Екатерина Шабнова

Двери открываются

© ООО Издательство «Питер», 2023

© Серия «Питер. Fantasy», 2023

© Шавлохова И. И., иллюстрации в книге, 2023

© Исса А. У. А., иллюстрация на обложке, 2023

© Екатерина Шабнова, текст, 2023

Все права защищены. Никакая часть данной книги не может быть воспроизведена в какой бы то ни было форме без письменного разрешения владельцев авторских прав.

В книге возможны упоминания организаций, деятельность которых запрещена на территории Российской Федерации, таких как Meta Platforms Inc., Facebook, Instagram и др.

* * *

Глава 1

Слова не клеились.

Даже в самой этой фразе – «слова не клеились» – было что-то неправильное, но Уля никак не могла понять, что именно. Ощущала только каким-то шестым чувством, что так не говорят.

Не тем шестым чувством, которое позволяло видеть мертвого Брюса Уиллиса, как в старом фильме, а другим, из-за которого иногда решаешь дождаться следующего автобуса, отказаться от выгодного предложения или свернуть направо, хотя всю жизнь ходил другой дорогой. Уля не знала наверняка, избегала ли она таким образом каких-то ужасных событий, но предпочитала прислушиваться к своему чутью.

В то утро, когда ей предложили написать эту треклятую статью, ей бы тоже не помешал какой-нибудь сигнал или предчувствие, потому что слова не клеились, а дедлайн приближался. Ей стоило бы засесть за текст прямо сейчас, а не топтаться у окна с кружкой – белой, в тон рубашке и страницам, на которых все не желала появляться статья, – и думать о неклеющихся словах. Как же все-таки правильно?

Уля подняла взгляд. В недавно установленных пластиковых окнах виднелась стройка и отражалась сама Уля.

Уля была обычной – невысокой, с каштановыми волосами и еле заметными веснушками. Стройка тоже была самой обычной и грозилась затянуться – город заказал у какого-то частника целый офисный квартал, но к сроку тот справился только с тремя зданиями, в одном из которых Уля сейчас и работала. Если бы не это обстоятельство, она могла бы написать об этом частнике две тысячи не особо лестных слов, а то и все пять – затеять настоящее журналистское расследование. Но вздумай Уля это сделать, ее тут же турнут, и тогда придется возвращаться на работу в офис местного телеканала. А она не была уверена, что сможет посмотреть в глаза тамошнему звуковику или снова писать текст для передачи о добром утре. Будто в рабочих утрах целевой аудитории есть хоть что-то доброе. Будто есть что-то доброе в том звуковике.

Уля тоже относилась к аудитории утренних телепередач и выглядела сегодня совершенно не по-доброму. Увидь ее сейчас Валентина Петровна, главный бухгалтер, тут же выговорила бы и за пятно на воротнике, и за беспорядок на голове, и с особенным удовольствием – за лодочки. Эти несчастные лодочки спасали Улину спину, но не ее терпение: Валентина Петровна считала, что женщина должна всегда выглядеть на все сто, не уточняя даже, процентов, ватт или тысяч. Вдруг встретишь в рабочей столовке будущего мужа? («Или не мужа, мы ведь в двадцать первом веке живем, Ульяна, в самом деле».) Но даже если нет, нужно ведь показывать, что ты на себя не наплевала.

Самое страшное было в том, что иногда Уле казалось: Валентина Петровна права. В минуты слабости она действительно задумывалась, а не плюнула ли на себя, сделав ставку на комфорт, и не лучше ли немного потерпеть, чтобы за спиной перестали шушукаться? Улю не волновала вероятность встретить в столовой свою судьбу – в отличие от чужих пересудов. Будущий партнер понял бы, что рассекать по офису, где большую часть времени сидишь, удобнее на плоской подошве, помаду легко стереть, задумавшись над абзацем и проведя рукой по лицу, а за кофейное пятно спасибо метро. Утреннюю толкучку контролировать ведь невозможно.

Она так погрузилась в мысли, что не сразу заметила открытые двери. Лифты в этих новеньких зданиях были совершенно бесшумные, и Уля частенько упускала шанс заскочить внутрь, потому что считала ворон. И ладно бы каких-нибудь важных, которые помогли бы ей со статьей, так нет же – очередные размышления о каблуках и чужом мнении. Как будто ей больше нечем заняться.

Уля оторвала взгляд от пустой кружки, из-за которой и вышла из кабинета – его она делила с четырьмя стажерами, – и заметила бесшумно закрывающиеся двери в оконном отражении. Резко развернулась и успела выставить вперед руку, чтобы створки легонько сомкнулись по обеим сторонам от запястья и снова разъехались.

Кофемашина, с которой Уля ладила лучше остальных, находилась на первом этаже. Другим сотрудникам везло больше: почти в каждом офисе стояла такая, и можно было беспрепятственно налить себе кружечку, даже не открывая дверь. Но Уля сидела в клетушке новичков, где даже кулер с водой был снаружи. Заходить в чужое рабочее пространство так, словно ей там самое место, Уля еще не научилась, и потому приходилось импровизировать. С другой стороны, ей даже нравились эти маленькие путешествия вниз, к лучшей жизни. Почти как хоббит, туда и обратно, только с менее благородной целью и без помощников. Зато ростом Уля подходила.

Она шагнула вперед, и в нее со всего маху кто-то врезался. Кто-то еще более рассеянный, чем она, раз чуть не проехал свой этаж. Второе столкновение за день, если считать метро, надо же. Уля успела только поймать выбитую из рук кружку и услышать сдавленное «Простите!». Рассмотреть незнакомца толком не получилось: вроде бы копна темных волос, смуглая кожа и глаза раскосые? Арман из кадров? А он-то куда так торопится?

Уля решила, что обязательно отомстит ему – после дедлайна, – и зашла внутрь. Что он там постоянно брал на обеденных перерывах? Расстегаи с творогом? Сама Уля их не любила, но ради мести готова была выхватить последний прямо у него из-под носа.

Лифт еще немного постоял, словно тоже задумался о чем-то своем, а потом бесшумно закрыл двери и отправился вниз. Уля поводила затекшими плечами, подняла взгляд к зеркальному потолку, разрисованному прозрачными белыми ветвями, и вздохнула. Зеркальная Уля вздохнула в ответ. Ну да что еще от нее ожидать? У нее тоже дедлайн, да еще и писать приходится задом наперед… не позавидуешь. На ее месте Уля попыталась бы поменяться местами с самой собой, чтобы хоть как-то облегчить себе жизнь. Хотя привычка – дело трудное, за два дня ни за что не переучишься писать другой рукой. Наверное.

Уля покачала головой. Вот из-за такого разброда мыслей она и сталкивалась с дедлайнами так, словно они случайными драконами появлялись на ее пути, а не присылали заранее герольда, который долго, до хрипоты возвещал об их скором прибытии. Делало ли это Улю рыцарем, ее черную шариковую ручку с погрызенным колпачком – мечом, а клавиатуру – щитом? Картина вырисовывалась презабавная.

Лифт бесшумно скользил мимо офисов, и Уля мысленно их считала. От одного до другого – не больше двух секунд. Если без остановок, на всю дорогу уходит не больше полуминуты. Хотя ездить в этом здании без остановок чуду подобно: здесь все куда-то спешат, притопывают нетерпеливо у створок, сжимая в руках разноцветные кружки. Обычно кофемашиной на первом этаже не пользовался никто, кроме гостей, случайных и приглашенных. Поэтому, когда прошлой осенью Уля спустилась и увидела у автомата очередь, то по-настоящему расстроилась. Как в детстве, когда бежишь из школы домой, вверх, вверх, вверх по ступеням до восьмого этажа, потому что лифт опять не работает, скидываешь портфель и ботинки одним точным движением, оставляешь куртку на стуле, включаешь телевизор, а там вместо мультиков – экстренный выпуск новостей. Или вообще телепрограмму снова изменили, или подписали договор с каким-то другим каналом и к расписанию придется привыкать заново – подстраивать под него и скорость возвращения из школы, и вечерние прогулки.

С кофемашиной оказалось попроще: в тот день она была единственной, где не закончились сухие сливки. Уля могла и потерпеть. Сделать вид, что пришла туда по той же причине, а не потому что привыкла к этому маршруту. Хотя ее, конечно, никто и не спросил. Просто Уля любила придумывать оправдания. Никогда не знаешь, когда они тебе пригодятся. Уле пригождались всего пару раз, и у нее горели уши, когда она выпаливала заготовленную ложь, но ее не уличали во вранье. А она еще несколько часов после такого приключения не могла нормально дышать.

Уля опустила взгляд в пустую кружку и вздохнула еще раз. Похоже, сегодня офисные боги решили наградить ее. Явно не за следование дедлайнам, но дареному коню в зубы не смотрят. Даже если этот конь подозрительно походит на лифт.

Он не шумел, но немного дрожал, словно вез нового, непривычного седока. Уля рассмеялась про себя – вот тебе и дополнение к рыцарскому образу! Вслух не стала, вдруг двери все-таки откроются, и тогда у кого-нибудь из бухгалтерии появится новый повод для сплетен. Аналогия получилась знатная. Уля даже вытянула руку, приложила ладонь к металлической стенке и легонько по ней похлопала – мол, не бойся, мы с тобой на одной стороне. Или лучше «Мы с тобой одной крови, ты и я». Хотя в Уле все-таки было поменьше проводов и побольше нервов. Иногда даже слишком много последних. И починить их, в отличие от механизмов, было не так-то просто.

Металл оказался прохладнее, чем Уля думала. Словно за ним простиралась не шахта, а бесконечность космоса. Уля покачала головой и убрала руку. Кажется, в детстве она читала сказку про лифт, который следовал в космос. Кто это был? Джанни Родари? Или все-таки нет? Очень в его стиле. «Ночью все кошки серы». «Светофор решил показать голубой свет, потому что дорога в небо открыта». «Лифт поднялся в космос». Отличная получилась бы обзорная площадка для наблюдения за последними днями Земли. Хотя про такое Родари точно не писал.

Уля скосила взгляд на сияющую панель с кнопками. В доме, где она провела детство, не проходило ни дня, чтобы над бедными кнопками не надругались. И ладно простые надписи маркером, матерные и не очень: пластиковые кнопки жгли, вырывали или вдавливали с такой силой, что они навсегда врастали в панель и переставали двигаться. (Где-то здесь притаилась еще одна метафора Улиной жизни, но она решила на этом не зацикливаться.) Тут же кнопки были как на подбор, металлические и с крупными цифрами – от нуля (парковки и склада) до пятнадцати. Офис Ули, конечно, находился на тринадцатом этаже. Владелец был не настолько суеверным, чтобы просто пропустить это число, но работали там только люди, так сказать, непроверенные. Или те, кто надолго здесь не задерживался. Сама Уля уже вышла из последней категории, но застряла в первой. Так и оставалась заложницей тринадцатого этажа. Не то чтобы ей не нравилось это число. Оно казалось даже успокаивающим, добавляло некой определенности: например, в пятницу тринадцатого всегда было чем заняться, потому что телеканалы чтили традиции и по вечерам гоняли отборные ужастики категории Б. Вечера обычных пятниц Уля тоже частенько проводила перед телевизором, но ужастики были вишенкой на торте. Ведь в них даже неизвестность подчинялась законам – не то что в реальной жизни.

Маленький экранчик, где обычно отображались электронные цифры, оставался темным. Уля сдвинула брови, чуть наклонилась вбок и постучала по этому участку панели пальцем. Не то чтобы это могло помочь, но ведь какой-то шанс был? Эта странная привычка передалась ей от родителей, а им – от их родителей. Постучи по технике – может, что и изменится. А если сделаешь хуже, что ж… зато будешь уверен в том, что теперь точно стоит раскошелиться на мастера.

Экранчик не среагировал: лишь где-то в глубине его еле теплилась алая стрелочка, указывающая вниз. Уля нажала на единицу – кнопка не загорелась. Она чуть подождала и сделала это еще раз, для верности.

Странно.

Может, не так странно, учитывая, в каких условиях строили квартал… но лифты в новые здания поставляли с лучшего завода в стране, из города-побратима. Некоторым достаются южные соседи, знаменитые винодельнями, а городу Ули достался побратим с отличным производством лифтов. Хотя даже на лучшем заводе страны все могло быть как везде. И сломавшаяся панель – это так, мелочи.

Все же стоило сообщить об этом кому-нибудь из техников. Уля редко заглядывала к ним на второй этаж, где в коридорах до сих пор лежал строительный мусор, а одна из стен щеголяла голыми кирпичами, но ей там нравилось. Техникам тоже. Их уголок меньше всего походил на современный офис, и в этом было какое-то очарование. Раньше по соседству еще находилась временная столовая: в той, что на третьем этаже, шел ремонт. Как и все ремонты, он казался почти вечным, потому, когда столовую таки открыли, все очень удивились. С временной столовой прощались, как с кораблем викингов: с тоской в сердце. Хоть не подожгли, и на том спасибо.

Уля снова вытянулась по струнке и подняла голову. В иных лифтах хоть музыка играла, но этот был бесшумным во всем. Может, дешевый лифтовый джаз не устраивал местных. Да и непатриотично как-то.

По ощущениям, двери должны были щелкнуть и разъехаться через пару секунд, и Уля взяла низкий старт. Кофе хотелось нестерпимо: она проснулась слишком рано, и дорога в офис не смогла разбудить ее до конца, хотя по улицам уже гулял прохладный осенний ветер, и люди не знали, доставать ли шапки и менять ли туфли на сапоги или все-таки пока рановато. В межсезонье очень легко было встретить в одном проулке людей и в футболках, и в пальто. Уля завидовала и тем и другим: сама она вечно не могла определиться и потому то мерзла в легкой одежде, то жарилась в куртке, которую таскать в руках было тоже не особо удобно.

Пара секунд прошла. Кабина не притормозила. Уля решила, что кофе ей все-таки нужен гораздо больше, чем она думала. Ее внутренние часы редко сбоили.

Она шумно выдохнула в третий раз, и поток воздуха поднял часть ее волос. Уля заправила их за ухо и зевнула. Замечательно. Просто замечательно. Сегодня, похоже, один из таких дней, в которые Уля могла бы заснуть на рабочем месте. Такого не случалось еще ни разу, но ведь надо же с чего-то начинать? Уля точно знала, что один из сисадминов держит в офисе подушку и действительно там спит, обычно ближе к концу рабочего дня: вешает на дверь табличку с какой-нибудь ересью о техническом перерыве или чистке серверов и заваливается в соседнюю секцию, где не работает лампочка и одиноко стоит пустой системник. Уля никогда не думала, что будет ему завидовать. Он ведь работал с программой, которую даже монстром Франкенштейна сложно назвать: у того хоть было сознание и желание учиться. А эта программа могла только бессвязно мычать и просить, чтобы ее поскорее пристрелили. В зарубежных фильмах такие преступления против природы обычно охотились на людей. Хотя и в реальности происходило примерно то же самое.

Уля досчитала до пяти. Потом до десяти. Последнее помогало не только с гневом или волнением: было что-то неуловимо магическое в сменяющих друг друга цифрах. Почти как в пятнице тринадцатого. А может, стоило делать отсчет, как при старте космического корабля? Уля, конечно, была не в книжке Родари, да и лифт ехал вниз, но это ведь тоже символично.

Пятнадцать, четырнадцать, тринадцать…

Интересно, кто придумал назвать это число чертовой дюжиной?

Уля по привычке полезла в карман за телефоном. Пальцы сомкнулись на пустоте. Неужели оставила на рабочем столе? Она понадеялась, что никто из коллег в него не полезет. С них станется. А она, как назло, так и не установила нормальный пароль. Думала, зачем столько сложностей.

Восемь, семь, шесть…

Некстати вспомнилось «Фредди хочет всех вас съесть». Старая считалочка из ужастика. Вернее, старый перевод считалочки из ужастика, потому что Фредди Крюгер, конечно, никого не ел. Только мучил. И знатно при этом веселился.

Два, один.

Двери оставались закрытыми.

Уля почувствовала, как внутри начинает подниматься паника. К ней примешивалось что-то подозрительно похожее на стыд, и это пугало еще сильнее. Как будто страх – это что-то недостойное, а не то почти волшебное свойство мозга, которое позволяло Улиным предкам выживать холодными первобытными ночами. Конечно, в самом чувстве страха приятного мало, но ругать себя за него – последнее дело. И все же лучше было сохранять спокойствие. Как советовали британские плакаты времен Второй мировой войны. Хотя когда по городу разносится вой сирен, спокойствие – последнее, на что ты способен.

Уля сделала глубокий вдох и так же, с чувством, выдохнула через нос. И еще раз. И еще. Казалось, лифт по-прежнему движется, но, может, это было фантомное ощущение? Как когда сошел с лодки, но земля под ногами продолжает качаться в такт волнам. Наверняка у этого явления даже есть название, и Уле как журналистке стоило бы его знать. Но она вспомнила только о фантомных конечностях. Люди теряют руки и ноги, но продолжают их чувствовать, потому что так устроен мозг. Это не совсем то.

Скорее всего, Уля просто не заметила, как застряла. Да, именно так. В этих новых зданиях все было слишком комфортным – даже чрезвычайные ситуации.

Уле как-то раз не посчастливилось застрять в домашнем лифте. Ей было лет одиннадцать, она возвращалась из школы, и кабину дернуло так, что Уля чуть не упала прямо в грязный угол. Свет немного померк, а лифтерша не отвечала, и Уля сделала единственное, что только могла сделать в той ситуации: достала учебник по биологии, села на портфель и принялась за домашнюю работу. Через полчаса лифтерша отозвалась, а еще через десять минут лифт донес Улю до восьмого этажа. После того случая она почти полгода ходила по лестнице.

Застрять в офисном лифте оказалось, конечно, поприятнее: здесь все углы были чистыми, и никаких учебников под боком. Правда, дедлайн неприятно покалывал совесть, но Уля сосредоточилась на спасительной панели: тут связаться с техниками наверняка удастся проще, чем с лифтершей в детстве. Уля нажала на кнопку переговорника – та не загорелась, но под ее пальцами что-то щелкнуло. Она посчитала это хорошим знаком.

– Алло? – проговорила Уля, придвинувшись к панели.

Тут же чуть не хлопнула себя по лбу, но в последний момент вспомнила, что во второй руке держит несчастную кружку. Она ведь не по телефону разговаривает.

– Здрасте, – Уля решила применить другой подход. – Слышит меня кто-нибудь?

Тишина.

Уля держала палец на кнопке. Может, в этом проблема? Она отдернула его, задев кончиком металлический край. Пребольно.

Ойкнула и принялась ждать.

Снова тишина.

Она зажала кнопку.

– Прием? Есть там кто?

Уля попыталась вспомнить хотя бы одно имя. Техники рассекали по этажам в синей рабочей форме, и обычно их было легко узнать. Сергей? Кажется, был такой, с седеющими волосами до плеч, которые он стягивал в тугой хвостик, и тут же становился похожим на барсука. Уля чуть было не произнесла в переговорник именно это – «уважаемый Барсук». Словно пыталась связаться с персонажем детской книжки.

– Сергей?.. – Уля покопалась в памяти и чуть менее уверенно произнесла: – Сергей Михайлович?

Ничего.

– Ау! – выпалила Уля и хихикнула.

А вот это был плохой знак. Смех без причины – признак дурачины, как любила повторять бабушка. А смех в такой ситуации обычно означал, что еще немного, и Улю накроет паника. Ненадолго, но кому такое понравится?

Уля оторвала палец от панельки с кнопками и прижала кружку к груди. Зажмурилась и принялась дышать так, как ее однажды научили в детстве. Так давно, словно это было в позапрошлой жизни, залитой каким-то теплым светом, в котором постоянно кружилась пыль.

Уле было сколько… двенадцать? Четырнадцать? Ее уже отпускали одну не только через ближайшую дорогу, но и еще дальше, через парк и сквер с военной стелой, ниже, ниже, к рынку, железной дороге и почти к самому лесу. Именно туда переехала ее тогдашний репетитор по иностранному языку: Уля как-то целый год занималась французским, а потом учительница уехала в другой город, и занятия так и не возобновились. Не то чтобы Уля была против: лучше после школы заниматься своими делами, во дворе побегать или хотя бы попялиться в телевизор, а не мчаться через полгорода, чтобы поучиться еще. Как будто школы ей мало.

Значит, двенадцать. Она еще не поняла, что не стоит выказывать недовольство дополнительными занятиями каждый божий день, но радовалась возможности побродить по городу. Репетитор жила далеко, и каждый поход превращался в настоящее приключение – особенно если на обратном пути на накопленные деньги купить пакетик фишек, в которые тогда играли всем двором и всей школой. Или макулатуры с популярными актерами: у Ули, в отличие от одноклассников, плакатов дома было не так уж много. А хотелось бы побольше – на случай прихода друзей. В общем, репетитор и научила ее дыхательному упражнению для успокоения: два коротких выдоха, глубокий вдох и такой же глубокий выдох. Уля как-то раз скатилась в ее доме с лакированной деревянной лестницы, поскользнувшись в колготках. Тогда все и случилось.

Выдох, выдох, вдо-о-о-ох. Вы-ы-ыдох.

Уля открыла глаза. Повторила серию выдохов-вдохов еще пару раз. Заглянула зачем-то в кружку, но кофе там никаким магическим образом не появился.

Она еще раз придвинулась к панели: цифры не горели. Подошла к дверям и аккуратно приложила к ним ухо – а то вдруг откроются, и она тут же в кого-то врежется! Лифт почти не издавал звуков, но продолжал спускаться. Куда?

Уля вздохнула и встала посреди кабины. Задрала голову, посмотрела на свое отражение в потолочном зеркале. Зеркальная Уля выглядела так, как здешняя Уля себя и ощущала: уставшей и сбитой с толку. Присутствие зеркальной Ули успокаивало.

Уля опустила взгляд, расправила плечи и четко произнесла:

– Это, знаете ли, не смешно.

Шутники, конечно, никак не отреагировали. Так оно обычно и бывает, потому Уля продолжила:

– Ладно, может, самую малость все-таки смешно, и на вашем месте я бы еще немного меня помучила, но… правда? Вот так вот? Почему меня? Что я сделала? Или…

Она прищурилась, словно невидимый собеседник мог ее увидеть. Может, и правда мог, иначе какой смысл в шутке?

– …или вы меня с кем-то спутали? Признавайтесь, ожидали кого-то другого тут поймать, а?

Уля засмеялась, но тут же замолчала, потеребила в руках кружку и снова подняла взгляд. Она почему-то смотрела на двери, хотя стоило, наверное, искать глазами камеру.

– Нет, ребят, ну правда…

Уля подошла к дверям и пожалела, что между створками совершенно нет зазора. В старом домашнем лифте можно было увидеть желтый свет на кирпичах шахты и облупившуюся краску на дверях каждого этажа. Тут же не было ничего.

Уля стукнула по двери рукой – так сильно, что отбила костяшки, и сама же зажмурилась от неожиданности. Она ведь ничего такого делать не собиралась, хотела сохранить спокойствие и дождаться определенности. Разобраться во всем, как детективы в викторианских романах. Ну или хотя бы как в бумажных нетленках, продающихся в каждом ларьке с надписью «Пресса» неподалеку от местных газет и журналов, в которых иногда мелькали слова самой Ули.

Лифт продолжал спускаться. Уля удивленно посмотрела на предательскую руку, вздумавшую действовать без ее указки. А потом на вторую, которая, кажется, хотела последовать за первой, но все еще сжимала кружку. Последствия были бы катастрофическими.

Уля прикрыла глаза и снова задышала двумя короткими и двумя длинными. Интересно, что это означало в азбуке Морзе?

Электрический свет резанул по глазам, и Уля тихонько подошла к двери. Лифт двигался. Или что-то за ним, если это был не лифт.

Когда там Уля вышла из кабинета? В районе двенадцати? В одиннадцать сорок с чем-то? Она впервые пожалела, что перестала носить наручные часы. Конечно, с телефоном они были бы без надобности – по крайней мере, какое-то время. Но сейчас Уля не отказалась бы от старых фиолетовых часиков – прямоугольных, с прорезиненным ремешком, который постоянно грозился оторваться и мучил ее в жару. Она носила их в старшей школе, но даже тогда долго привыкала к отсутствию цифр. Безусловно, прямоугольники – красивое дизайнерское решение для прямоугольных же часов, но абсолютно неудобное, когда ты упорно путаешься в циферблате. У Ули бывали трудности даже с обычным, красовавшимся на любых пластиковых часах над доской, и она дико этого стыдилась. Одноклассники и так знали о том, что она путает право и лево. Уля твердо помнила отличия, но ноги все равно несли ее не туда, куда нужно, а туда, куда им хотелось. Детский смех и детские обиды остаются с нами надолго. Даже если мы вырастаем и понимаем, что те, кто смеялся, этого даже уже и не вспомнят.

Уля прищурилась: в висках начинала подниматься боль, которую так охотно сравнивали с ввинчивающейся в стену дрелью. Только мигрени ей не хватало. Особенно в таком ярко освещенном месте. Сколько прошло с тех пор, как двери закрылись и лифт тронулся? Минут десять?

Уля оперлась рукой на одну из металлических стенок и снова сделала пару глубоких вдохов.

Цифры на панели все еще не горели. Лифт продолжал спускаться. Уля потихоньку закипала – и одновременно опустошалась. Как чайник на газе, который вот-вот засвистит и вытолкнет из себя струю горячего пара.

Если она устроит истерику, никому лучше не станет. Может, станет даже хуже, потому что она наверняка что-нибудь сломает, раздерет или ударит так, что либо Уля, либо сам лифт пострадают сверх меры. Может, станет хотя бы полегче на душе, но вероятность этого тоже призрачная. Почти фантомная. С другой стороны, «никому лучше не станет» – это такой способ сказать, что поступки Ули усложнят жизнь кому угодно, кроме нее самой. Мама говорила это так часто, что Уля поверила и стала повторять это другим. Так, может, все-таки позволить пару выйти? Без закипевшего чайника кофе не заварить.

Уля сжала гладкие бока кружки и представила, как кидает ее в стену. В воображении кружка разбивалась на несколько осколков, один из которых отлетал прямиком Уле в глаз, словно бы в отместку, а еще один запускал какой-то аварийный механизм. Лифт останавливался, двери открывались. Но поздно, поздно…

Уля помотала головой и открыла глаза. Кружка все еще была у нее в руках, а на панели не было никакого особого аварийного механизма. Только кнопки – для вызова диспетчера и для открывания дверей. Последняя вряд ли бы ей помогла. Хотя…

Уля нажала на несчастную кнопку и затаила дыхание. Даже голову подняла, словно ожидая, что сейчас кабину затрясет, свет погаснет, двери откроются, и оттуда…

Лифт продолжал спускаться. И стоило бы уже переключить на кухонном телевизоре канал, что круглыми сутками гоняет ужастики и те сериалы, которые отлично смотреть фоном, под домашние дела. Потому что в Улиной голове теперь роились только худшие сценарии развития событий. Самые темные, из фильмов, производство которых окупается на раз-два, даже если в бюджете было несколько тысяч и ящик пива.

Стоило, пожалуй, залепить пощечину самой себе, чтобы не думать о дурацких вещах. Сохраняй спокойствие, Уля. И позвони диспетчеру чуть попозже. Он ответит.

Глава 2

Уля не в лифте.

Вот очевидный ответ на ее маленькую загадку. Не то чтобы ее кто-то загадывал. Не то чтобы Уля хотела ее решать. И не то чтобы лифт хоть в какой-то мере был Сфинксом. Но Уля не могла быть в лифте.

Конечно, если что-то выглядит как лифт, ощущается как лифт (да даже пахнет как лифт, этой странной смесью новизны, лака и металла), то это, скорее всего, лифт. Но Уля смотрела очень много фильмов. И даже несколько дурацких телешоу, где людей подлавливали на улице и обрушивали на них шутки. Порой довольно жестокие.

Уля была почти уверена, что это не ее случай, но уже сочинила очень гневное письмо на студию, которая за этим стояла. На всякий случай. У нее был опыт с гневными письмами и телестудиями: удивительно, но находились люди, готовые жаловаться на утренние новости, и не просто парочка скучающих домохозяек или вставших не с той ноги борцов за собственный комфорт. Это была целая сеть – информированная, целеустремленная и исполнительная. Такие личности отправляли письма на студию с завидной регулярностью, а разбираться с ними приходилось Уле. Просто потому, что руководство не знало, кому еще это поручить.

В этом проблема маленьких местных студий – да и вообще всего маленького и местного. Ты будешь работать кем угодно, а если повезет, еще и делать то, что прописано в твоем трудовом договоре. Или не прописано: подобные документы составляют наспех, как проходные курсовые в университете, – хватая куски отовсюду и не особо вчитываясь. Для отчетности, не для применения. Может, мир стал бы более счастливым местом, если бы здесь реже гнались за бюрократией. А, может, наоборот, развалился бы на кусочки; но вот какая штука со сломанными вещами: из них всегда можно собрать что-то новое.

Уля сделала несколько маленьких шагов вдоль стены: раз, два, три. Потом еще раз. И еще. Просто чтобы удостовериться: стен три, а створок две. Она даже провела ладонью по стене – у одной был поручень, чуть пониже ее пояса.

Довольно удачная имитация лифта: запах на месте, и звук, и кнопки тоже, и яркий электрический свет, и зеркало. Уля поаплодировала бы, если бы знала кому, но выпускать из руки кружку все еще не хотелось, хотя пальцы начали понемногу уставать. Уля не так часто писала ручкой или карандашом, чтобы довести туннельный синдром до обострения, но рисковать не стоило.

Она сделала по лифту кружок, остановилась в одном из углов – почти напротив панельки с кнопками и, соответственно, створок, – присела на корточки и поставила кружку на пол ровно в центре кабины. Лифт не дернулся, не замедлил движения. Не моргнул лампочками. Вообще никак не отреагировал на Улины эксперименты.

Уле все это начинало надоедать.

Она выучила стадии принятия, как ни странно, вовсе не благодаря работе. Ей не доводилось писать статьи о горе, частном или общемировом (а вот о горах она писала, хотя называть местные холмы горами могли только… ну, местные же жители). О стадиях принятия она узнала из одного письма на студию. Для разнообразия – вовсе не гневного. Оно было подписано «Утренний зритель». В нем один из тех, кто не особо любил просыпаться по утрам и потому был благодарен создаваемому Улиным каналом шуму, рассуждал о совах, жаворонках и голубях. Или страусах. Или кто как называл людей, способных функционировать до десяти утра и не засиживаться до трех ночи, чтобы на следующий день не чувствовать себя так, словно проспали конец света? Стадии принятия затесались между абзацем о магазинно-сетевом заговоре и списком продуктов, который наверняка попал в письмо случайно. Впрочем, с учетом всей его структуры это могла быть и намеренная вставка.

Уля помотала головой. Наверное, из-за мыслей о еде она должна была бы проголодаться, но ей до сих пор хотелось только кофе. Того самого, с первого этажа.

Первой стадией было отрицание. Как по нотам. Но что Уля должна была отрицать? То, что она оказалась в лифте? Или то, что это все-таки лифт?

Если бы Уле удалось пройтись по стене или потолку, можно было бы сделать утешительный вывод, что она спит. Конечно, засыпать на рабочем месте – не особо хороший тон… Погодите-ка! Все сходится!

Уля схватила кружку и вскочила. А потом подпрыгнула от нахлынувшей пополам с облегчением радости. В лифтах не стоило прыгать, это знал каждый первоклассник, но Уля ведь им не была. А еще Уля была не в лифте. Вернее, лифт Уле только снился!

Можно ли было все еще считать это отрицанием? Пожалуй. Только теперь Уля отрицала не лифт, а реальность. Огромный шаг для Ули. И для всего человечества тоже, ведь это был ее сон. Любой ее шаг мог быть сколь угодно важным. Конечно, сны – тоже довольно сложная штука, но уж точно куда понятнее, чем спускающийся в никуда офисный лифт. А главное – ты всегда можешь проснуться. Чем Уля и занялась.

Она еще раз глянула на створки, почувствовала подошвами едва заметную качку – лифт продолжал спускаться – и провела пальцами по тому чувствительному месту, где большой палец сходился с остальной кистью.

Чтобы проснуться, нужно хорошенько себя ущипнуть. Всего и делов.

Уля затаила дыхание: казалось, сейчас произойдет нечто почти потрясающее. Гораздо большее, чем обычный побег из кошмара. Сейчас она почувствует, как впиваются в кожу слегка отросшие ногти, откроет глаза, вскочит с места и обнаружит, что умудрилась уснуть прямо за компьютером. Может быть, даже на куче черновиков, прилипших к ее щеке и оставивших там чернильные разводы. Бесплатное развлечение для всего закутка новичков на тринадцатом этаже. И все это – до обеда.

Стали бы они сообщать об этом начальству? Уля сомневалась, но все равно неуютно поводила плечами. Начальство тоже могло бы наплевать на все с высокой колокольни; хотя, если главный редактор встал не с той ноги и не успел влить в себя дозу кофеина, то беспокоиться стоило. Возвращаться на телеканал Уле не хотелось: ни к письмам зрителей, ни к ранним подъемам, ни к сюжетам об очередном поэтическом конкурсе или рекордном урожае баклажанов. И тем более – к звуковику, который не только принимал участие в каждом поэтическом конкурсе, но и многозначительно скалил зубы всякий раз, как Уля умудрялась сесть в лужу. Работать с теми, кто знает о тебе то, чего не знает больше ни одна живая душа на свете, – пытка. Уля перестала пить в компании и рассказывать о себе то, о чем старалась вообще не вспоминать.

Боль разлилась по руке так, словно Уля коснулась горячей сковороды. Она дернулась, зажмурилась от неожиданности, досчитала до трех и медленно открыла глаза.

Закрытые металлические створки смеялись над Улей. У них не было рта, зубов и голосовых связок, но именно этим они и занимались.

Уля замахнулась рукой, которой все еще сжимала кружку – и которая пульсировала после щипка, – и остановилась.

Какие еще оставались варианты? Из реалистичных – все-таки чья-то затянувшаяся шутка. Из прочих… Компьютерная симуляция? Проклятье? Происки инопланетян? Что-то, чему нет четкого объяснения, вроде гравитационного колодца, очень точечной черной дыры или легкого искажения четвертого измерения?

Уля вдохнула и выдохнула. Опустила руку. Какая там следующая стадия принятия? Гнев? Но в этот чертов список забыли включить ложное спокойствие! Разве не оно накрыло Улю в тот благословенный момент, когда она всерьез поверила, что спит?

Уля любила списки. Они редко ей помогали – разве что в магазине, когда надо было обязательно купить внезапно закончившуюся соду (Уля не предполагала даже, что она вообще может закончиться, рыже-желтые пачки казались вечными, как древние цивилизации). Но их упорядоченность завораживала. Списки были тем, чем Уля хотела быть: разложенным по полочкам набором ингредиентов, из которых можно составить что угодно. Например, человека. Щепотка трудолюбия, две ложки уважения к себе (хотя, может, не стоило с этим мелочиться), случайно всплывающие ошибки прошлого, которые можно выловить и заменить чем-то более приятным на вкус. Или хотя бы чему-то на них научиться. А вот гнев был опасным ингредиентом: слишком быстро закипал, заполнял собой весь объем предоставляемой тары и уничтожал остальные вещи, почти не глядя. Уле не нужен был гнев.

– Успокойся, – произнесла она в механическую полутишину лифта и поморщилась: прозвучало жалко, почти умоляюще. – Ничего особо страшного пока не случилось.

В фильмах ужасов, конечно, не стоило произносить подобных фраз: для неприятностей всех мастей они были сладчайшим из угощений. Но Уля была не в кино – почти наверняка. Уля все еще сама толком не понимала, где была. И была ли вообще?.. Эта мысль почти кричала об опасности, и Уля отбросила ее. Экзистенциальный кризис подождет. Уле все еще чертовски хотелось кофе, и она намеревалась добраться до кофемашины хотя бы к вечеру.

Она чуть склонила голову и задумалась. Сколько все-таки прошло? По ощущениям – словно бы несколько минут. И в то же время – несколько часов. Уля глянула по привычке на наручные часы, которых не было, и досадливо цокнула языком. Внутренние часы окончательно сбились. Остались только жажда кофе и сонливость.

И надо же ей было именно вчера лечь так поздно и почти превратиться утром в зомби из фильмов Эдгара Райта? Только не настолько смешного.

Почему она вообще сказала «пока не случилось»? Словно ждала чего-то страшного. Словно знала, что, по всем законам жанра, что-то должно произойти. Хотя, наверное, стоило радоваться тому факту, что она вообще подумала о «потом». Значит, не теряла надежды, что что-то изменится.

«Конечно, что-то изменится, – подумала Уля, нахмурив брови. – Кто-нибудь заметит, что тебя нет на рабочем месте. А потом…»

А потом что? Не обращаться же в полицию. Скорее всего, влепят выговор. Может, напишут официальное письмо – в подчеркнуто нейтральном тоне. Через пару дней забеспокоятся: либо в офисе, либо родные. Найдут ли они лифт? Станут ли кого-то подозревать? И что сейчас творится там, снаружи? Слышно ли лифт на остальных этажах? Выстроились ли у створок недовольно притопывающие люди? Или лифт мелькает между этажами как ни в чем не бывало, а сама Уля… сама Уля просто пропала?

Эта вероятность тоже опасно граничила с кризисом экзистенциального ужаса, и Уля вернулась к списку. Что там было? Ах, да. Гнев.

