Дарина Стрельченко

А за околицей – тьма

© ООО Издательство «Питер», 2023

© Серия «Питер. Fantasy», 2023

© Дарина Стрельченко, текст, 2023

© Юлия Тар, иллюстрация на обложке, 2023

© Ульяна Константинова, иллюстрации, 2023

© Мария Василенко, иллюстрация на форзаце, 2023

* * *

Моим бабушкам

И какие там будут осенью сказки, какие молодцы, богатыри, царевны, кащеи?

Ничего не видно отсюда. Но чем дальше в лес -

Тем больше я себе верю.

Ольга Лишина

Глава 1. Да здравствует яга!

У птицы в горле

Хранится верность

Грядущим вёснам[1].

Эжен Гильвик

– Больше такую хлипкую не бери, – оглядывая покойницу, покачал головой Кощей. – Соплёй, поди, перешибло?

– В Хтони от меня убежала, – проворчала Обыда́ [2]. – На самое Пламя напоролась.

Лицо у лежащей в гробу было тёмное, обгорелое; словно бы удивлённое. Кощей вздохнул, нагнулся, сложил крест-накрест на тощей девичьей груди белые руки.

– Смотри-ка, и запачкаться не успела. Ни пятнышка.

– Боялась потому что. Пламени боялась. Вот и угодила прямо к нему.

– Чего боишься, то и сбывается, – покивал Кощей.

– Что ж ты тогда смерти своей боишься, батюшка?

– А ты что ж тогда так боишься без преемницы остаться?

Постояли молча. Поглядели, как наползает на гроб осенняя крапива, как проседает под могилой земля. Когда лицо ученицы скрылось под корнями, Обыда махнула рукой, и молодая ель надвинулась, укрывая холмик.

– Засыпай, – шепнула она, наклонившись, и опустила сверху маковое зерно. – Да спи сладко.

– Новую девку покрепче ищи, – посоветовал Кощей, запахивая плащ. – Чтоб ловкая, да тёмненькая, да жилистая. Вот как позапрошлая была. И хорошо бы, чтоб повзрослей. А то ведь не успеешь.

– Не твоя забота, батюшка, – ответила Обыда, не замечая, что ветер растрепал волосы и распахнул кожух[3].

Затрещали ветки. Кощей насторожился:

– Гамаюн[4], что ли?

Обыда неохотно, медленно обернулась. Тряхнуло обмётанные инеем стебли, полетел мелкий снег. На мутный свет кубарем выкатилась девчонка. Крохотная – едва до пояса достанет. Чумазая, в обносках, светленькая, как зайчишка. Кощей сделал шаг из тени, но Обыда шикнула, отогнала. Обратилась к девочке:

– Ты откуда, глазастая? Заблудилась, поди?

На ресницах дрогнули слёзы – крупные, как росинки.

– Откуда будешь-то? Из деревни?

Обыда протянула руку, осторожно коснулась девочки. Спрашивает, а сама оценивает: ладони тёплые – Пламя приживётся; пальцы длинные – легко будет и перо держать, и пестик, и помело. Глаза ясные – колдовства чужого ещё не вложено.

– Вот твоя девица, явилась, – хохотнул у ели Бессмертный.

Девочка увидела его, взвизгнула, отпрянула. Обыда одной рукой прижала её к себе, другой зашарила в складках платья, велела Кощею:

– Ну-ка, иди давай, не пугай!

Вытащила пригоршню листьев – по осеннему грибному лесу пошёл запах терпкого лета. Протянула девочке:

– Понюхай. Сразу страх забудешь. Всё забудешь…

Ждала, что та оттолкнёт, побежит прочь, но девочка сама потянулась к листьям на сухой ладони, втянула запах. Грохнуло в небе, молния расколола тучи, ударив в озеро. Кощей обернулся на тёплую избу вдалеке – плясала свеча, шипел самовар, щёлкали ходики, – и шагнул из-под еловых лап в ненастье. На прощанье бросил:

– Уж эту не проворонь.

Девочка засмеялась; подкосились ослабевшие коленки, и она рухнула к ногам Обыды. Уснула. Та протянула задумчиво:

– Вот, значит, кого богинка-то[5] сжечь хотела…

* * *

Лёгкая оказалась, как травинка.

Обыда донесла девочку до дома, взобралась на крыльцо. Изба сама, без указки, опустилась пониже, распахнула дверь. Потянуло навстречу сладким запахом кадушки с тестом, травяным духом сушняка, крепким ароматом яблок. Девочка даже сквозь сон услышала, зашевелилась.

– Спи, спи.

Обыда опустила её на лавку, села рядом. Дел невпроворот, а поди ж ты – захотелось посидеть, передохнуть. Миг прошёл, другой; ходики отбили четверть часа. Обыда упёрлась кулаками в колени, встала и подошла к каразее[6] у стены. Осторожно, чтоб не коснуться стекла, отдёрнула, заглянула в зеркало – всё в трещинах и мушиных точках.

Ходики замерли. Изба поджалась, скрипнула дверь.

– Ну-ну, будет. Я быстренько, – примирительно велела Обыда.

Вернулась к лавке, взяла девочку на руки. Поднесла к тёмному стеклу. Ничего не изменилось: та же горница в глубине, та же найдёныш – светленькая, заплаканная. Точно в день смерти предшественницы явилась, как и положено.

Поскорей, чтобы лишний раз себя не увидеть, Обыда задёрнула каразею. Тут же облегчённо зашипел самовар, дождь залупил по окнам.

– Вот и всё, – похлопав по брёвнам, усмехнулась она. – А ты, глазастая, спи. Завтра. Всё завтра.

Недосуг было сегодня с новой ученицей возиться, нужно за прежней прибрать: косы, платья сжечь, монисто[7] вычистить. Не наберёшься на них платьев, на окаянных. Только вылупятся, уму-разуму научатся – тут же готовы и в золу, и в землю. Взять хоть последнюю. Сама. Сама! А что сама-то? Сама-то в Пламя и угодила. Глупенькая, визьтэ́м[8]! А ведь ясная голова была, и глазки ясные. Хорошая бы вышла яга.

– Может, из этой хорошая выйдет, – поливая из ладоней яблони, запирая горе, вздохнула Обыда.

Избушка закряхтела, ободряя хозяйку, наддала тепла в печке: холодные на пороге зимы ночи выдались, болотистые.

Спелое яблоко, наливное, хрусткое, упало с ветки, будто в насмешку.

– Поди, и без тебя обойдусь, – буркнула Обыда, подбирая яблоко с половиц. – Поди, хоть эта вырастет, прежде чем помрёт.

* * *

Утром Обыда открыла глаза, а найдёныш сидит на лавке: свесила ноги, но не ступает на пол. Изба задремала, выхолодило горницу под утро: по половицам, по косякам пошёл ледяной узор. Девчонка скукожилась, но не пищала, не плакала – видимо, не весь вчерашний дурман вышел. Как увидела, что Обыда проснулась, – вперилась в неё громадными глазами, зелёными, как лесные озёра.

За ночь пропахла изба болотом.

– Вон корыто, умывайся. Потом сарафан поищем.

Девочка ничего не ответила. Глянула испуганно, встала коленями на лавку, выглянула за окно. Выпала крепкая роса, от леса тянуло холодом, влагой, а в избе сытно пахло берёзовым углём. Манили утренние огоньки на лугах, влекла серебряную нитку бледная луна: протяни руку – и схватишь.

– Рано тебе за огоньками. Рано пока. А когда-нибудь и можно будет. Ну, что молчишь? Немая, что ли?

Девочка помотала головой, но так и не заговорила. Обыда махнула рукой: и не таких чудес навидалась, пока искала преемницу. Кого крала, кого выхаживала, кого с са́мой границы вытаскивала по лунной смётке[9]. Ничего. Пообвыкнется – разговорится.

– Вот тебе рубаха. Вот тебе сарафан. Снимай свои лохмотья.

Девочка нахмурилась, вжалась в стену. Обыда вздохнула да бросила. Уговорами делу не поможешь, силой только хуже сделаешь.

– Не хочешь – не надо. А всё ж лучше б переоделась. В своих-то обносках где только не бегала, а земля сейчас мокрая, грязь всюду какая.

Выложила на лавку крепко выбеленный, выстиранный в семи водах с чистотелом сарафан и отвернулась, принялась накрывать на стол. Когда обернулась, увидела, что девочка всё же стянула свои одёжки, натянула чистые.

– Руки помой. Все в крови. Упала, видать, где-то или о ветки разодрала.

Девочка кое-как сполоснула в корыте руки. Поёрзав, позволила расчесать гребнем волосы. После того как Обыда вынула из них листья, окатила лавровым отваром, высушила тёплым ветром да заплела косы, волосы заблестели пшеничным золотом, солнечным звоном.

– Накинь-ка платок. Зябко.

Изба виновато вздохнула: всегда, как приходил чужой, выстуживало, да ещё похлеще, чем после ночи. Обыда любила, когда ученицы являлись летом: тут прохлада только кстати. Но раз уж явилась осенью – что поделаешь. Яга новую ягу не выбирает; новая яга сама приходит, никого не спрашивая.

