний. Но Волошин предпочитает этой заурядной судьбе тоску гнозиса. Привлеченный им образ Грааля неявно указывает на антропософию, своеобразно разрабатывающую данный средневековый сюжет:

И никогда – ни счастье этой боли,

Ни гордость уз, ни радости неволи,

Ни наш экстаз безвыходной тюрьмы

Не отдадим за все забвенья Леты!

Грааль скорбей несем по миру мы, —

Изгнанники, скитальцы и поэты!

Итак, цикл «Corona astralis» поэтически проблематизирует специфическое бессмертие антропософского адепта, современного посвященного, достигшего «самопознания» – «прозревшего», обретшего память о своих прошлых воплощениях. Но «непрерывность сознания» и сопутствующее ей «познание высших миров», – антропософское бессмертие, – не приносит, согласно волошинской исповеди, ни света, ни радости, а только «боль», «печаль», муки неволи и одиночество. Евгения Герцык, знакомая с этим опытом Волошина и в Мюнхене узнавшая «из первых рук» многие антропософские секреты, отказалась от «неутешенного» гностицизма и предпочла ему спасительное водительство «Сына и Матери». Волошинское свидетельство – горестное признание, за которым слышатся ноты отчаяния[998], послужило для нее предостережением и отвратило от «пути посвящения»:

В мирах любви – неверные кометы, —

Закрыт нам путь проверенных орбит!

Явь наших снов земля не истребит, —

Полночных солнц к себе нас манят светы.

Ах, не крещен в глубоких водах Леты

Наш горький дух, и память нас томит.

В нас тлеет боль внежизненных обид —

Изгнанники, скитальцы и поэты!

Тому, кто зряч, но светом дня ослеп,

Тому, кто жив и брошен в темный склеп,

Кому земля – священный край изгнанья,

Кто видит сны и помнит имена, —

Тому в любви не радость встреч дана,

А темные восторги расставанья!

(Сонет 15 цикла «Corona astralis»)

* * *

Антропософский эпизод духовной биографии Евгении Герцык завершился ее встречей (20-е числа августа 1913 г.) в имении Веры Гриневич Ольховый Рог с Бердяевым, который отговорил ее от сближения с антропософами. Лето 1913 г. для них обоих было ознаменовано решением проблемы антропософского пути, проблемы Штейнера. Из майского лекционного курса Штейнера Бердяев вынес очень сложное впечатление. «Пока воздерживаюсь от окончательных суждений (о Штейнере и антропософии)», – написал философ жене из Финляндии[999]. Тем не менее Бердяев сразу же занял по отношению к «духовной науке» критическую позицию. В ее своеобразном эмпиризме им усматривалось неправомерное перенесение естественнонаучных принципов на сверхфизическую действительность. Но главное, что коробило в антропософии Бердяева, так это раздробление целостного лика человека и Лика Христа. Примечательно, однако, что Бердяев не произносил в связи с «духовной наукой» слова «атеизм» (Бога в антропософии действительно нет) и пытался говорить об учении Штейнера на языке философии. Реакция Бердяева на антропософию была поначалу в самом деле сумбурной. Он словно не желал смотреть в корень и задавать роковые вопросы: а насколько отвечает действительности то, что возвещает доктор? куда ведет человеческую душу антропософский тренинг? как оценить шокирующую Штейнерову христологию?.. Потому остроумные, как всегда, суждения русского экзистенциалиста об антропософии оставались двусмысленными, незавершенными, свидетельствовали о неспособности вынести хотя бы практигеское суждение, осуществить волевой выбор, – пускай и «предпоследний», а не «последний»…

Более решительное заключение присутствует в бердяевском очерке 1916 г. «Теософия и антропософия в России». Думается, что этот зрелый взгляд на «духовную науку» сформировался у Бердяева не без влияния общения с Евгенией Герцык. В то лето 1913 г. они совместно решали жгучую для обоих проблему оккультного пути. При этом, по-видимому, имело место обоюдное влияние: Бердяев вносил в общее творческое дело силу философского ума, Евгения делилась «практическим» воззрением, озабоченным вещами насущными – душевным спасением, богообщением… Разговоры в Ольховом Роге были решающими для обоих: Евгения освободилась «из невидимых, незнаемых цепких рук», Бердяев, быть может, впервые до конца продумал вопрос именно об истине «духовной науки» в соотношении с истиной же религии. Да и могло ли быть иначе в этом диалоге – «мучительном, все самое жгучее (а что может жечь сильнее, чем размышления о смерти и бессмертии?! – Н. Б.) взрывающем поединке»?[1000] «Как никогда, в этих зеленых, огненных днях отдала ему душу и взяла его душу, – рассказывает Евгения. – Ничего не оставляя себе прикрытого, своего, потому что он, как воин с копьем, бился за меня со мною… и все было обнажено до дна, и я была во всей немощи перед ним»[1001]. В тот день Бердяев навстречу Евгении выдвинул в первую очередь аргумент от «духовных эмоций»: «Истина может быть только невестой, желанной, любимой!.. И как же тогда она может быть безрадостной?..»[1002] Тем самым Бердяев одним ударом перечеркнул как «ложь» не только «безрадостно-сухое» переживание антропософии Евгенией, но и гнозис Волошина – все его скорбные «сны», «томление» памяти и пр…. И «критерий» Бердяева сработал: испытываемый Евгенией «ужас» перед «вечным возвратом» земных инкарнаций, тоска от заумных и при этом «неутешенных» мистерий сделались для нее знаком непригодности Штейнерова «пути посвящения», во всяком случае, лично для нее.

Окончательная оценка Бердяевым антропософии в трактате 1916 г. в принципе совпадает с позицией Евгении. Помимо того, некоторые места этого трактата почти буквально воспроизводят ее суждения о «духовной науке». Так, Евгения не раз упоминает о своем «ужасе» перед лицом дурно-бесконечной кармы, – тогда как Бердяев признается, что испытывает «кошмар» при мысли об этой справедливости, не знающей милосердия. Или вот Евгения подмечает, что среди русских антропософов есть «страдающие» «духа Достоевского»; но и Бердяев, имея в виду того же Андрея Белого, говорит о «русских мальчиках» Достоевского – лучших представителях антропософской среды. По-видимому, такие совпадения текстов двух авторов-друзей – следствие их страстных дебатов об антропософии.

Бердяев с Евгенией сошлись в главном убеждении: хотя в порядке природы действительно «работает» закон кармы, в благодатном порядке он не всемогущ. Евгения выразила это так, что «от Штейнера спасают Сын и Мать». А вот как то же самое, по сути, представление формулирует Бердяев: «В учении о перевоплощении есть великая истина. Карма есть закон природной жизни души. Теософия глубже проникает в строение космоса и его развития, чем традиционная церковная метафизика. Но природная истина о перевоплощении в христианстве изменяется, преображается, искупляющая благодать меняет последствия натуралистической эволюции душ, время сокращается и может быть сгущено в мгновении. Разбойник, обратившийся ко Христу, в одно мгновение изжил больше, чем изживается в бесконечных космических эволюциях»[1003]. Бердяев как бы конкретизирует тезис Евгении «от Штейнера спасают Сын и Мать»: по их любви, благодатно сокращается кармическая цепь, отчасти искупается вина, причем не исключено и то, что цепь внезапно оборвется (инкарнация благоразумного разбойника оказывается последней для этой индивидуальности, принявшей Христа). Но, подобно Евгении Герцык, Бердяев также не знает, что практически делать с законом реинкарнации. Для обоих очевидно одно: углубляться в эту «великую истину» не следует, иначе она обернется «кошмаром», сводящим с ума «ужасом» – гибелью души, как это четко формулирует Евгения. Не надо «вспоминать» свои прошлые жизни и посмертия, стремиться к «познанию высших миров», – кармическая «память» чревата скорбью и болью безлюбовного одиночества, непосильными для современного человека бесовскими искушениями, что впечатляюще показал Волошин. Бердяев еще решительнее заявляет, что даже вечный ад верований Средневековья лучше антропософского бессмертия[1004]. Индусы на протяжении веков справлялись с кармой и реинкарнацией, которые у современного европейца могут вызвать безумный ужас, – тому, надо думать, были глубинно-антропологические причины. Неслучайно, промыслительно то спасительное неведение, которым, как покровом, окружает Церковь эти вещи, – если они действительно имеют место, добавим к этому от себя.

По сути, Евгения останавливается на данной церковной – антигностической точке зрения. Бердяев идет чуть дальше, но – «неверными шагами». Он хочет соединить несоединимое – традиционное христианство и теософский гнозис, когда говорит, что в духовный мир надо вступать со Христом: ведь основной принцип Штейнера – как раз отказ от Высшей поддержки, опора исключительно на силы собственного «я». По своему обыкновению, Бердяев хочет справиться с ситуацией с помощью мифологического образа. Налетают космические вихри, которые могут распылить единый лик человека, и чтобы уцелеть, современный христианин должен владеть оккультными знаниями: это представление встречается во многих трудах Бердяева. В трактате 1916 г. сквозит мысль о связи мифического «распыления» с реинкарнацией. Данной оккультной угрозе противопоставить можно только религиозную веру: «Необходимо вступить на путь духовного познания космоса, но необходимо сохранить человека в этих космических вихрях… Тайна божественной глубины защищает человека от распыляющих космических ветров»[1005]. В бердяевском дискурсе смешиваются категории метафизики и действительно позитивистской «духовной науки»: абсолют, вечность – и понятия оккультные и при этом имманентные. Отвергая Штейнеров гнозис, Бердяев не принимает и традиционно-церковного учения. Трактат «Теософия и антропософия в России» – это блестящая критика обоих воззрений, – выбора между ними Бердяев не делает.

Бердяеву было труднее, чем Евгении Герцык, отрешиться от идеи реинкарнации. Когда он заявляет, что «искупляющая благодать» как бы смягчает суровость кармы, он остается на почве оккультного дискурса. Раньше мы показали, что бердяевская теология – это теология Божественного отсутствия. Подобное воззрение исключает молитвенную традиционную мистику: деистический Бог, намеренно покидающий человека, не может быть адресатом молитвы. В очень сложном отношении Бердяева к Церкви это наиболее антицерковный момент. Его собственная позиция является вызовом и Церкви, и оккультизму, – мы имеем в виду возведение им творческой активности человека в ранг религиозной мистики. В трактате 1916 г. преклонению эзотериков перед кармой противопоставляется именно творчество, которое «предполагает преодоление кармы и победу над ней, а не бесконечное изживание ее»[1006]. По понятным причинам детально этот тезис Бердяев не раскрывает. Он апеллирует к кантовской антитезе порядка природы и порядка свободы, веря, по-видимому, что свободный творец не подвластен карме как закономерности природной. Как и Евгения Герцык, Бердяев остается в открытой неопределенности веры. Но вера Евгении на тот момент имеет более конкретный и общезначимый – церковный характер. Бердяевский же идеал (например, в такой формулировке: «светоносная религиозная мысль, творческий гнозис, откровение в человеке Софии Божественной Премудрости, магия познания»[1007]), будучи привязан к уникальному опыту мыслителя-экзистенциалиста, для постороннего слуха звучит риторически.

Глава 5

Грани творчества

Слово в жизни. Мировидение. Поэтика

Евгения Герцык не была профессиональной писательницей и, думается, занималась переводом весьма непростых текстов (достаточно назвать сочинения Ницше, Ф. фон Баадера и неокантианца Т. Гомперца) отнюдь не в первую очередь ради заработка. Но она была человеком слова: «жить» означало для нее доводить свой опыт до словесно оформленной мысли. Быть может, в наше время, написав историко-философскую диссертацию, она вступила бы на научную стезю; в начале XX в. женщины ее одаренности имели статус свободного художника в области словесного творчества (Евгению Герцык здесь можно сравнивать с Анастасией Цветаевой и Зинаидой Гиппиус). «Рано родился вкус к слову»[1008], – вспоминала Евгения свое детство; вкус этот она сохранила на всю жизнь. Свидетельство тому – ее привычка вести дневник, и ныне большую ценность представляют ее порой весьма регулярные записи с 1903 по 1942 г. Собеседница Бердяева и Иванова, личность в высшей степени «диалогическая», Евгения была мастером и эпистолярного слова. Письма и дневники – это та словесная и одновременно жизненная стихия, из которой рождались собственно литературные произведения Е. Герцык. Это исповедальная повесть «Мой Рим» (1914–1915), религиозно-философский трактат «О путях» (1919), литературоведческое исследование творчества Э. По (начало 1920-х), – наконец, замечательные «Воспоминания» (конец 1930-х). Термины «повесть», «религиозная философия», «литературоведение» и т. п. применительно к сочинениям Е. Герцык надо понимать достаточно условно. Ее мысль и слово неакадемичны, для адекватного описания ее словесного творчества следует искать также неакадемичный подход.

«Как я, так и сестра моя, были глубоко интимными людьми камерного стиля»[1009]: эта итоговая самооценка Евгении может быть отнесена и к ее творческому наследию – оно «глубоко интимно» и «камерно». Но вместе с тем Евгения заявляет: «Как сестра моя, так и я отражали свое время – перевал веков»[1010]. Противоречие этих двух высказываний только кажущееся: именно интимное слово способно отразить само существо эпохи, чем оно «интимнее», личностней – тем глубже и точнее будет схвачено «время». И как раз слово интимное, обращенное непосредственно к «я» читателя, через механизм сопереживания делает его современником, в евангельском смысле «ближним» автора. Дискурс иного типа оставляет реципиента в «мире объектов», – воспользуемся здесь одной из категорий экзистенциализма Бердяева. Слово «субъективное» и слово «объективное», понятно, каждое имеет свои как сильные, так и слабые (в обсуждаемом отношении) стороны; чтобы пробиться к глубине реальности, нужны оба подхода. Нам сейчас важно то, что субъективное слово Евгении Герцык порой достигает экзистенциальной пронзительности в выражении глубин ее внутренней жизни. Как правило, экзистенция женщины-мыслителя раскрывается в судьбоносные для нее моменты: таково «время Обители» – воцерковление, отраженное в дневнике и письмах; или общение с Ивановым в Судаке в 1908 г.; или походы с Бердяевым по Флоренции в 1912-м; или «антропософский эпизод» 1913-го… Но именно тогда она выступает и как проницательная свидетельница духовной истории России – исканий и соблазнов русского духа…

Наиболее органично для Евгении исповедальное «я»-слово, которому соответствует, в частности, такой словесный жанр, как дневник. Любой религиозной или духовной практике «дневник» знаком: это ежевечерний – перед отходом ко сну – «келейный» просмотр человеком дневных событий и совершенных им поступков с вынесением оценки с позиции верховной инстанции, будь то Бог, совесть, высшее «я» и т. д. Это повседневный суд над собой, предваряющий Суд окончательный, – в церковном понимании – Страшный суд над душой. Очевидно, что монологичность такого дискурса лишь кажущаяся. И литературный жанр дневника Нового времени – не что иное, как секуляризация ежедневного исповедания грехов перед лицом Бога прежде отхода ко сну. Утратив покаянно-молитвенную природу, светский дневник стал средством самопознания, самоидентификации, диалога человека с самим собой. Дневнику как жанру соответствует слово предельно ответственное, интимно-глубокое и интеллектуально-напряженное, – слово экзистенциальное. Наиболее адекватно человеческая экзистенция являет себя именно в исповеди, разновидностью которой выступает дневник. Ведь вопрос при этом стоит то ли о вечной судьбе, то ли о последней истине о себе самом. Экзистенциальное слово, рождающееся в сердце, ощущается его субъектом как некий голос из той душевной глубины, где личность погружается своими корнями в объективный мир духа. Здесь залог силы, а вместе и общезначимости такого слова: субъекту удалось, пройдя сквозь оболочки своих житейских масок, достичь того личностного ядра, которое роднит его с другими и в котором его опыт беспрепятственно доходит до другого. Экзистенциальное дневниковое слово, чей религиозный прообраз – покаянная молитва, идет от сердца к сердцу, почти до отождествления сближая его автора с неведомым читателем. На самом деле светский дневник пишется не для читателя, более того – читатель в принципе из исповедальной ситуации исключен. Дневник – это не литература, дневниковая запись – это жизненное одноразовое событие, которое прикреплено к конкретной точке человеческой биографии и к которому в дальнейшем обращаться никому нет нужды. То, что дневники порой пишутся в расчете как раз на посторонний взгляд, есть литературная стилизация идеала – дневника как события, нравственного поступка автора, точнее – субъекта деяния. Идеальный светский дневник подобен своему религиозному образцу именно в субъектной структуре: он также создается перед лицом Адресата высшего (а не заурядного читателя), только Адресат этот – уже не Бог, а сокровенное «я» автора, подобное «я» всякого читателя. Обаяние дневникового жанра связано с тайной общечеловеческой соборности, – однако эти размышления могут нас далеко увести. Отступление о слове дневника оправдано в контексте нашего исследования потому, что именно дневник – почва и стихия словесного творчества Евгении Герцык. Как прозаик и мемуарист, львиную долю материала для себя она черпала из своих старых записных книжек-дневников.

…Окончен тяжелый трудовой день: с утра надо было собрать на работу брата-лесника, вытопить и прибрать избу, накормить, обмыть и утешить лежащую без движения золовку Любовь Александровну, не забыть позаботиться и о домашней скотинке… И вот уже к вечеру, при тусклом свете керосиновой лампы, Евгения Казимировна садится за свои воспоминания. Постепенно исчезает убогая обстановка домика, затерявшегося среди лесов и степей курской глухомани: перед глазами – ослепительно синее южное небо, древние базилики, великолепные palazzo, мраморы Ватикана – и галерея Уфицци, где некогда Бердяев, любимый друг, приоткрывал Евгении тайну творческой свободы… Описывая свое итальянское путешествие 1912 г., мемуаристка перечитывает тогдашние записные книжки и, стремясь напитать текст воспоминаний атмосферой тех, быть может, самых важных в ее жизни дней, заимствует порой целые абзацы из старых записей. «Флоренция! Не знаю, люблю ли ее. Благоуханного нет в ней для меня. Как неверно, что Флоренция для влюбленных! Но постепенно проникаюсь едким вирусом ее». Так – в «Воспоминаниях». А вот запись в майском (1912 г.) дневнике: «Не знаю, люблю ли Флоренцию. Никогда благоуханного, благостного не вижу здесь. Как неверно, что Флоренция для влюбленных! Но постепенно проникаюсь тонким ядом ее». И далее как в мемуарах, так и в записной книжке дух Флоренции и дух Бердяева как бы отражаются один в другом, высвечивают друг друга своим внутренним светом. «Флоренция мне – ключ к нему (Бердяеву). Он – к Флоренции», – подытоживает Евгения в конце 1930-х гг. свои впечатления той далекой весны. Неотмирность утонченных фигур на картинах Боттичелли открыла ей глубочайшее в Бердяеве – его «ненависть к плоти», мировой материи; а в «невыразимо сложном выражении лиц» у Пьеро Полайоло (художника, потрясающе действующего на Бердяева) она распознала дуновение Ungrund’a – бездны «несотворенной свободы» (а это главная бердяевская мифологема). Учение Бердяева о трагическом разрыве творческого порыва, экстаза – и его плодов, ценностей культуры, раскрылось ей в те итальянские дни при сопоставлении флорентийского и римского искусства. В «Воспоминаниях» об этом говорится чуть-чуть грубовато, уже по-советски спрямленно: «Если Флоренция вся – порыв, напряжение воли, преувеличение творческих возможностей человека, то Рим – покой завершенности. Созидался-то и он жестокой волей Империи, корыстью и грехами пап, замешан на крови и зле, но время, что ли, покрыло все золото-тусклой патиной…»[1011] В «Записных книжках» тот же абзац, пронизанный религиозными и оккультными интуициями, отражает подход Серебряного века – утонченно-парадоксальный, по-декадентски играющий с добром и злом. «Флоренция – вся творчество, Рим – красота. Но они все (флорентийские мастера) со своими одухотворенными Мадоннами <…> в Бога, м. б., не верят и мира не приемлют. Тайно богоборческий дух. И насколько прощенней и богопокорней грешный Рим, чьи грехи барочные не в духе, а в плоти – жестокости сластолюбивых пап <…>, а дух в Отце лежит и даже не ведает, что есть другое»:[1012] не столько о флорентийцах, сколько о Бердяеве думает Евгения, когда «вчувствует» в живопись Уфицци неверие и тайное богоборчество.

Пристрастие Е. Герцык к «я-слову» дневника не означает ее писательского эгоцентризма – сосредоточенности исключительно на своей собственной внутренней жизни и судьбе. Не случайно она – автор едва ли не самых талантливых воспоминаний об эпохе Серебряного века: великолепные портреты Бердяева, Шестова, Иванова, равно как и фигур второстепенных – подруги Веры Гриневич, юриста и поэта А. М. Бобрищева-Пушкина – почитателя «des Ewig-Weibliches», сыгравшего роковую роль в жизни Аделаиды Герцык, и т. д. свидетельствуют о ее даре «вживания» в чужую душу, – прежде всего об ее интересе к другому, восходящем к интересу к человеку как таковому. Содержание документальной прозы Евгении Герцык (а она – мастер именно документальных жанров, лишь крайне редко и с большой осторожностью отваживавшийся на художественный вымысел («Мой Рим»)) – человек, и более конкретно – человек в явленности его тайны. Действительно, психология и общественное положение, перипетии – порой и самые «детективные» – судьбы, внешний облик и даже мировоззрение, философские взгляды конкретного лица занимают Евгению Казимировну не сами по себе, но как манифестации незримого и несказанного, некоей адекватно не именуемой личностной целостности и глубины. Не столько платоник, сколько «перипатетик», а еще точнее – гётеанец по своему мирочувствию, Е. Герцык никак специально не указывает на сокровенную тайну интересующей ее личности, на «идею» данного человека. Однако в ее изображении за его речью, жестами и поступками как бы кипит единая воля – скрыто присутствует, скорее чем субстанция, духовная энергия, движущая сила. Вращаясь в символистской среде, сама Евгения «символистом» по своему мировидению не была, – ее резкие выпады в адрес символизма уже в 1930-е гг. не были потому просто данью времени. В советскую эпоху она заново открыла для себя Гёте и попыталась с его помощью как бы понять и оправдать современность. Однако основная для гносеологии Гёте феноменалистская интуиция ей была созвучна всегда. И подход Евгении Герцык к человеку – шла ли речь о ее друзьях-философах, родных или же христианских святых (трактат «О путях») – иначе как исследовательски-познавательным назвать трудно. Фактически Евгения Казимировна своими текстами намечала принципы некоей науки о человеке; но как назвать эту зарождавшуюся в сочинениях многих русских авторов Серебряного века науку? Флоренский в связи с некоторыми своими замыслами использовал созданное им слово «биографика»; он же придумал слово «антроподицея», подхваченное Бердяевым. И оба этих мыслителя обращались к термину «философская антропология»; его применял и М. Бахтин, следуя, правда, не за данными русскими, не в полной мере осуществленными проектами, но предлагая собственный вариант дисциплины, развившейся уже в 1920-е гг. на Западе (М. Шелер, X. Плеснер, А. Гелен и др.). Нам представляется, что практические разработки проблемы человеческого бытия в прозе Евгении Герцык можно было бы отнести к гипотетической науке, именуемой «феноменология человека»,

«Мир глубок»: Евгения любила эту фразу из «Заратустры». Также и человек был для нее «глубок» именно в смысле Ницше – феноменологическом, вслед за Гёте, смысле, чуждом оттенка метафизической запредельности. Женщина-мыслитель распространяла на область изучения человека свою «философию абсолютности явления», намеченную в эскизе диссертации о Канте. Эта концепция опиралась на особенный опыт Евгении, который мы уже обсуждали, – он описан в «Моем Риме»: «Но что же тогда эта внезапная налитость каждой вещи до краев самой собою – нестерпимая полнота, точно упилась она каким вином?» В такие-то моменты «нестерпимой полноты» открывались Евгении не только вещи, но и люди. И тогда осуществлялась встрега, как, например, с Орбелиани-Бердяевым, представленная в том же «Моем Риме». Именно такие ситуации Евгения разумела под «абсолютными явлениями», – в терминологии Гёте, протофеноменами. Созданные ею литературные портреты современников складываются, как из цветовых пятен на картинах импрессионистов, из таких именно мигов-откровений, схваченных и удержанных не красками, а метким словом.

Параллель стиля Евгении Герцык и импрессионистской живописи не случайна. Французские импрессионисты (и их русские последователи – например, Борисов-Мусатов) пытались уловить мгновенное – и при этом не случайное, а особо значимое впечатление от изображаемого объекта; вдохновленные кое-кто из этих французов принципами дзэн-буддизма, они, по сути, искали мгновений сатори — просветления, когда удается прикоснуться к всецелой полноте реальности. Однако не о сатори ли говорит и Евгения в «Моем Риме» (см. вышеприведенную цитату)? Похоже на то, что способностью к подобным созерцаниям она обладала от природы. И, быть может, ей была бы (а вероятно, что действительно была) близка та концепция времени, которую Волошин развил в трактате со странным названием «Аполлон и мышь», связав ее с импрессионистской эстетикой[1013]. Подобно импрессионистам, Евгения-литератор не пыталась сквозь мгновенное явление увидеть вечную идею, не трансцендировала в духе платонизма – не отрешалась от видимости в своем созерцании, а стремилась как бы выпить действительно весь миг времени до самого дна, – вытянуть в явление всю полноту вещи, человека.

Тексты Е. Герцык (прежде всего «Мой Рим» и «Воспоминания») и устроены по принципу нанизывания таких вот моментов «нестерпимой полноты» – пойманных словом мигов откровения реальности, – нанизывания «абсолютных явлений». Такова несложная – как бы одномерная архитектоника этой прозрачной прозы, подражающая течению самой жизни. «Жизнь» — едва ли не основная мировоззренческая категория Е. Герцык, и ее концепцию «абсолютности явления» мы вправе считать разновидностью философии жизни, представителями которой были такие особо чтимые Евгенией мыслители, как Ницше и А. Бергсон. Бергсоновская категория временного «дления» очень созвучна автобиографической прозе Евгении Герцык. «Утраченное время» она реконструирует, строя цепочки наиболее значительных эпизодов, – важных, например, для понимания особенностей ее дружбы с конкретным лицом (главы «Вера», «Волошин», «Бердяев» и др. в «Воспоминаниях» или «Дружба», «Вайолет» в «Моем Риме»), а также для воссоздания того или иного жизненного отрезка («Детство», «Севастополь», «Судак» и другие главы «Воспоминаний»). Каждый такой эпизод – это растянувшийся, длящийся (в бергсоновском смысле) миг биографического времени. А поскольку «дление» – это внутреннее, интимное «я-переживание» события, само временное бытийствование «я», как бы забывшего про вечность, то «длящиеся» эпизоды прозы Е. Герцык незаметно «втягивают» в себя «я» читателя, приближая его к субъекту текста.

Как видно, автобиографическая проза Евгении Герцык ориентирована на принцип дневникового времени: в дневнике фиксируются самые значительные события уходящего дня – равно «Мой Рим» и «Воспоминания» запечатлевают важнейшие моменты подытоживаемого отрезка жизни. Однако дневник непосредственно передает дление жизни его автора, – герцыковская исповедальная проза устроена более прихотливо. Автобиографическое время там разбито, условно говоря, на «эпохи», привязанные не только к этапам жизни Евгении (детство, юность в Александрове, Гражданская война и т. д.), но и к особо значимым для нее лицам. Так, в этой мемуарной «жизни» есть «эпоха Шестова», и еще более важная «эпоха Иванова», и «эпоха» любимого друга Бердяева, а вместе и «эпоха Ницше»… Эти «эпохи», подобно льдинам во время ледохода, хотя и плывут в одну сторону, но иногда сталкиваются, налезают одна на другую и совместно движутся к устью, а затем расходятся… В действительной жизни общение Евгении с разными лицами иногда происходило одновременно, в мемуарах же речь идет словно о разных несообщающихся мирах – «мире» Бердяева, «мире» Иванова и пр., между которыми перемещается автор. И цель нашего исследования можно определить как попытку столкнуть эти миры, разрушить их замкнутость и выйти в реальное время биографии Евгении Герцык. Так, мы видели, что вторжение Бердяева в жизнь Евгении Казимировны было началом конца «эпохи» Иванова; ранее же Иванов, с его ницшеанской идеей Диониса, поставил точку в развитии «эпохи Шестова», «духовного дядюшки», передавшего Евгении интуицию трагического существования «над бездной»…

Итак, наш тезис заключен в утверждении, что мировоззренческая основа поэтики Евгении Герцык – это «абсолютное явление» в ее особом понимании, опирающемся на особенный же опыт. Подобные «явления», моменты некоего экстаза – «сатори», Е. Герцык привязывает к характерным жизненным эпизодам. Таков «сенокос на Форуме» – сложное «откровение» дружбы Евгении с Вайолет-Герье, но вместе и Рима, а также ее личной судьбы. Таково и совместное с Бердяевым созерцание «Весны» Боттичелли в галерее Уфицци – встреча с Флоренцией, одновременно приобщение к тайне друга и смыслу творчества. И таков закат на Полынь-горе в Судаке, когда сестры Герцык и Волошин с женой, все внезапно сблизившись, переживают посвящение в мистерию Земли: «Я не знаю, откуда на земле прекрасней открывается земля!»…[1014] – Но «феноменология» Е. Герцык – все же по преимуществу феноменология человека, и «абсолютное явление» для нее – это главным образом откровение тайны конкретного личностного бытия. Евгения предлагает – ненавязчиво и как бы между прочим – собственный вариант гносеологии человека, намечает – как бы для себя! – путь к познанию личности. «Проговаривается» Евгения-теоретик в немного странном эссе «Леша» – это главка «Моего Рима»: там героиня – она же автор – однажды во время своих римских каникул беседует с русским юношей по имени Леша. Имя это взято не случайно. Евгению особо занимал образ св. Алексея человека Божия – блаженного, чья судьба была связана с Римом; Леша, нелепый, добрый и по-своему мудрый паренек, почему-то бросивший университет и вроде бы бестолково слоняющийся по римским окрестностям, явно отмечен чертами юродства. Мысль Евгении при этом разговоре движется в двух планах: болтая с Лешей о полудетских пустяках, на глубине она решает проблему познания человека – подхода к другому во всей его уникальности. И ей ясно, что приближаться к человеку как вещи не то что безнравственно, но в гносеологическом отношении бесплодно: личностную конкретность нельзя заключить в панцирь общих понятий. Вслед за Шестовым Е. Герцык «древу познания» противопоставляет «древо жизни»: «Проклятое это понимание, проклятое это осмысливание – это оно смерть и нелюбовь»[1015]. До Бердяева и Бахтина Е. Герцык отрицает «объективирование» и «овеществление» личности, чем, кстати, грешили не только психологи-позитивисты, но и софиологи, сводившие человеческий дух к неподвижному вечному «лику», платоновской «идее» (Флоренский, Е. Трубецкой). И, в отличие от последних, острейшим образом она ощущает именно преходящесть, смертность человека. Такова уж ее «первичная» бытийственная интуиция, устройство «умного зрения», что человека она переживает исключительно во времени, в явлении. Слушая Лешину болтовню, Евгения думает: «…И он умрет, и все…». Можно исповедовать христианство, признающее бессмертие души; можно увлекаться теософией и верой в перевоплощающееся вечное «я» – но это не всякого заставит усматривать в человеке, по ту сторону эмпирической видимости, некое статичное ядро. Не только в опыте, но и в практической философии Евгении нет никаких «вечных ликов», даже и четко определенных характеров; она имеет дело только с временной актуальностью человека, которую она опасается обобщать. Так, она не назовет человека эгоистом, даже если тот незаметно для себя, в пылу беседы съест за скудным завтраком ее порцию масла, – это случилось в убогой римской гостинице в 1912 г. Да, тогда Бердяев съел ее масло, это задело и достойно дневника… но не мемуаров, дабы не спровоцировать читательского суда над любимым другом.

Главным инструментом феноменологии человека, представленной в прозе Е. Герцык, служит особо значимая, характерная деталь, которая переносит «абсолютное явление» герцыковской общефилософской концепции в план поэтики. Человек показан вроде в мимолетных деталях и случайных эпизодах, удержанных памятью; но запоминает Евгения-писатель как раз эти свои мгновения «сатори» – миги «нестерпимой полноты» бытия, максимальной актуализации личности другого. Вот блестящий портрет А. М. Бобрищева-Пушкина – рокового человека в жизни юной Аделаиды Герцык, юриста и поэта-любителя, а главное – ловеласа. Себя самого он обнаруживает не столько в увлекательной – особенно на взгляд молоденьких девушек – болтовне, сколько во взрывах смеха, раскрепощающих его бессознательное: «Смеясь, он преображался в фавна – брови вытягивались крутой дугой, в сузившихся глазах, в смеющемся рту мелькало что-то дикое, лешее». «Друг-вдохновитель» – как козлоногий и похотливый фавн, леший: вот «абсолютное явление» этого жизнелюбивого «прокурора», яркой вспышкой сверкнувшее перед взором восемнадцатилетней Жени, которой медленно приоткрывалась драма сестры, влюбившейся в циника, годившегося ей в отцы. Все прочие его атрибуты – древнее дворянство, «порода», поверхностная эрудиция – или перекрываются «фавном» (в очерке «Бобрищев-Пушкин» «фавн» – это почти имя собственное), или стягиваются к этому образу, – как, например, склонность к припадкам «сумасшедшей тоски <…>, от которой он спасается чувственным угаром»…

А вот какой, опять-таки в миг «сатори», предстала перед Евгенией при первом знакомстве (1906 г.) Зиновьева-Аннибал: «Небрежно разрисованное лицо Лидии Дмитриевны, бровь, криво сбегающая над огневыми синими глазами, и сколотый булавками красный хитон». На самом деле это не «лицо», а личина – трагическая греческая маска с прорезями для живых глаз. Она выражает чувственную страсть, искажающую – «искривляющую» внутренний мир, – эту маску дополняет хитон трагической актрисы. Избранный Зиновьевой для себя «имидж» (как сказали бы сейчас) Евгения называет «наивным манифестом». И действительно, не воплощенным ли «трагизмом» была в жизни Зиновьева, побуждаемая к тому ницшеанцем-супругом? Евгения, кажется, изменяет своему принципу отказа от прямых оценочных суждений, когда прямо намекает на декадентскую «рискованность» поведенческого стиля Зиновьевой, подобно Сафо окружавшей себя некими «девушками». Подмеченная мемуаристкой «тревога, не знающая, куда себя бросить», указывает на кипение языческих страстей, на необузданность «разрывающего ее жизненного избытка»… Неживая – из раскрашенного грубого папье-маше личина пожилой женщины в противоречии с горящими страстью глазами: таково схваченное ясновидением Евгении «абсолютное явление» хозяйки Башни на Таврической, не приукрашенное даже великой любовью и пиететом автора мемуаров.

«Не быть – и в то же время быть вся во всем: все прожечь, всех вместить, – так в “Моем Риме” Е. Герцык характеризует свой “феноменологический” опыт (глава “Рай”). – Только пронзить, расколоть мир вокруг из сердца лучами, трещинками звенящими… Все про всех знаю. И знание мое звездами распятыми само же слепит меня…» Любой человеческий образ в прозе Е. Герцык действительно строится как бы из световых вспышек – схваченных автором значимых деталей, «абсолютных» – светоносных явлений, сверканий тайных смыслов. Образы эти могут иметь не только зрительную, но и слуховую – звуковую природу. Таков по преимуществу образ Клавдии в «Моем Риме», – читай – Веры Шварсалон уже в роли жены Иванова и матери его сына. Показ Клавдии для автора особенно непрост: ведь Клавдия – счастливая соперница Евгении, «не так уж знакомая и любимая». На протяжении всей главы «Клавдия» «Моего Рима» идет поиск характеризующей ее значимой детали – «абсолютного явления» молодой матери и хозяйки дома. И хотя автор и утверждает, что ей удалось «внезапно увидеть» «тайную красоту» ее души, красота эта остается все же неуловимой для авторского слова. Под конец главы Евгения произносит почти что панегирик «терпеливой госпоже» – но речь эта кажется надуманной, выспренной. Впрочем, похвала эта полуиронична. И основным проявлением, «протофеноменом» этой девочки-разлучницы оказывается ее старательный итальянский говор: как прилежная ученица, стремящаяся овладеть языком, она торгуется с уличным продавцом цветов; с итальянским разговорником в руках «методично» заказывает обед кухарке-римлянке… В контексте повествования это вполне добротное свойство «скучной» Веры-Клавдии оказывается симптомом мещанской заурядности, бескрылости, неспособности оторваться от быта и приобщиться к интересам гениального мужа. А кроме того, школьное прилежание Клавдии к языку вместе с характерным именем «детка», которым ее зовет супруг, намекают на странность их брака, которую Е. Герцык, с присущей ей благородной деликатностью, отнюдь не склонна педалировать.

Исповедальная проза

Помимо того что Е. Герцык имела обыкновение подводить итог прожитому дню (наиболее органично для нее как раз дневниковое слово), дважды за свою жизнь она подытоживала завершившийся на тот момент отрезок биографии. Первая, тридцатипятилетняя ее половина осмыслена в «Моем Риме»; «Воспоминания», писавшиеся в шестидесятилетием возрасте, были попыткой создать цельную картину своей судьбы и эпохи. Оба сочинения имеют сходную структуру: это серии философических очерков – портретов современников. Е. Герцык не стремится к объективности показа: насколько для нее важно схватить и описать «смысл» своих героев[1016], настолько же насущно воспроизвести – в «абсолютном» же явлении – собственное «я». Как мы уже указывали, человек для Е. Герцык – бытийственная тайна, и вопрос стоит об осмыслении ее, – идет ли речь о другом или о себе самой. Оба ее крупных прозаических сочинения вправе называться огерками феноменологии человека. При этом они имеют отчетливо выраженный исповедальный характер — изображая другого, автор, неизбежно раздваиваясь, говорит и о себе. Как и для Бердяева-мемуариста, для Е. Герцык «дело идет о самопознании, о потребности понять себя, осмыслить свой тип и свою судьбу» – и о том, чтобы «понять все происшедшее с миром как происшедшее со мной»[1017].

Однако между «Самопознанием» Бердяева и автобиографической прозой Е. Герцык существует немалая разница. «Я никогда не писал дневника. Я не собираюсь публично каяться» [1018], – заявляет Бердяев в предисловии к своей итоговой книге. Проза же Е. Герцык родилась как раз на почве дневниковых записей, и в силу именно такого происхождения в ее текстах немало покаянных мест. Не только эти последние, но и интимный лиризм побуждают охарактеризовать герцыковскую прозу как исповедальную, что было бы уже неуместно в отношении «Самопознания». Пафос бердяевской «философской автобиографии» – не просто эгоцентризм, но и экзистенциальное самоутверждение, «оправдание» авторского «я». Тексты Е. Герцык по духу более христианские: их субъект – страдающее, мечущееся, ищущее, – наконец, открыто кающееся «я», умеющее при этом стушеваться, отступить, дабы более рельефно и объективно выступил лик другого. Другой для Бердяева – всегда предмет его оценочного суждения (весьма меткого как правило), но отнюдь не таинственная «вещь в себе». Мемуары Бердяева открыто субъективны, тогда как мемуарная проза Е. Герцык феноменологична: женщине-мыслителю удается, по ее собственному выражению, «быть и не быть» в изображаемой ею реальности. Конечно, ей далеко до бердяевской силы в охвате эпохи, и она сознает «камерность» своего писательского дарования. Однако так ли уж это мало – обозначить свой собственный подход к миру и человеку (феноменология в духе Гёте), на его основе выработать литературный стиль (словесный аналог импрессионизма) и высветить им ряд характерных примет своего времени? При всей кажущейся безыскусности, проза Е. Герцык в действительности интеллектуально изысканна, и ее философский тонус отвечает самым напряженным духовным исканиям Серебряного века. Попробуем понять смысл «Моего Рима» – очеркового, по жанру, произведения: с одной стороны, это первая проба пера мемуаристки, с другой – самый, пожалуй, исповедальный и интимный текст Е. Герцык.

«Мой Рим» (1914–1915)

Истоки «Моего Рима» следует искать в дневниковых записях Е. Герцык. Таких текстов два. Первый — это запись от 1 января 1909 г., сделанная на петербургской Башне: Евгения в тот момент искала определенности в отношениях с Ивановым, чувствуя, что любимый отдаляется от нее. Позиция, занятая ею, нравственно-возвышенна: «Воля моей Любви, чтоб было только высшее, только самое истинное и великое», – «хочу не себя, а воли Божьей»[1019]. Но воля Божья, – таково старое церковное верование, – открывается человеку в особо значимых для него местах Евангелия. Так вот, Евгению больше всего трогал в Новом Завете разговор Христа с апостолом Петром (Ин 21: 19–23): Господь определил любимому ученику Иоанну «пребывать», покуда Он не придет вновь (загадочное повеление, которое иногда трактуется как дарование бессмертия), а Петру идти за Ним («то есть к смерти», комментирует в дневнике Евгения). Как-то «недобро» (это ее собственное слово) Евгению волновала особая любовь Иисуса к Иоанну, – ей представлялось, что этой любовью Петр был обделен. И ей, чья любовь была безответной, виделась близкой ситуация Петра: обращенные к апостолу Христовы слова «если можешь, иди за Мной» она воспринимала как адресованные ей самой…

Так искания своего, заданного ей Богом пути в сознании Е. Герцык сблизились с образом апостола Петра — с его скорбной, безлюбой участью. Ей, как и Петру, думалось Евгении, надлежит следовать крестным, жертвенным путем за Христом, помня Его призыв: «Мне говорит о нем (призыве) ласково-холодная рука, которая всю жизнь отстраняет меня в те минуты, когда особенно жарко хочу счастья себе»[1020]. Но лик Петра видится на фоне Рима; Евгения воспринимала Петра почти как римского гения места. Первоверховный апостол был главным вдохновителем ее римских поездок-паломничеств. В «Моем Риме» она рассказывает, как прямо с римского вокзала она устремлялась к Сан-Пьетро – к древней могиле апостола. И здесь, в великом храме, она пыталась заново пережить Христово «суровое слово» – как обращенное именно к ней: «Что тебе до того? (до Иоанна, до Любимого). Ты – иди за Мною»…[1021]

Так мы получаем ключ к идее «Моего Рима». В этой автобиографически-исповедальной повести Е. Герцык ставит вопрос о смысле собственной жизни (героине она сохраняет имя Евгении) – о своем пути, намеченном Промыслом, и о том, каким способом ей надлежит исполнить заповедь любви. Автор «Моего Рима» на глазах у читателя бьется над разгадкой тайны собственного бытия. Допуская малую толику вымысла, повесть эта – по своей экзистенциальной сути исповедь, – рассказ о прошлом и настоящем, но вместе и страстное вопрошание, устремленное не столько в грядущее, сколько в вечность. Феноменология человека Евгении Герцык здесь представлена как проблема самопознания, возможности познавательной «встречи» с самим собою. Мы увидим, что Е. Герцык ставит эту проблему радикально и, решая ее, идет до конца. Труднейшие философские вопросы ей удается облечь в форму прозрачных, простеньких рассказиков о бытовых эпизодах. Но непосредственная доступность этой прозы обманчива, «Мой Рим» нуждается во вдумчивой интерпретации.

Второе место из дневника, где следует искать корни этой повести, – апрельская, 1913 г., римская запись: Евгения передает свое впечатление от «нового» Вячеслава – в его амплуа молодого супруга и отца. «Больно, больно за него. Всегда погасший взгляд, этот голос, отвыкший полно звучать и звенеть, и мелочная, почти стариковская придирчивость к Марии Михайловне, скука и потребность быть наполненным, раздражаемым…»[1022] «Все мне скучно, carina», – жалуется Евгении (уже в «Моем Риме») старообразный Викентий Иосифович, утративший главное – интеллектуальное вдохновение. Придираясь – правда, не к компаньонке, «другу семьи», а к жене Клавдии, – он, как и его прототип Иванов, ищет – смешно сказать – творческого импульса. «Вера… очень стала хорошая, но, как всегда, скучная», – не без злорадства сообщает Е. Герцык подруге[1023]. Эпитеты эти вполне созвучны бескрылой Клавдии – мелочно-расчетливой матери семейства. Линия отношений героини с Викентием – основная в «Моем Риме»: это то «настоящее», от которого идет отсчет времени (сюжет с Орбелиани оказывается в «прошлом»), и именно сквозь незавершенную любовь к Викентию Евгения прозревает тайну своей судьбы.