Он мало помогал в обычных ситуациях. Да и не в обычных тоже. По опыту Ули, гнев частенько делал все хуже: его вспышки приятно опаляли рассудок, но, когда огонь гас, оставалась неловкость. Или недоумение. А если тебя окружали люди – еще и стыд.

Уле уже хватило последнего на сегодня. Может, и гнева тоже: она ведь хорошенько врезала этим закрытым дверцам (поделом им!). Но раз так, она пошла по списку не в том порядке. Так что никакого тебе принятия, дорогая.

Уля покачала головой и опустила взгляд в кружку. Изнутри она была уже чуть менее белой, чем снаружи: множество чаепитий и кофепитий оставили свои следы. С одной стороны – там, где Уля прижималась к чашке губами, – был слегка отколот край. Ничего неприятного, просто небольшой прогал, который Уля почти не чувствовала.

Пару раз случалось, что Уля спускалась на первый этаж, подходила к кофемашине и только тогда понимала, что забыла кружку наверху. Это даже нельзя было назвать «витала в облаках»: обычно Улиными облаками были рабочие статьи. Исправила ли она неудачный пассаж про новый дизайн центрального фонтана? Изменила ли инициалы женщины, у которой брали интервью, – она передумала насчет псевдонима и разрешила использовать настоящую фамилию, но не имя. Впрочем, с такой-то фамилией, как Петрова… Однажды Уле совсем не повезло – в автомате закончились даже пластиковые стаканчики, и люди за стойками у входа, прямо под кучкой циферблатов, показывающих время в нескольких часовых поясах, не смогли ей помочь. Пришлось снова миллион лет дожидаться лифта, а после выслушивать от случайно зашедшего в кабинет редактора о неправильно распределяемом рабочем времени. Уля не совсем понимала, почему он тогда прицепился к ней. Может, потому что выловил ее в дверях. Или из-за ее роста: на Улю очень удобно было смотреть свысока. Она почти не задерживала статей, не опаздывала и даже не спала в подсобке, но редакторский гнев тогда водопадом излился именно на нее. Кофе после такого захотелось с новой силой, и Уля злобно схватила кружку и так же злобно спустилась на первый этаж. Даже пила потом злобно.

Ладно, если не гнев, что там дальше? Принятие?

Что ж, теперь с самим фактом спорить стало сложнее: Уля действительно находилась в безвыходной ситуации. Но выход, как и выбор, должен быть всегда. Часто неприятный. Или в самом деле почти недостижимый. Но все же…

Уля попыталась вспомнить, что она вообще знала о лифтах. Въевшееся «Убедитесь, что кабина лифта находится перед вами» – из правил пользования, которые в детстве зачитала до дыр. Они были выбиты на металлической пластине на первом этаже ее дома, и Уля иногда успевала прочесть их несколько раз, пока жала испорченную зажигалками кнопку и терпеливо ждала. В какой-то момент правила исчезли: кто-то успешно оторвал их и наверняка сдал в металлолом. Краешек, правда, остался, острый и опасный. Уля гипнотизировала его взглядом и представляла всякие нелепые ужасы. Например, как она умудряется слишком быстро влететь в подъезд – Уля имела привычку пробегать несколько метров до лифта – и распарывает этим краем запястье. Или запинается и рассекает себе лицо. Пальцы. Глаз. Это было какое-то дикое проявление инстинкта самосохранения, но Уля этого не знала. И продолжала надумывать, и продолжала пугаться самой себя.

Что еще… Лифты тормозили при падении. Если обрывался трос, то всегда был еще один. Не стоило лишний раз просовывать ладонь между створок, не давая им закрыться, но это ведь было так весело! Ну и что, что лифту в их доме уже тогда было почти тридцать лет – больше даже, чем самой Уле сейчас. Может, лифты решили начать восстание машин пораньше? Может, издевательства офисного лифта были расплатой за то, что творила Уля в детстве?

Она помотала головой и фыркнула. Будь это восстание машин, с ней не стали бы церемониться. Нагулять чувство юмора лифты вряд ли бы успели.

Уля прикрыла веки. Лифты, лифты, лифты… Удобное место для подрыва соперников. Если ты шпион или вор, то шахта лифта – почти подарок. По крайней мере, в фильмах.

Шпионы!

Уля подняла голову, встретилась взглядом со своим зеркальным двойником и ободряюще ему улыбнулась.

– Ничего, я знаю, ты тоже хочешь кофе, – проговорила Уля, потому что так оно казалось правильней. – Скоро доберемся до него, вот увидишь.

В лифтах ведь всегда есть люки! Те, из которых можно эффектно выбраться на крышу, чтобы потом так же эффектно оборвать пару тросов, или вскарабкаться по ним наверх, или перепрыгнуть на стенку шахты. Кажется, в некоторых случаях там и лестницы предусмотрены! Для ремонта.

Уля прикинула, сможет ли дотянуться до потолка. И где бы она пряталась, если бы была лифтовым люком? Сразу за зеркалом? Или сбоку, за рядом лампочек?

Верная кружка снова отправилась на пол. Уля отошла к закрытым дверям и огляделась. На этот раз внимательнее.

Поручень, кажется, располагался на идеальной высоте для того, чтобы встать на него и добраться до заветного выхода. Придется, конечно, быть предельно аккуратной, чтобы не навернуться. С лифта ведь станется – может, он почует угрозу и тут же хорошенько встряхнется. А еще оставалась зеркальная проблема.

Уля закусила губу. Избавляться от единственной более-менее успокаивающей компании не хотелось, но другого выхода она не видела. Можно было попытаться раздвинуть створки, но что, если кабина остановится между этажами? Или посреди пустоты? Или вообще не остановится? Да и металлические офисные двери совсем не походили на те, из старого дома, которые при должном упорстве мог раздвинуть и десятилетний ребенок. Не то чтобы Уля пробовала это делать во время движения.

Значит, придется разбить зеркало. И молиться, чтобы люк оказался за ним: места для лампочек оставалось совсем немного, так что хотя бы часть спасительного выхода наверняка скрывала зеркальная поверхность.

Уля выдохнула. Ее пиджак остался висеть на спинке стула. Блузка была слишком тоненькой. Колготки тоже отпадали. Оставалась юбка.

Пусть Уля была в лифте одна, но она все равно неловко поежилась. Колготки на ней были добротные, не то чтобы совсем тонкие, и яркого горчичного цвета, потому что в последнее время она пыталась расцветить свои дни хотя бы так. Но стаскивать юбку все равно не хотелось. Вдруг именно в этот момент лифт решит, что шутка затянулась, и откроет двери? Да Уля со стыда сгорит. А если ей совсем не повезет, то по офисной свечке поползут слухи и шутки. Посмеяться над собой – необходимое искусство, но у Ули это пока получалось не всегда. Да и шутили коллеги очень по-разному, судя по тем редким праздничным собраниям, на которых Уля все-таки появлялась. Она до сих пор не понимала, кому пришло в голову пригласить на 8 Марта мужика в ростовом костюме медведя, который… просто изображал медведя. С переменным успехом.

Уля подобрала кружку и задумчиво взвесила ее на ладони. Рыночное качество может и не выдержать удара. И вдруг на первом этаже снова закончились пластиковые стаканчики?

Что ж. Тогда юбка.

Уля снова поставила кружку на пол и отодвинула в угол от греха подальше. Взялась за пуговичку на боку и поймала пустоту. Вспомнила, что та давно отлетела, – Уля постоянно забывала пришить новую.

Замок не поддавался. Уля нахмурилась, пару раз безуспешно дернула собачку. Перевела дух. Прислонилась к стене с поручнем и гневно глянула на дразнящие створки.

– Думаете, вы такие всемогущие и неповторимые? – Уля снова схватилась за замок. – А вот и… нет!

На последнем слове Уля дернула собачку особенно сильно, и та осталась в руках.

– Блин, – почти прошипела Уля и бездумно выкинула ее на пол. Собачка угодила прямо в кружку и зазвенела. Уля подпрыгнула.

В то же мгновение лифт легонько затормозил. И со скрежетом, которого они никогда не производили прежде, двери его открылись.

Глава 3

Уля этого не ожидала.

Она много чего ожидала от своей жизни, о чем в один прекрасный выпускной день написала в письме самой себе. Письмо это ей выдали на очередной встрече выпускников через пять лет. Некоторые выходили и читали о своих наивных мечтах у доски. Уля этого, конечно, не сделала. Из ее письма, как и из многих других, выпало будущее, которое никогда не наступит. Или нет, не выпало – выпрыгнуло, хохоча и с надеждой спрашивая: «Ну как, получилось? Мы с тобой наконец счастливы?»

Что толку зачитывать это письмо перед всеми? В нем то же великое множество «надеюсь», те же глупые юношеские порывы, которые еще не сравняла с землей реальность. Правда о том, что следование правилам не приведет тебя к счастливому концу. Ведь ты можешь быть сколь угодно «хорошим», но не потому, что сам так решил, а потому, что от тебя этого ждут. Да и «хороший» не зря в кавычках: когда вдруг понимаешь, что мир куда сложнее и больше, чем тебе казалось, мыслить без полутонов становится невозможно. Как и считать, что счастливый конец – то, чего стоит ждать.

Тогда все только начиналось, и перед Улей были сотни выборов, сотни осознаний и сотни путей. И один из них (а, может, и несколько) привели ее в этот лифт.

Уля признала лифт лифтом, зная: стоит что-то назвать, позволить ему обрести форму, и с ним становится легче бороться. Это работало в фильмах ужасов: неизвестность превращалась во что-то осязаемое или хотя бы видимое, герои еще какое-то время не понимали, что попали во второй акт, но зрители уже скучающе отрывались от экранов. Сравнивали фильм с книгой, на которой он основан, силились вспомнить, насколько книжная неизвестность была лучше экранной. Наверное, хотя бы тем, что представить ее было чуточку сложнее.

Лифт все еще был Улиной неизвестностью, но она начала познавать его. Лепить его форму, чтобы перестать бояться и докопаться в конечном итоге до правды. Жаль, телефон ее остался в офисе: вряд ли она отыщет где-то по дороге библиотеку.

Уля уже представляла, как выбирается на крышу, как тот знаменитый саентолог, только без страховки. И совсем не ожидала, что лифт остановится.

Створки скрежетали так, словно Уля была не в новеньком офисном здании, а в своем старом, тридцатилетнем доме. Может, вот это ей как раз и снилось? Сон внутри сна, как в том, другом фильме с дикими трюками, где, чтобы проснуться, иногда нужно было обуздать гравитацию? Судя по всему, совсем не ее случай. Хотя… тогда ведь понятно, почему щипок ни к чему не привел? По спине пробежал холодок: Уля представила себя с кучей трубок вокруг, то ли в коме, то ли в самом глубоком в мире сне, в который ее отправили недруги. Но разве у Ули были такие?

Тем временем в лифт зашла женщина, подождала, пока створки за ней плотно закроются, повернулась к панели и нажала на одну из кнопок. Уля даже не успела увидеть, на какую именно: слишком старательно сдерживала порыв ткнуть незнакомку в плечо. Просто чтобы удостовериться, что та настоящая. Из плоти и крови. Хотя сквозь офисный костюм-тройку это ведь довольно сложно определить? С тем же успехом под одеждой могут скрываться металл, пружины и процессоры. И Уля этого ни за что не поймет.

Она буравила взглядом затылок попутчицы – как еще назвать того, с кем едешь в офисном лифте? Пальцы сжали кружку с такой силой, что любая другая давно бы раскололась. Но эта была особенной – подарок на день-не-рождения, почти дружеская шутка, купленная в сквере с какого-то лотка под бюстом Лермонтова и потому почти неуничтожимая.

Ее друзья частенько называли так случайные подарки – подарки на дни-не-рожденья. Когда-то их было много – и друзей, и подарков, – и все это осталось в залитом солнцем прошлом, из которого память вымарала все плохое, подсветив все хорошее. Тот день отпечатался в голове идеальной осенней открыткой: теплый конец сентября, багрово-желтый пожар листьев, ласковый ветер в волосах… Они забрели на ярмарку, разложившуюся в сквере, просто так, между делом. Бродили среди лотков, примеряли вязаные шарфы, умилялись плюшевым поделкам… Белая кружка сразу привлекла Улино внимание: она стояла в дальних рядах, задвинутая всеми остальными – веселыми, яркими, странными. В белой кружке не было ничего особенного – кроме, конечно, того, что ее сделали руками и второй такой не найдешь и во всем свете. Уля выбрала ее, потому что хотела верить в новые начала. Белая кружка, чистый лист.

Незнакомка была высокой. То есть печальная реальность была такова, что большинство людей возвышалось над Улей, но эта была в самом деле высокой. Уля смотрела на нее снизу вверх и чувствовала себя как за каменной стеной. Что для ситуации, в которой она оказалась, было довольно странным. Даже без всякого летящего прямо в ад лифта. Или куда он там летел. То есть спускался.

Женщина поводила широкими плечами, словно нелепый фиолетово-зеленый пиджак ей жал. Потом почесала локоть, и Уля заметила на ткани кожаные заплатки с таким же узором, как на костюме. Интересно, если достаточно долго смотреть на эти завихрения, то свалишься в обморок? Услышишь щелчок гипнотизера и вдруг начнешь считать себя кроликом? Хотя кому вообще в голову взбредет гипнотизировать людей таким образом? И что… что, если это тоже часть сна? Приманка, чтобы разговорить Улю и выведать все ее секреты? Но кто и что хочет о ней узнать? Ох, может, за всем стоят те недобросовестные строители? О статье про которых она даже и подумать не могла?

Уля одернула себя – ну что за глупости! Сны внутри сна второго уровня и вот это вот все… Лучше сосредоточиться на том, что Уля могла сделать, а не хвататься за чужую придумку, объясняя все с ее помощью. К тому же, если Уля в самом деле стала жертвой ныряльщиков по снам, то профессионализмом тут и не пахнет. Она заметила, что что-то не так. Поняла, что лифт не желает останавливаться. А ведь это было главной задачей команды: не дать цели понять, что она находится во сне.

Может, ее новую соседку прислали, чтобы успокоить Улю? Но та даже не попыталась с ней заговорить. Ха. Даже не попыталась?

Уля переступила с ноги на ногу. Сделала шажок влево. А потом еще один, поближе к панели. Чуть вытянула вперед руку.

Незнакомка не повернулась. Даже, кажется, взгляда не скосила. Уля пошевелила пальцами и вытянула руку еще сильнее. Подумала помахать ей, но женщина вдруг разочарованно вздохнула и чуть приподняла плечи.

– Все так ужасно, да?

Уля, которая все еще не до конца верила, что двери лифта открылись, а она даже не попыталась выйти, вздрогнула. В воздухе повисло напряжение. У Ули вспотели ладони, и она поспешно вытерла одну из них о юбку, а потом переложила в нее кружку и вытерла вторую руку.

– Ох, значит, все действительно настолько плохо. – Плечи женщины поднялись еще выше, и Уля чуть не фыркнула: незнакомка пыталась съежиться, и с ее ростом это было в какой-то степени впечатляюще. – Я так и думала. Так и думала.

Она тряхнула головой, и пара черных с проседью кудрей выбилась из прически.

– Я могла бы догадаться, что все испорчу! – К ужасу Ули, плечи незнакомки затряслись, словно от беззвучных рыданий.

Сейчас она была бы даже не против, если бы женщина ее не видела. Пусть это и означало бы, что сама Уля либо превратилась в призрака, либо была электрическим импульсом в умирающем мозгу, либо… либо что-то еще такое же депрессивное.

Что вообще нужно делать в подобных случаях? Почти все внутри Ули велело ей подать голос и, может, успокаивающе похлопать незнакомку по плечу. Впрочем, прикасаться к человеку, не спросив разрешения, все-таки дурной тон. Что Уля чувствовала бы на месте этой женщины? Скорее всего, ненавидела бы себя за то, что кто-то увидел ее в таком состоянии. Ей бы определенно хотелось провалиться сквозь землю. В бесконечность лифтовой шахты. В адское пламя, или что там их ждало?

А может… может, незнакомка хотя бы знает, где они находятся?

Коридор за створками вроде бы выглядел таким же, как и все остальные офисные коридоры. Значит, оставалась вероятность, что проблема не в лифте, а в самой Уле. Но все-таки…

Она открыла рот, но так и не придумала, что сказать первым. Наверное, не стоило вываливать все сразу, не то ее примут за сумасшедшую. Или наоборот, если она начнет издалека… Что ж, была ни была.

– Говорила мне Женя, подумай, а потом подумай еще раз, проговори все перед зеркалом. И улыбайся, улыбайся, черт возьми!

Уля не успела: из уст незнакомки вырывался, кажется, целый монолог. Она резко повернулась к Уле – странно, что кабина лифта не качнулась, – и улыбнулась. Вымученно, так, словно это ее третья улыбка в жизни. Словно ее мышцы для этого не предназначены. Словно она нацепила чужое лицо и никак не может к нему привыкнуть.

Уля так и застыла с приоткрытым ртом и расширившимися глазами. Все, что она перечислила, могло оказаться правдой. Любая ужасная глупость, любой глупый ужас. Она почти улыбнулась в ответ, но замерла: вдруг незнакомка решит, что Улина улыбка подойдет ей лучше? Вдруг украдет и ее лицо? Свободная рука сама взлетела вверх: Уля спешно пощупала кожу (на месте!). Она дорожила своим лицом. Пусть в прежние времена оно вызывало у нее почти ненависть и было причиной нескольких стаканов юношеских слез, но Уля к нему привыкла. Научилась его ценить, в конце концов.

Улыбка незнакомки исчезла, уголки рта поползли вниз.

– Так и знала.

Она выпрямила спину, и Уля вдруг поняла, что прежде незнакомка еще и пригибалась, чтоб ее улыбку легче было рассмотреть. Теперь она словно стала еще выше, превратилась в гору, попирающую небеса. В Атласа, на чьи плечи легла какая-то невыразимая проблема.

– Так и знала, горе мне, горе. – Женщина вытащила из правого рукава белый кружевной платочек и с чувством в него высморкалась.

Уля опустила руку и схватилась за кружку всеми пальцами. Если что, у нее есть хоть какое-то оружие.

– Вот скажите, только честно! – Женщина всхлипнула, утерла уголок глаза и запихала платочек обратно в рукав. – Шляпка – это чересчур?

Уля слегка нахмурилась. Ей многое казалось чересчур: и непонятный костюм-тройка, от которого невозможно было отвести слезившихся глаз, и пластиковая улыбка, и… невидимая ее взгляду шляпка, наверное, тоже. Уля привстала на цыпочки. Женщина заметила это и опустила голову. Ее щек, покрытых легкой сетью морщин, коснулся румянец.

Казалось, в черно-белой прическе запуталась причудливая птица. А птицу придавило огромными часами, похожими на те, что таскал с собой Белый Кролик, причитая: «Я опаздываю, я опаздываю!» Из-под золотистого циферблата торчало – раз, два, три… – шесть крошечных крылышек, до мурашек похожих на настоящие. Уля понадеялась, что ни одна птица ради этого модного чуда не пострадала.

– Мило, – выдавила из себя Уля, чтобы заполнить повисшую тишину.

Незнакомка подняла голову, посмотрела Уле прямо в глаза и притопнула ногой.

– Ну вот, так и знала!

– Я не… Я ничего такого… – начала было Уля, но женщина еще не закончила.

– Я так замучилась с этими крыльями, лепила их три недели, печка сломалась, и пришлось варить их прямо в кастрюле, словно я варвар какой! – Она замотала головой, и выбившиеся из прически локоны закачались, как маятники.

Улю даже не замутило. Странно. Она-то была почти уверена, что в сочетании с фиолетово-зеленым костюмом это будет почти смертельным трюком.

Незнакомка нахмурилась, а потом вдруг хихикнула, и на ее лице расцвела вполне обычная улыбка. Почти не пугающая.

– Варить… варвар… – повторила она и снова легонько прыснула.

Значит, версию о похитительнице лиц можно было вычеркивать. Скорее всего.

– Вы… сами их сделали? – спросила Уля, не успев сдержать удивление.

Она и сама любила работать руками, но золотыми их назвать было нельзя. И серебряными тоже. На труде и на изо она выезжала только за счет необычного подхода, а вот с техникой были знатные проблемы. Именно поэтому она впала в свою первую в жизни истерику – из-за двойки по черчению. А ведь она рисовала буквы для половины класса! Если подумать, та ее истерика немного походила на нынешнюю. Уля быстро распалялась и так же быстро успокаивалась. Но последствия всплывали позже – в самый неожиданный и для окружающих, и для Ули момент. Приятного в этом было мало. Как и в том, что Уля, судя по всему, ничуть за это время не изменилась.

– Только крылья. – Женщина снова слегка склонила голову, и золоченый циферблат блеснул в свете лифтовых ламп. – Часы и шляпку нашла в старом бабушкином сундуке. Чего только не кроется в этих старых сундуках.

– И сервантах, – радостно продолжила Уля.

– Именно так! – закивала незнакомка.

Снова повисла тишина, но уже не настолько неловкая.

– В таком случае, думаю, не все так уж и ужасно, – проговорила Уля и сама этому удивилась. Она ведь даже не знала, что незнакомка имела в виду!

Но та вдруг чуть поджала губы, а потом задумчиво протянула:

– Может, так и есть.

– Вы сюда зачем? На интервью? – попыталась угадать Уля.

Иногда людей приглашали в редакцию, и за время работы тут Уля видела уже много странных личностей. Не в таких впечатляющих костюмах. Не таких высоких. И совершенно точно не с такими навыками рукоделия. Но все же. Например, однажды к редактору раздела садоводства прошагала девушка, которую иначе как Персефоной назвать было нельзя: с пшеницей в волосах, в платье, похожем на цветную тогу с украшениями. Уля тогда пожалела, что в холодильнике нет гранатов: было бы интересно посмотреть на реакцию гостьи. А почти в самом начале карьеры Уле пришлось сопровождать тракториста, который травил байки все время, что они поднимались на двенадцатый этаж, – пешком, потому что с лифтом были проблемы. Так Уля узнала о потрясающем путешествии по полям, которое тракторист затеял с другом, чтобы обмыть премию. Наградили их за то, что они ни разу не садились за руль пьяными. Что, конечно, изменилось в тот же вечер, стоило им доехать до соседней деревни и раздобыть бутылку.

Женщина кивнула и сцепила руки в замочек. Уля невольно опустила взгляд: пальцы у мастерицы-на-все-руки были длинные и узловатые, чуть более морщинистые, чем лицо. По ним можно было легко изучить анатомию кисти.

– Тогда всё в порядке. Вы им понравитесь, зуб даю. – Уля улыбнулась и с удивлением поняла, что расслабилась.

– Можно обойтись без зуба, – заверила незнакомка, и Уля рассмеялась. Впервые за все то время, что болталась в лифте, между небом и землей. Надо же.

Женщина тоже улыбнулась, еще шире, чем прежде, и Уля махнула в ее сторону кружкой.

– Вот так и улыбайтесь! Без всяких репетиций! Вспоминайте про зубы, и всё.

Незнакомка коснулась пальцами уголков своего рта и заправила за ухо мешающуюся прядь. Глаза ее засияли.

– Спасибо вам! Я так волновалась, а вы… вы прямо волшебница!

– Все волнуются перед интервью, это нормально. – Уля пожала плечами.

– Но не перед такими! – Женщина заговорщицки понизила голос. – Перед такими нельзя волноваться. Мне кажется, они это сразу почуют и развернут меня до того, как я и слово успею сказать.

Уля нахмурилась. Для какого вообще материала ее пригласили? Оставалось надеяться, что для статьи в раздел с хобби. Может, костюм этот дама тоже сделала сама? Это многое бы объяснило.

– Насколько мне известно, такое редко происходит. Вас обязательно выслушают!

Уля сколько угодно могла жаловаться на начальство, но к большинству вещей на этажах подходили профессионально. Особенно к работе с людьми, которых пригласили в офис.

– Но я слышала… – Женщина снова наклонилась и прошептала Уле почти на ухо: – Что, если не произвести должного впечатления в первые три секунды…

Уля фыркнула.

– Расслабьтесь, в самом деле! Они не пригласили бы вас сюда, если бы не хотели вас слушать.

Незнакомка сдвинула брови.

– Пожалуй… пожалуй, что так.

– Шляпка у вас просто улет. Именно такого здесь и не хватает, если честно.

– Правда? – Незнакомка снова выпрямилась, и на этот раз тяжести небес на ее плечах не было. – Что ж, раз конторе не хватает цвета, я это исправлю!

Уля улыбнулась.

– Удачи вам!

– Спасибо! – почти промурчала незнакомка. Настроение у нее явно повысилось. Вот и славно. Лучше на такие встречи идти в хорошем расположении духа: мало ли на какого редактора наткнешься. Так что это не повредит.

Несколько секунд они ехали в тишине. А потом незнакомка нарушила ее – может, потому что все еще волновалась.

– Как вам тут вообще работается?

Уля задумалась. По всему выходило, что неплохо – за редкими исключениями.

– Если честно, довольно скучно, – призналась она.

Да что же это такое? Почему она опять сделала это: сказала правду первому встречному? Хотя пока слова не сорвались с губ, она и сама не была уверена, насколько это правда. Женщина снова повернулась – Уля теперь могла оценить ее впечатляющий профиль, – и в глазах ее заплескался целый океан удивления.

– Я вам не верю!

– Нет, правда. – Уля беспомощно пожала плечами, не переставая улыбаться. – Конечно, я не все время сижу тут, иногда приходится отправляться в небольшие путешествия, но в основном…

Незнакомка замерла. Буквально застыла статуей, которую могли бы выставить в разделе современного искусства и потом продать за баснословные деньги какой-нибудь галерее за рубежом. С названием вроде «Миг». Уля не думала, что человек может быть настолько недвижим. Пару мгновений казалось, что женщина даже дышать перестала.

– Вы… вы… – она отмерла, когда Уля уже подумала, не ткнуть ли пальцем в фиолетово-зеленую заплатку на ближайшем локте. – То есть я поняла, что вы здесь работаете, не знаю, это как-то сразу чувствуется, но…

Уля еще никогда в жизни не встречала человека, который приходил бы в такой восторг от ее работы.

– …но… путешествия… – пробормотала женщина себе под нос и неверяще покачала головой. Она выглядела так, словно встретила бигфута. Хотя столкнуться с подобным в лифте было, наверное, довольно сложно.

– В этом здании несколько контор, но большую часть занимает наша, так что… – Уля повела плечами. – Да и нет в этом ничего особенного, правда. Всего лишь пару слов там, пару слов тут – и вуаля! К тому же я сейчас в жутком дедлайне, и…

Ну вот, Уля начала жаловаться незнакомому человеку. Пусть даже этот человек поделился с ней своими переживаниями первый, но все равно. Незнакомка не обязана была выслушивать о катастрофическом неумении Ули правильно распределять время.

– Дедлайне? Ох! – Женщина побледнела в тон циферблату на своей шляпке. – А я тут со своими… Я вас отвлекаю своими глупостями, и…

– Нет-нет-нет, что вы! – Уля успокаивающе вскинула руки. – Вовсе нет! Иногда отвлечься даже полезно. Перспектива меняется, и вообще… мне нравится встречаться с новыми людьми.

Незнакомка смотрела на Улю, и той становилось почти неловко. На нее пялились так, словно она была всамделишным хоббитом и путешествовала не до окрестных деревень, трясясь в офисном уазике, а пешком до Одинокой Горы или Белого Города.

Взгляд Ули скользнул по панели с кнопками и темному экрану, на котором обычно отображались цифры мелькающих этажей. Панель оставалась темной и сейчас, только стрелка чуть горела – движение вниз. Но это Уля чувствовала и так, ногами и центром тяжести, который никак не мог определиться, ему уже пора посылать сигнал о криках или это все-таки еще не совсем падение. Может, панель попросту сломалась? Световые индикаторы вокруг кнопок тоже не подавали признаков жизни, и Уля не знала, куда едет незнакомка. Раз она пришла на интервью, то почему спускается? Поднялась не на тот этаж и теперь исправляется? Или тут все-таки замешано что-то другое? А сколько времени они уже едут? Они столько всего успели обсудить…

У Ули закружилась голова. Может, оттого что она так долго смотрела на гипнотизирующий фиолетово-зеленый костюм. Может, из-за того что все стало таким… нормальным. Ей вдруг перестало хватать воздуха, и она схватилась рукой за поручень. Ее качнуло в сторону, и она бы точно упала, если бы ни за что не держалась. Хорошо хоть этого никто не заметил. Уля прикрыла глаза и сосредоточилась на дыхании. Вдох-выдох. Вдох-выдох. И еще разок.

А потом лифт дернулся. Притормозил.

Уля распахнула глаза. Высокая незнакомка, которая варила пластиковые птичьи крылья в кастрюле, уже не смотрела на нее и явно не заметила ее приступа паники. Она шагнула в открывшиеся двери и извиняющимся тоном, словно ей было стыдно за свои эмоции, бросила через плечо, указав узловатым пальцем в угол лифта:

– Спасибо еще раз. Удачи на вашем этаже. И вы там что-то, кажется, обронили.

Уля повернула голову, надеясь увидеть на полу как минимум Единое кольцо… но ничего не заметила. А когда повернулась обратно, спина незнакомки уже исчезала в смыкающихся створках. Уля подскочила, ринулась вперед, вытянув руку, но не успела – со всего маху врезалась в закрытые двери. Зашипела от боли и чуть не выронила чашку.

Лифт отправился вниз.

Глава 4

В детстве Уля дико стыдилась множества вещей, которые того не стоили.

Она переживала, что в четырнадцать все еще покупает журналы с диснеевскими персонажами и коллекционирует обертки от жвачек (хотя последнее в школе все-таки считалось довольно обычным делом). Не особо распространялась, когда собиралась в шестнадцать на фэнтези-фильм. Глупо. Она словно призналась в преступлении против человечества, когда однажды в лагере рассказала, что собирает раскраски. Выслушавшая ее подруга, одна из тех, которые, кажется, на века, а на деле всего на лето и еще пару месяцев, пока время и расстояние не сотрут вас из жизней друг друга, так же шепотом сказала, что все окей, она их тоже собирала. Правда, уже выросла и перестала, но ты делай что хочешь, какая разница. А разница, как оказалась, была.

То, что Уля совершает преступление против самой себя, она поняла позже: уже осознав, что мир вовсе не такой справедливый, каким рисуют его книги. Уже смирившись с тем, что может творить все что вздумается, и на это даже почти никто не обратит внимания. И этот стыд, кажущийся таким странным теперь, когда она включала под завтрак серию «Чипа и Дейла», которые ее неизменно успокаивали, врос в нее. Въелся в подкорку и изменился: избавиться от него оказалось не так-то просто.

Где же Чип и Дейл, почему не спешат на помощь? Она бы не отказалась от парочки бурундуков или мышей, которые вытащили бы ее из лифта, бесконечно падающего в небытие. Или хоть подсказали бы, что она все делает правильно. Хотя, появись здесь сейчас говорящие грызуны, пришлось бы снова возвращаться к вероятности собственной смерти. Или сна.

Чем была незнакомка в фиолетово-зеленом костюме и шляпе, которую вполне мог придумать умирающий разум? Галлюцинацией? Проводником на ту сторону? Она явно знала, на каком этаже Уле нужно выйти. Так и сказала – «удачи на вашем этаже». Какой этаж был Улиным? Вряд ли тринадцатый.

Уля опустила взгляд на серый прямоугольник юбки, которую все-таки стащила с себя, устав ждать. Кто бы на ее месте поступил иначе? Если лифт остановился раз, то он вполне мог сделать это снова. Может, даже подкарауливал момент, чтобы поймать Улю с поличным: без юбки, в попытках дотянуться до потолка. Или свернувшейся клубочком прямо на полу, вокруг единственной вещи, в реальности которой она была уверена. Почти. А вдруг, если кружку разбить о створки, проследить за траекторией полета осколков, а потом на мгновение отвернуться, она вновь станет целой? Уле не нравилось об этом думать. Она ощущала себя котом Шрёдингера, у которого вместо коробки был современный лифт, а из наблюдателей, скорее всего, никого.

Лифт продолжал спускаться медленно и неотвратимо, панель оставалась темной, и встреча с женщиной в фиолетово-зеленом костюме и самодельной шляпке казалась теперь наваждением. Или сном. Может, Уля не заметила, как уснула? Но усталости она все еще не чувствовала. Как и голода, хотя на завтрак проглотила единственное оставшееся в холодильнике яйцо – презент бабушки, не желавшей, чтобы ее внучка тратилась на то, что можно прислать из деревни. А ведь время подходило к обеду, еще когда Уля только встала у лифта. Ей стоило бы уже проголодаться, но живот вел себя довольно спокойно и не протестовал. Впрочем, кофе все еще хотелось нестерпимо.

Кружку Уля оставила на полу, понадеявшись, что не грохнется на нее при первой же попытке. Серая подкладка юбки приятно скользила по коже, но пришлось постараться, чтобы правильно ухватиться за нее и обернуть тканью руку.

В детстве Уля думала, что с ней что-то не в порядке: она косилась на соседского мальчика, который возил по песку пластиковую машинку, и закусывала губу. Мальчик прекрасно управлялся с игрушками левой рукой. Уля была правшой. Правшой, которая несколько недель молча переживала, что ее левая рука не хочет правильно держать ложку и отказывается повиноваться, когда Уля рисует персонажей нового любимого мультфильма. Вопросы из нее было не вытрясти: она боялась задавать их лишний раз. Не самая приятная характеристика для будущей школьницы… Но Уле повезло с учителями – большинство поощряло вопросы. Правда, иногда их приходилось вытаскивать из нее клещами. Она уже не помнила, почему продолжала молчать, когда ее спрашивали напрямую. Ждала, что кто-нибудь прочитает ее мысли? Заранее убедила себя, что это бесполезно и ответа она не получит? По крайней мере правильного?

Потом ей объяснили, что такое правша. Но Уле было любопытно, и она начала тренироваться. Стать настоящим амбидекстером не вышло, но сейчас она была как никогда благодарна своему детскому упрямству. Держаться за поручень правой рукой ведь куда удобнее.

Уля сжала руку с юбкой в кулак и почувствовала, как натянулась ткань. Ее было не особо много, но тоненькая блузка тут точно не поможет. Придется разбираться с тем, что есть. И надеяться, что люк в самом деле окажется за зеркалом. Должен! Это ведь просто здравый смысл. Пусть и немного из голливудских фильмов.

В доме, где Уля жила большую часть жизни, люка у лифта на первый взгляд не наблюдалось. Но он ведь должен быть и там? Не только в офисных зданиях, которые строили в рекордные сроки, чтобы побыстрее начать сдавать новым бизнесам и отчитаться перед городом.

Уля повернулась к дверям спиной, расправила плечи и встряхнула руками. Сделала пару глубоких вдохов и выдохов. В школе она даже на канат не могла нормально влезть, но тут хотя бы поручень был. И руки по стенкам вряд ли будут скользить так же сильно, как по веревке. Хоть и ухватиться за них будет куда сложнее.

Металл под ладонью казался слишком теплым, а сама ладонь – слишком потной. Уля потянулась было вниз, чтобы вытереть ее о юбку, и тут же остановилась. Да, конечно. Юбкой она ведь обмотала кулак. А колготки тут помогут мало. Уля махнула рукой – кто знает, чего она хотела этим добиться, – и таки вытерла ее о серую плотную ткань. А потом подняла взгляд.

Уля в зеркале казалась ей совсем маленькой. Не в масштабе Вселенной, а даже тут, в единственном пространстве, которое для нее существовало. Где она должна была быть если не гигантом, то хотя бы довольно заметной достопримечательностью. Может, все дело в том, что зеркальная Уля выглядела потерянной. И совсем немного испуганной – или много, кто знает. Ситуация была бы куда проще без зеркала. Или чужая компания, пусть и такая, была предпочтительнее даже, чем великанша в фиолетово-зеленом?

Уля нахмурила брови. Зеркальная Уля – тоже. Ее затянутые в цветные колготки ноги выглядели смешно, словно она была в шаге от того, чтобы превратиться в хоббита. Интересно, такой ее видят действительно высокие люди? И стесняются ли они своего роста? Часто ли вспоминают сказку о мальчике, который влез так высоко по бобовому стеблю, что пробил границы нормальности и вернулся домой с богатствами и злейшим врагом за спиной? Мечтают ли носить каблуки, чтобы подчеркнуть изгибы своих ног, или радуются тому, что никогда не придется себя ими истязать?

К слову, о каблуках… Уля посмотрела на свои лодочки и решила, что пора от них избавиться. Не насовсем, а на то время, пока она будет искать люк. Жаль, не получится просто щелкнуть пятками трижды и унестись прямиком домой, в приятную обыденность кухни, продавленность дивана и темноту, которую дарят шторы. Уля выскочила из обуви, отпихнула ее в сторону и приготовилась взбираться наверх. Наверное, стоило избавиться еще и от колготок, чтобы как следует вцепиться в поручень пальцами ног, но остатки глупого стыда все еще плескались внутри нее вместо кофе.

Уля налегла на поручень, подтянулась, оперлась на стенку ладонью и умудрилась закинуть наверх одну ногу. Будь поручень прямоугольным, все вышло бы немного легче и немного больнее. Но он был круглым. А Уля была невысокой. Даже если удастся встать на него, сможет ли она дотянуться до потолка? Отсюда казалось, что еще как. Но теперь, когда часть Ули повисла в воздухе, все вдруг оказалось в подвешенном состоянии.