Когда девочка накинула на плечи вязаную шаль, от растрёпанного найдёныша с кладбища ничего и не осталось. Разве что глаза по-прежнему были затравленные, пустые.

Обыда собрала на стол, но и от мясной похлёбки, и от картошки с грибами, и даже от нежной малины девочка отказалась: молча отодвинула, помотала головой. Еле-еле пощипала пирог, запила чаем. Обыда, не таясь, покрошила в чашку белые лепестки.

– Это, глазастая, для успокоения трава. Га́рмала[10]. Из неё припарки делают, если какая мозоль, и в питьё добавляют, если на душе тяжко.

– Мне не тяжко, – тихо сказала девочка. Голос у неё оказался тонкий, чистый, совсем птичий. – Только спать хочется.

Конечно, хочется, опомнилась Обыда. Мала же. Совсем ещё мала. Привыкла, что прежняя-то, Марийка, почти взрослая. Вязкая волна обиды пополам с жалостью поднялась в груди. А ведь уже две части ритуала провела, третью провести собиралась, почти дотянула, совсем осталось чуточку, и была бы уже настоящая преемница…

– Ложись. И чего так рано встрепенулась, если недоспала? Как хоть зовут тебя?

– Яри́на, – ответила девочка, клюя носом. Чашка с мятой опасливо отпрыгнула, дохнув паром.

Обыда, махнув рукой за спину, раскатала лежанку на печи; щёлкнув пальцами, распахнула сундук. Подушка улеглась сверху постели, печка заворчала, греясь. Обыда хотела было кликнуть руки-помощники[11], да передумала. Подхватила девочку сама («И правда, как травинка») и переложила на постель.

* * *

Ярина проснулась спустя полный день – с первым блеском зари. Ещё русалки в озере не начали плескаться, ещё Сирин не пролила утренние слёзы, а Обыда уже почуяла сквозь дрёму, как смотрят на неё чужие глаза. Подумала, Кереме́т[12] проведал о новостях, высматривает. Но нет; кто-то здешний глядел. Обыда зыркнула туда-сюда по углам – никакой нечисти. Тишина, пахнет деревом, мёдом, едва слышно берёзовым мылом; щекочет ноздри сладкий запах вызревших за ночь яблок.

Спросила хрипло, вглядываясь спросонок в лежанку на печи:

– Ты, что ли?

Ярина сидела, натянув на колени сарафан, обняв себя за лодыжки.

– Ранняя пташка.

Пощёлкивало в пояснице. В слюдяное окно заглядывал тощий умирающий месяц. Обыда запалила лучину, подошла к столу поглядеть на воду в крынке. Ёкнуло внутри. Сколько ни смотрела, каждый раз сердце схватывало: вдруг сегодня? Вдруг сегодня увидится?

Но вода в глиняном кувшине стояла спокойная, светлая, отражала слабую зорьку.

– Вставай, раз проснулась, – проворчала Обыда, чувствуя, как камень упал с души: посмотрела – и ладно, можно дальше жить. Обернулась, а Ярина так и сидит, обхватив коленки. – Что как неживая?

Девочка глянула исподлобья. «Непросто с ней будет», – мелькнуло в голове, но некогда было загадывать: день уж входил в Лес. Пела, приветствуя солнце, медноволосая Алконост, шумели ёлки, растревоженные вороньём, и первые лучи, занося в горницу тёплую золотую пыль, гладили по щекам и макушке вчерашнего найдёныша.

– Вставай, вставай, – повторила Обыда, поднимая на приступку печи подошедшее тесто. Подвязалась платком, набрала в пригоршню тыквенных семян. Распахнула окно, разведя створки и занавески, впустила в избу ещё больше света, сквозняк, свежий осенний свист. Высыпала семена на дощечку, и тут же с гомоном, с щёлканьем налетели утренние птахи. – Вот уже и птицы не ленятся, смотри-ка, поклевать слетелись. И ты давай, Ярина.

Но девочка так и не пошевелилась. Обыда нахмурилась, подошла ближе. Протянула руку, коснулась плеча и тут же одёрнулась: будто мокрым пальцем железо на морозе тронула. Поглядела – а Ярина-то замёрзла, закаменела вся в снежное стёклышко с камушком внутри. И камушек еле разглядишь, еле бьётся.

В Лесу чего только не бывает. В Хтони и подавно не такое видала Обыда. А потому, вместо того чтобы пугаться, велела избе:

– Топи-ка. Поддай жару как следует!

Сама заперла покрепче дверь, задвинула стёкла в духовых окошках, затворила вход в погреб. Из устья печки пошло, распускаясь огненным маком, тепло. Обыда вынула из сундука тёмное покрывало, взмахнула, накрывая девочку, – вспыхнули серебром угловатые вышитые узоры. Дунула на макушку, позвала с гвоздя сухой венок. Костяника, брусника, папоротник, горечавка… Осторожно положила венок Ярине на голову.

Четыре травы на четыре света,

Иди от избы, от избы до лета,

Иди-уходи, тишина, из сердца!

С последним слогом Ярина вздохнула, вздрогнула, в глазах запрыгали искры, отразились наконец и лучина, и солнце, и осеннее золотое утро.

– Откуда же ты взялась, с камушком таким внутри? Неужто всё та, лохматая, одарила?

Ярина растерянно улыбнулась, повела плечами.

– Холодно…

– Холодно, потому что ты чужачка пока. Изба тебя примет – теплей станет. К лету, глядишь, и в Лесу потеплеет.

А девочка-то оживала на глазах: заиграл румянец – земляничный, рубиновый, как будто только с мороза вошла, – засияли глаза, зелёный орешник налился золотисто-коричневой глубиной. Даже волосы, безжизненные косицы, встопорщились, словно Ярина только что проскакала верхом всю дорогу от Яблоневой рощи.

Она завертела головой. Обыда хмыкнула про себя: видели мы это, много раз видели, как новенькие оглядываются в избе. Тут и связки из волчьего волоса, тут и сухие цветы, и яблоня вплелась в брёвна, вьётся живым узором до самого потолка. Тут и зеркало едва поблёскивает под каразеей. И хорошо бы плотней укрыть, но сильное колдовство ничем, кроме другого колдовства, не скроешь, а ещё один покров поверх зеркала городить, как заплату на заплату ставить: однажды порвётся так, что ранки, рванки, трещинки по всему полотну пойдут. Достаточно, что изба на перепутье крепко села, как клуша на гнезде с мёртвыми птенцами: не поднять, не сдвинуть никакой чужой силе.

Ярина тем временем углядела, конечно, зеркало. Крохотная совсем – а уже увидела проблески колдовства. Если голова светлая, если слово держать умеет, если нитку схватит – далеко пойдёт.

Приметила связки белушек, сухие радужные перья Сирин в горшке, костяную скрипку, череду снежных шаров, в которых, зовя зиму, клубился тугой туман. Скользнула взглядом по чёрной двери, задержалась на миг, дальше побежала. Глаза любопытные, руки тянутся, вопросы на языке поспевают, как груши на пороге осени. Знаем, знаем, уж сколько раз видели такое… Почему ж только позже, к юности, глаза гаснут? Билась Обыда над этим, размышляла, что случается, в какой миг гаснет огонь внутри. Так и не поняла ничего, одно что самой скоро за третью сотню перевалит.

А может, и нет.

Опять она метнулась взглядом к воде, всмотрелась через плечо в крынку. Глядела ведь сегодня, куда ещё, дважды ни на что не гадают, дважды вопрос задавать – только ответ портить. И всё-таки посмотрела. Холодная, тихая вода, хоть лес уже весь проснулся, всеми ветвями устремился в последний погожий день к скупому кленовому солнцу. Птенцы Гамаюн затянули тонкими голосами свою песнь, птица-мать изредка звучно направляла: вот так. Вот так пойте, чтоб у того, кто вас услышит, самое светлое поднималось в душе, самое дорогое.

Ярина, замерев, заслушалась. Спросила шёпотом:

– Это что?

А потом затрясся пол, попрыгала с полок посуда – сверкнул за окном Утро Ясное. Ярина вскочила, вцепилась в ухват.

– Ты чего это? – изумилась Обыда.

– Кто там? Почему пол трясётся?! Он… обижать станет?

– Лес с тобой! Никто тебя тут не тронет, если сама руку не поднимешь.

Спросить спросила, а сама прежде ответа поняла: кто-то крепко напугал Ярину в прошлой жизни, так крепко, что имя ушло, а страх остался. Ничего. Память человечья гибкая, слабая, как осенняя ящерка. Побродит Ярина по лесным тропам, искупается в озере под дождём, с девками из воршу́дов[13] познакомится – всё забудет.

– А это кто тогда? – настороженно спросила она, смаргивая слёзы; ухват так и не выпустила.

– Это Утро моё Ясное, – ответила Обыда. – Он тут, у избы, скачет, чтобы нам светлей было. Скоро уж День Красный побежит, а ты зарёванная, неумытая. Так и всю жизнь просидишь-проболтаешь.

– Кто он? – настойчиво повторила Ярина. – Утро Ясное?

– Утро – мирный мо́лодец, справный, весь Лес будит. День – верный, ровный, греет всё кругом. А Ночи на глаза не попадайся до поры до времени. Он по двору не скачет – там, за оградой тихонечко пролетает. Вчера проехал – ты и не заметила. Ну? Не боишься больше?