В анализируемой нами исповедальной повести Рим осмыслен Евгенией как судьбоносное для нее место, – действительно, все жизненные дороги приводили ее в Рим. Она оказывалась именно в Риме, желая следовать за Христом и задумываясь о путях святых: речь идет не только о Петре – ее великом в веках брате по безлюбовной участи (которую Евгения «вчувствовала» в жизнь апостола), но и о ее небесной покровительнице – преподобномученице Евгении, знатной римлянке, погибшей именно в Риме под мечом палача, а также о св. Франциске Ассизском, чье «портретное» изображение Евгения отыскала в одном из римских храмов. Затем, как раз Рим был свидетелем встречи Евгении с Вайолет – кульминации этой страстной женской дружбы и расставания девушек навсегда. По римским катакомбам Евгения бродит и с Орбелиани-Бердяевым, рассуждающим о Третьем Завете и судьбах России. Наконец, не в Петербурге или в Москве, но в Риме она заново встречается с Викентием и вопрошает саму себя – как жить дальше?! – Все эти разнородные сюжеты объединяет одно – ими ставится проблема любви, они демонстрируют разные типы любви. Не под влиянием ли вышедшей в свет в 1914 г. книги Флоренского «Столп и утверждение Истины», где также проблематизируется, в ряде ее разновидностей, любовь, писался в 1915 г. «Мой Рим»?[1024] Взаимная – и при этом недозволенная – страстная любовь героини к Орбелиани; рискованная привязанность к подруге; почти трагическое и не до конца понятное ей самой чувство к отвергнувшему ее Викентию, – наконец, острая жалость к Леше – любовь, которой достойно все смертное… Roma – amor: рассказ о перипетиях земной любви Евгения Герцык ставит под знак именно Рима, быть может, опять-таки подражая Флоренскому, освящающему любовную тему именем Святой Троицы – Бога, который «есть Любовь» (1 Ин 4: 8).

Итак, «Мой Рим» – автобиографическая повесть, передающая сам процесс авторского самопознания, – оказывается вместе с тем философским трактатом о любви. Как же решает для себя проблему любви ее героиня – она же автор? Решение это следует искать в сюжетной линии, связанной с Викентием-Ивановым. Ряд психологических тонкостей развязки этого романа можно обнаружить в дневнике и письмах Е. Герцык. Там настойчиво подчеркивается, что великое чувство, будучи неразделенным, – именно потому, что оно великое, не умирает, но претерпевает жертвенную – христианскую трансформацию: «Отсутствие возможности настоящей, полной любви – очень страшное – налагает трудную ответственность найти, осуществить другое, неличное», – пишет по свежим следам событий Евгения Герцык Вере Гриневич[1025]. В дневнике анализ тоньше и радикальней – Евгения здесь связывает свою любовную неудачу с роковой обреченностью на одиночество: «То, что любовь не замутилась, не умалилась, утратив даже тень желания, даже память о желании, – значит, что он никогда не был мне женихом избрания (но если не он, то никто) и что я, только подчиняясь тайному обычаю души, растила в ней такую любовь, невестину, и потому неведомо для себя выбрала единственно верного, то есть недоступного»[1026]. – А в «Моем Риме» от данного признания сделан еще один – последний шаг: да, Бог «ласково-холодной рукой» отводит от любви к человеку – однако для нее остается, во всей ее мистической силе, любовь к Христу. «Все, кого любила, кого разлюбила, кого полюблю – не любовники, только братья, только попутчики», – экзальтированно восклицает героиня, имея в виду «Прота и Гиацинта», т. е. Викентия и Орбелиани. «Все вы только тени скрытого моего солнца. <…> Нет боли, нет разлуки, нет встречи, нет обручения, впереди – одно солнце невидимое», – «солнце любви» (В. Соловьев), Христос.

Еще в начале 1909 г. Евгения – именно в связи с любовью к Иванову – записала в дневнике: «Вот я хочу, так устремленно хочу отречения, жертвы»[1027]. В «Моем Риме» мы находим свидетельство об исполнении этого молитвенного желания: «Последняя земля моя, Рим! Имя любви, имя жертвы красной». Самим своим именем Рим ответил Евгении на вопрос, с которым она приехала туда, на свою тайную родину: каков ее путь, как ей следовать за Христом, как жить дальше?.. Надо сказать, повесть оказалась пророческой: в дальнейшем Евгения посвятила себя служению ближним, повседневно совершая вновь и вновь «красную» жертву любви.

Однако надо иметь право на то, чтобы во вполне реалистическом смысле заявлять о своем внутреннем «солнце»! Е. Герцык имеет здесь в виду свой личный мистический опыт, который мы уже не раз обсуждали. О данном опыте говорится в таких главах «Моего Рима», как «Рай» и «Житие». В них – кульминация самопознания Евгении Герцык (его глубина не уступает бердяевскому анализу в книге «Самопознание»), – интимнейшая исповедальность и самая дерзкая откровенность. Действительно, это не шутка, когда одинокая тридцатипятилетняя женщина сообщает, что она достигла андрогинной цельности, полноты человеческого существования, и соединилась с Христом – невидимым внутренним «солнцем»! И Е. Герцык это делает, уподобляясь тем самым Анне Шмидт, ощутившей себя в том же самом возрасте многоликой мистической Церковью.

«Ведь горькая, ведь стыдная моя жизнь, когда оглянешь ее всю, потому что нет у нее плодов», – сетует героиня «Моего Рима». «Неродящая душа», – восклицает она в покаянном самоуничижении. В самом деле, ее женскую участь трудно признать блестящей. И внезапно охватывающий душу порыв сияющего, слепительного счастья повергает ее саму в воистину платоновское изумление – откуда? за что? «Божье это» или нет? Блаженно и вместе страшно ощущать себя источником света (тайное внутреннее «солнце» внезапно обнаруживает Себя): «Вот стою – безмолвная, распятая, лучащаяся», во всем присутствующая и «все про все» знающая. «Обличился мною Рай», – решается выговорить Евгения наедине с собою. А на вопрос Викентия о ее непонятном счастье она находит ответ на его собственном языке. «Счастливая? Ах, это так трудно объяснить. Я встретилась в себе с собою»: Евгения имеет в виду внутриличностный «брак» души-Психеи с духом, о чем в свое время прочитала в статье «Ты еси» Иванова. Это мистическое событие – осуществление андрогинного «райского» единства человеческого существа, – сопровождается, по Иванову, экстатическим соединением человека с Богом. И вот Евгения решается причислить себя к сонму подобных возвысившихся над первородным грехом избранников, намекнув на то, что она – не обыкновенная женщина, а дева-андрогин. Не случайно ее желание облечься в белое платье невесты! – Героиня повести апеллирует и к житию св. Евгении, толкуя его в духе данной оккультной теории. Дескать, древний христианский текст символически указывает на раздвоение личности святой в ключе учения Иванова – Юнга: статуя св. Евгении, изваянная ее отцом, – это образ юнговской анимы, а под самой св. Евгенией, которая в мужском обличье подвизалась в монастыре, следует разуметь анимуса. И если «брак» анимы и анимуса является в силу этого промыслительным заданием для всех носительниц имени Евгении, то собеседница Викентия, по ее словам, осуществила его на деле и вошла «в не свое, во вселенское». До Викентия в конце концов дошло, в чем «счастье» его подруги, – оно природы высшей, духовной.

Как видно, идейной основой «Моего Рима» служит мистическая антропология Иванова, разработанная в статье 1907 г. «Ты еси». Именно эту концепцию Е. Герцык привлекает для проникновения в бытийственную тайну своей героини, – тайну также и собственного бытия и призвания. Опыт самопознания, представленный в «Моем Риме», достаточно прихотлив: переживание любви, интеллектуальные искания и погружение в красоту мира увенчиваются мистическим экстазом, приобщающим к всеединству. Религиозно-философское воззрение, заключенное в автобиографической повести Евгении Герцык, весьма близко к построениям русских софиологов.

«Воспоминания» (конец 1930-х – начало 1940-х гг.)

Мемуары бывают разных типов, русский Серебряный век породил множество мемуарных поэтик. «Воспоминания» Евгении Герцык, опирающиеся на дневниковые записи и весьма сходные по композиции с автобиографической повестью-«самопознанием» «Мой Рим», в силу этого мы условно относим к исповедальному жанру. Чтобы оттенить особенности этого памятника эпохи, остановимся ненадолго на мемуарах, которые оставили некоторые друзья и знакомые Евгении Казимировны.

«Самопознание» Бердяева мы уже здесь вспоминали, заметив, что образ автора этой замечательной книги – самоутверждающееся «я» мыслителя, и в свете этого «я» представлена эпоха. Но хотя Бердяев и называл себя феодалом, который живет в замке с поднятым мостом, его мемуары уж никак нельзя назвать, в отличие от герцыковских, «камерными». Пускай в «Самопознании» больше места, чем оккупации Гитлером Франции, уделено смерти Мури – любимого кота Бердяева: страдания этого зверька философ переживал как муку всей твари, восходя к религиозным проблемам зла, ада, бессмертия. История в «Самопознании» действительно только фон для экзистирования бердяевского «я»; но не является ли подобное экзистирование людей единственной подлинной историей? И не только эпоха передана в «Самопознании». В этой итоговой для мыслителя книге заново поставлены основные вопросы бердяевской философии – о Боге и человеке, о творчестве, свободе, времени и вечности, о судьбах России и всего мира. «Самопознание», по сути, – это компендиум учения русского экзистенциалиста. Особенно ценно то, что автор «Самопознания» прослеживает судьбы христианства в XX в. Церковный образ Христа и его альтернативы: примерно так можно было бы обозначить стоявшую перед русским Серебряным веком проблему, свою версию решения которой предложил и Бердяев.

С Асей Тургеневой Е. Герцык познакомилась в 1913 г. в Мюнхене, куда приехала с целью вступить в Антропософское общество. Втроем – Евгения, Ася и ее муж Андрей Белый – сидели за столиком кафе, и Белый, «как бы извиняясь», – проницательно подметила Евгения, импульсивно объяснял, почему он и Ася встали на антропософский путь. А. Тургенева – автор интересных «Воспоминаний о Рудольфе Штейнере и строительстве первого Гетеанума»[1028]. В рамках жанра они видятся как бы антиподом бердяевского «Самопознания». Если Бердяев основной ценностью и центром созданного им мира делает свое экзистенциальное «я», то «я» Тургеневой предельно умалено, ее повествование хочет казаться максимально объективным. Но при этом философская автобиография Бердяева звучит эпохально, а «Воспоминания» Тургеневой сектантски замкнуты. Бердяев живет судьбами России и всего человечества – интересы Тургеневой сосредоточены в кружке Штейнера; Бердяев только стремится к истине – Ася истину нашла и обрела покой, – взволнованность Бердяева ей непонятна, она чувствует себя возвысившейся над нею…[1029] Но «истина» Аси – это специфическая «истина» доктора Штейнера, в глазах мемуаристки исключающая все прочие. В ее «Воспоминаниях», отразивших диалог русского Серебряного века с антропософией, последователи «духовной науки» резко противопоставлены свободным интеллектуалам – Мережковскому и Гиппиус, Иванову, Бердяеву, Блоку. Цвет русской культуры, эти последние изображены мемуаристкой в лучшем случае со снисходительной жалостью. Ренегата же от антропософии Эллиса Ася открыто презирает – образ его сниженно-карикатурен. Явное предпочтение она отдает «смиренной аристократке» графине Калькрейт, первой эвритмистке Лори Смит с ее сценическим золотым молотком и пр., – это не говоря уже о Марии фон Сиверс и самом докторе Штейнере, наделенном чертами сверхчеловека. В силу всего этого, хотя «Воспоминания» Аси Тургеневой местами и захватывают (особенно впечатляюще ею представлен пожар Гётеанума, чему она была свидетельницей), в целом они имеют даже не «камерную», а откровенно сектантскую окраску. Пожалуй, в этом они составляют исключение в тогдашней мемуаристике. Скажем, «Воспоминания о Штейнере» Андрея Белого – в особенности если их дополнить содержанием позднего текста «Почему я стал символистом…» и дорнаховскими дневниками[1030] – ее лишены, будучи просто портретом горячо любимого (на тот момент!) лица.

Мемуары Маргариты Волошиной «Зеленая Змея», имеющие подзаголовок «История одной жизни», также написаны адептом антропософии. Эта «история» телеологически движется к знакомству со Штейнером и участию в его деле. Однако автора – некогда подругу-соперницу Евгении Герцык – трудно упрекнуть в предвзятой узости взгляда. Талантливая художница-портретист, интересная писательница (кроме мемуаров, ей принадлежит еще религиозно-философский трактат о Серафиме Саровском), М. Сабашникова-Волошина стремилась примирить в своей душе исповедуемое с детства православие с антропософией. Это отложило печать на стиль ее мемуаров. Впрочем, представления как традиционно-христианские, так и антропософские присутствуют в тексте разве что в снятом виде, будучи переплавлены в некую тонкую мудрость. В отличие от «Воспоминаний» Е. Герцык, мемуары Волошиной – это действительно хронологически выдержанная «история», а вместе с тем – повествование, которому присущ эпический размах. В образах старой Москвы, Парижа художников, Башни на Таврической, антропософского Дорнаха и Москвы, уже взбаламученной революцией, – во всех этих в подробных деталях выписанных картинах эпоха представлена с позиции не только свидетеля, но и участницы событий. Сабашникова не ловит мгновений просветления (что характерно для Е. Герцык): автор «Зеленой Змеи» спокойно созерцает объект, ожидая, что тот сам «заговорит» с ней, поведает свое сокровенное. Феноменология антропософа М. Сабашниковой близка к метафизике (и это от православных корней, которых не было у Евгении с ее изначальной «беспочвенностью»), и в ее ви́дении человека сказалось обучение иконописи у богомаза-старовера… «Зеленая Змея» – это не «камерная» книга, и она преодолевает ограниченность «одной жизни». Эпоха показана в ней не через глубинные состояния «я», как у Бердяева, но более объективно – в детально воссозданных памятью свидетеля событиях. В этом – преимущество «Зеленой Змеи» перед «Воспоминаниями» Е. Герцык, где рассказ тесно привязан к жизни мемуаристки.

Эти последние (здесь их разница с книгами Волошиной и Бердяева) вряд ли можно назвать «историей», поскольку линейность времени в них не соблюдена, время движется как бы зигзагами. Вехами жизненного пути Е. Герцык оказываются не возрастные приметы и не общественные потрясения, столь частые в годы ее становления, а люди. Биография Евгении, выстроенная «Воспоминаниями», – это духовный путь, а встречные и попутчики суть духовные друзья и учителя. Может показаться странным, что первым учителем этой будущей христианки-мистика выступает Ницше — именно он открыл ей, что «мир глубок». Неужели Евгения прежде не читала, например, Евангелия, и потребовалась «встреча» с антихристианином-позитивистом, чтобы пробудилось ее религиозное чувство?! Однако дело здесь в том, что Ницше внес в душу Евгении не абстрактную «религиозность», – весь его пафос обращен как раз против религии, – но затронул и актуализировал ее личную, неповторимую «идею», содержащую – помимо веры в Бога – множество прочих аспектов. С момента знакомства с Ницше и началось становление этой идеи, что сама Евгения переживала как раскрытие бытийственной тайны ее существа. Вектор, которому следует дискурс «Воспоминаний», – это как разворачивание идеи, призвания автора, так и ход ее самопознания. Здесь, а также в особой философичности, – близость мемуаров Евгении Герцык к бердяевским: мы уже отмечали, что в словесных портретах современников представлена феноменология человека – антропологическая дисциплина, выдвинутая женщиной-мыслителем.

В самом деле: Ницше коснулся «дионисийской» струны души Евгении, ее «языческого» – земного начала, и это обусловило ее взаимопонимание с соотечественниками-ницшеанцами – Шестовым, Ивановым, Бердяевым, Волошиным. Каждому из них посвящена особая глава «Воспоминаний», и каждый дополнил «идею» Евгении Герцык новым аспектом. Так, от Шестова к Евгении пришли «бездна» и «беспочвенность», через Иванова Христос в ней «полюбил Диониса», Бердяев открыл ей церковного Спасителя и отвел от антропософии, а Волошин, напротив, указывал на Штейнера и приобщал к тайнам Матери-Земли… В своем духовном развитии Евгения – в полной мере женщина, которой, дабы принести плод, требуется сеятель-мужчина; Маргарита Сабашникова здесь самостоятельнее, самобытнее. «Идея» Евгении всецело принадлежит Серебряному веку, и в ней нет ничего традиционного, – она окрашена в тона в первую очередь Ницше, но также и Соловьева. И примечательно, что мемуары Е. Герцык обрываются как раз на подступах к революции: высветить своим внутренним светом «неслыханные перемены» и «невиданные мятежи», потрясшие до основания страну, было ей, по-видимому, не под силу…

А что же в самом деле история, что же Россия? Эпоха в «Воспоминаниях» Е. Герцык также дана в лицах, в явленных ей в миг «сатори» точнейших духовных портретах. «Воспоминания» заканчиваются главой «Кречетниковский переулок (1915–1917)»: она посвящена времени Первой империалистической. «Военные годы в Москве, в Кречетни-ковском переулке, были счастливым оазисом в жизни сестер (Герцык)», когда «хотелось просто быть, зреть, отдаться творчеству, нежной дружбе…» Так начинается данная глава, и здесь не только эпатирующий парадокс обеспеченного уюта жизни элиты и народных бедствий, сопровождающих крушение старого мира. Подмывает вспомнить Маяковского: «Вам, прожигающим за оргией оргию…», – и впрямь, Евгения в этой главе пишет если и не о «теплом клозете», то о «горячей ванне»… Впрочем, попутно она все же кается в «старом грехе индивидуализма» и указывает на будущую расплату. Эгоизм интеллигенции также принадлежит русской истории, но речь сейчас о другом – о видении Евгенией Казимировной предреволюционной России.

Вот ее, если угодно, концепция: «К концу 16-го года (роковое время развязки распутинщины. – Н. Б.) резко обозначилось двоякое отношение к событиям на войне и в самой России: одни старались оптимистически сгладить все выступавшие противоречия, другие сознательно обостряли их, как бы торопя катастрофу». Достаточно скромная, надо сказать, «историософия»! Впрочем, Е. Герцык всегда принципиально отказывалась от глобальной оценки событий. Сестры Герцык стихийно держались стандартной позиции интеллигенции, восторженно принявшей Февральскую – антимонархическую революцию. В данной главе «Воспоминаний» Евгения – как бы между прочим, рисуя великолепный портрет С. Булгакова, – называет Николая II «злой судьбой России» и заявляет о «неизбежности революции и гибели царизма»[1031]. И собиравшийся в квартире в Кречетниковском кружок ведущих мыслителей видится ей миниатюрной моделью тогдашнего российского общества, страстно чаявшего конца. «Сторонники благополучия» (то есть нереволюционного хода событий, надо полагать), «оптимисты» (кроме Булгакова, это опять-таки блестяще выписанные Ильин и Эрн), случайно или нет, все оказываются идеологами православия. И, рисуя эти портретные образы, Е. Герцык слегка дает волю своим отрицательным эмоциям: так, Ильин выведен злобным интриганом, а с Эрном Евгении вообще «не о чем говорить»… «Православным», живущим к тому же на респектабельных «бульварах», ею шутливо противопоставлены свободомыслящие обитатели кривых «переулков», торопящие катастрофу, – Шестов, Бердяев, Гершензон. В спорах тех и других действительно отразился один из срезов тогдашней умственной жизни России. Интереса же к народной судьбе у дореволюционной Евгении Герцык (в отличие от Бердяева и даже М. Волошиной) не было, и не в этом сила ее «камерных» «Воспоминаний».

Религиозная философия

Все без исключения тексты Евгении Герцык отмечены высоким философским тонусом, ей в большей мере отвечает наименование женщины-мыслителя, чем писательницы[1032]. Но ее философия «абсолютного явления», в области антропологии представшая как феноменология человека, была разработана, как мы видели, в текстах нефилософских жанров – прежде всего в мемуарной прозе. В небольшом литературном наследии Евгении Казимировны сохранилось только одно ее произведение собственно философское – это трактат 1919 г. «О путях». Да и то: агиографическое содержание приближает его скорее к сфере богословия. Но вольный характер этого «богословия» – насыщенность трактата психологическими, оккультными, эстетическими идеями, всякого рода эзотерикой и романтикой – ставит его в один ряд с трудами тех, кого мы уже устойчиво именуем религиозными философами Серебряного века.

Больше всего сочинение Е. Герцык о путях святости напоминает книги Мережковского «Лица святых» и «Испанские мистики», а вместе с тем поэму Волошина и трактат М. Сабашниковой с одинаковым названием «Святой Серафим». Воссоздавая образы святых – апостола Павла, св. Франциска, Жанны д’Арк и др., Мережковский одновременно все вновь и вновь декларирует свои концепции «Третьего Завета», «двух бездн», тайны плоти и т. д. Супруги же антропософы Волошины, дабы проникнуть в «белую» святость Серафима Саровского, привлекают представления «духовной науки». И саровский старец под пером Волошина выступает как воплотившийся на земле высший ангел – серафим; Сабашникова же созерцает в его голубых глазах душу самой России… Русский Серебряный век противопоставил гносеологизму западной философии, ориентированному на положительное естествознание, некий новый гностицизм, источники которого – как в «тайных» науках древности и современности, так и в предании Церкви, которую русские мыслители считали сокровищницей глубинно-бытийственного ведения. Им удалось проникнуть в смысл древних икон и архитектуры христианских храмов, сквозь богослужебные тексты прозреть в мир духов, составляющих церковное Тело; они попытались развить церковные догматы и открыть новые черты в Лике Христа («Иисус Неизвестный» Мережковского). Вопрос, по сути, стоял о глубинном обновлении христианства – о переводе на новый язык науки и философии главных положений веры, что означало бы, обратно, христианизацию современной души. О том, насколько рискованной и проблематичной была эта цель, нам пришлось немало говорить в этой книге.

Заново прочитав ряд житий святых, Евгения Герцык – ученица и собеседница Шестова, Иванова, Бердяева, Мережковского – внесла свою лепту в развитие христианского сознания. Автор трактата «О путях» выступает как член Вселенской Церкви. Ее занимают образы прежде всего общехристианских и католических святых: это св. великомученица Екатерина и Катарина Сиенская, Алексей Человек Божий, св. Андрей юродивый и апостол Фома… В лики святых православной Церкви она вглядывается менее пристально, – ей немного чужда неотмирность их подвигов, ее собственная природа более земная, деятельная, – «Марфина»… Также и литературные первоисточники пришли к Евгении по преимуществу с Запада, – видимо, через Волошина. Это иезуитские «Acta Sanctorum» во французском переводе; затем известный средневековый житийный сборник «Золотая легенда» и разрозненные жизнеописания некоторых мистиков. «Четьи Минеи» святителя Димитрия Ростовского она в работе над трактатом не использовала. Русская агиография для нее ограничивалась новейшей «Летописью Серафимо-Дивеевского монастыря», составленной архимандритом Серафимом (Чичаговым) к канонизации преп. Серафима в 1903 г. Пользуется Е. Герцык и святоотеческими текстами (св. Исаака Сирина, видимо, ей «открыл» Бердяев), древними патериками, а также Псалтирью и богослужебными книгами русской Церкви. Но помимо текстов из церковного обихода Евгения активно вовлекает в осмысление апокрифы – прежде всего гностические «Деяния Фомы», а также писания западных мистиков, – например, Мейстера Экхарта. – Главное же состоит в том, что при чтении трактата «О путях» на каждом шагу вспоминаешь современников Евгении. Вот образ «двух бездн» Мережковского, привлеченный для описания «пути познания» св. Андрея Юродивого; вот от Мережковского же идущая мысль о двойниках – ап. Фома, оказывается, – двойник Христа[1033]; вот идеи имяславия, о котором Евгения, по-видимому, узнала через Булгакова; рассуждения же о Свете, Св. Духе и Царстве Божьем – вся «пневматология» трактата попала туда со страниц «Столпа и утверждения Истины» Флоренского… Плод вольного философствования, трактат Е. Герцык «О путях» принадлежит своей эпохе – эпохе религиозного модерна (если не сказать декаданса). В житийную образную канву ей удается вчувствовать сублимированный эротизм, духовный едва ли не авантюризм, обостренное внимание к силам зла, – черты, чуждые традиционному агиографическому канону.

Можно предположить, что интерес к путям святых зародился у Е. Герцык во время богословского спора с Бердяевым в один из мартовских вечеров 1915 г.: тогда Бердяев с женой жили в квартире сестер Герцык в Кречетниковском переулке. Суть спора отражена в дневнике Евгении. Бердяев, поборник автономной свободы, отличной от воли Божией, настаивал на «безблагодатности человеческого пути» – в духе старой полемики блаженного Августина с Пелагием, противопоставлял благодать свободе. Возражая ему, Евгения заявляла, что «самые откровения благодати стяжаются на пути свободы»[1034]. По сути, она дала определение именно пути святых, в котором синэргически соединяются свободный подвиг и высшее избрание, предполагающее благодатную поддержку. – Однако, чтобы замысел трактата созрел, потребовался новый – крестный опыт, который и пришел со временем. В Гражданскую войну семья Герцык – Жуковских оказалась в Крыму отрезанной от мира. Евгения так описывает их тогдашнюю жизнь: «Смятенные судакские дни на переломе двух миров. 18—20-е годы. Все зыбко. Мы не знаем, чьи мы и что наше. Нас не трогают, не выгоняют еще из домов, но виноградники и огороды вытоптаны, обобраны. Земля не кормит больше. Она – только призрачный фон для душ чистилища, не отбрасывающих тени ни в прошлое, ни в будущее. Мы голодали…» [1035] Обстановка побуждала к самоуглублению, сосредоточению на крестной идее.

Все строже дни. Безгласен и суров Устав, что правим мы неутомимо В обители своей, очам незримой, Облекши дух в монашеский покров…

Таким представлено настроение в судакском «Адином доме» в 1919 г. в стихотворении А. Герцык. Тогда-то Евгения и обратилась к разработке темы о путях святости, как будто ища в этом труде духовного укрепления. Своим замыслом она поделилась с Волошиным, который в то же самое время начал работу над поэмой о святом Серафиме. Крымские соседи, они продолжали обмениваться книгами: Евгения послала в Коктебель свою «Летопись Серафимо-Дивеевского монастыря», Волошин же снабжал исследовательницу привезенными из Парижа источниками по агиографии.

«Моя тема – типы, или пути святости и их символика»: так Е. Герцык в письме к Волошину определила содержание трактата «О путях»[1036]. А в одной из черновых заметок к трактату[1037] упомянута статья Флоренского «О типах возрастания» (1906), – от нее, видимо, исходил еще один вдохновивший Евгению импульс. И если Флоренский присваивает каждому человеку уникальный «количественный» закон духовного роста (он выражается формулой или кривой графика) – определенную скорость и мощь, то Евгению Герцык занимает «качественная» сторона личностного становления святого, обусловленная его характером и представленная «символически» житийным сюжетом. Ее трактат – принадлежность культуры символизма, а отнюдь не образец письменности православно-церковной. На материале житий святых Е. Герцык развивает свою феноменологию человека, оказывающуюся здесь феноменологией святости. Детали житийного сюжета, согласно Е. Герцык, суть символы пути святого; так, меч, превратившийся в житии св. Христофора в расцветший посох, символизирует его преображенную волю – волю к власти, ставшую волей к христианскому служению. А разрывание на пыточном колесе тел великомучеников Екатерины и Георгия знаменует жертвенное расточение ими целостной полноты духа. Феноменология святости на деле оказывается своеобразной герменевтикой: всякий житийный текст в глазах Е. Герцык символичен, эзотеричен и подлежит толкованию; так постигается глубинный смысл жития – духовный путь святого. Жития, полагает она, отнюдь не трафаретные примитивные истории, условно-схематические биографии (это точка зрения тогдашней академической науки), но таинственные документы, правдивые свидетельства, – сокровищница не только биографических сведений о святых, но и символических указаний на тайны их внутренней жизни. Е. Герцык хочет понять святость изнутри, приобщившись к опыту святого, войдя в его экзистенцию вратами ее внешних проявлений, зафиксированных в житии. Это был подход совершенно новый, дерзновенный и опасный. Опасность здесь – это прежде всего риск профанации и модернизации, – соблазн «вчувствовать» свое – эпохальное и личное содержание в образ святого, человека в корне иного склада. Думается, Евгения его не избежала, о чем ниже и пойдет речь. Но ее оправдывает благоговейно-любовное отношение к святым, а также самая серьезная и высокая оценка агиографического жанра. Избежать же модернизации памятников древности еще никому не удавалось. И к тому же такая модернизация – это единственный способ перенести произведение ушедшей эпохи в современность, вдохнуть в него новую жизнь.

Типологизируя «пути святых», Е. Герцык выделяет «путь действия», «путь любви», «путь познания» и «путь веры»; каждый из этих путей в трактате представлен несколькими образами святых. По-видимому, Евгения имеет в виду освящение трех главных аспектов души человека – воли, гувства и разума, – путь же веры – молитва по преимуществу – есть не что иное, как восхождение к Богу человеческого духа.

Получается, что в святости весь внутренний – душевно-духовный человек оправдан, спасен; потому феноменологию святости – разновидность феноменологии человека Евгении Герцык, – можно было бы назвать термином Флоренского-Бердяева «антроподицея»[1038]. – Но что же такое в понимании женщины-мыслителя сама святость? В «Самопознании» Бердяев замечал, что его современники, увлеченные «тайным знанием», обратившись в православие, начинали видеть «посвященных» в старцах-аскетах. Речь тут может идти не об одних старцах, а о святых как таковых: подтверждение этому – как раз трактат «О путях». Действительно, в соответствии с гностической тенденцией религиозной мысли Серебряного века, пути святых для Е. Герцык суть пути посвящения — приобщения к высшему знанию и одновременно преображения всего существа человека. Недаром в ее трактате наиболее проработанным оказывается именно «путь познания». А то, что автор трактата считает предметом этого «высшего знания», свидетельствует скорее о ее, автора, представлениях, чем об опыте святых.

Речь в соответствующей главе трактата идет об апостоле Фоме и об Андрее юродивом. И тайны, в которые эти святые «посвящаются», это «тайны жизни и смерти», «загадки гроба», мрачные оккультные секреты похорон, кладбищ, «разложения духа и плоти» и т. п.; приобщение к ним, как утверждает Е. Герцык, предваряет «лицезрение тайн Божиих». Путь ведения неизбежно «пролегает через морг»: не повлияло ли на этот странный тезис погружение Евгении в творчество Эдгара По одновременно с изучением житий?! Также здесь слышны отголоски ее общения с Ивановым и Минцловой (в 1908–1910 гг.), память о башенных «посвятительных» проектах и экспериментах. Попытки Иванова с помощью темной магии возобновить общение с покойной женой были им идеологически (в возвышенно-философичном ключе) обоснованы в статье «О Новалисе». Иванов видел сходство своей ситуации с жизненными обстоятельствами Ф. фон Гарденберга, чью возлюбленную Софию фон Кюн постигла безвременная смерть. «То благодатное раскрытие духовных сил личности в их полноте и действенности, которое мистики привыкли <…> называть посвящением, совершилось в Новалисе чрез приобщение тайне любви и смерти»[1039]: так Иванов обобщает свое понимание феномена немецкого романтика. В свое время эти представления врезались в память Евгении. И для нее самой общение в эти годы с Ивановым было «посвящением» в тайну смерти и «любви земной», – пресловутую ницшеанскую тайну «верности земле». Выработанную именно тогда идею «посвящения» в 1919 г. Е. Герцык перенесла на святых, идущих, по ее мнению, «путем познания». Но «посвященными» она в трактате называет и «деятеля» – св. Христофора, и св. Франциска, а также святых-молитвенников, следующих «царским» путем к благодатному «помазанию». «Посвящение» выступает в герцыковском трактате почти синонимом святости.

Трактат «О путях», несомненно, остроумен, если – местами – и не глубокомыслен. Правда, портреты-«феномены» святых несколько условны – подчинены авторской концепции и, конечно, лишены живости, реалистической точности портретов современников Евгении. Но таков удел всякого подобного исследования! Еще более условны «лица святых» в одноименной книге Мережковского, не говоря уже о полном фиаско его попытки навстречу церковному образу Христа («образу Бога») выдвинуть «образ Человека» – исторического Иисуса («Иисус Неизвестный»). – Окончательный смысл трактата звучит как вопрос. Е. Герцык явно противопоставляет индивидуальные пути святых избранников – общему пути Церкви, пути «действия», «любви» и «познания» – «пути веры». Евгения была убеждена в том, что праведнику закон не лежит, святой живет перед лицом своего внутреннего Бога, внимает Его гласу, а не обращенному ко всем голосу Церкви. Любопытна в этом отношении глава «Паломничество» в «Моем Риме». Там опять-таки противопоставлены условно-иконописный св. Франциск Ассизский – т. е. Франциск Джотто, Франциск рассказиков «Цветочки», – и его прижизненный портретный, чудом сохранившийся в древней церкви под мишурой XVII в. лик: взамен мирной умиленности – «пустой и безумный» взгляд (это взгляд, устремленный в бердяевский Ungrund, взгляд шестовского «человека над бездной»): «Шел ведь он путями нехоженными, неведанными», – объясняет Евгения… Также отнюдь не высоконравственным, стерильным – общезначимым церковным путем идет в ее трактате св. Христофор, некогда слуга самого дьявола. Или св. Андрей, ради «высшего познания» зачем-то сдирающий одежды с трупов в развороченных им могилах. Или св. Фома, магическим словом отправивший своего обидчика на страшную смерть от львиных зубов и когтей… Все они рисковали, были на волосок от вечной смерти: ведь в контексте иных судеб подобные деяния погибельны… Но святые в трактате Е. Герцык существуют «по ту сторону добра и зла». Их образы (как и римское изображение св. Франциска) лишены благостных, иконописных черт и, напротив, излучают тревогу, порой эротическое томление (св. Алексей) или ужас последнего одиночества (ап. Фома).

И здесь – вызов Евгении христианской традиции, знак ее принадлежности к кругу носителей «нового религиозного сознания» Серебряного века. Нужно ли вообще современному мыслящему человеку «само таинство церковное»? Это жгучий вопрос для нее самой, на который она по-разному отвечала в различные моменты своего пути: одно дело – «время Обители», совсем другое – полный разрыв с православием в 1930-е гг. В 1919 г. она призывает подражать святым именно в их духовном экспериментаторстве, в дерзновении рисковать своей вечной участью: «Мы должны без страха искать закона своего пути и у древней мудрости, и у мирской поэзии и мирской науки, но пусть лики Христовой Церкви немыми до времени устами непрерывно изливают на нас свою тайну, запредельную всякому пути»[1040]. При этом автор трактата «О путях» – человек воцерковленный, не понаслышке знающий, что такое молитва, аскеза, даже подвиг безмолвия. Евгении Герцык принадлежит удивительная формула, глубокая и свежая по смыслу: «Вся Церковь наша есть единая многоименная, воспетая, чудотворная икона Марии, Богоматери и Приснодевы – неизреченной тайны духа и плоти» [1041]. И она знает и любит богослужение, находит себя в чтении Псалтири… Но как примирить церковность с «древней мудростью» (т. е. теософией и антропософией), с неоязыческой культурой, – Христа – с Люцифером и Дионисом?! Евгения со всей решительностью идет до конца, размышляя об участи современного человека. «Перед современным человеческим сознанием <…> с возрастающим трагизмом встает вопрос: как же идти путем Христовым, как сочетать несочетаемое? Жгучей тревогой окрашено наше отношение к миру. Вокруг этого вопроса возникло так называемое новое религиозное сознание, напрасно искавшее теоретического, отвлеченного решения его. Напрасно, потому что как задана нам загадка эта живым образом Иисуса, так и явить решение ее может лишь живая личность, малый космос»[1042].

Как видно, размышление Е. Герцык о путях святых выливается в призыв к свободе исканий, в мысль об уникальности духовного пути каждого человека. Церковь с ее тайной и учением при этом выступает лишь как один из множества источников истины (наряду с «древней мудростью», мирскими поэзией и наукой и т. д.), – авторитетный, быть может, но никак не единственный. Вообще Церковь в трактате представлена как некая великая духовная реальность, ныне мало-помалу, но неуклонно, неотвратимо уходящая от человечества, погружаясь в неизреченное – немую тайну. «Помедли, помедли, закатный день! Продлись, продлись, очарованье», – пытается автор тютчевскими стихами задержать заход церковного солнца, отстранить тьму, которая все плотнее окутывает Церковь. Кажется, зримыми в этой исчезающей великой «иконе» для Евгении остаются одни лишь лица любимых святых. И она призывает взращивать «умение вглядываться в нерасторжимую полноту просветленной личности»[1043], дабы, постигнув закономерность духовного возрастания, приблизиться затем к тайне собственного призвания. Именно такова задача и автора трактата: свой дар постижения чужой души в ее явленности она применяет в нем для феноменологического описания образов и судеб христианских святых.

Литературоведение

Евгения Герцык – автор единственного достаточно крупного литературоведческого труда: это опять-таки трактат об американском романтике Эдгаре По (1809–1849). Над ним Евгения работала в Судаке – по-видимому, в самом начале 1920-х гг. Завершив, надо полагать, свои агиографические штудии, она погрузилась в творчество того, о ком заявила: «Впрямь, страшный он писатель» [1044]. Любовное созерцание образов святых – и острый интерес к «пучинам сатанинским», разверзающимся в мире, созданном По: здесь загадка феномена и самой Евгении Герцык. Вновь перед нами характерная идейная ситуация Серебряного века – познавательная устремленность равно в «верхнюю» и в «нижнюю» бездны, бесстрашное испытание областей запретных, – одним словом, ницшеанский порыв «по ту сторону добра и зла». Позднее мы убедимся, что, созданные почти одновременно, два трактата Е. Герцык («О путях» и «Эдгар По») вместе образуют своеобразный диптих и требуют параллельного осмысления. Словно два наведенных друг на друга зеркала, трактаты как бы обмениваются своими смыслами, будучи посвящены: один – путям высшего добра, другой – инфернальным путям зла. При этом традиционные «добро» и «зло» в авторских оценках незаметно трансформируются в свою противоположность: добро выступает под маской зла, приближающегося порой к грани преступления, и зло, в целостном контексте человеческой жизни, совершается «во имя Духа, – подлинно во имя Бога» (с. 716). В результате представления о «путях добра» и «путях зла» если и не нивелируются окончательно, то в тенденции все же оказывается, что речь идет просто о различных путях людей к Богу. Мережковщина? – Несомненно! Однако в «манихейском» воззрении, демонстрируемом «диптихом», присутствуют и другие влияния. – Но начнем все же обсуждение трактата об Эдгаре По.

В одном из примечаний к трактату Е. Герцык двумя словами характеризует методологию своего литературоведения. Ее целью является постижение идей писателя, причем, замечает она, «под идеями По я не разумею тех идей произведения, которые, как содержание его, противостоят его форме. Для меня форма и содержание нераздельны» (с. 795). Но нераздельное единство формы и содержания в литературоведении XX в. обозначается термином «поэтика». Таковы многочисленные яркие труды русских ученых – от «Поэтики древнерусской литературы» (Д. Лихачев) до «Поэтик» Достоевского и Чехова (М. Бахтин, А. Чудаков). – Итак, труд Е. Герцык мог бы также иметь название «Поэтика Эдгара По». Однако с данным понятием у Е. Герцык связан весьма специфический смысл. Форма и содержание произведений По, уточняет она, рассматриваются в трактате «как явления духа, а не как явления порядка чисто художественного» (там же). Под «духом» здесь понимается дух По-человека, – так что в конечном счете исследовательницу опять-таки занимает По как личность, явленная, манифестирующая себя в своих текстах, – или же «духовная судьба По», как сказано в другом месте трактата (с. 701). Перед нами очередная «глава» феноменологии человека, собственной гуманитарной дисциплины Евгении Герцык, на этот раз представленная в модусе литературоведения. Если поэтика есть единство формы и содержания, то в понимании Е. Герцык содержанием рассказов и стихотворений По служит сама его сокровенная внутренняя жизнь, раскрывающаяся в творчестве. Человек в данном трактате истолкован как явленная не до конца, таинственная глубина: американский романтик в глазах Евгении Герцык – «странный образ, покрытый некоторой тайной» (с. 695).

Но каким видится исследовательнице глубинный закон данного феномена, как дух Эдгара По являет себя в его произведениях, – каково, иначе говоря, само существо поэтики По? Когда Е. Герцык, по сути, отождествляет По как «внутреннего человека» с его безумными и преступными героями, одержимыми злом, – прежде всего «демоном извращенности», – она высказывает нечто большее, чем очевидный тезис о романтигеском характере его творчества. Фактически она признает у По свой собственный пафос исповедальности, сопряженный с обычаем вести дневник, – и действительно, композиция прозы По иногда ориентирована именно на дневниковый жанр с его интимностью («Повесть о приключениях Артура Гордона Пима», «Рукопись, найденная в бутылке» и др.). Но существеннее то, что Е. Герцык поддается нехитрому приему По: не только лирические стихотворения, но и большинство его рассказов и повестей написаны от первого лица[1045]. Слово «я» глубоко таинственно: будучи именем Бога в человеке, оно принадлежит каждому, сокровенно единя людей. Писатель, надевающий маску своего героя и говорящий от его имени, разрушает дистанцию между двумя личностными центрами, духовно отождествляется с созданным им персонажем и хочет вовлечь в его судьбу также и читателя. Е. Герцык попадается на удочку данного авторского приема, когда присваивает писателю судьбоносные черты его героев – влечение к саморазрушению, неприятие христианства и демонизм, патологический интерес к смерти и разложению плоти, переходящий в некрофилию… Герои По для исследовательницы суть лики автора, – и здесь главная, в ее понимании, особенность его поэтики.

При этом автор и герои По, демонстрирующие «бездны зла в человеческой душе» (с. 710), Евгенией нравственно оправданы. Преступные деяния в произведениях По, утверждает она, имеют роковую природу, а потому «все гибнущие герои», осуществляя «некую внутреннюю правду собственной судьбы, действуют во имя Духа и Бога» (с. 716). Здесь Евгения рассуждает, можно сказать, в ключе крайнего кальвинизма, переходящего то ли в ницшеанство, то ли в мережковщину, оправдывающую «полеты вверх тормашками» в «нижнюю бездну»: «Не одно только возрастание в духе, но и бесстрашие в падении приводит человека к рассвету “дня Господня” – открытого, явного касания Неба и Земли – выхода в подлинное бытие, но для идущих таким путем темна эта заря» (с. 718). Герои По и сам поэт идут путями зла, святые, в чьи лики Евгения вглядывается в трактате «О путях» – путями добра, но и те и другие равно приходят в конце концов к Истине, ибо (так и по Мережковскому) «верхняя» и «нижняя» бездны смыкаются в своих последних глубинах. Об этих сомнительных «тайнах» – о «посвящении» в холод зла – во «Втором крещеньи» Блока говорится в терминах «пути», близких также и строю мыслей Евгении Герцык:

И, в новый мир вступая, знаю, Что люди есть и есть дела, Что путь открыт наверно к раю Всем, кто идет путями зла.

Хотя, по словам Е. Герцык, в творчестве По «всякое сохранение – зло, а разрушение – благо», исследовательница, верная своим старым ницшеанским пристрастиям, считает его «праведником»: «Все, знавшие его, свидетельствуют о незабываемой нежности и благородстве всех движений его души, о нежном сиянии глаз и более всего – о тихой сдержанности, о глубокой музыкальности его голоса. Музыка не обманывает» (с. 719). – Итак, По, согласно суждениям Е. Герцык, – если и не святой, то «праведник»; трактат «Эдгар По» неожиданно оказывается как бы продолжением трактата «О путях».