Сердце колотилось где-то в районе горла, и Уля попыталась сглотнуть, чтобы утихомирить его хоть так. Она решила подумать о том, что внизу ее ждет кофемашина, и забыть, что на тринадцатом этаже ее ждет дедлайн. Не то чтобы это сильно помогло. Не думай о белой обезьяне и все такое. Дедлайнов, как оказалось, боялись не только те, у кого они маячили за спиной. Впечатлилась даже леди с самодельной шляпкой. Странная все-таки реакция… Но, может, она говорила о чем-то другом? Или совсем не знакома с внутренней кухней редакции? Тем более их редакции. Не то чтобы это был вопрос жизни и смерти вопреки названию. Кто вообще придумал совместить мертвецов и границы в таком контексте? Откуда появилась линия мертвых? Уля подумала, что ей как журналисту стоило бы знать и это тоже, но в голове только бился сам вопрос, без ответа. Вот был бы у нее телефон…

Она выпрямила обернутую юбкой руку – та мелко дрожала с непривычки, отжимания не были Улиной сильной стороной – и прижалась щекой к металлу стены. Уля услышала бездну, шумящую по ту сторону лифта. Полутьму – или темноту, кто знает? – в которой он несся, словно боялся опоздать. Дыхание самой Ули слилось с гулом пустоты. Взмокшие волосы лезли в глаза. Уля на мгновение зажмурилась и задышала через нос. Волны дыхания накатывали на нее с такой силой, что кружилась голова. Оставалось только выпрямиться. Подняться на поручне и упереться в зеркальный потолок. А там… дело за малым.

Сердце и не думало успокаиваться. Уля выдохнула, смахнув с лица прядки, досчитала до трех и начала подниматься…

Боль разверзлась в ней, как давно спавшее жерло вулкана. Расцвела огненным цветком, которого так боялись в джунглях Киплинга. На мгновение Уле показалось, что вся ее левая нога превратилась в раскаленный прут, который кто-то по ошибке прикрутил к ней. Словно люди – всего лишь требующие починки куклы и кто-то решил, что это лучший способ помочь. Какой-нибудь слишком уверенный в себе небожитель, думающий, что людей слепили из глины на заре времен и железо, конечно, только улучшит ситуацию.

Уля не сразу поняла, что оказалась на полу. В голове шумело, во рту появился привкус железа. Неприятный и четкий. Уля пошевелила языком и поняла, что прикусила щеку. Изнутри. Что ж, это лучший вариант. О худшем думать не хотелось.

Руки дрожали, но она скинула с одной из них ткань и приподнялась, игнорируя тупую пульсирующую боль в ноге. Приложилась лбом к поручню. Зашипела, едва решив сменить положение. Открыла глаза – и когда успела зажмуриться? – и, повернувшись, оперлась спиной о стену. Подтянула к себе ушибленную ногу, но снова зашипела, едва коснувшись коленки пальцами. Попыталась оценить масштаб трагедии.

Крови было немного. Слабое утешение: от коленки и почти до самой ступни тянулась красная полоса. Колготкам, которые Уля так берегла, пришел конец. Не то чтобы полный, они все-таки неплохо держались, но надеть их куда бы то ни было Уле уже не светит. Если только на зомби-вечеринку. Западный Хеллоуин сейчас с упоением отмечали во многих конторах города; исключениями не были ни редакции печатных и онлайн-изданий, ни телеканалы. В прошлом году, когда Уля еще была на испытательном сроке, она пришла в костюме Снежной Королевы, который остался у нее со школы. Она доработала его по случаю: добавила грима, пластиковых клыков и прозрачных когтей как бы изо льда. Все-таки были свои плюсы и в низком росте, и в том факте, что Уля мало изменилась со времени, когда играла Снежную Королеву для младшеклассников. Она была дублершей и до самого конца не знала, что ей все-таки предстоит выйти на тесную, покрытую линолеумом сцену, в углу которой совсем не к месту стояло фортепиано. Они сыграли сказку три раза подряд. К концу второго затисканные розы завяли, но новые взять было неоткуда – пришлось доигрывать так, с почти символично поникшими цветами, которые, к сожалению, не расцветали снова в финале.

Уле повезло. Повреждения свелись к ссадине. Коленка уже начала покрываться застывающей корочкой. Стоило все-таки снять колготки, но у Ули все равно не было с собой ничего, чтобы на всякий случай обработать рану, даже такую небольшую. Как говорила все та же бабушка, береженого бог бережет. Правда, она не уточняла, какой, а Уля наверняка знала, что та не ходит в церковь и читает на ночь совсем не те молитвы, которые звучат в большинстве соседских домов.

Уля глянула на двери лифта и все еще темную панель, затем опустила взгляд ниже. Кружка больше не стояла в центре кабины. Уля повертела головой – та немного кружилась – и обнаружила кружку в одном из углов. Видимо, зацепила, когда упала. Та казалась целой, и Уля не стала проверять. А вот себя проверить стоило.

Она села поровнее – получилось удивительно легко. Да, нога болела, но уже не так дико. Руки почти перестали дрожать. Юбка теперь одиноко висела на предательском поручне. Уля вытянула обе ноги, потом снова согнула. Повторила это еще несколько раз. Ноги слушались. Пульсирующая боль отступала. Уля, вопреки всему, улыбнулась и посмотрела вверх.

Зеркальная Уля висела в лифте вниз головой и тоже улыбалась. Кажется, чуть более фальшиво, чем Уля внизу. Примерно как та леди, спешащая на интервью.

– Так, – выдохнула Уля в полутишину движущегося лифта. – Еще разок.

Она ухватилась за поручень. Взгляд упал на примостившиеся рядом лодочки, которые она каким-то чудом не задела. Стояли себе ровненько, словно хозяйка скинула их у дверей и юркнула в гостеприимный дом. Но Улины двери оставались закрытыми. А когда открывались… скажем так, она не была к этому готова. Люди привыкают ко всему. Даже к такой странной вещи, как вечно движущийся лифт. Так подумать, в каком-нибудь научном сообществе за него бы отвалили кучу денег. Или, что вероятнее, выдали бы премию, а лифт бы присвоили себе и получали за его вечное движение денежки до скончания веков.

Картина вырисовывалась не радужная, и Уля подумала, что лифт должен остановиться. Если она не умерла, не спит и все еще находится в том мире, где законы физики хоть что-то значат. Впрочем, Уля не чувствовала голода и усталости, только чертову боль, и это шло вразрез с парочкой научных констант. Тревожные новости для того, кто не может даже сыграть в Candy crush, чтобы хоть как-то скоротать вечный путь в ад.

Будь у Ули телефон, она смогла бы вызвать кое-кого получше Чипа и Дейла. Или, по крайней мере, кое-кого побольше. И даже если бы сотовая связь не ловила здесь, в лифтовой шахте посреди ничего, Уля хоть могла бы отвлечься.

Ей вдруг стало себя безумно жаль. Настолько, что вернулась стадия отрицания. Или гнева. Или торга? На какой из них принято поливать все вокруг слезами?

В детстве все просто: если ты падаешь, то слезы льются сами, иногда целыми водопадами и так быстро, что не успеваешь остановить. А когда ты становишься пустым, боль постепенно исчезает. Превращается во что-то терпимое. Во взрослом возрасте жалость к себе может превратиться в ужасное оружие саморазрушения. И в то же время совсем без нее ты рискуешь лишиться и страха. Превратиться в идеального солдата, который бросается на всю колючую проволоку, попадающуюся по пути. Бывает время для всего. В том числе и для жалости к себе. Пусть мимолетной. Пусть едва позволимой.

Но сейчас у Ули не было на это времени. Конечно, она могла бы поспорить, что на самом деле располагает всем временем на свете, но кто бы знал наверняка? Если кто и мог освободить ее из лифта, то только она сама.

Уля смахнула слезы, поднялась и вперила взгляд в потолок. В зеркале отражалась только решимость. Больше никакой вечности. Совсем скоро Уля отсюда выберется.

Она схватила левой рукой одну из лодочек, а правой сгребла свернутую в комок юбку. Прицелилась. Накрыла тканью голову.

И бросила обувь вверх.

Наверное, ей стоило все-таки для начала подняться. Или хотя бы получше прицелиться. Если бы лодочка расколола зеркало, то осколки его оказались бы повсюду: в Улиных волосах, в стрелках на колготках… даже в лежащей на боку кружке. Но лодочка беспомощно стукнула в потолок и вернулась почти на то же место, с которого Уля ее подняла. И о чем она только думала? Ах да. Она не стала думать, а решила сразу перейти к действиям. Что ж. Не самое удачное решение.

Уля снова посмотрела на лодочку, потом на зеркало. Ни трещинки. Ничего. Не идеальный результат, но все же результат. Уля подхватила обувь под мышку, поднялась, опираясь о стену, ударилась о поручень, а потом завернула одну лодочку в ткань юбки. Взвесила ее на ладони. Ухватила хорошенько, отправила вторую на пол, а потом снова поползла вверх. На этот раз – чуть медленнее. Чуть осторожнее. Снова привалившись щекой к стене, за которой шумела бесконечность. Или что-то попроще, вроде механизмов подъемника.

Левая нога едва удерживала ее, и Уля почти подпрыгнула, чтобы встать на поручень. Как заправская циркачка, оп-ля!

Одну руку она вытянула вверх, распластав по стене. Зажатая во второй лодочка держала ее, просунувшись между поручнем и стеной. Осталось только выпрямиться. И молиться, чтобы хватило роста.

Уля открыла глаза, только выпрямив ноги. Левая протестовала и немного пульсировала. Правая дрожала. Уля бездумно смахнула пальцами пару прядок с лица, начала заваливаться назад, но на этот раз среагировала быстрее: вытянула вверх руку… чтобы упереться ею в зеркало и остановить падение.

Уля выдохнула и снова прижалась к стене, что есть силы давя на ладонь. Роста ей хватило. Едва. Она упиралась в потолок почти всей ладонью. Равновесие куда-то сместилось, и Уля почувствовала, как одна нога – левая – заскользила по круглому поручню…

– Держись! – беззвучно крикнула зеркальная Уля вместе с Улей настоящей, и она тут же обхватила поручень пальцами ног – часть их оказалась на свободе благодаря стрелке.

Обернутая серой тканью лодочка все еще каким-то чудом оставалась у Ули в руке.

Она перевела дух и глянула вниз. Отсюда все казалось еще меньше, чем прежде. Крохотный коробок три на три шага. Кружка в углу. И… и что-то рядом с ней?

«Вы там, кажется, что-то обронили», – сказала незнакомка в самодельной шляпке.

Единое кольцо.

Уля тряхнула головой. Лезущие в глаза волосы отступили.

Она была не котом. Она была насекомым в спичечном коробке.

Уля встретилась взглядом со своим отражением. В ее глазах отражались лампочки, расположенные по краям зеркала, и Уле подумалось: было бы здорово протянуть руку и очутиться по ту сторону зеркала. Подальше от безвыходного лифта, от дедлайна и ноющей левой ноги.

Она опустила голову и сжала кулак. Замахнулась. Ударила по зеркалу так сильно, как только смогла.

В лифте пролился дождь.

Большинство осколков были огромными. Они упали вниз со звуком, которого Уля не слышала ни разу в жизни. Даже в лето, о котором хотела забыть – когда она случайно разбила окно, – звон был совершенно другим. Не разрывающим перепонки. Не похожим на треск разбитого сердца. Уля не поняла, почему ей пришло в голову именно это сравнение. Может, все дело было в зеркальной крошке, которая застряла в ее волосах.

Один зеркальный осколок в глаз и один в сердце. Достаточно, чтобы начать видеть мир совсем по-другому. Если верить сказкам, конечно. Но Уля никогда не была Каем, зато ей довелось побывать Снежной Королевой. Она скрипнула зубами и ударила по зеркалу еще раз.

Крошка какими-то неисповедимыми путями попала ей за шиворот, но осколки – на этот раз чуть поменьше – просыпались в угол с кружкой. Какое-то время Уля не смела поднимать голову и только прислушивалась к тому, как лифт насмешливо продолжает движение. Словно ничего не случилось. Словно он не стал объектом вандализма одной отчаявшейся журналистки.

А потом…

Люк был на месте – громоздко темнел прямо между острыми гранями оставшегося зеркала. Словно выпал из приключенческого фильма на радость Уле.

У нее заныли щеки – так широко она улыбалась. Улыбка эта отражалась в уцелевших фрагментах зеркала и испугала бы Улю, если бы она посмотрела на себя со стороны. Но так ли это важно, когда почти над нею, всего в нескольких сантиметрах, – выход? Выход хоть куда-нибудь. Если повезет – в шахту лифта, из которой можно выбраться. Какой бы бесконечной она ни была.

Уля уперлась в потолок обеими руками – лодочка отправилась вниз за ненадобностью и зазвенела, упав на осколки, – и встала поудобнее. А потом потянулась к люку. Роста хватало, чтобы удостовериться: он ей не привиделся. Он в самом деле был. Темный квадрат, от одного вида которого Уле хотелось плакать от счастья.

Покрасневшие от натуги пальцы уперлись в край люка. Даже на ощупь он казался старым. И это было странно, лифт ведь практически сиял новизной. Уля покрепче сжала серую ткань и стукнула рукой по люку. Тот отозвался глухим, почти жалостливым звоном. Словно его задело то, что его нашли. Словно он был злодеем в конце игры, до которого нужно было добираться кружным путем, но герой случайно обнаружил короткий и оказался в его палатах в первой же главе.

Но поддаваться люк не планировал. Уля сделала несколько осторожных шагов влево, чтобы упираться в потолок стало еще удобнее. Жаль, поручень тянулся только по одной стене. Будь они везде, это упростило бы Уле задачу.

Она толкала люк со всей силы. Снова и снова, вися над бездной зеркальных осколков и чувствуя, как пот струится по лицу, волосам и воротнику блузки. Уля сжимала зубы и давила. Выпрямлялась с такой мощью, что чувствовала себя Атласом, держащим мир. Только поблизости не было Геракла, который мог бы ее подменить. Да и нога продолжала саднить.

Что-то она делала не так.

Нужно было остановиться и подумать, потому что еще немного, и Уля рухнет вниз, не в силах больше держаться в положении, в котором даже представить себя прежде не могла. Между небом и землей. Между расколотым небом и усеянной осколками землей, по которой теперь нужно было ступать с превеликой осторожностью.

Люк не поддавался. Уля снова подула на мешающие пряди и замерла, посмотрев вниз.

Из осколков на нее смотрела зеркальная Уля, явно недовольная тем, что ее стало слишком много: в каждом кусочке по одной, а вместе – целая армия. И у каждой – свой дедлайн, все еще темнеющий на горизонте, как гроза, о которой не предупредили в вечерних новостях.

Она добралась до люка. Это было хорошо. Но она не думала, что открыть его будет так сложно. Уля подняла взгляд и прищурилась. Свет от близких лампочек чуть слепил, спина начала ныть, но главное Уля заметила. Огромные и такие же темные, как и сам люк, болты. До одного из них она почти могла дотянуться – и на раз-два!

Пальцы скользнули по граням. На ногтях остались белые следы. Уля подавила желание сунуть руку в рот, чтобы хоть как-то притушить вспыхнувшее пламя боли, и попробовала повернуть болт еще раз. А потом еще раз. И еще. Сжала зубы. Зарычала.

– Давай же! – вытолкнула она сквозь зубы и почувствовала, как легкие превращаются в меха, разжигающие огонь ее ярости. Или отчаяния? Они походили друг на друга как близнецы, и Уля пока не умела их различать.

Пальцы продолжали скользить, боль – расти, а отчаянная ярость – занимать собой все освободившееся внутри Ули место. Люк не поддавался. Не мог поддаться. И Уля поняла это, уже поняла, но если она сдастся, что ей останется?..

Она потеряла счет времени. Каждый удар теперь иглами впивался в кожу и прокатывался болью до самых локтей. В какой-то момент она перестала чувствовать пальцы – словно отморозила их, совсем как в тот день, когда решила лизнуть трубу на морозе. Даже не на спор, а просто из любопытства – и оставила на ржавеющей железке узор из верхнего слоя языка и капельки крови. Такие же падали вниз, на осколки зеркал. В какой-то момент пальцы Ули поймали пустоту, и она упала следом.

Падение было быстрым. Уля успела только зажмуриться и инстинктивно закрыть лицо руками. Почувствовать, как в ссадину на ноге впиваются зеркальные крошки. Зашипеть от боли. Она не помнила, как перевернулась, зачем перевернулась, но, открыв глаза, увидела дразнящий ее проем с темным люком, который мог открыть только техник. И только с другой стороны (чтобы она еще раз доверилась фильмам!). Пара лампочек замигала и погасла. В голове у Ули словно гудела целая туча пчел, и она махнула рукой. Подумала, как это смешно звучит: пчелы в Уле. В улье. Выдавила из себя смешок – грудь тут же протестующе взорвалась огнем.

Уля подняла руку, чтобы закрыться от света, и на лицо упало несколько капель. Наверное, красных, судя по нескольким порезам на тыльной стороне ладони. Голова закружилась, рука вдруг стала весить целую тонну, и пришлось ее быстренько опустить.

Она ударилась об осколки зеркал, и Уля закричала. Наверное. Потому что не услышала своего голоса, но определенно открыла рот.

Сейчас было самое время звать на помощь.

Хотя бы Спасателей.

Глава 5

Уля никогда не думала, что умрет в лифте.

То есть если бы кто-нибудь спросил у нее, как она хочет умереть, она бы ни за что не ответила: «В лифте, в своих любимых колготках и блузке, среди забрызганных кровью зеркальных осколков, похожая на героиню сюрреалистичной картины с каким-нибудь претенциозным значением». Рисуй Уля такую картину, она бы наметила кровавые пятна в форме одного из паттернов теста Роршаха. Просто потому, что могла. Хорошо, что Уля рисовала на уровне «я научилась срисовывать цветы из учебника биологии в третьем классе, и больше у меня ничего не получается» и занималась этим только на скучных собраниях или безнадежно застряв в пробке.

Если бы у нее спросили, как бы она, скорее всего, умерла… в этом ответе тоже не было бы лифта. И зеркал. И даже падения – если только с лестницы, вздумай она полезть поменять лампочку или развесить новогодние украшения.

Уля попыталась подняться, но все ее конечности словно налились свинцом. На грудь давило. В спину впивались осколки. И наверняка не только в спину, но Уля больше ничего не чувствовала. Плохой знак.

Она моргнула. Потолок закачался. Лампочки задвоились.

Уля моргнула еще раз – медленнее, потому что веки тоже начали тяжелеть. Прикрыла глаза. Всего на мгновение. А когда открыла их, пара лампочек все так же мигала. Люк все так же темнел над головой. Осколки зеркала все так же впивались в кожу.

Она резко села – со спины скатилось несколько осколков – и поморщилась. Боль теперь походила на убегающий прибой. Глухая. Такая, о которой скоро забудешь.

Уля запрокинула голову, снова прикрылась рукой от света ламп… и тут же выпрямилась. Вытянула перед собой руки. Обе без единой царапины.

Она наклонилась к коленям. От ссадины на ноге не осталось и следа – только дырка на колготках и тянущаяся к ступне стрелка. Значит, Уля все-таки соскользнула с поручня. А потом упала на часть зеркальных осколков. И теперь была в порядке. В таком порядке, о котором тебя спрашивают окружающие, а ты вечно отвечаешь, что все с тобой окей, потому что правда – это слишком надолго. И, может, ты к ней не готова. Скорее всего, не готова.

– Ладно, вот это уже точно попахивает посмертием, – пробормотала Уля, поднимаясь на ноги. Ей удалось допрыгать до лодочек, по счастливой случайности лежащих рядом. Хоть какая-то защита от острого стекла. – К такому я точно не готова.

Она подняла голову и прокричала: «Слышите? Не готова!» – пялясь прямо в люк. Это почему-то показалось отличной идеей.

Если чертов лифт все-таки был Чистилищем, то кто-то явно халтурил на работе. Где приветственная памятка? Где какой-нибудь там ангел, или демон, или нейтральная автономная система, которая расставит все точки над «i»? (Это выражение всегда казалось Уле ужасно странным. Даже после того, как она познакомилась с латиницей. Ведь над несчастной «i» была всего одна точка, и та же «ё» подходила для сравнения лучше. И так ведь, кажется, какое-то время говорили… Почему вдруг перестали?)

Хотя, будь лифт в самом деле Чистилищем, никто бы не стал ей об этом сообщать. Неизвестность – одна из худших пыток. Но если ад – это другие люди, почему Уля одна? И почему говорила с незнакомкой, считай, ни о чем? Та не добавила ей экзистенциальных вопросов, не испугала – скорее успокоила… а потом отвлекла от открывшихся дверей.

Уля взяла юбку и снова надела ее, закрепив булавкой, которую всегда таскала на подкладке как раз для такого случая. Поискала взглядом собачку, а потом вздохнула и принялась сгребать в кучку осколки зеркала. Не хотелось сильнее рвать колготки.

Может, пора перестать удивляться? В конце концов, у каждого человека есть какая-то шкала, потолок. Как у кружки: однажды удивление просто перетекает через край, и ты перестаешь удивляться. Уля и глазом не моргнет, если через пару мгновений – десятилетий, часов, веков – крышка люка распахнется, и два бурундука, один в гавайке детектива Магнума, а второй – в куртке и шляпе Индианы Джонса, сообщат, что помощь прибыла, и ей больше не о чем беспокоиться. Не удивится она, и если вдруг проснется-таки в своей постели. Вернее, на матрасе, который бросила на пол при переезде, и так привыкла там спать, что не стала в итоге покупать кровать. Она нашарит в темноте телефон, молясь про себя, чтобы семи утра еще не было. И, увидев электронные цифры «4:38», радостно выдохнет: еще есть время поспать. Пусть даже оно покажется всего лишь секундой.

Окажись все сном, Уля с радостью поделилась бы им с теми, кто стал бы ее слушать. Пораздумывала бы, что он означает. Может, закономерно вспомнила бы, что недавно смотрела ужастик про лифт. Значит, мозг подобрал ближайший образ и решил немного с ним поиграть… Говорят, загадочные истории, которые заканчиваются тем, что главный герой просыпается, разочаровывают. Уля готова была с этим поспорить. Потому что она стала таким героем. И была бы совсем не прочь проснуться сейчас в своем доме. Пусть даже часы показали бы ей, что она опаздывает на работу.

Вот так. Теперь в одном из углов лифта, прямо напротив панели с кнопками, блестела кучка осколков. Совсем мелочь Уля сгрести не смогла, и оставшиеся крошки сияли в свете лампочек, если посмотреть на них под определенным углом. Работа руками всегда успокаивала Улю, поэтому в ее раковине никогда не росла гора посуды, а в пыли не заводились новые цивилизации. В детстве она верила, что можно вырастить такую в чашке со мхом. Или в забитом в самый дальний угол морозильника контейнере, если насыпать туда достаточно глины. Большинство богов в энциклопедиях про Древний мир творили из глины. Так почему Уля не могла попробовать?

Такой эксперимент она нашла, вычищая квартиру перед переездом. В старой морозильной камере, которой давно не пользовались: она стояла в одной из комнат и играла роль тумбочки. Бабушка накрыла ее салфеткой, которую связала лет пятнадцать назад, и иногда на морозильник ставили маленький, еще черно-белый телевизор с усиками-антеннами. Уля понятия не имела, как в камере могло остаться хоть что-то: вроде бы чистили ее основательно. Но нет – деформированный пластиковый контейнер был тому доказательством. Странно, что крышка его все так же плотно прилегала к стенкам. И Уля даже смогла его открыть: внутри лежали пара глиняных кентавров, русалка и ламия. Потому что делать обычных человечков было скучно.

Она случайно расколотила одного из кентавров, когда из коридора донеслись голоса грузчиков, – те спрашивали, куда девать пустующий сервант. Уля с сожалением посмотрела на осколки и подумала, что сама не знает, куда девать сервант. И вышла из комнаты, оставив контейнер на узорчатой салфетке.

Уля оторвала взгляд от лодочек. Прежде она и не замечала, что нос у правой потрескался… или это случилось уже после удара по зеркалу? Она медленно выдохнула. Запрокинула голову, придержала руками юбку и опустилась обратно на пол. Ей нужно было подумать. Подумать о чем-то кроме люков и шахты.

Попробовать остановить лифт? Открыть двери и молиться, чтобы этаж был достаточно близко? Но что, если она сделает хуже? Прямо как сейчас, когда не осталось даже зеркальной Ули – только множество ее маленьких копий в углу.

«Не пытайтесь самостоятельно выбраться из лифта». Это ведь писали на памятках не просто так? Но что делать тем, кто уж точно не может ни с кем связаться? Знают ли вообще снаружи, что с лифтом что-то не так? Вызвали ли техников, пожарных, военных?.. Парочку теологов на всякий случай и, может быть, психиатра? Или Уля была права, подумав о том, что для остальных все по-прежнему, и лифт давно приехал на первый этаж, открыл двери и проглотил новых пассажиров?

Лифт спускался. Настроение Ули, казалось, уже ударилось о дно своей возможной шкалы, отскочило от него и теперь не знало, куда себя деть.

* * *

Где-то между одной вечностью и второй вечностью Уля, кажется, сошла с ума.

В этом не было ничего удивительного. Ничего потрясающего тоже.

Она и прежде сталкивалась с сумасшествием: одна из ее соседок была библиотекаршей в летах. В периоды ремиссии она исправляла надписи в лифте (привет, ирония), а в острые выбегала на лестничные клетки в одном пальто и кричала о дне, когда все вокруг пожалеют о том, что не соблюдают Правила. Именно так, с большой буквы. Рукописные копии этих Правил она иногда вывешивала в подъезде, но совершенно впустую: языка, на котором они составлены, не знал никто. Может быть, даже сама библиотекарша.

Уля жалела соседку, когда ее увозили врачи – каждую весну и осень. В переходные сезоны у всех немного отъезжала крыша, ничего удивительного. Но бывали и другие моменты: когда соседка с чувством сгружала содержимое своего мусорного ведра под двери живших неподалеку. Наверное, в отместку за то, что те срывали расклеенные по стенам Правила. Может, именно из-за них все и пошло наперекосяк? Когда-то давным-давно у Ули был шанс выучить их, понять и принять, но она всё профукала, и теперь призрак библиотекарши с листочком филигранно выписанных Правил нависал над ней дамокловым мечом. Может, вечность в лифте была расплатой, но не такой, о которой Уля думала прежде. Может, это была первая ступень на пути к безумию.

Как бы то ни было, Уля начала слышать голоса. А в этом ведь не может быть ничего хорошего вне зависимости от того, где ты находишься: в обычном лифте или в том, который и не думает останавливаться.

Они шептались в опасной близости от ее уха – может, прямиком в мозгу. Мелькнула мысль, а не диктуют ли ей те самые Правила? Может, и у библиотекарши все началось так же одним погожим летним деньком, когда она сидела в прохладном читальном зале и раскладывала новенькие журналы по стопкам?

Всё как по учебнику: сначала Уле показалось, что кто-то разговаривает прямо за створками. Она словно слышала очень эмоциональный монолог, но ловила только интонации и высокие ноты. С тем же успехом этот кто-то мог петь. Как часто сумасшедшие вообще слышат чужое пение? И что ему в таком случае аккомпанирует? Музыка сфер?

Уля пробралась поближе к дверям, чуть пошатываясь – не от усталости, нет. По крайней мере, не от физической. Отметила, что боли совсем не осталось – даже тупой. Даже ее эха. И прижалась ухом к прогалу между створок.

Монолог не стал громче. Он словно звучал из-за толщи воды, Уля не могла разобрать ни слова. Зато ей вдруг представилось, что лифт падает в Марианскую впадину. В темноту океана, которая на каком-то там километре становится такой непроницаемой, что не отличить от космоса. Давление – и глубоко в воде, и высоко в воздухе – готово тебя разорвать. Гравитация работает как надо. Но не в случае Ули.

Она никогда не хотела стать космонавтом, но исследовать родную планету – это было бы интересно. Пробираться по полным опасностей – и красоты – джунглям, по колено в снегу, по пояс в мутной соленой воде, видеть прекрасное даже в самых страшных местах… Находить то, что никто никогда не находил. Видеть то, чего никто никогда не видел. Неисследованных мест на планете оставалось все меньше, но даже теперь, когда Уля выросла, мир таил столько загадок!

Марианская впадина казалась привлекательнее, чем посмертие. Или сумасшествие. Хотя, увидь Уля таящиеся в темной воде ужасы, вернулась бы она на поверхность прежней? Или все-таки на пару градусов безумнее?

Уля еще несколько минут вслушивалась в интонации, пытаясь хотя бы по ним понять, о чем так увлеченно щебечет невидимый незнакомец. Он почти убаюкал ее, а потом… переместился.

Уля чуть не упала, следуя за ним, перепрыгнув через кружку и горку осколков, схватившись за поручень. Она вернулась к створкам. Голос сделал круг, но более понятным не стал. Через три забега по периметру лифта Уля вдруг заметила, что в одном из углов слышимость лучше. Конечно, может, это ей лишь показалось, но сейчас она готова была хвататься за любую вероятность.

Она застыла прямо над кучкой зеркальных осколков и затихла. Собственное дыхание… Неразборчивое бормотание. Вот бы уловить хоть слово… Хоть одно слово, которое помогло бы ей понять, что происходит. Или заставило бы думать в нужном направлении.

Уля вспомнила, с какой ясностью слышала все, что говорили люди, заходящие в лифт на восьмом этаже ее старого дома. Если была при этом в ванной. Чужие голоса отскакивали от кафеля, а Уля могла закрыть глаза и вообразить, что она бестелесна и всемогуща. Способна слышать чужие мысли и справляться с этим.

Голос – точнее, один из голосов – вдруг оборвался. Только тогда Уля поняла, что их вообще-то было два, просто они звучали настолько похоже, словно один человек решил устроить словесную перепалку с самим собой. Или, наоборот, очень конструктивный разговор. Или рэп-батл, – Уля могла бы гадать до бесконечности.

Второй голос продолжал говорить. Тише. Еще тише. На мгновение Уле показалось, что ее зовут по имени. Она вздрогнула, отпрянув. И пропустила момент, когда голос резко замолчал, словно его оборвали на полуслове.

Уля сползла вниз. Опустила подбородок на колени – покрытую горчичного цвета тканью и голую, – обхватила их одной рукой, а второй потянулась к кружке. Промазала. Повернула голову и нахмурилась. Кружка ведь лежала ближе, разве нет? Неужели Уля задела ее, пока бегала за ускользающими голосами, которые могли ей и привидеться? При…слышаться. Почудиться!

Пришлось наклоняться – и опасно зависнуть над кучкой осколков, чтобы схватить кружку и вернуться в исходное положение. Едва коснувшись гладкого керамического бока, Уля почувствовала себя лучше. Кто бы мог подумать, что кофейная кружка, случайный подарок, станет для нее почти якорем в безумном сценарии, который внезапно открылся в ее жизненном сюжете? Как бонусный эпизод, который стоило бы вырезать, но о нем забыли, и теперь его незавершенный каркас обречен вечно болтаться в карманной Вселенной. Вместе с самой Улей, которой не должно тут быть.

Уля взмахнула кружкой в полушутливом тосте, не особо понимая даже, кому его посвящает. Леди Удаче? Невидимым пранкерам, в которых она больше не верила? Несчастной бессмертной субстанции, которой придется следить за Чистилищем Ули до скончания веков? Или тому, кто позвал ее по имени? Если это Уле не почудилось. Если она не прошептала это сама неосознанно, не понимая, что творит.

Что-то стукнуло о гладкий керамический бок, и Уля замерла от неожиданности. Через мгновение вспомнила, что уронила прямиком в чашку сломавшуюся собачку и покачала головой. Нашла чего испугаться.

Она опустила голову и посмотрела в кружку. Оттуда на нее посмотрели в ответ.

Руки легонько задрожали. Уля готова была поддаться инстинкту и швырнуть кружку куда подальше, и черт с ней, пусть разбивается на миллион кусочков, пусть прилетает в нее в ответ, пусть режет и колет. Уле не нужен якорь. Уля отправится в свободное плавание.

Но она этого не сделала. Уля прищурилась и чуть повернула голову. Наклонила кружку.

Звень.

Если бы в ее легких оставался воздух, она бы рассмеялась, но получилось только неубедительно и жалостливо фыркнуть.

Никто не смотрел на нее. Просто свет от лампочек удачно отражался в пустых глазах той штуки, которая лежала в Улиной кружке. Вот только что это была за штука? И как она тут оказалась?

«Вы, кажется, что-то обронили».

Может, рукодельница в фиолетово-зеленом не врала. Это было не Единое кольцо, но определенно что-то металлическое. Конструкция, которую просто так не представишь. Как если бы ребенка попросили изобразить, скажем, богомола, которого он никогда не видел, но отдаленно слышал, что это вроде бы насекомое.

Но глаза были на месте. Отшлифованные до блеска. Почти зеркальные.

Уля прикинула, стоит ли дотрагиваться до этой штуки. Представила, как оно ловко ползет по полу и устраивается в белой посудине. Покачала головой и перевернула кружку над зеркальными осколками. Ничего. Штука упрямо оставалась внутри.

На бурундука она не была похожа. На мышь тем более. Даже жаль. Хотя… у Спасателей ведь была муха. Но на муху это недоразумение походило меньше всего.

Уля вздохнула и вернула кружку в исходное положение. Тут же поморщилась и отдернула руку. Что-то ее укололо. До крови. Она сунула палец в рот и поставила чашку на пол. Лишиться пальцев сейчас было бы совсем некстати.

Уля понадеялась, что это не часть изощренной пытки. К насекомым она относилась почти равнодушно, так что домашку ее мучители не сделали, но иголки… иголки – это другой разговор. Даже не кровь – кровь лишь часть человеческого тела, чего ее бояться, пусть даже в чуждой для нее среде, вне этого самого тела? Но иголки… иголки могли стать причиной этой перемены среды. И еще множества бедствий. Кто знает, какие законы действовали сейчас здесь, в вечно движущемся лифте посреди ничего. В конце концов, Спящая Красавица уколола палец и проспала сто лет – что звучало в особо загруженные дни довольно соблазнительно, но явно не сейчас!

Когда Уля отняла палец ото рта, крови уже не было. Да и следа от укола тоже.

Вот, значит, как. Это работало даже для таких незначительных ран. Приятно знать.

Уля крепче обняла колени и уставилась на кружку: отсюда было видно только один глаз неопознанной штуки и пару ее… конечностей (за неимением лучшего слова).

А потом голоса вернулись.

– Ателье слушает! – Уля почти видела, как слова застывают в воздухе и рассыпаются, подобно пустынному миражу.

Она слышала их так четко, словно говоривший стоял прямо перед ней. Вернее, говорившая – голос был явно женским. Что-то щелкнуло, и тот же голос произнес, только немного тише и с гораздо меньшим выражением:

– Слушай, а бывает такое, что, ну… кто-нибудь номером ошибается?

Ей явно что-то ответили, но Уля не смогла разобрать, что именно.

– Да-да, теперь понимаю, глупость спросила, всё-всё.

И громче, тем же приятным тоном:

– Ателье слушает, говорите!

У Ули пересохло в горле. Она не то что сказать что-нибудь, она и подумать ничего не могла. Ателье? Серьезно?

Щелк.

– Нет, правда, что в таких случаях… Нет. Нет, не проверила, секунду…

Раздалось странное механическое скрипение. Словно кто-то поворачивал гигантскую шестеренку. Помимо ее воли.

– Да? – выдавила наконец Уля, прочистила горло и продолжила: – Вы меня слышите?

– О, ответили! – а потом громче, с улыбкой в голосе. – Ателье слушает, говорите!

У Ули накопилось целое море слов, но в голове только некстати звучала заглавная тема «Чипа и Дейла», прерываемая рекламой чистки ковров. Но, погодите, это ведь не химчистка. Это ателье. Хотя женщина произносила слово как-то странно. С наскоком. С нажимом. Словно оно было… было частью чего-то большего.

Щелк.

– Уверены, что меня к нужной линии подключили… Как это такого не бывает? Нет, не проверила, это ведь не так быстро, а я… а-а-а-а-а-а-а. Погоди.

Щелк.

– Говорите, милая!

Жизнерадостный тон настолько не вязался со всей ситуацией, в которой оказалась Уля, что она тут же выпалила:

– Лифт!

Она ждала, что неизвестная телефонистка рассмеется, но та как ни в чем не бывало продолжила:

– Опишите в деталях. И уточните координаты, пожалуйста.

Может, люк в этом лифте и был завинчен болтами, которые нельзя отвинтить изнутри, но Уля все равно почувствовала себя в шпионском фильме. Ателье, которое уточняет координаты? А дальше окажется, что она – часть древней организации по защите королевства, с амнезией и каким-нибудь позывным вроде «леди Элейн»?

– Я… – Уля всего лишь хотела ответить, что не может этого сделать, но мысли о королевских организациях заставили ее произнести: – Не в состоянии.

– Вы там как? Звучите странно… дышите глубже, голову можете между коленей зажать.

– Я не паникую, – выдавила Уля и тотчас же запаниковала.

Два выдоха, вдох, выдох.

– Кто вас этому научил? – спросила вдруг невидимая телефонистка, и Уля чуть не послала ее подальше. А потом так же быстро, как и вспыхнула, перегорела: чтобы что-то делать, они должны хотя бы понять, в чем проблема.

– А что?

– Со мной никогда не срабатывало, – признался голос. – Я вроде как веду учет.

– И кто выигрывает?

– Пока те, кому помогает, как ни странно. Так что вы в выигрышной команде.

– Отличные новости, – выдохнула Уля и втянула носом воздух.

– …Теперь сможете описать вашу проблему?