– Боюсь. Больно бьёт, – вздохнула Ярина. – Вот если б ты рассказала, что за чёрточки на одеяле… Как они ночью горели! Я бы себе такие же сделала. Чтобы, если кто подойдёт…

Обыда глянула на покрывало, провела пальцем по узловатому вышитому знаку.

– Никто тебя тут не обидит, если меня будешь слушать. Я тут главная. Я, яга Обыда.

Ярина кивнула, хоть и не поняла ничего – это Обыда по лицу прочла, – но настойчиво повторила:

– А про чёрточки расскажи.

– Расскажу, глазастая.

– Сейчас?

– Да погоди немного, дай хоть чаю попить. Или ты и есть не хочешь? Сушки у меня заварные, вчера поставила. Хлеб с орехами. Неужто не попробуешь даже?

Ярина глянула за спину Обыды и ахнула: чёрный стол накрыла красная скатерть, выстроились крутобокие чашки, на полотенце засветился свежий хрустящий хлеб.

– Нигде больше такой не испечь, только тут, на перепутье, – сказала Обыда. Подвинула лавку, велела: – Садись. Поешь. А там, может, и расскажу тебе про чёрточки.

Ярина принялась за хлеб – ни крошки не уронила, ни слова не проронила. Молчаливая. Угрюмая? Сердитая? Испуганная, как зайчишка лесной? Кто её пока разберёт. А всё же обидно будет, если нить не подхватит, если окажется, что всего лишь девчонка это, всего лишь случайно в день смерти Марийки явилась Ярина в Лес.

Глава 2. Нитка

Открыла глаза – перед самым лицом мутные цветные стёкла. Подняла руку – на ладонь прыгнуло изумрудное пятно, за ним рябиновое, за ним солнечное. А затем всё стихло.

Ярина приникла лицом к слюдяному окошку. Зацепилась волосами за деревянные узоры по краю – резных волков с острыми зубцами-гривами. Мотнула головой, дёрнулась и, оставив клок на осиновой волчьей гриве, вгляделась в то, что творилось во дворе.

Клубилось небо. Ни следа от вчерашнего пасмурного жемчуга: тучи ворочались зелёные, грузные, с болотными оторочками. К ограде, заперев горизонт, схороводились ёлки. Ниже ёлок жались светлые берёзы – кроны их отдавали свежей, дымной зеленью.

Много-много домов рассы́палось по опушке – мелких избушек, будто игрушечных. От каждой тянулись белые нити: от конька, от крыльца, из окон. Нити уходили вверх, дрожали, натягиваясь туже, туже, и кончались на пальцах Обыды – узких, увенчанных белыми ногтями. Яга выросла в половину двора, поднялась выше молодых берёз, выше елей. Пышные рукава запросто бы вместили по четыре лебедя, а на шее висел оберег с половину печи.

Заскрипели половицы; Ярина оглянулась, но в избе было мрачно и пусто. «Домовой, поди», – вздрогнула она. Посыпались монеты. Ярина вскочила с лавки и, озираясь, шмыгнула к двери. Но не успела добежать, как щеколда потянулась, осыпая ржавые хлопья. Закрылась. Всхлипнула створка.

Ярина прижалась к стене, чувствуя, как от брёвен расходится влажный холод. В ноздри забились запахи мха, сладковатой плесени, опилок. Прятаться было некуда. За окном тянула белые нити огромная Обыда. Дверь заперта – дубовая, крепкая, не пробьёшься. Не сбежать.

Со двора донёсся тягучий звук. По полу поползла тень. Ярина оцепенело ждала, когда тёмное пятно доберётся до неё. Тьма коснулась ноги, но ничего не случилось. Коснулась другой – опять ничего. А потом тихий холод пошёл по телу, поднялся до колен, до пояса, помедлил и потёк выше, выше, к груди, к горлу.

Ярина закричала, но голос пропал. Забилась, стряхнула с себя тёмный вихрь. Он облаком поплыл по воздуху, на лету обращаясь в клочья гари, в пыльные скорлупки. Ярина вскочила на лавку. Со всей избы, изо всех углов надвигалась мгла, и только из окна лился свет, и звучала со двора странная песня. Голос влёк и пугал, подрагивало что-то внутри. Ярина прижала ладони к слюдяным квадратам, впитывая слабое тепло, зажмурилась, чувствуя, как вновь настигает тёмный вихрь. Тогда она распахнула глаза, изо всех сил вглядываясь в Обыду в бело-красном платье с чёрными узорами по рукавам, в седые волосы, в медное солнце, стоящее над головой, в белые нити…

В домах одна за другой вспыхивали лучины. Тени уходили от околиц, распускались крохотные цветы. Чем свободнее, чем светлее становились дворы, тем дальше отступали от ограды ёлки. С криком взвилось в небо вороньё, одна из нитей дрогнула и лопнула с холодным железным звоном. Ярина рванулась подхватить, но только ударилась пальцами о слюду. Нить упала в траву. Мгла подобралась, лизнула пятки ластящимся волком.

Ярина зажмурилась, представив, что слюдяного оконца нет. Что протянет руку – и схватит белую нитку, дёрнет, и Обыда поймёт, что она одна в избе, а тьма налетает, тянет когти… И потеплеет вокруг, иней уйдёт со стен, и лютая зима отпустит горло.

Выбросила руку вперёд, отчаянно, с криком, поймала нить. Ладонь примёрзла к ней – не оторвать. Обожгло лиловым огнём, тряхнуло, завертело, как сухой лист в урагане, ударило осколком, посыпалось на голову слюдяной крошкой, землёй, пеплом… И всё стихло. Простёрся вокруг солнечный луг, цветы и камни.

Длилось это всего мгновение – Ярина не успела ни отогреться, ни отдышаться. Мелькнуло – и пропало. В следующий миг тепло стало спине и ногам, тяжёлое одеяло легло на грудь, и снова сомкнулась мгла, но уже не ледяная, а уютная, с потрескиваньем огня, со стуком сухого дерева, с голосом, говорившим на чужом, но почти понятном языке. Ещё чуть-чуть, и ухватится, и поймёт…

И вправду поняла. И как только поняла – различила в слабо затеплившемся свете склонившуюся над ней Обыду.

– Значит, не зря сюда попала. Значит, и правда есть в тебе сила. Раз смогла вырвать себе ниточку, раз явилась ко мне, значит, Лесу угодно, чтоб стала моей ученицей.

Ярина приподнялась на локте, и вдруг оказалось, что на дворе день, что она спит на печи, а яга листает у сундука тяжёлую книгу.

– Мне… сон снился, – прошептала Ярина, сглатывая. В горле пересохло, и губы потрескались, будто не пила три дня. – Странный.

– Здесь другие не снятся, – не поднимая головы, ответила Обыда.

– Там избы были во дворе… и нити… и…

– Снов своих никогда никому не рассказывай. Сны тебе разве что Ночь Тёмная растолкует, если в настроении будет, – скупо оборвала яга. – А если проснулась уже – вставай. Утро давно ускакал, День у калитки.

Ярина, дрожа, откинула одеяло. Умылась, согрелась, набрала в пригоршню солнца – словно лучистого горицвета, золотой сурепки. А видение всё не отступало, нет-нет и пробивалась сквозь туман памяти налетавшая мгла.

– Сон это был, сон, – проворчала Обыда, вынося на крыльцо вёдра. – Нечего копаться-разводить.

– Сон, – послушно повторила Ярина – и поверила. Только много лет спустя узнала, что не сон это был и не явь, а видение, что определяет наперёд целую жизнь.

* * *

Под вечер Обыда достала лесенку, прислонила к стене у полатей, вскарабкалась на самый верх. Принялась перебирать склянки, а они звенели, как пичуги, на разные голоса.

– Что ищешь? – окликнула снизу Ярина, разбиравшая на полу горошины, перья да сухие лепестки.

– Чего ищу, того тебе не полагается, – пробормотала Обыда.

Ярина присмирела: поняла уже, что, пока Обыда говорит таким голосом, выспрашивать себе дороже. С самого полудня яга хлопотала сама не своя: роняла, проливала, печь перетопила до душного жара, сожгла плошню́[14].

На душе было муторно, зябко. Обыда тревожилась – тревожился с нею весь Лес. Гудела, тряся ветвями, ива, суетились пташки, примолкли надоедливые русалки. Ярина поскорей разобралась с лепестками и выбралась на двор, успев заметить, как яга сняла с верхних полок завёрнутые в тряпьё чашки. Знакомые – сквозь сон Ярина видела, как Обыда перемывает эти чашечки в огромной лохани, замачивает с корой крушины, с хвойным наговором, прогонявшим и тлен, и хворь.

Пока Обыда гремела чашками – то ли расставляла на столе, то ли складывала, – Ярина спряталась за поленницей. Прикорнула на мелких полешках: тепло, сладко, только ломкий цикорий впивался в локти. Во сне он обратился в лучины камышей на чёрной реке – камыши шуршали, царапали, будто хотели насквозь прожечь остриями. Когда Ярина открыла глаза, первые звёзды уже вы́сыпали на небе и трава поднялась вечерним дозором, вскинула к тучам бусины усталой росы. Тоненько, тихо-тихо звенел на краю мира кузнечик.