И действительно: жутки, страшны герои По – гробокопатель Эгей, в припадке некрофилии вырвавший зубы у своей мнимо умершей, заживо погребенной невесты и двоюродной сестры («Береника»); или персонаж «Лигейи», черномагическим словом вызвавший к жизни покойную жену, воплотив ее дух в своей новой избраннице и тем самым умертвив последнюю; или герой «Мореллы», где ситуация отлична от предыдущей лишь тем, что речь здесь идет о матери и дочери… Однако разве не менее зловещ образ св. Андрея в трактате «О путях»?! Его автор ничего не говорит о знаменитом видении святому Пресвятой Богородицы, распростершей над миром Свой омофор, – видении, ставшем основанием учреждения на Руси праздника Покрова, о том видении, которое, собственно, и обусловило почитание Церковью св. Андрея. Напротив, в трактате Е. Герцык подчеркнуто «ясновидение зла», якобы ценой которого святой «гностик» «покупает… свои горние видения». Византийский блаженный описан Евгенией с помощью почти тех же самых деталей, которыми Эдгар По характеризует своих безумных героев: «Грозные и слепительные видения, посещавшие Андрея и записанные благоговейной рукой его ученика и жизнесписателя Никифора, – и рядом с этим – вглядывание в раскрытые гробы, вдыхание трупного запаха. Андрей в своей изодранной одежде с одичалым видом (это почти что Эгей в “Беренике” По! – П. Б.) следует чуть не за каждым похоронным кортежем, и не раз под погребальное пение и плач он, прозорливый в области разложения духа и плоти (собственные черты Э. По в трактате “Эдгар По”. – Н. Б.), видит, как бесы блудницами пляшут вокруг покойника – блудника и сребролюбца, как другие лают, хрюкают, третьи кропят мертвеца смрадной жидкостью, и удушливой гарью несет от тела его. Кладбище долгие годы служит приютом святому. Это подневольное (?! – Н. Б.) любопытство к смерти, к последующим звеньям распада, в той или иной форме возвращающееся неизбежно на пути ведения (вспомним жажду Фомы коснуться язв Воскресшего, его призыв идти в Вифанию) – пути, пролегающем через морг (?! – Н. Б.)»[1046]. У По Евгения справедливо усматривает сугубое «любопытство к тайнам гроба» (с. 763), но она, сверх того, утверждает, что именно оно – «залог жизненной силы и пророчественности его искусства» (с. 762). «Праведник», Эдгар По для Е. Герцык вместе и пророк, ибо вообще «все жизненно творческое получает себе крещение над могилой. <…> Возврат к более углубленному, к реальнейшему переживанию смерти <…> обещает великий рост духа» (с. 763).

Святым подвижникам и страшным грешникам Е. Герцык приписывает сходные мировоззренческие установки. Она как бы не желает видеть разницы между трансцендирующим, освященным Христовыми Крестом и Воскресением переживанием смерти Церковью – и некрофилическими стремлениями героев По, отражающими все же, надо думать, не столько душевную патологию их создателя, сколько черты «готической» литературы, к которой восходит творчество американского романтика. Е. Герцык, в духе Серебряного века[1047], склонна излишне сближать поэзию с «жизнетворчеством» и потому не хочет считаться с собственно литературными истоками поэтики По. В этом – несомненная ущербность ее в общем-то замечательного трактата. Опять-таки, как и при разговоре о «литературоведческих» сочинениях Мережковского, Шестова, Иванова и т. д., здесь надо учитывать, что художественные тексты для мыслителей символистской эпохи выступали, как правило, в качестве материала для развития их собственных философских воззрений.

Вполне отвечает исканиям Серебряного века и представление об «эфирородной» личности По, присутствующее в трактате Евгении Герцык. Исследовательница эффектно соединяет оккультный подход с вниманием к биографии писателя и особенностям его творчества. Всякий человек, как микрокосм, взаимодействует с четырьмя природными стихиями, которые дополняет пятая – эфир; По близок как раз эфиру, а также воздуху (его инспирируют духи этих стихий, открывающие ему определенные мировые тайны). Е. Герцык привлекает здесь оккультное учение Агриппы Неттесгеймского, дабы постичь феномен поэта, «вписавшего» в свои книги имя собственного эфирного «гения». И если, согласно Агриппе, эфиру отвечают звук, растение и черный цвет, то в творчестве, а также в жизни По для исследовательницы очевидно наличие всех этих трех стихийных примет. – Вот ее доказательные доводы. У По все мировое бытие переведено на язык звуков; в поэзии, равно как и в жизни, он словно обрел магическую власть над растениями, – и опять-таки весьма многое в созданном По художественном мире и его поведении говорит об особом пристрастии к черному цвету: так, создатель знаменитого «Ворона» всегда одевался во все черное… Глава «Эфирородный» трактата Евгении Герцык ярко демонстрирует ее феноменологический метод, который служит здесь орудием своеобразной герменевтики. Евгения призывает к «терпеливому расшифровыванию тайнописи его (По) книг», а также к «пристальному вниканию в биографию поэта», дабы однозначно обосновать его «эфирородность». – Но зачем, собственно, исследовательнице нужно это обращение при описании таинственной личности По к языку оккультизма, в принципе ей чуждому?[1048] Не только чтобы свести воедино некоторые черты его поэтики и стиля жизни, но и для постижения еще более глубоких тайн.

А самая глубокая из них – это незнание Эдгаром По Христа, холодное равнодушие к Нему. Это, несомненно, главный аспект феномена По, искусно вскрытый проницательной Евгенией. Впрочем, данная черта нисколько не препятствует, в ее глазах, его «праведности» и пророческой одаренности. «Эфирородность» в ее рассуждениях оборачивается неким роком, оккультной запрограммированностью. «Поэт минует Христа, сошедшего на землю, останавливаясь на Его прохождении через эфир», поскольку знает лишь «небо эфира» (будучи чужд «благодати земли»), что все же гарантирует его «духовное спасение» (с. 737). Заметим, что именно указание на близящийся приход в мир Христа в эфирном теле – кульминация христологии Штейнера, на которую в «Эдгаре По» мы имеем, быть может, прозрачную аллюзию. Е. Герцык, рассуждающая о «духовном спасении» «эфирородной» личности, кажется, полагает, что спасение уже обеспегено духовностью, – причем неважно, какого она качества. У По «вся природа воспринимается через эфир», «Дух радужно сквозит в эфире» и т. д. (с. 737). Но своей «эфирородностью» поэт обречен на односторонний эстетизм, ибо красота для него – «единственная реальность» (с. 739). Сверх того, Евгения «вчувствует» в судьбу По собственную обреченность, когда, заметив, что его супруга носила имя Virgo, заявляет: «Безбрачие и вечное невестинство – вот печать эфира» (с. 739). Все это вещи роковые, и ответственность за отказ от соучастия в Христовой жертве, за игнорирование романтическим «гностиком» церковной тайны исследовательницей с По целиком снята: «Глубина завета, брака между Духом и Землею, глубина евхаристическая закрыта для человека, погруженного в эфир» (с. 739). Евгения не столько держится позиции Церкви, сколько опирается на ницшеанский, в интерпретации Иванова, тезис о «верности земле». Христианство для автора трактата «Эдгар По», противопоставленное ею «эфирной» духовности поэта, – это все то же пост-ницшевское христианство с его пафосом «тайн» пола, «святой плоти», «благодати земли» (с. 737) и т. д. И когда в «Заключении» к трактату (с. 794–795) приводится толкование Иванова (без ссылки на источник) евангельского эпизода с женой-грешницей[1049], – толкование, которым человек фатально замыкается в рамках своей земной судьбы, лишившись дара свободы, – Евгения тем самым недвусмысленно указывает на источник своей языческой веры в рок, стоящей за ее рассуждениями об «эфирородности» демонического поэта.

Мысль автора трактата об Эдгаре По движется, подобно ткацкому челноку, между двумя пределами – личностью писателя и его поэтикой. Произведения суть явления, символы личности; личность же эта, с ее «последними» и «предпоследними» тайнами, определяет сюжет, художественную деталь, – все особенности образного мира и текстов произведений. Сквозь поэтику исследовательница распознает личность автора, все углубляющееся знание которой раскрывает все новые аспекты художественного стиля: здесь бесконечный, в принципе, ход литературоведческого анализа, классический «герменевтический круг». Так, ряд художественных и жизненно-поведенческих деталей у Е. Герцык указывают на «эфирородность» натуры По; но именно эта «эфирородность» (вместе с незнанием Христа и боговоплощения) приводит к тому, что в его творчестве звучит «единственно тема смерти, погребения»[1050]. Казалось бы, здесь парадокс: необычайно духовного, чуткого к «эфирной» красоте поэта мучительно занимает безобразие смерти – влекут сюжеты, связанные со смертельной болезнью, разложением трупов, погребением заживо и т. п. Вроде бы сила духа способна поднять человека над страждущей и преходящей плотью, – но в творчестве По ужас смерти перекрывает все прочие интересы. И здесь Евгения смотрит в корень, когда возводит именно к отречению Э. По от Христа его экзистенциальную погруженность в стихию разложения равно тела и души. Односторонний спиритуализм влечет на земле к гибели, а «духовность без Христа демонична» (с. 700). «Эфирородному» на земле делать нечего, для него реален единственный «путь земной гибели, высвобождающей дух» (с. 702). К этой-то развязке и движутся большинство страшных сюжетов произведений По.

Весьма распространенные в созданном По мире ситуации поругания мертвого тела, всяческих запретных экспериментов над ним как бы призваны опровергнуть идею воплощения духа — собственно Христову идею: здесь – один из самых метких и глубоких выводов литературоведа Евгении Герцык. Если для христианского сознания оставленное душой тело человека священно, ибо «в чертах усопшего сквозит лик воскресшего» (с. 754), то спиритуалист видит в нем один труп, распадающуюся плоть. Ужас смерти и влечение к ней у По постоянно переходят друг в друга; Евгении удается мастерски передать страшную «диалектику» этой воистину упадочной души, – действительно, как заметил Блок, уже почти принадлежащей декадентскому XX веку. Исследовательница все же удерживается на логическом острие, когда, сопоставив мировоззрение По с идеями Н. Федорова, обосновывает, что По, подобно русскому утописту отправляющийся в своих фантазиях «от тела умершего, от могилы», также мечтает о бессмертии (с. 762). И здесь – новый ход ее герменевтического «челнока», возврат от поэтики – в глубь личности. Если По и был одержим болезненным влечением к «тайнам гроба», то «в грядущем развитии христианства, позлащенном зарею конца», он будет принят и оправдан (с. 764). – Итак, на новом витке герменевтической спирали американский поэт, как будто и не принимавший Христа (так — на предшествующей стадии рассуждений Евгении), оказывается причастным к «общему делу» воскрешения усопших, к которому призывал весьма ценимый Евгенией Герцык сознательный христианин Федоров.

Но чем вообще был вызван интерес Евгении Герцык к феномену По? почему в Судаке, охваченном Гражданской войной, в сознании близости смерти Евгению занимали отнюдь не одни чистые образы святых, но и инфернальный мир американского романтика? Путь познания, интерес к «безднам», как мы уже не раз отмечали, был весьма созвучен личности Евгении: на смерть вокруг она смотрела испытующим взором гностика. Ужасы действительности резонировали с ужасом, терзавшим душу «эфирородного»; По помогал понять современность. И в самом деле, не напоминал ли тогдашний Крым[1051] призрачные ландшафты, изображенные По? – Но к исследованию феномена По Евгению подталкивал и другой аспект ее собственной биографии – все же не изжитая до конца любовь к Иванову. Ее трактат о По одновременно есть усилие понять тайну Иванова, – загадку его религии, философии, а главное – любви ко второй, умершей жене и брака с ее дочерью, также уже умершей[1052]. Иванов, не будучи назван, присутствует на многих страницах трактата. Порой Евгения опирается на его идеи; порой в лице По ей видятся ивановские черты, – но чаще всего к анализу психологии всех этих некрофилов, гробокопателей и прочих испытателей «жгучих тайн жизни и смерти» исследовательницу влечет желание понять чувства и мотивы того, кто, презрев ее любовь, предпочел союз с дочерью – двойником покойной жены… В «Моем Риме» героиня «бесстыдно-холодно» подсматривает за проявлениями – в страсти гнева – личности некогда любимого. Также и автор трактата о По с отвагой, действительно не знающей стыда, в судьбах его персонажей, преследуемых «демоном извращенности», бесстрастно распознает перипетии судьбы и тайные вожделения хозяина петербургской Башни.

И в самом деле, наибольшее внимание в трактате Е. Герцык уделено таким рассказам По, как «Морелла», «Лигейя», «Береника». Однако фантастический или оккультный сюжет «Мореллы» поражает своей близостью ко вполне определенным событиям ивановской биографии, концептуализированным самим Ивановым с помощью Минцловой. Морелла – высокоинтеллектуальная супруга героя, от лица которого ведется рассказ, умирает при родах дочери. Дочь – вылитая мать – является предметом тайной страсти отца. Она быстро взрослеет, но отец медлит с ее крещением и наречением имени. Наконец, он избирает для нее имя Мореллы, и над девушкой совершают таинство. Священнослужителю, который впервые обращается к ней по имени, устами дочери отвечает мать: «Я здесь». Именно в этот момент завершается воплощение матери в дочь, на что прозрачно намекает рассказчик. Влюбленный – в мать? в дочь? – отец живет одной ею. Но вторая Морелла умирает, и он относит ее тело в фамильный склеп. И то, что там не оказывается тела первой Мореллы, есть знак не только душевного, но и телесного отождествления обеих: мать во всей своей телесно-душевной природе воскресла в теле дочери. – Выше мы слишком много уделили внимания ивановско-минцловским проектам «воскрешения» Зиновьевой – надеждам Иванова на ее возвращение к нему в теле Веры Шварсалон, чтобы вновь возвращаться к этим некрофильским фантазиям. Но рассказ «Морелла» – это сама оккультная «идея» треугольника Иванов – Зиновьева – Вера. И смерть «второй Мореллы» как бы возвещает роковую неизбежность смерти Веры: Морелла, пишет Е. Герцык, «продолжает жить в своей дочери, поглощая этим ее индивидуальность и обрекая ее на раннюю смерть» (с. 741). О «второй» ли Морелле это или об умершей в тридцатилетием возрасте Вере Шварсалон?.. У По Евгения, видимо, искала оккультного объяснения истории третьего брака Иванова. Она пытается найти оправдание кровосмесительным страстям героев По: любовь брата и сестры, отца и дочери обусловлены якобы глубинной памятью о том прошлом, «где они были одно, где не жгло их жало раздельности – вечной неутоленности обладания»… И даже религиозный фундамент подводит ученица Иванова под языческое кощунство, когда отождествляет «единство крови» с грядущим соборным – церковным или софийным «единством духа», которое будто бы прозирают кровосмесители (с. 749).

Рассказ «Лигейя» Е. Герцык называет «значительнейшим созданием По» (с. 745). Это «повесть о любви, замыслившей чародейством стать “сильнее смерти”» (с. 743). Снова налицо треугольник «Мореллы» – герой и его две одна за другой умирающие жены, – разница лишь в том, что вторая, Ровенна, – не дочь первой, Лигейи. В этом – отличие от биографической ивановской схемы. Однако в другом моменте сюжет «Лигейи» ближе к данной схеме, чем история двух Морелл. А именно: герою силой любовной магии – сосредоточенностью на образе Лигейи – удается вызвать ее душу из загробного мира и вселить в тело покойной Ровенны. Труп в саване оживает, но это опять-таки не Ровенна, а Лигейя, которая, воплощаясь, устраняет – окончательно убивает Ровенну. – Вспомним о том, как в бредовых снах-видениях Иванова, о которых он отчитывался Минцловой, ему являлась душа Зиновьевой и как наставница убеждала ученика, что тот встретит усопшую в теле Веры… Эта действительность была страшнее романтического вымысла, соответствующие дневники и письма Иванова куда «круче» текстов По.

Как ранее уже было сказано, «эфирородности» По Е. Герцык противопоставляет ивановскую («восходящую к “Заратустре”») «верность земле» – «Христа», который «полюбил Диониса». Размышляя о «религии» По, Е. Герцык также привлекает ивановские философемы. А именно, как утверждает Евгения, По изживал встречу души с Божеством в «религии экстаза», «восхйщения», когда некие силы «вихрем» исторгают душу из привычных условий. Налицо «религия», описанная в статье Иванова «Ты еси», – «мистико-анархический» экстаз, не нуждающийся в имени Бога, чистое «как» без «кто». Согласно Иванову, религиозное событие заключается в «браке» души и духа человека, что Е. Герцык называла «встречей» человека с самим собой («Мой Рим»). Размышляя о «духовной судьбе» По, она и находила в ней как раз его встречу с самим собой – видение сокровенного «я». Но эта встреча вызвала у По ужас и повлекла за собой ряд нравственных падений. Евгения, по-видимому, использует здесь представление Штейнера об ужасном «страже порога» – злом двойнике человека, встречающем его в какой-то момент духовного восхождения и препятствующем вступлению личности в духовный мир. Получается, что данной решающей «встречи» По не выдержал. Однако в экстазы он впадал постоянно, прибегая для этого к помощи алкоголя и наркотиков. Постепенно его «эфирная» – не нуждающаяся в Христе – духовность демонизируется, поэт становится игралищем злых сил и извращенных страстей… «Жутью магии окрашено все его мирочувствие», – заключает исследовательница (с. 728). Духовная логика, приведшая По от «религии экстаза» к бесовщине, прослежена и оценена ею беспощадно.

Но смысловым центром – хочется сказать, «гвоздем» концепции, разработанной Евгенией Герцык в трактате об Эдгаре По, является ее представление о По как о посвященном. Здесь явная перекличка с трактатом о путях святых и, уж конечно, недвусмысленная привязка к феномену Иванова 1907–1910 гг.[1053] Святые суть «посвященные» в тайны Христа, По самой своей судьбой «посвящен» в злые таинства, которые, по убеждению Е. Герцык, тем не менее также приводят к «Духу» и «Богу». Так ли уж они «злы» в глазах исследовательницы? «Тайны, в которые избранные святые “посвящаются” самым ходом своей жизни (а не через особый ритуал), это “тайны жизни и смерти”, “загадки гроба”, жуткие оккультные секреты похорон, кладбищ, “разложения духа и плоти” и т. п.; приобщение к ним <…> предваряет “лицезрение тайн Божиих”. Путь ведения неизбежно “пролегает через морг”»[1054]. Очевидно, все эти положения трактата «О путях» можно отнести не только к «святым», но и к По и его персонажам. Поистине, мысль Евгении рвется «по ту сторону добра и зла» – к признанию равноправия всех жизненных путей. У По она обнаруживает высшее в ее глазах достоинство «посвященности» – и феноменологическое описание личности поэта приобретает черты апофеоза.

«Посвящается» По в результате переживания «предельного ужаса» при погружении в мысль о погребении заживо: такова идея исследовательницы. Действительно, к инициации ведет ритуальная и мистическая смерть, здесь корень всех посвятительных практик. Однако По непрерывно, со всем реализмом переживает смертный ужас, ибо не верит в просветление смерти Христом. Потому «ему не нужна комедия с положением во гроб (т. е. посвятительный ритуал. – Н. Б.) – он поистине сам ложится во гроб. По ничего не говорит о таинственных посвященских формах – а он мог бы, потому что изживает в духе те же материальные события. То, что для эзотерика – этап (распадение личности, встречи с двойником), порой искусственно переживаемый и изображаемый, – для него – его роковая судьба» (с. 721). «Не тщетно для человечества много веков назад призывал Григорий Богослов: если Христос сходит во ад, то и ты сходи вместе с Ним, познай и тамошние Христовы тайны. – А разве не ад – безысходная чаша, душа наша?» – вопрошает автор трактата «О путях»[1055]. По действительно «держит ум в аду», но сходит во ад, в отличие от св. Григория Богослова и жившего в XX в. преподобного Силуана Афонского, увы, без Христа, так что и приобщается там тайнам отнюдь не Христовым. Он близок XX веку, Евгения и Блок в этом правы, – но вот и в XX веке можно по-разному сходить в ад…

Среди рассказов По Е. Герцык выделяет один, который считает духовным прообразом всех прочих его историй и одновременно – как бы первоявлением духа самого поэта. Это знаменитое «Нисхождение в Мальстрем» – фантастический (а в трактовке Евгении символический) сюжет вокруг переживаний моряка, чья утлая лодка оказалась затянутой в гигантский водоворот. «Спиральные движения над мерцающей бездной», замедленное падение в нее, – «это висение над неизбежным ужасом – не точная ли это картина гибнущей души, как не раз изображал ее По?» (с. 767). По существу, все пути героев По, равно как его самого – в духовном, смысловом отношении не что иное, как «нисхождение в Мальстрем», «ибо все странствия по земле, описанные По, впрямь суть странствия в мире духов» (с. 768). Но подобный путь гибели Евгении видится и путем познания, гнозиса: во время катастрофы душа По и его героев «приоткрывает неведомое», приобщается к невидимому духовному братству тех, «кто ринулся в глубины познания» (с. 769). Евгения здесь имеет в виду не только американского романтика, но и русских неогностиков XX в. – Иванова, Минцлову, саму себя. Об адских кругах духовного «Мальстрема» она знает не понаслышке. И в интонациях исследовательницы, рассуждающей о человеке над бездной у По, слышатся нотки апофеоза: как и шестовский «апофеоз беспочвенности», апофеоз нравственного падения свидетельствует о перемещении авторской позиции «по ту сторону добра и зла». Только в гибели можно осуществить подлинное бытие, оно же – сущностное знание, сообщаемое посвящением; катастрофа «нисхождения в Мальстрем» в главе «Спираль» автором трактата о По осмыслена именно как посвящение. Символика спирали упомянута и в трактате «О путях»: «Путь знания следовало бы обозначить спиралью, змеиной кольцеобразной линией», указывающей на «движение вперед-вглубь»[1056]. Но, с другой стороны, именно «спираль – геральдический знак духа По, как и всякого по преимуществу познающего духа» (с. 772). «Познание – пламенная страсть Эдгара По» (с. 770), оправдывающая поэта в глазах исследовательницы. Трактат о По, подобно трактату о путях святых, представляет собой в конечном итоге своеобразную антроподицею — оправдание человека, изживающего свою судьбу в конфликте с религиозно-нравственными традициями.

Как видно, «литературоведение» Евгении Герцык не вписывается в контуры академической науки о литературе. Художественные тексты читаются ею с несравненно большей личной заинтересованностью, чем та, которая подобает кабинетному исследованию. С помощью Эдгара По Е. Герцык стремится понять свою эпоху, разрешить собственные экзистенциальные проблемы, и анализ текстов оборачивается универсальной антропологией. Но такова общая особенность русской герменевтики – размышление интерпретатора о литературе незаметно превращается в философствование на темы бытия. И примечательно, что это происходит не в ущерб пониманию художественного текста, раскрывающего свои наиболее глубокие смыслы навстречу именно экзистенциально напряженному вопрошанию.

Глава 6

Самое молодое и творческое время…»

На перевале эпох

Наш анализ духовного пути Евгении Герцык постепенно приближается к концу. Вместе с ней мы подошли к эпохе катастроф XX в., и остается одно – понять, как совершилось врастание в советскую действительность утонченной участницы декадентских «действ», собеседницы религиозных философов. Впрочем, эта метаморфоза не должна сильно удивлять. Серебряный век, установкой которого был «мировой пожар» (А. Блок) в сфере духа, внес свой весомый вклад в потрясения, приведшие к концу старой России. Ницше с его антихристианской «переоценкой всех ценностей» и даже Соловьев, поставивший под вопрос православие, – новые духовные вожди интеллигенции закладывали под русское царство и Церковь бомбы ничуть не меньшей взрывной силы, чем это делал отвергнутый ею Маркс. Башня на Таврической была не только неоязыческим капищем и сомнительным салоном, но и, по сути, революционным клубом. Большевики вели подкоп под экономический уклад, социальные институты и мутили народ – интеллигентская элита подтачивала духовные устои страны. Бескомпромиссная ко всем революционным нововведениям позиция Ивана Бунина была скорее исключением, чем правилом: интеллигентское большинство приветствовало уж по крайней мере февральский переворот. Дальнейший ход событий отрезвлял, но не всегда вел к истинному покаянию. Когда 3. Гиппиус из парижского эмигрантского далека предавалась праведному гневу в адрес Блока, написавшего «Двенадцать», она не вспомнила о своей и Мережковского дружбе с эсером-террористом Савинковым. Имя Евгении Герцык стоит в длинном ряду имен от Флоренского до Горького и А. Н. Толстого. Не осуждая и не оправдывая, – какое, собственно, наше на то право?! – мы попытаемся описать позицию, занятую ею в новую эпоху.

Отношение семьи Герцыков к Февралю 1917 г. однозначно выражено в письме Аделаиды Герцык к А. Ремизову от 16 марта 1917 г. из Москвы. «Приветствуем Вас и Серафиму Павловну в новой, свободной России! – восклицает Аделаида. Она еще не знает грозного закона всех революций: веревочные цепи ими неотвратимо заменяются на железные. – Мы все, и друзья наши (Гершензон, Шестов, Бердяев) живем это время, опьяненные свершающимися чудесами»[1057]. Очень скоро, однако, наступает отрезвление. Герцыки теряют свою московскую квартиру, которая переходит «в чужие руки», и остаются зимовать на судакской даче. «Зимовка» растянется на годы; жизнь в Москве больше не возобновится, сама Аделаида скоропостижно скончается в 1925 г., оставив сиротами двух сыновей. «Очень страшно и тяжело», – признается она в судакском письме к тому же адресату от 16 августа 1917 г. [1058], предвидя бедственную полосу. «Такая “скорбь и теснота” объяли душу, так болеет она тем, что вершится в России», – делится она с крымским соседом Волошиным, также затянутым в революционный водоворот[1059]. – Тем не менее в целом отношение к революции Аделаиды Казимировны остается глубоко положительным и получает идейное обоснование. Уже после Октября, перед лицом первых большевистских обысков и арестов по Судаку, она заявляет в блоковском духе «трагического оптимизма» и вслушивания в «музыку революции»: «Страшно интересно жить! <…> Верю теперь больше, чем прежде, что на изрытой, сожженной ниве русской взойдут тучные злаки»; «Уже слышу зарю новой России, и сердце прыгает и рвется навстречу ей»[1060]. Ее не смущает то, что революционные вихри обнажили «глубины сатанинские» народной души. «Я рада, что стала всем сердцем на стороне бедных, т. е. низших классов, именно теперь, когда они так неприглядны и открылся их темный, звериный лик»: недавняя поэтесса-«Сивилла» пытается объяснить свое «внутреннее перерождение», в духе народничества, «откровением бедности». Душевный сумбур первых революционных месяцев у Аделаиды постепенно перейдет в религиозное принятие страшной действительности. Зимний, 1921 г., арест, несколько дней и ночей в подвале судакской ЧК на грани смерти, слепительное видение Христова Света, которого тогда была удостоена Аделаида[1061], – таким был ее личный путь в революцию. Из интеллигентского помрачения в светоносное созерцание ее привело христианское покаянное чувство: «Принимаю все как возмездие за наши вековые “буржуйные” грехи и знаю, что больше, чем когда-либо, надо именно теперь остаться верной и не отрекаться ни от чего» [1062]. – Хотя Евгения не оставила записей о первых месяцах революции, думается, во многом и она разделяла тогдашнее умонастроение сестры.

К 1921 г. у обитателей дома на судакской «Полынь-горе» уже не оставалось никаких иллюзий по поводу «свободной России». За тюремной решеткой побывали (и только чудом спаслись оттуда) Аделаида, Владимир Герцык, Дмитрий Жуковский; по ночам слышались выстрелы: на Алчаке шли расстрелы, тела убитых падали с отвесной скалы прямо в море. Крым переходил из рук в руки: большевики, немцы, белогвардейцы, опять большевики… Под влиянием окружающих ужасов, изнемогая в борьбе за жизнь близких, Е. Герцык писала в дневнике о большевистских «скоморохах в коже и звездах»: «Несмотря на власть, данную им над нами, несравнимо реальней чувство их призрачности, обреченности, того, что спадет скомороший их наряд – и останется голая, трепетная, опустошенная человеческая душа. Или не останется ничего? Аминь, аминь, рассыпься!»[1063] Но уязвимая в ее отдельных представителях, новая власть в целом, однако, оказалась живучей…

Существование семьи Герцыков шло по двум руслам: одно – это тяжелейший быт, болезни взрослых и детей, схватка с голодом; другое – кипение умственных интересов, жажда нового, творчество. Среди огромного количества умственной пищи, поглощаемой Евгенией, на первом месте были сочинения Н. Федорова, Э. По, О. Шпенглера, новейших мыслителей-французов. Мало-помалу уходили в прошлое символистские искания; у Евгении формируется новое мировоззрение, которое даст ей возможность жить в большевистской России… Попробуем распознать вехи его становления; судьба Е. Герцык помогает понять, как Серебряный век неприметно в сознании людей перелился в стальной советский век и, подобно ручейку, впадающему в реку, исчез, распустился в нем.

Прежде всего реальность обрело то апокалипсическое чувство, которое культивировала у себя русская духовная элита. То, что было декадентской мечтой, стало повседневной действительностью: казалось, что мир вокруг рушится подобно обветшавшему дворцу при натиске грозных стихий. Апокалипсическое настроение Евгении ярко представлено в ее письмах 1922–1927 гг. к Бердяеву – одному из главных идеологов апокалипсических ожиданий[1064]. «Во мне очень возросло чувство конца, близости перехода, перелома огромной важности», видение «гибели культур, которая происходит на наших глазах», – писала она в 1923 году. Апокалипсический конец переживался Евгенией как «конец культуры христианской» и уход из мира Христа: Ему вроде бы нет больше места «в том, что наступает, – в господстве техники, в торжестве материи над идеей» (с. 655). Пока для Евгении еще значима христианская диалектика – именно бедствия обличают «христианскую природу мира как мира катастрофы и разрушения, и гибели»: в конце концов, Христос пришел именно с тем, чтобы свести огонь на землю. А кроме того, перед лицом ужаса бытия ожила нужда в Спасителе – «в нас же гибель, и в нас же Воскреситель». – Тем не менее критичность по отношению к православной Церкви у Евгении нарастает. Правда, она настаивает именно на апокалипсической сути таинств Евхаристии и покаяния, «как бы ни менялись формы» (с. 655). Но эти церковные формы почему-то все больше коробят, смущают ее, и она лелеет мечту об их разрушении. Начавшееся гонение на Церковь в ней «будит надежды» на то, что «через разрыхленные, взбаламученные покровы церковности скорее прорастет семя нового»; «с волнением» она в «живой Церкви» распознает веяние родного для нее духа петербургских Религиозно-философских собраний… Интеллигентская элита Серебряного века не дорожила величественным организмом глубокомысленного византийского обряда, не желая признать, что это чудесный инструмент живой веры, обеспечивающий связь дольнего мира с горним, способный сводить небо на землю и человека поднимать к Богу… Разделяя духовную революционность своей эпохи, Евгения предпочитала сосредоточиваться на «безобразной стороне» Церкви. В 1920-е гг. в ней начал назревать разрыв с Церковью: «Сама не знаю почему, я холодна к церкви, отчего самой мне порой пустынно и тоскливо. Такое у меня чувство, что самое нужное и динамическое во Христе выскальзывает из символики церковной, не отражается в ней», – писала она в 1925 г. Бердяеву (с. 659). Разрастающаяся пустота в душе впоследствии заполнится советскими ценностями.

Отход от Церкви был подкреплен и другим мировоззренческим сдвигом, происшедшим с Евгенией. Летом 1923 г. ей случайно попало в руки популярное изложение теории относительности А. Эйнштейна, и она загорелась философскими выводами из идей новой физики. «Все последнее время у меня под знаком Эйнштейна <…>, – пишет она Волошину. – Чувствую его, Эйнштейна, как гиганта, которым окрасится все наше время. Такое глубокое проникновение в “небо”, какого не было никогда, и дорого мне то, что это на основе безграничного скепсиса, на “относительности” всего»[1065], – Итак, релятивистское мировоззрение, «безграничный скепсис», обеспечивает «глубокое проникновение в “небо”»! Так Евгения утверждается в своих интеллигентских шатаниях, в игре вокруг веры. Она обнаруживает элементы Эйнштейновой картины мира в мировоззрении Эдгара По и проводит параллель между движением планет по «геодетам» – оптимальным с точки зрения идеи искривленного пространства траекториям – и императивом для человека следовать своему собственному, уникальному духовному пути («Эдгар По»). Размышляя о «литературоведении» Евгении Герцык, мы уже указали на ее тенденцию к оправданию равно путей добра и зла; дополнительный стимул к уравниванию людских «геодет» давал релятивизм Эйнштейна. И отсюда – всего шаг до нивелировки мировоззрений: чем, в самом деле, коммунистическая «геодета» хуже старой православно-монархической?!

В формировании у Е. Герцык новых взглядов важную роль сыграла составляющая философии смерти, сложившейся у нее в 1920-е годы. В ее содержание внесло свой вклад увлечение Федоровым, Э. По, мыслями о бессмертии Гёте, – но, главное – постоянные встречи со стихией смерти в Судаке, охваченном Гражданской войной. Экзальтация, охватывавшая Евгению перед лицом смерти, перерастала в своеобразный апофеоз: рушились границы между мертвыми и живыми, загробное царство лишалось таинственности, и в своем личном мифе Евгения праздновала победу над смертью. Врожденное ей имманентное мирочувствие торжествовало – мертвые, как она реально ощущала, вступали в среду живых. «Так прекрасна смерть и от нее идущая волна тишины, – восторженно восклицала она, созерцая лик умершей знакомой. – <…> Смерть, смерть вырастает вокруг, как новый лес, как новое молодое зеленье, незнакомое, нам невнятным шелестом шелестящее. Но именно не туда уходят наши умершие, а здесь, сюда прорастают все отошедшие»[1066]. Налицо просветленно-языческое переживание смерти: чтобы упразднить смерть, не нужна Христова жертва, «все отошедшие» естественным образом, едва умерев, возвращаются в мир живых. Приведенная дневниковая запись словно рисует картинку посещений кладбищ на Пасху, принявших в советские годы массовый характер: людям полюбилась иллюзия весенней встречи с дорогими усопшими на покрывающихся зеленью могилках…

После кончины в 1925 г. Аделаиды философия смерти Е. Герцык обогатилась рядом новых смыслов. «Смерть любившего и любимого означает обновление для оставшихся, рождение заново со всей мукой и вдохновленностью рождения», – делилась Евгения своим глубинным опытом с Бердяевым – опытом «собственного рождения от смерти»[1067]. Мифологическая концепция ею уточняется в письме от 30 августа 1925 г. к М. Б. Гершензон, также недавно пережившей смерть – смерть любимого мужа [1068]. Если Христу надлежало умереть, дабы послать в мир Духа-Утешителя, то и всякий покойник «не для себя одного умирает, а и для близких, потому что только так может послать им Утешителя». Оставшийся в живых «рождается» от духа усопшего в новую жизнь, – по сути, ушедший вселяется в душу любящего и изнутри строит его новые верования… Так, в ключе Эдгара По, фантазировала на тему смерти Евгения. Эти столь важные для нее фантазии, приносящие покой утешения, затягивали, подчиняли себе, все дальше уводя от сурового церковного реализма. Строгая правда христианской веры постепенно в ее душе подменялась обманом, помогающим не только выжить в изменившейся действительности, но и оправдать ее.

Едва только быт начал возвращаться в привычную колею, в Евгении забродил инстинкт новой жизни, – с прежними ценностями ее ничего не связывало. «В России много живой силы – живешь не в умирающей стране, и нужно как-то приобщиться к ней поверх разночувствий», – писала она Бердяеву в августе 1924 г. (с. 656). Тезис этот как раз выражает умонастроение части интеллигенции Серебряного века, принявшей советскую власть. Как формулировала ту же мысль Евгения в другом тексте, вольно или невольно, но практически все теперь в России «растят в себе как бы новые органы для той новой жизни, которая наступает» [1069].

И Евгению начинает уже томить собственное одиночество в захлестнутой на самом деле хамством стране. Пока что она мечтает о новом «братстве» – в духе прежних, общих с Бердяевым проектов, – о «нищем и творческом» религиозном братстве, символизируемом Китежем.

Но не за горами то время, когда она мысленно примкнет к формируемому огнем и мечом, голодом и ужасами ГУЛАГа «братству» – к советскому народу, разделяя не только его судьбу, но и идеальные ценности.

«Философия жизни»

Мировоззрение Евгении Герцык 1930-х гг. ныне весьма интересно для исследователя. Самое искреннее, восторженное принятие советской действительности, усвоение соответствующей риторики умнейшей, глубокой идеалисткой поначалу ввергает в недоуменный шок. Письма Евгении к подруге юности Вере Гриневич, после ряда судьбоносных потрясений обосновавшейся в Париже, вызывали в свое время именно такую реакцию. Эмигрантский Париж был прекрасно осведомлен о большевистском терроре, и бывшая сторонница неонародничества В. Гриневич к началу 1930-х гг. давно пересмотрела прежние взгляды. Выдержки из писем подруги она, скрыв имя автора, отдала в журнал «Современные записки», так что эпистолярные тексты Евгении, содержание которых – «глубокое признание, приветствование пути нашей страны»[1070], – тексты, проникнутые воистину апостольским пафосом, в 1936 г. сделались достоянием эмигрантской общественности. Как же апология советчины была принята эмигрантскими литераторами, не понаслышке знакомыми с предметом? Приведем их суждения, прежде чем давать нашу собственную оценку феномену «Писем старого друга».

Содержание статьи В. Руднева «По поводу писем “Оттуда”»[1071] демонстрирует самую естественную реакцию на герцыковский апофеоз советской действительности. В. Руднев подмечает некую эволюцию настроения автора писем на протяжении 1930–1936 гг.: «От покорности общей жестокой судьбе как свыше посланному испытанию г-жа X., повторяя роковой путь Блока, постепенно приходит уже к религиозному оправданию современности в плане общественном» (с. 354). Но как совместить «творческий подъем» в 1933 г., о котором возвещают письма, с насильственной коллективизацией по всей России, с украинским голодомором, сопровождавшимся людоедством, с северными каторжными работами?! Никакие успехи, достигнутые ценой таких страшных жертв, оправдать невозможно. По части отрицания духовной свободы личности советский режим обгоняет все прочие тоталитарные режимы Западной Европы, заявляет В. Руднев, имея в виду параллельный генезис коммунизма и фашизма…

М. Вишняк[1072] выражает среди критиков писем Е. Герцык наиболее терпимое, почти положительное отношение к ее позиции. По его мнению, эта позиция незримо подготовлена «подвигом просветленной любви»: «Поразительно это любвеобильное отношение ко всему, – восклицает критик, – точно все другие чувства перегорели в страдании и горе» (с. 359). Быть может, в данном суждении есть некая биографическая правда, не объясняющая, однако, до конца установки Евгении. Слишком изощренной, в самом деле, должна была быть «диалектика», способная «страдание и горе», в связи прежде всего со смертями близких в 1920-е гг., трансформировать в прославление власти убийц!.. Упрека, на взгляд М. Вишняка, заслуживает лишь «несколько старомодный и наивный оптимизм» автора писем «Оттуда», связанный с ее уходом от политики в гётеанство, – но в тоталитарных странах жизнь людей подчинена именно политике. Интонация статьи М. Вишняка скорее убеждающая: он не столько «уличает» Евгению в вольной или невольной аберрации при оценке действительности, сколько пытается открыть ей глаза – показав, что она живет в условиях «террористической диктатуры».

Напротив, Г. Адамовиг прямо квалифицирует воззрения Е. Герцык как большевистские и обращается с резкой отповедью к автору текстов «Оттуда», где усматривает призыв вернуться на родину[1073]. Пафос Адамовича преимущественно этический, и ополчается литератор прежде всего против «гимнов» Е. Герцык в честь советской молодежи, что, по его мнению, наносит ущерб самой идее человека (с. 240). В России победила «новейшая волчья этика», заключает Адамович в связи с практикой классовой борьбы, обвиняя Евгению в том, что она игнорирует цену общественного подъема. В противовес большевистской пропаганде должен прозвучать голос жертв; и тогда «увянет на корню» всякий энтузиазм, окажется мерзостью «земной рай со всеми его метафизическими, социальными и философскими обоснованиями» (с. 244–245). Здесь, быть может, одно из самых сильных возражений письмам «Оттуда». Тем не менее в целом и отповедь Адамовича адресована не совсем «туда»: позиция Е. Герцык куда сложнее партийно-большевистской…

Блестящий трактат Г. Федотова «Тяжба о России» – самая глубокая и адекватная реакция на письма Е. Герцык; практически все его положения и ныне звучат актуально[1074]. Вот его основные положения. Облик России окутан мраком (только ли для эмигранта Федотова и для одних лишь 1930-х годов?), сведения о ней противоречивы. Налицо по меньшей мере два образа страны. Первый представляет собой картину всеобщей озлобленности и предательства, торжества лжи, тления, имморализма; «подражание Иуде» служит при этом основой воспитания нового человека. Второй образ свидетельствует о кипучей жизни, народном творчестве, атмосфере здоровья и пр. – его мы и находим в письмах Е. Герцык «Оттуда». Как примирить эти два образа, «концлагерь» ли современная Россия или «вуз»? Федотов не пытается разрешить им же самим заостренного противоречия, но переводит проблему в христианское измерение. Имея в виду оптимистическую ориентацию Евгении Герцык на советскую молодежь, он указывает на то, что этого современного юношу нимало не смущает кровь бесчисленных жертв режима: «С точки зрения вечной христианской и старой русской морали, у него почти нет того, что называется совестью» (с. 369). «Культура подлости» – вот что на самом деле насаждается в стране. И от «толстокожих оптимистов» – чекистов и мещан-рабов – Федотов отводит взгляд вглубь ночи, окутывающей Россию: «Последняя надежда России» – это категория «молчащих», жертв советчины, – тех, которых, по слову Писания, «весь мир недостоин». – Как видно, Г. Федотов здесь солидарен с Г. Адамовичем. Их упования оказались пророческими. Начиная с 1970-х гг. один за другим до людских ушей во всем мире стали доходить голоса узников советских концлагерей – от Б. Ширяева до А. Солженицына и А. Ванеева, – и мир содрогнулся. А на рубеже тысячелетий была явлена многоликая икона святой Руси, взошедшей на свою Голгофу. Эту «икону», быть может, именно благодаря дистанции, в 1936 г. из Парижа уже видел внутренним взором христианский мыслитель Г. Федотов. Он представил точную картину того, что совершалось на родине, а для Евгении Герцык было заслонено бутафорскими декорациями побед. «Христианство в России стало той героической верой, какой оно было в Римской империи <…>, – и здесь смысловой центр федотовского трактата, разрешение “тяжбы о России”. – Там, где горят эти потаенные огни, там смягчается злоба, расплавляется скука, по-новому освещается созидательная работа» (с. 374). В исторической перспективе победа оказалась за Федотовым, сделавшим, подобно Паскалю, «ставку на веру». «Дневной» же путь России в XX в., о котором свидетельствует в своих письмах 1930-х гг. Е. Герцык, увы, оказался тупиковым.

Трудно что-либо добавить к этим заинтересованным, эмоциональным откликам на письма «Оттуда», – да в этом и нет нужды. Также мы не станем допытываться о последних причинах избрания Евгенией ее просоветской позиции. Хотелось ли ей идти в ногу с молодежью? – Вполне возможно: не забудем, что на попечении Евгении Казимировны оказались двое сыновей Аделаиды, а также Вероника – дочка брата, Владимира Казимировича. Или уже просто не было сил твердить «аминь, аминь, рассыпься!» «скоморохам в кожанках», как твердилось в страшные 1920-е? Или же внутри после всех попыток «примирить Христа с Дионисом» воцарилась пустота и не было святынь, которые имело бы смысл защищать от безбожной власти?.. Отчасти все это так, но наверняка и как-то иначе, – ведь личностная свобода – это невербализуемая тайна.