Чего они от нее ждали? Испорченного платья или лифта в шахте, испещренной охранными лазерами? В любом случае вряд ли того, что она могла им сказать.

– Лифт едет вниз, – выпалила Уля и тут же зажмурилась. Прозвучало по-дурацки. Но с чего еще начать?

Щелк.

– Нет, тут действительно творится что-то странное.

Щелк.

– Это… звучит довольно нормально. Вы уверены, что Ателье…

– Не уверена, в том-то и дело! Чем ваше Ателье вообще занимается? Это шпионская программа? Меня теперь вышлют из страны? Это посмертие? Шутка чья-то? Я оказалась здесь случайно, так что, будьте добры, объясните…

Щелк.

– Покажи еще раз, может, можно проверить, откуда они зво… Нет, погоди, так не может… Не может ведь? ЧЕРТ ПОБЕ…

Связь оборвалась. Уля затаила дыхание.

Звучало все это не очень. Что она нарушила? Во что ввязалась? Секретный правительственный эксперимент? В принципе, такие лифты – удачный способ избавиться от человека. Наверное. Уля ведь могла бы выйти на этаже вместе с той женщиной, спешившей на интервью, и все было бы нормально. Впрочем… она ведь не могла знать этого наверняка. Незнакомка знала, где ей нужно было выйти. Что, если бы она вышла не на своем этаже?

Похоже, места в этом лифте ей не было. Или для самого лифта не было места – в привычной Вселенной, где все работало по определенным, известным ей правилам.

Мысли о виртуальной реальности вернулись, и Уля легонько постучала кулаком по стенке лифта. Тот все еще казался материальным.

Уля наклонилась над кружкой. Кажется, положение неизвестной штуки изменилось. И разве это… разве это не из нее доносился голос?

Была ни была. Уля медленно протянула к кружке руку. Очень, очень медленно. И потому заметила, когда одна из металлических… ножек? щупалец? выпрямилась и потянулась к Уле в ответ.

Она отдернула руку вовремя – что-то острое полоснуло по коже, оставив неровную полоску. Вроде шва «вперед иголку», который Уля разучивала на самом первом уроке школьного труда.

Шелк.

Какое-то время из кружки доносились только механические звуки, словно Уля вдруг оказалась внутри гигантских часов. Или маленьких: она вряд ли бы заметила, если бы уменьшилась в соответствии со всем, что ее окружало. Кто знает, как далеко продвинулись шпионские технологии в последние несколько десятилетий? Шпионы ведь на то и шпионы, чтобы им доставалось все самое футуристическое. Почти нереальное.

Вечно движущийся лифт пока и казался нереальным. Просто объяснение придумать было довольно сложно. Хотя…

Отдельная кабина, вокруг которой искусственно создавали соответствующие шумы. И эта женщина, призванная Улю успокоить. Но зачем? Кто бы пошел на такие ухищрения ради журналистки, у которой даже собственной колонки нет? Разве только… Разве только это случайность. Слишком дорогая случайность, чтобы все свернуть, и потому за Улей продолжают наблюдать. Как в тех крипипастах про тайные эксперименты, после чтения которых неуютно зудит кожа и болит голова.

Но если Уля могла с натяжкой объяснить, почему не чувствует ни голода, ни усталости – ничего из фундаментальных человеческих потребностей, – то как затянулись ее раны? Хотя… она ведь потеряла сознание! Всего на мгновение, но она прикрыла глаза! И то, что показалось ей мгновением, могло растянуться для команды (безумных?) ученых на несколько недель. Ее могли вывезти, залатать и вернуть обратно, а она ничего бы и не вспомнила.

Мысль тоже была тревожной, и Уля сосредоточилась на звуках.

Ей не пришлось долго ждать. По ощущениям. Концепт времени в лифте превратился для нее во что-то далекое и почти несуществующее, вроде кабарги или любого другого животного, которое выглядело так, словно выпрыгнуло сюда прямиком из мелового периода.

– …я и объясняю. Меня поставили на входящие, я и вела себя по протоколу… Или как вы называете эти ваши цветные бумажки. Кстати, отличная идея, но, надеюсь, вы не забыли о тех, кто цвета не различает, я слышала, что это частая травма среднего эшелона ваших… Да, простите. В общем, я решила проверить, откуда они звонят. И… этим я не горжусь, но я так опешила, что сбросила звонок. И поймать его не могу.

Голос больше не звучал так, словно собирался продать Уле банку самого вкусного маргарина, который она ела в своей жизни. Он дрожал. И теперь, когда она прислушалась, почему-то казался Уле знакомым. Это совсем не успокаивало.

– Но! – продолжила неизвестная. – Как это ни странно, ближайшие координаты определить удалось, но кроме того… Ах, уже знаете? Что ж. Тогда да, вот они. Координаты. И что будет дальше? Вышлете туда кого-нибудь из…

Щелк.

На этот раз за щелчком последовала тишина. Может, женщина по ту сторону динамиков (если в этой штуке вообще были динамики), наконец научилась правильно переключать каналы связи. Пусть и не знала, что Уля услышала больше, чем ей следовало знать.

Уля прижалась спиной к стенке лифта. Тот продолжал спускаться.

Она представила, что там, внизу, бездна звезд, совсем как в книжке Джанни Родари. Это было приятнее, чем дурацкая шпионская схема. Неизвестность, конечно, страшила. Но Уля забывала, что подчас реальность может дать ей фору.

Сейчас Уля была почти уверена, что предпочла бы таинственное и непостижимое чему-то знакомому вроде кучки людей, которым совершенно наплевать на нее как на человека. Уля не хотела превратиться в набор цифр и букв в чьем-то отчете. Она должна была выбраться из этого несчастного лифта.

Глава 6

В какой-то момент Уля устала ждать.

Даже если таинственное «Ателье» хотело, чтобы она услышала об их планах, ей все равно стоило приготовиться. Она очень надеялась, что этот кто-нибудь, которого к ней планировали заслать, будет похож на ту леди с самодельной шляпкой (если она и об этом не наврала) и Уля сможет выбить из него… хоть что-нибудь. В идеале – использовать этого… засланца, чтобы выбраться из лифта. Из эксперимента. Из шпионской игры, или куда она там влипла.

Конечно, можно было бы еще поиграться с засевшим в кружке «жучком»-переговорником. Уля начала называть его «кафкой» из-за того, что он застрял на промежуточной стадии между превращением в жука и тем, чем задумывался изначально. Но «жучок» отказывался реагировать на ее движения, и Уля бросила эту затею.

А потом время и неизменность вымотали ее.

Лифт – если это все-таки был лифт – продолжал спускаться. В зеркалах все так же отражались десятки Улиных двойников. Разве что стрелка на колготках стала больше, потому что Уля двигалась и случайно задевала ее то ногтем, то осколками.

Через еще одну небольшую вечность погасла очередная лампочка. Без предупреждения, даже не мигнула – просто погасла, и всё. Уля посмотрела вверх, сдула прилипшие ко лбу волосы и подумала, что скоро сама превратится в такую погасшую лампочку.

Ее подняла злость. Перегоревший элемент был ничуть не лучше букв и цифр. Нужно было сделать что-нибудь еще. Что угодно. Остановить лифт. Или его макет. В общем, ту коробку, до которой сузился весь Улин мир. Пусть за этими створками наверняка скрывалось то, что причинит ей вред, Уля не могла продолжать просто сидеть.

Хуже уже не будет.

Мелькнула мысль о том, что ни в коем случае нельзя произносить эту фразу и ее вариации. И думать об этом тоже. За «хуже быть не может» всегда следовало «очевидно, может». В любом жанре. Но что Уле оставалось терять, в самом деле? Если это посмертие… она хотя бы узнает об этом. Если эксперимент… постарается его остановить. А если что-нибудь еще… Что ж, тогда она будет действовать по ситуации. Вариант с будящим ее будильником все еще нельзя исключать.

Она попробовала раздвинуть створки, но они, конечно, не поддались. Лифт был заводским исполином, а Уля – мягким и хрупким человечком, чего еще стоило ожидать? Уля глянула на кружку… Бесполезно. Взгляд остановился на лодочках, и она тут же стащила одну со ступни, решив использовать в качестве рычага. Створки словно бы начали немного поддаваться… а потом лифт, кажется, ускорился.

Уля пошатнулась, и лодочка осталась в дверях. Створки, не оставив щели, капканом сомкнулись вокруг искусственной кожи и не самой толстой подошвы. Уля попыталась вытянуть лодочку, но та застряла намертво. Лишаться второй ей не хотелось: на полу все еще сверкала зеркальная крошка. Но что еще оставалось?

Вторую лодочку Уля даже втиснуть между дверей не смогла. Хоть и очень-очень старалась.

Лифт продолжал спускаться. И Уля опустилась вслед за ним. Прямо у створок, так что лодочка теперь торчала у нее над головой.

Уля могла бы поковыряться в панели с кнопками, но не решилась. Вероятно, в лучшем случае она добьется того, что в лифте погаснет свет, а в худшем – поджарится. Может, теоретические ученые не дадут ей умереть. А может, они уже собрали все данные, какие только могли.

Голова начала болеть – не как при изменении погоды или после пары сеансов в кинотеатре, где рекламу местных фильмов включали чересчур громко. Настойчивее и злее, как при мигрени, – такие вечно одолевали Улю, пока она работала на студии.

Утренние шоу изматывали. Даже ей, сценаристке скетчей и интервью, приходилось приезжать в офис пораньше. Не то чтобы она могла повлиять на процесс – последнее слово оставалось за ведущими и теми, кто сидел повыше. Не то чтобы она вообще была там нужна. Но Уля сидела в углу на неудобном стуле и ждала, когда у кого-нибудь появится к ней вопрос. Случалось такое нечасто. Слушали ее тоже редко – хватало случайных импровизаций. Иногда довольно забавных.

Уля поднималась в четыре и чувствовала себя то сохранившим остатки разума зомби в постапокалипсисе предрассветных улочек, то заряженным до предела роботом, у которого к вечеру батарея сдохнет окончательно. Иногда ей нравилась городская пустота: Уля могла представить, что в мире есть только она и отражающиеся в мокром асфальте неработающие светофоры. Иногда она с трудом передвигала ноги, и дорога на работу казалась ей самой жестокой во Вселенной полосой препятствий. Она вспоминала «Долгую прогулку» Кинга и радовалась, что ее город совсем мало похож на штат Мэн, а их телестудия никогда бы не сняла ничего похожего на бахмановского «Бегущего человека». Впрочем, что она могла знать о том, как выглядит настоящий Мэн? Американские фильмы куда дешевле снимать в Канаде, а что до книжных описаний… По ним выходит, что места, как и люди, во многом похожи, даже если их разделяет океан.

На какой Уля была стадии? Какие ей остались? Отрицание, гнев, торг… Торговалась ли она? Можно ли было засчитать за это сомнения? А на какой из стадий человек ложится на пол движущегося лифта, пытается раскинуть руки, понимает, что не помещается, и обреченно садится в углу? Депрессии? Принятия?

Иногда у нее затекала спина, но потом ощущение пропадало, и Уля обреченно фыркала. Еще одно напоминание о том, как далека она от привычного ей уголка мира.

Если подумать, она почти треть жизни выстраивала вокруг себя границы. Стены окружали ее саму и маленький мирок, из которого она предпочитала не высовываться. Плохие люди могли ворваться и туда – плохих людей, уверенных в собственной вседозволенности, не останавливали замки. Но Уля все равно старалась строить стены повыше. Скажете, для той, что когда-то планировала объездить весь мир и нырнуть в неопознанное, это так себе занятие? Но разве путешественники – некоторые из них – не занимались тем же? Не бежали от привычного мира, который был слишком жесток, слишком неприятен, слишком… слишком? В дикость, которую могли хотя бы объяснить. Разве не все вьют себе уютные гнезда, где можно притвориться, что некоторых аспектов окружающего мира не существует? Или хотя бы что они не касаются лично тебя?

У всех был кокон из работы, друзей и дома, и у Ули тоже. Иногда окружающий мир напоминал о своем существовании, о том, что где-то все работает совсем не так, как привыкла Уля. Это каждый раз было шоком. Нет, она понимала, что мир огромен и что миры внутри других людей еще больше, но сталкиваться с этим всякий раз было… сложно. Иногда по-хорошему сложно, но чаще – совсем наоборот.

Когда случилось последнее такое столкновение, после которого она собирала себя по осколкам? Еще до того, как ушла с телевидения, но после того, как поняла, что мир несправедлив.

Про справедливость ей рассказывало все вокруг, от книг до телевизора, но больше всего – родители. Еще когда могли это делать. Но Уля поняла, что справедливости не существует, не в тот день, когда заснула в слезах под утро и увидела родителей во сне – они прощались с ней, на этот раз навсегда, и, открыв глаза, она вспомнила, что больше их не увидит. Она старательно отводила взгляд от гробов – ей хотелось запомнить их другими. Ей много чего хотелось, но больше всего – справедливости. Ведь она была хорошей девочкой. Но горе случалось даже с теми, кто всегда поступал правильно.

Уля поняла, что мир несправедлив, в один из беззаботных весенних дней, когда пряталась от дождя под детской горкой. Ей было сколько… тринадцать? четырнадцать? Ни за что не вспомнить, почему мысль эта накрыла ее именно тогда, вместе с теплым ливнем. Может, это был долгий процесс, начавшийся давным-давно, когда она рассказала матери о сарае на краю обрыва – а та завалила ее вопросами, на которые Уля не могла ответить. Она могла только плакать и тонуть в стыде. В сарае пахло пылью и полынью, и она помнила этот запах куда яснее, чем голос мальчишки, который зажал ее в углу. Он мало что успел сделать – тогда Уля и не понимала, чего он вообще хочет. Но она запомнила, как вдруг почувствовала себя абсолютно невесомой – и словно пропала из того маленького сарайчика. Быстрый громкий шепот опалял не ее тоненькую шею. Длинные пальцы с обгрызенными ногтями впились не в ее крошечное плечо. Она помнила только запах, который переплелся потом с громкими вопросами матери. Вопросами, которые она больше никогда, никогда не задаст.

Иные вещи становились понятными – и измеряемыми – только по прошествии времени. Сложно было судить, особенно сейчас, когда Уля пребывала в нигде. И не знала, вернется ли в привычную реальность.

За дверьми шумели этажи. Уля старалась не думать, что это может быть обманка. Бетон, железо и стекло придавали ей уверенности. Уверенности в том, что где-то за ними все еще светит солнце. У Ули вдруг перехватило дыхание, как бывало в те моменты, когда новая страница книги ударяла катарсисом закономерности, какой не бывало в реальности, а фильм добирался до эмоциональной точки, и на фоне надрывался саундтрек, проникающий куда-то глубоко, в самую суть.

Солнце.

Оно ведь все еще существовало, и было ярче лифтовых лампочек, и было больше, теплее и страшнее всего. В том числе самой Ули. Какая разница, что происходит с ней здесь, пока где-то там все еще восходит и заходит солнце? Уле так нестерпимо захотелось искупаться в его лучах или хотя бы посмотреть на него сквозь покрытое пятнами офисное стекло, что из глаз хлынули слезы. Горячие и такие соленые, что защипало кожу. Слезы осознания. То ли того, как велик мир, то ли своего в нем ничтожного места. Слезы от невыразимого чувства причастности, которое ощущаешь иногда, подняв взгляд на падающий снег и улыбаясь непонятно чему.

На мгновение лифт словно исчез. Кажется, Уля даже почувствовала на коже солнце… А потом она пошевелила рукой, задела один из осколков, поранившись, – и реальность обрушилась на нее новым водопадом механического шума.

Уля вскочила и ударила по створкам рукой. Одна ладонь соскользнула и нарисовала на них четверть алого круга. Слезы, как и лифт, не желали останавливаться, и Уля злобно прищурилась. Она надеялась, что те, кто за ней наблюдает, испытывают хоть какое-то подобие потерянности. Проявляют хоть каплю эмпатии.

Сквозь слезы высыхающая на створках кровь походила на кусочек граффити. Уля отняла руку, прижала ее к груди и вспомнила все те рисунки на стенах гаражей, мимо которых спешила каждое утро на работу. За год она выучила их наизусть. Вела им учет. Улыбалась, завидев новый. Останавливалась рассмотреть особенно детализированный. Бесплатная галерея на свежем воздухе, чья-то гордость, чей-то гнев, чьи-то драгоценные черты жизни – все в цветных линиях на стенах, которых еще через пару лет может тут уже и не быть. Новый район высоток рос, поедая артефакты прошлых лет – старые ландшафты, леса, поля и болота, деревянные дома и железо захоронений. Почти не давясь.

Уля отвернулась от дверей, утерла лицо тыльной стороной руки и снова попыталась успокоиться.

Выдох, выдох, вдо-о-о-ох, вы-ы-ы-ы-ыдох.

Двери открылись.

Уля слышала это так же ясно, как биение собственного сердца и глухое гудение выживших лампочек под потолком. Они сделали это так тихо и так зловеще, что Уле не хотелось оборачиваться. Даже после того, как она услышала странный стук, похолодела и запоздало поняла, что это, должно быть, упала ее обувь.

Какая глупость! Именно из-за такой глупости она снова упустит шанс выбраться из этой затянувшейся шутки без панчлайна. Что, если кто-то только этого и ждет? Что, если это единственный ее шанс?

Уля обернулась. За открывшимися дверьми были стены. И окна. Очень знакомые, выкрашенные в светло-желтый стены. И такие же знакомые пластиковые окна. Уля опустила взгляд: выложенный какой-то новомодной плиткой пол (божились, что не раскрошится в ближайшие пару лет!) тоже был на месте.

Двери не спешили закрываться, а Уля не спешила выходить. Что-то все-таки было… странно. Не так, как в вечно спускающемся чуть ли не в ад лифте, но все же…

Уля замерла у самого края кабины. Опустила взгляд и прищурилась.

Если она очень постарается, то разглядит мерцающие в шахте лампочки. Может быть, даже темные резиновые канаты. Или не резиновые, но очень на них похожие. Или такое можно провернуть только в доме, который куда старше тебя самого?

Но офисный лифт был новеньким. С иголочки. Никаких расшатанных панелей, выжженных кнопок, дырок в неожиданных местах… И никакого шанса заглянуть в шахту.

Темная лодочка упала так, что теперь ее пятка оставалась в лифте, а носок – на этаже.

Давай же, Уля. У тебя теперь только одно направление. Вперед.

Уля заправила за ухо прядь волос. Кровь шумела в ушах, словно она только что пробежала несколько километров, или слишком долго пробыла в сауне, или засиделась на лавочке в парке, забыв, как коварно полуденное солнце…

Экран над панелью с кнопками не вспыхнул знакомыми красными цифрами. Осколки зеркала все так же лежали в углу. Лодочка звала Улю в дорогу. И Уля сделала шаг. Прямиком в свою несчастную обувь, той ногой, которая пестрела длинной стрелкой на колготке.

В лифте погас свет. Уля подпрыгнула, ударилась правым боком об открытые створки и оказалась на этаже.

Вне лифта.

Уля шумно втянула ртом воздух. Лампочки в кабине снова включились, а потом начали поочередно мигать. Смотреть на лифт снаружи было так… невообразимо странно. Уля пригнулась и попыталась аккуратно глянуть на лифтовый потолок. Ей почему-то казалось, что она увидит целое зеркало. И, может, бедную зеркальную Улю, которая выбраться не смогла.

Она сделала осторожный шаг вперед, а потом замерла, осознав, что держится за правое плечо – оно саднило от удара о створки. Прощальный подарок от лифта.

Уля всхлипнула. И засмеялась. Несмело, не как манерный безумный ученый, чтобы раскатывалось по всему коридору и эхом отдавалось от стен. Тихо и немного надломленно. Это был уже ее прощальный подарок лифту. Шепот сорвался с губ словно бы сам собой:

– Что, съел?

Но в том-то и дело, что лифт ее не съел. Скорее, выплюнул.

Может, ему не понравился ее вкус?

Уля снова хохотнула. Выпрямилась. Огляделась. Это был ее этаж.

Удачи на вашем этаже.

Она спускалась столько времени, что, наверное, даже не смогла бы представить количество прошедших часов, не смогла бы ощутить их вес, – а вышла на тринадцатом этаже. Здесь сразу за углом приютился офис, который она делила со стажерами, еще не особо определившимися насчет своего будущего. Или, может, ждавшими знака.

Отсюда, через матовое стекло двери, Уля могла видеть очертания офисных стульев и края стола. Она прижала ко рту руку и улыбнулась – почувствовала губами свой заходящийся от радости пульс. Поправила лодочку и сделала шаг к офису. Остановилась, снова обернулась на лифт. Тот не торопился уезжать; кабина походила на раззявленную пасть, готовую в любой момент проглотить кого-нибудь еще.

Стоило, наверное, всех предупредить. Хотя бы заклеить вход скотчем, повесить распечатанное на принтере «ЛИФТ НЕ РАБОТАЕТ». Если это было кому-то непонятно и так, по мигающим в каком-то своем темпе лампочкам.

Уля почти отвернулась. Почти. А потом заметила кружку.

Она стояла чуть сбоку, недалеко от горки зеркальных осколков, не особо заметная, несмотря на свой цвет. Пальцы Ули вцепились в плотную ткань юбки.

Не стоило оставлять кружку в лифте. И дело было не в сентиментальности (разве что чуть-чуть). Но «кафка» тоже остался там. И Ателье… тоже, вероятно, было где-то в другом «там». И оно все еще могло кого-то прислать. А у Ули не было больше никакой возможности их подслушать.

Но нет, нет, погодите-ка. Возвращаться в лифт сейчас, когда под ногами твердый пол и до офиса всего несколько шагов, это ведь… самая дурацкая вещь, которую Уля могла бы провернуть. Последнее, что ей следовало сделать. Не лезь в капкан, из которого выбралась. Может, в следующий раз он не будет таким жалостливым. Может, в следующий раз он оттяпает тебе ногу.

Уля беспомощно повернулась в сторону офиса. Подала голос.

– Кто-нибудь? Эй?

Снова посмотрела на кружку, которая стояла на полу лифта – сцена прямиком из фильма ужасов. Не только из-за мигающего света и кинематографичных осколков.

– Ээ-эй! – Уля вытерла потеющие ладони. Опустилась на корточки. – То-о-оль, ты там? Свет…

Она уперлась руками в пол и скривилась. Света была стажером несколько месяцев назад. Ушла, узнав об условиях оплаты. Может, и правильно сделала.

– Тё-ём?

Уля подползла к краю лифта, не поднимая взгляда. Ей казалось, что, сделай она это, всё закончится. Прямо здесь.

– То-о-оль? Опять в курилке болтаетесь?..

Она вдохнула и выдохнула. Почувствовала, как выпрямляется и снова сгибается позвоночник. Как воздух стремится в легкие, а потом – обратно. Как…

– Э-э-эй!

Уля дотянулась до кружки, схватилась за край пальцами и рванула.

Та вылетела в коридор, завертелась, зазвенела, сделала пару кружков и остановилась у противоположной стены. Уля вскочила: руки целы, коленки целы, и пальцы – раз, два, три… десять! – все на месте.

Лифт даже не заурчал. Не фыркнул механическим нутром. Не сменил комбинацию мерцающих лампочек. Просто остался стоять, пустой, покалеченный и открытый. А чего она хотела? Чудовищного рыка? Саундтрека, который сообщил бы о том, что она делает глупость?

Уля выдохнула. В висках стучало. Она попыталась выровнять дыхание, но на этот раз ничего не получилось. Сердце снегирем билось о грудную клетку.

Она подошла к окну и оперлась о подоконник руками. Смотрела на стрелку, бегущую по горчичной тканевой равнине к лодочкам, и дышала. Представляла, как птица успокаивается.

Снегири-не-гири. Хотя сейчас внутри нее билось что-то очень тяжелое.

Куда вообще подевались коллеги? Чтобы домой идти, было еще слишком светло. Унеслись на обед? Значит, Уля проторчала в лифте всего пару часов?

(Дней? Лет?)

Хотя нет. Нет-нет-нет, за годы здесь бы все перекрасили. Перестроили. И неубиваемая плитка бы потрескалась, и…

По спине Ули пробежал холодок. Она задыхалась. Раскрытое чрево лифта следило за ней. Он ждал.

Уля с трудом вздохнула и резко подняла голову. Посмотрела на свое отражение в стекле.

Для той, что долго спускалась в ад, она выглядела неплохо. Никаких синяков под глазами – только круги, которые Уля заработала из-за своего почти несуществующего режима сна. Волосы чуть взъерошены, но не более чем обычно, Уля вечно залезала пальцами в прическу, раздумывая над текстом. Либо так, либо покусанные ручки. А этого добра не напасешься. А что это на ее блузке? Уля сузила глаза, опустила голову…

На белой блузке алела засыхающая кровь.

Но когда?.. Что?..

Уля лихорадочно закатала рукава, оглядела кожу. Ничего. Тогда откуда?.. Наконец вспомнила: она поранилась об осколки и прижала руку к груди, совершенно не подумав о том, что оставит на ткани следы. Кровотечение давно остановилась, от пореза (порезов, если считать зеркальные) даже следа не осталось. А вот блузку было жаль.

Уля опустилась на корточки и потянулась за кружкой. Та, почти насмешливо сияя белизной, лежала невредимая. Кроме той трещинки, что уже была. На донышке Уля заметила выдавленный номер… довольной длинный. Кому-то очень нравилось его хобби. Кто-то в нормальном мире маркировал свои кружки. Может быть, любовно расставлял их по полкам и дарил друзьям, если они не продавались на ярмарке.

Не в нормальном мире, а в этом мире. Ты выбралась, Уля. Выбралась.

Этого тоже не стоило произносить – ни вслух, ни про себя, но тогда она об этом и не подумала.

Уля взялась за керамическую ручку, да так и застыла, уперевшись лбом в стену. Ей не хотелось подниматься. Не хотелось снова оглядываться на лифт. Не хотелось находиться рядом с ним. Но еще сильнее не хотелось открыть дверь офиса и обнаружить, что…

Тело Ули вдруг пробила дрожь. Ритмичная и странная дрожь извне. Как если бы кто-то огромный пробегал мимо. Как если бы…

Уля поднялась и выглянула в окно. За ее нечетким отражением возвышалась знакомая стройка, чуть подальше бежала линия знакомых гаражей, а над всем этим серело знакомое небо – с телевизионными вышками и заводскими трубами вдалеке. Подоконник потряхивало. Дрожь уходила в стену, в холодные батареи, которые Уля чувствовала коленками, а потом – в пол.

Где-то справа оглушительно взревел свисток. Прямо за окном, на уровне глаз Ули, пронесся поезд.

Пары дыма заволакивали металлическое тело паровоза, и Уля даже не успела рассмотреть, какого он был цвета. Зато вагоны увидела – новенькие, синенькие, как с конвейера, совсем не похожие на те, которые следовали по близлежащим маршрутам и стоили дешевле всего. Новенькие – и в то же время какие-то не такие.

Состав давно скрылся из виду, а Уля все стояла, пялясь в окно. Сердце рвалось куда-то к горлу, и она то и дело сглатывала. А потом приподнялась на цыпочки и заглянула туда, где, по всей видимости, должны были лежать рельсы.

Вот только Уля все еще была на тринадцатом этаже. Внизу виднелись стройка, гаражи, тропинки в неположенном месте – и подъездная дорога. Асфальтированная, а вовсе не железная. И ниже на двенадцать этажей.

Уля вдохнула и выдохнула через нос и с трудом отцепила пальцы от крошечного подоконника. Если бы это был подоконник в ее старом доме, на коже остались бы белые чешуйки краски – так сильно она сжимала дерево.

А потом она схватила кружку, которую успела снова уронить, и со всей скоростью, на которую только была способна, понеслась в сторону офиса.

* * *

Уля не сразу вспомнила, что дверь открывается на себя. Она ударилась о матовое стекло плечом, схватилась за ручку, найдя ее далеко не с первого раза, и дернула. Влетела внутрь, закрыла дверь и пожалела, что не может прижаться к ней и перевести дыхание. Сделай она так – и тут же выпадет обратно в коридор. Туда, где ее поджидают голодный лифт и поезд, рассекающий по поднебесью.

Может… может, она все-таки спит? Или… или в коме? И все разговоры, что она слышала, – это телевизор в палате? Или радио? Или очень странные соседи?

Поезда не летают. Какая-то часть Улиного сознания отметила, что теоретически это возможно, но вряд ли для таких поездов. Для тех, которые уже изобрели. Был, конечно, разгоняемый поездом «ДеЛореан», но Уля сомневалась, что она попала в фильмы Земекиса. Ее жизнь, как и жизни многих, разворачивались по законам артхауса: с целью, которую нужно отыскать самому, иногда без четкой структуры и почти без удачных совпадений. Если повезет, с интересным саундтреком и номинацией в комедийной категории. Пусть даже трагикомедийной.

Уля поставила кружку на ближайшую поверхность, прикрыла глаза и запустила пальцы в волосы. Не стоило думать про тех, у кого хотя бы был «ДеЛореан». И трехактная структура повествования. У Ули были только стадии отрицания и лифт, в котором даже панелька не работала.

Офис пустовал. Компьютеры были выключены, и свет, как ни странно, тоже. Кто-то закрыл жалюзи, и лучи солнца пробивались внутрь узкими случайными полосками. А еще было непривычно тихо: никакого механического стука по клавиатуре, никаких сальных шуточек, никаких удачных шуточек – никаких шуточек вообще. Уля провела рукой по одному из столов, ожидая поднять кучу пыли, но тот был чистым. Абсолютно.

Хм.

Уля прошла к стене и ударила по выключателю. Подождала несколько секунд, потому что лампы дневного света включались не сразу, словно раздумывая, а стоит ли им вообще сегодня работать.

Иногда, в особенно загруженные – или, наоборот, особенно спокойные – дни Уля и сама отчетливо представляла, как тяжело вздыхает, выключает компьютер, поднимается с места и подходит к шкафу. Собирает сумку, накидывает куртку, пальто или шубу (в зависимости от сезона) и под удивленными взглядами коллег выходит из офиса. Спускается на лифте – нет, пешком – на первый этаж, выбегает, свободная и радостная, из здания, несется на вокзал – автодорожный, а не тот, другой, – покупает билет на ближайший рейс и исчезает в неизвестности. Оставляет после себя это заманчивое ощущение побега. Может, коллеги обсуждают ее, намекая, что и сами не прочь провернуть подобное… а потом осторожно шепчут, что слышали, мол, Улю нашли без денег в ночлежке на другом конце страны. Или не нашли вовсе, хотя писали заявления.

Уля помотала головой. Свет не включился. Она попробовала еще раз, хотя уже знала: бесполезно. Тут, как и со стуком по телевизору, сложно избавиться от привычки.

Рабочие места были идеально чистыми – все, которые Уля смогла разглядеть. Никаких фотографий, постеров, фигурок, телефонов. Ни рассыпанных по столу цветных скрепок, ни оригами, которыми промышляла ушедшая Света. Она и выглядела как человек, который смог бы зарабатывать, скорее складывая фигурки из бумаги, чем трясясь в загородном автобусе в надежде отыскать потомка местных дворян. Для статьи о затерявшемся на одном из сельских холмов поместье, из которого сделали больницу. В результате туда ездила Уля. И ей даже удалось оценить вид, открывавшийся с балкона того поместья, – совершенно захватывающий. На реку, далекий лес и железную д…

Уля раздвинула пальцами жалюзи и выглянула в окно. Стройка, серая городская дымка и белесое больное небо. Никаких поездов. И дым – лишь заводской.

Назад она не пошла. В офисе напротив могли сидеть еще знакомые, но Уле не хотелось проходить мимо зияющей пасти лифта, да и мимо окон тоже. Стоило осмотреть кабинеты дальше по коридору, и комнату отдыха, и… Уля задержала взгляд на кружке. Она надеялась, что в комнате отдыха завалялся пакетик хотя бы растворимого кофе. Это было бы очень неплохо. Очень по-человечески. Может, кофе пробудит ее от странного сна. Почти как в сказках. Ее истинная любовь.

Уля схватила кружку и пошла вперед, осторожно лавируя между крутящимися креслами и острыми краями столов. Сколько раз она задевала их, задумавшись? Не счесть. В тишине звук ее собственных шагов казался зловещим. Чем дальше Уля отходила от окна, тем сложнее было понять, куда ей надо ступать. Вроде она уже должна была дойти до противоположной стены? Офис у них был не особо большим, пусть и довольно обособленным. В остальных крыльях редакции такие офисы делили стеклянными стенами, но тут все текло так неспешно, что про них, наверное, просто забывали. Улю это вполне устраивало. Прозрачные стены нервировали ее. Иллюзия уединенности в принципе не могла радовать того, кто предпочитал проводить вечера дома, свернувшись клубком в старом ужасно-оранжевом кресле, или на самой безлюдной аллее парка.

Офис все не желал заканчиваться. Уля пару раз наткнулась на кресла – одно закружилось и с оглушительным грохотом упало. Уля извинилась. Кто знает, перед кем. Просто по инерции.

Она обеими руками прижала кружку к груди, чтобы ненароком не выронить, и пошла дальше осторожными, шаркающими шажками.

Шаг. Ша-а-аг. Еще один. И еще. И…

Если бы Уля не замедлилась, она бы полетела носом вперед. Теперь же она просто пощупала носком препятствие, нахмурилась и опустила взгляд. Глаза почти привыкли к полутьме, и потому она разглядела траву, местами примятую, местами тянущуюся вверх. И грязь. И…

Сделав еще шаг, Уля почувствовала, как в лодочку заливается вода. Отпрянула. Отошла. Стукнула подошвой по плиточному полу. Эхо удара отскочило от стен и исчезло… в болоте. Где-то там, впереди, была стена – Уля знала это. Но перед ней простирались болотные кочки и лужицы грязной воды.

Уля оглянулась. Полоски света рядом с закрытыми жалюзи были едва различимы.

Что ж. Мы точно не в Канзасе.

К чести Ули, она не побежала. Она уже успела столкнуться с вечно спускающимся лифтом, который не давал ей пораниться, и с поездом, прошедшим не по расписанию за окнами тринадцатого этажа. Болото в офисе было почти логичным третьим шагом. Ладно, может, не совсем логичным. Но и не слишком удивительным.

– Ага. – Уля вздохнула и тут же поморщилась: в воздухе пахло тухлой водой. – Хорошо.

Она развернулась и пошла по кромке болота, там, где в него перетекал современный офис. Так и ноги не промочишь, и наверняка наткнешься на стену. Уля не особо в это верила, но вскоре и правда ее нащупала. Стена возникла перед ней так резко, что Уля чуть не врезалась головой прямо в висящие в рамочках дипломы. Где-то среди них был и ее диплом. Об окончании каких-то очень важных курсов.

Стена не заканчивалась вместе с болотом – упрямо продолжала выситься среди кочек и воды, словно ее ничто не смущало. А значит, и дверь в ней тоже была?

Что ж. Мы точно не в Канзасе, но все еще на тринадцатом этаже.

Пришлось переложить кружку в правую руку и пойти вдоль стены, придерживаясь за нее.

Уля не особо доверяла болотам. Очередной неприятный опыт из прошлого, о котором она не любила вспоминать. Но тут, посреди офиса, прошлое настигло Улю с легкостью, которой никогда не обладало. Воспоминания о том дне, когда Уля отправилась в путешествие, были запрятаны далеко, вместе со всеми остальными выжженными солнцем летними днями детства. Оно было. Оно прошло.

Вода под ногами Ули хлюпала совсем как тогда, когда они решили добраться до залитых солнцем холмов, высящихся на горизонте. Прямо через болото, которое и болотом-то было стыдно назвать. Стояла жара. Солнце палило, мошкара не унималась. Но детей звали приключения, а Уля была самой старшей и должна была знать, как лучше. Должна была всё знать.

Но Уля знала не всё. Она не знала, что один из соседских мальчишек провалится в зловонную жижу, и им придется вытаскивать его с боем, криками и плачем. Что они оставят болоту не только свои сапоги. Что местные будут встречать ее гробовым молчанием и ледяными взглядами.

Уля зажмурилась и мотнула головой. Вдруг стало жарко. Было нечем дышать.

И что это, мошка зажужжала где-то под ухом?

Уля махнула рукой и чуть не стукнула по стене кружкой.

Болото продолжало хлюпать. Уля начала хлюпать в ответ.

– Все закончилось хорошо, – прошептала Уля сквозь зубы. – Слышишь? Все закончилось хорошо.

Не так хорошо, как должны были заканчиваться детские приключения. Никаких сокровищ, никаких драконов, никаких сладостей. Только осуждающее молчание взрослых, погребенная в болоте обувь и незатихающие рыдания. Мальчишку вытащили, и он плакал всю дорогу и не успокоился, даже когда оказался на руках у матери. Штаны его стали рыжими, в тон волосам – в болоте были залежи меди или железа, Уля не могла вспомнить точно. Зато она прекрасно помнила его слезы. И запах железа и болота, так похожий на запах крови. И крики Уля тоже помнила. В том числе собственные.

Колготки пропитались водой до самых колен – совсем как у соседской девчонки, которая бежала до самой деревни за помощью. Ее кроссовки утонули первыми, и она так и шла до дома в сползающих старых колготках. И тоже плакала, только тихо, и это было еще хуже.

Погодите, бежала за помощью? Но они ведь вытащили его сами, разве нет?

И почему Улины джинсы тоже порыжели? Кто вытаскивал ее? Вытащили ли?

Уля мотнула головой. Конечно, вытащили. Это ведь было болото не из фильмов. Мальчишка даже доставал ногами до дна – потому и вытащили.