– Эй? – испуганно, хрипло со сна позвала Ярина. Сколько прошло времени? И никто не окликнул, не потревожил…

– Не шурши, егоза, – услышала она над ухом. Обернулась и обомлела: Обыда в белом платье в пол, с соломенным венком, со стеклянными глазами стояла за поленницей, глядя в небо. – Смотри лучше.

Тяжёлая мозолистая рука легла на плечо. Ярина тихонько вздохнула, чувствуя, как едко закололо под кожей, как потекла по телу, бодря, чужая сила.

Впереди, там, где лесные деревья сходились в единое полотно, качнулась ель и вспорхнули большие птицы. Не долетев до поляны, едва миновав Яблоневую рощу, растворились в мутном закатном мареве. Запахло ландышем и подснежником – словно на дворе стояла весна.

– Это кто? – шёпотом спросила Ярина.

– Гляди в оба, сама увидишь, – прошептала Обыда, опускаясь на колени рядом, беря её за плечи. – Внимательно смотри. Что сейчас не поймёшь – потом, потом почувствуешь. Узнаешь…

Совсем близко мелькнули силуэты лебедей и лазоревок, а следом упала ночь, и звёзды россыпью покатились по небу, кружа голову. Ярина оглянулась и поняла, что сидит на своей лежанке на печке, привалившись к окну. А за ним, за ледяным слюдяным квадратом, – десяток древних старух. Два десятка… Сто… Много-много…

Все они собрались у воды, у разлившейся до самой избы речки, и рядом с каждой стояла глиняная чашка, в которой плавала ягода: у кого ежевика, у кого клюква, у кого крупная, налитая смородина. По очереди, медленно, все разные, все, как одна, похожие, старухи поднимали чашки, делали по глотку, вновь застывали, глядя в реку. Ярина приникла к окну, всмотрелась в тёмную речную гладь, но поначалу не увидела ничего, кроме отражений звёзд и склонившихся к воде рябиновых веток. Хотела отвести взгляд, но в последний миг, на излёте, ухватила картинку и уже не смогла оторваться: в глубине, под искрящейся зыбью, мелькнула лодка, за ней выросла на далёком берегу деревня, следом поднялся лес – чужой, незнакомый, редкий, подступивший светлым березняком. Тут и там мелькали девичьи фигуры, поблёскивал костёр. «Как так? Костёр в реке…» – растерялась Ярина и увидела ещё дальше, проникла взглядом в самую глубину. Там поплыли по воде три цветка: лиловый мак, золотая купальница и белая незабудка. Нахлынуло, опьянило, ослабли ноги. Ярина, тяжело дыша, отвернулась от окна, навалилась животом на горку подушек и закрыла глаза. Веки жгло, под ними прыгали серебристые маковые искры.

Со двора донёсся шёпот – то ли ветра, то ли листвы, то ли реки. Ярина хотела открыть глаза, но веки налились тяжестью, сердце забилось быстро-быстро. Почудилось, что она бежит по лугу, усеянному незабудками, а впереди, на самой макушке холма, розовеет мак, и прямо над ним всходит солнце. Надо успеть сорвать, пока не поднялось солнышко выше маковой головы. А иначе что-то страшное, что-то тёмное случится, покачнётся Лес…

«А что мак? – успела подумать Ярина. – Мирный цветок. Вот если б папоротник… Но мак-то почему, мак-то что?»

Мысли путались, ноги оплетала трава, сонный морок кутал луг в тёплую пелену. Ярина сама не поняла, как уснула. А когда проснулась, через молодые берёзовые листья светило весёлое солнце, вжикали зеленушки и стучал по груше чёрный дрозд.

– Говорят, если съест косточку яблоневую – умрёт, – произнёс знакомый голос. Ярина вскинула голову и чуть не стукнулась о присевшую на угол лежанки Обыду. – Поёт звонче соловья, и ловкий, и гнездо вьёт какое ровненькое. А вот посмотри, одной косточкой можно погубить.

– Где же он косточки находит? – пробормотала Ярина, чувствуя, как наливается чугуном, едкой мышиной болью затылок.

– Кто его знает, – непривычно миролюбиво ответила Обыда, проводя сухой рукой по Ярининой голове. – Поднимайся, Яринка. Нечего лежеботничать.

Головная боль заворочалась недовольным зверем, но, повинуясь холодной ладони, растаяла без следа.

– Птичка сама никогда дурного не съест. Если только запутается совсем или заставит кто. Вставай.

Ярина слезла с печки, одёрнула сарафан. Плеснула из корыта в лицо. Все сны свои первых дней в избе забыла, забыла накрепко до тех пор, пока не понадобилось вспомнить.

Глава 3. Ломоть сердца

Они таились повсюду: за подушками на печи, под лавкой, на узкой приступке у слюдяного окна. Качали головами со столбиков у порога. Выглядывали из-за самовара. Блестели смоляными глазами в щели половиц.

– Кто это? – тихонько спросила Ярина. – Смотрят…

– Куколки мои, – проворчала Обыда, вынимая из сундука драгоценное барахло. На лавке росла гора лоскутков, пялец, шкатулок; словно змеи, выползали из ящиков изумрудные нити, выкатывались похожие на румяные репки клубки, по избе разносился сухой и сладкий запах травы и мыла.

– Живые они? – Ярина взяла в руки жёлтый клубок.

– А как же. Чем больше на них глядишь, чем больше о них думаешь, тем они живей. Ты на них с ночи косишься, вот они по избе и разбежались, подмигивают.

– Не пугай, – шёпотом попросила Ярина. Прижала клубок к груди. – Не пугай, пожалуйста.

– Я пугаю? Ты их сама боишься, глазастая. Куколки мои тебе ничего дурного не сделают, а когда-нибудь и твоими станут. Но любая вещь страшной делается, когда сам её бояться начинаешь.

– А всё-таки жуткие. Глаза у них… как огни в лесу.

– Вот перестанешь бояться – глаза и погаснут, – усмехнулась Обыда. – Да и некогда тебе бояться, сейчас вышивать начнём. Бери иглу. Бери нитку. Натягивай… Вот так обрывай. Куда руками лезешь? Колдовством! Колдовством рви!

– Как колдовством?

– Как чувствуешь. Тяни!

– Да как?

– Как чувствуешь! Натяни! До предела натяни, будь сильней, чем нитка!

Застучало в ушах; раскалилась иголка в пальцах. Ярина взвизгнула и выронила её на пол. В тот же миг гулкий, тугой звон пошёл на весь Лес – будто не игла железная щёлкнула о деревянные половицы, а чугунный шар ударил о ледяной металл. Всё затихло: птицы, кроны, ветер, зверьё, земля. Лопнув, порвалась нитка.

– Тишину запомнила? – спросила Обыда как ни в чём не бывало. Вспотевшая, взъерошенная Ярина медленно подняла глаза. Сердце колотилось так, что, казалось, выскочит через горло и покатится, подпрыгивая. – Такая бывает, когда нарушается Равновесие. Только длится не мгновенье, а долго, долго…

Ярина подула на пальцы. Тихо переспросила:

– Равновесие?

– Хтонь и Лес сколько стоя́т, столько в Равновесии держатся. Но если что на одной стороне перевесит – другая пошатнётся. И всему порядку конец.

– А что может перевесить?

– Мало ли что. Знаки, кровь. Ворожба. Злоба. Да и добро тоже… Сила, опять же, перевесить может. – Обыда подняла с пола иглу, поставила остриём на палец. Та подержалась, качнулась и упала яге в ладонь. – Сила во всех существах Лесных разлита: в ком-то капелька, в ком-то озеро целое. Но во всём Лесу её сколько есть, столько есть! А если станет вдруг больше – тут и конец Равновесию. Но об этом потом поговорим, позже. Рано о таком думать, пока ничему толком не научилась. Ты пока лучше подумай: почувствовала хоть, как нитку порвала? Поняла?

– Само…

– Само! – передразнила Обыда. – Чутче надо быть, прислушиваться к себе, к рукам, к душе, к воздуху, к тем, кто близко, к тем, кто далеко. Ко всему вокруг прислушиваться нужно, каждый миг. Такова доля яги. Ну! Послушай себя! Эхо-то хоть должна услышать, если не совсем бестолковая.

Ярина, у которой голова кружилась от бессонных, полных видений ночей, от странного жара и колотья в пальцах, от тумана в рассудке, от того, что Обыда то чужая, сердитая, то насмешливая, задумчивая, изо всех сил постаралась прислушаться. Замерла. Вдохнула, затаилась. Выдохнула едва слышно:

– Нет.

А Обыда вдруг ответила ровно и нисколько не зло:

– Ну и ладно. Всему своё время, почувствуешь ещё. А Тишину запомни. Услышишь такую снова – так и знай: конец близко.

* * *

– Что, поколдовала твоя девчонка? – перешагнув порог, осведомился Бессмертный.

Вуму́рт[15], отряхнув кафтан, прошмыгнул следом. Обыда сунула водяному полотенце, озабоченно покосилась на Кощея:

– Сильно было слыхать?