На наш взгляд, единственное, о чем мы вправе заключать на основании текстов писем Е. Герцык, так это о той философии, следуя которой женщина-мыслитель оправдывала свою современность. Сразу же подчеркнем, что от насаждаемой сверху марксистской идеологии Евгения Казимировна была далека. Сочинений Маркса и Ленина, скорее всего, она никогда не читала, равно как не имела никакого вкуса к тогдашней внутрипартийной борьбе. Диамат, эта «официальная философия СССР», в ее понимании «развивается в очень гибкую, многовмещающую систему» (с. 304, письмо от 26 июля 1933 г.). И, быть может, свое собственное воззрение, куда «диалектически» вошли все ее прежние философские увлечения, она тоже относила к «диамату» (с. 316, письмо от 23 января 1936 г.). Будучи лучше нее осведомлены об этом предмете, мы позволим себе здесь не согласиться с нашей героиней. Философский фундамент «Писем старого друга», – а он, несомненно, присутствует в них, – это разновидность философии жизни, представляющей собой вольное распространение Евгенией Герцык учения Анри Бергсона о «творческой эволюции» на советскую ситуацию 1930-х гг. Таков наш тезис, который предстоит ниже обосновать. Не нравственный суд над человеком, но исследование текстов может быть здесь нашей исключительной целью.

Содержание писем, конечно, гораздо богаче, нежели репрезентация некоей философской концепции. Прежде всего за ним распознается решительный и широкий жест-поступок автора – радикальный разрыв со всем прошлым, со старым миром и своей в нем жизнью. Человечество вступило в закатную эпоху всеобщего кризиса, – признание этого отчасти связано с увлечением Евгении идеями О. Шпенглера. Однако, имея в виду происходящее в СССР, она убеждена, что наступает «чудесный век, когда рушатся всяческие твердыни» и человек обретает «свободу от всех традиций» (с. 312, письмо от 24 марта 1935 г.). Стоит вопрос о построении заново великой органической культуры, для чего необходимо полностью расстаться с прошлым: «Оптимизму, связанному с надеждой сохранения, сбережения чего-то, нет больше места», «он должен быть до конца расшатан, если мы хотим понять сущность процесса» (с. 321, письмо от 17 октября 1936 г.). «Нужно до конца выбросить, оторвать от себя все старые понятия» (с. 326, письмо от 7 января 1937 г.), – проповедует Евгения равно дальним – Вере Гриневич и ближним – прикованной к постели золовке Л. Жуковской. Кажется, что Евгенией овладел шестовский «апофеоз беспочвенности», увлекла «переоценка всех ценностей», в свое время сведшая с ума Ницше. И в самом деле, пафос как раз Ницше в 1930-е гг. вдохновляет Евгению. «Вспомни, – обращается она к Вере, – как в нашей молодости мы без колебания признали, что именно через восставшего против всякой морали Ницше лежит путь к новой творческой морали, несмотря на все ханжеские вопли против него» (с. 323, письмо от 13 декабря 1936 г.). Ныне «подрывом» всех старых твердынь расчищается путь к «более высоким формам жизни» (там же), и Евгения чувствует свою личную ответственность за происходящее…

Что же конкретно вызывает у автора «Писем старого друга» интеллектуальную ненависть, от каких явлений в прошлом она отрекается с таким неподдельным отвращением? Поразительно, но Евгения расценивает эпоху своих детства и юности – 1880—1890-е гг. – как время всеобщего «духовного обнищания» (с. 319, письмо от 12 ноября 1936 г.). Оказывается, в это время «в литературе никого не было», – ведь «Чехов слишком мелок», заявляет она, видимо, не желая помнить о творческой деятельности хотя бы еще Л. Толстого и В. Соловьева. «Убожеству своей юности» Евгения Казимировна противопоставляет шитье «из тряпочек» куколок, увлекающее советских девушек, и «такую здоровую, такую подлинно молодую эмоцию» юношей, как интерес к гражданской войне в Испании (с. 327–328, письмо от 9 января 1937 г.). Еще более сильный праведный гнев, чем классическое дворянское старорусское воспитание, вызывают у Е. Герцык «наш символизм, уводящий от жизни», затем ищущие герои Достоевского, некогда вдохновлявшие ее друзей Бердяева и Иванова, – вообще вся верхушечная, элитарная культура Серебряного века с ее пессимизмом, трагизмом, мистицизмом и пр. Почти с торжеством Евгения заявляет о своем «освобождении» от этих упадочных настроений и с наставнической интонацией зовет Веру последовать ее примеру: «Мы должны <…> чувствовать, что ведущая линия развития духа все больше направляется в сторону единения, братства, к поднятию достоинства человека независимо от наличия или нет мистических даров у него…» (с. 326, письмо от 7 января 1937 г.; день Рождества, заметим). «Дух» в этом новом контексте – разумеется, не церковный Святой Дух и даже не «свободный дух» бердяевского экзистенциализма, но утратившая всякую метафизическую окраску волевая подоплека всякого жизненного поступка: «Наши юноши и девушки наибольшую духовность проявляют в моменты жизненных решений, <…> вообще в поступках» (там же). И если порой Евгению Казимировну все же радует, когда эти пресловутые «юноши и девушки», любящие поплясать под патефон, слушают Бетховена и берут в руки томик Пушкина, то она не хочет признать того, что идеалы тех же Пушкина и Бетховена, а уж тем более Гёте, Ницше, Толстого и т. д. суть динамит, который взорвет серую советскую действительность изнутри душ этих молодых людей, задумайся они всерьез об этой вкушаемой ими умственной пище…

Однако главный смысл, который Е. Герцык вкладывает в декларируемый ею в «Письмах старого друга» «разрыв с прошлым», – это отказ от христианства как глубинной основы этого самого «прошлого» – прежней жизни и культуры. В 1920-е гг., если судить по ее письмам к Бердяеву, Евгению все сильнее охватывало равнодушие к Церкви, – мы уже отметили это. Теперь же, в 1930-е, она полностью отходит от «успокоительных обрядов и сроков» – вех церковного времени: «Идем сейчас совсем другим путем» (с. 300, письмо от 17 апреля 1933 г.). Автору трактата «О путях», новейшему агиографу, интересующейся символикой житий святых древности, не приходит на ум мысли о возможности святости в современных условиях. Между тем судьба дважды вплотную подводила Евгению к миру нового исповедничества. В 1935 г. у Герцыков, живших тогда в северокавказской станице, находилась в услужении молодая монахиня, прошедшая через концлагерь на Соловках и, как странно выражается Евгения, «вернувшаяся оттуда очень примиренная с властью» (с. 315, письмо от 6 августа 1935 г.). Из снисходительно набросанного ее портрета можно заключить как раз об исповеднической установке и духовной просветленности девушки. После ужасов лагеря она осталась «непримиримой в своих верованиях» и строго соблюдала монашеские обеты, сохраняя при этом ровное и «даже веселое» настроение, – но благодатная природа радости исповедницы была закрыта от Евгении. Почти чудовищна насмешка автора данного письма над старыми монахинями, изо всех сил пытавшимися в советском застенке защитить свои святыни. «Старицы открещивались, – пишет просвещенная дама, – как от сатанинского наваждения, от насаждения чистоты, борьбы с насекомыми, от уроков грамоты, потому что это исходит от “них”»: Евгения здесь подчеркнуто солидаризируется с лагерными надзирателями, «поднимающими культурный уровень» этих темных церковниц. – А в письме от 9 апреля 1937 г. содержится уже просто навет на современных верующих, которые, тупо следуя традиции, якобы «без всякого духа живого плетутся старой дорогой» (с. 332). Но без «живого духа» откуда брались силы для противостояния гонениям?! В этом письме Евгения описывает, по-видимому, катакомбный монастырь, – монахинь там духовно окормлял старец-имяславец. Снова она ориентируется на рассказ служанки – сироты, в годы революции спасенной матушками. И снова – ирония и насмешки Евгении над «неграмотным», «суеверным» церковным людом, – письмо это читать тяжело, неловко за его автора. Образ падшей послушницы, которая «мажет губы, жаждет “кавалеров”, шелковых платьев» (с. 333), явно тенденциозен; высокомерный же вывод о безысходности положения «тех, которые когда-то прикоснулись к сладости и умилению православия», свидетельствующий о полном непонимании этого самого православия, – не что иное, как чистое ханжество, пускай и советского пошиба…

В письме к Вере от 11 июля 1933 г. Евгения рассказывает о сносе на Арбате нескольких храмов. Отношение к этому у нее глубоко положительное: церкви эти, оказывается, заслоняли собой «красивые виды старой Москвы», а кроме того, на их месте проложили «прекрасные сады-avenues» (с. 303). Главное же, почему Евгения, по ее словам, «не жалеет» о снесенных храмах, это потому что «жизнью это больше не было». К сожалению, Евгения здесь принимает сторону гонителей Церкви и вызывающе-демонстративно отдает предпочтение «царству кесаря» перед «Царством Божиим»… – Воздержимся, однако, от очевидных оценок «Писем старого друга» и сосредоточимся на фразеологии данного важного текста. Он до некоторой степени ключевой, переломный, и свидетельствует о том, что к середине 1933 г. примирение Е. Герцык с действительностью приобрело характер устойчивого мировоззрения. Ее вполне сознательная и страстная апология советского пути поднялась на философскую ступень, – более того, сделалась почти что идеологией. Стилистическая примета данного совершившегося скачка – противопоставление поруганным арбатским церквам «жизни личной и сверхличной», Жизни с большой буквы. Начиная с данного письма слово «жизнь» в текстах «Оттуда» превращается в термин – в категорию оформляющейся в сознании Е. Герцык философии жизни. Взятая из контекста «духовно нищей эпохи» рубежа XIX–XX вв., породившей ряд версий «философии жизни» (В. Дильтей, Ф. Ницше, А. Бергсон и др.), категория «Жизнь» в письмах Е. Герцык становится орудием[1075] борьбы с постылым прошлым. В данном июльском, 1933 г., письме келейный философ Евгения Герцык, на самом деле бесконечно далекий от советской конкретики и предающийся своим размышлениям, отдыхая на даче подруги, сообщает в Париж об источнике своих воззрений: «Сама жизнь и изменения в ней вызывают много мыслей, и философских, и самых последних» (с. 303). Философия и религия Е. Герцык отныне отправляются от жизни, – вера же в то, что «Путь, Истина и Жизнь» – это Христос (ср. Ин 14: 6), резким волевым жестом ею отвергнута.

Попробуем разобраться в генезисе и содержании философии жизни Е. Герцык, намеченной ею в письмах 1930-х гг. Истоки этого воззрения, впрочем, надо искать в ее текстах начала XX века. В разделе «Курсистка» данной книги мы разбирали «философию абсолютности явлений» юной Евгении, которую она выдвигала навстречу кантианству. «Абсолютизировать» явление Евгению побуждала врожденная и самая радикальная имманентность мирочувствия: признать – хотя бы актом веры – какую-либо действительность за пределами пространственно-временного опыта требовало неестественных для нее усилий. Умея порой воспринимать таинственную полноту реальности, она с особой остротой переживала и текучую изменчивость бытия – сопряженный со временем аспект существования мира. Летом 1904 г., работая над диссертацией о Канте, она уже вдохновляется Гераклитом, учившим о Вселенной как процессе. Одновременно она с увлечением читает Бергсона и пытается своей интуицией постичь сопряженный им с мировым бытием «первичный порыв» – «I’elan primitif». «Как он мне близок к моей детской философии о единственной реальности явлений, не вещи, – восклицает Евгения, имея в виду Бергсона, – о благости времени – это всегда и против всех было у меня… Я говорю: только являющееся – абсолютно; он: только временное – абсолютно. Какая сладость в его уме, остроумии после только благочестия!»[1076] Также и в 1930-е гг., теперь уже пресытившись сомнительным «благочестием» исканий Серебряного века, она находит отраду, освобождение от старого именно в «остроумных» идеях и блестящем литературном стиле Бергсона.

Впрочем, представления бергсоновской философии «творческой эволюции» ожили в сознании Евгении уже в середине 1920-х гг. Прозрачный намек на это можно найти в ее письмах 1924 г. к Бердяеву. Евгения сообщает другу, что некая «живая сила» ныне в России формирует у людей «как бы новые органы», и так идет приспособление к наступающей жизни, – но это, собственно, бергсоновский мифологический образ. Желая понять происходящее со страной, женщина-мыслитель берет на вооружение бергсоновское представление о действующем во Вселенной «жизненном порыве», который, одушевляя косную материю, порождает все новые, более совершенные виды живых организмов, поднимая «жизнь» ко все более высоким формам. Философия Бергсона была попыткой подвести под эволюционную биологию XIX в. (это прежде всего дарвинизм) фундамент новой метафизики, – новой, ибо это метафизика существования во времени, признающая основой реальности дление, «длительность», тогда как метафизические концепции, восходящие к платонизму, трактуют изменение и становление как отсутствие бытия. «Жизненный порыв» у Бергсона, вызывающий в материи эволюционные сдвиги, инициируется «первичным порывом», играющим в бергсоновской космогонии роль творческого Божественного акта. Но Бергсона трудно счесть за теиста: «жизненный порыв», правда, у него гипостазирован и наделен сознанием[1077], однако до его олицетворения дело не доходит. Кроме того, и «первичный порыв», зачинающий эволюционное восхождение, так же имманентен «длительности»[1078], как и неотрывный от этой последней жизненный поток. Согласно юношескому признанию Евгении, ей, как мы видели, была ближе всего как раз эта имманентность, посюсторонность бергсоновской картины бытия. – Вместе с тем Бергсон, как бы делая уступку традиционному теизму, вкладывал в «жизненный порыв» творческую силу. «Эволюция есть беспрерывно возобновляющееся творчество», не имеющее никакого заранее предначертанного плана: не только формы, но и идеи продуцируются во времени[1079]. Но хотя так мыслимый посюсторонний Бог есть чистый произвол, «творчество, таким образом понимаемое, не является тайной: мы познаем его на собственном опыте, когда действуем свободно»[1080]. В этих бергсоновских положениях

Евгения узнавала самые сокровенные убеждения Бердяева, учившего о продолжении человеком творчества Бога, – и это также толкало ее к восторженному принятию бергсоновской философии.

Итак, Евгения уверовала в то, что через современную ей советскую действительность 1930-х гг. широкой волной катится бергсоновский «жизненный порыв», творчески поднимая эту действительность к неведомым доселе высотам. Она чувствовала, что ее несет «в самом потоке жизни, Жизни с большой буквы» (с. 319, письмо от 12 сентября

1936 г.), и что вообще ныне всякий должен дышать «в лад с главным потоком мировым» (с. 310, письмо от 6 сентября 1934 г.). Именно Бергсон привил Евгении «чувство единства мировой жизни»: в ее представлениях, роль обеспечивающего это единство таинственного «первичного порыва» («I’elan primitif») исполняет импульс революций 1917 г. «Чем меньше у нас стало личного – больного или счастливого, – тем слышнее биение мирового пульса», – Евгения делится с подругой самым задушевным. И «это стремительное развертывание жизни» (с. 307, письмо от 3 февраля 1934 г.) есть «поле бесконечного и разнообразнейшего творчества», обусловливающего «приход более высоких форм жизни» (с. 323, письмо от 13 декабря 1936 г.). То, что советская действительность выше жизни прежней – «сосен Сарова» (с. 316, письмо от 20 февраля 1936 г.), поэзии Блока, душевного благородства старого русского человека, о чем писал Г. Федотов, – это страстная, глубочайшая вера Евгении, пытающейся опереться в ней на идеи Бергсона. Не случайна ее «апостольская» фраза, обращенная к подруге: «Верь, как верю я, во все светлеющую жизнь» (с. 336, письмо от 22 сентября 1937 г.)! Когда Евгения заявляет, что советская страна, и прежде всего советская молодежь, – «в волне восходящей» (с. 317, письмо от 12 июля 1936 г.), она пользуется ключевым для Бергсона образом. Гипостазируя, опять-таки, процессы, слагающиеся в «творческую эволюцию», Бергсон постулирует в ней наличие «восходящего» и «нисходящего» потоков: «Вся жизнь, начиная с первичного импульса, который бросил ее в мир, <…> – восходящий поток, которому противодействует нисходящее движение материи»[1081]. Темная, влекущая вниз тяжелая «материя» советского бытия, согласно Е. Герцык, – это непросвещенный (в советском духе), малограмотный, зараженный церковными суевериями русский народ. И когда в эту косную среду врывается импульс советского просвещения, совершается чудо: «тысячи и тысячи фабричных девушек» просыпаются к «культурной жизни» (с. 304, письмо от 26 июля 1933 г.), у молодых людей в трамваях «чувствуется тяга к вежливости» – даже и без просьбы они уступают места «женщинам с детьми, старухам» (с. 205, письмо от 17 августа 1933 г.), – «а все эти маленькие народцы, впервые получающие свой алфавит и уже проявляющие интенсивное творчество» – «какое это новое обещает будущее!» (с. 312, письмо от 8 февраля 1935 г.), и т. д.

Апофеоз «самого молодого и творческого времени» в сознании Евгении происходит как раз накануне вступления страны в 1937-й год. В общественной атмосфере ей чудится «какой-то новый расцвет эпики»: «Вся советская экономика – это какой-то бешеный обмен дарами: я, захлебываясь, шлю Москве свой труд, перенапряжение труда, может быть, наживая болезни сердца, Москва мне в ответ шлет школы, электростанции, озеленение пустынь. Все – и труд, и материальные блага – приобретают другую ценность – и очень русскую – когда это дары». Так Евгения воспевает даровой гулаговский труд, повальную нищету советского народа. Абсурдность ситуации усугублена личными семейными обстоятельствами Герцык – Жуковских. 1 июня 1936 г. был арестован Даниил Жуковский, племянник Евгении, талантливый поэт и математик: юноше было инкриминировано распространение стихов Волошина. В «Письмах старого друга» нет ни слова о совершившемся, – и вот письмо от 13 декабря 1936 г. (предшествующая цитата также взята из него): «Сознаюсь, что мне тоже, как вино, бросается в голову цифра – 27 миллионов школьников, и, безусловно, счастливых школьников, – предается в нем “эпическим” восторгам Евгения Казимировна, словно забыв, что вчерашний школьник Даниил томится в сталинском застенке. – Ведь в скольких-нибудь из них проявятся же гениальные задатки!» (с. 325) Да, у Даниила они проявились – и на корню были придушены: 15 февраля 1938 г. его расстреляют…

Как видно, «поток Жизни» в «философии жизни» Е. Герцык 1930-х гг. – совсем не такая невинная метафизическая гипотеза, как бергсоновский «elan vital», порождающий сонмы «членистоногих» и «позвоночных»! Своей «философией жизни», формальным приложением бергсоновских схем к советской действительности Евгения пыталась оправдать в глазах подруги-эмигрантки эту самую действительность, став – в духе своего бывшего кумира Ницше – над добром и злом. К концу 1936 г. В. Гриневич поняла, что «жизнь» в письмах «оттуда» – это некое особое понятие, являющееся то ли ключом к неведомой ей современной России, то ли инструментом софистики, с помощью которой удается поставить реальность с ног на голову – черное назвать белым, ложь – истиной, страдание – наслаждением и, наконец, смерть – жизнью. И впрямь, мог ли предположить Бергсон, что созданный им миф о творческом действии в мироздании светлой и свободной, мудрой «жизни», некоего прекрасного нового божества, чье существование признается и наукой, – что этот изящный и остроумный миф сделается истоком «новояза» в духе Орвелла – «логоса» рабского труда, повального стукачества, ночных арестов и лубянских подвалов!.. На вопрошание адресатки «Писем старого друга» о самом смысле слова «жизнь» в них Е. Герцык отвечала неохотно: «По поводу понятия жизни, о котором ты говоришь, что оно неопределенно, я сама знаю, как трудно его словом определить, но зато в процессе жизни с какой несомненностью чувствуешь, живешь ли ты в живом контакте с жизнью народа, природы, космоса, великого целого или нет» (с. 322, письмо от 22 ноября 1936 г.). – Итак, «жизнь» тавтологически определяется Евгенией через «жизнь» же, что выдает исходную первичность, фундаментальность этой категории в ее мировоззрении 1930-х гг.

Укажем на ряд смысловых оттенков данного важнейшего для Е. Герцык понятия; это будет одновременно раскрытием содержания ее собственной версии «философии жизни».

Прежде всего, «жизнь» в «Письмах старого друга» – это почти синоним социального целого, т. е. государственно оформленного и развивающегося под партийным водительством народного «организма». Холистические (почти наглядные) представления Е. Герцык полностью соответствуют бергсоновским. Бергсон исходит из «внутреннего и живого единства природы», постоянно использует образ «великой реки» или «потока жизни», в отношении которого индивиды суть «ручейки», на которые разделяется «река» эволюции[1082]. Также и автор «Оттуда» настаивает на «единстве мировой жизни» (с. 307, письмо от 3 февраля 1934 г.), на существовании «главного потока мирового» (с. 310, письмо от 6 сентября 1934 г.), – отдельный же человек при этом обязан «чувствовать себя в реке жизни» (с. 319, письмо от 12 сентября 1936 г.), дышать с потоком «в лад» (с. 310, письмо от 6 сентября 1934 г.): «Несомненно, что у человечества созревает совсем небывалое чувство коллектива» (с. 314, письмо от 20 июня 1935 г.), «чувства связи со всеми и всем» (с. 320, письмо от 17 октября 1936 г.). В интуициях Е. Герцык несложно распознать искаженные, перевернутые вверх тормашками идеи православной соборности: «всеединство» в «Письмах старого друга» – это отнюдь не целокупность Христова Тела, вселенской Церкви, Царства Божия, – но вынужденная связь каторжников на галере. Не случайно условием того, «чтобы чувствовать себя в реке жизни», Евгения выдвигает тяжелый, «охватывающий всего человека» и подавляющий интеллект физический труд «в поте лица» (с. 319, письмо от 12 сентября 1936 г.)! Ведь мысль – едва ли не главный признак индивидуальности, но это отнюдь не то, что ценится герцыковской «философией жизни». «Чем меньше у нас стало личного – <…>, тем слышнее биение мирового пульса» (с. 307, письмо от 3 февраля 1934 г.), – заявляет Евгения. Своему племяннику Даниилу она советует пробудить в себе «до сих пор совсем дремлющую общественную струю», обогатиться «осознанием себя частью национального целого» (с. 302, письмо от 17 июня 1933 г.). Евгения имеет в виду бергсоновский «дух» в смысле мировой «жизни», когда утверждает, что «Дух может открываться в общественном движении, в новых формах водительства (партийных?! – И. Б.)» (с. 297–298, письмо от 3 ноября 1931 г.) и признает «духовную ценность» именно за «мировым процессом» (с. 323, письмо от 13 декабря 1936 г.).

Итак, убежденность Бердяева в высшей ценности именно конкретного индивида, известная, разумеется, его духовной подруге, этой последней то ли забыта, то ли отвергнута. Презрев бердяевский пафос, она, более того, отказалась и от старого кантовского императива, согласно которому человек может быть только целью, но никак не средством. Взамен на вооружение ею взято натурфилософское положение Бергсона, которое она, ничтоже сумняшеся, переносит на сообщество людей. «Живое существо есть главным образом промежуточный пункт», – размышлял Бергсон об эволюционной связи поколений в животном мире; «самое существенное в жизни заключается в уносящем ее движении»[1083]. Но и в представлениях Бергсона о человеке мы не найдем мысли об особой ценности индивида как образа Божия. Напротив того, в «Творческой эволюции», ориентирующейся, как мы уже отметили, на идеи Дарвина, между животным и человеком пропасти нет. «Инстинкт» (атрибут животного) и «интеллект» (соответствующий атрибут человека) эволюционно сопряжены, – и, более того, в задании интеллект призван обогатиться силой инстинкта, модификацией которого, согласно Бергсону, выступает интуиция, способная проникать в тайну бытия (т. е. жизни). Также и у Евгении Герцык главным героем советского «эпоса», «жизни» выступает недочеловек в старом христианском смысле. Это человек-чернорабочий – надрывающаяся на стройках пятилеток до сердечной болезни рабочая лошадь (с. 325, там же), или же малоосмысленная молодежь, предпочитающая танцы под патефон разговорам «о последнем» прежних «русских мальчиков».

По Бергсону, мистический «творческий» «жизненный порыв» создает у живых существ «новые органы» (ср. вышеприведенное письмо Е. Герцык Бердяеву от 18 декабря 1924 г.), порождая в большом времени биологической эволюции все новые виды. Но и Евгения, мыслитель-виталист эры «восходящей» советчины, с радостным недоумением констатирует: «Как это ни странно, но действительно нарождается новый физический тип, вовсе не похожий на прежнего русского немного расхлябанного юношу». «Черты будущего человека», которые закрепляет за этим «типом» советская «жизнь», Евгении известны не из первых рук – не из самой «жизни», от которой она осталась бесконечно далека, а благодаря персонажам советских книг и фильмов. И ей импонирует этот то ли летчик, то ли чекист-пограничник – «по-необычному суровый, мужественный, изысканно вежливый». Правда, умная и ироничная Евгения не в силах удержаться от тонкой насмешки над рисуемым ею гуманоидом: «Он мало говорит, к счастью, – ему пришлось бы говорить лозунгами» – лозунгами «великого целого» партии и правительства. Не имея индивидуальности, «новый человек» не имеет и собственного слова. Но его кипящий жизненный инстинкт – «доверие к жизни (до сумасбродства, до безумия)» – реализуется в танце. Эти представители «новой расы», заявляет Е. Герцык, «вытанцовывают себе новое тело» (с. 321, письмо от 17 октября 1936 г.). В мимолетной как бы ее «обмолвке» – важнейший намек на прообраз героя Евгении, «целомудренно-страстного» «летчика или чего-нибудь вроде» (с. 321): разумеется, это Заратустра, в танце шествующий по страницам книги Ницше, которой некогда упивались сестры Герцык. Любопытно, что в данном тексте рядом с молчаливым советским «летчиком» возникает фигура живущего в Германии его сверстника, двойника-антагониста: «Ведь и всюду кругом ему противостоит не идеалист и т. д., а точь-в-точь такой же “летчик” с новыми расовыми признаками (барьер и разность режимов не имеют значения)» (там же). Образ врага в близящейся войне, возвещаемой Евгенией в тон советской пропаганде, также восходит к Заратустре. В искренних, непосредственных женских письмах, этом документе заката Серебряного века, мы обнаруживаем прозрачное свидетельство родственности путей СССР и Третьего рейха. Евгения как бы проговаривается, когда заявляет о духовной близости двух «режимов», пестующих «сверхчеловеков» – новых «бестий»[1084], которые не слишком интеллектуальны и совестливы, но зато ими легко манипулировать.

Итак, отвечая на вопрос В. Гриневич, какой же смысл она вкладывает в термин «жизнь», Е. Герцык не столько рассуждает теоретически, сколько показывает «жизненные» феномены. С другой стороны, «жизнь» ею определяется, так сказать, апофатически – указанием на то, чем эта таинственная «жизнь» не является. А не является она, как мы видели, христианской верой, мистикой, абстрактным мышлением, старыми «ненужными твердынями», а также существованием отдельной личности. «Жизнь» Евгения Герцык противопоставляет и свободе, – проследим за генезисом этой ее интуиции. Бергсон в «Творческой эволюции» свободу признает, – более того, он именно на ней возводит все здание эволюционирующей Вселенной. Однако свобода запрятана им слишком глубоко в недра процесса жизненного становления. «Жизненный порыв» – это как раз в самой его сути свобода, сознание, если угодно – Бог[1085]. Но, взаимодействуя с тяжелым «нисходящим» потоком материи, первичная свобода подавляется и маскируется необходимостью. Лишь в том направлении эволюции, которое привело к появлению человека, свобода вновь пробивается наружу. Да и то – ее признаки наличествуют только в такой способности человека, как интуиция, тогда как человеческий интеллект, тесно привязанный к материи мозга, остается в подчинении причинно-следственным закономерностям. Царство свободы у Бергсона – это, по сути, поток творящего мирового Духа, доступный интуиции человеческого гения; такие глубины бытия в модель «Жизни», разработанную Евгенией Герцык, разумеется, не включаются. Этой модели – мистической, на самом деле, модели развивающегося советского общества 1930-х гг. – свобода в принципе враждебна. В эволюции по Бергсону свобода – как свобода объективного Духа – все же на каждом этапе хотя бы предполагается; в социальной эволюции, по Е. Герцык, свобода (а ею может быть только свобода индивида) решительно отрицается.

В письмах первой половины 1937 г. разворачивается настоящий спор о свободе между Евгенией и Верой. Евгения, опирающаяся на миф Бергсона о творческой природе «жизненного порыва», вчувствует в советскую действительность творческий пафос. Но Вера, до которой доходили сведения о фактах совсем иного характера, ставит под вопрос это убеждение Евгении – исток и фундамент ее апологетического философствования. Резонное замечание Веры о том, что «самый важный элемент творчества – свобода», побуждает Евгению погрузиться в данную щекотливую и даже опасную теоретическую сферу (с. 328 и далее, письма от 9 февраля и 9 апреля 1937 г.). Правда, делает она это неохотно – результат рассуждений о свободе для нее задан изначально. «Конечно, творчество всегда рвется к свободе, но это не значит, что наибольшие свободы – благоприятнейшие условия для него» (с. 328), – с раздражением отвечает она Вере. Признавая, что «большой литературы» сейчас нет («творчество» в глазах подруг – все же в первую очередь это художественное творчество), Евгения не слишком печалится: «Будет полнота жизни – будет и искусство» (с. 329). И вообще, свобода – это скучный «штамп» (там же), вещь достаточно абстрактная. Желая доказать эфемерность свободы, Евгения, по сути, воспроизводит мысли Бергсона. «Весь жизненный процесс сопряжен с мучительнейшим чувством несвободы (начиная со звериной жизни – голод, страх) и преодолевается только краткими вспышками в творчестве, в любви, в наслаждении…» (с. 331, письмо от 9 апреля 1937 г.): Евгения здесь имеет в виду эволюционный переход от животного к человеку. И дальше все по Бергсону – свобода принадлежит гению или же твари, руководимой инстинктом: «Нужно быть гением, или очень непритязательным, чтобы переживать свое творчество как полноту свободы!» Тематика Бердяева Евгенией переосмыслена в антиперсоналистском ключе Бергсона. В конце же концов, она вводит свой дискурс в русло по-советски вульгаризированного тезиса Гегеля о свободе как осознанной необходимости, – тезиса, опять-таки подчиняющего личность обществу. «Единение с человеческой громадой, – убеждает Евгения Веру, – <…> ведь это тоже одно из условий полноты свободы. <…> Я – действительная – лишь тогда, когда я в каком-то единственно верном сочетании с целым, с космосом» (там же). Холизм здесь – отнюдь не холизм церковного Тела, не свободный союз любви во Христе, но единство, насаждавшееся на протяжении всех советских лет органами ЧК – ОГПУ – КГБ: сама Евгения сознается, что в «настоящую полноту» ее однажды «поволокла насильно революция». Не Бог весть это что – принять советские правила игры и тем самым ощутить себя «свободным», – увы, с Евгенией Герцык все произошло так, как с людским большинством. «Моя субъективная правда совпадает с объективной», и «освобождение именно в этом» (там же), – подводит она черту под спором о свободе. Так в «Письмах старого друга» совершаются подмены в духе новояза: рабство оборачивается «свободой», молодежное недомыслие – особой «мудростью», расцвет культуры расценивается как «духовная нищета», а конфискации и реквизиции приравниваются к «дарам».

Последнее наше утверждение не голословно. Евгения восторженно рассказывает Вере о конфискации большевиками имуществ «бывших» – интеллигенции, дворян; так создавались музейные архивы, библиотечные фонды. Этот бандитский произвол, – «беспредел» на языке другой эпохи, – Евгения приветствует, цитируя письмо некоего Л. Этот Л. пишет: «Многое во время революции погибло. Но бесконечно более революция извлекла и вынесла на поверхность из чуланов и сундуков. Все это таилось в имениях, часто не было известно и владельцам, или они им не интересовались. Когда знакомишься с так найденным, дивишься глупости их бывших владельцев, казалось бы, культурных людей, лености и отсутствию в них чувства долга перед отцами и предками. Теперь все собирается, систематизируется, делается доступным изучению, кое-что уже печатается» (с. 330, письмо от 28 февраля 1937 г.). Здесь, как и в вышеприведенном письме Евгении, где рабский труд фарисейски сведен к «обмену дарами», речь, в сущности, идет о крахе института частной собственности, о полном бесправии и беззащитности человека, попавшего в зависимость от облеченных властью разбойников. Но человеческого аспекта как «обмена дарами», так и «вынесения на поверхность» содержимого «чуланов и сундуков» Евгения не хочет замечать. «Революция», сметающая на своем пути «ненужные твердыни», вековые институты, гипостазируется женщиной-мыслителем под «порыв» Бергсона, втягивающий в себя судьбы людей. Таков механизм рождения «новояза»: старые понятия, отражающие христианские представления о личности и человеческих отношениях, подменяются понятиями, связанными с новым мифом, умаляющим индивида в сравнении с государством. Слово при этом обретает противоположный смысл, и то, что раньше именовалось черным, в результате мировоззренческого кульбита получает название белого.

Апофатический настрой философии жизни Евгении Герцык связан, как мы видим, с крушением всех старых святынь, с революционной переоценкой всех прежних ценностей. «Жизнь» – это не бытие отдельного человека, она никак не его мышление, не его вера или свободное творчество. «Жизнь» – это никак конкретно не определимое и не объяснимое всемирно-историческое бытие, на которое можно лишь указать с помощью образа «великого потока». Но примечательно, что просоветская концепция Е. Герцык является альтернативной к официальному марксизму. Если бы ее мысли были в СССР обнародованы, вряд ли Евгения избежала бы судьбы своей домработницы, потрудившейся на Соловках, а то и участи племянника Даниила. Конечно, Евгения горячо «приветствовала» путь своей страны (см. с. 316, письмо от 23 января 1936 г.), – но кто из жертв сталинщины не делал этого – от безымянных узников концлагерей до Кирова и Тухачевского?!.. Дело в том, что «философия жизни» Е. Герцык – это чистой воды «идеализм» как раз в марксистско-чекистской трактовке данного слова. По старой «башенной» памяти, Евгении хотелось сохранить в своем новом мировоззрении главное для символистской традиции и табуированное в СССР слово «дух». Но слово это приходилось переосмысливать, следуя «новоязовской» тенденции. Решительно отбросив все его церковные коннотации, Е. Герцык взяла на вооружение соответствующие представления все того же Бергсона. – Прежде всего следовало «признать, что Дух может открываться в общественном движении, в новых формах водительства» (с. 297–298, письмо от 3 ноября 1931 г.). «Дух» – это и не Бог, и не человек как Его образ; дух, как и у Бергсона, – это сама «Жизнь». Подобное убеждение Е. Герцык – даже не ересь в рамках марксизма, не какой-то особый «уклон», а попросту идеалистический вызов общепринятой доктрине, попытка «протащить» (как говорилось в подобных случаях) реакционный «дух» в сознание советского человека. К счастью, «Письма старого друга» в Париже публиковались анонимно, и Евгения смогла завершить свой жизненный путь, не соприкоснувшись с «органами», – не попав в самые недра прославляемой ею «жизни».

Получив в «Письмах» «новоязовскую» разработку, категория «дух» придала «философии жизни» Евгении Герцык некий катафатический оттенок. А именно, «дух» женщина-философ соотнесла с волей, следуя опять-таки за Бергсоном. В «Творческой эволюции» сказано: «Жизненное ориентировано в направлении волевого», «жизненный» порядок у Бергсона означает «исходящий от воли»[1086]. Вообще Бергсонова «жизнь» – преемница во многих отношениях «мировой воли» А. Шопенгауэра, уже учившего о том, что органическому в природе присуща «воля к жизни». Не порвавший до конца с религиозной верой и лишь иммантезировавший своего «Бога», откровенный идеалист Бергсон мог себе позволить развивать представления об объективной воле и объективном же духе. «Волюнтаризм» Евгении Герцык по очевидным причинам имеет куда более скромный размах – «духу» и «воле» положены границы человеческого субъекта[1087]. «Духовность не есть горение или писание на духовные темы, – поучает Евгения мировоззренчески отсталую Веру. – <…> Думаю, наши юноши и девушки наибольшую духовность проявляют в моменты жизненных решений, иногда по необходимости внезапных, вообще в поступках» (с. 326, письмо от 7 января 1937 г.), т. е. в волевых актах. О витальном характере «духовности» свидетельствует противопоставление ее Евгенией разуму: «духовны» именно малоосмысленные «юноши и девушки», решения к тому же принимающие не думая, «внезапно». В более раннем письме присутствует еще более витальное понимание Евгенией Герцык «духовной природы мира». Последняя являет себя в органически-плотской «радости» «новых людей»: «Лишь бы была жизнь. И конечно, я вижу жизнь в радости учения, в радости общественных и спортивных состязаний, которая охватила тысячи и тысячи…» (с. 305, письмо от 17 августа 1933 г.). Эта мысль отвечает еще незрелой «философии жизни» Е. Герцык. Но от письма к письму ее мировоззрение обретает все более четкие теоретические формы. В 1937 г. Евгения уже поостережется сводить «дух» к радости спортивных утех. Ей теперь однозначно ясна волевая природа «духа» – он обнаруживается не в чувстве, не в рефлексии, а в деянии. Для своей категории Евгения находит емкий, с огромным смысловым фоном, синоним. Это «die That» – «дело» из гётевского стиха «Im Anfang war die That»: «В начале было Дело» – именно так переводил Фауст первый стих Евангелия от Иоанна.

Здесь, быть может, самая суть, ядро декларируемого Евгенией Герцык философского воззрения. Свою убежденность в том, что «дух» – это «die That», т. е. «дело», «акт», «поступок», она противопоставляет тезису из письма Веры Гриневич. Подруга юности, апеллируя к Толстому, утверждает (согласно цитате в письме Евгении от 19 мая 1937 г.): «“Освобождение – в разоблачении духа от его материального одеяния”» (с. 334). В ответ Евгения выдвигает взвешенную формулировку: «Дух освобождается, совершая какой-то решающий акт именно в области личного – подвиг ли во имя любви, героизм во имя научного достижения…» (там же). «Личное» здесь не столько реабилитирует забытого Евгенией индивидуума, сколько выступает почти что синонимом «материального». «Я против оттенка презрения к личному, материальному, – пишет Евгения Вере. – Это как если бы художник презирал свой материал – мрамор, краски, слово: ведь все земное и есть наше “орудие производства” вечного». Духу для его осуществления в поступке насущно потребна материя, человеческий дух непременно воплощен, – имманентный характер воззрений Е. Герцык оборачивается здесь неким материализмом. И, возражая Вере и «буддисту» Толстому, Евгения, по сути, ограничивает жизнь человека его земным странствием. «Путь человека» «завершается <…> в некоей That, хотя бы незримой» (там же); но как же тогда понимать «вечное», производимое посредством наших «дел»?! – Как видно, размышляя о такой категории «философии жизни» Евгении Герцык, как «дух», мы пришли к ее религии 1930-х гг. и к представлениям автора «Писем старого друга» о бессмертии.

Разумеется, было бы безответственным утверждать, что Евгения полностью порвала с христианством и присоединилась, хотя бы мысленно, к гонителям Церкви. Да, она вроде бы сочувствовала сносу московских храмов и одобряла политику перевоспитания верующих, – однако некоторые ее письма уже 1940-х гг. свидетельствуют, что она хранила память о церковных праздниках. В 1920—1930-е гг. она вела, по сути, подвижническую жизнь, вращавшуюся вокруг тяжело больной Л. А. Жуковской. И, посвятив себя всецело этому служению, не оказалась ли Евгения Казимировна, невзирая на ее антицерковные выпады, подлинной христианкой? Душа человека слишком сложна и многопланова, чтобы ее существование могло полностью подчиниться некоей умозрительной идее. Потому, говоря ниже о новой «приватной» религии Е. Герцык, мы будем иметь в виду не ее сокровенную экзистенцию, но лишь те тезисы из «Писем старого друга», в которых выражен религиозный аспект ее «философии жизни».

Можно указать на два важнейших признака такой религиозности: во-первых, это отказ от теизма – от представления о Боге как Личности, и во-вторых – постулирование имманентной природы Божества, сведение Его в пространственно-временной мир явлений. «Религия жизни, включая смерть, – мне очень близка», – признавалась Е. Герцык в 1936 г. (с. 317, письмо от 12 июля). Смерть и мир усопших, как мы помним, Евгения «жизни» не противополагала. Оба мира она видела слившимися в их некоем единстве и находила в царстве душ источник новой жизни для земного человечества. Подобное воззрение не только опиралось на идеи Федорова, но и питалось памятью о магическом проекте 1907–1910 гг. Иванова… После кончины сестры в 1925 г. у Евгении особенно обострилось переживание мира как некоей всеобъемлющей панихиды, где мертвые вступают в общение с живыми. Однако «религия жизни, включая смерть», представление о смерти как модусе жизни, – это отнюдь не религия Воскресения, не христианство.

Нужды в Спасителе, Искупителе, который попрал смерть Своею смертью, в концепции Е. Герцык найти невозможно. Нет среди ее интуиций и различения жизни временной (или временной) и жизни вечной — жизни Воскресения, привитой человечеству Христом: «жизнь» для Евгении всегда сопряжена со временем, привязана к миру явлений. Здесь она не только сохраняет верность своей «детской» философии «абсолютности явления», но и ориентируется на «Творческую эволюцию» Бергсона. У Бергсона «дление» – «абсолютное» время – считается манифестацией творящего «Бога», который «есть непрекращающаяся жизнь, действие, свобода»[1088]. Не так, как в буддизме, но «Бог» у Бергсона тоже безлик и уж никак не может быть адресатом молитвы. Весь этот комплекс бергсоновских интуиций, – миф Бергсона в его основных чертах, – весьма близок Евгении. Признавая его коренное отличие от христианского воззрения, Евгения даже утверждала, что ее «внутреннюю тайную жизнь души» «неверно <…> называть религиозным переживанием» (с. 299, письмо от 1 февраля 1933 г.). «Все больше чувствую возможность непосредственно, в каждый миг приобщиться самой глуби бытия, преодоления времени…» – преодоления во времени же повседневного существования, без выхода во время сакральное, время Таинства, которое – преддверие вечности. «Все насквозь пропитано смыслом»: «посвящение в тайну своего времени» совершается на буднях, а не через мистериальный обряд (с. 306, письмо от 29 декабря 1933 г.). – Однако впоследствии это свое погружение в будничное «дление» Евгения все же назовет религией — «религией жизни и смерти», в которую вовлечены и усопшие. В будничном трудовом существовании женщина-философ ощущала себя «в реке жизни», в «единении с человеческой громадой» советского общества и даже в единстве со всем миром. Но в достижении этого заключается «и требование, и религиозное дело настоящего часа истории» (с. 331, письмо от 9 апреля 1937 г.).