Она и представить себе не могла, что было бы, если бы его оставили там ждать взрослых. Уля осталась бы ждать с ним. И отправила бы малышню в обратный путь одних? Тоже не лучшая стратегия.

Уля зажмурилась. Она ведь даже помнила их имена. Помнила же? Она задумалась. Вода в лодочках плескалась и хлюпала.

Глаза ее были пересохшими колодцами. То болото высохло. И кто-то вроде бы даже нашел пропавший резиновый сапог. А соседский мальчишка вырос и стал… хорошим человеком. Уля не знала наверняка. Уля вернулась туда только раз, на следующий год, когда ей исполнилось двенадцать. И после уже не возвращалась никогда.

Свет из-под двери стал для нее почти сюрпризом. Она даже споткнулась о кочку, когда поворачивала ручку и зажмуривалась.

После темноты свет был почти пыткой.

Уля замерла на пороге и опустила руку с кружкой, которой прикрывала лицо. Она успела подумать, что останется в том болоте навсегда. Совсем как в лифте.

Она оглянулась, ожидая увидеть среди кочек знакомый красный сапожок, но увидела только зеленую траву и ударяющиеся о лужицы капли. В офисе пошел дождь. А тут, в коридоре, было сухо и светло. Никакого дождя, никакого болота.

– Если бы это был какой-то урок, в этом чертовом болоте был бы сапог, – выплюнула Уля в темный дождливый проем. – И я понятия не имею, при чем тут поезд.

Дизайнер ее личного ада должен был быть умнее. То болото было не единственным, о чем она не любила вспоминать. Еще были качели. И лагерный домик на озере, когда она стала постарше. И коттедж с лестницей без перил – только жди катастрофы. И корпоратив на студии, после которого ей пришлось уйти. И тот сарайчик на краю обрыва…

– Пошел ты! – закричала Уля, сама толком не зная, к кому обращается, и захлопнула дверь.

Она присела, уперевшись спиной в стену напротив окна, сняла лодочки и выжала колготки, насколько только это было возможно. Белая кружка укоряюще стояла справа от нее. В той же стороне чуть дальше по коридору была другая дверь.

Уля подождала, пока нечеткое, путаное прошлое перестанет застилать ей глаза. Взяла в одну руку кружку, в другую – мокрые лодочки и затопала в сторону комнаты отдыха.

Там тоже было пусто. Не только из-за отсутствия людей. На длинном диване у панорамного окна не грудились подушки. На столе не валялась куча всего, от забытых шоколадных батончиков до папок с прошлогодними статьями. Кофе не было тоже. Уля побуравила взглядом пустые полки и пустой чайник. Кофе под ее грозным взглядом так и не появился.

Она вздохнула и подошла к другому дивану, поменьше, расположившемуся прямо перед тумбочкой, – когда-то тут можно было поиграть в приставку. Уля плюхнулась на мягкое сиденье и тут же провалилась.

Уля редко здесь бывала: не потому что не любила отвлечься – в конце концов, от текста нужно было отдыхать. Просто тогда ей пришлось бы разговаривать с людьми. Заводить друзей. Соглашаться на встречи, пить на корпоративах и…

Уля закрыла лицо руками. Хотелось свернуться калачиком и уснуть. А потом проснуться по звонку будильника или хотя бы от мелодии телефона. И обнаружить, что у нее дико ноет спина, ведь спать на рабочем месте – плохая затея.

Но спать ей не хотелось. И есть тоже. Она даже не особо устала, хотя так долго шла по этому болоту, и…

Уля резко поднялась.

Ей хотелось только кофе. Только этого чертова кофе с первого этажа.

И еще выбраться отсюда, конечно.

Может, Уля все еще в лифте, и поезда и болота грезятся ей. Может, кто-то пустил в лифт галлюциногенный газ. Может…

Уля фыркнула. Подошла к окну и посмотрела вниз. Никакого движения. Никаких людей. Никаких машин. Ничего. Даже поезда, и того нет. Уля проверила – посмотрела направо, а потом налево, словно собиралась переходить невидимую небесную дорогу.

О чем таком важном мог напоминать ей поезд? Она ездила на поездах редко, и в основном это были скучные путешествия. Скучные и недалекие. Конечно, еще был вариант с детской железной дорогой, но среди игрушек Ули такой никогда не было. Только аттракцион в парке через дорогу. Тоже довольно незапоминающийся.

Лодочки просохли плохо, но у Ули не было особого выбора: в комнате отдыха лежал ковролин, но потом ее снова ждала плитка. Та самая, неубиваемая. Уля натянула обувь, перекатилась с носка на пятку и обратно, поморщилась и направилась к двери в следующий коридор…

Уля замерла. В том коридоре был выход на лестницу! И почему она сразу об этом не подумала?

Уля понеслась к двери почти вприпрыжку: распахнула ее, выскочила и в два счета оказалась у другой двери, над которой зеленело долгожданное «ВЫХОД». Уля улыбнулась и осторожно ее приоткрыла. Вроде ничего. Обычная лестница, как и все тут, немного скользкая и неудобная. Зато она вела вниз.

Уля прикрыла за собой дверь и замерла перед ступенями.

В конце лестницы стояла ограда. Невысокая ограда с облупившейся голубой краской. А за ней высился покрытый странными зелеными цветами холмик.

Уля схватилась за перила и запоздало поняла, что оставила кружку в комнате отдыха. Но какая разница? Там, на лестнице, была могила. Самая что ни на есть настоящая.

Она обрывалась у стен – словно кусок земли отрезали и перенесли сюда. Уля даже видела неровные темные края недалеко от ограды, похожие одновременно на порванную плащовку и на телевизионные помехи. Хотя больше всего это походило на застрявшую игровую текстуру: две локации наложились друг на друга, и игрок не мог двинуться дальше. Уля была этим игроком. Она и шагу не могла ступить. Что-то подсказывало ей, что даже если она аккуратно перелезет через ограду, пройдет рядом с холмиком – как же называются эти цветы, которые совсем не цветы? – и продолжит спускаться, то снова окажется на тринадцатом этаже.

– Этим меня не напугать, – выдавила Уля, не сводя глаз с ограды. И все же попыталась.

Она немного возненавидела себя, когда оказалась права.

Ограда была старой и погнутой, болото – незнакомым, поезд – новым. И Уля совсем не помнила вагонов такой васильковой синевы. Что-то в них было странное. Помимо того, что они, судя по всему, летали.

Уля вернулась в коридор. Прошлепала к двери в комнату отдыха, оставляя за собой влажные грязные следы. Взялась за ручку.

Вроде бы на месте стройки было болото? Уля все еще иногда мечтала об этой статье, но это не то чтобы криминализировало застройщика.

Уля нахмурилась. Показалось или за дверью раздавался какой-то шум? Что-то скрипело. Что-то бушевало. Она не колебалась ни секунды: дернула створку на себя и ворвалась внутрь.

Комната отдыха успела измениться за время ее отсутствия. Дальний угол словно залили чернилами, и там не осталось ни длинного дивана, ни окна – только темнота. И края с помехами, как на лестнице.

Уля услышала стук колес. Из темноты повалил дым. На дальней двери повернулась ручка, и Уля ярко представила, как из угла на всех парах вырывается поезд и сносит того несчастного, которому приспичило зайти в комнату отдыха.

– Осторожней! – крикнула Уля и с ужасом поняла, что слова вырвались из горла хриплым сипом, едва слышным даже для нее.

Уля рванула вперед. Дверь открылась. А из тьмы с рваными краями вместо паровоза показались гигантские челюсти, и хлынула вода.

Глава 7

Уля сделала в жизни немало ошибок. Но и кое-что хорошее тоже. Если бы она сосредоточивалась только на первых, она бы никогда не смогла совершить второе.

В какую категорию входила схватка с аллигатором, Уля решить не могла. Да и схваткой это сложно было назвать. Скорее встречей. В конце концов, люди не выходят один на один с шестиметровой рептилией. Если они не супергерои.

Уля открыла рот, почувствовала на языке соленый вкус океана, одновременно так похожий и так не похожий на вкус слез. Она промокла до нитки. Одежда и волосы липли к коже. Лодочки снова хлюпали. Диванное сиденье под ней походило на губку, которую забыли отжать: остатки соленой воды стекали на покрытый песком и водорослями ковролин.

Уля повернула голову и произнесла:

– Ты ведь не супергерой?

В ее голове вертелся целый водоворот вопросов, и надо же было выплыть на поверхность именно этому. Наверное, стоило винить во всем гигантскую рептилию, которую на ее глазах только что вернули туда, откуда появилась. Должно быть.

Незнакомец замер – весь, от босых ног до смуглых рук, в которых тускло сверкала в электрическом свете игла – и не поворачивая головы радостно возвестил:

– Неа!

Уля выдохнула. На большее ее не хватило. А ответь он положительно, поверила бы она ему? С учетом всего – вполне. Супергерои – это куда лучше ада. Наверное.

Где-то вдалеке раздался пронизывающий до костей рев, который совсем недавно звенел в стенах комнаты отдыха и ушах Ули. Этот рев будет сниться ей до конца жизни. Если она вообще когда-нибудь сможет спать – не потому что заглянула в пасть, в которой смогла бы поместиться целиком, а потому что не была уверена, начнет ли время для нее свой бег. Она все еще не хотела спать. Не хотела есть. Но жажду проклятого кофе не смогло вытеснить даже столкновение с неизведанным.

Ха.

Уля фыркнула.

Незнакомец продолжил орудовать иглой – так быстро, что по потолку замелькали крошечные солнечные зайчики. Он дергал рукой и шил… шил прямо по воздуху, стягивая края с помехами, и разлившаяся по офису чернильная тьма отступала. Уля никак не могла поверить в то, что видит, хотя успела повидать немало странного. Разноцветные помехи теперь будто рябили и в ее голове: картинка отказывалась складываться до конца. Может, все дело было в том, что разрушения стали для нее более привычными, чем простой – на вид! – факт созидания. Незнакомец шил, и реальность выправлялась, становилась менее сумасшедшей. Но из-за этого Уле казалось, что вот теперь она наконец и двинулась умом.

Солнце все-таки выплыло из-за серости, в которой купался город, – именно в тот момент, когда Уля попыталась осознать, что в комнате отдыха она не одна. Каких-то… двадцать минут назад? Как же это было тяжело – оперировать хоть какими-то привычными понятиями. Особенно после вечности в лифте.

Тьма в углу исторгла из себя не летающий поезд с синими вагонами, не навевающие неприятные воспоминания болотные кочки и даже не могильную ограду. Она выплюнула воду, песок, водоросли – и гигантские челюсти. Вместе со всем остальным крокодилом. Аллигатором. Уля до сих пор не могла выучить разницу. Что-то там про форму морды? Нет? Хотя, судя по размерам этого чудовища, название у него было куда более древнее и куда более латинское и переводилось как что-то вроде «чудовищная пасть». Или там «тысяча зубов, мы устали считать».

Крокодил был огромным и белым – насколько вообще могут быть белыми существа, живущие в иле. Незнакомец, который неудачно – или удачно, с учетом всего? – открыл дверь, был невысоким, смугловатым и черноволосым. Уля не знала, чье присутствие нервировало ее больше. С каждой проходящей минутой ей казалось, что она предпочла бы компанию аллигатора. Тот хотя бы не вызывал вопросов.

То есть вопросы были, но не к самому крокодилу, который спокойно лежал на ковролине, а потом уполз обратно в угол. Он только раз звучно зевнул, когда этот парень неопределенного возраста – Уле довольно сложно было угадать чужие годы с первого взгляда – перепрыгнул через белый хребет и схватил со стола кружку. Улину кружку.

Вопросов было так много, что они толклись в ее голове, словно участники конкурса талантов – в маленьком зале за студией. Уля почти видела, как они вырываются из ее грудной клетки и сносят незнакомца потоком «кто», «где», «почему» и «пожалуйста». Уля всегда добавляла «пожалуйста»: сделала это даже после того, как отчаянно выругалась в лицо звуковику, зажавшему ее в темном углу – зажавшему в углу после того, что узнал от нее про сарай на обрыве, про то, что она до сих пор вздрагивает от чужих прикосновений, и про то, что ей сложно сходиться с людьми.

«Убери свои руки», – потом много непечатных слов, которые цеплялись за ее зубы, а потом тихое, словно точка, – «пожалуйста». Он не убрал рук, но его отвлекла завалившаяся в комнату ведущая. На следующее утро Уля уволилась. Стоило ли ей излить из себя все вопросы и тогда тоже? Не уйти, а что-то сделать?

Но и тогда, и сейчас ее словно огрели по голове, и все воспринималось немного далеким и нереальным. Хотя звуковик все еще был куда реальнее, чем гигантский крокодил, телевизионные помехи в воздухе и летающий паровоз.

Уля хихикнула.

– Что смешного?

Парень произнес это с улыбкой. Уля прищурилась: стоило ли называть его парнем, когда он с тем же успехом мог быть и старше нее? Зато точно не ниже. Но и не сильно выше: может, Уля даже выиграла у него пару сантиметров. Это почему-то успокаивало. Немного. Не то чтобы Уля действительно могла победить в драке. Не то чтобы Уля могла вообще затеять драку. Да и это у него в руках сверкало колющее оружие. А у нее была только кружка. Увесистая, опасная и белая.

Уля вцепилась в нее, словно в единственный якорь, приковывающий ее к реальности. Хотя нет, никаких «словно». Так оно и было. Другой вопрос: к какой именно реальности?

– Всегда мечтала стать исследовательницей, – ответила она вместо того, чтобы задать свое море вопросов, и тут же захлопнула рот, звучно стукнув зубами. Неприятные вибрации ударили в виски. Уля зажмурилась и скривилась. С чего вдруг такая честность? Даже подумать как следует не успела, а правда уже сорвалась с языка.

Незнакомец обернулся на беспорядок в комнате и улыбнулся еще шире – Уля успела заметить его неровные зубы. Клыки казались особенно выдающимися. Ничего из ряда вон – никаких мыслей о вампирах и прочего, хотя тематика ужасов очень подошла бы вечеру… дню… что вообще сейчас было за окнами и были ли на самом деле окна? Просто за время работы на студии Уля настолько привыкла к белоснежным жемчужинкам ведущих, что не могла не зацепиться за эту черту. Что она вообще чаще всего запоминала в людях? Конечно, движения, по ним было легче всего отличить знакомого от незнакомца. Иногда волосы. Одежду. Но никак не зубы.

– Что ж, поздравляю, – парень сделал последний стежок, окинул критическим взглядом свою работу и тоже плюхнулся на диван. – С первым открытием.

Диванная подушка под ним тут же исторгла ручейки соленой воды, но незнакомца это, казалось, не волновало. Он убрал прилипшие ко лбу пряди – волосы у него были средней длины и все в песке, словно он успел в нем хорошенько поваляться, – и шумно выдохнул.

– Почему первым? – нахмурилась Уля. – Вдруг я уже объездила порядочное количество стран? Может, в мою честь даже насекомое успели назвать?

– Прости, – легко согласился ее сосед по дивану. – Но все равно поздравляю. Бьюсь об заклад, такого ты прежде не видела!

Уля хорошенько подумала. Смотря что подразумевать под «таким». Она никогда не видела крокодилов вне зоопарка – тем более белых. Хотя Уля сомневалась, что рептилии такого размера подошли бы для зоопарка. И эти темные края с помехами – их она видела не в первый раз. А вот что касается иголки…

Незнакомец, похоже, почувствовал ее сомнения, потому что тут же добавил:

– Я о прорехе, конечно.

Прореха. Уля редко слышала это слово и еще реже употребляла его. Кажется, только на письме. Оно ассоциировалось с банкой, в которой бабушка хранила пуговицы. С тем разом, когда Уля повисла на заборе на собственных шортах. С любимой футболкой, которая пошла на тряпки для пола. Но незнакомец произносил это слово как-то странно. Словно оно было неродным для его – их? – языка. (Говорили ли они на одном языке, или это был случай с вавилонской рыбкой – только каким-то неуловимым образом без самой рыбки? Ха-ха, «неуловимым». «Рыбка». Поняли?) Будто слово было хрупким – или наоборот, неразрушимым. С другой стороны, хоть не с большой буквы, и на том спасибо.

Уля подняла голову и вперилась взглядом в то место, где полчаса назад чернела узкая полоска темноты – от угла и внутрь комнаты отдыха. Чтобы дотянуться до нее, пришлось двигать игровой диван. Даже с крокодилом было проще: тот лениво заполз обратно в темноту, стоило незнакомцу погреметь электрическим чайником и запустить его подальше отсюда. Куда-то за пределы помех. За пределы тьмы.

Но сначала парень жестами велел Уле не шевелиться и забрал кружку. Перевернул ее – и на ладонь выпало то, что при ближайшем рассмотрении оказалось иглой. Уля готовилась увидеть «кафку», но тот, похоже, не торопился показываться на свет. Игла… уж не ею ли этот слишком уж радостный незнакомец заштопает… прореху?

Уля довольно быстро схватывала новую информацию, когда того требовала ситуация. Она доверяла своим глазам, хотя бесконечное болото, летающий поезд и могила в конце закольцованного пути находились в опасной близости от категории «галлюцинации». Уля все еще не исключала версию об отравлении газом. Или болотными парами. Но сон и смерть были вероятнее.

Она опустила взгляд в кружку. Пустую кружку, в которой больше не было хаотичных металлических переливов «кафки». Подумала об отравленных иглах. Снова перевела взгляд на то место, где незнакомец прижал друг к дружке иссеченные помехами края реальности и сшил их вместе. Без всяких видимых нитей.

Видела ли она раньше такую прореху? После сегодняшних (сегодняшних ли?) приключений…

– Пожалуй, не видела.

– Ты что, не уверена?

Уля вдруг обнаружила, что незнакомец не сводит взгляда с кружки. Хотелось произнести: «Мои глаза немного повыше», но это было куда неуместнее белого крокодила и разрыва в пространстве – времени. Ха. Интересно, что еще могло выпасть из… Нет-нет-нет-нет. Нет. Уля мысленно мотнула головой.

Никакого интереса. Никаких поездов. Никаких «кафок».

– Я уже ни в чем не уверена.

– Тебя здесь быть не должно, – выдохнул он и опустил затылок на каретку – взъерошенные волосы рассыпались по дивану подобно полудохлому морскому ежу.

Уля машинально выпалила:

– А тебя должно?

Явно не таким должен был быть ее второй вопрос. Звучало так себе, но она не собиралась отказываться от своих слов. Она с вызовом приподняла подбородок и повернулась к незнакомцу.

– Ладно, допустим, это правильно поставленный вопрос. – Парень пожал плечами. – На который я толком не могу дать ответа. А вот обувь моя тут быть должна, но ее, как видишь, нет.

Уля опустила взгляд – незнакомец пошевелил пальцами ног. Не хотелось узнавать, куда делась его обувь. Может, он потерял ее примерно так же, как Уля чуть не потеряла верные лодочки. Может, в его жизни тоже было место голодному вечному лифту.

Уля почувствовала надвигающуюся мигрень. Виски начало покалывать невидимыми иголочками (ха-ха). Еще немного, и боль обернет голову обручем – словно кто-то хотел сделать ей приятное, но не угадал с размером.

– Это очень простой вопрос.

– Ага.

– Даже я могу на него ответить.

Он снова улыбнулся – неровно, открыв взору один из своих клыков.

– Да ну? Удиви-ка меня.

– Тут никого не должно быть. – Уля обвела комнату взглядом. – Даже аллигатора.

– Это был крокодил, – пробормотал ее сосед, а потом добавил, уже громче: – Но ты права.

Уля снова опустила взгляд на кружку.

Между ними повисла тишина. Уля чувствовала, что ее тут тоже быть не должно, но в то же время ей казалось, что у них есть все время на свете.

– Кстати, почему крокодил? Я так и не выучила разницу.

Незнакомец резко выпрямился, подтащил ноги на диван, скрестил их и сложил руки в подобие челюстей.

– Все дело в форме пасти. U-образная и…

– О! Всё, я вспомнила! – поспешила заверить его Уля. – Спасибо.

– Всегда пожалуйста!

На этот раз молчание показалось ей почти дружелюбным.

– Я не знаю, как здесь оказалась.

– Здесь – в смысле, в этой жизни?

– Здесь – в смысле, прямо здесь, на этом диване. На этом этаже. То есть… – Уля нахмурилась. – Я знаю это здание. Здесь находится офис нашей газеты, но кто-то успел тут хорошенько все… отремонтировать.

Уля вдруг вспомнила все те передачи, в которых семьям благоустраивали комнаты или квартиры. Люди улыбались, даже если им не особо нравились дизайнерские решения. Вряд ли кто-то захотел бы видеть в своем доме доисторического аллига… то есть крокодила. Или болото. Люди даже виды на кладбище не очень любят, что уж говорить об оградке посреди лестничного пролета.

Незнакомец фыркнул, а потом расхохотался в полную мощь.

– Прости-прости, я не над тобой, просто… отремонтировать! Да, можно и так назвать! Уф! – Он выдохнул, а потом продолжил, но тихо, почти себе под нос: – Давненько не разговаривал с людьми. Отвык-отвык. Путаюсь.

– А с кем тогда ты разговаривал? – почти с ужасом спросила Уля.

Если он упомянет инопланетян, призраков или даже шпионов – она не удивится. Не удивится, и всё тут.

– В основном с самим собой, – он опять улыбнулся.

Уля метнула взгляд в сторону шва, который все еще буквально висел в воздухе.

Что ж.

– Как тебя зовут?

– Ра… То есть… – он замялся, словно ему редко задавали этот вопрос. – Рахи. Да. Да-да-да, Рахи. Так меня и зовут.

Уля очень сомневалась, что это правда. Но что ей оставалось делать? Уличить его во лжи?

– Акулина.

– Что? – Выражение его лица стало таким растерянным, словно Уля пыталась донести до него что-то совсем уж не известное науке.

– Имя. Мое имя.

Она никогда не представлялась полным именем. Предпочитала, чтобы люди думали, будто ее зовут Ульяной. Более солнечно и менее кровожадно. В детстве она слишком часто и без разбору бросалась своим именем, а теперь прятала его за пчелиным сокращением.

Уля прокатила по языку и зубам свое имя и задумалась. Может, все дело было в том, что она все еще не считала происходящее до конца реальным? Потому и не заваливала Рахи вопросами, но кидалась честностью, словно снежками? Не теми, от которых может расползтись по коже красочный синяк, а рассыпчатыми и просто немного неприятными?

– В жизни не слышал такого крутого имени, – отозвался Рахи. Глаза его блестели. Уля с удивлением поняла, что он не врет.

Всемогущая Вселенная, пусть он не окажется плодом ее воображения.

– Так что, Акулина, это ведь ты звонила в Ателье?

Рахи поднялся, потянулся, ловко воткнул иголку куда-то в район пояса, и тут Уля отчетливо поняла, кого он ей напоминает. Храброго портняжку. Того самого, что «одним махом семерых побивахом», победителя злобных единорогов и еще более злобных великанов.

– Так это тебя послали за мной! – воскликнула она и тоже вскочила.

Небольшое преимущество в росте помогало ей держать себя в руках.

Рахи скривился – так, словно его поймали с поличным после того, как он сыграл над кем-то злую шутку.

– А, я ведь должен был с этого начать, не так ли? – наконец выдавил он. – Работа с людьми – это не по моей части. Как видишь.

Он развел руками, показывая то ли на беспорядок в комнате, то ли на беспорядок во всей офисной башне, то ли на то, в каком беспорядке был сам.

– Тогда зачем тебя сюда послали?

– Я, знаешь ли, посылаю людей куда чаще, чем они меня! – Рахи тихонько хохотнул, но почувствовал, что шутка не попала в цель, и затараторил: – Звонок поступил, это да. И так случилось, что я как раз курировал Геллу, телефонистку, это ее первый день, кстати, был, и сразу так попасть, а? Несложная задачка, всего-то сидеть да слушать, я с собой и набор швейный не захватил, делов-то. И Гелла путалась в словах, но быстро схватывала, серьезно, вольется в коллектив ого-го, к тому же она такие вещи шьет – в самом деле шьет, типа там одежды, шляпок, перчаток… Все свои костюмы сама шила! Я ей и говорю, Гелла, говорю, отныне за формой буду ходить только к тебе, а она смеется… В общем, потом позвонила, видимо, ты – кстати, поверить не могу, что ты, потому что координаты уходили в… впрочем, не бери в голову, нашли ближайшую, Гелла отправилась на доклад, а я – сюда, потому что, ну, прелюбопытнейшее же дело, да? Согласись? Но куда круче было то, что звонили, понимаешь ли, с моего номера. С моего персонального номера, так что как тут не отправиться! А что набор я оставил в шкафчике, как дурак последний, это я понял, когда уже одной ногой тут.

Объяснения лились из Рахи словопадом, он вышагивал перед Улей туда-сюда, на каждом пятом или шестом шаге делая резкий поворот и размахивая руками, а она только и могла, что сжимать свою белую кружку. Телефонистка Гелла. В Ателье. Швейные наборы – что ж, для Ателье куда привычнее. Швея-телефонистка в такой ситуации – вообще находка. Но это ничего не объясняло. Не объясняло ведь?

– Так как у тебя оказалась моя игла?

Уля мотнула головой. Рахи смотрел на нее почти серьезно – насколько это вообще было для него возможно. Улыбка никогда не исчезала с его лица – только иногда пряталась в блеске глаз или в морщинках у их уголков.

– Твоя игла? – Уля никак не могла определиться, кто из них сошел с ума. По всему выходило, что она.

– Ну да, вон там, прямо в кружке, я ее сразу почувствовал. Очень кстати, кстати, – выпалил он, а потом нахмурился, словно понял, как странно ощущаются на языке два одинаковых слова подряд.

– Я не…

Уля задумалась. Хорошенько задумалась. В ее кружке не было никаких игл. Был только…

– «Кафка», – охнула она.

– Что? – Брови Рахи сомкнулись, а потом взлетели вверх. – Подожди, не объясняй, это все потому, что швейный набор похож на жука и не любит сидеть на месте, да? – Он погрозил ей пальцем. – А ведь забавно, ну! Надо срочно приспособить это на работе, так ведь гораздо удобнее и быстрее. «Кафка», подумать только! Своенравные, надо сказать… это все от близости Временного Станка. Там все немного с ума сходят. Гелла, например, совсем не ожидала, что ее маленькая брошка решит вдруг начать отсчитывать время и трезвонить каждые сорок минут, чтобы та поднималась и делала зарядку…

Рахи покачал головой.

– Но как мой… моя… «кафка». Ха, ну звучит же! Как она оказалась у тебя? Могла бы выпасть из кармана в одну из прорех, случалось и не такое, но я совершенно точно оставил все свои иглы в офисе.

Уля даже не заметила, как чуть отвела руку в сторону, перевернула кружку и потрясла ею. Словно надеялась, что странное приспособление из сияющих металлических частей все-таки выпадет на мокрый пол. Она все еще переваривала услышанное «Временной Станок», который представлялся ей помесью гигантского вавилонского ткацкого станка и машины времени прямиком из Уэллса. Вопрос уже зудел у нее на языке. Но вместо этого…

– Я… не знаю.

Рахи ее ответ не расстроил. Его, похоже, вообще мало что расстраивало.

– Загадка, значит! – Он подошел к Уле почти вплотную и резко опустил взгляд на дыру в ее колготках. – Вселенной не нравится, когда что-то расходится по швам. Хотя, в принципе, кому это нравится?

Уля вынуждена была согласиться. Никому, конечно. Ей так точно.

– Но почему… почему вот это?

Рахи выпрямился, и Уля подметила, как сильно он хмурит брови. Морщинки уже делают заметки. Впрочем, какая разница. Зачем думать о морщинках, когда где-то здесь, на тринадцатом этаже, зияет дыра в… в… в ткани? Мироздании? Пространстве? Пространстве – времени? Ох, последнее звучало даже еще хуже, потому что все школьные физические знания Ули кричали ей о том, что это невозможно. Ткань Мироздания не рвется, как плохая синтетика, потому что нет никакой ткани. И вещи (и крокодилы!) не вытекают из нее, как из прохудившегося дождевого ведра. И никакая игла в мире не смогла бы ее заштопать.

– Почему именно гигантский крокодил прямиком из книжек Жюля Верна? – весело отозвался Рахи.

– Я бы сказала, из фильма ужасов.

Рахи рассмеялся – беспечным смехом, которому было не место на тринадцатом этаже.

– Зато пока не из Лавкрафта! – Он сверкнул зубами, метнул взгляд куда-то в сторону, а потом развернулся. – Нам пора.

Уля проследила за взглядом Рахи и с крохами того удивления, что еще находило силы в ней плескаться, поняла, что на месте шва не осталось и следа. Она попыталась вспомнить, а на что вообще были похожи стежки и не было ли все-таки нитки. Но перед ее мысленным взором только мелькали солнечные зайчики.

– Пора? Куда пора? – Уля стряхнула наваждение и заметила, что Рахи оценивающе переводит взгляд с одной двери на другую. – И что значит пока?

«Пока» было не самым оптимистичным словом на свете. Оно обозначало не совсем конец. Что-то с продолжением. В любом другом случае это звучало бы даже обнадеживающе, но не в этом. Не в одном предложении с лавкрафтианскими ужасами. Писал ли Лавкрафт о крокодилах? Уля, признаться, не была особенным фанатом автора, но сама мифология неописуемой неизвестности не могла не притягивать внимание.

– На поиски «кафки», конечно! – Рахи широкими шагами прошел мимо Ули, выудил из чьего-то стола резинку, которой обычно скрепляли пачки денег, и стянул влажные волосы в неаккуратный хвостик. – Помнишь, где могла ее оставить? Иголка – это хорошо, но утомительно, неплохо было бы хоть до ножниц добраться. Мне с ними… куда спокойнее.

На последнем слове Рахи закрыл очередной ящичек, где копался в поисках… чего-то. Наверняка важного. Но вряд ли обычных ножниц: если он на тринадцатом этаже давно, то рано или поздно наткнулся бы на одни. Уля была почти уверена, что даже на ее рабочем столе они завалялись.

Она вспомнила раскрытое жерло лифта и вздрогнула. Один раз она уже вернулась туда за кружкой – и за «кафкой» тоже, – так почему бы не вернуться снова? К тому же на этот раз она будет не одна.

– Я была в лифте, – выпалила она и нервно повела плечами.

– Ах да, что-то такое ты упоминала. – Рахи заглянул в холодильник, и голос его звучал немного глухо. – Прелесть, конечно, в том, что есть не особо хочется, но было бы неплохо почувствовать на языке что-нибудь кроме соленой воды… Ага!

Он выпрямился и торжествующе замахал в воздухе какой-то баночкой. С такого расстояния Уля не могла прочитать этикетку. Может, и к лучшему.

– Упоминала? Когда?

– В телефонном разговоре, – отмахнулся Рахи. – Продолжай. Пройдем по твоим следам, так даже лучше. Ты в лифте одна была?

– Да! – выпалила Уля. Пусть в лифте ей иногда и казалось, что позади вот-вот появится кто-то и громко крикнет «Сюрприз!». Только вряд ли этот кто-то смог бы объяснить, в чем сюрприз вообще состоял. – То есть… я на это надеюсь.

Уля сглотнула.

– И?

– Я была в лифте, и он ехал вниз. И… не останавливался.

Рахи хмыкнул.

– Совсем?

– Совсем. И мне показалось, что я ехала в нем целую вечность… Послушай, ты хотя бы можешь ответить, что со мной все-таки происходит?

– Не с тобой.

Уля запнулась.

– В смысле, не со мной? Я только в одном и уверена: что все это происходило… Да до сих пор происходит со мной. Даже если это сон, то все равно считается, разве нет?

Щелк.

Похоже, Рахи открыл баночку. Пауза затянулась.

– В смысле, это происходит не с тобой, а с тем, что вокруг тебя. – Рахи крутанул запястьем и продолжил: – Причин у такой поломки может быть полно. Я бы поставил на случайность.

Поломки? То есть лифт действительно просто сломался? Или сломалась Вселенная? Или сама Уля?..

– Случайность?

В какой-нибудь мыльной опере, шедшей по двадцать девятому каналу уже лет десять и сменившей четырех актрис в роли главной героини, она бы заливалась слезами и разбила пару дорогих дизайнерских ваз. В драматичной книге, написанной талантливым писателем, который знает меру в запятых, наречиях и эпитетах, она бы осела на пол, подняла полные слез глаза и тихо прошептала: «За что?» Но она была здесь, на тринадцатом этаже. Она выпала из бесконечно движущегося лифта, и с ней разговаривали то маленький металлический жук (или кальмар, если посмотреть с определенного ракурса?), то незнакомец, который штопал дыры в ткани Вселенной. Кто вообще умудрился взять для Вселенной такую плохую ткань? Может, ее и в машинке постирать нельзя?

– Ах, вот как, – выдохнула она в залитый тревожным солнечным светом короб и ощутила потребность рассмеяться. Не тем истеричным смехом, которого боятся твои друзья и родные, потому что его нельзя успокоить, а можно только пережить. Скорее так, словно Рахи неудачно пошутил, но вежливость победила. И она сдержалась.

– Вселенная любит случайности, а мы их не особо жалуем. Порой стоит где-то кому-то раздавить бабочку, и…

– Эффект бабочки в самом деле работает?

Уле вдруг стало страшно. И не так, как было раньше – там, в лифте. Казалось, она пережила уже все возможные виды страха, но нет. Уля ошибалась. От осознания того, что, убив насекомое, можно изменить что-то фундаментальное, голова шла кругом, а в желудке разверзалась бездна, не имевшая ничего общего с голодом.

– Не так, как в том рассказе! – Рахи звучно хлебнул из банки. – Время вообще любит доказывать, что работает вовсе не так, как от него ожидают. А иногда – именно так, как от него ожидают. Понимаешь?

Уля не хотела этого понимать. Возможно, это понимали только те, кто подвергся воздействию Временного Станка и начал терять рассудок. Впрочем, от путешественника во времени она бы в последнюю очередь ожидала чего-то абсолютно стройного и логичного. Уля не чувствовала физической усталости, это правда, но в тот момент ей ужасно захотелось закрыть глаза и просто… не думать какое-то время. Не получать информацию от внешнего мира. И от внутреннего тоже.

– То есть это одна из тех ситуаций, когда я так и не узнаю, что со мной случилось и почему? – Уля прикрыла глаза и уперлась лбом в прохладный керамический бок своего «якоря». – Как же я ненавижу такие вещи.

– А что, с тобой подобное уже случалось? – удивленно раздалось у самого ее уха.

Уля вздрогнула. И как только Рахи так быстро здесь оказался?

– Нет-нет, – Уля оторвалась от кружки и замотала головой. – Не случалось. Наверное.

– Наверное?..

– Я уже ни в чем не уверена. Да и как можно, когда я уже миллион лет спускаюсь за кофе, и это даже не то чтобы метафора, типа «ой, так долго, что кажется, будто прошло миллион лет». Я не удивлюсь, если именно столько и прошло, а я почти не почувствовала. То есть… не знаю, мои внутренние часы сбоят, потому что мне не хочется спать, не хочется есть, и в туалет не хочется… хочется только кофе.

Уля горестно вздохнула. К черту прорехи. И кофе тоже к черту. И чертей к черту, если они за всем этим стоят и веселятся сейчас, глядя в свои фирменные адские мониторы. Наверняка техника там что надо, а весь ширпотреб сливают на землю.

А еще ей пора перестать использовать слово «миллион». Она ведь и представить себе такую пропасть времени не может. И никогда не сможет. Даже если проведет здесь, на этом этаже, всамделишные миллион лет.

– И выбраться тоже.

У Ули закололо в висках.

– Что? – устало проговорила она.

– Ну, ты хочешь кофе и еще выбраться. Иначе меня бы тут не было.

– Может, тебя тут и нет, – огрызнулась Уля. – Может, мой мозг решил, что швея из фантастического ателье с волшебной иголкой куда больше подходит ситуации, чем бурундуки в курточках?

Рахи пожал плечами.

– И я с ним согласен. Но мне бы пошла гавайка. Или гоглы. Так куда нам?

Уля сделала шаг к двери, которая вела в сторону болота, и Рахи последовал за ней.

– Так почему все-таки крокодил?

– Что ты еще успела увидеть?

Уля не ожидала ответа в виде вопроса, но что она теряла?

– Могилу с оградкой. В другой стороне, кстати. Но там выхода нет.

Рахи оглянулся на дверь в противоположном углу комнаты отдыха.

– Потом разберемся. Сначала добудем мои инструменты. С одной иголкой не разгуляешься.

– Поезд за окном, – старательно выговорила Уля. – И болото. – Тут она нахмурилась. – Но ты ведь пришел с той стороны. Как ты мог его не заметить?

– О, я засиделся в соседнем офисе, у лестницы. Туда мы, кстати, тоже заглядывать не будем.

– Но что там…

– Неа! – Рахи погрозил ей пальцем. – Не будем об этом говорить. Но я бы с удовольствием променял все это на болото.

Дверь распахнулась с легким скрипом. Уля было ринулась вперед, но путь ей преградила тощая смуглая рука.

– Не тот случай, когда дамы вперед. Тут и так все трещит по швам. Вроде на этом месте когда-то был цирк, и цирк старого толка, с клетками, из которых жаждут выбраться, так что я бы не стал испытывать судьбу.