– Ещё как! – засмеялся Вумурт, вытирая лоб. – Русалки мои до сих пор дрожат.

– А вроде не дольше мига, – покачала головой Обыда, вытаскивая из-под стола сосновую лавку. – Садись, батюшка. А ты не мокри мне тут, еле плесень вывела с того раза!

Вумурт стыдливо улыбнулся и устроился на бочке с соленьями. Просительно протянул:

– Огурчиком дашь похрустеть, Обыдушка?

– Сейчас всё съешь, а зимой что твои русалки жрать будут? Водоросли сосать, ивняк глодать?

– Один огурчик, Обыдушка, голубка!

– Какая я тебе голубка, – фыркнула Обыда, ставя на стол чашки. На белой скатерти выросло широкое блюдо, наполнилось перепечами[16] с мясом. Рядом Обыда поставила плошку со сметаной. Вумурту, который уже вздумал пустить слезу, по носу ударил солёный огурец.

– Вот спасибо! – засвистел водяной и принялся обгладывать вялую шкурку.

– Только так и заставишь молчать, – вздохнула Обыда. – Ты зачем его с собой притащил, батюшка?

– Так жаловался, что русалки после Тишины никак отойти не могут, не поют, на цветы не смотрят. Пристал ко мне: пошли да пошли к яге, пусть какую мазь даст.

– Да какая мазь! Вся мазь с его склизких девчат стечёт, – хмыкнула Обыда. – А ведь всего-то нитку Ярина порвала.

– А сердцевина какая? – спросил Кощей.

– Да какая – обыкновенная самая. Жи́ла мышиная да колдовства чуток.

– Точно ли? Ничего не перепутала?

Обыда нахмурилась, замахнулась на Кощея:

– За дуру старую держишь? Я пока ещё ниток не пу…

Моргнула. Замерла. А затем, забыв про Вумурта, вовсю шуровавшего в бочке, бросилась к сундуку. Перебрала мотки и катушки, вытащила давешний клубок. Виновато произнесла:

– Ниточка из Идниной[17] тетивы. Вот что это было. Вот почему так долго порвать не могла, а я уж решила – совсем девочка бездарь.

– Я тебя за дуру не держу, – выждав, степенно ответил Кощей. – Сама знаешь, я тебя самой умной из всех яг считаю. Но, видно, отвыкла ты с Марийкой-то за мелочами следить.

Обыда промолчала. Невидящим взглядом посмотрела, как в прозрачном животе Вумурта булькают огурцы. Вздохнула.

– Да уж. С Марийкой-то хлопот почти не было.

– Поздно плакать, – икнув, влез в разговор водяной. Сыто развалился, опёрся о стену, потянулся к сушёным ландышам, висевшим на балке. Причмокнув, съел цветочек. – Привыкать надо к новой. У меня русалки каждый год нарождаются новые, каждый год старые эхом улетают. Ничего, терплю.

– Такая твоя доля, – насмешливо хмыкнул Кощей, надкусывая перепечь. Жирный горячий сок брызнул на костлявые пальцы. – Умеешь, матушка, перепечи делать. Ни одна яга так не могла.

– Много их было на твоей памяти? – фыркнула Обыда.

– Да, почитай, все, не зря я Бессмертный. И ты давай блюдце-то от меня отодвинь, а то всё разом и съем, девочке не останется. Где она, кстати, ученица твоя?

– Рано ей пока. Я в тесто росу добавила с Иванова дня[18], пообвыкнуть надо в Лесу, прежде чем есть такое. Откуда мне знать, откель она ко мне попала? Из какого года, из какого города… Пустила гулять пока, со двором знакомиться.

– Не боишься?

– Как не боюсь? От сердца-то уж сколько ломтей оторвано. Ещё один терять не хотелось бы, – проворчала яга и, шлёпая Вумурта по животу, добавила: – Ай, наелся уже, хватит тебе, болезный! Ишь, талы вылупил[19], ищет, что б ещё пожрать! Хватит. Возьми в подполе Глоток Надежды, отлей две капли – на все пруды твои за глаза хватит. Шагай давай.

Дождавшись, пока Вумурт, побулькивая, сползёт по ступеням в погреб, Обыда добавила:

– Помнишь, была у меня беленькая, ласковая? Оксиня. Вот её уж от всего берегла как могла. И монисто заговаривала, и в отваре отводящем каждую луну купала. А что с ней случилось, помнишь? Уж лучше б не берегла…

Яга подпёрла щёку кулаком, глянула сквозь время. Кощей похлопал её по руке.

– Значит, судьба такая была. Если одна ветка обломится – другая побег даст.

– Верно, батюшка, – кивнула Обыда. Подняла голову, посмотрела пустыми посветлевшими глазами. – А девочку Яриной звать. Красивое имя. Неделю проживёт – надо будет о втором поду…

Во дворе грохнуло, пошёл дым, крепко запахло грибами, солью и нутром колодца.

– Разрыв-траву нашла! – ахнула Обыда.

– Проживёт, – засмеялся Кощей и белым ногтем проткнул тонкое, вздувшееся на перепече тесто.

* * *

Когда Обыда выскочила во двор, вдоль ограды, осаживая коня, метался День Красный – вихрем облетал поляну перед избой, поднимал звон и пыль. Ярина, съёжившись, сидела на земле у бани. Глаза так и бегали туда-сюда, едва поспевая за поджарым медногривым конём; пальцы впились в рыхлую осеннюю землю, из которой проклёвывались рубиновые цветы. Заметив Обыду, Ярина тряхнула головой и закатилась смехом. Обыда опешила, но уже мгновенье спустя поняла, что девочка плачет, а не хохочет. Гаркнула, чтоб докричаться сквозь грохот и ржание:

– Чего разрюмилась?

Копыта взметали вихри палой листвы, солнце, следуя за всадником, как ошалелое сияло над двором, тренькали сбитые с толку пеночки.

– Что, всякая лошадь тебя напугать может?

– Я в него травой бросила! А он ещё хуже…

Вот оно что. Дню Красному, у которого конь и без того резвый, разрыв-травой в лоб попало. Он, поди, и сам теперь остановиться хочет, да как?

– А ну стой! – велела Обыда, шагая к бане. Заржал красный конь, прокричал что-то красный всадник; у Обыды кровь бросилась в лицо. Она не сдержалась, грозно приказала: – Э́н зуль![20] Придержи коня, нечего девочку пугать!

А сама наклонилась над Яриной, цепко взяла за плечи:

– Поднимайся! Пока сиднем сидишь, всякий враг тебя выше.

Девочка обмякла в руках – ни огня, ни искорки. Обыда тронула Яринин локоть, прислушалась. В первый миг ничего не услышала, и во второй – тишина. Только в третий различила, как слабо-слабо бьётся под кожей огонёк. Обхватила сухими длинными пальцами узенькое запястье, направила кисть вперёд, на всадника:

– Обожги-ка его слегка. Представь, будто горячим горохом швыряешь.

– Не хочу обжигать, – всхлипнула Ярина.

– Хочешь, чтоб он так до самой ночи скакал, тебя развлекал?

– Нет…

– Так прогони! Всякому спуск давать будешь – сама спустишься ниже некуда.

– А по-другому можно? Не горохом?

– Можно. Пламенем можно.

– Нет! Не пламенем! Просто прогнать, чтобы не больно…

– Ишь, жалостливая нашлась, – поморщилась Обыда. – А ну, сейчас же давай! А то сама тебе всыплю!

Ярина зажмурилась и махнула рукой. Золотые мотыльки сорвались с пальцев, роем полетели коню в морду. Тот заржал, взвился. Засмеялся всадник. Один из мотыльков сел ему на шапку, расправил крылья и замер, как янтарная брошь. Всадник махнул рукой – брошь сверкнула, поймав солнце, – пришпорил коня и плавно поворотил к лесу. Шаг, шаг… А следующего и не было: конь взмыл в воздух, оставляя за собой жаркий ветер и отзвук лета – горячий, малиновый. Миг, другой – и след затянулся, снова всюду стояла осень, а День Красный яркой точкой алел над верхушками сосняка.

– Спуску им не давай, – повторила Обыда, отпуская Яринину руку. – Ты хоть и мала ещё, а здесь, со мной жить будешь. Все Лесные знают: с ягой шутки плохи. Но пока силу твою не почувствуют, так и будут колобродить. Вставай. Что как куль развалилась? Некогда нам с тобой сидеть. День долог, а век короток.

– Сил нет, – прошептала Ярина.

– Зато в следующий раз рассчитывать будешь. Я тебе что говорила? Горохом всыпь. А ты бабочек натворила, на красоту потратилась. Грошовая это красота, Ярина. Поднимайся. Я пироги рябиновые напекла, поешь – полегчает. Чёрточки-то тебе показывать?

– Да…

– А нитку кто в иглу вденет?

Волоча ноги, добралась Ярина до избы, взобралась на лавку.

– Ешь. – Обыда поставила перед ней пироги, плеснула в чашку розового отвара. – Пей. – А сама уселась на короб у печи и принялась стягивать лапти.

С каждым глотком прибавлялось сил, с каждым куском становилось теплей, спокойней. Ярина неуверенно улыбнулась, потянулась к плошке с вареньем, выглянула из-за самовара и остолбенела: заметила, что стопы у Обыды вывернулись задом наперёд – сзади пальцы, спереди пятки.