Как видно, в религиозных взглядах Е. Герцык с 1933 по 1937 г. произошел заметный сдвиг: то, что поначалу признавалось ею за субъективное, смутное чувство, в итоге было расценено как всемирно-историческая религиозная задача. Идейный фундамент для этой новой религии был Евгенией заимствован у Бергсона, Также к французскому интуитивисту восходит содержащаяся в ней установка на жертву, – ведь религия без жертвоприношения немыслима. У Бергсона в жертву «творческой эволюции» – этому слепому в его беспощадности идолу, пожирающему собственных детей, – приносятся животные особи и виды. А в «религии» Е. Герцык «великому целому» советской «Жизни» – Молоху «индустриализации», «коллективизации» и «культурной революции» (т. е. ликвидации Церкви) – в жертву принесена личность в ее уникальности, – бердяевский «субъект», «свободный творец», человеческое «я» как образ Божий. Так что не столь уж безобидна эта романтическая (а на самом деле неоязыческая) «религия жизни и смерти», выпестованная Е. Герцык…

И в связи с ее новым – преодолевшим символизм, Церковь, влияние Бердяева и т. д. – мировоззрением 1930-х гг. у нас остается последний вопрос: а что же теперь думала Евгения Казимировна о вечной участи человека? У ее вдохновителя Бергсона проблема индивидуального бессмертия с однозначностью решена отрицательно. Никакой личной экзистенциальной озабоченности в суждениях на этот счет Бергсона мы не найдем: «В организованном (т. е. органическом, живом. – Н. Б.) мире смерть индивидов отнюдь не кажется уменьшением “жизни вообще”, или необходимостью, которой жизнь нехотя подчиняется. <…> Жизнь никогда не предпринимала усилий для бесконечного продолжения существования индивида. <…> Дело обстоит так, как будто смерть была желанной или, по крайней мере, вполне допустимой ввиду наибольшего прогресса жизни в целом»[1089]: бергсоновский Бог-Прогресс даже заинтересован насущно в конечности индивидуального существования. – Но французское «остроумие» основателя интуитивизма хотя и восхищало Евгению, но до конца удовлетворить не могло: приобщение в 1911 г. к православию, «время Обители», не могли не вкоренить в душу Евгении реального чувства бессмертия. К 1930-м гг. от этого живого чувства все же осталась смутная вера в тайну вечности…

«Вечная жизнь», как она проблематизирована в «Письмах старого друга», не отделена бытийственной пропастью от жизни земной. Согласно церковному учению, «вечная жизнь», дарованная Христом Его последователям, есть «жизнь будущего века», которая полностью актуализируется лишь с достижением полноты времен. В христианстве существует качественная разница между благодатной вечной и временной природной жизнью. В воззрениях же 1930-х гг. Евгении Герцык посмертное существование человека представляет собой лишь незначительную метаморфозу жизни в земном времени, – иной «вечности» герцыковская «философия жизни» не знает. Для подкрепления своих мыслей о «бессмертии» автор «Писем» апеллирует к некоторым суждениям на этот счет Гёте. Вере Гриневич она выписывает такое его, близкое ей самой, высказывание: «Для меня убеждение в вечной жизни истекает из понятия деятельности: если я без отдыха работаю до конца, то природа обязана даровать мне другую форму существования, когда нынешняя моя форма уже не в силах удерживать мой дух» (с. 325, письмо от 13 декабря 1936 г.). Для обоснования бессмертия души Гёте привлекает природный закон сохранения энергии; очевидно, что данное его представление имеет натурфилософский, а отнюдь не религиозный характер. «Вечная жизнь», по Гёте, – это некое продолжение земной жизни и земного творчества; ее характер чисто естественный, никак не благодатный. Ни Христова жертва, ни даже Божественное бытие для такого воззрения не требуются, теряет смысл и борьба человека за вечность – вера, аскеза, нравственный подвиг. Критерием «вечной» ценности человека оказывается его творчество, предполагающее гениальную одаренность.

По сути, учение Гёте о «вечной жизни» создавалось им, так сказать, «под себя»: как известно, при мысли о смерти великий олимпиец, особенно на склоне дней, утрачивал присущую ему обыкновенно силу духа[1090]. Знатока тайных наук Гёте не удовлетворяло традиционно-христианское представление о бессмертии, и здесь причина его экзистенциальной тревоги. Поэту-жизнелюбу, до глубокой старости увлекавшемуся женщинами, виделось собственное «преимущественное право» не только на загробное существование, но и «на вечную молодость»[1091]. Свои интимнейшие экзистенциальные упования на плавный переход в загробную жизнь старец-Гёте вложил в представление о человеческой душе как энтелехии: данный термин Аристотеля обозначает активное начало, имеющее цель в себе самом. «Любая энтелехия – частица вечности» [1092], потому душа всякого человека в принципе бессмертна, утверждал Гёте. Тем не менее все же, согласно Гёте, «бессмертие не дано, а задано человеку: чем продуктивнее человек, тем он бессмертнее. “Я не сомневаюсь в продолжении нашего существования (после смерти. – Н. Б.)… Но не все мы бессмертны в равной мере, и тот, кто хочет проявлять себя и в грядущем, как великая энтелехия <…>, должен быть ею уже теперь”. Бессмертие – это способность прошлого плодотворно действовать в настоящем»[1093]. Конечно, Гёте думал о себе как о «великой энтелехии», но это успокаивало его лишь отчасти. Речи Гёте перед Эккерманом двусмысленны: «долговечность» гениальных деяний, их влияние на «далеких потомков» и т. п. формулировки можно истолковать, так сказать, в историко-культурном ключе, придав слову «бессмертие» смысл переносный. Кроме того, Аристотелево понятие энтелехии – вечной формы, привязанной тем не менее в перипатетической системе к представлениям о материальном мире, ограничивает упование Гёте на бессмертие временным бытийственным планом. Гётевская «вечная жизнь» имеет привкус дурной бесконечности, непрерывного дления, – как победу над временем ее расценить невозможно. И если в качестве «“импульса деяний далеких потомков”» [1094] гётевское «бессмертие» имеет смысл достаточно тривиальный, то, будучи примененной к субъекту как «мое бессмертие», данная категория двусмысленна, туманна.

Но Евгении Герцык как раз и импонировала неотрывность «бессмертия», по Гёте, от времени, от феноменального мира: здесь Гёте выступал как союзник Бергсона и был близок ее собственной убежденности в «абсолютности явлений». В 1930-е гг. она создала для себя некий «культ Гёте», поставив над христианством его «постижение, самое непосредственное переживание жизни, личной и сверхличной» (с. 303, письмо от 11 июля 1933 г.). Восполняя Бергсона, Гёте подарил Евгении несомненную надежду на вечную жизнь (ибо закон сохранения энергии неоспорим), гарантированную всем трудящимся. Зацепившись за близкую ей мысль Гёте, Евгения не стала разбираться в его противоречивых представлениях о религии и бессмертии, об их корнях и генезисе. «Гётеанство» 1930-х гг. в становлении окончательного мировоззрения Е. Герцык предварялось ее ницшеанством 1900-х и штейнерианством начала 1910-х гг. Разрыв с традиционной религией – отказ от теизма, метафизики, вытесненных феноменологией мировой глубины, – подобный посюсторонний мистицизм характерен как для Гёте, так и для Ницше и Штейнера[1095]. В свое время Евгению приводило в ужас представление о реинкарнации – «вечном возвращении» в версиях как Штейнера, так и Ницше[1096]. Но в 1930-е гг. она уже не испытывала подобного «ужаса» перед дурной бесконечностью «вечной жизни» по Гёте, не распознав общих духовных – оккультных истоков у всех трех мировоззрений.

* * *

К счастью, 1930-е годы – бездомное, по сути, существование, сопряженное с непосильным трудом, – все же не задавили творческого начала личности Е. Герцык. Импульс, полученный ею от христианской высокой культуры в детстве и юности, в конце 1930-х проявился в блестящих «Воспоминаниях». Можно даже усмотреть противоречие между почти пропагандистскими «Письмами старого друга» и этим классически совершенным текстом, воссоздающим дух старой России. Именно благодаря «Воспоминаниям», образ Евгении Герцык, которой на момент социалистической революции было всего около сорока лет, видится на фоне Серебряного века, а не советского строительства. Судьба удерживала ее в стороне от новой действительности; вопреки своей «философии жизни», которой Евгения, разумеется, не следовала, она сохранила и душевную тонкость, и склонность к рефлексии, и – парадоксально – удержала в душе частичку церковной благодати. Известно, что супруги Бердяевы звали Евгению к себе – жить вместе с ними в их доме в Кламаре, – но к России ее привязывала семья. А прими она их приглашение? – Надо думать, она примкнула бы в Париже к Братству Святой Софии, которое возглавлял о. Сергий Булгаков – друг всех Герцыков, духовный наставник и почитатель Аделаиды Казимировны. Конечно же, Евгения участвовала бы в деятельности бердяевской Религиозно-философской академии и, быть может, печаталась в «Пути». И вполне вероятно, что она заинтересовалась бы РСХД и сделалась сподвижницей матери Марии Скобцовой… «Философию жизни» она развивала бы в христианском русле, а «посюсторонность» ее мирочувствия, убежденность в «абсолютности явлений», – вообще пафос конкретного дела помог бы ей найти себя на поле разнообразной деятельности русской эмиграции. В Париже Евгения с ее способностями очень пришлась бы ко двору… Но воля Промысла была иной: Евгении надлежало хранить верность своему призванию в антихристианском окружении, и борьба за ее душу, надо думать, шла на большой глубине… Доведя до конца ее жизненного пути (в 1943 г.) тяжело больную родственницу, Евгения Казимировна вскоре сама ушла из жизни.

Война. Финал

О последнем, пришедшемся на военные годы, периоде жизни Е. Герцык (1941–1944 гг.) мы имеем сведения исключительно из ее дневников (октябрь 1941 – июнь 1942 гг.). Как ни странно, но эта серия скупых записей более информативна, чем большой корпус «Писем старого друга», рисующих гламурный, говоря сегодняшним языком, образ советской действительности. Конечно, «Письма» – это не пропаганда советских ценностей, адресованная русским эмигрантам: своей «философией жизни» Евгения Казимировна пыталась убедить не только парижскую подругу, – прежде всего саму себя. Длинные и страстные речи перед далеким образом Веры Гриневич можно воспринять как регулярные сеансы психотерапии или аутотренинга, цель которых – создать панцирь защиты от реальных ужасов и убогости окружающего. Путь сознательного самообмана, на который Евгения начала сворачивать в середине 1920-х гг., мог казаться ей единственной альтернативой тьме безысходного отчаяния. И в самом деле, веры настоящей не было, друзей-идеалистов разнесло по миру, и Евгения очутилась в экзистенциальном одиночестве с немощными родичами на руках…

Когда началась война, стало уже совсем не до философствования: насущные дела и близкие люди забирали все силы. Переписка с Верой в начале 1940-х гг. прекратилась, мир в очередной раз сменил обличье. Семья Герцыков – Евгения с братом Владимиром, его больной женой и их дочкой Вероникой, достигшей студенческого возраста, жила теперь в курской глубинке – в деревне Зеленая Степь: Владимиру Казимировичу удалось устроиться там лесником. Крошечный дом-хатка, где Герцыки занимали общее помещение с хозяевами – четой местных колхозников Лобановых (у которых было восемь малолетних детей), вмещал, помимо людей, еще и скотину – овец, ягнят, теленка… «У нас как в Вифлееме», – грустно пошутила однажды Евгения. Уход за Любовью Александровной, ее переменчивое состояние были средоточием жизни Е. Герцык. Но записать вечером, по окончании домашних трудов, несколько строчек в тетрадке стало для нее острой потребностью. Прошедший день в этих записях обретал свой смысл, душа собиралась, центрировалась, успокаивалась. Так продолжалась борьба человеческого духа с хаосом…

В отличие от писем 1930-х гг., дневники Е. Герцык 1941–1942 гг. лишены философской концептуальности, апологетического идеологизма. Записи эти стилистически отличны и от дореволюционных дневниковых заметок. Прежняя исповедальность сменяется на стиль хроники: личного теперь уж действительно ничего не остается, самое интимное оказывается зависимым от исторических – военных событий. Дневники охватывают период ожидания немецкой оккупации и ее начало. Евгения Казимировна дожила до освобождения Курской земли в 1943 г., радовалась победам Советской армии. «Но сил уже не оставалось, и в феврале 1944 года Евгении Казимировны не стало. Ее похоронили на степном кладбище рядом с деревней, где она умерла, и где безбрежная степь так напоминает море, и где растет полынь сродни крымской…» [1097]

Для историка Отечественной войны герцыковская хроника жизни курской деревни могла бы представлять большой интерес. Из безыскусных записей беспристрастного автора постепенно в ходе чтения встает очень необычный образ страны. Картина эта ничуть не похожа на то «эпическое» полотно, которое фабрикуют письма «Оттуда». И дело не в том, что изменилась историческая ситуация – кончился мир и началась война: в «Письмах старого друга» уже присутствовали предчувствие войны и гипотетическая реакция на нее народа. В 1936–1937 гг. Евгения была убеждена в том, что советский народ, помимо того что зачитывается Пушкиным и Гёте и упивается Бетховеном, к тому же благоговейно чтит древнерусских былинных воинов-богатырей. «Образы богатырей выявляют думы и чаяния народа, – с восторгом цитирует Евгения в одном из писем в Париж некоего умеющего держать нос по ветру, облеченного властью идеологического чиновника. – Они в течение веков живут в народе именно потому, что олицетворяют героическую борьбу народа против иноземных нашествий, народную удаль, смекалку, храбрость, великодушие и т. д.»[1098] Гламурные богатыри, якобы являющие собой народный идеал, гламурный народ из песни «Если завтра война…» – подобно карточному домику, все эти идеологические призрачные постройки перед лицом реальных событий в сознании Евгении Казимировны в одночасье рухнули, увлекая за собой ее собственную оптимистическую «философию жизни» 1930-х гг….

Народ, с которым Евгении в военное время пришлось жить бок о бок, согласно ее свидетельству, – это абсолютно косная, бессмысленно-тупая, деморализованная и одновременно по-крестьянски хитрая атомизированная масса. При этом народные персонажи представлены в дневнике вполне сочувственно, даже с симпатией. Особенно это касается детей, которые, однако, уж никак не похожи на «27 миллионов счастливых детей» из писем «Оттуда»! Главный ракурс показа деревенского люда, оказавшегося «на стыке двух армий»[1099], – их постоянно меняющаяся, в зависимости от военной обстановки, то пронемецкая, то просоветская, а на самом деле корыстно-обывательская, шкурная ориентация: «Подлая человеческая природа хочет верить, что побеждающие правы, благи» (с. 350, март 1942 г.). Позиция самой Е. Герцык устойчиво просоветская; давно потерявшая связь с Бердяевым, она оказывается здесь его единомышленницей [1100]. Однако Евгения не чувствует личной враждебности к немцам-оккупантам, – в их хате останавливались люди более или менее нормальные, почти интеллигентные. Отдаленно это напоминает волошинское стояние над схваткой в Гражданскую войну – его молитву «за тех и за других»: при конкретной встрече для Евгении также было естественным прежде всего видеть и ощущать человека, а не олицетворение идеологии.

«Тоска, тоска!..» – восклицает Евгения, для которой злым откровением стали вырвавшиеся из-под спуда с приходом немцев действительные народные чаяния (записи от 12, 14 декабря 1941 г.). В конце 1930-х она всерьез поверила в то, что «восходящая», «все светлеющая жизнь» уже выпестовала новый тип человека, – подобно импульсу «творческой эволюции», создала у него «новые органы» для обитания в советской среде. Но с упразднением советской власти на оккупированной территории все советское – плоды «культурной революции» – мгновенно людьми было сброшено как никчемные, взятые напрокат лохмотья. Советский крестьянин, оказывается, остался в точности таким, каким был «сорок лет назад» (с. 345, запись от 12 декабря 1941 г.). В деревню Зеленая Степь вернулся как раз на Знамение – на деревенский престольный праздник – бывший тамошний помещик, освобожденный немцами из ссыльных мест. «И сразу прежние отношения – с одной стороны, почтительно-фамильярные, а с другой – фамильярно-покровительственные». «Вот жизнь-то была!» – с упоением вспоминали крестьяне прошлое, когда работали на бар (с. 345, 12,14 декабря 1941 г.). Для них это была «воля» (с. 350, март 1942 г.), советская же власть, колхозы – это ненавистный «долгий гнет», требующий «отмщения» (с. 342, 13 ноября 1941 г.). Странным образом бывшие колхозники стоят «все за Молотова против Сталина» (там же): не соединился ли в их глазах образ Молотова с недавней памяти пактом «Молотова-Риббентропа», не мнился ли им нарком иностранных дел тайным немецким пособником?.. – Дело в том, что у всех обитателей Зеленой Степи, равно как соседних деревень, внезапно обнаружилось «полное согласие на немцев» (с. 342, 5 ноября 1941 г.): вот одна девушка говорит, что «немчики хорошие» (с. 349, 6–8 февраля 1942 г.), другая же – вообще, что «они божественные, на каждом крест» (с. 350, март 1942 г.). «Не бывать Расеи!» – разглагольствует мужик (с. 345, 11 декабря 1941 г.), все прочие убеждены в «преимуществе немцев в технике» (с. 342, 13 ноября 1941 г.) и т. д. Как всегда, Евгения Казимировна находит точнейшие детали – слова и образы – для передачи деревенских настроений. Вот слухи об открытии немцами церквей – а вот уровень народного религиозного сознания: самогон и пляски в престольный день и реплика хозяйки в адрес мужа: «Дурак, разве не знаешь: в постный день месяц народиться не может!..» (с. 346, 18 декабря 1941 г.)

Темнота, граничащая с дикостью, грубость, мелкие, подленькие страстишки… Где все эти «страстно-целомудренные» летчики и чекисты, люди новой – сверхчеловечески-Заратустровой породы, бывшие предметом то ли восхищения, то ли тонкой насмешки автора «Писем старого друга»? Вместо этих бестий или роботов в дневниках 1941–1942 гг. показан человек в его истинной немощной природе, обнажившейся перед лицом смены безумных надежд и смертного ужаса… Ни о каком идейном и устойчивом противостоянии курских хуторян советскому строю, разумеется, речи в дневнике Е. Герцык быть не могло! По мере того как росли немецкие поборы с крестьянских дворов, возникало разочарование в иноземной власти: «И эти не мед, и те не патока» (с. 346, 25 декабря 1941 г.). Когда же совершился перелом в войне (начало 1942 г.), «у всех кругом, недавно радовавшихся по расчету немцам, теперь совсем другая радость – своим» (с. 347, 9, 11 января 1942 г.)… Свидетельница развала и восстановления Красной армии, оказывавшая немцам, по их случайным просьбам, переводческие услуги, Евгения Казимировна шила из лоскутков кукол, которых обменивала на продукты. Герцыкам удалось сохранить часть библиотеки, и Евгения впервые прочла «Илиаду» Гомера: «Читаю с упоением “Илиаду” – нужно было Зеленую Степь, оккупацию и 63 года!» (с. 346, 29 декабря 1941 г.). Ее вера в «молодую, восходящую жизнь»[1101] выдерживала все испытания.

И, кажется, именно такой «верой» и была личная религия Евгении Герцык, к которой она пришла через все перипетии своей биографии. Отпало все искусственное, литературное – искание духовного пути, мистериальных посвящений, Дионисова вдохновения, – головным увлечением оказалась и церковность. В душе утвердилось смиренное согласие с участью мудрой девы – мирской монахини, – участью невеселой и требующей непростой аскезы. Евгения отказалась и от игры в трагизм, – подобно, кстати сказать, своему учителю Иванову, которого жизнь в конце концов также смирила. Она приняла советскую действительность и с помощью собственной «философии жизни» вложила туда оправдывающий ее смысл. В пределах нового бытия она сохранила свободу, творческий настрой: ее главный литературный труд – «Воспоминания» – создавался уже накануне войны. Годы не сломили ее, советская власть не уничтожила и не купила.

При этом в духовной биографии Е. Герцык остается немало загадок – провалов, обусловленных отсутствием документальных свидетельств. Скажем, совершенно непонятна реакция Евгении на убийство властями ее племянника Даниила, восприятие ею прочих процессов 1930-х гг. над «врагами народа». Была ли «философия жизни» концептуальной формой для ее всеобъемлющего скепсиса, единственной, в глазах Евгении, альтернативой религии и метафизике, или же категория «жизни» просто отразила в ее философском разуме газетный оптимизм 1930-х гг.? Опять-таки ответа на эти вопросы нет. Творческий портрет Евгении Герцык, который мы попытались набросать в нашей книге, содержит лишь намеки на ее сокровенно-экзистенциальное – сферу свободы, в которой развертывается последняя борьба и принимаются последние решения.

Примечания

1

См.: Герцык Е. Воспоминания. М.: Московский рабочий, 1996 (второе, более полное и проиллюстрированное издание: Герцык Е. Лики и образы. М.: Молодая гвардия, 2007).

2

Сестры Герцык. Письма. СПб.: Инапресс; М.: Дом-музей Марины Цветаевой, 2002.

3

См.: Герцык Е. О путях ⁄ Предисл. и коммент. Н. Бонецкой // Вопросы философии (далее – ВФ). 2007. № 10. С. 89—120.

4

«Как я, так и сестра моя были глубоко интимными людьми камерного стиля» (Предисловие//Герцык Е. Воспоминания. С. 17).

5

Там же. С. 18.

6

Герцык Е. Воспоминания. С. 17, 18.

7

См. нашу монографию об Аделаиде Герцык: Бонецкая Н. Русская Сивилла и ее современники. М.: Дом-музей Марины Цветаевой, 2006.

8

Исходной датой можно считать 1853 г., когда родился Владимир Соловьев, родоначальник новой культурной эпохи.

9

Аделаида и Евгения в младенчестве были крещены по лютеранскому обряду. Поскольку православная Церковь признает протестантское крещение, впоследствии при переходе в православие (Аделаиды в 1915 г., Евгении в 1911-м) над сестрами совершалось лишь таинство миропомазания.

10

Герцык Е. Воспоминания. С. 31–32.

11

Там же. С. 32.

12

Герцык А. Из мира детских игр // Герцык А. Из круга женского. М.: Аграф, 2004. С. 249.

13

Там же. С. 251, 252.

14

Герцык А. Из мира детских игр. С. 251.

15

О роли игры для А. Герцык мы подробно говорим в монографии о ней (см. особенно главу «Адель»: Бонецкая Н. Русская Сивилла… С. 119–149).

16

См.: Герцык Е. Воспоминания. С. 33–34.

17

Герцык А. Из мира детских игр. С. 244–245, 248 соотв.

18

Герцык А. О том, чего не было // Герцык А. Из круга женского. С. 269, 267 соотв.

19

Герцык А. Из мира детских игр. С. 247.

20

В самом общем виде с имяславием можно познакомиться с помощью моих статей «Борьба за Логос в России в XX веке» (ВФ. 1998. № 7. С. 148–169) и «О филологической школе П. А. Флоренского» (Studia Sla-vica Hung. Budapest. 37. 1991–1992. C. 113–189). См. также: Бонецкая H. К. 1) Русский Фауст и русский Вагнер // ВФ. 1999. № 4. С. 120–138; 2) Имя-славец-схоласт //ВФ. 2001. № 1. С. 123–142.

21

Герцык Е. Воспоминания. С. 33.

22

Как раз с этими трудами связаны преемственно и работы основоположников «имяславческой» философии языка, – прежде всего П. Флоренского.

23

Герцык А. Мои романы // Герцык А. Из круга женского. С. 407–408.

24

Там же. С. 404.

25

Там же. С. 408.

26

Этот разрыв был осмыслен и закреплен философией Канта.

27

См.: Герцык Е. Воспоминания. С. 38.

28

Там же. С. 38–39, 57, 59 соотв.

29

Это сугубо относится к записям Е. Герцык лета 1908 г., отразившим ее общение с Ивановым в Судаке.

30

См.: Герцык А. Мои романы. С. 409.

31

Герцык Е. Воспоминания. С. 43.

32

Там же. С. 46.

33

Там же. С. 45.

34

Волошин М. Культура, искусство, памятники Крыма (1925) // Волошин М. Коктебельские берега. Симферополь: Таврия, 1990. С. 216.

35

См.: Герцык Е. Воспоминания. С. 48.

36

Волошин М. Культура, искусство, памятники Крыма. С. 218.

37

Подробно об этом говорится в нашей работе «Эстетика М. Волошина» (ВФ. 2007. № 1. С. 115–130).

38

Волошин М. К. Ф. Богаевский – художник Киммерии (1927) // Волошин М. Коктебельские берега. С. 220.

39

Герцык Е. Воспоминания. С. 45.

40

Волошин М. К. Ф. Богаевский – художник Киммерии. С. 220.

41

Проблема неоязыческих исканий в эпоху Серебряного века, вызванных феноменом Ницше, поставлена в нашей статье «Боги Греции в России» (ВФ. 2006. № 7. С. 113–128).

42

Герцык Е. Воспоминания. С. 46.

43

Там же.

44

Письмо Е. Герцык к В. Гриневич от 3 июля 1914 г. из Судака // Сестры Герцык. Письма. С. 536.

45

Герцык Е. Записные книжки (запись от 13 августа 1908 г.) // Герцык Е. Воспоминания. С. 206.

46

Герцык Е. Записные книжки (запись от 7 января 1909 г.). С. 215.

47

«Оставайтесь верны земле, братья мои, со всей властью вашей добродетели! Пусть ваша дарящая любовь и ваше познание служат смыслу земли! <…>

Не позволяйте вашей добродетели улетать от земного и биться крыльями о вечные стены! <…>

Приводите, как я, улетевшую добродетель обратно к земле, – да, обратно к телу и жизни, чтобы дала она свой смысл земле, смысл человеческий! <…>

Да послужит ваш дух и ваша добродетель, братья мои, смыслу земли; ценность всех вещей да будет вновь установлена вами! <…>

Все еще не исчерпаны и не открыты человек и земля человека…» (Ницше Ф. Так говорил Заратустра ⁄ Пер. Ю. М. Антоновского // Ницше Ф. Соч.: В 2 т. М.: Мысль, 1990. Т. 2. С. 55–56).

48

Герцык Е. Записные книжки (запись от 7 января 1909 г.) // Герцык Е. Воспоминания. С. 215.

49

Интимная, «приватная» религия Аделаиды Герцык подробно обсуждается в нашей книге о поэтессе.

50

См. нашу статью «С. Булгаков в Крыму», поднимающую данную проблему («Серебряный век» в Крыму: взгляд из XXI столетия. М.; Симферополь; Судак, 2005. С. 46–58).

51

Герцык Е. Воспоминания. С. 47.

52

Герцык Е. Воспоминания. С. 47.

53

См.: Иванова-Шипова О. И. Снос старого судакского кладбища: (Из воспоминаний директора заповедника «Судакская крепость») // «Серебряный век» в Крыму… С. 204–206.

54

Христианство, в логике книги Т. М. Фадеевой, не столько взрывает язычество, сколько наследует ему. В старые символы с приходом христианства вкладывается новое содержание; на местах древних святилищ строят церкви и монастыри, которые духовно питаются все от тех же природных источников энергии; языческий культ Великой богини трансформируется в почитание Богоматери. Такая авторская установка, с одной стороны, сближает книгу Т. М. Фадеевой с позитивистской мыслью, а с другой – придает ее концепции натурфилософский колорит. Однако методология исследовательницы достаточно органична и философски глубока. Местами уровень ее рассуждений приближается к некоторым квазиискусствоведческим построениям мыслителей Серебряного века (работы М. Волошина, П. Флоренского, Е. Трубецкого и т. д.).

55

Фадеева Т. М. Крым в сакральном пространстве. Симферополь, 2000. С. 34–35.

56

Там же.

57

Там же. С. 39.

58

Мне удалось побывать в этом горном святилище осенью 2006 г. Конечно, почитание Софии в Крыму никогда не опиралось на софиологическое богословие типа того, что было разработано русскими мыслителями. Думается, с одной стороны, здесь надо признать всплеск матриархальных религиозных интуиций, с другой – увидеть естественную ориентацию на Константинопольскую Софию: не станем забывать о том, что христианство пришло в Крым из Византии. – Но в мысли о том, что идея Софии все же как-то носится в крымской атмосфере, действительно что-то есть! Поделюсь с читателем одним наблюдением из своей практики крымской отдыхающей. На протяжении нескольких лет я проводила время своих крымских каникул в Кореизе, останавливаясь у благочестивой старушки Марии Ефимовны Банько – просфорницы одного из красивейших храмов Южного берега, пришедшей к вере не на волне перестроечной моды, а в самые глухие годы советчины. В лучшей комнате квартиры, что мне предоставлялась, был красный угол – нечто вроде иконостаса от пола до потолка, состоящего из бесчисленных, разных размеров и форм икон, иконок, картин, открыток, благочестивых изображений, крестов и крестиков, пасхальных яиц и т. д. Никакой особой системы в выборе и расстановке святынь хозяйка не соблюдала, кроме помещения в центр Христова образа. – И вот, вся эта постройка, как пирамида к вершине, сходилась к современной, кустарно оправленной в рамку цветной репродукции (стиль «постсоветский примитив»): огромная, во весь рост мученица София в голубом одеянии, распростертыми руками укрывающая под этой накидкой трех девочек – неестественно маленькие фигурки словно принадлежат существам иной природы, нежели их житийная мать. Приобретенная, по всей вероятности, где-то в глуши, икона святых мучениц, празднуемых 30 сентября, выглядит как изображение Софии Премудрости Божией. Увенчивая им свой пантеон (заметим еще, что икона Веры, Надежды, Любови и матери их Софии стоит в иконостасе М. Е. на образе Св. Троицы), добрая эта душа уж никак не вдохновлялась софиологической концепцией: не софийные ли духи тамошних мест управляли ее рукой, – точнее же, сердцем?

59

Фадеева Т. М. Крым в сакральном пространстве. С. 223.

60

Сошлюсь в связи с этим на некоторые свои работы по всегда занимавшей меня проблеме: это «Колыбель русской софиологии» (статья опубликована только по-немецки: Bonezkaja N. Die Wiege der russischen Sophiologie // Novalis. 1997. N 5. S. 13–17) и «София: метафизика и мифология» (ВФ. 2002. № 1. С. 112–116).

61

См.: Бонецкая Н. К. П. Флоренский: русское гетеанство // ВФ. 2003. № 3. С. 97–116.

62

Бонецкая Н. К. С. Булгаков в Крыму. С. 48.

63

Булгаков С. У стен Херсониса//Символ (Париж). 1991. № 25. С. 169.

64

Ср. слова С. Булгакова в письме к П. Флоренскому от 26 июля 1916 г. из Кореиза о том, что море «софийно. Но <…> морское волнение есть дурная бесконечность, и дурная бесконечность есть существенно женское начало (Ахамот)» (Переписка священника П. А. Флоренского со священником С. Н. Булгаковым. Томск, 2001. С. 112).

65

Дюбуа де Монпере Ф. Несколько слов о географии и древней истории крымского побережья ⁄ Пер. с фр. Т. М. Фадеевой // Фадеева Т. М. Крым в сакральном пространстве. С. 299.

66

Там же. С. 238–239.

67

Овидий. Письма с Понта. Кн. 3. П. Котте Максиму ⁄ Пер. 3. Морозкиной // Овидий. Элегии и малые поэмы. М.: Художественная литература, 1973. С. 455.

68

Фадеева Т. М. Крым в сакральном пространстве. С. 247.

69

Там же. С. 259. Автор цитирует фольклорную повесть о «Хищении венца Русова» – источник сведений для нее о Царь-Девице.

70

См. письма А. Герцык к В. Гриневич этого периода (Сестры Герцык. Письма. С. 99—106). Особенно важно для понимания данного стихотворения письмо от 6 февраля 1908 г. (с. 102–103), в котором Аделаида передает подруге разговор с «В. И. и А. М.», раскрывшими ей ее мистическое призвание.

71

Письмо А. Герцык к В. Гриневич от 9 февраля 1908 г. // Сестры Герцык. Письма. С. 104.

72

См.: Герцык Е. Мой Рим // Герцык Е. Воспоминания. С. 291.

73

Герцык Е. Воспоминания. С. 104.

74

См.: Отчет Высших женских курсов в Москве за 1903–1904 учебный год. М., 1905. Приводимые нами сведения о курсах взяты из этого издания.

75

Там же. С. 45.

76

См.: Герцык Е. Записные книжки (запись от 3 февраля 1903 г.). С. 187.

77

Новгородцев П. Предисловие // Проблемы идеализма. М., 1902. С. IX.

78

Флоровский Г. В. Памяти П. И. Новгородцева. Цит. по: Соболев А. В. Павел Иванович Новгородцев // Новгородцев П. И. Об общественном идеале. М., 1991. С. 6.

79

Цит. по: Там же.

80

Название программной статьи Новгородцева 1920-х гг.

81

Новгородцев П. Нравственный идеализм в философии права // Проблемы идеализма. С. 281.

82

Там же. С. 274, 279.

83

Новгородцев П. Нравственный идеализм в философии права. С. 283, 282 соотв.

84

Там же. С. 282.

85

2 Новгородцев П. И. Об общественном идеале // Новгородцев П. И. Об общественном идеале. С. 163–164.

86

Новгородцев П. Нравственный идеализм в философии права. С. 283.

87

Там же. С. 287.

88

Там же. С. 288.

89

«Идеализм» Новгородцева – этико-правовое учение, опирающееся на вечные идеалы истины, добра и красоты. Это стоит повторить по причине многозначности данного термина в контексте русской мысли Серебряного века. Так, слово «идеализм» П. Флоренский связывал с «идеями» Платона и, рассуждая о платонизме в статье «Смысл идеализма», сводил в конце концов эти платоновские «идеи» к обликам тех божеств, с которыми вступали в контакт посвященные в Элевзинские таинства.

90

Новгородцев П. Нравственный идеализм в философии права. С. 281.

91

Новгородцев П. И. Об общественном идеале. С. 163–166. Ниже ссылки на эту работу даются в основном тексте в скобках.

92

Новгородцев П. Нравственный идеализм в философии права. С. 294.

93

Новгородцев П. И. Об общественном идеале. С. 189.

94

Новгородцев П. И. Демократия на распутьи (1923)//Новгородцев П. И. Об общественном идеале. С. 544, 553.

95

Новгородцев П. И. Восстановление святынь // Там же. С. 579.

96

Новгородцев П. И. Демократия на распутьи. С. 552.

97

Там же. С. 579.

98

Новгородцев П. И. Восстановление святынь. С. 579.

99

Новгородцев П. И. Демократия на распутьи. С. 557.

100

Новгородцев П. И. Восстановление святынь. С. 564.

101

Там же. С. 580.

102

Там же.

103

Новгородцев П. И. Восстановление святынь. С. 579.

104

См.: Сестры Герцык. Письма. С. 197.

105

См. в связи с этим нашу статью «Женщина-мыслитель» (ВФ. 2007. № 9. С. 108–123).

106

См.: Герцык Е. Записные книжки (запись, датированная июлем 1904 г.). С. 195.

107

Герцык Е. Записные книжки. С. 187. Ниже в данном разделе ссылки на дневники Е. Герцык мы приводим в основном тексте в скобках.

108

Эти события описаны Е. Герцык в «Воспоминаниях» (глава «Рождение поэта»).

109

Герцык Е. Мой Рим. С. 269.

110

Там же.

111

Герцык Е. Оттуда (из писем старого друга, 1930–1937). Письмо от 12/IX.36 // Герцык Е. Воспоминания. С. 319.

112

Ницше Ф. Так говорил Заратустра. С. 147.

113

Кант И. Пролегомены ко всякой будущей метафизике, могущей возникнуть в смысле науки ⁄ Пер. В. Соловьева. М., 2008. С. 78.

114

Шестов Л. Апофеоз беспочвенности. М., 2004. С. 38. Эта книга Шестова вышла в свет в 1905 г., но Шестов ранее мог делиться с Евгенией своими идеями во время их бесед.

115

В трактате «Имеславие как философская предпосылка» Флоренский рассуждает о «познавательном браке» двух «бытий» – «познающего духа» и «познаваемого мира», – «браке», «от которого рождается третье, ребенок» – истина, закрепляемая средствами языка в широко понятом имени (см.: Флоренский П. А. Имеславие как философская предпосылка // Флоренский П. А. У водоразделов мысли. М., 1990. С. 285, 286).

116

Когда Е. Герцык утверждает, что «оценивая, мы сами творим ценности» (с. 200), то она переходит на язык фрейбургского неокантианства (Г. Риккерт, В. Виндельбанд).

117

См. раздел «Семь печатей (или: пение о Да и Аминь)» «Заратустры» Ницше с рефреном «Ибо я люблю тебя, о Вегность!» (Ницше Ф. Так говорил Заратустра. С. 166–169).

118

Ср.: Герцык Е. Записные книжки (запись от 27 апреля 1915 г.). С. 247.

119

Герцык Е. Записные книжки (запись от 7 января 1909 г.). С. 215.

120

См. в связи с этим нашу статью: «П. А. Флоренский: русское гётеанство» (ВФ. 2003. № 3. С. 97–116).

121

Герцык Е. Мой Рим. С. 267.

122

Там же.

123

Понятие «дионисийства» встречается у Е. Герцык еще до ее знакомства с русским дионисийцем Вяч. Ивановым в 1905 г. См.: Герцык Е. Записные книжки (запись от 17 апреля 1903 г.). С. 188.

124

Евгения была постоянной читательницей «Мира искусства», о чем мы узнаём из главы «Лев Шестов» ее «Воспоминаний» (с. 104).

125

Андрей Белый. Символизм как миропонимание // Андрей Белый. Символизм как миропонимание: Сб. статей. М.: Республика, 1994. С. 246.

126

Герцык Е. Оттуда (письмо от 7 января 1937 г.). С. 326.

127

Ср.: «Не помню, в 1900 или 1901 году умерли Ницше и Соловьев, и для меня лично это были важные моменты, точно впервые толкнувшие меня к тому, к чему и сейчас иду» (Письмо Е. Герцык Л. Шестову от 18 января 1925 г. из Судака // Сестры Герцык. Письма. С. 648).

128

За основу Евгенией был взят единственный на тот момент вариант фрагментарной «Воли к власти», составленный сестрой мыслителя Е. Ферстер-Ницше.

129

Бердяев Н. Русская идея // О России и русской философской культуре. М., 1990. С. 241, 246, 121.

130

Ницше Ф. Веселая наука ⁄ Пер. К. А. Свасьяна // Ницше Ф. Соч.: В 2 т. М., 1990. Т. 1. С. 592–593.

131

Философия Шестова, можно сказать, вообще стоящая под знаком Ницше, христианской не является и выражает попытку ветхозаветно-библейского сознания преодолеть ницшевские парадоксы.

132

В своей книге «Пути русского богословия» о. Георгий Флоровский усматривает богословское начало фактически у всех русских мыслителей, – мы присоединяемся к такому пониманию, называя «богословскими» ряд самобытных – внецерковных философских учений.

133

Герцык Е. Воспоминания. С. 61.

134

Андрей Белый. Символизм как миропонимание. С. 250.

135

См.: Ницше Ф. Человеческое, слишком человеческое ⁄ Пер. С. Л. Франка // Ницше Ф. Соч.: В 2 т. Т. 1. С. 247–248.

136

Гераклит. Фрагменты (фрагмент 93 [52 DK, bl]) // Фрагменты ранних греческих философов. Ч. 1. М.: Наука, 1989. С. 242.

137

Герцык Е. О Ницше и Вейнингере (Рукопись из архива сестер Герцык). Мысли данного фрагмента напоминают об ивановской концепции феномена Ницше. Так что текст этот, вполне возможно, является записью лекции или беседы Иванова («Бог» в приведенной выдержке при этом оказывается Дионисом).

138

Трагическим от природы душевным строем обладала скорее Аделаида Герцык. См. в связи с этим раздел «У истоков мировой скорби» нашей монографии «Русская Сивилла…» (с. 150–182).

139

Ср.: «Я, последний ученик философа Диониса…» (Ницше Ф. Сумерки идолов // Ницше Ф. Соч.: В 2 т. Т. 2. С. 629).

140

Так сам Ницше называет себя в книге «По ту сторону добра и зла» (см.: Там же. С. 315).

141

Ницше Ф. К генеалогии морали ⁄ Пер. К. А. Свасьяна // Там же. С. 461.

142

Ницше Ф. По ту сторону добра и зла ⁄ Пер. Н. Полилова. С. 350.

143

См.: Ницше Ф. К генеалогии морали. С. 427–429.

144

Фрейд 3. Введение в психоанализ: Лекции. Лекция 24. М.: Наука, 1991. С. 248.

145

Фрейд 3. Введение в психоанализ. Лекция 18. С. 176.

146

Фрейд 3. Введение в психоанализ. Лекция 18. С. 181.

147

См. письмо Е. Герцык к Шестову от 18 января 1925 г. из Судака (Сестры Герцык. Письма. С. 648).

148

Герцык Е. Воспоминания. С. 106–107.

149

См.: Булгаков С. Н. Некоторые черты религиозного мировоззрения Л. И. Шестова//Булгаков С. Н. Соч.: В 2 т. М., 1993. Т. 1. С. 519–537; Бердяев Н. А. Древо жизни и древо познания // Путь (Париж). 1929. № 18. С. 88–106.

150

Герцык Е. Воспоминания. С. 104.

151

В текстах Шестова используется иная, нежели сегодня, транслитерация фамилий двух философов – «Нитше» и «Киркегард» (мы привыкли к «Ницше» и «Кьеркегор»).

152

Баранова-Шестова Н. Жизнь Льва Шестова. Париж, 1983. Т. 1. С. 22.

153

Герцык Е. Воспоминания. С. 55.

154

Там же. С. 104.

155

См. наше исследование «Л. Шестов и Ф. Ницше» (ВФ. 2008. № 8. С. 113–133).

156

Цит. по: Баранова-Шестова Н. Жизнь Льва Шестова. Т. 1. С. 31–32.

157

Там же. С. 9, 10.

158

Ср.: «Соловьев “прощал” Достоевскому подпольного человека за старца Зосиму, не замечая, по-видимому, что настоящий святой – это вечно мятущийся человек из подполья и что старец Зосима – только обыкновенный лубок: голубые глаза, тщательно расчесанная борода и золотое колечко вокруг головы» (Шестов Л. Умозрение и Апокалипсис. Религиозная философия Вл. Соловьева (1927) // Шестов Л. Умозрение и откровение. Париж: YMCA-Press, 1964. С. 66).

159

Название книги Ницше «Der Antichrist» в равной мере может быть переведено как «антихрист» и «антихристианин». Приведу суждение, оправдывающее первую версию, принадлежащее современному переводчику и знатоку Ницше К. Свасьяну (в преамбуле к примечаниям к «Антихристу»): «Предпочесть вариант “Антихристианин” <…> значит принизить смысл события до слишком популярного восприятия; чем же будет отличаться тогда “антихристианин” Ницше от “антихристиан”, скажем, Бисмарка, Эрнста Геккеля, Поля Лафарга <…>? К тому же вариант “Антихриста” недвусмысленно авторизован самим писателем. В письме к Мальвиде фон Мейзебург от 3–4 апреля 1883 г.: “Угодно ли Вам услышать одно из новых моих имен? В церковном языке существует таковое: я есмь… Антихрист” (Вг. 6, 357). К Петеру Гасту от 26 августа того же года: “Aut Christus, aut Zaratustra! [или Христос, или Заратустра! (лат.)] Или по-немецки: речь идет о старом, от века предсказанном Антихристе…” (Вг. 6, 436)» (Ницше Ф. Соч.: В 2 т. Т. 2. С. 804).

160

Шестов Л. Добро в учении гр. Толстого и Ф. Нитше // ВФ. 1990. № 7. С. 127.

161

См.: Баранова-Шестова Н. Жизнь Льва Шестова. Т. 1. С. 316.

162

Шестов Л. Добро в учении гр. Толстого и Ф. Нитше. С. 97. Ниже ссылки на это издание даются в основном тексте в скобках.

163

Бердяев Н. Древо жизни и древо познания. С. 101.

164

Там же. С. 105.

165

Ср. слова Шестова из его беседы с Б. Фонданом: «Он (Бердяев. – Н. Б.) всегда упрекал меня в шестовизации авторов, о которых я говорю» (цит. по: Баранова-Шестова Н. Жизнь Льва Шестова. Т. 1. С. 58).

166

Шестов Л. Власть ключей // Шестов Л. Соч.: В 2 т. М., 1993. Т. 1. С. 153.

167

Шестов Л. Добро в учении гр. Толстого и Ф. Нитше. С. 68.