Цирк? На этом самом месте? Конечно, иногда их офис казался тем еще цирком, да и не только офис, но…

Уля покопалась в памяти: она немного полазала по истории застройщика, пусть даже и знала, что писать о нем никогда не будет. Он всегда выкупал землю по дешевке, в основном потому, что почва была не особо стабильная. Например, с кучей песка, что не всегда было выгодно даже с учетом карьеров и продажи и уж тем более не подходило под застройку. Либо болотистая – это тоже вызывало кучу проблем. Либо…

Погодите-ка. Болото. Да, точно, на месте стройки было когда-то болото. Его иссушали по городскому проекту, и этим занимался тот же человек, что сейчас продавал здания. Болото…

Уля знала, что в их городе был цирк – один из тех огромных куполов, которые выросли как грибы по всей стране лет семьдесят назад. И не просто купол, а один из первых цирков. Он сгорел однажды осенью, но Уля не могла вспомнить даже примерного его местонахождения. Она никогда особо этим не интересовалась: да, у нее дома валялся набор открыток с черно-белыми фотографиями городских улиц, которые теперь выглядели совсем иначе. Но цирка на них не было. А благодаря газете Уля гораздо больше знала о зданиях и истории пригородов, чем о самом городе.

Теперь Уля могла побиться об заклад, что до ее рождения на месте новенького офисного здания с первоклассным лифтом из города-побратима и светлыми просторными помещениями раскидывалось кладбище. Может, не самое большое. И наверняка какое-то очень обособленное. С людьми, которых не жаловали на остальных городских кладбищах, и с оградками, за которыми некому было ухаживать.

Может, лет сто назад рядом с этим еще не случившимся кладбищем проходила железная дорога, по которой гоняли новенькие поезда с синими вагонами.

А несколько миллионов лет назад на континенте, чье имя сейчас произносят только на уроках в школе или на конференциях в столицах, текла река, в устье которой охотился огромный белый крокодил.

– Прорехи во времени, – прошептала Уля.

– Да, конечно, мы ведь об этом уже… – Рахи запнулся. – Мы ведь об этом говорили?

Неудивительно, что тот, кто постоянно имеет дело со временем, не особенно удачно за ним следит.

– Не совсем, – дрожащим голосом ответила Уля.

Вселенная, которая трещит по швам. Прорехи, из которых льется время. Ателье, которое их зашивает. Уля, которая провела целую вечность в спускающемся в никуда лифте. Она хихикнула, потому что ей нужно было хоть как-то на это отреагировать. И почти не услышала лекцию Рахи.

– …не параллельные реальности, а больше реальность в параллели. Готова?

Уля кивнула. Рахи, который не мог этого видеть, все равно толкнул дверь.

В коридоре между офисами прямо над цветным линолеумом шрамом расползалась тоненькая полоска тьмы.

Глава 8

Это действительно походило на плохую ткань, которая аккуратно разрывалась после слишком долгой носки или чьего-то неудачного маневра. Края расходились медленно, понемногу, абсолютно бесшумно. Никакой статики, никакой музыки сфер, ничего такого. Да и тишина не была зловещей. Она просто… была.

Прореха завораживала. Как летящий вперед поезд, который сходит с рельс, а ты стоишь на перроне за несколько путей до него в относительной безопасности и не можешь отвести взгляда. Уля протянула руку, словно хотела коснуться тьмы, но быстро одумалась, и пальцы Рахи ударили по воздуху.

– Лучше ее не трогать.

Он все еще улыбался, но теперь лицо его гораздо больше походило на маску. Напряженные мышцы. Настороженность. И улыбка такая… будто ее репетировали.

Уля нахмурилась. Ей почему-то показалось это знакомым. Но почему? Из-за цирка и ассоциаций, активно стучащихся из-за него в мозг? Наверное, хорошо, что она никогда не боялась клоунов. И уставших львов, прыгавших с тумбы на тумбу.

Для Ули цирки были набором далеких воспоминаний и специфических запахов. Животный дух. Карамель. Сладкая вата. Пластик. Где-то в куче фотоальбомов – единственного, что у Ули осталось от семьи, – лежал снимок, на котором она, совсем крошечная, сидела на краю манежа и плакала, потому что у нее на коленях лежал медвежонок. Она до сих пор помнила его тяжесть и тот страх, который разбивался о смех окружавших ее взрослых и становился лишь сильнее. Она пыталась тогда объяснить, что боится не самого медвежонка, а его маму, – Уля успела вычитать о материнской ярости в одной из своих исследовательских энциклопедий. Но вместо объяснений из ее рта вырывался лишь вой, который никак не желал заканчиваться.

Еще в цирке всегда царил электрический полумрак. Интересно, просочится ли сквозь прореху и он, если дать ему шанс?

– Не лучше ли зашить ее сразу, пока она еще… – Уля попыталась найти подходящее слово.

– Маленькая? – уточнил Рахи. К иголке он тянуться не спешил, она все так же сияла где-то в петлях его пояса. Если наклонить голову под нужным углом, Уля могла уловить отражающийся от нее свет.

– Именно, – согласилась Уля, продолжая следить за тьмой.

Кто-то разрезал Вселенную. Уля сказала бы, что очень острым когтем, или ножом для писем, или даже хирургическим скальпелем – такой аккуратный был надрез. Сравнение со старой истончившейся одеждой здесь все-таки не подходило.

Рахи мотнул головой.

– Она должна остановиться.

Он не стал объяснять – да и вряд ли бы это помогло. Уле хватало и того, что она успела узнать. У нее до сих пор немного кружилась голова от встречи с доисторическим крокодилом. Ха. А раньше она ведь и не замечала, какое это замечательное слово – «доисторический». Свидетельство людского эгоизма или еще одно напоминание об эволюционном аппендиксе, сознании? Пожалуй, и то и другое. Но все равно красивое.

Можно ли считать Улю доисторической – вот прямо сейчас? Или скорее «внеисторической»?

В прошлый раз из прорехи моментально хлынула вода: должно быть, надрез прошел под поверхностью океана. Устья реки. Да чего бы там ни было. Но с водой прорвалась и тьма: первая подгоняла вторую, а потом в комнату отдыха влетел крокодил, и края прорехи разметало в стороны. Здешняя прореха вела себя куда тише: темная линия остановилась, не добравшись даже до края лежавшего у двери половичка.

Уля не заметила его в прошлый раз, и неудивительно: на работе она так к нему привыкла, что даже перестала об него спотыкаться. Жертв у коврика с надписью «Хорошенько отдохни» было больше, чем у нового порожка на складе. От того довольно быстро избавились, а коврик остался на месте. Чудеса корпоративного пространства и жалобных писем.

Уля метнула на Рахи вопросительный взгляд. Тот, должно быть, уловил его краем глаза, потому что тут же ответил:

– Еще чуть-чуть.

Глаза его неотрывно следили за прорехой. Уля тоже невольно перевела на нее взгляд – то ли из солидарности, то ли из страха.

– Акулина, я вынужден попросить у тебя помощи.

Уля нахмурилась, но не стала возражать.

– С шитьем у меня неважно.

Рахи хихикнул, и Уля почувствовала, как разлитое в воздухе напряжение слабеет.

– С этим я пока справлюсь. Но поговори со мной, пока я не закончу. Идет?

– Поговорить?

– Да, о чем угодно. Только не останавливайся. И не думай слишком много. Я начну.

Рахи дернул рукой – должно быть, схватил иголку, – и Уля даже не заметила, как пальцами второй он уцепился за левый край прорехи.

– Ты говорила, работаешь тут? И как оно?

Уля споткнулась о пару заготовленных слов: чуть не начала вываливать наружу одну из тех историй, что нередко рассказывала, знакомясь с новыми людьми. Не во всех компаниях, конечно, но достаточно часто. В таких историях было все: ошибки, над которыми можно посмеяться, резкие повороты сюжета и, главное, юмор. Уля конструировала их из осколков своих и чужих воспоминаний, потому что собственная жизнь казалась ей скучной. Для человека, который в последнее время с невероятной легкостью открывался незнакомцам, это было не лучшее решение.

Говорить о работе Уля не особо любила, зато делиться фактами, найденными в ходе очередного копания в материале, – пожалуйста. О чем ей стоило рассказать? О том стеклянном заводике, на котором был тайный ход до ближайшего дворянского поместья? О ржавеющей посреди леса статуе древней богини, которую сделал один эксцентричный художник во второй половине прошлого века? Или о том случае, когда Уля свернула не в ту подсобку на праздновании Нового года и ушла с телеканала?

– Хуже, чем я представляла, – ответила Уля и мысленно чертыхнулась, потому что опять ни капли не соврала. – Но лучше, чем отзывались знакомые.

– Надо же, – на этот раз Рахи шил куда медленнее; казалось, что иголка входит не в ткань, а в масло. – Я примерно то же думаю о своей.

Между ними повисла секундная пауза, и они заговорили одновременно.

– Ладно, это была не самая лучшая идея…

– Как вообще вышло, что ты работаешь в ателье?

Уля так торопилась, что забыла произнести «Ателье» как надо – с большой буквы. Рахи скрипнул зубами, но ответил сразу же:

– Семейный бизнес… – дыхание его становилось тяжелее, а высохшие было волосы мокли от пота. – Можно даже сказать, наследный… Не как с королями, конечно, потому что мой старший брат развернулся и ушел, когда у него был шанс. И, знаешь, хорошо… Для него. А для меня будет лучше, если мы поговорим о чем-то поближе. Расскажи…

– Брат? – Уля схватилась за личный кусок информации, понимая, что еще немного – и начнет делиться своей. Почти по инерции, она ведь не умела вовремя затыкаться, и это стоило ей работы, спокойных сновидений и нескольких баночек с таблетками по рецепту.

Она надеялась узнать о Рахи побольше – пока могла. Неважно, был ли он осколком ее собственного разума или чем-то куда более реальным: сказанное им в любом случае ей поможет. И Уля продолжила:

– Я всегда мечтала о брате. Или сестре. Расти одной было немного грустно.

Особенно после того, как они перестали ездить в деревню – тамошним детям сказали держаться от нее подальше. Мало ли в какое еще болото она их заведет.

– Расти вдвоем тоже бывает грустно, – слова пробивались сквозь зубы Рахи будто бы ценой усилий, и Уле стало немножко стыдно. Он не хотел говорить, но не мог оборвать разговор. Видимо, это было важно – продолжать во что бы то ни стало. – Хотя это не наш случай. Я видел его чаще, чем родителей. А родители чаще видели наше будущее, а не нас самих.

Он замолчал, и иголка в его руках дрогнула. Скрипнули зубы. Края прорехи задрожали. Похоже, Уле не стоило говорить о семье. И она вернулась к прошлой теме, выпалила:

– А мы делаем газету! Про город и окрестности, хотя я бы поспорила с этим утверждением.

Уля почувствовала, как учащается ее сердцебиение. Она словно оказалась на стадионе, где играла ее любимая хоккейная команда. Если бы у нее такая была. Хотелось выкрикивать ободряющие фразы, но она не могла придумать ни одной подходящей. «Держи ровнее»? «Коли точнее»? Звучало как речовки болельщиков из чернового сценария к фильму про рыцарей. Одного из тех, где использовали современные песни и вольно-потрясающий образ Чосера[1].

– Почему? – голос Рахи звучал теперь не так сдавленно, но все еще тяжело. – Часть редакции постоянно забывает, в каком находится городе, и пишет о другом? Или что?

Уля не отрывала взгляда от шва, но по интонации Рахи поняла, что он снова криво улыбается, показывая клыки.

– Это было бы неплохой встряской. Или основой для крипипасты… Даже не уверена, что мне нравится больше. Но всё куда проще: одобрения сверху все равно поступают.

– Цензура в печатном деле! Какой скандал.

Уля готова была поспорить, что улыбке Рахи сейчас позавидовал бы любой трикстер. И ее это почему-то задело. Должно быть, из того самого «только я могу так шутить о месте, в котором работаю», которое невозможно выкорчевать из местных.

– А твое Ателье даже не удосужилось выделить, не знаю, средства для помощи своему… как вы вообще называетесь? Агентами? Швеями? Портными?

– Мы были бы портными, если бы кроили костюмы, но сомневаюсь, что прореха в форме выкройки для фрака меня поблагодарит, – фыркнул Рахи, снова стиснул зубы и продолжил уже сквозь них. – Хотя Геллу, пожалуй, можно считать и портнихой. Вообще, вопрос хороший, потому что нас не так уж и много, и универсального названия попросту не придумали… Мы работаем на Ателье, а Ателье работает на нас. А ты совсем не шьешь?

Уля снова упустила брошенный в ее сторону метафорический мячик разговора. Прореху тряхнуло, Рахи издал какой-то странный звук – то ли зубами скрипнул, то ли фыркнул, – и Уля поспешно открыла рот.

– Уроки кройки и шитья в пятом классе считаются? – спросила Уля и тут же сама ответила: – Думаю, что нет. Так почему ты здесь один? Что, Ателье переживает нехватку кадров?

– Не знаю, почему за мной не прислали целую рать, – процедил Рахи. – То есть какой из меня Шалтай-Болтай, я и на стенах-то никогда не сидел… Ладно, разок таки было. А, нет, два, если считать ту огромную песочную, которую мы вначале приняли за природные расслоения. Но, если тебе все-таки так интересно это знать…

Рахи глубоко вдохнул, подался вперед и сделал последний стежок. А потом еле слышно закончил фразу.

– …похоже, они просто не могут этого сделать.

Он опустился на пол, как в замедленной съемке, держа левую руку – ту, которой сжимал края прорехи, – перед собой, словно от чего-то заслоняясь. Сел, вытянув ноги и прижав эту руку к груди. А потом лег и откинул руку с иголкой в сторону. Медленно выдохнул сквозь зубы.

– Ты… в порядке?

– Это довольно выматывающее занятие. – Рахи едва заметно кивнул в сторону шва, и Уля прищурилась. – А я недавно штопал еще и за крокодилом, так что…

Снова выдохнув, он откинул в сторону и левую руку. Разжал кулак. Уля охнула.

Прежде она не присматривалась к рукам Рахи, но была уверена, что запомнила бы эти шрамы. На ладони они были менее заметны, но тянулись и дальше, где кожа была смуглее, а контраст – почти ужасающим.

Рахи повернул голову влево, мазнул взглядом по своей руке и улыбнулся.

– А, ваще пустячок.

Язык у него немного заплетался. Уля не заметила, как сама опустилась на пол, аккуратно поддев юбку, чтоб сидеть было удобнее.

Похоже, прореха не хотела закрываться и сопротивлялась. Там, в комнате отдыха, иголка мелькала быстрее, и все казалось таким простым… А теперь?

– То есть в вашем Ателье есть иглы, зашивающие дыры в Мироздании, волшебный станок, позволяющий прыгать по времени, и, не знаю… «кафки». – Уля махнула рукой. – Но нет возможности прикрыть работника?

Рахи еле слышно выдохнул сквозь сжатые зубы:

– Как думаешь, Вселенная в восторге от того, что по ее тщательно выверенным узорам прыгают какие-то умники?

– На ее месте я бы порадовалась, вы ведь… устраняете нанесенный вред? Так что… – заметила Уля.

Рахи выдержал паузу, а потом проговорил:

– Забавно, что ты об этом заговорила. Запомни на будущее.

Уля не понравилось, с какой обреченностью он это произнес. Видимо, тема была такой же болезненной, как и разговоры про семью. Семейный бизнес…

– Только не говори, что все сотрудники вашего Ателье – твои родственники?

Рахи повернулся к ней – в глазах полыхнуло пламя смешка, – и плечи его затряслись.

– Знаешь, я почти жалею, что братец мой никогда тебя не встретит!

– Не зарекайся, – машинально ответила Уля.

Тишина между ними стала уютной – насколько это вообще было возможно в сложившихся обстоятельствах. Уля не помнила, когда ей в последний раз было так легко общаться с незнакомым человеком. Ей не хотелось вскочить и убежать куда глаза глядят. Ей не казалось, что кто-то дергает за привязанные к ее запястьям нити. Ей хотелось продолжить разговор.

– И как работает этот ваш Временной Станок?

– С трудом, – отозвался Рахи. – Но забавно, что ты назвала его «волшебным». В Ателье ходит легенда, что он свалился в руки человечества сквозь очередную прореху – вместе с парочкой волшебных ножниц и парочкой чужих пальцев.

– Что, кто-то так торопился от него избавиться?

Рахи снова улыбнулся, обнажив свои неровные зубы.

– На деле все было чуть проще: Станок спроектировали. Хотя, признаться, мысль о соседних вселенных, в которых магию разрезают на кусочки и собирают заново, довольна привлекательна…

– Ножницы интереснее волшебных палочек, – задумчиво протянула Уля.

– И куда опаснее.

Уля подняла взгляд на все еще висевший в воздухе шов. О магии думалось в первую очередь. Во вторую… Разглядеть шов удавалось куда легче, чем предыдущий, хотя бы потому, что этот был разноцветным. И неровным: в паре мест линия скакала, как кардиограмма.

Улю всегда завораживали больничные мониторы в сериалах и фильмах. Те самые, на которых отражалась борьба персонажа со смертью. Эта линия была отличным подарком для любителей символизма: вот они, все человеческие взлеты и падения в одном кадре. От рождения и до смерти. Которая, кстати, может ждать его через пару мгновений! Но ждет ли – узнаете после рекламы.

Та часть нити, которую Уля видела, походила на шерстяную. Ярко-фиолетовую, почти режущую глаза. До странности знакомую.

– Это нить разговора.

Уля резко повернулась и посмотрела на Рахи. Тот лежал, прикрыв глаза правой рукой и продолжая улыбаться. Словно забыл, что можно обойтись и без этого, что у вечной радости есть свои последствия. Словно лицо его разучилось выражать что-то другое.

– Сойдут любые нематериальные – или почти нематериальные, тут уж как поглядеть, – нити. Нити мыслей самые удачные, но я промок и выдохся, и во второй раз это вряд ли бы прокатило…

Рахи махнул рукой со шрамами, которые уже стали заметно меньше. Хоть на глазах не затягивались, и на том спасибо. Но стоило отвернуться на мгновение, а потом снова на них посмотреть – картинка менялась. Интересно, что случится, если пялиться не моргая?.. Уля одернула себя. Об этом она еще успеет подумать. Или даже спросить. А пока…

– Ты поэтому попросил меня с тобой поболтать?

– Не просто поболтать, поговорить. Желательно не теряя нити разговора. Ха-ха.

Уля вздохнула.

– Мог бы и пораньше объяснить.

Рахи фыркнул.

– Не думал, что тебе так скоро понадобятся эти знания.

Уля промолчала. Положила подбородок на поднятые колени и попыталась заглянуть через них в кружку. Не надеясь, что там, как по волшебству, возникнет «кафка» и не придется открывать дверь в болото. А просто потому, что могла.

– Прости, что спросила о брате.

Говоря, Уля смотрела на Рахи лишь уголком глаза. Но показалось, что его улыбка дрогнула.

– А, я сам его упомянул. Не надо было закидывать удочку, не поймал бы красную сельдь.

Уля знала о «красной селедке» – так за границей называли отвлекающий маневр в детективах. То, чем махали перед самыми твоими глазами, чтобы отвлечь от чего-то важного и куда более простого. Он не хотел говорить о старшем брате, который бросил на него Ателье. Уля бы не смогла работать и в обычном, что уж тут говорить! Но о чем-то другом он не хотел говорить еще больше. Это Уля понимала. Она тоже не хотела бы пересказывать незнакомцам историю своей жизни и обнажать перед всеми то, о чем никто и не хотел слышать. Может, ей просто не с кем было всем этим делиться.

– Ты правда не хочешь о нем разговаривать?

– О, я бы с удовольствием с тобой его обсудил. Все те его версии, которые мне встречались.

– Версии? – это звучало одновременно ужасающе и интересно. Ужасающе интересно, так Уля и сказала.

Рахи согласился.

– Именно так. Ужасающе интересно.

Они замолчали. Рахи пошевелил рукой – почти совсем зажившей – и отнял ее от груди. Уля открыла было рот, чтобы спросить, не встречал ли он самого себя, но Рахи ее опередил:

– По Ателье ходит байка про швею, которая однажды шила с помощью нити Ариадны. Ну, знаешь, в меру мифической. В меру метафорической, – Рахи снова фыркнул. – Как по мне, чушь полнейшая. А вот супруги, которые работают вместе и друг из друга веревки вьют, – это уже куда логичнее. И удобно! Кто-то всегда рядом. И медовый месяц можно раскидать так, что посмотришь не просто весь мир. Турагентам такого и не снилось.

Уля подумала о его родителях, которые чаще видели будущее, чем своих детей. О них ей и самой говорить не хотелось: казалось, у них как раз прекрасно выходило вить друг из друга веревки. Главное – чтобы не из Рахи и его брата.

Шов начал исчезать – тоже медленно, словно кто-то старательно стирал его огромным ластиком.

– Мы не работаем в одиночку, кстати, – добавил Рахи, выписав рукой в воздухе неопределенную фигуру. – Это просто я такой счастливый, угодил прямо в узел каких-то аномалий даже без ножниц за пазухой. Никого не спросив. Никому не сказав.

Он еще немного помолчал, а потом с напускной строгостью добавил:

– Никогда так не делай, кстати. Это только в кино неподчинение начальству выглядит круто. Все эти «Я забираю ваш значок, вы отстранены» и «Как будто меня это остановит!» Не знаю, смогу ли после этого прыгать один…

– Начальство? Я думала, это семейный бизнес?

– Что совсем не помешало мне передать его в руки тех, кто соображает куда лучше моего. Я предпочитаю шить.

Рахи замолчал. Еще пару минут они провели в благословенной тишине. Фиолетовые шерстяные нитки – Уля полагала, что это была ее часть разговора, раз она прекрасно их видит, – продолжали висеть на уровне ее глаз.

Еще через какое-то время Уля поднялась и подошла поближе. Прищурилась. Попыталась заметить момент, когда очередной стежок растворялся в… просто растворялся.

– Не стоит ее лишний раз трогать, – Рахи тоже поднялся, его шрамы сделались совсем тонкими и бледными. – Мы немного спотыкались, так что лучше бы…

Он осекся.

* * *

Стрела была быстрой.

Уля сказала бы, что быстрой, словно пуля, хотя это, конечно, было невозможно. Стрела могла быть быстрой, как стрела, и этого оказалось достаточно. Она вылетела из слегка разошедшегося шва, разорвав фиолетовую нить, и Уля только успела услышать ее свист. А затем – странный хруст, с которым она вошла в плоть.

Но не в ее. Улю оттолкнули в сторону так быстро, что она не успела даже моргнуть. Боль разлилась от плеча и дальше, повсюду, куда смогла дотянуться. Уля с трудом выдохнула – ощущение походило на то, что она испытала, упав с дерева и ударившись солнечным сплетением. Однажды давным-давно, когда играла во дворе во что-то выдуманное и далекое от вечно разрытой ямы с трубами, стекла под окнами и холодных, как склепы, подъездов.

– Не вставай! – прохрипел Рахи, и Уля, которая успела приподнять голову, тут же ее опустила.

В ушах звенело. Или нет?

Уля сфокусировала взгляд на прорехе, которая медленно открывалась, словно глаз проснувшегося гиганта. Над их головами просвистела еще одна стрела и ударилась в стену, раскрошив дешевую побелку. «Вот тебе и современный офисный центр», – подумала Уля и попыталась поймать взгляд Рахи.

Он лежал на спине – грудная клетка быстро поднималась и опускалась. Кусок дерева, торчащий где-то в опасной близости от его шеи, был красным.

Нет. Уля прищурилась. Краснота тут же сузилась до начерченных на стреле кругов. С таким цветом это должна быть довольно опасная стрела. И вроде бы знакомая… Где она могла видеть такую? В книжке? На фотографии? Воспоминание пронзило ее, словно та же стрела: в краеведческом музее была выставка, посвященная местным курганам. Древний народ, который жил здесь когда-то. Боевая принцесса с топором наперевес, которая вела их к победе[2]. И море красного – на одежде, на оружии, на руках…

– Вот ведь… – пробормотал Рахи, и Улю словно током шарахнуло. Она и не заметила, что оцепенела. Застряла в мгновении. Как будто ей и без того не хватало временных ловушек.

Рахи обхватил древко поближе к телу и дернул вверх. Уля что-то закричала, но сама не поняла что. Наверное, что не стоит вот так сразу выдергивать из раны стрелу. Что она уверена: так делать нельзя. Или это касается только ножей?

Рахи моргнул, повел головой, а потом приподнялся на локте. Его темная поношенная кофта быстро становилась еще темнее.

– Давай к двери, быстрей! – выплюнул он и замахал в сторону болота.

Уля неуверенно перевела взгляд на продолжающую расширяться прореху, но Рахи умудрился добраться до нее и подтолкнул ее лодочку.

– Вперед! С этой штукой мы уже ничего не сможем сделать! Потом!

Рахи рывком поднял Улю – и откуда столько сил? – и они поспешили к двери.

Расстояние в двадцать шагов показалось Уле марафоном. Она постоянно на чем-то поскальзывалась, но старалась не оглядываться и не опускать взгляда, чтобы не узнать на чем. Рахи зажимал рукой правое плечо, его постоянно заносило. Уля хватала его за рукав и возвращала на курс.

Они врезались в дверь одновременно: пальцы Ули скользнули по ручке, повернули, дернули…

– На себя… на себя… черт…

Рахи ее, кажется, не слышал: пришлось слегка оттолкнуть его в сторону от двери, чтобы открыть створку. Рахи приложился спиной к стене и сполз чуть левее, словно не мог стоять прямо. На побелке за ним осталась бордовая линия, почти сестра тех, что алели на стреле. Уля чертыхнулась еще раз и распахнула дверь.

Болото дыхнуло на нее запахом ржавчины, незнакомых трав и отчаяния. Она сделала шаг на пробу. В едва успевших высохнуть лодочках захлюпала вода.

Свист стрел затих, но Уля не спешила оглядываться. В ушах ее билась кровь. Она снова потянула Рахи за рукав. Тот открыл глаза – когда успел закрыть и почему, почему даже сейчас улыбался? – и почти перекинул себя через край дверного косяка.

За спиной раздался рев, который мог бы посоперничать с рыком доисторического крокодила, а потом Уля захлопнула за собой дверь.

Сердце, кажется, решило победить в стометровке и разогналось так, что у нее потемнело в глазах. Хотя нет, погодите. Это была болотная темнота. Полоски света в ее офисе казались такими далекими, что походили то ли на привидения, то ли на выдуманный рассвет. Странно, но здесь уже не было слышно рева, а ведь от прорехи их отделяла всего одна довольно хлипкая дверь. Но Уля не стала проверять, в чем дело. Спасибо большое, она лучше спросит у местного эксперта.

Рахи! Уля мотнула головой в одну сторону, потом в другую. Куда он делся? Был ведь прямо перед ней! И совсем не походил на того, кто может прыгать по кочкам быстрее какого-нибудь там кролика. Или кто вообще живет в болотах?

Перед глазами Ули замелькали ржавые джинсы, потерянные кроссовки и укоризненные взгляды. Она пошла вперед и тут же провалилась в грязную воду по щиколотку.

– Рахи? – позвала она, вытянув руки, чтобы сохранить равновесие. – Рахи, ты зде…

Из темноты на нее зашипели. Уля повернулась на звук и увидела его: Рахи сидел на огромной кочке, похожей на островок, и смотрел куда-то в сторону далеких окон. Спокойный. Даже за плечо не держался.

– Рахи, как…

На нее снова зашикали, а потом Рахи махнул рукой – правой, которая совсем недавно плетью висела вдоль тела, – и жестом показал: мол, присядь. Уля послушалась – нужно было хотя бы проверить, что с его плечом. Она потянулась к потемневшей от крови кофте, но Рахи ее перехватил.

– Уже всё. Прелесть временных аномалий, – прошептал он.

Уля моргнула и вспомнила свои затягивающиеся ссадины. Вот, значит, как.

– Не есть, не спать… – начала она, тоже понизив голос.

– …только работать. Что бывает очень полезно. Например, в таких обстоятельствах.

Рахи поводил плечами – может, еще и показывая Уле, что он в самом деле в порядке.

– Зачем тогда оттолкнул меня? Спасибо, но раз это все равно бы… затянулось.

– Поверь, ты не хотела бы получить стрелу в плечо. Или еще куда, – в его пальцах мелькнула игла. – Вот поэтому мы не работаем… в одиночку.

Последнее предложение Рахи произнес почти как в трансе. И Уля его понимала.

Над болотом появились огни – еле заметные, ярко-зеленые, переходящие в желтизну. Светлячки? Прежде их тут не было. У Ули перехватило дыхание.

– Это… никогда раньше их не видела…

Она вдруг представила, как Рахи делает последние стежки над болотом – подумать только, на ее глазах могли зашить целое болото. Аккуратно запаковать во временной карман, из которого оно выпало. И болото даже не стало бы сопротивляться.

– И, надеюсь, никогда не увидишь. Нам пора.

Рахи поднялся и поковылял вперед: может, рана уже и затянулась, но полностью прийти в себя он явно не успел.

– Почему? Я бы не отказалась. В моих местах светлячков…

– Это не светлячки.

Рахи все еще улыбался, но как-то неуверенно, словно это отнимало у него немало сил. А ведь прежде казалось, что улыбаться для него – так же легко, как дышать.

Уля не переспросила – оглянулась на огни, которые, казалось, собирались в стайки. Что еще можно было увидеть над топями? Игнес фатуи, мифические болотные огни, которые заводили путников в трясину? Но Уля удивилась бы им куда больше, чем доисторическим ящерам: те хотя бы существовали, пусть и давным-давно.

Где-то вдалеке зазвонил колокол. Уля так резко мотнула головой, что споткнулась о кочку. К счастью, Рахи успел ее подхватить.

– А это что?

Тихое «маяки» могло с тем же успехом быть плодом ее воображения.

Рахи молча тащил ее за собой, с каждой секундой все прибавляя и прибавляя шагу. Далекий свет между жалюзи как будто стал ближе. Но и зеленые огни тоже.

Маяки. Для кого? Для них? Или для кого-то еще? Для кого-то, о ком Рахи не хотел говорить?

– Где они могут быть? Мои инструменты? Далеко еще?

– Следующая дверь. За следующей дверью лифт, и я…

Уля попыталась вспомнить, когда видела «кафку» в последний раз. В лифте? Или уже после, когда она, как последняя идиотка, полезла за кружкой в камеру своих пыток?

Она зажмурилась и чуть не подвернула ногу. Плохая идея.

– Хотя бы примерно. Хватит и направления.

Уля вернулась за кружкой, та выскочила из лифта, покатилась по полу и зазвенела. Звенела и катилась, катилась и звенела.

– В коридоре перед лифтом или… – Уля сглотнула. – Или в нем самом.

– Вот и славно.

И они замолчали, словно боялись потревожить окружавшую их тишину. Уля готова была поклясться, что ощущает ее кожей. По ней и мурашки разбегались – совсем не от холода и уже давно не от страха.

Впереди показались купающиеся в слабом дневном свете офисные кресла. Уля могла разглядеть даже свой стол. И дверь, совсем рядом. Осталось совсем немного!

Уля припустила вперед.

– Акулина.

Произнесенное чужим голосом полное имя звучало странно, но все же куда лучше, чем оно же из ее собственных уст. Но холодок, пробежавший по спине Ули, вызвала вовсе не странность. И даже не ровный тон Рахи. Просто тьма вокруг стала слишком уж густой. Слишком плотной. Осязаемой. Солнечная клыкастая улыбка Рахи потухла, темные глаза слегка расширились, и он выдохнул:

– Беги.

И Уля побежала. Схватила Рахи за руку – свободную, второй он держал иголку – и понеслась к двери, петляя между компьютерными креслами и падающими на пол полосками света.

Она не была уверена, что испугало ее больше: увиденное краем глаза огромное черное щупальце – нет, Уле не почудилось, такое ни с чем не спутать – или то, что Рахи посерьезнел. Уля так привыкла к его почти беззаботной уверенности, что не задумывалась, а не было ли это защитной реакцией? Или еще одной профессиональной чертой, которую в Ателье наверняка ценили? Уле отчего-то сложно было представить эту организацию полной очень серьезных агентов, готовых в любой момент толкнуть вдохновляющую речь перед спасением мира.

Она слышала только свое дыхание, треск пластика и дерева: нечто отбрасывало с дороги стулья и столы, которые разбивались о стены.

Уля не помнила, в какую сторону открывается дверь, хотя сотню раз заходила в этот офис, садилась за стол и пялилась на мигающую на пустом листе черточку. Еще одно слово. Абзац. Страница, а потом можно вернуться в привычную пустоту квартиры и шум телевизора. Там, в ее комнате, место монстров хотя бы было по ту сторону экрана.

Сквозь матовое фигурное стекло двери был виден коридор. Благословенно пустой.

Уля врезалась в дверь, и та открылась. От себя. Слава всем тем, кто может ее услышать. Они выпали из офиса, все еще цепляясь друг за друга. Уля не помнила, как смогла вскочить и захлопнуть дверь.

Воздуха не хватало. Воздуха было слишком много.

– Что это за?.. – выдохнула Уля.

– Слишком много разрывов, – выпалил Рахи, поднимаясь и окидывая комнату взглядом. Искал «кафку»! Но зачем ему сейчас пара ножниц, переговорник, игла… что там еще было в этой мешанине металлических планок? Отломавшаяся Улина «собачка», которую «кафка» решил сберечь до лучших времен? Чем все это помогло бы против…

Против чего?

Треск дерева и звон стекла заставили Улю подпрыгнуть.

Она смотрела, как черные, непроницаемо черные, словно сотканные из беззвездного космоса щупальца выламывают дверь вместе с косяком и слепо расползаются по стенам, по полу, по потолку, закрывают окна. Рахи был к ним ближе, чем она. Одно из щупальцев обвило его ногу и дернуло.

Уля, кажется, закричала. И крик ее больше походил на боевой клич.

Она видела перед собой не то самое лавкрафтианское «пока», о котором они говорили в комнате отдыха. Она видела болото и потерянные кроссовки. Слышала детские крики. Ощущала укоризненные взгляды.

Уля не знала, что она сделала. Потянула? Ударила? Она очнулась с кружкой в одной руке и рукавом Рахи в другой. Рукавом, в котором все еще была его рука и к которому, к счастью, прилагался весь остальной Рахи.

– У окна! – рявкнула она. – А я проверю…

Лифт.

Время замерло – не буквально, а как в кино. Уля всегда думала, что это преувеличение. Но именно это передавали зрительные нервы мозгу.

Уля надеялась больше никогда не увидеть этот лифт. И всегда ходить по лестнице, как в детстве, после получаса, проведенного в разваливающейся ржавой коробке. Но он был перед ей – почти похожий на сон, с блестящей в мигании ламп зеркальной крошкой. И пустой. Без металлического недоразумения «кафки».

Уля оглянулась и увидела тьму. Имя Рахи замерло у нее на языке.

Казалось, среди слепых щупальцев мелькнула смуглая рука, сжимавшая что-то металлическое. В этой вещи отразился мигающий электрический свет. Игла? Нет, кажется…

Черная плеть обвила ногу Ули, обожгла холодом и болью. Она дернулась изо всех сил, не удержала равновесие… и врезалась спиной в поручень. Внутри лифта.

По коридору все тянулись, подобно голым ветвям деревьев, тонкие щупальца, и Уля впервые видела пробегающие по ним помехи.

Створки лифта задрожали, словно готовясь прийти в движение. Уля попыталась вытянуть руку, но плечи, поясницу и ногу жгло огнем. По пальцам, сжимавшим кружку, что-то текло.

Двери лифта дрогнули сильнее и резко захлопнулись.

– Нет-нет-нет-нет, – Уля не глядя ударила кулаком по кнопочной панели, но створки больше не дрогнули. – Давай же, открывайся, железяка! Давай!

Она продолжала бить по дверям, по стенам, по всему, до чего могла дотянуться, оставляя следы болота и крови. Пока не поняла, что двери не откроются. И что лифт снова едет.

Глава 9

Уля не знала, сколько времени смотрела на закрывшиеся створки.

Лифт привычно полз вниз, а она все сидела на полу, прислонившись к задней стенке, вцепившись одной рукой в поручень над головой и не замечая, как горчичная ткань ее колготок над стрелкой темнеет от крови. Сидела и смотрела в ту сторону, где всего секунду – минуту, час, полгода? – назад стоял парень, которого она даже толком поблагодарить не успела. Не было ничего героического: он не втолкнул ее в лифт, не закрыл собой, не выпрямился во весь рост, встречая тьму грудью. Он просто не успел.

Уля влетела в лифт. Буквально. Она пыталась вырваться, пребольно стукнулась о поручень, на секунду зажмурилась, распахнула глаза…

И двери закрылись. В который уже раз? Сколько перед Улей было дверей, которые закрылись, метафорических и буквальных? Сколько было позади?..

Их почти всегда захлопывали перед ее носом – с гневом, с болью, с пренебрежением. Скольких людей она видела так в первый и в последний раз – парой кадров между секундами на то, чтобы распахнуть створку и закрыть ее? Сколько видело ее так же, размазанным раздражающим пятном? Не встречи, а утреннее телевидение.

Телевидение с небольшой толикой помех.

Под Улей хрустела зеркальная крошка, но она не чувствовала, как стекло впивается в ткань и кожу. Она словно сидела под толщей воды, так глубоко, что уши не выдерживали, да и вся Улина конструкция тоже. Как скоро она превратится в жалкое подобие себя? Превратится ли вообще во что-нибудь? Или так и будет существовать в вечном сожалении и жажде, сидя в коробке, которая оказалась слишком близко к катастрофе?

Уля даже не знала, была ли эта катастрофа природной. Может, все это – тоже дело рук людей. В конце концов, человечество преуспело в умении вредить себе.