– Что у тебя с ногами?!

– Нашла чему дивиться, – пробормотала Обыда, проворно вытягивая из воздуха шерстяные онучи[21]. Глянула на Ярину, перевела взгляд на сброшенные серые обмотки – по сукну пробежала искра, мигнула оранжевая змейка, и тотчас онучи обратились в жирный чёрный прах. Обыда прошептала что-то, и пепел развеялся по ветру.

– Это зачем? – всё изумлялась Ярина.

– Это день пройденный, – ответила Обыда. – Ты, пока мала, бегай как хочешь. А как постарше будешь, так же придётся делать. А то каждый день за собой волочь – далеко не уйдёшь. Наелась?

– Наелась…

– Вот и славно. Иголку-то подбери. Вон, на полу так и валяется. Никогда больше так не оставляй.

– В ногу вопьётся? – понимающе спросила Ярина.

– В ногу-то ладно, – криво усмехнулась Обыда. – Из ноги и вынуть можно. Хуже, если в руки чужие попадёт. Видела, студенистый такой приходил, зелёный, пока ты во дворе сидела? Это Вумурт, хозяин вод. Вроде и толковый, а вроде и бестолковый. Его-то я приучила в избе ничего не трогать, не баловать. А вот другие… Те же русалки его – суетня, сало! Что блестит, всё норовят схватить. Как выскочат на берег, как патлы свои разложат… Зимой ладно, от проруби далеко не отходят, а летом их волосы с травой запросто можно попутать. Они туда вплетают цветы-ягоды, а ты пойдёшь собирать, ягодка за ягодкой, так до самой воды и дойдёшь, не заметишь, как утянут.

– Ай!

– Что – ай? Не зевай! – погрозила пальцем Обыда, завязав верёвочку поверх онуча. – Никогда за русалками не ходи. И Мунчому́рта[22] не слушай. Он плачет, как дитятко, жалобно-жалобно, а сам живёт за каменкой в бане, ждёт, когда подойдёшь. Тут же утащит, сглазит и кипятком обварит.

Ярина молча съёжилась, побледнела.

– Да, глазастая, – усмехнулась Обыда, – в Лесу не зевай, тут что ни травка, то загадка, иголка в чужих руках чужую силу удваивает. А в Хтони – тем более. Ну да про это тебе пока не надо. Иголку нашла?

– Нашла, – пискнула Ярина. – А ты-то их не боишься всех?

– Чего мне бояться, – пожала плечами Обыда. – Я тут яга, хозяйка. Я для того тут и есть, чтобы Лес жил справно, чтобы отсюда туда не шныряли, а оттуда – сюда. А ты присматривайся, на ус мотай, не зевай, не бойся никого – никто тебя и не тронет. Нитку бери. Вдевай. Шустрей! Острый глаз, молодой, нечего копошиться.

Альбинка-то половчей была.

– Теперь сюда втыкай. Ровно с центра начинай вышивку, всегда, какой бы узор ни задумала. В сердце никогда пусто не должно быть, а иначе всё напрасно. А дальше узор как цветок распускай: от серединки лепестки, листики, стебель. И корнем всегда уходи обратно к сердцу. Вот так надо замыкать.

А пальцы-то всё же проворные.

– И чтобы с изнанки не было ни стежочка лишнего. Чтобы лицо от изнанки ни за что не отличить.

Даже не спросит почему. Неужто такая нелюбопытная?

– Любое шитьё, в которое ты колдовство вкладываешь, оживает. Вот как луг в капле росы отражается – так весь мир, все силы, которые ты зовёшь, собираются в пяльцах. И если у тебя лицо с изнанкой хоть в узелочке не совпадёт, то и мир со своей изнанкой разойдётся.

Слушает внимательно. Тихонькая…

– Потому узлы нужно делать аккуратные, невидимые. Скрывать в самом полотне. С первого раза ни у кого не выходит, так что, как первые знаки вышьешь, не расстраивайся, если криво получится.

– А если с изнанкой не совпадёт? – раскрыла наконец рот Ярина. – Плохо же. Боюсь.

– Заладила – «боюсь-боюсь». Нельзя тебе никого бояться, пусть и мала ещё. На первый раз я тебе особую иголку дала, она сама всё поправит.

– Почему всегда такой иголкой шить нельзя?

«Хоть бы одна об этом не спросила», – с усмешкой подумала Обыда. Ярине ответила:

– Потому что пальцы от неё горят, сердце колет и глаза слепит. Если в одном месте проще получается, в другом труднее. Это и есть Равновесие. Оно во всём, всюду. Даже если кажется, что ушло, отступило, покинуло и тебя, и мир, – оно всё равно есть, вернётся и всё по местам расставит.

Ярина вздохнула, задумавшись.

– Стежок вот так клади. Не длинный и не короткий. И все стежки чтобы один к одному. Узел вот так вяжи. Понятно?

– Нет.

Надо же! Призналась.

– Ну, смотри ещё раз. Теперь понятно?

– Не-а.

– Ну, ещё раз показываю, последний. Молодец, что сказала. Не стыдно не знать – стыдно не стараться узнать. Крепко запомни и всегда спрашивай, прежде чем кашу заварить.

Может, и правда выйдет толк.

– А давай уже шить будем? Вот как тогда на одеяле чёрточки серебристые. – Ярина потянулась к пяльцам, схватила и выронила.

А может, и не выйдет.

– Вот ещё что запомни, Ярина. Не только в игле дело, а ещё в самом полотне. Всякого полотна на всякую мастерицу заранее отмерено. Можно, конечно, взять неудачную вышивку да сжечь. Но так полотна не напасёшься, и может статься, что на важное, на самое нужное не хватит. Поняла?

– Поняла. Давай шить скорей!

– Ну давай, что ли, – тяжело вздохнула Обыда.

Непростое это дело – два десятка девчат шить выучить. У этой хоть руки дырявые, да глаза горят. И то легче.

* * *

– Что ты шьёшь? – тем же вечером спросила Ярина, завистливо глядя, как ловко плывёт в умелых руках игла.

– Дырпу́с[23]. Дырпус это, глазастая.

– И какое у него колдовство?

– Да почти и никакого. Повесим на стену, удобнее будет день узнавать. Из дерева календарь больно тяжёлый, а тряпка лёгонькая.

«Да почти и никакого». Слукавила Обыда: много позже, под самый конец года, Ярина выглянула в окно и оторопела – всё сложилось в ту же картину, что яга вышила на дырпусе. Двор, и лес, и далёкие поляны… А вверху, по небу, разложенному на лазурь и серебро, катилась соломенная телега, сидя в которой Инма́р[24] плёл новое колесо.

Глава 4. Оберег

– Коркаму́рт[25], - негромко позвала Обыда, набрасывая на плечи шаль. – Корка!

Домовой отделился от тени, выглянул из-за угла. Уставился на хозяйку, блестя глазами, отражавшими месяц.

– В лес схожу за основой для оберега, – сказала Обыда. Покосилась на печку, на которой спала Ярина. Велела: – Если до моего прихода проснётся, проследи, чтобы всё ладно было.

Коркамурт сонно кивнул.

– Накормишь. Подскажешь, если что. К чернодвери не подпускай.

Домовой снова кивнул, побрёл обратно в свой угол.

– Что молчишь-то? Молчуном решил стать, как Утро Ясное?

– А чего отвечать-то? – проворчал Корка. – Понял я. Чай не в первый раз.

– Чай не в первый, – задумчиво согласилась Обыда, глядя, как домовой собирает вокруг себя одеяла, укладывается, вздыхает. – А чего не в подполе-то ночуешь? Чего в избе решил?

Коркамурт повёл плечом. Буркнул:

– Холодно. Да лохматая та всё ночами из-под земли скребётся.

– Вот пуны́ выро́с[26], - сердито прошептала Обыда. – Давно бы сказал. Отважу её, как вернусь. Ну, спите…

Бросила быстрый взгляд на тихую сумрачную избу, прикрыла дверь и шагнула в ночь.

Неблизко было идти. Холод обвивал руки, клонило в сон, и глаз уже был не таким острым, как прежде. Сколько так хаживала, основу искала – и с каждым разом всё сложней ночью пешком по лесу становилось; а вместе с тем всё легче было расслышать лесные шорохи, разглядеть заветные знаки, и не надо было уже шептать, созывая змей, – сами ползли, шуршали в траве под ногами, указывали дорогу.

Обыда опустилась в траву на берегу Ужова ручья. Протянула руку и тотчас почувствовала, как влажное ледяное тельце скользнуло в ладонь. Осторожно сомкнула пальцы и медленно, держась за старую липу, поднялась. Ужик в ладони затих, не шевелился. Крохотный совсем, как раз по руке будет.

Самое простое сделала. Теперь можно, не торопясь, не приглядываясь, идти вглубь леса. Где захочет Ночь Тёмная, там и покажется.

Лес редел. Путались, расступаясь, ветки. Звёзды проглядывали сквозь кроны. Обыда шагала, подмечая новые ростки, обходя нарождающиеся озёра. Вспорхнула из-под ног ночная птица, потянуло сквозняком – тени скользили к избе. Зашуршало в траве; не то мышь, не то запоздалый акша́н[27].