168

См. преамбулу К. Свасьяна к его примечаниям к трактату Ницше «Человеческое, слишком человеческое» (Ницше Ф. Соч.: В 2 т. Т. 1. С. 790–791).

169

От очевидной для нас христианской критики этого софистического, рассчитанного отчасти на эпатаж представления Шестова мы воздержимся: было бы тривиальным указание на возможность мученичества безблагодатного (неблагоразумный разбойник) и т. п.

170

Заметим, что понятие маски также выступает в качестве категории для описания феномена Ницше в статье К. Свасьяна «Фридрих Ницше: мученик познания», являющейся вступлением к используемому нами двухтомнику трудов Ницше. В частности, безумие Ницше К. Свасьян объясняет распадом его Я – исчезновением личности в игре ницшевских литературных масок.

171

Шестов Л. Добро в учении гр. Толстого и Ф. Нитше. С. 113. Ниже ссылки на это издание даются в основном тексте в скобках.

172

Концовка Нагорной проповеди (Мф 5: 45), где Христос заповедует любить врагов наравне с ближними и уподобляться в этом Богу, повелевающему «солнцу Своему восходить над злыми и добрыми».

173

Бердяев Н. Древо жизни и древо познания. С. 98.

174

Шестов Л. Достоевский и Нитше (философия трагедии) // Шестов Л. Соч. М.: Раритет, 1995. С. 105. Ниже ссылки на это издание даются в самом тексте в скобках.

175

См.: Шестов Л. Достоевский и Нитше (философия трагедии). С. 24–25.

176

Ницше Ф. Человеческое, слишком человеческое. С. 234.

177

Черновой набросок Ницше к анализируемому нами Предисловию (Ницше Ф. Соч.: В 2 т. Т. 1. С. 793, примеч. 4).

178

Ницше Ф. Человеческое, слишком человеческое. С. 237.

179

Там же. С. 234.

180

Напр., в изд.: Манн Т. Доктор Фаустус ⁄ Пер. с нем. С. Апта и Наталии Ман. М., 1959. С. 271 и далее.

181

Шестов Л. Достоевский и Нитше… С. 107.

182

Ницше Ф. Человеческое, слишком человеческое. С. 234–235, 793 (примеч. 4).

183

Черновая запись к «Человеческому, слишком человеческому» цит. по: Ницше Ф. Соч.: В 2 т. Т. 1. С. 793. Внутренняя цитата принадлежит самому Ницше: он отсылает читателя к афоризму 34 «Человеческого, слишком человеческого».

184

Свасьян К. Фридрих Ницше: мученик познания // Ницше Ф. Соч.: В 2 т. Т. 1. С. 31.

185

По Шестову, дьявольское искушение, приведшее, согласно Библии, к грехопадению и утрате человеком изначальной свободы, означало не что иное, как познание добра и зла.

186

Бердяев Н. Древо жизни и древо познания. С. 102.

187

См.: Шестов Л. На весах Иова. Париж, 1929. С. 199–200.

188

Бердяев Н. Древо жизни и древо познания. С. 98.

189

Шестов Л. Sola fide – только верою. Париж: YMCA-Press, 1966. С. 252–253, 248 соотв.

190

Шестов Л. Добро в учении гр. Толстого и Ф. Нитше. С. 86. Ниже ссылки на это издание даются в основном тексте в скобках.

191

Герцык Е. Оттуда (из писем старого друга). С. 319, 335, 312, 316 соотв.

192

Герцык Е. Воспоминания. С. 105.

193

См.: Бердяев Н. Русская идея. С. 241, 246, 121 соотв.

194

Эта характеристика, данная Ницше Хайдеггером в его речи 27 мая 1933 г. при вступлении в должность ректора университета Фрейбурга-ин-Брейсгау, приводится А. В. Михайловым в его предисловии к публикации статьи Хайдеггера «Слова Ницше “Бог мертв”» (ВФ. 1990. № 7. С. 140).

195

Хайдеггер М. Слова Ницше «Бог мертв» ⁄ Пер. А. В. Михайлова// Там же. С. 147.

196

Герцык Е. Воспоминания. С. 64.

197

К счастью, Евгения не упорствовала в ней, ее убеждения вообще отличались переменчивостью. Так, приняв в 1911 г. православное миропомазание, она признала «старого Бога».

198

Герцык Е. Воспоминания. С. 106.

199

Ср., напр.: «И все же он мне ближе стольких. Проблематичность всего, эта бездна под ногами, ставшая привычным уютом; сокрушитель старых истин, превратившийся в доброго дядюшку!» Это – в «Воспоминаниях» Евгении (с. 107), которую Шестов не смог «по-отечески» вдохновить и укрепить своими отрицательными императивами, но давал временное прибежище в своей «бездне», более «уютной», чем дионисийские вихри, закружившие богоискательницу. – А вот суждение Бердяева: «Потерявшая всякую надежду беспочвенность превращается в своеобразную систему успокоения, ведь абсолютный скептицизм так же может убить тревожные искания, как и абсолютный догматизм» (цит. по: Баранова-Шестова Н. Жизнь Льва Шестова. Т. 1. С. 74–75).

200

Бердяев Н. Трагедия и обыденность // Там же. С. 76.

201

Там же. С. 75.

202

См.: Шестов Л. Добро в учении гр. Толстого и Ф. Нитше. С. 100, 98–99 соотв.

203

Трактат «Гефсиманская ночь. Философия Паскаля» был напечатан в журнале «Современные записки» (1924. № 19, 20), а «Неистовые речи. Об экстазах Плотина» – в журнале «Версты» (1926. № 1). Тексты Шестова Евгения получала, возможно, от четы Гершензонов, с которыми поддерживала дружбу.

204

Письмо Е. Герцык Л. Шестову от 30 апреля 1925 г. // Сестры Герцык. Письма. С. 649. Аделаида Герцык скончалась в том же году в июне.

205

Шестов Л. Гефсиманская ночь (философия Паскаля) // Шестов Л. Соч.: В 2 т. М., 1993. Т. 2. С. 293.

206

Шестов Л. Афины и Иерусалим. Париж, 1951. С. 254.

207

Еще Платон говорил, что философствовать означает учиться умирать; христианское memento mori призывает к такому «философствованию» всякого человека.

208

Письмо Н. Бердяева Л. Шестову от апреля 1924 г. цит. по: Шестов Л. Соч.: В 2 т. М., 1993. Т. 2. С. 533; Бердяев Н. Древо жизни и древо познания. С. 105.

209

Ницше, по-видимому, трудно включить в этот ряд имен. «Гефсиманское борение» все же в последнем счете было молитвой. О страданиях Ницше, как они по крайней мере отразились в его произведениях, этого сказать нельзя.

210

Герцык Е. О путях // ВФ. 2007. № 10. С. 113.

211

Герцык Е. Записные книжки (запись от 7 января 1909 г.). С. 215.

212

Герцык Е. Письмо Л. Шестову от 8 апреля 1926 г. // Сестры Герцык. Письма. С. 652.

213

Герцык Е. Письмо Л. Шестову от 8 апреля 1926 г. С. 652.

214

Письмо Л. Шестова от 14 мая 1926 г. к Е. Герцык см.: Герцык Е. Воспоминания. С. 113.

215

См.: Там же. С. 113–114.

216

На наш взгляд, повторим, воззрения Шестова прошли через три стадии: это «философия жизни», «философия трагедии» и «философия веры».

217

Мень А., прот. Истоки религии. М., 2006. С. 239.

218

См. очерк «Мартин Бубер» (1933) в книге Шестова «Умозрение и откровение» (Париж, 1964).

219

Т. е. человек с современным мировосприятием, перенесенный в жизненную ситуацию реального Авраама. В действительности, по-видимому, в общении Авраама с Богом преобладала не вера, но имело место знание, непосредственное узрение: тогдашние люди обладали еще прямым видением духовного мира.

220

См.: Светлов Э. Магизм и единобожие. Брюссель: Жизнь с Богом, 1971. С. 179.

221

См.: Булгаков С. Н. Некоторые черты религиозного мировоззрения Л. И. Шестова. С. 526–527.

222

См.: Каббала // Философский словарь Владимира Соловьева. Ростов-на-Дону, 1997. С. 153.

223

Шестов Л. Власть ключей. Ч. II: Лабиринт // Шестов Л. Соч.: В 2 т. Т. 1. С. 126.

224

См.: Там же. Ч. I: Философия истории. С. 71.

225

В вышеупомянутой статье Булгаков пытается возражать Шестову (с. 536), но убедительности при этом не достигает. Как только произносится фраза «Бог не может…» (что бы ни заменяло многоточия), возникает та логическая ошибка, которую называют contradictio in adjecto — противоречием в определении.

226

Бердяев Н. Древо жизни и древо познания. С. 105; Булгаков С. Н. Некоторые черты религиозного мировоззрения Л. И. Шестова. С. 531.

227

Ср.: «Слово “эмуна” в Писании означает верность Бога и веру людей в Него <…>. Верить в верность Бога, когда она непостижима, – ибо она непостижима, – это человеческая вера, которую подтвердил Авраам <…>. Авраам – отец верующих, то есть – доверяющих <…>. На соответствии и взаимосвязи между “эмуна” и “эмуна”, между верностью Бога и доверием народа, основан вечный смысл обетования “этой земли”» (Бубер М. Народ и его земля//Бубер Мартин. Избранные произведения. Б. м., 1970. С. 280). Сближаясь в ориентации на живого Бога Библии, Бубер и Шестов тем не менее создали два совсем разных варианта еврейского экзистенциализма: солипсический фидеизм Шестова уже по самим первичным интуициям, – нечто совсем иное, чем диалогическое, – более того, этнографически-социальное учение Бубера.

228

Шестов Л. Афины и Иерусалим. С. 194, 192.

229

Бубер М. Еврейский гуманизм (1950) // Веление духа. Иерусалим, 1978.

230

Булгаков С. Н. Некоторые черты религиозного мировоззрения Л. И. Шестова. С. 525.

231

Прат Н. Предисловие // Бубер Мартин. Избранные произведения. С. 13.

232

Булгаков С., прот. О чудесах евангельских. М., 1994. С. 69.

233

Герцык Е. Воспоминания. С. 111.

234

Бердяев Н. Древо жизни и древо познания. С. 98.

235

Булгаков С. Н. Некоторые черты религиозного мировоззрения Л. И. Шестова. С. 519, 521.

236

Там же. С. 532.

237

Шестов Л. Афины и Иерусалим. С. 263.

238

В библейском рассказе об Аврааме в качестве теофании представлено однократное явление ему Божественной Троицы под видом трех странников (Быт 18: 1—33). Постоянные же словесные обращения Бога к Аврааму свидетельствуют о разомкнутое™ духовных чувств праотца евреев навстречу Божественным инспирациям.

239

Ср. суждения о диалогической экзистенциальности Декалога того мыслителя, чьи воззрения соотносятся с шестовскими примерно так же, как религиозные установки Моисея и Авраама: «Десять Заповедей не являются частью некоего беспристрастного кодекса, управляющего некоторой общностью людей. Их выразило Я, и обращены они к Ты. Они берут начало в этом Я, и каждая из них обращена лично к Ты. Здесь Я заповедует, а Ты – каждое Ты, которое внимает, – руководится заповедями» (Бубер М. Как нам быть с Десятью Заповедями? // Бубер Мартин. Веление духа. Иерусалим, 1978. С. 3).

240

Экзистенциальное свидетельство Булгакова о вере мы находим в его «Духовном дневнике», а не в софиологических трудах. Что же касается Флоренского, то указание на исток его веры следует искать в «Столпе…» – в главе «Геенна», где описан пережитый им опыт встречи со злом. Вера Флоренского, насколько она засвидетельствована в его текстах, была обусловлена страхом перед той самой «бездной», «апофеоз» которой предпринял Шестов.

241

См.: Михайлов А. В. Предисловие // Хайдеггер М. Слова Ницше «Бог мертв». С. 140, 142.

242

Шестов Л. Афины и Иерусалим. С. 254.

243

Ср. тезисы Ницше из «Esse homo»: «Я ученик философа Диониса…»; «Дионис против Распятого…» (Ницше Ф. Соч.: В 2 т. Т. 2. С. 694, 769).

244

Герцык Е. Записные книжки. С. 246.

245

См. в связи с этим полемические материалы, опубликованные в журнале «Вопросы философии»: Кантор В. К. Антихрист, или Ожидавшийся конец европейской истории (Соловьев contra Ницше); Хоружий С. С. Ницше и Соловьев в кризисе европейского человека; Синеокая Ю. В. Проблема сверхчеловека у Соловьева и Ницше (ВФ. 2002. № 2. Материалы Международной конференции «В. Соловьев и Ф. Ницше», состоявшейся в г. Трире 29–31 марта 2001 г.).

246

Соловьев В. Идея сверхчеловека // Соловьев В. С. Соч.: В 2 т. М., 1990. Т. 2. С. 629. Ниже ссылки на это издание даются в основном тексте в скобках.

247

См.: Платон. Пир 189D—193С ⁄ Пер. С. Апта // Платон. Избранные диалоги. М., 1965. С. 139–144.

248

Соловьев В. С. Смысл любви // Соловьев В. С. Соч.: В 2 т. Т. 2. С. 517. Ниже ссылки на это издание даются в основном тексте в скобках.

249

О сверхчеловеке у Ницше говорится уже в статье Соловьева 1897 г. «Словесность или истина?», процитированной нами выше.

250

Соловьев В. С. Жизненная драма Платона // Соловьев В. С. Соч.: В 2 т. Т. 2. С. 620, 616 соотв. Ниже в данном разделе ссылки на это издание даются в основном тексте в скобках.

251

Флоровский Г., прот. Пути русского богословия. Киев, 1991. С. 464. От этого «проекта» – вообще от всяких замыслов «деятельного магизма» Там же. С. 465) Соловьев отрекается в своем последнем произведении – в «Трех разговорах», где в качестве критерия религиозной истины выдвигается образ Христа.

252

Соловьев В. С. Жизненная драма Платона. С. 619.

253

Биограф и племянник мыслителя С. М. Соловьев приводит в своей книге «Владимир Соловьев. Жизнь и творческая эволюция» соответствующий чертеж В. Соловьева, приложенный к рукописи его сочинения «Sophie» (1876). См. современное издание труда С. М. Соловьева: М., 1997. С. 109.

254

В «Чтениях о Богочеловечестве» Соловьев использует этот миф со всем его многоступенчатым сюжетом: отпадение Софии от Бога и возврат ее назад – ключевые для Соловьева сюжетные перипетии. Миф Валентина о Божественной Плероме и Софии дошел до новейшего времени благодаря полемическому труду св. Иринея Лионского «Пять книг против ересей».

255

См.: Каббала // Философский словарь Владимира Соловьева. С. 154.

256

В статье «Каббала» Соловьев рассуждает о целом ряде принципиальных возможностей сведения десяти «сефирот» к меньшему числу «лиц».

257

К счастью, повторим, «андрогин» был «снят» в творчестве Соловьева «Повестью об антихристе».

258

См.: Маковский С. К. Последние годы Владимира Соловьева // Книга о Владимире Соловьеве. М., 1991. С. 250.

259

Цит. по: Соловьев С. М. Владимир Соловьев. Жизнь и творческая эволюция. С. 264.

260

Ср. стихотворение Соловьева «В тумане утреннем…» (1884).

261

Подробно о неоязычестве Иванова и Волошина (также в связи с проблемой судьбы в России сочинений Ницше) говорится в наших статьях «Боги Греции в России» (ВФ. 2006. № 7. С. 113–128) и «Эстетика М. Волошина» (Там же. 2007. № 1. С. 115–130).

262

Образцы медиумического письма можно найти в книге С. М. Соловьева (с. 97 и далее).

263

Там же. С. 215.

264

Там же. С. 242.

265

Соловьев В. С. Об упадке средневекового миросозерцания // Соловьев В. С. Соч.: В 2 т. Т. 2. С. 348–350.

266

Бердяев Н. Самопознание. М., 1990. С. 165, 166.

267

Бердяев Н. А. Смысл творчества // Бердяев Н. А. Философия свободы. Смысл творчества. М., 1989. С. 323.

268

Там же. С. 261.

269

См.: Бердяев Н. Смысл творчества. С. 301 и далее. Ниже в данном разделе ссылки на это издание даются в основном тексте в скобках.

270

Бердяев Н. О назначении человека. М., 2006. С. 420.

271

«Башенной» секте Иванова мы посвятим третью главу нашей книги.

272

С другой стороны, у обоих мыслителей (как и у автора «Заратустры») речь идет и об эволюционном задании для всего человечества. Превращение людей в андрогинов видится им скорее в эволюционном будущем, но эволюционная сторона антропологии осталась у них в зачаточном состоянии.

273

Иванов Вяч. Anima // Иванов Вяч. Собр. соч.: В 4 т. Т. I. Брюссель, 1971. С. 271.

274

Иванов Вяч. Ты еси // Иванов Вяч. Собр. соч.: В 4 т. Т. I. С. 264.

275

В частности, это история Агавы, легшая в основу «Вакханок» Еврипида. Кроме того, Иванов использует свой любимый миф о лабиринте, который в лирике («Песни из Лабиринта») он прилагал к себе самому (видимо, с оглядкой на Ницше).

276

Иванов Вяч. Ты еси. С. 264.

277

Иванов Вяч. Ты еси. С. 267.

278

Там же. С. 265.

279

Там же.

280

Прецедент такого рода религиоведческих изысканий мы находим уже у Соловьева. Ср. его воистину «теософское» стихотворение, приуроченное к Пасхе 1887 г.:

Друг мой! прежде, как и ныне,

Адониса отпевали.

Стон и вопль стоял в пустыне,

Жены скорбные рыдали.

Друг мой! прежде, как и ныне,

Адонис вставал из гроба,

Не страшна его святыне

Вражьих сил слепая злоба. <…>

Финикийский бог Адонис, «прелестный баловень Киприды» (Пушкин), замещает собой в сознании Соловьева воскресшего Христа.

281

См.: Ницше Ф. Так говорил Заратустра. С. 55.

282

Иванов Вяч. Ты еси. С. 268.

283

Так, 2 (15) августа 1909 г. она писала Иванову: «Я только недавно <…> осознала вину своей женскости <…>. Так страшно хочется даже внешне изменить облик, стать “мужем”» (Сестры Герцык. Письма. С. 585).

284

Иванов Вяч. Ты еси. С. 268.

285

Вот стихотворение «Сильс-Мария» в переводе К. Свасьяна (см.: Ницше Ф. Соч.: В 2 т. Т. 1. С. 718):

Здесь я засел и ждал в беспроком сне

По ту черту добра и зла, и мне

Сквозь свет и тень мерещились с утра

Слепящий полдень, море и игра.

И вдруг, подруга! я двоиться стал —

И Заратустра мне на миг предстал…

286

Иванов Вяч. Anima. С. 293.

287

Иванов Вяч. Ницше и Дионис (1904) // Иванов Вяч. Родное и вселенское. М., 1994. С. 34.

288

Там же.

289

Там же. С. 32.

290

Герцык Е. О Ницше и Вейнингере (архив сестер Герцык).

291

Герцык Е. Воспоминания. С. 38.

292

Поля рукописей соловьевских трактатов были испещрены т. наз. автоматическим письмом: во время работы Соловьев временами впадал в некое особенное состояние – переживал себя в качестве медиума «Софии», речи которой, порой загадочные, он прилежно фиксировал.

293

Бердяев Н. А. Смысл творчества. С. 323.

294

«В создании психологического портрета антихриста Соловьев опирается прежде всего на ницшевский образ сверхчеловека» (Кантор В. К. Антихрист, или Ожидавшийся конец европейской истории (Соловьев contra Ницше). С. 23).

295

Об этом подробно говорится в нашем исследовании «“Homo faber” и “homo liturgus” (философская антропология П. Флоренского)» (ВФ. 2010. № 3. С. 90–109).

296

См.: Булгаков С. Н. Иван Карамазов как философский тип // Булгаков С. Н. Соч.: В 2 т. Т. 2. С. 25.

297

Бердяев Н. А. Этическая проблема в свете философского идеализма // Проблемы идеализма. М., 1902. С. 108.

298

См. в связи с этим нашу статью «Боги Греции в России».

299

Волошин М. Автобиография // Волошин М. Коктебельские берега. С. 223.

300

Которая, по дерзновенной догадке Волошина, являет собой ноуменальный «лик самой России» (стихотворение «Владимирская Богоматерь»).

301

О влиянии на Волошина идей трактата Ницше «Рождение трагедии из духа музыки» говорится в уже упомянутой нашей статье «Боги Греции в России», а также в работе «Эстетика М. Волошина» (ВФ. 2007. № 1. С. 115–130).

302

Герцык Е. Воспоминания. С. 107.

303

Там же. С. 118.

304

См. статью Волошина «“Эрос” Вячеслава Иванова» (сб. «Лики творчества»).

305

Письмо от 14 (27) мая 1913 г. // Сестры Герцык. Письма. С. 523.

306

Герцык Е. Воспоминания. С. 131. Ниже в данном разделе ссылки на это издание даются в основном тексте в скобках.

307

Герцык Е. Записные книжки (запись от 7 января 1909 г.). С. 215.

308

Очевидно, что новейший путь к нему, как и к Дионису, был расчищен Ницше, который именовал себя Антихристом.

309

Источник этого мифа нам установить не удалось.

310

Герцык Е. Воспоминания. С. 130.

311

Ср. концовку «Esse homo» – сочинения, в котором выплеснулось бессознательное Ницше: «– Поняли ли меня? – Дионис против Распятого…»

312

Брюсов В. «3. Н. Гиппиус» (1901).

313

См.: Сестры Герцык. Письма. С. 416–417.

314

Ср.: «В. Иванов был виртуозом в овладении душами людей. Его пронизывающий змеиный взгляд на многих, особенно на женщин, действовал неотразимо» (Бердяев Н. Самопознание. С. 145). Бердяев подметил также ивановский вампиризм в отношении к людям, чем, по-видимому, и объясняется то черное отчаяние, в которое мало-помалу погружалась Евгения по мере ее подчинения «христианскому учителю».

315

«Завоевать себе свободу и священное Нет даже перед долгом – для этого, братья мои, нужно стать львом» (Ницше Ф. Так говорил Заратустра. С. 19).

316

Герцык Е. Записные книжки (запись от 16 августа 1908 г.). С. 207. Ниже ссылки даются в основном тексте в скобках.

317

Не московская ли обитель Марфы и Марии, где в 1911 г. Евгения примет православие?

318

Имя «Евгения» означает «благородная».

319

Бердяев Н. Самопознание. С. 144.

320

См. письмо Бердяева Иванову от 22 июня (1908 г.?) // Взыскующие Града. М., 1997. С. 166–167.

321

См. письмо Бердяева Иванову от 17 марта 1910 (1911?) г. // Новый мир. 1990. № 1. С. 231–232.

322

Там же.

323

Цит. по: Сестры Герцык. Письма. С. 703–704.

324

См. письмо Е. Герцык Вяч. Иванову от 16 февраля 1909 г. // Сестры Герцык. Письма. С. 572.

325

В соответствии с пиетическим христианством С. М. Лубны-Герцык, ее дочери Аделаида и Евгения считали себя лютеранками.

326

Протестантское крещение православной Церковью признается.

327

См.: Сестры Герцык. Письма. С. 596.

328

Герцык Е. Воспоминания. С. 159.

329

Бердяев Н. А. Этическая проблема в свете философского идеализма. С. 127.

330

Там же. С. 120, 121.

331

Бердяев Н. Древо жизни и древо познания. С. 101.

332

Бердяев Н. О новом религиозном сознании (1905) // Бердяев Н. Sub specie aeternitatis. СПб., 1907. С. 372.

333

Бердяев Н. А. Этическая проблема в свете философского идеализма. С. 122.

334

Бердяев Н. К. Леонтьев – философ реакционной романтики // Бердяев Н. Sub specie aeternitatis. С. 322.

335

Гайденко П. П. Прорыв к трансцендентному. Новая онтология XX века. М., 1997. С. 457.

336

Бердяев Н. К. Леонтьев – философ реакционной романтики. С. 322.

337

Бердяев Н. О новом религиозном сознании. С. 370.

338

Бердяев Н. О реализме (вместо предисловия) // Бердяев Н. Sub specie aeternitatis. С. 190.

339

Бердяев Н. А. Этическая проблема в свете философского идеализма. С. 120.

340

Там же. С. 131.

341

Флоренский П., свящ. Из богословского наследия//Богословские труды. Вып. XVII. М., 1977. С. 136–137.

342

Там же. С. 141.

343

Там же. С. 140, 141.

344

Там же. С. 142.

345

Флоренский П., свящ. Имена. М., 1993. С. 224, 227 соотв.

346

Оправдывая «безумную жажду жизни», Бердяев возводил ее к Дионису: «Это Бог Дионис дает о себе знать, тот самый, которому Ницше воздвиг такой прекрасный памятник во всех своих творениях, и он властно призывает к жизни» (Бердяев Н. А. Этическая проблема в свете философского идеализма. С. 131). Подчеркнем, что речь у всех сторонников обновленной религии шла в подобных случаях не об оправдании как снисхождении к слабости человеческой природы, но о включении качеств, прежде считавшихся едва ли не животными, в круг религиозных добродетелей.

347

Бердяев Н. К. Леонтьев – философ реакционной романтики. С. 322.

348

Бердяев Н. О новом религиозном сознании. С. 341.

349

Бердяев Н. О новом религиозном сознании. С. 341.

350

Подзаголовок «Антихриста» Ницше.

351

Шестов Л. Potestas clavium // Шестов Л. Соч.: В 2 т. Т. 1. С. 255–256.

352

Там же. С. 256.

353

Ницше Ф. Так говорил Заратустра. С. 8.

354

Там же. С. 207.

355

Ср. шестовское замечание в «Вячеславе Великолепном» о том, что в бердяевской антроподицее ему явственно слышится слово «Uebermensch» (см.: Шестов Л. Potestas clavium. С. 256).

356

См.: Михайлов А. В. Предисловие // Хайдеггер М. Слова Ницше «Бог мертв». С. 142–143.

357

Бердяев Н. А. Смысл творчества. С. 522.

358

Ср.: Бердяев Н. А. О назначении человека. С. 448.

359

См.: Герцык Е. Записные книжки (мартовская запись 1915 г.). С. 244.

360

Бердяев Н. А. Смысл творчества. С. 256.

361

Шиллер Ф. Желание ⁄ Пер. В. А. Жуковского.

362

Бердяев Н. Самопознание. С. 170.

363

Бердяев Н. Самопознание. С. 160.

364

Тогда как приверженность философа «мистической Церкви Христовой» есть осознанное и поднятое на высшую ступень ощущение его матерью того, что «перегородки» между традиционными конфессиями до неба не доходят.

365

Бердяев Н. А. Смысл творчества. С. 387.

366

Там же. С. 389.

367

См.: Ницше Ф. Антихрист. Фр. 16 // Ницше Ф. Соч.: В 2 т. Т. 2. С. 642.

368

Бердяев Н. А. Смысл творчества. С. 388.

369

Ницше Ф. Антихрист. С. 673.

370

Бердяев Н. Самопознание. С. 166.

371

Бердяев Н. А. Смысл творчества. С. 329.

372

«Ich weiss, dass ohne mich / Gott nicht ein Nu kann leben. / Werd ich zu nicht, er muss / von Noth den Geist aufgeben».

373

Бердяев H. Самопознание. C. 166.

374

Бердяев H. А. Смысл творчества. С. 328.

375

Там же. С. 331.

376

Богословие Бердяева, которое он возводит к германским мистикам, в итоге упирается в Каббалу – в ее вариант XVI в., помеченный именем Исаака Лурия. Ключевой для данной концепции является идея цимцума – Божественного «отступления», ухода Бога в Себя, дабы дать место тварному миру и предоставить ему свободу в лице человека. Цимцум в принципе возможно усмотреть как в акте сотворения мира, так и на любом этапе мировой истории, что, собственно, и имеет место в бердяевском деизме. Как известно, к Каббале восходит учение столь любимого Бердяевым Якоба Бёме. О скрытом влиянии лурианской Каббалы на русскую мысль Серебряного века см. в нашей статье «К истокам софиологии» (ВФ. 2000. № 4. С. 70–80).

377

Бердяев Н. А. Смысл творчества. С. 338.

378

Бердяев Н. Самопознание. С. 196.

379

Точнее все же – перерождается бердяевское «мертвое отчаяние прийти к новой жизни через покаяние» (Бердяев Н. А. Смысл творчества. С. 387).

380

Там же.

381

Ницше Ф. Так говорил Заратустра. С. 144.

382

Бердяев Н. А. Смысл творчества. С. 454.

383

Шестов Л. Potestas clavium. С. 256.

384

Бердяев Н. А. Смысл творчества. С. 323.

385

Там же. С. 322.

386

См.: Там же. С. 323.

387

Там же.

388

Бердяев Н. А. Самопознание. С. 165.

389

Бердяев Н. Самопознание. С. 193.

390

См.: Бердяев Н. О назначении человека. С. 448.

391

Там же. С. 436.

392

Бердяев Н. А. Смысл творчества. С. 337.

393

См.: Герцык Е. Воспоминания. С. 104.

394

Бердяев Н. А. Смысл творчества. С. 337.

395

Там же. С. 497.

396

Цитата из гимна «Интернационал».

397

Бердяев Н. А. Смысл творчества. С. 497.

398

Бердяев Н. Самопознание. С. 169.

399

Бердяев Н. А. Смысл творчества. С. 487.

400

Бердяев Н. А. Смысл творчества. С. 393.

401

Бердяев Н. А. Спасение и творчество (два понимания христианства) // Путь. 1926. № 2 (см. репринтное издание: Путь. Орган русской религиозной мысли. Книга 1 (I–VI). М.: Информ-Прогресс, 1992. С. 172).

402

Бердяев Н. А. Смысл творчества. С. 395.

403

Там же. С. 393.

404

Протоколы семинаров отца Сергия Булгакова о Софии Премудрости Божией // Братство Святой Софии. М.; Париж, 2000. С. 135.

405

См.: Ницше Ф. Человеческое, слишком человеческое. С. 333–335.

406

Бердяев Н. А. Смысл творчества. С. 394–395.

407

Ср.: Ницше Ф. Так говорил Заратустра. С. Т1.

408

Шестов Л. Potestas clavium. С. 256.

409

См.: Гайденко П. П. Прорыв к трансцендентному. С. 448–467.

410

Там же. С. 465.

411

Там же.

412

Разумеется, соотнося учение Бердяева с древними ересями, мы задаемся исключительно исследовательской, описательной целью. Прецедентом и образцом нам здесь служит ход мысли С. Булгакова, продемонстрированный им в книге «Трагедия философии», в которой «история новейшей философии предстает в своем подлинном религиозном естестве, как христианская ересиология <…>» (Булгаков С. Н. Трагедия философии // Булгаков С. Н. Соч.: В 2 т. М., 1993. Т. 1. С. 311).

413

Так была названа книга П. Флоренского «Столп и утверждение Истины» одним из оппонентов при защите ее в качестве магистерской диссертации в Московской Духовной академии.

414

Мы ориентируемся на изложение этого мифа в изд.: Поснов М. Э. История христианской Церкви. Брюссель, 1964. С. 152–156 (репринт – Киев, 1991). См. также статью «Манихейство» в изд.: Философский словарь Владимира Соловьева. С. 269–274. Соловьев приводит классические источники сведений о манихеях, а также современную ему литературу вопроса.

415

Впервые внутренний свет Бердяев увидел в состоянии предгрозового томления: «Тьма сгустилась, но в моей душе вдруг блеснул свет»; примерно к этому времени Бердяев относит свое обращение в христианство. Второй случай уже обсуждался выше: озарение означало переход от подавленности грехом к творческому подъему. Когда Бердяев связывал религиозный опыт с «благодатным просветлением», он подразумевал знакомое ему событие возгорания во тьме искр света. См.: Бердяев Н. Самопознание. С. 162, 196, 192 соотв.

416

Бердяев Н. А. Смысл творчества. С. 312.

417

Однако антропософия в религиозном отношении также есть «воскресшее» манихейство, о чем неоднократно говорил сам Штейнер.

418

Бердяев Н. А. Этическая проблема в свете философского идеализма. С. 127.

419

См. выше раздел «Андрогин против сверхчеловека».

420

Бердяев Н. Самопознание. С. 165.

421

Гайденко П. П. Прорыв к трансцендентному. С. 451.

422

Термины С. Хоружего. См.: Хоружий С. С. Ницше и Соловьев в кризисе европейского человека // ВФ. 2002. № 2. С. 52–68.

423

«Христос как цельный божественный организм – универсальный и индивидуальный вместе, – есть и Логос, и София» (Соловьев В. С. Чтения о Богочеловечестве (чтение седьмое) // Соловьев В. С. Соч.: В 2 т. М., 1989. Т. 2. С. 108).

424

Две природы в Иисусе Христе, согласно Халкидонскому вероопределению, соединены «неслитно, неизменно, нераздельно, неразлучно». Халкидонский догмат, под который стилизуют свои построения Соловьев и Бердяев, был принят в 451 г. на IV Вселенском соборе. См.: Поснов М. Э. История христианской Церкви. С. 412 и далее.

425

Бердяев Н. А. Смысл творчества. С. 315.

426

Там же. С. 313, 519 соотв.

427

Верь тому, что сердце скажет;

Нет залогов от небес;

Нам лишь чудо путь укажет

В сей волшебный край чудес.

Эти шиллеровские стихи весьма точно выражают настроение и даже философское содержание книги «Смысл творчества».

428

Бердяев Н. А. Смысл творчества. С. 317, 353, 309 соотв.

429

Мы уже приводили выше стихи Брюсова, точно выражающие этот пафос русского Серебряного века:

Хочу, чтоб всюду плавала

Свободная ладья,

И Господа, и Дьявола

Хочу прославить я.

430

См.: Бердяев Н. А. Смысл творчества. С. 254.

431

Ср.: «Нельзя не допускать до Нитцше – нужно пережить и преодолеть Нитцше изнутри»; «После Нитцше <…> человек должен по-новому осознать себя и оправдать свое призвание, раскрыв свою творческую природу» (Там же. С. 522, 324 соотв.).

432

Императив творчества с очевидностью проистекает из основополагающего для Ницше призыва к «переоценке всех ценностей», а вместе с тем связан с широко трактуемой им «волей к власти». Еще в раннем сочинении «О пользе и вреде истории для жизни» Ницше говорит о «творческом инстинкте» и его «мощи и мужестве» (Ницше Ф. Соч.: В 2 т. Т. 1. С. 199); книги, начиная с «Человеческого, слишком человеческого», содержат множество суждений касательно творчества. Например, Ницше разделял людей на «творческих», свободных, и «переделывающих», или «их рабов» (Ницше Ф. Злая мудрость, аф. 274//Там же. С. 763); аналогично противопоставление им «созидающих» и «правоверных» (Ницше Ф. Так говорил Заратустра // Там же. Т. 2. С. 16). Мысль Ницше о том, что «созидающий <…> дает земле ее смысл и ее будущее», «создает добро и зло и для всех вещей» (Там же. С. 141) очень близка Бердяеву. Надо думать, русский мыслитель особо выделял высказывания Ницше о философах: «истинные философы» создают ценности, потому они суть «повелители и законодатели» (Ницше Ф. По ту сторону добра и зла // Там же. С. 335).

433

Бердяев Н. А. Смысл творчества. С. 323.

434

Ср. свидетельство Бердяева: «Тема о творчестве, о творческом призвании человека – основная тема моей жизни. Постановка этой темы не была для меня результатом философской мысли, это был пережитый внутренний опыт, внутреннее озарение» (Бердяев Н. Самопознание. С. 194).

435

Мы используем русскую версию начала XX в. того корпуса фрагментов из наследия Ницше, который был собран сестрой мыслителя Е. Ферстер-Ницше и опубликован под общим названием «Воля к власти. Опыт переоценки всех ценностей» в 1901–1906 гг. В подготовке русской «Воли к власти» участвовал весь цвет Серебряного века (в т. ч. С. Франк, Вяч. Иванов, Андрей Белый, В. Брюсов, сестры А. и Е. Герцык и др.). Цитируем «Волю к власти» (в переводах Е. Соловьевой и М. Рубинштейна) по современному петербургскому изданию 2006 г. В связи с проблемой наследия Ницше и борьбы вокруг него см. монографию: Холлингдейл Р. Дж. Фридрих Ницше. Трагедия неприкаянной души ⁄ Пер. с англ. А. В. Милосердовой. М., 2004 (особ, см.: Глава 14: Переоценка. С. 331–347).

436

Бердяев Н. А. Смысл творчества. С. 288 (курсив Бердяева).

437

Там же. С. 353.

438

Там же. С. 361.

439

Там же. С. 370.

440

Там же. С. 377.

441

Там же. С. 370.

442

См.: Там же. С. 341.

443

Там же. С. 355. – Интересно беглое замечание С. Булгакова о «творческом акте» в понимании Бердяева: «В провозглашенном им (Бердяевым. – Н. Б.) “творческом акте” неразличимо сливаются, на наш взгляд, и творческий порыв, и исступление “подполья”» (Булгаков С. Н. Свет невечерний. М., 1994. С. 161). Здесь Булгаков указывает на «манихейскую» двойственность представления Бердяева о творчестве, которая характеризует и бердяевскую «свободу» («свобода в Боге» и «люциферическая» свобода).

444

См.: Бердяев Н. А. Смысл творчества. С. 533.

445

Бердяев Н. А. Смысл творчества. С. 353.

446

Там же. С. 367.

447

Там же. – Из контекста неясно, идет ли речь об «украшении» Вселенной человеком (в соответствии с этимологическим значением греческого слова «космос») или же о создании космоса «из ничего».

448

У Бердяева был страх перед «созданием автоматического, механического бытия», который усиливался в ходе технического прогресса (см. в особ, его книгу 1934 г. «Судьба человека в современном мире»): попытки в этом направлении он называл «творчеством падшего ангела» (Бердяев Н. А. Смысл творчества. С. 368). Кажется, виртуальные миры компьютерной эры очень точно отвечают идее мира, созданного человеком, о чем мечтал – и от чего одновременно предостерегал Бердяев. Привлекая богословские термины, можно сказать, что в компьютерный мир изначально, уже при его создании человеком, заложен первородный грех, зло, – чего нельзя сказать про мир, сотворенный Богом. Пребывание в компьютерном мире открывает перед человеком неограниченные возможности «идти путями зла» (А. Блок), – в особенности это относится к т. наз. «сетевым играм», погружение в которые может заменить человеку его реальную жизнь. – Демонизм же идеи клонирования (от которого предостерегает Церковь) проистекает как раз из желания создать живое существо из ничего, поставить волю и разум человека вровень с Промыслом. На взгляд метафизика, клоны лишены бытийственности, это призраки, фантомы, – действительно порождения «люциферического» бердяевского Ungrund’a.

449

Цитируем фр. 583, 617, 552, 556, 590 «Воли к власти».

450

Бердяев Н. А. Смысл творчества. С. 344, 345.

451

Там же. С. 354.

452

Там же. С. 346.

453

Там же. С. 496.

454

См. в связи с этим статью Л. Геллера «“Органопроекция”: в поисках очеловеченного мира», где сочинение Флоренского осмыслено в контексте идейных (как русских, так и европейских) исканий начала XX в. (Звезда. 2006. № 11. С. 145–156).

455

Бердяев Н. А. Смысл творчества. С. 517.

456

Сам Бердяев назвал свое учение «апофеозом творчества» в «Самопознании» (см.: Бердяев Н. Самопознание С. 204). Думается, философия творчества создавалась Бердяевым в качестве ответа и на шестовский «Апофеоз беспочвенности». В статье 1905 г. «Трагедия и обыденность» Бердяев так откликнулся на книгу Шестова, будучи ее рецензентом: «Мне жаль, что “беспочвенность” начала писать свой “Апофеоз”, тут она делается догматической <…>. Беспочвенность, трагическая беспочвенность не может иметь другого “апофеоза”, кроме религиозного <…>»; «Скажем Шестову свое “да”, примем его, но пойдем дальше в горы, чтобы творить» (цит. по: Баранова-Шестова Н. Жизнь Льва Шестова. Т. 1. С. 74–75, 76 соотв.). Бердяев говорит «да» Шестову-ницшеанцу, проблематизировавшему «беспочвенность» – «бездну», возникшую после упразднения старых ценностей философом-«молотобойцем». Идее «беспочвенности» Бердяев противопоставляет в данной выдержке идею «творчества», причем также связывает ее с Ницше – пассаж завершается ницшевским образом горного восхождения.

457

Бердяев Н. А. Смысл творчества. С. 457.

458

См.: Там же. С. 458.

459

Там же.

460

Бердяев H. А. Смысл творчества. С. 454, 459.

461

«О подражании Христу» – название классической для христианства книги католического писателя XV в. Фомы Кемпийского.

462

Бердяев Н. А. Смысл творчества. С. 520.

463

Там же. С. 519.

464

Там же. С. 573.

465

См.: Бердяев Н. А. Смысл творчества. С. 516–517.

466

Там же.

467

См.: Бердяев Н. А. О назначении человека (Глава III: Рай. По ту сторону добра и зла). С. 466 и далее.

468

См., напр., фр. 335 «Веселой науки» (Ницше Ф. Соч.: В 2 т. Т. 1. С. 655) и «Так говорил Заратустра» соотв. (Там же. Т. 2. С. 83).

469

Бердяев Н. А. О назначении человека. С. 216.

470

Ницше Ф. Так говорил Заратустра. С. 68.

471

Бердяев Н. А. Смысл творчества. С. 477.

472

Бердяев Н. А. О назначении человека. С. 224.

473

Там же. С. 128.

474

Там же. С. 222, 223.

475

Там же. С. 128.

476

Бердяев Н. А. О назначении человека. С. 239, 131 соотв.

477

Гайденко П. П. Прорыв к трансцендентному. С. 455.

478

Бердяев Н. Самопознание. С. 160.

479

«Аз есмь пучина греха» – слова из церковной покаянной молитвы.

480

Ницше Ф. Так говорил Заратустра. С. 158.

481

Фрейд 3. Введение в психоанализ: Лекции. М., 1991. С. 342, 345 соотв.

482

Там же. С. 337, 338.

483

Там же. С. 364.

484

Именно с этим было связано неприятие психоанализа многими современниками Фрейда.

485

Бердяев Н. А. О назначении человека. С. 107.

486

См.: Гайденко П. П. Прорыв к трансцендентному. С. 465.

487

См. предисловие А. Б. Шишкина к сборнику трудов конференции по Башне (Петербург, 2005): Башня Вячеслава Иванова и культура Серебряного века. СПб., 2006. С. 3.

488

См.: Демиденко Ю. Б. Художники на Башне // Башня Вячеслава Иванова… С. 214.

489

Аверинцев С. С. «Скворешниц вольных гражданин…» СПб., 2002. С. 77.

490

Богомолов Н. А. Из «башенной» жизни 1908–1910 годов//Башня Вячеслава Иванова… С. 35.

491

Аверинцев С. С. «Скворешниц вольных гражданин…» С. 79–81.

492

Лавров А. В. Голос с башни: «венок из фиговых листьев» Максимилиана Волошина // Башня Вячеслава Иванова… С. 75.

493

Шишкин А. Симпосион на петербургской башне // Русские пиры. СПб., 1998. С. 317.

494

См.: Башня Вячеслава Иванова… С. 65–66.

495

См.: Титаренко С. Д. От архетипа – к мифу. Башня как символическая форма у Вяч. Иванова и К. Г. Юнга // Там же С. 235–277.

496

Там же. С. 244.

497

Там же. С. 257.

498

Там же. С. 260.

499

Там же. С. 261.

500

Там же. С. 252.

501

Там же. С. 262.

502

Там же.

503

Титаренко С. Д. От архетипа – к мифу. С. 235.