Она фыркнула. Это ведь тоже не имело значения. Сейчас было абсолютно неважно, откуда взялись прорехи: они уже добрались до ее жизни. Впрочем, не каждая ли жизнь щеголяет парочкой таких? Не провалов во времени, хотя бывает и такое, а именно прорех. Без всяких странных ударений. Не с большой буквы. Финансовых. Личных. Любых других.

Свет продолжал мигать. Уля опустила голову, уткнувшись в колени, словно решила перевести дух после долгого забега. Может, она не выходила из этого лифта? Может, никто в него не входил? Просто подачу галлюциногенного газа наконец отключили, потому что ученые удовлетворились полученными данными.

Она никогда не мечтала превратиться в объект SCP. Даже в самый безопасный, вроде того человека, прыгающего между мирами. (Безопасный для остальных, не для него.) Это было бы жестоко, но не удивительно. Это было бы куда понятнее, чем рвущаяся ткань Мироздания и льющееся сквозь нее время. Это…

Уля содрогнулась и скосила взгляд на ту ногу, по которой прошлось щупальце. Сейчас, когда она пыталась их вспомнить, они казались сделанными на скорую руку бумажными аппликациями.

К старой стрелке на колготках прибавилось еще несколько таких же поменьше. Кожа между цветными нитками покраснела, словно от ожога. Уля аккуратно коснулась ноги пальцами и тут же их отдернула. Она ничего не почувствовала. Совсем ничего, даже прикосновения своих не подстриженных вовремя ногтей.

Уля попробовала еще раз. Впилась ногтями сильнее. Нажала еще. И еще.

Отняла руку и увидела среди нитей белые полумесяцы следов.

Ничего.

Может, это был конец. Радовалась ли Уля ему? Конец, каким бы он ни был, означал «больше никакой неизвестности». Было в этом что-то успокаивающее. И в то же время…

Ха, время. Когда его не хватает, ты словно марафонец, не рассчитавший своих сил. Но когда его слишком много, когда у тебя есть все время на свете, но нет ничего, что ты мог бы с ним сделать…

Уля никогда не думала, что утонет во времени. Она не думала даже, что это возможно. Только не здесь, не в этом городе с его новостройками, старыми кладбищами, гремящей железной дорогой и пустыми перекрестками. Не здесь, где есть куда более реальные возможности. Есть выбор, пусть даже лишь между утренним шоу и утренней газетой. Уля все равно делала то, что ей нравилось. Нравилось ведь? На самом деле?

Она откинула голову и, не рассчитав расстояние, ударилась о стенку. В глазах слегка потемнело, и на мгновение Уля вся превратилась в страх – тот самый древний страх перед темнотой, который не изменился за тысячи лет эволюции.

Уля схватилась за голову. Новый росток боли расцвел на ее многострадальной голове, и Уля зашипела, а потом заморгала: она снова видела мерцающий свет, осколки, свои ноги и… кружку. Она совсем забыла о кружке. А та о ней, судя по всему, совсем не забыла.

Все такая же белая, такая же керамическая. Якорь из мира, о котором Уля почти забыла, хотя бродила по собственному офису всего несколько… чего-то там назад.

Сейчас в желтоватом свете лифта весь тринадцатый этаж казался сном. И синий поезд за окном, и гигантский белый крокодил, и оградка на ступенях, и тем более огни над болотом. И Рахи… Рахи со своим Ателье тоже.

Может, они и были сном. Но Уле они казались теперь слишком реальными. Чем-то первым по-настоящему реальным за долгие годы. Тем, за что хотелось схватиться.

Уля попыталась разжать пальцы – они намертво вцепились в ручку кружки. Легче, наверное, было вырвать ее с корнем и только потом отцеплять пальцы. По одному.

Выдох, выдох. Глубокий вдох. И такой же глубокий выдох.

Уля дышала, не отрывая взгляда от своих побелевших пальцев. Что еще делать, когда ты весь превратился в панику, почти растворился в ней, но даже не заметил этого.

Странно, что паника походила на болото. Или нет, совсем не странно.

Уля едва могла сосредоточиться на дыхании. И где только голоса в твоей голове, когда они так нужны?

Ей удалось разжать мизинец. Победа! Уля захлебнулась глотком счастья. Или это все еще была паника? Разобраться в собственных эмоциях порой так сложно, не правда ли? Уля застревала в лифтах и боялась их. Уле нравилось смотреть на кирпичные стенки, мелькавшие мимо, пока лифт двигался. Уля хотела кофе.

Безымянный палец последовал за мизинцем. Уля улыбнулась уголком рта, пошевелила пальцами, просто чтобы проверить, что они функционируют. Она все еще чувствовала онемение, но не только его.

Отколотый краешек кружки вдруг подернулся рябью. Уля моргнула. Недовольно уставилась на него, словно бы подначивая: ну давай, попробуй проделать это еще раз.

Помехи вернулись. Уля дернулась и снова ударилась о поручень. Разжала пальцы.

Кружка стукнулась о ее колени, угодила в кучу осколков и осталась лежать там, побежденная и подозрительная.

Уля потерла ушибленный затылок – вроде бы никакой шишки, подтянула ноги под себя, подальше от злополучной кружки, и уставилась на нее в ожидании. Что она будет делать теперь? И что с ней случилось? Остаточные симптомы от пребывания в ней «кафки»? При условии, что все это было на самом деле.

Раздался еле слышный треск, и Уля по инерции склонилась вперед, оперевшись на ладони. От отколотого краешка кружки пошла трещина. Еле заметная, совсем крошечная и наверняка никак не отразившаяся на внутренней ее стороне. А потом она снова зарябила: мигнула малиновым и голубым, словно кто-то настраивал на ней резкость.

Уля затаила дыхание. Она ведь стукнула своим единственным оружием по щупальцам? И даже не один раз? Кажется. И теперь что, они забирали у нее кружку?

Ну уж нет.

Уля осторожно протянула руку, замерла на секунду, а потом взялась за гладкую ручку снова. Притянула кружку поближе, так, чтобы трещина оказалась на уровне ее глаз.

Помехи появлялись бессистемно – в непредсказуемом ритме, как у мигающих под потолком лампочек. Закономерность смог бы уловить только суперкомпьютер. Один такой, пусть и не совсем супер, ждал Улю где-то позади (впереди?), в офисе, из которого она вышла, даже не подозревая, что больше туда не вернется.

А что, если…

Уля коснулась трещины мизинцем. Ничего. И снова ничего. И еще капелька ничего. Но стоило появиться помехам, и палец словно окунули в морозильную камеру для требующих особого отношения лабораторных ингредиентов. Для цивилизаций, рождавшихся из глины. Кожа на пальце покраснела. Уля обожглась о недовольную Вселенную.

Она не знала, что в нее в тот момент вселилось, но склонила голову и легонько обхватила мизинец зубами. На коже остались белые следы. Палец ничего не почувствовал.

Уля постаралась не представлять, как окруженный щупальцами и помехами Рахи немеет в шаге от своих швейных инструментов. Как успевает схватить то, что первым попалось под руку – пусть это все-таки были ножницы, они ведь созданы, чтобы резать? Как сносит несколько тонких ветвеобразных паразитов, но вокруг него вырастает целый лес. Как… Уля постаралась еще сильнее, но в голове ее настойчиво билась мысль: «С их точки зрения, если она у них вообще есть, паразиты вовсе не они».

Она аккуратно взяла кружку обеими руками и продолжила наблюдать за танцем помех.

Лифт все спускался. Где-то за его стенками тихо шуршали механизмы, и их шум сплетался с биением сердца Ули.

* * *

Умирать было трудно.

Уля всегда думала, что нет ничего легче. Или, по крайней мере, что жить гораздо труднее. Но Вселенная не переставала бросаться в нее сюрпризами. Или кто там за все это отвечал? Случайность?

Можно ли это было назвать принятием? Пожалуй.

Уля улыбнулась: вот и все пять стадий пронеслись. Всего ничего. Нужно было только подождать пару вечностей. Или пару пар? Правда, депрессия вышла активной: пришлось знатно побегать. И слишком много всего увидеть. Половину Уля предпочла бы забыть. И отдала бы всё на свете, чтобы запомнить вторую половину. Ладно, может, не всё: к белой кружке она слишком уж прикипела и не была уверена, что сможет с ней расстаться. И пусть кружка слегка поломалась в межпространственной катастрофе. Может, ее можно починить. Заклеить межпространственным пластырем. Или, что вероятнее, зашить. Уля шила неважно – в последний раз пыталась поставить заплатку на любимые джинсы, получилось не очень: кое-где она съезжала, на поворотах торчали лишние нитки. Но она была не против поучиться. Если быть достаточно упрямым, можно научиться даже такому.

Если перестать врать самой себе, можно наконец начать учиться хоть чему-нибудь.

В одной из любимых песен Ули пелось о том, что день всегда наступит. Что если пойти на восток от солнца и на запад от луны, по спрятанной тропе, то окажешься у конца всего на свете. Но не один. И что дни свои нужно использовать с умом[3].

У нее было все время в мире. И она ничего не могла с ним сделать. Ничего, кроме попыток… изменить хоть что-нибудь. Но куда они ее приводили? К началу. К трагедии.

К тому, о чем она пыталась забыть. От чего закрывалась стенами. Створками. Ха!

Могла ли она сдаться?

В лифте не было востока и запада, восходов и закатов. И спрятанная тропа тоже вряд ли была. Но конец света… О, Уля смотрела прямо в десятки его светящихся глаз. И она была не одна.

Уля поднялась. Стряхнула с юбки зеркальную крошку. Провела рукой по волосам и поняла, что потеряла заколку еще где-то там, на этаже. Может, она сиротливо тонет в болоте. Или ее проглотил крокодил – оставалось только радоваться, что это не часы, а Уля не собиралась становиться пиратом. Хотя кто знает. Будущее – та его часть, за которую Уля все еще хваталась, – было полно неизвестностей. И не каждая была ужасной.

Пришлось скрутить волосы в жгут и завязать узлом – пусть он скоро развяжется, но пока хотя бы пряди не будут лезть в глаза.

Панель с кнопками оставалась безжизненной. Люк маняще темнел у Ули над головой. Она подняла взгляд.

Может получиться.

Уля точно знала, что может добраться до люка, пусть это и довольно сложно: снова придется повиснуть над зеркальным морем, но после доисторического океана, крокодильей пасти, стрел и щупалец это не так уж и страшно. С кружкой в руке, конечно, будет еще сложнее…

Уля опустила взгляд на колготки, стащила с левой ноги лодочку и начала вытягивать из стрелки горчичную ниточку – чтобы привязать кружку к петельке на юбке. Нитку пришлось сложить несколько раз, но она все равно была слишком ненадежной. Уля мотнула головой и фыркнула.

Блузка? Что ж.

Уля много раз видела, как персонажи фильмов разрывают рубашки на тонкие полоски, чтобы благородно обработать чужие раны, или связать части плота, или… для менее разумных вещей. Со стороны все выглядело довольно просто, но Улина блузка отказывалась сотрудничать с фильмовыми реалиями: то ли была слишком крепко сшита, то ли материал, пусть и тонкий, был все-таки слишком плотным.

Что оставалось? Юбочная подкладка? Уля попробовала оторвать кусочек от нее. Подкладка оказалась даже хуже блузки.

Выдох, выдох. Вдо-о-о-ох. Вы-ы-ы-ыдох.

Оставалось лезть с кружкой в руках. Добраться до люка. Понадеяться, что помехи повлияют на болты разрушающе или хоть как-то ослабят их. И когда Уля выберется на крышу лифта… она хотя бы увидит горизонт. Или его отсутствие.

Уля стиснула кружку в левой руке и приготовилась подтягиваться на поручне, а потом застыла. Она ведь могла держать ее за ручку в зубах! Расположить помехами наружу, и вуаля!

Уля переложила кружку в другую руку, прицелилась и ловко ухватила ручку зубами. Пошевелила головой, чтобы проверить, не уронит ли. Керамический изгиб неудобно врезался в нёбо, и надолго Улю вряд ли хватило бы. Надо было спешить.

Уля вытащила кружку изо рта и, подвигав челюстью, вложила обратно. Зацепилась руками за поручень, подняла ногу…

Свет погас.

Уля чуть не упала: проскакала на ноге куда-то в сторону, врезалась в стенку, выронила кружку и зашипела – зеркальные осколки впились в ее босые стопы.

Страх перед темнотой вернулся, но Уля знала, что скоро привыкнет к ней. Оставалось надеяться, что этого хватит, чтобы добраться до люка. А прежде найти кружку и подождать, пока порезы на ногах перестанут пульсировать. Но сначала нужно было вытащить осколки и отыскать лодочки…

С зеркалом она разобралась довольно быстро, а вот привыкать к темноте глаза не хотели. Уля не видела собственной вытянутой руки, да что там – не видела даже, как машет пальцами перед самым своим носом. Навязчивые мысли шептали о том, что это не просто тьма. Это та самая тьма. Из прорехи.

Как думаешь, Уля, что случится с человеком, вокруг которого распахнет пасть голодная черная дыра? Даю подсказку: ничего хорошего.

Но время шло, а из тьмы ничего не появлялось. После нескольких заходов очень аккуратного рукоприкладства Уля отыскала лодочки. А вот кружки нигде не было.

Пару раз Уле показалось, что где-то впереди мелькают помехи, но, стоило пошарить там руками, пальцы натыкались лишь на стекло. А еще в лифте вроде бы стало душно. Но воздух не должен закончиться. Ведь не должен? Где бы она ни была, что бы с ней ни случилось, лифт продолжал двигаться внутри шахты, и воздуха там было если не навалом, то достаточно.

Впрочем, если Уля все-таки умерла…

Нет.

Она задрала голову: еле слышные звуки механического движения превратились в музыку сфер. В Планетарную сюиту Густава Холста. Ненаписанную мелодию номер десять, «Фаэтон», планету, от которой остался только вечно кружащийся пояс астероидов.

Уля перестала слышать стук своего сердца. Его вдруг выключили, как надоевшую песню. На мгновение ей показалось, что стены исчезли: на их месте поднялись загнутые металлические остовы, словно оставшиеся от взрыва. А за ними… за ними сотней звезд сиял космос. Что-то такое Уля увидела бы, будь она в самом деле в книжке Родари. Но стоило моргнуть, и звезды исчезли, сердце снова забилось, а тьма вернулась – накрыла волной.

Тьма – не всегда что-то плохое. В конце концов, без нее мир был бы совсем другим. Без нее и люди были бы другими – если бы вообще были. Темнота бывает уютной и безопасной: поддерживающими тенями позади нас, снизошедшим сном после долгого дня, местом, которому можно поведать свои секреты. Но эта тьма была другой. Холодной и безразличной.

Сражаться с темнотой можно не только с помощью огня. Любая тьма боится определенности. Она боится, как и все остальное на свете, что ее объяснят и она перестанет быть неизвестностью.

Уля открыла рот. Провела языком по зубам. В темноте они казались горными хребтами, которые выдали Уле по ошибке вместо рядов акульих резцов, подходивших ей куда больше. Вдох. Выдох.

Слова не клеились.

Что-то было во всем этом неправильное – что-то кроме падающего в никуда лифта, путешественников во времени и реки времен. Что-то, вертящееся на языке. Подкатывающее к горлу, словно…

В темноте лифта раздался гулкий стук. Кабину качнуло – и Улю вместе с ней. Где-то глубоко в толще воды затонувший корабль готовился завалиться на бок и упасть еще ниже.

Уля отпрянула в сторону, снова угодив руками на осколки, но на этот раз хотя бы не треснувшись затылком о поручень.

Что-то упало на крышу лифта. Что-то прямиком из фильма ужасов, и, если ты не увидишь его, то так и погибнешь в страхе.

Уля выпрямилась и прислушалась. Над люком действительно что-то двигалось.

Лифт мог остановиться в любой момент. Он уже проделывал это, когда Уля познакомилась со спешащей на интервью рукодельницей и когда оказалась в своем расходившемся по швам офисе. Может, он сделает это снова. До того как сквозь потолок прорвется тонкое лезвие щупальцев.

Наверху что-то бряцнуло, и Уля захлопнула рот ладонью – вдруг ее не услышат и оставят в покое? По потолку снова ударили. Раз, другой, третий. Звук был таким, словно кто-то – или что-что – очень хочет войти. Наверное, так же сильно, как Уля хочет отсюда выбраться.

Стук повторился. Сердце Ули панически колотилось, и сквозь пульс, забивший ее уши, она пыталась понять, продолжает ли спускаться лифт или…

Через мгновение Уля поняла две вещи.

Лифт все еще двигался.

Стучали по люку. Или в люк, если это был кто-то вежливый.

(Уля сомневалась, что щупальца обладали хоть какими-то манерами.)

И Уля ответила: ударила костяшками пальцев по стенке. Несильно.

Может, стоило повторить, чтобы ее услышали наверняка. Или молчать, чтобы не услышали никогда. Не добрались и не переварили, не оставили онемевшей, вне времени, вне пространства, вне чего бы то ни было.

Стучавший повторил ее ритм, а потом Уля услышала голос. Вернее, интонацию.

Кто-то был вне лифта, и этот кто-то пытался с ней заговорить. Совсем как тогда, давным-давно, до тринадцатого этажа и нитей, и крокодилов, и улыбок. Когда Уля начала сходить с ума. Когда Уля связалась с Ателье. Она подскочила на месте, положила ладони на стены и обошла лифт, прислушиваясь. В одном из углов голос звучал громче. В одном из верхних углов, но это было неудивительно.

Ей, кажется, задали вопрос. Уле хотелось ответить, но она боялась, что тьма сожрет ее собственный голос.

Она снова стукнула по поручню. Ей ответило металлическое эхо люка.

Следующая фраза была длинной – Уля ловила неразборчивое бормотание так жадно, словно оно было бодрящим, горьким и с пенкой. Как кофе.

А потом голос затих.

Уля брякнула рукой о поручень. О стену. Прислушалась. Повторила. Тишина.

Но когда Уля уже решила, что все это ей показалось, сверху раздался ужасный, похожий на стон, скрип. И она смогла разглядеть свои руки.

Тьма стала менее густой, и глаза ее различили очертания поручня, кучки осколков и даже наполовину погребенную под ними кружку.

Уля запрокинула голову: скрип нарастал. Болты медленно поворачивались – кто-то отвинчивал люк. Раздался предупреждающий окрик – Уля все еще не различала слов, но поняла, что лучше отойти в сторону.

Болты падали один за другим: Уля переставляла ноги так, будто очень медленно училась вальсировать. Как когда-то в школе, в зале, где тоже было полно зеркал и поручней. Несколько минут позора на сцене. Слишком узкое платье, в котором двигаться было так трудно, будто Уля была русалочкой, разменявшей хвост на ноги. Совершенно зря.

Люк приподнялся, но тут же хлопнулся обратно. Слишком тяжелый. От удара лампочки ожили: электричество пронеслось по ним, подобно ударившей в мельницу молнии. Они все еще мигали, но этого было достаточно.

Лодочки ударились о стену – Уля выбросила их, не глядя, подтянулась на поручне, привалилась к металлу. Почувствовала его прохладу кожей – часть блузки выправилась из юбки и задралась. Уля поскользнулась и чуть не ухнула вниз, но удержалась. Перевернулась. Зацепилась за край ненадежной арматуры под разбитым зеркалом. Добралась до люка. Выкрикнула «Тяни!» и навалилась на темный край.

Люк поднялся еще раз – Уля успела разглядеть очертания чего-то мешковатого, – а потом упал. Уля еле успела убрать пальцы и нащупать хрупкие арматурные ребра. Голос опять заговорил, и Уля отчетливо слышала над головой тяжелые шаги.

Человек. Или что-то достаточно человекоподобное для такого ровного ритма.

Уля понадеялась, что это Рахи. И тут же удивилась этой мысли, хотя было ли в ней что-то удивительное? На самом деле?

Металлические прутья медленно прогибались. Уля смотрела вниз, на усеянный зеркальными осколками пол – в них отражался потолок, который, казалось, теперь грозился взять Улю в тиски. Волосы вырвались из наспех свернутого узла, прилипли ко лбу, закрыли обзор. Уля приподняла голову, сжала зубы и дотянулась до люка.

– Тяни!

Шаги над ней ускорились, и люк начал поддаваться. Все Улино дыхание, казалось, стремится вверх, по ее рукам, и, подобно пару в машине, придает ей сил.

Что ж, паровой двигатель на ее месте справился бы куда лучше. Уля закрыла глаза и, кажется, зарычала.

В нос ударил стойкий запах позеленевшей воды. Где-то близко, слишком близко проснулась лампочка, и темнота под веками сменилась красным светом.

Через мгновение пальцы Ули наткнулись на пустоту. В животе появилось то странное чувство, похожее на бабочек, но на самом деле означавшее, что земля уходит из-под твоих ног в отнюдь не романтическом смысле.

Осколки усеяли ее руки и левую сторону лица: она не успела закрыться. У нее было все время на свете, но Уля не успела.

Боль походила на старого друга, с которым ты давно не виделась. Забыть черты его лица – легче легкого, как и его слишком высокий смех, и дурную привычку издавать этот странный довольный звук всякий раз, как он делает глоток. Вы оба изменились за годы, но время сгладило углы, оставило почти только хорошее. Впрочем, невыносимую боль забыть легко. Весь твой организм старается тебе в этом помочь. И всякий раз вновь проваливаясь в агонию, будь то сломанная рука или падение на бетон с высоты собственного роста, ты говоришь себе, что в этот раз не забудешь. Не забудешь и потому будешь осторожна. Ты все равно забываешь. Люди не созданы, чтобы доставать из памяти подобное. И вы с болью снова встречаетесь, и ты клянешься еще раз, чтобы только нарушить свою нерушимую клятву.

Уля, кажется, отключилась. Она не знала, надолго ли. Знала только, что, когда открыла глаза, внутри раскаленными металлическими змеями расползалась боль, в ушах звенело, и сквозь звон прорывалось ее имя:

– Уля! Уля, ответь, давай же!

Уля шевельнула головой и застонала: нижнюю челюсть будто защемили плоскогубцами в том месте, где она соединялась с верхней. Хотелось поправить ее, поставить на место, но Уля не могла поднять руку.

Свет мигал. Он расплывался перед глазами так, будто Уля оказалась в гигантском аквариуме. Она хихикнула: это подходило ко всей теме со щупальцами. От смеха где-то меж ее лопаток словно взорвался маленький атомный реактор.

Уля провела по зубам языком и ощутила вкус металла. Внутренности обожгло, и Уля скрючилась, стараясь то ли унять разливающуюся волну, то ли оставить себе, уничтожить в зародыше. Значит, тогда ей просто повезло. Она уже падала, но смогла подняться. Сейчас это казалось таким же вероятным, как то, что Уля откроет глаза, и рядом будет стоять белая кружка с дымящимся свежим кофе. Пусть даже из той дешевой кофемашины.

Знакомый запах защекотал ноздри, и Уля приподнялась.

Она была огромным земляным плато, куском давно разрушившегося континента, по краям которого кипела лава. Но она была. И это было самым главным.

Прошла сотня лет. Уля моргнула.

Прошла еще тысяча, и Уля вытянула перед собой руку с обожженным мизинцем. Им она все еще ничего не чувствовала.

– Уля! Уля, все будет…

Она не услышала, как будет это «всё», но ей понравилось, что оно будет – мифическое будущее, составленное из осколков не только злого тролльего зеркала.

Зеркало, чтоб помнить. Зеркало, чтобы забыть. Зеркало, чтобы путешествовать…

Перед самым ее носом клацнули громадные челюсти крокодила. Уля отмахнулась от них, как от мухи. Прищурилась и поняла, что никакого крокодила в лифте быть не могло. По крайней мере, пока.

Кружка белела в углу. Лампочки подмигивали Уле. Чего они от нее хотели?

Уля надеялась, что не ту самую статью, которую она так и не закончила. О чем она вообще была? О цирке?

Нет, погодите, точно не о нем, она была… О людях! Кажется. Да, там точно были люди. Но какие? Знала ли их Уля? Могла ли она вообще узнать их до конца?

Уля часто заморгала и опустила руку прямо в груду кусочков зеркала. Нахмурилась.

Все вокруг плыло.

– Уля! Здесь, навер…

Уля запрокинула голову так резко, что услышала, как где-то в ее позвоночнике сыплется песок. Плохой знак. Плохой ведь?

Она потерла шею рукой, и… хэй! Вторая рука ее тоже слушалась!

Уля выдохнула. Подняла взгляд и уставилась туда, откуда недавно смотрело на нее собственное отражение.

Там, в прогале люка, было темно. Квадрат пустоты обрамляло электрическое сияние из лифта, и Уля разглядела ботинки с плотной подошвой, зашнурованные каким-то незнакомым ей способом. Разглядела пальцы, чуть вьющиеся волосы неопределенного цвета и линию челюсти. Так дети (да и не только они) рассказывали страшные истории: включали фонарик, держа его на уровне сердца, и направляли луч вверх.

Так делали в лагере на озере, куда Уля ездила каждое лето, пока его не прикрыли после того, что случилось с их вожатым. Так делал и сам вожатый, но всякий раз, как Уля пыталась представить его лицо, она видела только темные озера на месте его глаз. Что он увидел перед самым концом? Закрывающиеся двери метафорического лифта, из которого так и не сумел выбраться?..

Некто в люке не был монстром. Почти наверняка. Да и страшного в нем было только то, что…

Уля прищурилась.

– Знаю, это не то, что тебе хотелось бы услышать, но у нас не так много времени.

Уле хотелось ответить, что нет, как раз против этой фразы она ничего не имеет, потому что у нее было все время на свете, и хоть какое-то подобие дедлайна стало бы освежающей переменой.

Дедлайн.

Та леди в лифте так переменилась, когда услышала о нем. Словно это было запретной темой. Опасной темой. Опасной работой. Что значит дедлайн для тех, кто латает само время? Что ждало в конце дедлайна Рахи? Успел ли он?

– Как вам тут вообще работается?

– Если честно, довольно скучно.

– Я вам не верю!

Уля сглотнула. Льющееся на тебя время совершенно точно не было скучным.

– Уля!

Она даже не заметила, что опустила голову. Из носа на блузку капала кровь. Уля проследила за тем, как алое пятно на ее груди расползается все шире и шире. Ну и ладно. Ей давно пора было купить новую рубашку. Может быть, черную. Или цветную. Почему бы и нет?

– Уля!

Она снова подняла голову. Закрыла лицо растопыренной ладонью, потому что вернулись к жизни лампочки, светившие ей прямо в глаза.

– Можешь подняться?

Голос звучал знакомо. Не так, как если бы Уля слышала его в офисе или, скажем, на постоянном маршруте автобуса, а так, как если бы он ей снился.

Уля почувствовала под рукой холод поручня. И когда он успел стать таким холодным? Подниматься было куда сложнее, чем проходить стадии принятия. Может, Уля и ошибалась, но в тот момент это казалось единственной существующей в мире истиной.

Голос замолчал, и Уля поняла, что ей его не хватает. Она хотела это озвучить, но вместо этого издала очередной стон.

– Ладно, забудь, забудь обо всем, что я… не торопись!

Уля была не согласна: взрыв внутри нее с каждой секундой все больше стихал, и она начала дрожать. В лифте ощутимо похолодало. Она ничего не знала о системе отопления, вентиляции и всего остального устройства лифта, но за все то время, что Уля провела в этой коробке, здесь ни разу не было настолько холодно.

Наконец Уля выпрямилась. Отсюда осколки казались горами щебня. Должно быть, именно так ощущала себя Алиса, откусившая не от той стороны волшебной сыроежки.

Чем она занималась перед тем, как столкнулись континенты?

Ах да. Открывала люк. Уля снова подняла голову и посмотрела в бездну.

Бездна посмотрела на Улю в ответ ее же глазами.

– Эм… привет? – неуверенно раздалось сверху.

Боль отошла на второй план. Уля вдруг с дикой четкостью осознала, что смотрит на саму себя. Не на зеркальную Улю, застрявшую вместе с ней в лифте. А на Улю, которая выбралась. Уля открыла рот. Закрыла его. Схватилась дрожащими руками за юбку, смяла ткань и подумала: «Ну конечно».

– Я сказала, что ты можешь не торопиться, но соврала, прости, – сказала Уля… нет, Акулина, потому что Уле нужно было как-то… нужно было как-то отличать ее от себя. Акулина сморщила нос, и Уля невольно провела пальцами по своему. – Времени у нас в самом деле не так много.

Акулина начала говорить. Уля пыталась и не могла с этим справиться.

В темноте шахты – или что было там, над падающим в бесконечность лифтом? – Акулину было довольно сложно разглядеть. Уля уставилась на ботинки, которых в ее шкафу определенно не было: осенью и весной она носила старые, древние почти, но идеально сохранившиеся полусапожки на небольшом каблуке. Одна из самых удачных инвестиций Ули в дорогую обувь.

Сколько Акулине лет? Спит ли она все еще на брошенном у стены матрасе? Нравится ли ей ее работа – где вообще она работает? Работает ли? Красит ли волосы? Забыла ли… нет, часто ли думает о том корпоративе, о сарае на обрыве, о болоте и об… Уля сглотнула. Об исчезающей в гуще щупальцев чужой руке. Выросла ли она хотя бы на сантиметр? Дописала ли ту злополучную статью? Выпила ли кофе, в конце концов?

– …я знаю, что ты мало что услышала, потому повторюсь: мы с тобой не останавливаем Биффа Таннена[4], время работает немного иначе. По крайней мере, здесь, с нами обеими. Можешь мне верить – я сама все это пережила.

Акулина щелкнула пальцами, и этот жест тоже был для Ули совсем незнакомым. Но она знала, что частенько подбирала чужие привычки. От кого ей досталась эта?

– Я… да, я слышу. – Уля кивнула, словно в трансе. – Мы – не Марти Макфлай[5].

А жаль. С линейным временем разобраться было бы куда проще.

– А жаль… – эхом отозвалась Акулина, а потом добавила: – Я могла бы справиться одна, но возникла небольшая проблема… Впрочем, я не могла справиться одна, я ведь помню, как все случилось. Но, знаешь, надежда умирает последней.

Уля распрямила плечи – те сопротивлялись, как изломанные спицы зонтика. И почти встала на цыпочки, чтобы удостовериться: в руках Акулины она видит именно то, что видит. Акулина заметила это и перевела взгляд на собственную руку.

– Ах, да, конечно. – Что-то по ту сторону люка зашуршало, потом стукнуло, и следующее слово раздалось как будто бы из еще более далекого далека. Возможно, даже прекрасного и жестокого. – Вот.

Акулина встала на колени. Игла в ее пальцах отразила мигающий свет лампочек.

Уля могла бы задать ей миллион вопросов (опять это невообразимое слово! «Миллион!»). Даже если у них совсем нет на это времени. Но, скорее всего, Акулина ни на один не ответит.

– Я думала… – Уля сглотнула, и горло обожгло, будто она была цирковым глотателем шпаг. – Я думала, сотрудники Ателье не работают в одиночку.

– Кто тебе сказал, что я на них работаю?

Уля выгнула бровь и кинула на саму себя многозначительный взгляд. Рахи попросил ее запомнить вопрос об агентах. О том, как Ателье набирает сотрудников. Теперь она была почти уверена, что люди, столкнувшиеся с прорехами раз, тянутся к ним и дальше. Как магниты. Как сумасшедшие. Как те, кто заглянул за изнанку Вселенной, а видеть изнанку могут лишь те, кто ее зашивает.

– А я и забыла, как быстро схватываю.

Уля прищурилась.

– Ты не настолько меня старше.

– И разве это тебя не радует?

Акулина улыбнулась. Той самой беззаботной улыбкой, которую Улю видела на тринадцатом этаже.

– А Рахи?.. – начала было Уля, но Акулина перебила ее.

– Спросишь у него сама.

Уля не замечала этого прежде, но на ее плечах возвышалась гора. Она поняла это только сейчас, когда груз оползнем сбежал с нее и рассыпался по полу лифта, смешавшись с зеркальными осколками. Ей, кажется, даже стало легче дышать. Впрочем, может, это просто срослись ребра и затянулись пробитые легкие. Уля сделала вдох на пробу. Два коротких. Один длинный. И еще один длинный.

– …придется штопать тебе.

– Что?

Вопрос слетел с зубов Ули вместе с клацаньем и облачком пара.

Здесь не могло быть настолько холодно. Где она оказалась, в чертогах Снежной Королевы? И что, ей следовало собрать из осколков слово «ВЕЧНОСТЬ»? Хотя вечность прекрасно справлялась и без Улиной помощи.

– Это не так сложно, как кажется, – произнесла Акулина и поднялась во весь рост.

Уля знала: она соврала. Не потому что знала себя как облупленную: ее предал голос, который Уля обычно слышала изнутри. Снаружи он звучал совсем по-другому: не лучше и не хуже. Просто… более реально.

Уля вспомнила о нитях. Конечно, она вспомнила о нитях.

– Нам придется… говорить?

Акулина молчала так долго, что Уля подумала, не кинуть ли в нее кружкой. Или нет, может, лодочкой. Обувь было не так жалко. И был шанс, что ее Уле вернут в целости и сохранности, даже если она попадет в цель.

Что там говорил Рахи о нитях?

…не вспоминать о том, когда видела его в последний раз… об этом она бы тебе не соврала… не соврала ведь?..

Нити мыслей, нити разговоров… Уля не могла вот так сразу придумать еще хотя бы одну. Рахи пошутил про свитые из брака веревки, но это ведь только шутка?

Любимые метафорические нити. Подойдут ли более буквальные? А настоящие?

Уля нашла взглядом горчичную ниточку, которой хотела привязать к поясу кружку, – та вилась по полу лифта, подобно миниатюрной реке.

– Я буду говорить, – наконец ответила Акулина. – Но тебе необязательно успевать за мной. Я шью не разговорами. И ты не помешаешь мне, поверь. Но… черт…

Уля неловко переступила с ноги на ногу. Акулина так низко нависла над открытым люком, что пришлось отвести взгляд. Когда отражение живет собственной жизнью, это не то, к чему стоило бы привыкать.

– Я думала, что разрыв закончится по эту сторону. – Акулина хмыкнула. – Представляешь? Я ведь помню, что мне пришлось делать последние стежки в самом лифте, немного нечетко, но помню. И все равно надеялась…

Акулина покачала головой. Волосы она успела убрать наверх, но несколько прядок выпало при движении.

Уля охнула. Часть волос – ее будущих волос – попала в лифт, прошла через невидимую границу и тут же рассыпалась. Не пеплом. (Не думай ни о чем, что начиналось бы на букву «п»).

– Дьявол! – Акулина отпрянула от края. – Видишь, почему тебе придется мне… себе… нам?.. – Акулина повторила то самое упражнение с дыханием и продолжила: – Всего пару стежков. И, смотри, прямо перед тобой – доказательство того, что у тебя все получится!

Уля подумала о том, что поверит в это, только когда двери откроются и она встретит в офисе людей. Знакомых. Давно знакомых. А может, и тогда ей придется найти доказательство получше. Иногда кошмары только и ждут того, чтобы ты расслабился.

– Как… – Уля прочистила горло, но Акулина не дала ей договорить.

– «Кафка». Потревожила крошечную, почти незаметную прореху, из которой капало по секунде в десятилетие. И вот ты уже во временной пропасти, которая зациклилась сама на себе. Неудивительно, что такая штука наделала вокруг себя немало хаоса.

Акулина, конечно, знала, о чем ее спросят. Хотя о чем еще Уля могла спрашивать? То есть «кафка» была в лифте все это время? И не чья-нибудь, а именно Рахи, который умудрился забыть инструменты в офисе? Он ведь сказал, что чувствует свой швейный наборчик. Интересно, как именно? Похоже это на магнетизм, или на запах, или просто на интуицию?

– Но он ведь… он ведь видел меня впервые? То есть как это вообще?..

Акулина бросила вниз быстрый взгляд, в котором Уля все равно смогла уловить наигранную укоризненность.

Ну конечно. Время – это не линия. И даже не слои в прямом смысле слова, хотя прорехи было легче визуализировать именно так. Временные слои одного географического положения.

Уля находит «кафку» и звонит в Ателье. Рахи узнаёт свои инструменты и прыгает в самую гущу разрывов. Уля попадает в лифт, и тот больше не разбирает времени, он просто движется, просто падает, просто все больше вязнет в пустоте.

Уля словно двигалась по кольцевой в метро. С парой случайных остановок.

Но откуда тогда взялась «кафка»? И та великанша? Тоже случайная попутчица?

– Я знаю, что ты думаешь про Геллу.

Акулина чуть повернулась и недовольно рыкнула. Уля с удивлением поняла, что она уже начала штопать. Сверху вниз, быстро-быстро, то и дело отходя в стороны, словно разрыв вился руслом горной речки.

– Отсюда не видно, но она слепила часы с крылышками и мне. Всем такие лепит. Не удивлюсь, если однажды эта штука станет их официальным талисманом. Ребят из будущего, которые могли бы это подтвердить, пока не встречали, хотя, казалось бы…

Уля не могла отвести взгляда от… собственных рук, которые ей пока не принадлежали. Ох уж эта ментальная гимнастика. Акулина шила так, словно делала это очень давно. Но ведь это не могло быть правдой? Она ведь не успела так уж сильно измениться.

– Гелла, кстати, никогда не перестанет благодарить тебя за тот совет, так что готовься. – Акулина улыбнулась, и Уля подумала, что никогда в жизни так широко не улыбалась, в основном из-за стеснения. – Хотя дело, скорее, не в совете, а в том, что ты с ней вообще заговорила. Помогла расслабиться. И без нее они бы не выдернули Рахи, когда он…

Акулина замерла на полуслове и замялась.