Наконец, когда в далёких прогалинах начал уже сереть воздух, навстречу шагнул молодец – черноглазый, весь в чёрном, с чёрным конём.

– Здравствуй, Обыда.

– Здравствуй, Ночь моя Тёмная. Догадался, поди, зачем звала?

Молодец качнул головой. Обыда показала ему ужа на ладони:

– Оберег хочу ученице новой сделать.

– Снова из ужа да из паучьей травы? Что-то не помню я, чтоб помогло это прежним твоим девочкам.

– Вот потому и хочу не так сплести, как раньше, а твоей помощью заручиться. Ну и братьев твоих… – Обыда протянула замершего ужа Ночи. – Хочу, чтобы каждый своё колдовство в оберег вложил. Чтобы и утром, и днём, и ночью ваша защита с ней была.

– Это-то несложно, – откликнулся Ночь Тёмная. – Вот только правда ли веришь, что поможет?

– Не твоя забота, Ночка! Твоя – лошадку водить и делать, что хозяйка Леса велела.

– Как скажешь, яга, – насмешливо кивнул Ночь.

Подставил ладонь в шёлковой перчатке. Уж доверчиво переполз, свернулся петелькой, как Обыда, бывало, время сворачивала да возвращала, когда не успевала что или когда ученице надо было урок усвоить. Ночь поднял ладонь к лицу и дохнул на ужа. Блеснул в глазках-бусинах, совсем как намедни в глазах Коркамурта, месяц, и змейка застыла. Ночь вернул окоченевшее тельце Обыде. Подозвал коня, запрыгнул в седло. Спросил:

– Про Пламя-то объяснила новой ученице? А то ведь заглядится, как Марийка, подумает, что осилит приручить, да шагнёт не глядя.

– Рано ей пока. Время придёт – объясню, – сухо ответила Обыда. – А тебе не пора ли ехать ещё, Ноченька?

Ночь обвёл взглядом поляну; мрак редел, ярче разгорались барбарисовые гроздья, на Передних полянах всхрапнул уже конь Утра.

– Пора, – ответил Тём-атае. – Да и тебе пора придёт всё ей рассказать, как ни оттягивай.

Сказал – и растворился во тьме. Только затих цокот копыт, как брызнуло из-за кустов первое золотое солнце и выехал статный всадник на белом коне, весь в белом. Одной рукой он держал поводья, другой вёл над цветами, разворачивавшими к нему росистые лепестки. Увидев Обыду, кивнул; повеяло от него прохладой, как от скошенной травы.

– Ранёхонько ты.

– Здравствуй, Утро моё Ясное. Помощь твоя нужна. Перво-наперво хорошо бы, чтоб с ученицей новой моей ты познакомился.

– Вот уж не проси, – покачал головой Утро, запахивая кафтан. – Придёт время – и так встретимся. Знаешь же, не люблю я лишний раз с чужи…

– Не чужая она, – строго оборвала Обыда.

– Вот четырнадцатую весну проживёт – тогда посмотрим. – Утро похлопал коня по холке, тот негромко заржал; ему вторили проснувшиеся горихвостки.

– А чтоб дотянула до тех пор, помоги-ка мне, – протягивая Утру ладонь, велела Обыда. – Попроси ужа в кольцо замкнуться.

Утро пригляделся к мёртвой змее, в чёрных чешуйках которой поблёскивал ясный свет. Развёл руками:

– На него Ночь дохнул. Мне его не оживить.

– Я разве навсегда оживить прошу? Оживи на миг-другой, попроси, чтоб в кольцо замкнулся да умер снова.

– Зачем тебе это, Обыда?

– Основа это для оберега Ярине. Ночь умертвил, ты оживишь, а День затвердит накрепко. Я потом паучьей травой оплету, и будет девке защита в лесу в любую пору.

Утро молча взял змейку. Совсем как Ночь, поднёс к лицу, дохнул на тельце. Змеиные глаза блеснули, ужик поднял голову, извернулся кольцом и застыл. Утро отдал кольцо, коротко поклонился и поскакал дальше по лесу, ведя за собой рассвет.

* * *

А в избе тем временем проснулась Ярина. Села на печке, огляделась, обнимая себя за плечи. Позвала тихонько:

– Обыда!

Никто не откликнулся – только била ветка в окно, где-то капало, и скреблось что-то то ли в стену, то ли под полом. Ярина поджала ноги, завернулась в одеяло. На дворе едва занимался свет, а в избе ни одной лучины не горело, ни одной свечки. Всё серое да чёрное, серое да чёрное, сумрачное, туманное…

Закряхтел кто-то под лавкой. Ярина забилась в угол.

– Не пужайся, – прошептали снизу. – Домовой я.

– Ты тут откуда? – вытаращилась Ярина на лохматого старичка в белой рубашке.

– Живу я тут, – проворчал старик.

Ярина подалась вперёд и разглядела, что старик едва ли больше неё самой. Чуть успокоившись, спросила:

– Почему я раньше тебя не видела? А Обыда где?

– Я на глаза зря не показываюсь, – с достоинством ответил старик. – А Обыда в лес пошла, ужа тебе на оберег искать. А мне велела за тобой приглядеть, коли рано проснёшься. Проснулась, что ли? Или ещё будешь спать?

– Проснулась, – ответила Ярина. – А ты… точно домовой? Не та… болотная?..

– Какая ещё болотная? – замахал руками старик. Суетливо влез на лавку, принялся, не глядя на Ярину, складывать уголок к уголку свои тряпки. – Никаких болотных тут нет. Коркамурт я. Коркой можешь звать. Давай слезай, раз проснулась.

– Точно? А то ведь… Похож ты на неё.

– На кого похож? – ещё пуще заворчал Коркамурт. – Нянь понна́ [28], домовой я! Всё, хватит болтать, слезай, завтракать будем. Авось перепадёт домовому масличка.

Ярина сползла с печки, схватила с лавки сарафан. Коркамурт тем временем выставлял на стол горшки, чашки.

– Вот тут, значит, малинка. Вот тут хлебушек. Вот тут кисель.

– Кисель вечером пьют, – с сомнением протянула Ярина.

– Нигде такого правила не писано, – быстро сказал Корка. Оглянулся на Ярину, облизнул ложку. – О-ох, вкусно-то как! Ӟеч[29]. Так, а тут у нас, значит, медок… Вот сейчас намажем хлебушек сметанкой, медочком польём, будет хорошо!

– Погоди, – нахмурилась сбитая с толку Ярина. – Обыда говорит, завтрак – всему голова, надо с утра как следует есть.

– Вот мы и поедим, пока она не вернулась! – Корка уселся за стол. Похлопал по лавке рядом. – Давай-давай!

Ярина неуверенно села. Оторвала от каравая краюшку. Домовой тем временем вовсю орудовал ложками.

– Как так не умывшись?..

– Запросто, – хмыкнул Корка. – Тоже ведь нигде не писано, что, прежде чем завтракать, умываться надо.

– Как это? – протянула Ярина. – Это всем ясно. Сначала умойся, потом ешь. Зимой холодно, летом тепло. Ночью спят, днём дела делают.

– Э, ма́ка[30], это тебя обманули! Вот на Обыду хотя бы глянь: ночь на дворе, а она в лесу. И в первый раз, что ли? Так что ты больно этим правилам не верь. Как сама решишь, так и будет.

Ярина глянула за окно. Не такая уж была и ночь – светлей и светлей делалось в горнице, чашки-ложки стало видно без всякого огня. Вот и всадник давешний пролетел – белый, ясный. Заглядевшись, задумавшись про Утро, Ярина не заметила, как ополовинила плошку с мёдом. Опомнилась, глядя, как Корка щедро льёт на хлеб варенье:

– Сладкое понемножку едят!

– А мы разве помножку? – спросил Коркамурт. Вздохнул: – Вот бы масличка ещё.

– А разве нет масла?

– Есть. Вон там, за сундуком, на холодке Обыда прячет.

Ярина удивлённо глянула на сундук у окна; на её памяти Обыда ни масла, ни чего другого не прятала.

– Мала ты ещё, не знаешь всех её сокровищ да загадок, – ответил Корка. – В сундуке она самое тайное прячет – книжку, например, свою. А за сундуком – что попроще. Маслице вот.

– Зачем масло прятать? – совсем уж ничего не понимая, спросила Ярина.

– Затем, что оно домовому, только чтоб задобрить, полагается. И за особые заслуги. Вот за то, что я с тобой нынче утречком побуду… Обыда сказала, ты мне масличка дашь!

– Да?..

– Да! – Корка глянул на сундук, погрустнел, уставился на деревянную доску, в которую воткнул было нож. – Но как ты сундук-то отодвинешь? Мала ещё…

– Да запросто, – ответила Ярина, вставая.

– Куда? Доешь сначала! Где это видано – посреди еды вскакивать?

– А это правило разве где-то писано? – лукаво улыбнулась Ярина и босиком побежала к сундуку.

Отодвинула – и вовсе не тяжело, чего Корка сомневался? – и вытащила из-под окна горшок с маслом, обёрнутый сероватой тряпицей. Большой горшок! Обняла обеими руками, закашлялась, но дотянула до стола.