504

И это несмотря на суждение Бердяева о башенных собраниях: «Это была атмосфера особой интимности, сгущенная, но совершенно лишенная духа сектантства и исключительности» (см.: Бердяев Н. «Ивановские среды» // Иванова Л. Воспоминания. М., 1992. С. 320). Бердяев, бессменный председатель на «средах», тем не менее всегда дистанцировался от башенного «ритуализма», башенной эзотерики (связанной со столь нелюбимой Бердяевым А. Минцловой), исканий «посвящения». Сверх того, «Ивановские среды» – это очерк, предназначенный для послереволюционного издания, – в нем было бы неуместным делать акцент на религиозном «измерении» Башни, и философ ограничивается ее характеристикой в качестве «утонченной культурной лаборатории». Бердяев прав в том отношении, что башенный кружок не исчерпывался одними «своими» участниками: Иванов был малоразборчив в своем общении.

505

См.: Фетисенко О. Л. Сон о Башне (по материалам архива Е. П. Иванова) // Башня Вячеслава Иванова… С. 220–225. О Е. Иванове см. преамбулу Л. А. Ильюниной к ее публикации архивных писем Е. Иванова в изд.: Памятники культуры. Новые открытия. Ежегодник-1990. М., 1992. С. 99– 101.

506

См.: Фетисенко О. Л. Сон о Башне. С. 224.

507

См.: Андрей Белый. Символизм и современное русское искусство // Андрей Белый. Символизм как миропонимание. М., 1994. С. 345.

508

Андрей Белый. Почему я стал символистом и почему я не перестал им быть во всех фазах моего идейного и художественного развития // Там же. С. 443–445.

509

Это проницательно подметил А. Эткинд: Кудеяров олицетворяет хлыстовское начало, Сухоруков – скопческое, Абрам же – типичный бегун (Эткинд А. Хлыст. Секты, литература и революция. Хельсинки; М., 1998. С. 430).

510

Богданов С. И. Вавилонская башня и ее культурная семантика // Башня Вячеслава Иванова… С. 360.

511

Аверинцев С. С. «Скворешниц вольных гражданин…» С. 23.

512

Дневник В. К. Шварсалон лета 1909 г. См.: Богомолов Н. А. Из оккультного быта «башни» Вяч. Иванова // Богомолов Н. А. Русская литература начала XX века и оккультизм. М., 1999. С. 327.

513

Волошин М. История моей души (запись от 10 августа 1904 г., Женева) // Волошин М. История моей души. М., 2000. С. 74.

514

Там же.

515

См.: Волошин М. История моей души (записи от 16 и 20 августа 1904 г.). С. 77–78, 81.

516

Здесь Иванов незаметно подменяет Диониса абсолютным «Я» немецкого идеализма. Ту же ницшевскую «дионисийскую бездну» К. Г. Юнг называл «коллективным бессознательным».

517

Иванов Вяч. Новые маски//Зиновьева-Аннибал Л. Тридцать три урода. М., 1999. С. 433–434 (приложение).

518

Там же. С. 436, 434.

519

Там же. С. 434.

520

Там же. С. 438.

521

Название сочинения иеромонаха Илариона, давшего повод к т. наз. афонской смуте и образованию партий «имяславцев» и «имяборцев». См. об этом наши работы: «Борьба за Логос в России в XX веке» (ВФ. 1998. № 7. С. 148–169); «Русский Фауст и русский Вагнер» (ВФ. 1999. № 4. С. 120–138); «Имяславец-схоласт» (ВФ. 2001. № 1. С. 123–142), а также статью «О филологической школе П. А. Флоренского (“Философия имени” А. Ф. Лосева и “Философия имени” С. Н. Булгакова)» (Studia Slavica Hung. 37. Budapest, 1991–1992. С. 113–189).

522

Запись от 2 мая 1906 г. цит. по: Богомолов Н. А. Петербургские гафизиты // Богомолов Н. А. Михаил Кузмин: статьи и материалы. М., 1995. С. 71.

523

Письмо от 16 мая 1906 г. // Богомолов Н. А. Михаил Кузмин… С. 73.

524

Мы опираемся в этих размышлениях на фактические данные, приведенные в статье А. Б. Шишкина «Блок на Башне», опубликованной в сб. «Башня Вячеслава Иванова…».

525

Иванов Вяч. Спорады // Иванов Вяч. Родное и вселенское. С. 76.

526

Иванов Вяч. Две стихии в современном символизме. С. 162.

527

Нолл Р. Тайная жизнь Карла Юнга. Арийский Христос. М., 1998. С. 164. Говоря о германском «народничестве», мы ориентируемся на данный интереснейший труд.

528

Там же. С. 118.

529

Там же. С. 130.

530

Письмо К. Юнга к 3. Фрейду от 11 февраля 1910 г. // Там же. С. 102.

531

Иванов Вяч. Поэт и чернь // Иванов Вяч. Родное и вселенское. С. 139, 138.

532

Там же. С. 141, 140.

533

Там же. С. 142.

534

См. описание опыта Юнга в книге: Юнг Карл Густав. Воспоминания, сновидения, размышления. Минск, 2003. С. 178–191.

535

Автобиографическое письмо В. Иванова С. А. Венгерову // Иванова Л. Воспоминания. М., 1992. С. 315 (приложения).

536

Ср. «… По женской ⁄ Я линии – Преображенский, ⁄ И благолепие люблю, ⁄ И православную кутью» (Там же. С. 302). О своей причастности к священническому роду Иванов говорил, как бы слегка смущаясь: православие в его глазах – это кутья и прочее обрядовое «благолепие», заслуживающее лишь иронии.

537

См.: Иванов Вяч. Вагнер и Дионисово действо (1905) // Иванов Вяч. Родное и вселенское. С. 36.

538

См., напр., посвященное «Диотиме» стихотворение Иванова «Змея» (сб. «Эрос»).

539

Ивановым подразумевается евангельская притча о мудрых и неразумных девах, перетолкованная в языческом ключе.

540

Иванов Вяч. Ницше и Дионис (1904) // Иванов Вяч. Родное и вселенское. С. 34.

541

Иванов Вяч. Anima // Иванов Вяч. Собр. соч.: В 4 т. Т. I. Брюссель, 1971. С. 293. В данной статье Иванов уже пользуется юнговскими категориями Anima, Animus, Selbst («самость»).

542

Иванов Вяч. Ницше и Дионис. С. 26–27.

543

Не претендовала ли в глазах Иванова на роль подобной «священной повести», основоположной для новой религии, «Повесть о Светомире царевиче», над которой Иванов работал с 1928 г.?

544

Иванов Вяч. Ницше и Дионис. С. 29.

545

Именно вокруг данного инфернального комплекса интуиций выстроит в будущем свою концепцию «карнавала» М. Бахтин.

546

Иванов Вяч. Ницше и Дионис. С. 30.

547

В этом – причина того, что Иванов не был допущен Р. Штейнером в антропософский круг. Мистика Штейнера основывалась на развитии сознательного «я» и отвечала ходу мировой эволюции, как ее понимал основоположник антропософии. По Штейнеру, в будущем человек достигнет ступени ангельского развития, и ныне направлять его надо именно к этой цели. Иванов же (как и Юнг) отчасти сводил человека к стадии животного, игнорируя тем самым основной эволюционный вектор.

548

Иванов Вяч. Идея неприятия мира // Иванов Вяч. Родное и вселенское. С. 58–59.

549

Иванов Вяч. Кризис индивидуализма ⁄⁄ Там же. С. 24.

550

Впрочем, Иванов находит слова, прославляющие Ницше и в его безумии. Сквозь лицо больного философа Иванову видится лик самого страдающего бога эллинов, предвидевшего и такой тип трагизма, как богоборчество: «Пророк и противник Диониса <…>, он (Ницше. – Н. Б.) являет трагические черты божества» (Иванов Вяч. Ницше и Дионис. С. 34).

551

Иванов Вяч. Кризис индивидуализма. С. 24.

552

Излагая эти факты, мы ориентируемся на статью А. Шишкина «Симпосион на петербургской башне» (Русские пиры. СПб., 1998).

553

В его мировоззрении прежний народнический пафос к началу первой русской революции трансформировался отчасти в симпатии к большевикам (и лично Ленину), отчасти в своеобразное – «мэоническое» – богоискательство.

554

Из нескольких изданий данного письма мы используем: Ильюнина Л. А. Неопубликованные письма из архива Е. П. Иванова // Памятники культуры. Новые открытия. Ежегодник-1990. М., 1992. С. 105–107.

555

Минский Н. М. Религия будущего (философские разговоры). СПб., 1905. С. 26–27.

556

Там же. С. 123.

557

См. речь Минского «Двуединство нравственного идеала» на Религиозно-философских собраниях, – он был одним из их инициаторов (Записки петербургских Религиозно-философских собраний (1901–1903). М., 2005. С. 446–462).

558

Минский Н. М. Религия будущего. С. 124.

559

Ильюнина Л. А. Неопубликованные письма… С. 105.

560

Бердяев Н. Самопознание. С. 146.

561

Ильюнина Л. А. Неопубликованные письма… С. 106–107.

562

Ильюнина Л. А. Неопубликованные письма… С. 107.

563

Письма Иванова и Зиновьевой от 17 февраля 1906 г. цит. по: Ежегодник рукописного отдела Пушкинского Дома на 1991 год. СПб., 1994. С. 162–163.

564

Описание «вечерь» у Мережковских, а также устройства их «Церкви» см.: Павлова М. Ивановские «среды» и упоминания о Вячеславе Иванове в дневниках Т. Н. Гиппиус // Вячеслав Иванов и его время. Материалы VII Международного симпозиума. Вена, 1998. Франкфурт-на-Майне, 2002. С. 162–163.

565

В письме от 28 ноября 1908 г. к Мережковскому, Гиппиус и Философову Иванов заявлял: «Всю догматику церковную я нахожу адекватно выражающей религиозную истину; но знаю также, что эта догматика не выражает также всей истины в ее полноте <…>. Верю в Церковь как мистическую реальность и в ее Таинства как мистическую реальность <…>. Я расхожусь с вами, быть может, в том, что <…> неправым считаю прекращение общения с церковною жизнью, с обрядом и Таинством <…>. Причастие, и переданное рукою убийцы, приемлю» (см. вступительную статью Г. Обатнина к его публикации доклада Иванова 1909 г. в Религиозно-философском обществе в Петербурге, озаглавленного «Евангельский смысл слова “земля”»: Ежегодник рукописного отдела Пушкинского Дома на 1991 год. СПб., 1994. С. 144). Интересно, как, «приемля причастие», исповедовался (да исповедовался ли?!) Иванов в тех грехах, названия которых нет в текстах чинопоследования Таинства исповеди? Например – в проповеди и практике гомосексуализма? в «причащении» человеческой кровью совместно с соблазненными им «единоверцами»? в сожительстве с падчерицей и т. д.? «Восполняя религиозную истину» язычеством – не эстетической красотой его, но именно языческими мерзостями, – прививая христианству вирус ницшеанства, Иванов, разумеется, всю «догматику церковную» тем самым цинично отрицал. Расчет его, как главы секты, был на церковное невежество адептов из беспочвенной интеллигенции.

566

Цит. по: Шишкин А. Симпосион на петербургской башне. С. 300. Поразительна постоянная убежденность башенных учредителей новых таинств в том, что нечестивая гнусность может возвыситься и освятиться, если о ней заговорить «высоким штилем»!

567

Думается, именно этой интонации подражал в своей монографии об Иванове Аверинцев, именно ею – светлым бесстрастием речи – оправдывая содомский феномен Иванова. Дешартовская безыскусность у Аверинцева, правда, несколько утяжелена профессорскими оборотами и продуманными всплесками умеренно-ницшеанского вольномыслия (в советское время, когда писался текст, такое «вольнодумство» только приветствовалось).

568

См.: Иванов Вяч. Собр. соч. Т. II. Брюссель, 1974. С. 756, 757 (текст О. Дешарт).

569

Иванов и Зиновьева напряженно размышляли о существе их брачного союза (представлявшегося им явлением уникальным), пытаясь охарактеризовать его метафизический и оккультный подтекст. О. Дешарт приводит такое письменное замечание Иванова (3 августа 1906 г.): «Наша страсть не была просто любовью мущины и женщины, а любовью двух гениев, двух змей (ср. стихотворение Иванова “Змея”. – Н.Б.), могущих менять маски и лица». Именно по причине ее сверхъестественности эта страсть была для Иванова «вождем a realibus ad realiora [от реального к реальнейшему]», – замечает О. Дешарт (см.: Там же. С. 762). Надо думать, свое единство супруги считали андрогинным, что выражено, к примеру, в сильном по-настоящему стихотворении «Любовь»: «Мы – <…> одной судьбы двужалая стрела <…> два ока мы единственного взора <…> единых тайн двугласные уста <…> мы – две руки единого креста». По-видимому, у Иванова была действительная вера в бессмертного андрогина. Об этом ярко свидетельствует его поведение при кончине Зиновьевой, – Иванов не постеснялся рассказать о нем в деталях. В те страшные часы им двигала безумная надежда удержать отлетающую жизнь супруги посредством актуализации брачной андрогинности, презирая при этом все условности, а также опасность для себя заражения скарлатиной. В некоторых произведениях последующего стихотворного цикла «Любовь и смерть» Ивановым развивается иная мысль: единство любящих достигается как раз через смерть («Спор», «Венок сонетов»).

570

Цит. по: Богомолов Н. А. Петербургские гафизиты. С. 70.

571

Более распространена русская транслитерация «Хафиз», – таким было прозвище Мохаммеда Шамседдина («хафиз» означает «хранящий в памяти»; так называли богословов, знающих Коран наизусть). Речь идет об авторе стихотворений, объединенных после его смерти в сборник «Диван», в котором обыкновенно выделяют газель «Кравчий, светом вина озари нашу чашу…».

572

Письмо Л. Зиновьевой к М. Замятниной от 16 мая 1906 г. цит. по: Богомолов Н. А. Петербургские гафизиты. С. 73.

573

Андрей Белый. Почему я стал символистом… С. 444.

574

См.: Богомолов Н. А. Петербургские гафизиты. С. 81.

575

См. соответствующую дневниковую запись Иванова (июнь 1906 г.) (Там же. С. 73).

576

Дневниковая запись Иванова от 13 июня 1906 г. // Иванов Вяч. Собр. соч. Т. II. С. 750.

577

См. дневники В. К. Шварсалон в изд.: Богомолов Н. А. Михаил Кузмин… С. 310–337.

578

Некоторые критические отзывы современников на произведения Зиновьевой приведены в странной – даже не апологетической, но прямо-таки панегирической статье М. В. Михайловой «Страсти по Лидии» (Зиновьева-Аннибал Л. Тридцать три урода. М., 1999. С. 5—24).

579

Иванов Вяч. О достоинстве женщины // Иванов Вяч. Собр. соч. Т. I. С. 141. Ниже ссылки на данную работу даются в основном тексте в скобках.

580

См.: Иванов Вяч. Собр. соч. Т. II. С. 758 (текст О. Дешарт, цитирующей письма Иванова).

581

Там же. С. 759.

582

Цит. по: Богомолов Н. А. Петербургские гафизиты. С. 74.

583

Герцык Е. Записные книжки (запись от ноября 1904 г.). С. 204.

584

Герцык Е. Воспоминания. С. 115, 116.

585

При участии Городецкого (см. стихотворение Иванова «Порука» из сб. «Эрос»).

586

Герцык Е. Воспоминания. С. 118.

587

Там же. С. 116.

588

См. данное письмо в изд.: Ежегодник рукописного отдела Пушкинского Дома на 1991 год. С. 164–165.

589

Именно в данном разрезе ивановская община описана в статье А. Шишкина «Симпосион на петербургской башне», где представлены «программы» башенных собраний.

590

Волошина М. (Сабашникова М. В.) Зеленая Змея. М., 1993. С. 144. Ниже ссылки на это издание даются в основном тексте в скобках.

591

Об этом впоследствии сообщит Волошину Минцлова, сделавшаяся конфиденткой Ивановых. См.: Волошин М. История моей души (запись от 1 марта 1907 г.). С. 155.

592

Цит. по: Богомолов Н. А. Петербургские гафизиты. С. 75.

593

См. цикл сонетов «Золотые завесы».

594

Маргарите Иванов еще до их знакомства приснился как некий «злой жрец»: «Согнувшись, он входил ко мне через маленькую дверцу в низенькую сводчатую комнату» (Волошина М. Зеленая Змея. С. 146). В статье «“Эрос” Вячеслава Иванова» (конец 1906 г.) Волошин также представит автора стихотворного цикла «Эрос» в качестве жреца – «заклинателя древнего бога». «Солнечный зверь» символизирует Иванова в волошинской автобиографической стихотворной притче «С безумной девушкой, глядящей в водоем…»: согласно антропософской концепции, это злой дух Солнца, тогда как благой солнечный дух, по учению Штейнера, – это Христос.

595

Волошин М. История моей души (запись от 2 марта 1907 г.). С. 159.

596

Цит. по: Богомолов Н. А. Петербургские гафизиты. С. 95, 96.

597

См.: Волошин М. История моей души. С. 162.

598

Там же. С. 167.

599

Волошин М. История моей души. С. 162.

600

Там же. С. 160.

601

Герцык Е. Воспоминания. С. 131.

602

Волошин М. История моей души. С. 159.

603

Там же. С. 161.

604

Там же. С. 164.

605

Там же. С. 164, 161.

606

Там же. С. 162.

607

Используем образ и лексику, характерные для стиля самого Иванова.

608

См.: Волошин М. История моей души (запись от 7 марта 1907 г.). С. 162.

609

Письмо В. Иванова к М. Сабашниковой от 17 (30) апреля 1907 г. // Ежегодник рукописного отдела Пушкинского Дома на 1991 год. С. 160.

610

См.: Волошин М. История моей души (запись от 15 сентября 1907 г.). С. 171.

611

Письмо В. Иванова к М. Сабашниковой от 14 сентября 1907 г. // Ежегодник рукописного отдела Пушкинского Дома на 1991 год. С. 160.

612

Цит. по: Богомолов Н. A. Anna-Rudolf // Богомолов Н. А. Русская литература начала XX века и оккультизм. С. 52.

613

Волошин М. История моей души (запись от 23 сентября 1907 г.). С. 177.

614

Там же (запись от 29 сентября 1907 г.). С. 182.

615

Там же (запись от 26 ноября 1907 г.). С. 189.

616

Дневниковая запись Вяч. Иванова от 29 июня 1909 г. // Иванов Вяч. Собр. соч. Т. II. С. 778.

617

Там же. С. 779.

618

См.: Волошина М. Зеленая Змея. С. 184.

619

Герцык Е. Воспоминания. С. 137.

620

Там же. С. 144.

621

Там же.

622

Так передана суть «установочной» речи Иванова на «среде» 7 декабря 1905 г. в записи Зиновьевой. См.: Шишкин А. Симпосион на петербургской башне. С. 300.

623

Герцык Е. Воспоминания. С. 118, 119.

624

Посредственный, на наш взгляд, поэт, Иванов писал стихи с априорно заданной идеей; тяжеловесная велеречивость – оборотная сторона их данного, ремесленнического, происхождения. Лишь немногие стихотворные произведения Иванова рождены, а не сделаны, имеют подлинно поэтический – а не рациональный характер, а потому не нуждаются в «переводе».

625

В греческом мифе критская царевна Ариадна не была сестрой афинянина Тесея, – здесь сюжетное нововведение Иванова.

626

Иванов Вяч. Anima. С. 275.

627

Герцык Е. Воспоминания. С. 119.

628

См.: Свасьян К. Фридрих Ницше: мученик познания. С. 29 и далее.

629

Иванов Вяч. Anima. С. 293.

630

Там же. С. 289. Чуть ниже Иванов говорит, что против Минотавра надлежит иметь «запас живой веры в чистом сердце». Данный образ уточняет понимание Ивановым причины безумия Ницше: последний дерзал входить в дионисический экстаз без веры в соответствующего бога.

631

Юнг К. Г. Воспоминания, сновидения, размышления. С. 178–179.

632

Юнг К. Г. Воспоминания, сновидения, размышления. С. 185. В антропологии Иванова «анимус» – это рассудочное «я» человека независимо от пола; таким образом, можно говорить лишь о близости представлений Юнга и Иванова об аниме, но не об их тождественности.

633

Там же. С. 187.

634

Там же. С. 189.

635

Приписка Евгении к письму А. Герцык к В. Гриневич, датированному концом сентября 1907 г. (Сестры Герцык. Письма. С. 412; текст примечаний Т. Жуковской).

636

Волошин М. История моей души (запись от 23 ноября 1907 г.). С. 184.

637

Волошина М. Зеленая Змея. С. 166.

638

Волошин М. История моей души (запись от 23 ноября 1907 г.). С. 183.

639

Письмо А. Герцык к В. Гриневич от 22 ноября 1907 г. // Сестры Герцык. Письма. С. 97.

640

См.: Волошин М. История моей души (запись от 23 ноября 1907 г.). С. 184.

641

Письмо А. Герцык к В. Гриневич от 24 ноября 1907 г. // Сестры Герцык. Письма. С. 99.

642

Герцык Е. Воспоминания. С. 121.

643

Письмо А. Герцык к Е. Герцык от 24 ноября 1907 г. // Сестры Герцык. Письма. С. 179.

644

Герцык Е. Воспоминания. С. 121.

645

Дневник Кузмина 1934 г. цит. по: Богомолов Н. А. Михаил Кузмин и его ранняя проза // Кузмин М. Плавающие путешествующие (романы, повести, рассказ). М., 2000. С. 29.

646

Путь Юнга прослежен в уже упомянутой нами блестящей книге Р. Нолла «Тайная жизнь Карла Юнга».

647

Нолл Р. Тайная жизнь Карла Юнга. С. 22.

648

Юнг К. Г. Воспоминания, сновидения, размышления. С. 191.

649

О сложном отношении к своей покойной матери В. Шварсалон исповедуется в дневнике 1908–1909 гг. (опубликован в изд.: Богомолов Н. А. Михаил Кузмин: статьи и материалы. М., 1995).

650

Эссе опубликовано в изд.: Иванов Вяч. Архивные материалы и исследования. М., 1999. С. 20–22.

651

Иванов Вяч. Женский бюст. С. 21. – Перверсивные эмоции данной выдержки (и всего эссе в целом) наводят на память ряд скандальных стихотворений Брюсова (образность брюсовского «В склепе» (1905) обыграна в вышеупомянутой балладе Иванова «Лунные розы»).

652

Там же.

653

Описывая данный период биографии Иванова, мы опираемся на архивные документы, представленные в исследовании: Обатнин Г. Иванов-мистик. М., 2000 (особ. см. гл. 2). См. также: Нефедъев Г. В. К истории одного «посвящения». Вячеслав Иванов и розенкрейцерство//Вячеслав Иванов. Творчество и судьба. М., 2002. С. 194–202.

654

Герцык Е. Воспоминания. С. 121.

655

См.: Иванов Вяч. Две стихии в современном символизме. С. 159–162.

656

Обатнин Г. Иванов-мистик. С. 61.

657

В 1913 г., исследуя бессознательное, Юнг с помощью техники спиритизма, которую он называл «активным воображением», вызывал у себя состояния транса. Заметим здесь, что фантазии «подопытного» индивида использовались в исследовательской практике не только психоанализа, но и «духовной науки» Р. Штейнера (ср. вышеприведенную дневниковую запись Кузмина о наставлениях ученицы Штейнера Минцловой). Методика Юнга «инициировала серию интенсивных визуальных переживаний, которые Юнг истолковывал как свое однозначное мистическое посвящение в один из древнейших языческих мистериальных культов древнего мира». В результате этих переживаний Юнг ощутил свое тождество с неким божеством митраистского культа (I–IV вв.): «Юнг стал богом, который известен нам как Айон», «Deus Leontocephalus» (см.: Нолл Р. Тайная жизнь Карла Юнга. С. 180, 183). Согласно Юнгу, на некоем глубочайшем уровне бессознательного, оказывающемся уже не индивидуальным, а общечеловеческим, присутствуют символы мистериальных культов древности; современный человек может использовать их «для обновления и возрождения». Р. Нолл, впрочем, мало верит в архетипы и «посвятительный» характер юнговских созерцаний. В своей книге он нередко становится на откровенно позитивистскую позицию и, в частности, событие превращения Юнга в Айона – «арийского Христа» – сводит к криптомнезии, обусловленной влиянием на Юнга чтения книг по археологии и мифологии. «Трансфизические» встречи Иванова с покойной Лидией сделались для мистагога, на манер Юнга, чем-то вроде священного мифа.

658

См. письмо Е. Герцык к В. Гриневич из Петербурга от 13 февраля 1908 г. // Сестры Герцык. Письма. С. 509.

659

См. письмо А. Герцык к В. Гриневич от января 1908 г. // Сестры Герцык. Письма. С. 100.

660

Вероятно, Иванов и Минцлова знали, что в 1903 г. Аделаида перенесла тяжелейшее потрясение в связи со смертью ее возлюбленного – А. М. Бобрищева-Пушкина.

661

См.: Письмо А. Герцык к В. Гриневич от января 1908 г. // Сестры Герцык. Письма. С. 103.

662

Письмо А. Герцык к В. Гриневич от 9 февраля 1908 г. // Там же.

663

Подземелье – типичный символ бессознательного по Юнгу, весьма частый в его знаменательных сновидениях и опытах «активного воображения», – образ дома при этом представляет целостного человека.

664

Письмо А. Герцык к В. Гриневич от 6 февраля 1908 г. // Сестры Герцык. Письма. С. 102.

665

Волошина М. Зеленая Змея. С. 165.

666

См.: Письмо Е. Герцык к В. Гриневич от 13 февраля 1908 г. // Сестры Герцык. Письма. С. 509; Письмо Е. Герцык к А. Герцык от 3 марта 1908 г. // Там же. С. 509, 417.

667

Дневник Вяч. Иванова (запись от 15 июня 1908 г.) // Иванов Вяч. Собр. соч. Т. II. С. 772.

668

Дневник Вяч. Иванова (запись от 15 июня 1908 г.) //Иванов Вяч. Собр. соч. Т. II. С. 772.

669

Дневник Вяч. Иванова (запись от 26 июня 1909 г.) // Там же. С. 775.

670

Дневник Вяч. Иванова (запись от 28 июня 1909 г.) // Там же. С. 777.

671

Письмо Е. Герцык к В. Гриневич от 13 февраля 1908 г. // Сестры Герцык. Письма. С. 508.

672

Там же.

673

Письмо Е. Герцык к В. Гриневич от 11 марта 1908 г. // Там же. С. 512.

674

Герцык Е. Воспоминания. С. 123.

675

Письмо Е. Герцык к В. Гриневич от 5 марта 1908 г. // Сестры Герцык. Письма. С. 511.

676

Письмо Е. Герцык к В. Гриневич от 11 марта 1908 г. С. 511.

677

Там же. С. 512.

678

Письмо Е. Герцык к В. Гриневич от 5 марта 1908 г. С. 511.

679

Письмо Е. Герцык к В. Гриневич от 13 февраля 1908 г. С. 508–509.

680

Герцык Е. Воспоминания. С. 123.

681

Иванов Вяч. Две стихии в современном символизме. С. 162.

682

Там же. С. 159.

683

Герцык Е. Воспоминания. С. 123.

684

Там же. С.124.

685

Смирнова, выслушав лекцию Иванова о «Древнем ужасе» (так называлась картина Л. Бакста, изображающая гибель Атлантиды), на вопрос Евгении Герцык, не помешала ли ее пониманию применяемая лектором иностранная терминология, «немножко насмешливо» ответила: «Нет, что ж, понятно, – имена разные, и слова разные, а правда одна» (Герцык Е. Воспоминания. С. 124). Действительно, искажение христианства хлыстами и Ивановым было однотипным – церковное мистическое Христово Тело подменялось «Дионисовым телом» свального греха.

686

Иванов Вяч. Древний ужас // Иванов Вяч. Собр. соч. Т. I. С. 338.

687

Иванов Вяч. О достоинстве женщины. С. 141.

688

Письмо Е. Герцык к Вяч. Иванову от 17 октября 1910 г. // Сестры Герцык. Письма. С. 591.

689

См. ее дневниковую запись от 4 мая 1915 г. (Герцык Е. Записные книжки. С. 249).

690

Герцык Е. Воспоминания. С. 130.

691

Письмо Е. Герцык к А. Герцык от 3 марта 1908 г. // Сестры Герцык. Письма. С. 417.

692

Там же.

693

Герцык Е. Воспоминания. С. 130.

694

«Люцифер» и «Люцифер-гнозис».

695

Штейнер Р. Деяние Христа и противодействующие силы – Люцифер, Ариман, Азуры // Штейнер Р. Происхождение зла и его облик в свете антропософии: (Сборник, составленный Г. А. Кавтарадзе из лекций Р. Штейнера 1904–1924 гг.). СПб., 2000. С. 71.

696

Штейнер Р. Деяние Христа и противодействующие силы… С. 71. У Штейнера имя «Люцифер» скорее собирательное – означающее целый сонм духовных существ.

697

Штейнер Р. Четвертая лекция (Берлин, понедельник Троицы, 5 июня 1905 г.) из цикла «Об утерянном храме, который должен быть вновь восстановлен» // Штейнер Р. Золотая легенда и легенда о Храме. М., 2006. С. 181.

698

Штейнер Р. Деяние Христа и противодействующие силы… С. 72.

699

Штейнер Р. Пятидесятница, праздник освобождения человеческого духа (Берлин, 23 мая 1904 г.) // Штейнер Р. Золотая легенда и легенда о Храме. С. 20.

700

Штейнер Р. Деяние Христа и противодействующие силы… С. 72.

701

Там же.

702

Там же. С. 72–73.

703

Ср. с любопытным текстом, который, во всяком случае, не противоречит особому пристрастию Иванова к Люциферу: «Под юрисдикцией розенкрейцеров незадолго до войны была образована ложа “Люцифер”, в которую входили Валерий Брюсов, Андрей Белый, Петровский, Вячеслав Иванов. Впоследствии ложа “Люцифер” вошла в тесный контакт с орденом антропософов (Штейнера) и поэтому позднее, уже в 1916 году, была закрыта распоряжением Московского центра розенкрейцеров» (Платонов О. А. Терновый венец России. Тайная история масонства: 1731–1996. М., 1996. С. 166).

704

Герцык Е. Воспоминания. С. 130.

705

Как это утверждает, напротив, публикатор и комментатор текстов Минцловой и Иванова. См.: Обатнин Г. Примечания к докладу Иванова «Евангельский смысл слова “земля”» // Ежегодник Рукописного отдела Пушкинского Дома на 1991 год. С. 154.

706

Письмо А. Минцловой к Вяч. Иванову от 21 апреля 1909 г. // Ежегодник Рукописного отдела Пушкинского Дома на 1991 год. С. 154.

707

Согласно толкованию Штейнера, действия Христа во время суда над грешницей – это наглядный урок закона кармы; Христа при этом занимает только судьба женщины, а отнюдь не Земли. Ср.: «Что Он писал? Он записал грех в духовный мир. И грех найдет свою компенсацию из духовного мира. А другим Он напоминает, не имеют ли они сами на совести какого-либо греха <…>. Все записано в карме. Иисус писал на земле, которую Он пронизал уже Своим Духовным Светом, то есть Он вверил Земле то, что должно быть кармой для женщины, совершившей прелюбодеяние. И люди должны говорить так: “Мы не судим того, что есть в человеке, мы предоставляем это кармическому погашению!”» (Штейнер Р. Евангелие от Иоанна. М., 2001. С. 294–295).

708

Иванов Вяч. Евангельский смысл слова «земля» // Ежегодник Рукописного отдела Пушкинского Дома на 1991 год. С. 151.

709

Письмо Е. Герцык к Вяч. Иванову от 2 (15) августа 1909 г. // Сестры Герцык. Письма. С. 584.

710

Герцык Е. Записные книжки. С. 211.

711

Там же.

712

Цит. по вступит, ст. Г. В. Обатнина к публ.: Иванов Вяч. Доклад «Евангельский смысл слова “земля”». Письма. Автобиография // Ежегодник Рукописного отдела Пушкинского Дома на 1991 год. С. 144.

713

Письмо Е. Герцык к Вяч. Иванову от 16 февраля 1909 г. // Сестры Герцык. Письма. С. 571–572.

714

1909. № 2–3. С. 95–99.

715

Герцык Е. Бесоискательство в тихом омуте. С. 96.

716

Гиппиус 3. О Бывшем // Возрождение. 1970. № 218. С. 67.

717

Гиппиус 3. О Бывшем // Там же. № 220. С. 55. Ср. с мемуарным суждением Гиппиус о том же самом времени: «Дм. Серг. не сомневался, что революция в России будет, что сделают ее, может быть, вот эти самые революционеры-народники, но что им не хватает религиозного, христианского самосознания <…>» (Гиппиус-Мережковская 3. Н. Дмитрий Мережковский // Мережковский Д. С. 14 декабря. Гиппиус 3. Н. Дмитрий Мережковский. М., 1990. С. 425).

718

Герцык Е. Бесоискательство в тихом омуте. С. 96.

719

Герцык Е. Бесоискательство в тихом омуте. С. 98.

720

Там же. С. 99.

721

См.: Гиппиус 3. О Бывшем // Возрождение. 1970. № 220. С. 72.

722

Гиппиус 3. Необходимое о стихах // Гиппиус 3. Н. Стихотворения. Живые лица. М., 1991. С. 25.

723

Там же. С. Т1.

724

См.: Гиппиус 3. Н. Влюбленность // Русский Эрос, или Философия любви в России. М., 1991. С. 179.

725

См.: Гиппиус 3. О Бывшем // Возрождение. 1970. № 218. С. 55.

726

См.: Гиппиус 3. Н. Влюбленность. С. 179.

727

Под императивы Гиппиус подходил опыт Е. Герцык, что мы вскоре покажем.

728

Гиппиус 3. О Бывшем // Возрождение. 1970. № 218. С. 57.

729

Эта «философия» была на свой лад развита Флоренским в «Столпе и утверждении Истины».

730

Гиппиус 3. Влюбленность. С. 181.

731

Гиппиус 3. О Бывшем // Возрождение. 1970. № 220. С. 53.

732

Там же. С. 54.

733

Герцык Е. Воспоминания. С. 127.

734

Там же (курсив мой. – Н. Б.).

735

Цит. по: Бурышкин П. А. Розенкрейцеровские истоки софианства // Богомолов Н. А. Русская литература начала XX века и оккультизм. С. 458.

736

Серков А. И. История русского масонства (1845–1945). СПб., 1997. С. 67.

737

Папюс-оккультист стремился к синтезу различных эзотерических традиций, будучи одновременно «масоном, каббалистом, розенкрейцером, тамплиером, теософом, гностиком и т. п.» (Там же. С. 68). Проявления Минцловой, как они отражены в разного рода документальных свидетельствах, также тяготели к «универсальности».

738

Фомин С. «А кругом широкая Россия…» (Григорий Распутин: расследование). М., 2008.

739

При этом сам исследователь существование этой ложи все же считает вымыслом, противоречащим православной святости царской семьи. А. И. Серков тоже в связи с подобными сведениями употребляет слово «легенда» (Серков А. И. История русского масонства. С. 71). Одновременно среди достоверных исторических источников А. И. Серков упоминает воспоминания М. Палеолога, который как раз и сообщает о мистическом «сотрудничестве» с Папюсом царя и царицы.

740

Цит. по: Фомин С. «А кругом широкая Россия…» С. 596.

741

Вряд ли один вид масонских облачений мог вызвать обморок у царицы; здесь, возможно, Е. Герцык допустила неточность. Ср.: «После короткой беседы с царем и царицей он (Папюс. – Н. Б.) на следующий день устроил торжественную церемонию колдовства и вызывания духов усопших. <…> Интенсивным сосредоточением своей воли, изумительной экзальтацией своего флюидического динамизма духовному учителю удалось вызвать дух благочестивейшего царя Александра III; несомненные признаки свидетельствовали о присутствии невидимой тени» (Палеолог М. Царская Россия накануне революции. М., 1991. С. 236–237). Палеолог замечает, что это явление вызвало у присутствующих ужас.

742

Цит. по: Фомин С. «А кругом широкая Россия…» С. 599.

743

См.: Доктор Папюс. Генезис и развитие масонских символов. М., 2006. С. 84.

744

См.: Серков А. И. История русского масонства. С. 68.

745

Они собраны в изд.: Штейнер Р. Золотая легенда и легенда о Храме.

746

Там же. С. 95.

747

Минцлова познакомилась со Штейнером в 1905 г. в Берлине и тогда же была принята им в эзотерическую школу, в рамках которой Штейнер читал лекции о масонстве и розенкрейцерстве (см. в связи с этим: Нефедьев Г. В. Русский символизм и розенкрейцерство. Статья 2 // НЛО. 2002. № 56. С. 149–178). Любопытно ныне обратиться к лекции «Масонство и развитие человечества», прочитанной Штейнером в Берлине 23 октября 1905 г. «для женщин» – на ней наверняка присутствовала Минцлова. Косвенно наше последнее суждение подтверждается тем, что идеи данной лекции отразились в статьях Иванова «О достоинстве женщины» и «Древний ужас». Штейнер в ней ставит занимающую Иванова проблему полов, разводя одновременно масонство и религию как мудрость «мужскую» и мудрость «женскую»; их примирение, согласно Штейнеру, осуществляется в теософии, продолжающей розенкрейцерскую традицию (см.: Штейнер Р. Золотая легенда и легенда о Храме. С. 229–244). Надо думать, Иванов знал эти штейнеровские мысли в пересказе Минцловой. Вдохновляя мистагога на его собственные спекуляции, представления Штейнера вызывали у него некий протест, прорывавшийся в бурных спорах с Минцловой. Согласно судакским дневникам Е. Герцык 1908 г., Иванов доводил Минцлову до слез своими грубыми нападками на теософию (которую визионерка передавала ему из рук Штейнера). Считая теософию за эклектический «духовный американизм», Иванов противопоставлял ей «религию» с ее «духом» и «огнем», – религию, разумеется, его собственного, ивановского, толка.

748

В контексте российской жизни начала XX в. «мартинизм» и «розенкрейцерство» оказываются синонимами. Ср. замечание историка этих проблем: в середине 1890-х гг. в России происходит «фактическое слияние розенкрейцеровских и мартинистских лож», мартинизм начинает выступать под знаком Розы и Креста (см.: Платонов О. А. Терновый венец России. С. 166).

749

Фомин С. «А кругом широкая Россия…» С. 684.

750

Фигура Лемана мало исследована, и литература о нем, кажется, ограничена следующими публикациями: Богомолов Н. А. Между Леманом и Диксом // Богомолов Н. А. Русская литература начала XX века и оккультизм. С. 335–411; Багдасаров Р. Знавший себя (Борис Леман) [Послесловие]// Леман Б. Сен-Мартен, неизвестный философ. М., 2005. С. 107–135; Агеева Л. Неразгаданная Черубина. М., 2006 (приложение № 5, с. 330–337).

751

Багдасаров Р. Знавший себя… С. 110.

752

Это был, по словам исследователя, «один из бесчисленных кружков по столоверчению и прочей модной мистике» (см.: Аврех А. Я. Масоны и революция. М., 1990. С. 310. Б. Леман назван Аврехом «учеником консерватории»). См. также: Платонов О. А. Терновый венец России. С. 165. Ср. в этом изд.: «По данным масона Кандаурова, в 1909 году полиция напала на след организации мартинистов, группировавшихся вокруг издававшегося в Царском Селе журнала “Ребус”. Среди мартинистов было несколько великих князей – Николай Николаевич, Петр Николаевич, Георгий Михайлович и целый ряд лиц, близких ко Двору» (Там же. С. 182; великие князья от полицейского преследования не пострадали). Можно предположить, что это и были те самые «бархатно-черные бессмертные», о которых осенью 1908 г. Минцлова с придыханием сообщала обитателям и гостям судакской дачи.

753

Багдасаров Р. Знавший себя… С. 121.

754

О том, что спиритизм, по всей видимости, практиковался петербургскими мартинистами, можно заключить и по книге Лемана о Сен-Мартене. Леман говорит о загадочности духовной практики самого Сен-Мартена, но оккультные кружки его «Учителя» – М. Паскуалиса – описаны в книге как школа спиритизма (речь идет об общении на неких «магических сеансах» с духовным миром). Вступать в контакт с его обитателями – от сфер самых низших и вплоть до высочайших духов – ради, в конце концов, встречи с самим Богом: так Леман видит путь Паскуалиса, на который встал и Сен-Мартен. В спиритическую практику Сен-Мартен вводил элементы месмеризма, гипнотизма и пр., – позднее же предпочел пассивному медиумизму опору на сознательно-волевое начало человека. См.: Леман Б. Сен-Мартен, неизвестный философ (особ. с. 25–30).

755

Лично со Штейнером Леман познакомился через М. Сабашникову. Об этом и о сопровождающих это знакомство драматических и необычных обстоятельствах см.: Волошина М. Зеленая Змея. С. 203–207.

756

Герцык Е. Записные книжки (запись от 7 января 1909 г.). С. 215.

757

Там же (запись от 1 января 1909 г.). С. 214.

758

Там же (запись от 7 января 1909 г.). С. 215.

759

См.: Сестры Герцык. Письма. С. 570.

760

См.: Герцык Е. Записные книжки (запись от 1 октября 1908 г.). С. 210.

761

Там же (запись от 23 сентября 1908 г.). С. 209.

762

Там же (запись от 9 октября 1908 г.). С. 213.

763

Герцык Е. Записные книжки (запись от 9 октября 1908 г.). С. 213.

764

Там же (запись от 1 октября 1908 г.). С. 210.

765

Там же (запись от 16 августа 1908 г.). С. 207.

766

Там же (запись от 1 октября 1908 г.). С. 210.

767

Письма А. Герцык к Е. Герцык от 14 (27) февраля 1909 г., 20 мая 1909 г., 4 февраля 1909 г. // Сестры Герцык. Письма. С. 187, 195, 185 соотв.

768

Герцык Е. Записные книжки (запись от 1 октября 1908 г.). С. 210.

769

Там же.

770

Там же.

771

См.: Сестры Герцык. Письма. С. 430–431 (раздел комментариев Т. Жуковской к письмам А. Герцык).

772

Письмо А. Герцык к М. Волошину от 11 (24) января 1915 г.//Там же. С. 158.

773

Письмо Е. Герцык к М. Б. Гершензон от февраля 1940 г. // Там же. С. 669.

774

Письмо Е. Герцык к Н. Г. Чулковой от 14 марта 1940 г. // Там же. С. 673.

775

Разумеется, без ссылки на источник.

776

Это оккультный постулат о присутствии Христа, прошедшего через смерть на Голгофе, в эфирной оболочке Земли, – об установившейся таким образом связи земной материи с Христовой телесностью. Ср. у Иванова: «Новалис реалист и знает реально, что Земля – тело Христово, которое Христос, по воскресении, Сам отдал и скрыл в недрах земли, в пещере, которую закрыл камнем. Этого камня отодвинуть никто не может <…>» (Иванов Вяч. О Новалисе // Лира Новалиса в переложении Вячеслава Иванова. Томск, 1997. С. 124). Иванов, впрочем, при заимствовании всегда несколько упрощает гностические концепции Штейнера.

777

Там же. С. 102.

778

См.: Новалис. Генрих фон Офтердинген ⁄ Пер. 3. Венгеровой под ред. С. Ошерова // Избранная проза немецких романтиков. М., 1979. Т. I. С. 320.

779

Иванов Вяч. О Новалисе. С. 118.

780

Андрей Белый. Почему я стал символистом… С. 445.

781

Иванов Вяч. О Новалисе. С. 124.

782

Герцык Е. Воспоминания. С. 135.

783

Иванов Вяч. О Новалисе. С. 108.

784

См. подробно об этом: Нефедьев Г. В. К истории одного «посвящения». С. 194–202.

785

Дневник Вяч. Иванова (запись от 5 сентября 1909 г.). С. 801.

786

Письмо Е. Герцык Вяч. Иванову, май 1909 г. // Сестры Герцык. Письма. С. 575.

787

Письма Е. Герцык к Иванову, датированные летом 1909 г., см.: Там же. С. 576–585.