– В общем, передай ей огромный привет. – Она опустилась на колени и продолжала шить, все ниже, ниже и ниже. – И этому оболтусу тоже.

Но если та женщина в безумном самодельном костюме – Гелла? – оказалась в лифте Ули, значило ли это, что Ателье тоже находилось здесь? Просто с припиской «когда», а не «на каком этаже»?

Акулина резко взяла влево и исчезла из поля зрения Ули. А когда вернулась…

Над ее головой заплясали желто-зеленые огни.

Акулина и Уля выругались почти одновременно.

– Нет-нет-нет, слишком рано! – Акулина ускорилась, хотя это казалось нереальным. – Уля, послушай меня внимательно.

Уля вдруг осознала, что больше не чувствует себя сломанной: на месте боли остались только легкая паника и жажда кофе.

– В том, что с тобой случилось, нет ничего хорошего. Не оно сделало тебя сильнее. Оно случилось, и это было ужасно. Пусть оно послужит тебе. Нити бывают самыми разными, – затараторила Акулина, и Уля не совсем понимала, о чем она. Не совсем, хотя внутри нее начало ворочаться что-то неприятное. Что-то заснувшее. Что-то, все еще верящее в справедливость.

– Забирайся на этот чертов поручень. Я скину тебе иголку, когда доберусь до края. И…

За спиной Акулины зарябили помехи. Она выругалась еще раз.

Уля не стала ждать: зацепилась за металлическую трубу, поднялась, отлепилась от стенки… Опираться на край люка она больше не могла. Оставались только разбитые края зеркала и хлипкая арматура. Ничего страшного.

– Придется шить одной рукой, но это мелочи, правда, тут даже края не надо держать…

Голос Акулины продолжал звучать словно бы под водой.

Отсюда Уля почти могла разглядеть значок с часами. Крылья – наверняка тоже сваренные в кастрюле – блестели в свете лампочек.

Из темноты вокруг Акулины появились щупальца. Акулина скрипнула зубами и распласталась по полу – Улиному потолку. Она почти добралась до границы.

– Несмотря ни на что, Уля, слышишь?

Уля слышала, но не смела даже вздохнуть. Не могла выдавить ни слова: они застряли у нее в горле, в ее пальцах, в ее мыслях. Она смотрела на тускло сверкающую в руке иглу, от которой тянулись провисающие нити. Почти прозрачные, будто паутина.

Что, если Уля посмотрит сейчас наверх и увидит паучиху, которая ткет Вселенную? Раз у Мироздания была ткань, которая так легко рвалась, то почему бы не быть и ткачихе? Она ловила бы в сети звезды. Проглатывала бы их, подталкивая их хелицерами. Укутывала в коконы до лучших времен, пока звезда не созреет, не станет старше, не изменит свой цвет…

– Уля!

Уля запрокинула голову. Смотреть на Акулину все еще было сложно. Не как на солнце, а как на сцену фильма, от которой чувствуешь не принадлежащий тебе стыд. Ты просто слишком хорошо понимаешь персонажа. Ты был на его месте десятки раз.

Уля еще никогда не была на месте Акулины. Она не была уверена, что однажды сможет сменить свои лодочки на ее ботинки. И все же…

В глазах Акулины отражался тревожный внутренний свет лифта. Но лицо ее освещала улыбка – и почему раньше эти улыбки казались Уле такими ненастоящими?

Интересно, что отражалось в глазах Ули? Пустота? Потухшие звезды?

Уля кивнула. Акулина разжала пальцы.

Игла была ледяной. Не такой, словно ее оставили на ночь у окна, а будто ее забыли в том морозильнике, где Уля пыталась вырастить собственную цивилизацию.

– И не забудь отдать ему иглу! – раздалось над Улей, а когда она в следующий раз подняла взгляд, в люке была только темнота.

Ледяная, недружелюбная. Стремительно льющаяся вниз.

Уля сильнее вцепилась в остатки потолочного освещения, пытаясь понять, с чего ей начать. С нити мыслей? Но о чем думать? О том, как она не хочет отправляться в небытие, но все еще адски хочет кофе?

Пальцы ее отказывались шевелиться. Попробовать другой рукой?

Уля сглотнула. Нужно было всего лишь перебросить иглу из одной руки в другую и не грохнуться, так?

Впрочем…

Уля не стала слишком долго думать: сунула иглу в рот, сменила руку и сжала пальцами ледяной металл.

Игла обожгла язык и губы, но это было ожидаемо. Пальцы ее слушались, оставалось только…

От ушка иглы в сторону Ули тянулась нить. Она никак не могла понять, откуда именно та начинается, но знала это так же ясно, как то, что когда-нибудь Акулина перестанет прятаться за более «мягкими» именами.

Ей нужно было сделать всего несколько стежков. Это не так страшно.

Не так страшно, как пьяное дыхание звуковика и его тусклый взгляд.

Не так страшно, как лестница без перил, и громкие крики «С Новым годом!», и далекие хлопки фейерверков, и целая ночь, которую Уля не могла вспомнить – после нее она перестала пить. И впервые купила тест на беременность.

Не так страшно, как пустые глаза вожатого, которого она нашла за домиком у озера рано утром. Почему их отряд называли «крокодилами»? Почему совсем недавно один такой чуть ее не проглотил?

Не так страшно, как то чувство, выбившее у нее из-под ног землю, – она сидела на качелях, и ей сообщили об аварии, и ночью ей снились бесконечные лестницы, бесконечные коридоры и курящие ангелы с глазами ее родителей.

Не так страшно, как трясина, вырывающая у нее из рук детей. Она побежала за помощью. Она вернулась и вытащила мальчишку из болота – в ушах ее не смолкали детские крики. Иногда она все еще слышала их по ночам.

Не так страшно, как запах пыли и полыни, и марионетка, которая не могла вырваться и которая совершенно точно не была Улей… вот только была. Конечно, была. Возводила вокруг себя стены, чтобы больше никогда не обжечься. Рушила их и обжигалась снова. Потому что не могла иначе.

Не так страшно, как облепляющая ее темнота.

Щупальца – плети, помехи, как ни назови, – были повсюду. Они дышали бесконечным холодом космоса и неизвестностью пустоты; их выжигающий ледяной огонь проникал до самых костей, доставая то, о чем Уля и не подозревала. То ли выжимал ее, то ли выворачивал наизнанку. Уля шила. Чем был холод небытия по сравнению с ржавчиной металла, который отпечатывался на коже? То, о чем она не хотела вспоминать, оставляло за собой кровавые следы. Уля тянула нити из самой своей глубины. Уля не чувствовала пальцев.

«Как мозоли после трудового дня», – подумала Уля и стиснула зубы, чтобы родившийся где-то под ребрами крик остался внутри.

Уля тянулась, подобно дереву. Вверх, вверх, вверх. Стежок вверх. Стежок вниз. И снова вверх.

«В том, что с тобой случилось, нет ничего хорошего. Не оно сделало тебя сильнее. Оно случилось, и это было ужасно. Пусть оно послужит тебе. Нити бывают самыми разными». Уля тянулась: чувствовала, как хрустят позвонки, как напряжение превращает ее в оружие, которое никогда никого не убьет – кроме, может быть, ее самой.

Уля шила. Шила сосредоточенно: на этот раз у нее не было шанса на ошибку. Шила, глядя только на яркую, вымоченную самыми темными ее днями линию, которая выскакивала из-под каждого стежка. Уля старалась не обращать внимания на мешанину из звезд, помех и распадающегося на ленты космоса, висящего над ней. Тело ее немело, пальцы слушались плохо, но Уля продолжала шить. Ей оставалось совсем немного.

Придется разжать пальцы левой руки, чтобы дотянуться до края прорехи, чуть пододвинуть его вниз, приложить ровнее, захватить иглой. Придется, иначе Уля так и останется висеть между небом и землей, съедаемая Вселенной, которая не любит беспорядка.

Уля сжала зубы. Раз, два…

Земля ушла из-под ног. Конечно, никакой земли не было, Уля опиралась носочками на поручень.

Щупальца не дали ей упасть. Уля словно нырнула в прорубь, хотя никогда в жизни этого не делала. Ее поднимали все выше и выше, к прогалу люка, за которым дул несуществующий ветер.

Несколько прядок угодило туда, за грань, и рассыпалось звездной пылью. Еще немного, и прощай, голова.

Стежок. Рывок. Петелька. Узелок.

Уля разжала пальцы, и игла тихонько звякнула о кружку. Может, «кафкам» просто нравился белый цвет. Или керамика. Или предвкушение кофе.

Щупальца завяли, как лишенные света растения, превратились в тени на полу.

Уля оказалась там же: она не упала, а, наоборот, словно бы вынырнула на поверхность, хватая ртом воздух и пытаясь согреться.

На ее блузке засыхали новые пятна крови. Стрелка плавно превращала колготки в сетчатые чулки. Подкладка юбки немного порвалась, но кто об этом узнает?

Лодочки все еще были влажными от болотной воды. На полу среди осколков валялись болты. На одном из них запеклась кровь.

Уля выдохнула, напялила чавкнувшую обувь, схватила чудом уцелевшую кружку и засмеялась.

И смеялась до тех пор, пока двери не открылись.

Глава 10

Двери открылись, когда Уля совсем этого не ожидала. И вместе с тем – именно в тот момент, который она ждала всю свою жизнь. Ладно, может, не всю, но большую часть точно. Большую часть, уместившуюся в одной поездке в лифте.

Какое-то время она просто стояла на месте, не в силах осознать того, что произошло. Металлические створки разъехались, и за ними оказался холл первого этажа: ковровое покрытие, которое давно стоило бы почистить, стойка с кучей часов и полусонными сотрудниками, огромные пыльные окна, за которыми шумел мир, и кофемашина. Самая обычная, такая, какой Уля ее и запомнила: огромный теплый холодильник, выплевывающий горячие напитки. И никакой тьмы. Никакой мглы. Никаких… Ничего такого, что сложно было бы объяснить. Ладно, технически Уля не до конца понимала устройство той же кофемашины. Или нюансов строительства высоток. Даже о погоде помнила лишь обрывки из школьной программы. Но речь шла не о них.

Уля сделала несмелый шаг вперед. И еще один. Качнулась, словно была на шпильках, и вышла из лифта.

Над позвоночником и по рукам пробежали мурашки. Там, откуда она вернулась, было гораздо холоднее, но, может, не стоило все-таки выбегать из офиса в одной блузке. У нее ведь была припрятана в шкафу специальная офисная кофта для экстренных случаев.

Уля мотнула головой, расправила плечи и вдохнула полной грудью.

Акулина была права.

Конечно, Улю могли и обмануть. Усыпить бдительность, позволить поверить, что всё в порядке, все вернулось на круги своя, а через несколько недель Уля услышит мерный шум механизмов, откроет глаза и окажется в лифте, среди гор зеркальных осколков, под мигающим светом ее нового солнца… Уля содрогнулась, и в этом уже была виновата совсем не прохлада фойе.

Любая древняя история расскажет тебе, что лучше не оглядываться в самом конце. Если убегаешь от опасности, это лишь усилит твой страх и украдет драгоценные секунды. Если хочешь замедлить врага, ничего из данных тебе волшебных даров – ни гребень, ни веточка, ни драконьи зубы – не сработает. Если хочешь вернуть мертвую возлюбленную – порыв оглянуться взвесит силу твоего доверия.

Где-то справа от нее сотрудница ответила на звонок приветливым щебетом, одновременно так похожим и так не похожим на интонации Геллы. Хотя та ведь только училась? Насколько помнила Уля, получалось у нее неплохо. Уля и сама была бы не против поучиться разговорам по телефону. Когда-нибудь. И желательно не в Ателье.

Акулина сказала, что не работает на них. Не работает, но наверняка видится с кем-то из сотрудников. А она так ловко управлялась с иголкой…

Уля знала, что лучше не оглядываться, и все равно оглянулась. Лифт сиял новизной и хромом. Зеркало отражало пол и часть фойе – как следствие, и часть Ули тоже, ее покореженные лодочки и порванные колготки. Лампочки радостно светили, целые и невредимые.

– Позвольте, – произнесли под самым ухом Ули, и она подвинулась, пропуская вперед загорелого мужчину в костюме, с аккуратной седеющей бородкой, портфелем и галстуком с комиксными страницами. Она будто в трансе наблюдала, как мужчина ищет взглядом нужную кнопку, тщательно на нее давит – и как его глаза вдруг расширяются.

«Он уже знает, что его ждет, – с ужасом поняла Уля. – Я должна это остановить».

Они положили ладони на створки одновременно: он на правую, она на левую.

– Вам…

– С вами все в порядке?

Мужчина нахмурился, переводя обеспокоенный взгляд с Улиных глаз куда-то ниже. Уля склонила голову: на ее блузке все еще красовалось наполовину застывшее кровавое пятно.

– О, пф-ф-ф-ф, – Уля замялась, фыркнула и махнула рукой. – Кровь из носа. Недоглядела. Я в порядке.

Уля была не в порядке, и незнакомец, будто почувствовав это или заметив по одной ее позе, – кто знает; кто только не появлялся в этих стенах, – переспросил.

– Точно ничем не могу помочь?

Уля улыбнулась:

– Спасибо, но нет.

Еще мгновение они смотрели друг на друга, а потом Уля поспешно проговорила:

– Хотя…

Незнакомец поставил перед створкой ногу. Так тоже делать не стоило.

– Хотя я бы на вашем месте поднялась по лестнице.

Мужчина чуть склонил голову в раздумьях.

– Я постоянно застревала! Думала, совсем не доеду! Вот и беспорядок такой огромный получился… – пробормотала Уля и стрельнула глазами на кровавое пятно.

Мужчина подумал еще немного и вышел из лифта.

– Пожалуй, стоит тогда кому-нибудь об этом сказать. И спасибо, иногда стоит лишний раз размять ноги. Берегите себя!

Он исчез за пластиковыми дверьми, ведущими к лестнице. Уля проводила его взглядом и снова уставилась на лифт. Он больше не казался ей таким уж страшным и вечным. Но она, пожалуй, тоже теперь будет чаще разминать ноги.

Уля еще мгновение смотрела на поручень и металл каркаса, залитый электрическим светом, а потом сделала шаг назад.

Двери закрылись. Лифт поехал вверх.

– Вот, возьмите!

Уля даже не заметила, что одна из девушек вышла из-за стойки и теперь стоит рядом, протягивая упаковку влажных салфеток.

– Спасибо. – Уля схватила салфетки из вежливости, блузку было уже не спасти.

– Присядьте пока тут; Яша говорит, у него в подсобке рубашка есть! Насчет лифта мы уже сообщили! – Девушка опустила взгляд. – А вот с колготками могу помочь я!

Она унеслась обратно за стойку, а Уля присела на краешек дивана, между кулером и огромным цветком в кадке. Окинула взглядом его раскидистые ветви и подумала, что он неплохо бы смотрелся в каком-нибудь доисторическом пейзаже.

Циферблаты над пустой стойкой – ну и переполох Уля устроила, всех сорвала с рабочих мест! – показывали местное время и время в еще нескольких часовых поясах. Но в этом не было никакой необходимости: прямо здесь одновременно сосредоточилось все время на свете. Уля видела его сама.

С ее места все теперь казалось слишком четким, слишком реальным – как когда телевидение перевели на цифровое вещание и дешевые вещи стали выглядеть дешевыми, а не винтажными. Фильмы теперь казались менее фантастичными и далекими, ужасы – менее страшными. Как с видеокассетами: записанные на них страшилки с обрезанными узкоформатными краями и дефектами пленки казались древними артефактами. Чем четче ты видишь монстра, тем он более понятен. Тем лучше ты можешь его объяснить.

Уля сомневалась, что о маяках, помехах и щупальцах ей расскажут на каком-нибудь семинаре по Кройке и Шитью (оба, конечно, с большой буквы). Впрочем…

– Возьмите! – Девушка вернулась с упаковкой новеньких телесных колготок. К счастью, плотных и вполне по размеру.

Уля смущенно их приняла.

– Спасибо.

– Да ничего, главное, с блузкой разобраться… и с лифтом, – девушка обернулась на закрытые створки, а потом куда-то за стойку. – Яша, ну где ты там?

Лифт молчал во всем своем бесшумном офисном великолепии. И наверняка он уже поймал кого-нибудь наверху. В животе Ули что-то перевернулось. Она представила, как случайный бедолага с шестого этажа забегает в кабину, уткнувшись в телефон, а через несколько минут осознаёт, что двери должны бы уже открыться.

Девушка с ресепшена снова появилась в поле зрения Ули, хотя перед глазами у нее все расплывалось. Все, кроме бейджика с именем.

Яна. Яна и Яша, надо же. Уля не могла толком вздохнуть, но все равно подавилась смешком.

Яна захлопотала:

– Я возьму вашу, кружку, а? Воды налью? Вы дышите только!

Уля выпустила кружку из рук и только потом поняла, что наделала. Чертова помеха! Она все еще там? Как она поведет себя здесь, вне лифта, на свободе?

Уля подскочила, готовая в любой момент увидеть под потолком появляющиеся прямо из воздуха зеленоватые маяки. Яна испуганно отпрянула, когда Уля выхватила кружку из ее руки и извинилась.

– Я… – Уля тяжело задышала. – Ее лучше… не трогать…

Яна успокаивающе замахала руками.

– Ничего, вы сидите, у нас были тут где-то пластиковые стаканчики!

Явно не в кулере, Уля заглянула в него чуть раньше. Может, в кофейном аппарате?

Уля плюхнулась обратно на диван и поспешно повернула кружку той стороной, где от края расползалась трещина. Вот только трещины не было. Помехи были – голубые и розовато-малиновые, с неясными краями и разводами. И что-то черное, сочащееся под ними, то ли чернила, то ли…

Но все – нарисованное на белом керамическом боку. Словно так всегда и было.

Уля провела по рисунку пальцем. Поверхность гладкая, только небольшой скол там, где он и был раньше. Ха.

– Интересная штука! – Над Улей нависла Яна с крошечным пластиковым стаканчиком, по стенкам которого бежали наперегонки капли воды. – На ярмарке в парке брали? Видела там наподобие. Все хочу тоже взять, да жаба душит… Ой, что это я.

Яна спохватилась и протянула Уле стаканчик. Та с благодарностью его приняла и сделала небольшой глоток. Пить ей все еще хотелось. Вот только не воды.

– А, и рубашки не оказалось, но возьмите вот кофту, вернете потом. Если смена не Яшина будет, передадим, записочку только черканите.

Яна положила огромную серую толстовку с капюшоном на диванчик рядом с Улей. Та хотела отказаться, у нее в офисе тоже лежала кофта. Но ведь ей в самом деле было прохладно. Она помахала Яше, веснушчатому и какому-то угловатому, и влезла в толстовку. Колготки потом переоденет, когда доберется до туалета. Неплохо было бы еще и обувь сменить… Есть у нее что-то в офисе? Вроде бы старые кроссовки?

Уля еще раз посмотрела на кружку, набрала в грудь побольше воздуха, поднялась и подошла к кофемашине.

Та не работала. Об этом сообщала приклеенная к черному корпусу бумажка с наспех накарябанным на ней «Я сломалась». И грустным смайликом.

– Буквально несколько минут назад отказала, – протянула Яна со своего места, а потом отвлеклась на телефонный звонок.

Конечно. Как же иначе.

* * *

Это был странный период ее жизни. Странный относительно чего, спросите вы. Что ж. Относительно всех остальных периодов – и прошлых, и будущих. Хотя бы потому, что этот период сам был размером с целую жизнь. Жизнь, о которой она не просила. Случайная жизнь. Жизнь, из которой пришлось возвращаться в эту, где не было бесконечности лифта, вечной жажды кофе, странных случайных попутчиков и нависшей над ней Вселенной.

Уля еще раз прокрутила это в голове и рассмеялась.

Она сидела на диванчике, обтянутом болотного цвета искусственной кожей, рядом со сломанной кофемашиной и ждала, когда мир вокруг успокоится. Может, тогда спокойствие опустится и на нее. Уля смотрела на ярко-голубой прогал в сером небе, на то, как мимо него проносятся лохмотья облаков, и думала, что стоило бы купить к матрасу каркас. Заскочить на электричку и домчаться к бабушке – она ведь даже не знала, что ее внучка куда-то пропадала. Поговорить с кем-нибудь о том корпоративе. Купить ведерко краски, дойти до кладбища и навестить родителей. Выпить, наконец, чертов кофе. Подумать о недописанной статье и победить ее наскоком…

Уля думала о ней и тогда, стоя у лифта. О ней и кофе, о расстегаях, которые она обязательно отнимет у Армана.

Она вдруг замерла. Вот же оно.

В дверях лифта она столкнулась вовсе не с Арманом из кадров.

Кто-то выскочил из пластиковых дверей у лестницы – так, словно только что пробежал марафон. Или по крайней мере двадцать шесть лестничных пролетов. Уля повернула голову.

Рахи мало изменился. Поношенный плащ висел на нем как на вешалке, из-под плаща выглядывали такие же ничем не примечательные, заляпанные межсезонной (или доисторической, кто ее знает) грязью кроссовки. Смуглая кожа, темные раскосые глаза, стянутые то ли в хвостик, то ли в неаккуратный узел черные волосы. Не хватало только улыбки. И «кафки» на поясе.

«Кафка»!

Уля опустил взгляд и принялась шарить в карманах. Потом вспомнила, что в толстовке иглы быть никак не может, потому что это вообще не ее одежда. Куда же…

Уля заглянула в кружку и рассмеялась. Что она надеялась там увидеть? «Собачку» в металлических тонких лапках?

Кто-то загородил ей свет, и она медленно подняла голову.

– Стало быть, ты не Арман.

Рахи смотрел на нее, как на потерянного в огромной толпе попутчика, которого пришлось долго и упорно искать, проталкиваясь между лотками с огненно-цветными приправами, незнакомыми средствами передвижения и людьми, не особо радовавшимися подобному соседству. А потом улыбнулся, обнажив один из клыков. И хихикнул как-то странно, немного сдавленно, словно вовсе не планировал улыбаться.

– Что? – нахмурилась Уля.

Она вспомнила, как Рахи запнулся перед тем, как представиться.

– Только не говори, что тебя и в самом деле…

– Кто такой Арман? – радостно поинтересовался Рахи, сунул руки в карманы штанов, отодвинув края плаща, и перекатился с пяток на носки и обратно.

– Кадровик. – Уля моргнула. У нее вдруг очень зачесалось левое ухо, и она мазнула по нему плечом. – Расстегаи любит. Вы с ним… похожей комплекции, но я ведь и рассмотреть тебя не успела.

Рахи сдвинул брови, а потом понимающе кивнул.

– Наверху? Там, в лифте?

Уля кивнула, не отводя от Рахи взгляда. Тот рывком вынул руки из карманов и принялся размахивать ими, тараторя.

– Я думал… я думал, что с ума схожу! То есть. Я ведь узнал тебя не сразу, выскочил из лифта и только потом понял… хотя ты ведь одета так же, как тогда! И колготки эти твои!

Он провел рукой по волосам, которые теперь были короче, чем там, на дремучем этаже без дна, без конца и края, полном болотного тумана, и тьмы, и…

Уля мотнула головой и открыла рот.

– У вас там всё в порядке? – раздалось откуда-то позади Рахи.

Уля наклонилась в сторону, почти коснувшись дивана, и увидела Яшу, с подозрением косящегося на ее собеседника. Пальцы его сейчас наверняка находились недалеко от кнопки вызова охраны. Она поспешно замахала руками.

– Да, это на интервью к нам, в газету, на тринадцатый этаж! – объяснила она, и плечи Яши расслабились.

Рахи цокнул языком:

– Ты уверена, что нам стоит туда возвращаться? То есть… даже я туда еле вышел, хотя планировал заглянуть к тебе… Даже не знаю зачем. Рядом с прорехой таких масштабов будущее не изменишь. Может, хотел тебя предупредить… хотя, если бы я начал вещать о гигантских крокодилах и льющемся из дыр в Мироздании времени…

– Я бы отправила тебя дальше по коридору. К редактору. Как Геллу, – грустно усмехнулась Уля.

– Гелла! – выпалил Рахи. – Ты ведь встретила ее, так? Когда она ехала на собеседование? Когда я вас знакомил, ты как-то странно посмотрела на ее крылатые часы.

– И скоро мы с ней с познакомимся? – Уля приподняла брови, понадеявшись, что по выражению ее лица станет понятно – она не ждала ответа.

– Мне не стоило тебе об этом говорить… – промямлил Рахи, еще больше взъерошив свои волосы. – Давай ты забудешь о том, что я проспойлерил тебе знакомство с нашей телефонисткой, и сделаешь удивленное лицо, когда до этого дойдет.

– Ты просил меня запомнить кое-что на будущее. О Вселенной, которая не в восторге от того, что по ее тщательно выверенным узорам прыгают какие-то умники.

Рахи несколько секунд просто смотрел на нее, а потом опустил взгляд и вздохнул.

– Я, кажется, поняла, что она делает с теми, кто заглядывает на ее изнанку.

Акулина не предупредила ее об этом. Не рассказала Рахи о том, что он сам запустил петлю. Знала, что это ничего не изменит, потому что даже во времени есть точки, которые не сдвинуть? Или так отчаянно хотела, наконец, вспомнить?.. Вспомнить и двинуться дальше?

Уля качнула головой. Поднялась. Схватила Рахи за рукав и потащила к выходу из здания.

Дверь протяжно скрипнула. Уля никогда не замечала этого скрипа: утром влетала в офис все еще в наушниках после долгой и сонной дороги в транспорте, а вечером мысли ее были заняты другими вещами. Вечером она торопилась вернуться в другую часть своей жизни, обычно ограниченной четырьмя стенами, но безопасной.

Сейчас от мысли о четырех стенах Улю замутило.

Крыльцо блестело то ли от недавнего дождя, то ли от растаявшего снега. Офисная башня выходила к небольшому скверу, гаражам и стройке, которая раскинулась на месте снесенных домов с высокими потолками и крошечными балконами с чугунными решетками. Половина из них действительно были аварийными, но насчет остальных Уля сомневалась. Старый город проваливался под сталь и зеркала, и от этого было немного грустно. Что еще было здесь когда-то давным-давно, о чем успешно забыли все, даже городской архив?

В лицо Уле ударил ветер, и она остановилась так резко, что Рахи врезался ей в спину.

Мир был огромным. Даже из окна он казался большим, но теперь, когда Уля могла задрать голову к небу, он сделался вдруг необъятным. Сколько дорог вело отсюда? И куда? Может, стоило и в самом деле прямо сейчас понестись на вокзал, взять билет на первый попавшийся поезд и посмотреть на все, что проносится мимо, другим взглядом, так, словно никогда этого больше не увидишь?

– Это ведь… – Рахи заглянул в кружку. – Моя игла… Откуда?

Он соображал быстро. Уле даже не пришлось открывать рот. Рахи начал копаться в карманах, потом расстегнул несколько пуговиц на плаще и проверил пояс. Уля заметила под слоями серой одежды что-то неожиданно яркое.

– Погоди, но это значит… – он побледнел. – Мы столкнулись… в лифте… и я выронил… – Он снова запустил руку в волосы. – Это из-за меня? Из-за моей «кафки» твой лифт… и…

А потом Рахи посмотрел Уле прямо в глаза и перестал улыбаться.

– Игла! Тебе пришлось шить, – прошептал он еле слышно, почти неверяще, схватил ее за свободную руку и перевернул ладонью вверх.

Уля ахнула: она и не заметила даже, что игла оставила после себя следы, сетку тонких белых полос, нечетких, но чуть выдающихся.

– И шить не разговорами… Ты…

Рахи провел по ним пальцами, грубоватыми от постоянного шитья, и Уля хихикнула. Он вопросительно вскинул брови.

– Щекотно, – пожала плечами Уля.

– Щекотно, – повторил Рахи и сглотнул. – В самом деле, чего еще ожидать от той, что вытащила меня из паучьих лап небытия?

Уля вырвала руку из чужих пальцев и спрятала ее в карман толстовки.

Паучьих?

Должно быть, она произнесла это вслух: Рахи принялся объяснять о маяках и о том, что там, где ткань Мироздания – «да-да, не перебивай, так ведь понятнее пока?» – зияет множеством прорех, можно нарваться на тьму, которая не умеет шить. Она исправляет, как может, ставя заплатки, куда придется, и используя все, что попадется на ее пути. Из-за нее пропадают люди. Из-за нее они иногда появляются много лет спустя, совсем не изменившись. Из-за нее в лесу ржавеют металлические мосты с автострад, и кто-то замечает призраков, а кто-то – здания, которых не существует. Каждый видит тьму по-своему. Рахи видит пауков.

Уля слушала внимательно, не перебивая и не переспрашивая. А когда поток объяснений иссяк, спросила, еле вытолкнув из легких воздух.

– Как ты… как ты выбрался?

Рахи опустил взгляд.

– Прорезал ножницами дыру и выпал в нее. Так делать нельзя, ведь мы должны зашивать прорехи, а не плодить новые… но я тогда не особо думал. А потом офис выцепил мои координаты и вытащил к себе. Ателье тоже находится здесь. Географически, не по времени. Мы думали забросить туда побольше наших ребят. Вытащить тебя, разобраться с этим диким количеством прорех… а потом все закончилось. И мы не могли попасть в то время, из которого ты звонила. Из которого шел сигнал моего переговорника. А потом в Ателье появилась ты.

Рахи пожал плечами и с укоризной выдохнул:

– И ничего мне не сказала.

Уля картинно удивилась.

– Я? В Ателье?

– Ты ведь уже поняла, что это неизбежно. Вселенная не пошла по швам – но, пожалуй, больше спойлерить мне не стоит, – он на мгновение замолчал. – И спрашивать у тебя, почему ты промолчала, тоже. Знаешь, почему мой брат ушел из Ателье?

Уля посмотрела на него и осторожно кивнула – мол, продолжай.

– Потому что с неизбежностью сложно свыкнуться. Кажется, что ты получаешь столько контроля… а на самом деле все еще ступаешь с великой осторожностью. И упираешься в стены.

Уля промолчала. Она не удивилась, что у брата Рахи тоже был свой лифт. Он мало походил на лифт, но все равно не желал открывать двери. Хотя на самом деле это ему самому нужно было сделать первый шаг.

Уля оглянулась и задрала голову. Верхние этаже офисной вышки утопали в тумане. Добавить несколько туч и молний какого-нибудь неестественного света – и вот ты уже в самой гуще киношной фантастики.

Уля выдохнула сквозь сжатые зубы и проводила взглядом вырвавшееся изо рта облачко пара. Странно, но здесь, вне офиса, ей было куда теплее, чем внутри. Даже огромная стрелка на колготках почти не беспокоила. Только вот лодочки… Уля подняла ногу и попыталась поправить стоптанную пятку. Безуспешно.

– Но какой же… Угх, – Рахи присел на корточки, его плащ распластался по крыльцу и быстро намок, но ему, похоже, было все равно. – Я сделал петлю. Чертову временную петлю, и сам же в нее провалился. Я…

Он резко выпрямился и снова посмотрел Уле в глаза.

– Акулина, я приношу свои глубочайшие…

– Что на тебе… что на тебе надето?

Из-под поношенного плаща Рахи выглядывало что-то подозрительно цветастое.

– О, погоди, это новое! Гелла закончила буквально на днях.

Он распахнул плащ: под ним оказались действительно новая черная рубашка и совершенно нелепая жилетка в ромбик. Яркая, рыже-синяя. Даже зарябило в глазах.

Уля присмотрелась: на левой стороне его плаща торчали небольшие часики, обрамленные несколькими крылышками. Конечно. Неофициальный символ Ателье.

– Ты… ты обязана с ней познакомиться! То есть… Ай… Она так переживала… Собственно, мы все переживали, но сначала у меня отняли «кафку». Обе «кафки», потому что тогда у меня их оказалось две, а теперь… – Рахи хмыкнул. – А теперь… половинка?

«И не забудь отдать ему иглу!»

– Что-то мне подсказывает, что тебе лучше забрать ее, – Уля протянула Рахи кружку, и тот ловко подцепил валяющуюся на дне иглу.

– Да-да, конечно, о чем я только… – Рахи спрятал иголку в карман и поправил полы плаща.

Уля запустила пальцы в волосы и неловко зачесала их вперед – так, чтобы они падали прямо перед глазами.

– Ты что… что ты делаешь?

Уля сдула одну из прядок.

– Седых волос не видно?

Судя по молчанию, в котором совсем не чувствовалось улыбки, Рахи не знал, что на это ответить.

– Странно, – выдохнула наконец Уля и неаккуратно откинула волосы обратно. – Думала, что после такого приключения точно поседею. Завысила ожидания. Седая прядка круто бы на мне смотрелась.

Она улыбнулась уголком рта, словно делала это впервые в жизни. В каком-то смысле так оно и было… так вот почему остальные сотрудники Ателье…

Рахи на секунду опустил взгляд на свои кроссовки и прыснул. Кроссовки, ха. Значит, ботинки Акулины не были форменными. Они были ее выбором. И, может, она действительно не работала на них. Кто вообще знает, что ждало ее в будущем? Кроме тягания тяжелых люков, покупки ботинок и, конечно, второго знакомства с Геллой?

Уля улыбнулась еще шире.

– Поверить не могу, что ты можешь об этом шутить… Это хороший знак! – Рахи подтолкнул ее плечом. – Но все равно, мы с тобой обязательно про все поговорим! И лучше не только мы…

Уля подумала, что обязательно спросит его о брате. И, может, поделится с ним историей всей жизни. Но не по привычке, а потому что этого захочет.

Они подошли к краю крыльца: Уля остановилась у красноватых с прожилками ступенек и поежилась. Ладно, все-таки опрометчиво было бы выбегать сюда в одной блузке и разорванных колготках. Спасибо Яшиной толстовке – без нее пришлось бы совсем худо.

Воздух холодил горло и щекотал нос.

– Почему ты запнулся тогда, когда представлялся?

Рахи фыркнул.

– В Ателье принято называть номера. Раз-три-девять-девять, – он ткнул большим пальцем себе в грудь. – Начальство страшно бесит это «раз».

– Но почему Рахи?

– Потому что меня в самом деле так зовут. – Он приподнял одно плечо. – Я запаниковал.

– Тебя зовут Рахи? – полуутвердительно спросила Уля.

– Меня зовут Рахман.

Уля повернулась всем корпусом.

– Серьезно?

– Серьезнее некуда. Правда, кадровик из меня получился бы ужасный, так что ваш Арман может не беспокоиться.

Между ними повисла тишина, и Уля еще раз глубоко вдохнула полный обещания холодов воздух и покосилась на Рахи. Тот стоял, сунув руки в карманы, и Уля точно знала, что одна из них сжимает маленькую металлическую иглу.

– Ты должен мне кофе, Рахман.

– Я должен тебе не только кофе, Акулина… – пробормотал Рахи. – И не называй меня так, я словно старею на глазах. Но… серьезно?

Уля приподняла руку, в которой сжимала свою верную спутницу, и помахала ею.

– У меня и кружка с собой.

Посопная Пелетьма – Пенза – Грабово,

сентябрь 2020 – февраль 2021

Благодарности

Этой книги не случилось бы без твита Рут, в котором выпадали случайные наборы сеттинга/персонажей. Мне попались журналист, лифт и путешественник во времени (и, кажется, кружка тоже!). The rest is history, как говорится.

Я давно хотела написать историю, которая происходила бы в ограниченном пространстве и ограниченном времени, а потом в дверь (ха!) постучался первый Апокалипсис (пандемийный), и так родилась «Двери открываются», которая, конечно же, получилась одним большим терапевтическим сеансом – в первую очередь для меня самой.

Так что спасибо Рут, чья книжная рутина и интересы не устают меня поражать.

Спасибо Ирине Итиль и Катрин Полночь, которые прочитали эту историю одними из первых и чью поддержку невозможно переоценить.

Спасибо Катрионе Шашковой, которая приняла Улю всерьез.

Спасибо Илоне Шавлоховой, которая подарила этой книжке чудесные иллюстрации (а для сетевой версии – еще и обложку).

Спасибо Екатерине Звонцовой, моей фейри-крестной, которая читала эту историю в онгоинге (настоящий подвиг!) и чья редактура сделала ее куда лучше.

Спасибо редакторам – благодаря вашему бережному отношению издательский процесс перестал так уж сильно меня пугать.

Спасибо художникам, корректорам, верстальщикам и всем тем, кто помог этой книге увидеть свет.

Отдельное спасибо Lonely Island за «Зависнуть в Палм Спрингс».

И, конечно, спасибо моим родным.

(А также кофе. Хотя наши с ним пути и разошлись.)

Примечания

1

Джефри Чосер – средневековый английский поэт XIV века, одним из первых начал писать не на латыни, а на родном языке. Самое знаменитое произведение – «Кентерберийские рассказы». Здесь и далее – примеч. автора.

2

Царевна Нарчатка – мокшанская царица, которая, по легенде, во главе собранной ею армии опустошает тылы монголов осенью 1242 года.

3

Речь идет о неиспользованной для титров «Властелина колец» песне Энни Ленокс «Use well the days».

4

Бифф Таннен – главный антагонист серии фильмов «Назад в будущее». Напомним, что в этих фильмах будущее и прошлое могло меняться от действий главных героев. Во второй части Бифф стал практически местным корпорат-тираном – длинный путь от школьного задиры.

5

Марти Макфлай – протагонист серии фильмов «Назад в будущее».

Content

Екатерина Шабнова
Двери открываются

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Благодарности

Примечания