788

См.: Письмо Е. Герцык к Вяч. Иванову от 14 января 1910 г. // Сестры Герцык. Письма. С. 587.

789

Письмо Е. Герцык к Вяч. Иванову от 5 июля 1910 г. // Там же. С. 590.

790

Письмо от Страстного Четверга 1912 г. // Там же. С. 603.

791

Письмо Е. Герцык к Вяч. Иванову от 12 (25) февраля 1913 г. // Там же. С. 604.

792

См.: Герцык Е. Воспоминания. С. 136.

793

Герцык Е. Записные книжки (апрельская, 1913 г., запись, Рим). С. 229.

794

Второй жизненный апофеоз будет переживаться ею в 1940-е гг. в курской глуши, когда в избе-хлеву потекут месяцы и годы, посвященные заботе о прикованной к постели жене брата.

795

Герцык Е. Записные книжки (апрельская запись 1913 г.). С. 229.

796

Письмо Е. Герцык к В. Гриневич от 14 (27) мая 1913 г. // Сестры Герцык. Письма. С. 523.

797

Там же.

798

Письмо Е. Герцык к В. Гриневич от 7 (20) мая 1913 г. // Там же. С. 525.

799

Ср. с концовкой «Моего Рима» (1915): «Впереди – одно солнце невидимое. Ах, но тише, тайнее о любви. <…> Как же мне подвиг найти? Как – узкий путь? <…> Последняя земля моя, Рим! Имя любви, имя жертвы красной» (Герцык Е. Воспоминания. С. 292). На вопрос Евгении о ее пути ей – самим своим именем – отвечает любимый город: Roma – amor, любовь, т. е. жертва.

800

См.: Киприан, архим. Верующий вольнодумец // Н. А. Бердяев: pro et contra. СПб., 1994. С. 449.

801

Герцык Е. Воспоминания. С. 155.

802

Там же. С. 162. В плену Андромеду держал чудовищный змей, – Евгения намекает на его библейского двойника.

803

См. трактаты Андрея Белого «Символизм как миропонимание» и «Почему я стал символистом…».

804

Андрей Белый. Символизм как миропонимание. С. 250.

805

Бердяев Н. Самопознание. С. 314.

806

Там же.

807

Напомним читателю, что это учение Бердяев называл «антроподицеей» – оправданием человека.

808

Герцык Е. Воспоминания. С. 162.

809

Речь священника Евграфа Ковалевского, отпевавшего Бердяева// Н. А. Бердяев: pro et contra. С. 83.

810

Мень А., прот. Русская религиозная философия (лекции). М., 2003. С. 154, 159 соотв.

811

Бердяев Н. Самопознание. С. 313.

812

См.: Андрей Белый. Символизм и современное русское искусство. С. 339; Иванов Вяч. Две стихии в современном символизме. С. 168.

813

Иванов Вяч. Идея неприятия мира // Иванов Вяч. Родное и вселенское. С. 54.

814

Бердяев Н. Самопознание. С. 146.

815

Письмо Н. Бердяева к Вяч. Иванову от 22.06.<1908?> // Взыскующие Града. С. 166.

816

Письмо Н. Бердяева к Вяч. Иванову от 17 марта 1911 г. // Новый мир. 1990. № 1. С. 232.

817

Бердяев Н. Самопознание. С. 144.

818

Иванов Вяч. Старая или новая вера? // Иванов Вяч. Родное и вселенское. С. 353–359.

819

Иванов Вяч. Старая или новая вера? С. 357.

820

Там же. С. 359.

821

Там же. С. 355.

822

Там же. С. 356, 357.

823

Там же. С. 359.

824

Герцык Е. Записные книжки (запись от 24 февраля 1910 г.). С. 217.

825

Цит. по: Сестры Герцык. Письма (раздел «Комментарии»). С. 703–704.

826

Герцык Е. Записные книжки (запись от 8 сентября 1909 г.). С. 216.

827

См.: Герцык Е. Воспоминания. С. 159.

828

Письмо от 9 сентября 1909 г. // Сестры Герцык. Письма. С. 514.

829

Там же.

830

Там же. С. 515.

831

Бердяев о Е. Герцык в «Самопознании» (с. 153).

832

См.: Герцык Е. Воспоминания. С. 160.

833

Бердяев Н. Самопознание. С. 153.

834

См.: Сестры Герцык. Письма. С. 660.

835

Там же. С. 666.

836

См.: Бердяев Н. А. Русская идея. С. 227–231.

837

См. письмо Е. Герцык к Н. Бердяеву от 1923 г. // Сестры Герцык. Письма. С. 655. Обсуждаемые письма Евгении к Бердяеву см.: Там же. С. 653–664.

838

Письмо к принявшей католичество Л. Ю. Бердяевой от 28 октября 1923 г. // Сестры Герцык. Письма. С. 665.

839

Бердяев Н. Самопознание. С. 174, 172 соотв.

840

Жизненный путь и личность Новоселова освещены в работах: Полищук Е. С. Михаил Александрович Новоселов и его «Письма к друзьям» // Новоселов М. А. Письма к друзьям. М., 1994. С. V–LIII; Никитина И. В., Половинкин С. М. «Московский авва»//Священник Павел Флоренский. Переписка с М. А. Новоселовым. Томск, 1998. С. 9—38; Епископ катакомбной Истинно-Православной Церкви Амвросий (граф Алексей фон Сиверс). Ревнитель истинного православия. (М. А. Новоселов в «катакомбах») // Там же. С. 39–44.

841

См.: Бердяев Н. Самопознание. С. 173.

842

В текстах Е. Герцык его фамилия ошибочно указана как «Синайский».

843

См.: Марфо-Мариинская Обитель Милосердия. М., 2009 (по изд. 1914 г.). С. 43.

844

В 1912 г. Новоселов издал книгу «Распутин и мистическое распутство», куда включил свои статьи, направленные против лжестарца. О противостоянии новоселовского кружка двору и Синоду см.: Никитина И. В., Половинкин С. М. «Московский авва». С. 25–30.

845

Герцык Е. Записные книжки (запись от 10 ноября 1911 г.). С. 224.

846

Ср. запись от 19 ноября 1911 г.: «Мне иногда наедине кажется, что во мне ничего нет, что я только гениально mimicry, подделываю, угадываю, как бы чувствовали, когда бы верили, и так говорю с верующими, – и они меня считают своею, ценят» (Там же. С. 225).

847

Герцык Е. Записные книжки (запись от 10 ноября 1911 г.). С. 224. Ср.: «Атмосфера (новоселовского кружка. – Н. Б.) была мне изначально чуждая, я все время пересиливал себя» (Бердяев Н. Самопознание. С. 174).

848

См.: Полищук Е. С. Михаил Александрович Новоселов и его «Письма к друзьям». С. XXIV.

849

Цит. по: Там же. С. XXVI.

850

Цит. по: Никитина И. В., Половинкин С. М. «Московский авва». С. 24.

851

Бердяев Н. Алексей Степанович Хомяков // Бердяев Н. Константин Леонтьев. Алексей Степанович Хомяков. М., 2007. С. 280. Ниже ссылки на данное издание даются в основном тексте в скобках.

852

Эта книга Бердяева вышла в свет в 1911 г.

853

См.: Новоселов М. А. Письма к друзьям. С. 142 (письмо одиннадцатое).

854

Бердяев Н. Самопознание. С. 174.

855

Там же. С. 172.

856

Там же. С. 174.

857

Бердяев Н. Самопознание. С. 173.

858

Новоселов М. А. Письма к друзьям. С. 138 (письмо одиннадцатое).

859

Бердяев Н. Самопознание. С. 174.

860

Цит. по: Полищук Е. С. Михаил Александрович Новоселов и его «Письма к друзьям». С. XXVI.

861

Как известно, православие книги Флоренского «Столп и утверждение Истины» Бердяев называл стилизованным (в статье «Стилизованное православие»). Глубоко личностный характер «Столпа…» предполагал «стилизацию» и самой внутренней жизни автора.

862

См.: Полищук Е. С. Михаил Александрович Новоселов и его «Письма к друзьям». С. XXVIII.

863

См. в связи с этим наше исследование: «Homo faber и homo liturgus (философская антропология П. Флоренского)» (ВФ. 2010. № 3. С. 90—109).

864

Герцык Е. Записные книжки (запись от 4 мая 1915 г.). С. 249.

865

Т. е. сознательной ориентации на синтез христианства и язычества.

866

Герцык Е. Записные книжки (запись от 13 августа 1908 г.). С. 206.

867

Герцык Е. Записные книжки (запись от 7 января 1909 г.). С. 215.

868

Герцык Е. Записные книжки (запись от 8 сентября 1909 г.). С. 216.

869

См.: Герцык Е. Записные книжки (запись от 27 апреля 1915 г.). С. 247.

870

Майская (судакская) запись 1911 г. С. 218.

871

Покровский собор Марфо-Мариинской обители был освящен в апреле 1912 г. Годом раньше, проводя много времени в Обители, Е. Герцык, видимо, могла уже приобщиться к ее эстетико-духовной «идее».

872

Майское (1909 г.) письмо Е. Герцык к Вяч. Иванову // Сестры Герцык. Письма. С. 577.

873

См. ее письмо к В. Гриневич от 26 февраля (10 марта) 1912 г. и к

B. Ф. Эрну от 14 марта 1912 г. из Лозанны // Там же. С. 518, 643 соотв.

874

Письмо к Вяч. Иванову от Страстного Четверга 1912 г. // Там же.

C. 602, 603.

875

Письмо к Вяч. Иванову от 2 (15) августа 1909 г. // Сестры Герцык. Письма. С. 583–584.

876

Июльское (1909 г.) письмо к Вяч. Иванову // Там же. С. 582.

877

Там же.

878

Письмо к Вяч. Иванову от 26 апреля 1911 г. // Там же. С. 594–595.

879

См.: Письмо Е. Герцык к Вяч. Иванову от 6 мая 1911 г. //Там же. С. 595–596; Герцык Е. Записные книжки (запись от 1911 г., май, Судак). С. 218–219.

880

Письмо Е. Герцык к Вяч. Иванову от 6 мая 1912 г. // Сестры Герцык. Письма. С. 602.

881

Письмо к А. Н. Чеботаревской от 7 декабря 1912 г. // Там же. С. 635.

882

См. письмо к В. Гриневич от 24 июня 1914 г. // Там же. С. 535.

883

Так, М. Сабашникова (очерк «Святой Серафим», 1913) была убеждена в таинственной связи Серафима, с одной стороны, с душой России, а с другой – с Девой Марией. А М. Волошин в своей поэме «Святой Серафим» (1919–1920) развил гностический миф о воплощенном в человеке высочайшем члене духовного мира: жизнь Прохора Мошнина представлена поэтом-антропософом как постепенное вочеловечение небесного серафима. См. в связи с этим наши заметки, сопровождающие публикацию трактата Е. Герцык «О путях» (Бонецкая Н. К. Антроподицея Евгении Герцык // ВФ. 2007. № 10. С. 118).

884

Письмо к Вяч. Иванову от 17 октября 1910 г. // Сестры Герцык. Письма. С. 591.

885

Это относится и к творчеству сыновей А. Герцык Даниила и Никиты Жуковских. Их сочинения опубликованы в сборнике: Таинства игры. М., 2007.

886

Герцык Е. Записные книжки (августовская запись 1914 г., уже после начала войны). С. 242.

887

Герцык Е. Записные книжки (запись от 4 мая 1915 г.). С. 249.

888

Письмо к Вяч. Иванову, датированное июлем 1909 г. // Сестры Герцык. Письма. С. 582.

889

Безант А. Эзотерическое христианство. М., 1991. С. 97.

890

Герцык Е. Записные книжки (запись от 17 мая 1911 г.). С. 219.

891

Напомним, что, богословски-метафизически, София – это тварный мир в замысле Бога. – Мистика Серебряного века является для нас проблемой, а отнюдь не предметом безусловного доверия. С «Софией» ли встречался Соловьев; не впали ли в темную «прелесть» Белый и Волошин как антропософы-практики, не говоря уже об Иванове; не была ли чрезмерной мистификация «творчества» у Бердяева и т. д. – мы только ставим подобные вопросы, стараясь отвечать на них крайне осторожно.

892

Герцык Е. Записные книжки (запись от 1 марта 1921 г.). С. 251.

893

Герцык Е. Мой Рим. С. 267.

894

Эти вещи мы уже обсуждали в связи с «философией абсолютности явления» Евгении Герцык.

895

Герцык Е. Записные книжки (весна 1912 г.). С. Т1Т.

896

См. в связи с этим нашу статью «П. Флоренский: русское гётеанство» (ВФ. 2003. № 3. С. 97–116).

897

Герцык Е. Записные книжки (весна 1912 г.). С. 227.

898

Иванов Вяч. Ты еси. С. 268, 265 соотв.

899

Иванов Вяч. Anima. С. 283.

900

Иванов Вяч. Ты еси. С. 268.

901

Там же.

902

Письмо к Вяч. Иванову от 2 (15) августа 1909 г. // Сестры Герцык. Письма. С. 585.

903

Гадамер Х.-Г. Истина и метод. Основы философской герменевтики. М., 1988. С. 215.

904

Очень непростое соотношение философии и литературоведения обнаруживается в корпусе произведений М. Бахтина, чему мы в свое время посвятили серию исследований.

905

Это несмотря на то, что Евгения заявляет: «Каждому в житии его святого указан ключ к его собственной жизни. <…> Ведь правда, что не случайны имена, что в имени – заклятье?» (Герцык Е. Мой Рим. С. 288).

906

Письмо от 2 (15) августа 1909 г. // Сестры Герцык. Письма. С. 585.

907

Герцык Е. Мой Рим. С. 290.

908

Герцык Е. Записные книжки (запись от конца августа 1911 г.). С. 2Z1.

909

Там же (запись от 16 мая 1914 г.). С. 240.

910

Там же (запись от 10 ноября 1911 г.). С. 224.

911

Герцык Е. Воспоминания. С. 156.

912

Там же.

913

Там же. С. 157.

914

Герцык Е. Записные книжки (запись, датируемая вторником Пасхи 1912 г.). С. 227–228.

915

Там же (запись от 28 мая 1912 г.). С. 228. К сожалению, данный текст опубликован с многочисленными купюрами.

916

Герцык Е. Записные книжки (майские и летние записи 1911 г.). С. 221, 223.

917

О Софье Герье нам известно немного. После событий 1917 г. она возглавляла Теософское общество в России; ее общение с Е. Герцык продолжалось и в советское время.

918

Герцык Е. Записные книжки (запись от 13 июня 1911 г.). С. 221.

919

Письмо от 14 июля 1912 г. // Сестры Герцык. Письма. С. 521.

920

Там же.

921

См.: Волошина М. Зеленая Змея. С. 221–222; Тургенева А. Воспоминания о Рудольфе Штейнере и строительстве первого Гетеанума ⁄ Пер. Н. Бонецкой. М., 2002. С. 31–38.

922

См.: Герцык Е. Записные книжки (запись от 7 декабря 1912 г.). С. 228.

923

Герцык Е. Мой Рим. С. 274.

924

Там же.

925

Письмо от 1 (14) июля 1913 г. // Сестры Герцык. Письма. С. 609.

926

Герцык Е. Записные книжки (запись от 9 июня 1913 г.). С. 232.

927

Там же.

928

Там же (запись от 24 июня 1913 г.). С. 233, 234.

929

Там же (запись от 2 (15) июля 1913 г.). С. 234.

930

Там же (запись от 27 июля 1913 г.). С. 235.

931

См.: Герцык Е. Воспоминания. С. 162.

932

Герцык Е. Воспоминания. С. 162.

933

Штейнер, например, утверждал, что Святой Дух, посланный Христом апостольской общине в день Пятидесятницы, принадлежит к сонму люциферических духов и что духовная наука, антропософия, – это «мудрость Духа», т. е. люциферическая мудрость. Миф Штейнера о Люцифере, «обратившемся к добру», изложен, например, в лекции 1909 г. «Деяние Христа и противодействующие силы – Люцифер, Ариман, Азуры» (Штейнер Р. Происхождение зла и его облик в свете антропософии. С. 58–78).

Интересно, что о Христе – ка́к Он присутствует во внутренней жизни современного человека – Штейнер рассуждал как о «равновесии» между Люцифером и Ариманом, т. е. мистической мечтательностью и материализмом (см.: Штейнер Р. Канун Мирового Нового года и новогодние мысли //Там же. С. 79). Тем самым Христос как таковой – как спасительная сила, воспринимаемая душой, – из рассмотрения элиминируется, будучи сведен к переживанию двух ликов «зла». Впрочем, ни Люцифер, ни Ариман не относятся Штейнером к области «зла», – сама категория «зла» почти бессмысленна для антропософии, обращенной не к моральным понятиям, а к существам духовного мира. Так что антропософия оказалась одним из вариантов осуществления ницшевского проекта мировоззренческого выхода «по ту сторону добра и зла».

934

Письмо от 3 июля 1914 г. // Сестры Герцык. Письма. С. 536.

935

Книга Штейнера «Как достигнуть познания высших миров?» (1904–1905) была для русских одним из первых и основных источников сведений об антропософии.

936

Русское религиозное сознание (с его неизбежно церковной закваской) всегда отвращало от «духовной науки» ее принципиальные посюсторонность, атеизм, антиметафизичность. Такова ее критика Бердяевым, ренегатом от антропософии Эллисом (трактат «Vigilemus!»), Булгаковым, Мережковским. При встрече со Штейнером в Париже Мережковский потребовал от доктора, чтобы тот ему «ответил на последние вопросы». Ася Тургенева передает этот эпизод со слов самого Штейнера, парировавшего Мережковского: «“Охотно, – сказал я, – если Вы ответите мне на предпоследние”» (см.: Тургенева А. Воспоминания о Рудольфе Штейнере… С. 48).

937

Об «антропософии» в собственном смысле правомерно говорить, лишь имея в виду метаморфозу «духовной науки» в 1912–1913 гг., когда Штейнер с группой ближайших последователей отошел от Теософского общества, возглавляемого Анной Безант.

938

Напомним читателю дневниковые записи Иванова, сделанные летом 1909 г. По свежим следам Иванов воспроизводит свои слова, обращенные к Маргарите: «Вы сатанистка в глубине души <…>. Безличный, змеиный яд». «Ее устами говорит Ш. (Штейнер)», – резюмирует Иванов, сближая опять-таки Штейнера с библейским искусителем (см.: Дневниковые записи от 29 июня, 6 июля // Иванов Вяч. Собр. соч. Т. II. С. 778–779).

939

Приведем рассказ об этом Аси Тургеневой: «Нас также навестил (в Базеле в 1912 г. – Н. Б.) писатель В. Иванов <…>: его благородный профессорский облик имел оттенок эстетства благодаря поэзии, шарму и золотым локонам. Он ждал, что мы (Андрей Белый и Ася Тургенева. – Н. Б.) представим его доктору Штейнеру, поскольку хотел вступить в Теософское общество. Но мы были изумлены решительным отказом доктора Штейнера, который тем не менее допускал присутствие в Обществе самых странных персонажей. “Пусть господин Иванов и большой поэт, – сказал он, – к оккультизму у него нет ни малейших способностей; это было бы во вред и ему, и нам. Я бы не хотел встречаться с ним; попытайтесь отговорить его”. – Итак, тот, кто считал себя за русского оккультиста par exellence, на самом деле не имел соответствующих способностей», – не без злорадства заключает одна из прилежнейших учениц Штейнера (см.: Тургенева А. Воспоминания о Рудольфе Штейнере… С. 39).

940

Люцифера Иванов соотнес с образом Ивана, начало Аримана – с Федором Карамазовым, Алешу же истолковал как олицетворение принципа Христа.

941

См. письмо Е. Герцык к В. Гриневич от 5 марта 1908 г. // Сестры Герцык. Письма. С. 510.

942

Герцык Е. Записные книжки (запись от 7 октября 1908 г.). С. 212.

943

По сути, и Штейнер, и Бердяев проблематизировали провозглашенное именно Ницше героически-имманентное преодоление человеком себя самого; оба воззрения строятся вокруг эволюционного задания сверхчеловека.

944

Цит. по: Тургенева А. Воспоминания о Рудольфе Штейнере… С. 49–50.

945

См.: Штайнер Р. Как достигнуть познания высших миров? Калуга, 1993. С. 152–153 и ранее.

946

Это относится и к более поздней бердяевской критике, – загадки антропософии он так и не решил.

947

Тургенева А. Воспоминания о Рудольфе Штейнере… С. 51.

948

Бердяев Н. Самопознание. С. 178.

949

Там же.

950

Письмо Е. Герцык к Вяч. Иванову от 9 (22) июля 1913 г. // Сестры Герцык. Письма. С. 611.

951

Письмо Е. Герцык к В. Гриневич от 29 июля (8 августа) 1913 г. // Там же. С. 531.

952

Герцык Е. Записные книжки (запись от 9 (ст. ст.) августа 1913 г.). С. 238.

953

С первыми русскими антропософами читатель может познакомиться благодаря интересным воспоминаниям М. Н. Жемчужниковой (переводчицы «Зеленой Змеи» М. Сабашниковой), где Трапезников, Петровский и др. представлены как весьма крупные личности. См.: Жемгужникова М. Н. Воспоминания о московском Антропософском обществе (1917—23 гг.) // Минувшее. Вып. 6. М., 1992. С. 7—53. «Чтобы почувствовать себя в их среде дома, среди родных, нужно доверие», – пишет Жемчужникова об антропософах. Евгения приехала в Мюнхен совершенно в другом – гораздо более сложном умонастроении, находясь под влиянием неприязни Бердяева и Иванова к антропософским кругам. Она вслед за Бердяевым признала в антропософах «среднюю культурную массу», поскольку привыкла общаться с мыслителями, художниками, святыми. Снобизм Евгении отчасти объясняется пережитыми ею недавно душевными потрясениями.

954

Герцык Е. Записные книжки (запись от 1 (14) августа 1913 г.). С. 236.

955

Там же.

956

См.: Там же (запись от 27 июля 1913 г.). С. 236. Чуть позднее мы увидим, что помогло ей прийти к этому заключению.

957

Там же (запись от 1 (14) августа 1913 г.). С. 236.

958

Там же (октябрьская запись 1913 г., Судак). С. 239.

959

Там же (августовская (1913 г.) запись, Ольховый Рог). С. 238.

960

Герцык Е. Записные книжки (запись от 23 августа (ст. ст.) 1913 г.). С. 238–239.

961

Там же (августовская (1913 г.) запись, Ольховый Рог). С. 238.

962

Там же.

963

Там же. С. 238–239.

964

Там же (запись от 1 (14) августа 1913 г.). С. 236.

965

Там же (запись от 4 (17) августа 1913 г.). С. 237.

966

Штайнер Р. Как достигнуть познания высших миров? С. 137.

967

Герцык Е. Записные книжки (запись от 1 (14) августа 1913 г.). С. 236.

968

По учению Штейнера, во время сна «я» человека и его астральное тело странствуют по духовным мирам, тогда как тело физическое и связанное с ним эфирное остаются в неподвижном покое.

969

См.: Штайнер Р. Как достигнуть познания высших миров? С. 128–135.

970

Общаясь с современными – и весьма «продвинутыми» антропософами, я многократно задавала им вопрос: было ли хоть раз за всю историю существования антропософии кем-то обретено духовное ведение. Вопрос всегда смущал собеседников, и ответ был либо уклончивым, либо – изредка – отрицательным.

971

Штайнер Р. Как достигнуть познания высших миров? С. 140–141.

972

Герцык Е. Записные книжки (записи от 1 (14) и 4 (17) августа 1913 г.). С. 236, 237.

973

Штайнер Р. Как достигнуть познания высших миров? С. 152.

974

Герцык Е. Записные книжки (запись от 1 (14) августа 1913 г.). С. 236.

975

См.: Бердяев Н. Теософия и антропософия в России (1916). М., 1991. С. 8–10.

976

В антропософской терминологии слово «лигность» соответствует конкретной земной жизни человека (между рождением и смертью), тогда как «индивидуальность» — это его бессмертное ядро, идущее от воплощения к воплощению.

977

Герцык Е. Записные книжки (запись от 7 августа 1913 г.). С. 237.

978

Там же.

979

Там же.

980

«Такая ностальгия по России, по хлебным полям ее… Отвращение к приторным, съедобным запахам улиц Мюнхена <…> и желание никогда больше не уезжать за границу, и умиление Россией. Неужели я отныне связана с Германией?..» (Там же (запись от 9 августа 1913 г.). С. 237–238).

981

Герцык Е. Записные книжки (запись от 7 августа 1913 г.). С. 237.

982

См. пояснительные замечания Штейнера к драмам-мистериям: Штайнер Р. Драмы-мистерии ⁄ Пер. Н. Н. Белоцветова. М., 2004. С. 445.

983

Волошина М. Зеленая Змея. С. 221.

984

Тургенева А. Воспоминания о Рудольфе Штейнере… С. 36.

985

Герцык Е. Записные книжки (запись от 27 июля 1913 г.). С. 236. Евгения продолжает: «Там Maria ропщет, что избрана как орудие: “Ich bin dann eines Geistes Mittler und nicht mein eigenes Wesen”» («Я – посредница некоего духа, а не сама в своем существе»; в переводе Н. Белоцветова: «Так, значит, мне посредницей лишь быть ⁄ Без собственного лика?»; см.: Штайнер Р. Врата посвящения, картина третья // Штайнер Р. Драмы-мистерии. С. 148). Очень характерно, что в сознание Евгении врезались именно эти стихи: в данной сцене Мария бунтует против своего духовного учителя Бенедикта, заставившего ее отказаться от всех «радостей земли невинных» и приведшего – во имя рождения в ней «высшего Я» – к уничтожению Я преходящего. «Лишь то восходит к высшей жизни, ⁄ Что смертью низшего взрастет», – говорит Марии Бенедикт, на что та, проклиная его, восклицает: «Я вижу, что исчадья адовы они, ⁄ Те духи, коим предан ты душою… ⁄ Так превращу мою любовь к тебе ⁄ Я в ненависти злой огонь» (Там же. С. 149). Это напоминает бунт Андрея Белого, уже в 1920-х гг. называвшего Штейнера дьяволом. Евгении же протест Марии был близок как реакция на «раздробление», «разложение» цельного «лика» человека (для «духовной науки» – низшего Я) на антропософском пути, от чего ее предостерегал Бердяев.

986

Славянофильский термин кажется нам здесь уместным.

987

Точнее сказать, Христос в мистериях однажды все-таки упоминается (см.: Штайнер Р. Страж порога, картина десятая // Штайнер Р. Драмы-мистерии. С. 434). В своем длинном монологе Мария, прежде посетившая «царство Люцифера» и принесшая ему некий обет, теперь говорит о его роли в жизни духовного ученика. Из ее речи следует, что этот «высокий Дух», сияющий перед оком души «светоносец» (как мы уже отмечали, Святой Дух Пятидесятницы, по Штейнеру), все же не есть последняя цель духовно-научного стремления, а как бы посредник на пути ко Христу. Люцифера, учит Мария, мы созерцаем извне, но в душу через подобное созерцание почему-то должен вселиться Христос. В переводе Н. Белоцветова эти эзотерические откровения звучат так: «Мы вправе к Люциферу обращаться, ⁄ Чтоб красотой и блеском вдохновляться, ⁄ Через него себя переживая, ⁄ Но не его вместить в себя желая. ⁄ Нет, Дух иной звать должен человек, ⁄ Коль самого себя он смог понять. ⁄ И вот святая цель души земной: ⁄ Не я, – но сам Христос во мне живет». Не удивительно, что такая эзотерика могла представляться люциферизмом, а доктор Штейнер – антихристом, о чем сообщает Ася Тургенева: «Этот вопрос (“не антихрист ли доктор Штейнер”. – Н. Б.) задавали себя многие религиозно настроенные русские» (Тургенева А. Воспоминания о Рудольфе Штейнере… С. 51–52). Но магическое действие личности Штейнера подобные подозрения весьма часто рассеивало.

988

Штайнер Р. Страж порога. С. 432.

989

Традиционная христианская аскетика, напротив, запрещает подвижнику вступать в какой бы то ни было диалог со злом, – тем более с самим дьяволом – Люцифером.

990

Письмо от 9 (22) июля 1913 г. // Сестры Герцык. Письма. С. 611.

991

Герцык Е. Записные книжки (запись от 23 августа 1913 г.). С. 239.

992

Недаром центром эстетической теории Волошина является «аполлинийское сновидение» по Ницше. См. в связи с этим нашу уже упоминавшуюся статью «Эстетика М. Волошина».

993

Штайнер Р. Пробуждение душ, картина тринадцатая. С. 552.

994

Волошин М. История моей души. С. 178–179.

995

Там же. С. 179.

996

Цикл «Corona astralis» посвящен Елизавете Дмитриевой – порожденной волошинским мифотворчеством Черубине де Габриак. Созерцания Волошина наверняка могли встретить отклик у нее – в будущем председателя русского Антропософского общества. «Мы» цикла «Corona astralis» – «изгнанники, скитальцы и поэты», согласно замыслу Волошина, – это уж по меньшей мере он и Дмитриева.

997

О связи эстетики Волошина с его философией времени и этих обоих – с его неоязычеством говорится в наших работах «Боги Греции в России» и «Эстетика М. Волошина».

998

Вместе со скепсисом в отношении к «теософии» Иванова и критикой Бердяева.

999

Майское (1913 г.) письмо Бердяева цит. по примечанию Т. Жуковской к письму А. Герцык к В. Гриневич от 10 августа 1913 г. (см.: Сестры Герцык. Письма. С. 425).

1000

Герцык Е. Записные книжки (запись от 23 августа 1913 г.). С. 238.

1001

Там же.

1002

Герцык Е. Воспоминания. С. 162.

1003

Бердяев Н. Теософия и антропософия в России. С. 8.

1004

Там же. С. 7.

1005

Там же. С. 17, 14 соотв.

1006

Бердяев Н. Теософия и антропософия в России. С. 22.

1007

Там же. С. 24.

1008

Герцык Е. Воспоминания. С. 33.

1009

Герцык Е. Воспоминания. С. 17.

1010

Там же. С. 18.

1011

Герцык Е. Воспоминания. С. 161.

1012

Там же. С. 231.

1013

См. уже упоминавшуюся здесь нашу статью «Эстетика М. Волошина».

1014

Герцык Е. Воспоминания (глава «Волошин»). С. 144.

1015

Герцык Е. Мой Рим. С. 265.

1016

Слово «смысл» можно считать ключевой категорией «феноменологии человека» Евгении Герцык. Ср.: «Я смысл всех знаю – своего не знаю» (Герцык Е. Мой Рим (глава «Клавдия»). С. 283).

1017

Бердяев Н. Самопознание. С. 7.

1018

Там же. С. 6.

1019

Герцык Е. Записные книжки (запись от 1 января 1909 г.). С. 214.

1020

Там же.

1021

Герцык Е. Мой Рим. С. 275.

1022

Герцык Е. Записные книжки (запись 1913 г., Рим). С. 229.

1023

Письмо Е. Герцык к В. Гриневич от 7 (20) мая 1913 г. // Сестры Герцык. Письма. С. 524.

1024

О том, что книга Флоренского сразу после ее издания появилась в доме сестер Герцык, свидетельствует письмо А. Герцык к В. Гриневич от 21 июня 1914 г. с положительным в целом отзывом о «Столпе…»: «Я с большим интересом читаю Флоренского это время <…>. Во всяком случае, это единственная в своем роде книга, очень важная для понимания церкви и пленительная своей талантливостью, но, правда, не умиляющая, не волнующая <…>» (см.: Сестры Герцык. Письма. С. 133). Позднее мы убедимся также и во влиянии иных идей Флоренского на творчество Е. Герцык.

1025

Письмо от 6 (19) июня 1913 г. // Сестры Герцык. Письма. С. 526.

1026

Герцык Е. Записные книжки (апрельская запись 1913 г.). С. 229.

1027

Там же (запись от 1 января 1909 г.). С. 214.

1028

Написанные по-немецки, «Воспоминания» Аси Тургеневой впервые по-русски во всем объеме вышли в нашем переводе (и с нашей вступительной статьей) в 2002 г. в московском издательстве «Новалис».

1029

Выше мы уже обсуждали эпизод с пребыванием Бердяева в Гельсингфорсе: именно А. Тургенева «увековечила» в своих мемуарах нервную беготню философа по песчаным пляжам…

1030

См. публикации Дж. Мальмстада «Андрей Белый и антропософия» в сб. «Минувшее» (Вып. 6, 8, 9).

1031

Герцык Е. Воспоминания. С. 175.

1032

См. нашу статью «Женщина-мыслитель» (ВФ. 2007. № 9. С. 108–123).

1033

У Мережковского в «Иисусе Неизвестном» двойником Христа выступает и разбойник Варавва – «сын отца», согласно этимологии этого имени. Идея Христовых двойников, восходящая, видимо, к древним ересям, в XX в. была усвоена христологией Штейнера, учившего о «двух мальчиках Иисусах», соответствующих двум родословным Христа у Матфея и Луки.

1034

Герцык Е. Записные книжки (мартовская запись 1915 г.). С. 244.

1035

Герцык Е. Воспоминания. С. 102.

1036

См.: Письмо от 30 ноября 1919 г. из Судака // Сестры Герцык. Письма. С. 546.

1037

Текст трактата Е. Герцык «О путях» см.: ВФ. 2007. № 10. С. 95—117. Он прокомментирован нами и предваряется нашей вступительной статьей «Антроподицея Евгении Герцык» (с. 89–94).

1038

См. примеч. 4 на с. 455.

1039

Иванов Вяч. О Новалисе. С. 115.

1040

Герцык Е. О путях. С. 110.

1041

Там же. С. 109.

1042

Там же. С. 110.

1043

Герцык Е. О путях. С. 110.

1044

Герцык Е. Эдгар По // Герцык Е. Лики и образы. М., 2007. С. 717. В дальнейшем ссылки на данное издание мы даем в основном тексте в скобках.

1045

В частности, таковы самые рискованные в духовно-нравственном отношении произведения, разбираемые Евгенией, – рассказы «Береника», «Морелла», «Лигейя», а также стихотворение «Эннабел Ли» и др.

1046

Герцык Е. О путях. С. 106. Слово «морг» Евгенией взято уж никак не из контекста античного или средневекового мира, но из американской действительности XIX–XX вв.

1047

А еще точнее – «башенного» символизма.

1048

Вспомним про «антропософский эпизод» ее биографии, выявивший эту чуждость.

1049

Мы выше уже обсуждали данную ивановскую интерпретацию Евангелия, восходящую к Минцловой.

1050

Герцык Е. Записные книжки (запись от 12 (25) июля 1921 г.). С. 253.

1051

Он представлен, к примеру, в «Солнце мертвых» И. Шмелева.

1052

Вера Шварсалон скончалась в 1920 г.; трактат «Эдгар По» был написан уже после ее смерти, о которой Евгения вполне могла знать.

1053

1907–1910 гг. – это период между смертью Зиновьевой и исчезновением Минцловой, которая готовила Иванова к посвящению ради встречи с покойной супругой.

1054

Цитируем здесь нашу статью «Антроподицея Евгении Герцык» (с. 93).

1055

Герцык Е. О путях. С. 110.

1056

Там же. С. 117.

1057

Сестры Герцык. Письма. С. 259.

1058

Там же. С. 260.

1059

Письмо от 30 августа 1917 г. // Там же. С. 165.

1060

Письмо к М. Б. Гершензон от 3 февраля 1918 г. // Там же. С. 244, 246 соотв.

1061

См. об этом в нашей монографии об А. Герцык «Русская Сивилла и ее современники» (особенно раздел «Поэтесса-святая»).

1062

Письмо А. Герцык к М. Б. Гершензон от 3 февраля 1918 г. // Сестры Герцык. Письма. С. 245.

1063

Герцык Е. Записные книжки (запись от 15 апреля 1921 г.). С. 252.

1064

См.: Сестры Герцык. Письма. С. 653–664. Ниже мы приводим ссылки на эти письма Е. Герцык к Бердяеву в скобках в основном тексте.

1065

Письмо Е. Герцык к М. Волошину, конец лета – осень 1923 г. // Там же. С. 555.

1066

Герцык Е. Записные книжки (запись от 30 июля 1921 г.). С. 255.

1067

Письмо от 18 августа 1925 г. // Сестры Герцык. Письма. С. 660.

1068

См.: Там же. С. 666.

1069

Письмо к Бердяеву от 18 декабря 1924 г. // Там же. С. 657.

1070

Герцык Е. Оттуда (из писем старого друга), 1930–1937. Письмо от 23 января 1936 г. // Герцык Е. Воспоминания. С. 316. Ниже ссылки на данное издание писем Е. Герцык к В. Гриневич (а также на парижский журнал «Современные записки») мы даем в скобках в основном тексте.

1071

См.: Современные записки (Париж). 1936. Т. 61.

1072

См.: Вишняк М. На родине и на чужбине // Современные записки. 1936. Т. 61.

1073

См.: Адамовиг Г. Туда // Там же. 1937. Т. 64.

1074

См.: Современные записки. 1936. Т. 62.

1075

Вспоминая о Ницше, можно было бы уточнить – тяжелым «молотом».

1076

Герцык Е. Записные книжки. С. 195–196. Евгения права, когда заключает об абсолютизации времени в философии Бергсона. В «Творческой эволюции» прямо говорится: «Вселенная развертывает свои последовательные состояния с такой скоростью, которая для моего сознания есть, в подлинном смысле слова, абсолют»; «время <…> имеет для сознания, которое в него помещается, абсолютную ценность и абсолютную реальность». Исходный пункт воззрения Бергсона – «абсолютная длительность», т. е. «реальность, созидающаяся последовательно» (Бергсон А. Творческая эволюция. М., 1998. С. 322, 334 соотв.).

1077

Согласно Бергсону, «в истоках жизни лежит сознание или, скорее, сверхсознание» (Там же. С. 256).

1078

«Длительность» – это аналог времени в бергсоновской картине мира.

1079

Бергсон А. Творческая эволюция. С. 124.

1080

Там же. С. 246.

1081

Бергсон А. Творческая эволюция. С. 262.

1082

См.: Бергсон А. Творческая эволюция. С. 205, 263.

1083

Там же. С. 145.

1084

Т. е. зверей, в действительности гуманоидов.

1085

См.: Бергсон А. Творческая эволюция. С. 246.

1086

Бергсон А. Творческая эволюция. С. 225.

1087

Впрочем, в «субъективном волюнтаризме» Е. Герцык можно обнаружить рудименты его происхождения от «объективного» волюнтаристического воззрения Шопенгауэра – Бергсона. Так, рассуждая о воспитании молодежи в СССР (с. 320, письмо от 17 октября 1936 г.), Евгения замечает: «По чьему-то изволению молодая человеческая поросль получает именно те питательные соки, те соли, которых ей недоставало и которые поэтому мгновенно всасываются». Вспомнила ли автора письма в тот момент, когда у нее из-под пера текли эти слова, о своем племяннике Данииле, сидящем в тюрьме, или о его младшем брате Никите, голодающем в Иванове?.. Но «чье-то изволение» – это, несомненно, таковое товарища Сталина. Сталин же имеется ею в виду, когда она рассказывает Вере, как «по чьему-то кивку» со страниц газет убираются недолжные материалы (с. 305, письмо от 13 декабря 1936 г.; курсив здесь и выше мой. – Н. Б.). Итак, «восхождение жизни» в СССР совершается «по изволению» вождя, которому тем самым приписывается роль бергсоновских объективных «духа» и «воли». Правда, необходимость обожествить Сталина для Евгении неочевидна. В цитируемом письме 1936 г. она делится с подругой своими размышлениями о «гигантской природной лаборатории», какой ей со стороны видится советская жизнь: «Есть ли тут сознательный, мудрый план (тов. Сталина. – Н. Б.) или, что вернее, таинственная correspondance (соответствие) между потребностью и откликом на нее?» (с. 320). К чести Евгении надо признать, что она предпочитает остаться с туманной бергсоновской мистикой «жизни» откровенному переходу на позиции тех, кто раболепно славил режим.

1088

Бергсон А. Творческая эволюция. С. 246.

1089

Бергсон А. Творческая эволюция. С. 244.

1090

Ср. слова Гёте по поводу смерти близкого человека, адресованные И. П. Эккерману: «Смерть так странна и таинственна… Она всегда является для нас чем-то невероятным и нежданным… Этот переход от известного нам существования в другое, о котором нам ничего не известно, акт настолько феноменальный, что оставшиеся в живых не могут не быть до глубины души потрясены им» (Эккерман И. П. Разговоры с Гёте в последние годы его жизни /Пер. Н. Ман. М., 1981. С. 599 (беседа от 15 февраля 1830 г.)).

1091

Там же. С. 565 (беседа от 11 марта 1828 г.).

1092

Там же.

1093

Вильмонт Н. Н. О книге «Разговоры с Гёте» и ее авторе [Предисловие] // Эккерман И. П. Разговоры с Гёте… С. 26.

1094

Там же.

1095

Не случайно Штейнер испытывал особый интерес к личности Ницше. Что же касается Гёте, то основоположник антропософии вообще считал себя приверженцем гётевской мировоззренческой традиции и свою «духовную науку» называл «гётеанством».

1096

См. выше раздел «Антропософский эпизод» (с. 400–432).

1097

Жуковская Т. Евгения Герцык [Предисловие] // Герцык Е. Воспоминания. С. 14.

1098

Письмо от 13 декабря 1936 г. // Сестры Герцык. Письма. С. 324.

1099

Герцык Е. Воспоминания (запись от 9, 11 января 1942 г.). С. 347. Ниже ссылки на дневники 1941–1942 гг. даны в основном тексте в скобках.

1100

Бердяев так характеризовал свою установку в годы войны: «Я чувствовал себя слитым с успехами Красной армии. Я делил людей на желающих победы России и желающих победы Германии. Со второй категорией людей я не соглашался встречаться, я считал их изменниками. <…> Силу, которая была проявлена Красной армией в защите России, я считал провиденциальной. Я верил в великую миссию России» (Бердяев Н. Самопознание. С. 316). По другую сторону линии фронта оказался второй ближайший друг Е. Герцык – Вяч. Иванов. «Он стал фашистом в Италии», – сообщает Бердяев (Там же. С. 144).

1101

Письмо Е. Герцык к М. Б. Гершензон от 1 марта 1941 г. // Сестры Герцык. Письма. С. 676.

Content

Наталья Бонецкая
Феномен Евгении Герцык на фоне эпохи

От автора

Глава 1 Истоки

Беспочвенность. Детские игры

Крым: обретение духовной родины

Курсистка

Курсы Герье. П. И. Новгородцев – научный руководитель Евгении Герцык

«Диссертация о реальном мире у Канта»

Глава 2 Перед лицом вызова Ницше

«Духовный дядя»

Андрогин против сверхчеловека

Соловьев поправляет Платона

Догматика и теософия

«Андрогин» в системе антроподицеи

Анимус и Анима

Постницшевское христианство

От Диониса к Христу

Апофеоз творчества

«Смерть Бога» Ницше и миф Бердяева

«Кто первенец, тот приносится всегда в жертву…»

«Антроподицея» Бердяева и «сверхчеловек» Ницше

Творчество как власть над миром

Ницше – Фрейд – Бердяев

Глава 3 На башне Вяч. Иванова

Проблема идентичности Башни

У истоков башенного проекта

«Дионисическая мистерия» в Петербурге

Западно-восточный симпосион (1906 год)

«Две жены в одеждах темных…»

«Сестра»

Царь-Девица

Глава 4 Между церковью и оккультизмом

Прот и Гиацинт

«Верующий вольнодумец»

Христианка или язычница?

Антропософский эпизод

Глава 5 Грани творчества

Слово в жизни. Мировидение. Поэтика

Исповедальная проза

«Мой Рим» (1914–1915)

«Воспоминания» (конец 1930-х – начало 1940-х гг.)

Религиозная философия

Литературоведение

Глава 6 Самое молодое и творческое время…»

На перевале эпох

«Философия жизни»

Война. Финал

Примечания