– Ну? Сколько там тебе масла Обыда обещала?

– Да малёхонько… кусочек, – застеснялся Корка.

Ярина взяла ложку, запустила в горшок, отковырнула подстывшего, холодного масла и положила домовому на блюдце.

– Побо-о-ольше, – с досадой протянул он. – Старика не обижай!

Ярина ещё раз ковырнула ложкой и ещё. От масла шла прохлада, веяло сливками и орехом. Не успел третий кусок соскользнуть на блюдце, как Коркамурт потянулся к маслу, принялся есть прямо руками, урча, приговаривая:

– Вот порадовала! Вот порадовала!

– Ты хоть с хлебом, – испугалась Ярина. – Плохо же станет!

– От такой еды плохо не бывает, – заявил Корка, влез с ногами на лавку и облизнул пальцы. – Вот это дело! Досыта накормила! Ух, Обыда – жадина, никогда столько не давала!

– Может, правильно не давала? – спросила Ярина, уже почти уверенная, что и ей столько давать не стоило. Осторожно дёрнула домового за подол рубахи: – Да сядь ты нормально… Упадёшь же!

– Домовому, думаешь, легко? – глядя на неё сверху вниз, сыто вздохнул Корка. – Целый день за избой следи, ночью от всяких-яких отбивайся, а ходики эти снуют туда-сюда, снуют, снуют! А мо́лодцы эти – шур, шур, аж ветер! Садочек мой за околицей истоптали…

Корка всхлипнул, встал во весь рост и покачнулся. Ярина стянула его с лавки, усадила рядом. Домовой взял блюдце и принялся слизывать масляные остатки.

– Ну, не плачь… А что за молодцы? День, Ночь и Утро?

– Они самые, – кивнул Коркамурт. Икнул, выпил залпом полчашки водицы.

– Кто они такие?

– Слуги Инмаровы. Ох, капризные!.. Скачут, значит, и приглядывают, что в Лесу творится, что в Хтони. Ежели что не так – докладывают Инмару. Яге помогают, в чём понадобится. Ну и солнышко за собой водят, чтобы вовремя были и день, и ночь, чтоб Равновесие было!

Приткнулся к Ярининому боку, вздохнул. Потрогал её ладонь.

– Что-то холодная ты, девка. Замёрзла, что ли? Печь растопить?

– Не, – отмахнулась Ярина. – А они, всадники эти, откуда взялись?

– Говорят, луна с солнцем раньше всё время ссорились, – объяснил Коркамурт, водя по блюду пальцем. – Надоели Инмару их ссоры, вот он и решил время пополам разделить: половину – свет, половину – тьма. Свет, значит, солнышку, тьму – луне. И молодцев к ним приставил, помощников. Вот как в избе у нас руки-помощники скребут-метут, так День и Ночь солнышку задремать помогают, луне проснуться. Это помимо прочих забот, конечно.

– А Утро зачем?

Коркамурт выпрямился, подбоченился.

– Утро – это вроде как я. Следит за порядком суточным! Только я – в избе, а он – по всему Лесу. Следит, чтоб все знали, когда ночь заканчивается и день наступает. Чтобы не спорили из-за того, когда чьё время приходит. – Домовой покачнулся и едва не упал под стол; Ярина схватила его, втянула обратно на лавку, а Коркамурт закончил как ни в чём не бывало: – Три брата они – а какие разные! Вот как редька: белая бывает, тёмная бывает, розовая бывает. А наложи-ка ещё мне маслица, Яриночка!

Ярина с сомнением посмотрела на домового. Заглянула в горшок – ишь, сколько уже выковыряла!

– Может, хватит?..

– Не жадничай, – с укоризной велел Корка. Плутовато сверкнул глазами. – А я тебе за то стишок расскажу.

– Стишок я и сама расскажу, – усмехнулась Ярина, закашлявшись.

– Не нравится мне, что кашляешь ты часто, мака, – бочком подвигаясь к горшку, сказал Корка. – Будто пыльцой папоротниковой подавилась. Продуло, что ли, где?

– Не, – опять отмахнулась Ярина. Добавила нетерпеливо: – Расскажи лучше, что за шары такие. – И показала на череду белых шаров, в которых шёл и шёл снег.

– А… Ну, возьми, поиграйся, коли хочешь, только не переверни, – разрешил домовой, но тут же передумал: – Нет. Не бери, мака. Это Вечерний Звон Обыде дарил. Вот сколько лет они, значит, вместе-то гуляли, столько и дарил, на каждый порог зимы. Разобьёшь – Обыда…

– Спуску не даст, – понятливо подхватила Ярина.

– Да нет, не то, – отмахнулся домовой. – Печалиться станет. Вот была у неё до тебя Чи́ма. Ох, любопытная! Жуть дремучая, какая любопытная. Однажды, пока я спал, подкралась да из бороды вырвала волосы. «Зачем?» – кричу. А она смеётся: сравнить, мол, хочу с перьями у жар-птицы, похож волос или нет. А где ж он похож будет? Жар-птица – краса лесная, волшебная птаха. А я – домовой, век за печной трубой… Какое тут сравнение? – Корка горестно потянул себя за бороду, взял ложку и отколупнул ещё масла. Сунул в рот. – Вот и до шарика, значит, у Чимы дошли руки. Взяла, повертела – тут же спутала времена, снег-то в шариках зиму кличет! Ну Чима взрослая уже была девка, поправила дело, пока Обыда не заметила. Но шарик разбила. Вот уж яга печалилась! Никогда её такой не видел.

От огорчения Корка даже забыл ложку в горшок запустить. Так и облизнул пустую. Поглядел в окно, в занимающийся тёплый день, и добавил:

– А звенело-то как красиво. Не зря парня того Звон Вечерний звали. На весь лес звон стоял, и на душе так было, будто Гамаюн пела, только ещё светлей, ещё тоньше. Слушал я тот звон, когда шарик разбился, и вспоминалось, как сижу с мамкой на крыльце, братцы рядом, маленький я совсем… И солнце розовым шариком закатывается за малинник, и на старые-старые ступеньки ложатся потихонечку сумерки…

Коркамурт опять притулился к боку Ярины, тоскливо вздохнул. «Что-то не то с ним масло делает», – подумала она, но и сама почувствовала вдруг не то печаль, не то задумчивую сонливость. Корка встряхнулся, пробормотал:

– Ой, нагнал я тоски. Совсем ведь мала ты ещё такие песни слушать. Вот давай лучше про Утро Ясное тебе спою: въехал Утро к нам на двор – молчалив, хитёр и скор. Что ему, куда ему – знать лишь Утру одному! Йи-и-и!

Ярина хихикнула. Коркамурт прошлёпал по полу, взобрался на отодвинутый сундук.

– А вот, значит, про День Красный! – Упёр руки в боки и грянул: – Красный День гулял в лесу, вдруг – гляжу – полез на сук! Сук-то обломился, День угомонился!

– Йи-е-е! – засмеялась Ярина.

– А вот про Ночь-то я запамятовал… – раскрасневшись, почесал затылок домовой. – Как же там было?.. Ехал Ночка через Хтонь – подкоптило молодца. Глянул – думал, это конь…

– Пусть пойдёт умоется! – осмелев, подхватила Ярина.

– Вот, вот! – Корка восторженно подпрыгнул, поскользнулся и растянулся на сундуке.

Ярина бросилась его поднимать. Подняла – а Коркамурт не выпустил её руки, пошёл плясать и потянул следом.

– Вот, значит, как в лесу живётся! Нос не вешай! Вот как! А то ты вся бледненькая, как былинка на ветру. Подпевай! Трое молодцев в лесах: Утро, День и Ночка. Маслица у них я – цап!

– Вкусно было очень! – смеясь, закончила Ярина.

На это даже лошадиная голова на коньке крыши заржала.

– Вот, вот! – засвистел домовой.

Мелькали половики и лавки, связки трав и слюдяные окошки. Изба ходила ходуном, а на столе подпрыгивали забытые чашки. Ярина заливалась смехом, из-под ног испуганно раскатывались клубки, отпрыгивали, как от огня, утварь и свечи. Корка пел во всё горло, Ярина подпевала, и ломкий голосок домового смешивался с её тонким голосом, будто серебряные монеты улетали в небо…

– В небе яблочки горят, квакают лягушки. Ты яге не приседай попусту на ушки!

Всё кружилось, сливаясь в пёструю ленту, день разворачивал за окном солнечные лепестки, перед глазами лентой раскатывались бревенчатые стены, вышитый дырпус, цветочные горшки, береста, полотна… Пока наконец не оказалось под самым носом что-то чёрное, ледяное.

– Эй! Эй! Туда не лезь! – резко крикнул Коркамурт и отдёрнул Ярину. – Отвернись! Не трогай!

– Что такое? – растерянно пролепетала она; съёжилась, чувствуя, как от черноты потянуло холодом.

– Это чернодверь, – прошептал Корка, яростно растирая руки, кусая губы. – Не велено тебе туда ходить. Обыда наказала пуще глаза беречь, а не то…

– А не то раньше времени узнаешь, глазастая, что такое смерть, – раздалось с порога.

Ярина замерла. Застыл домовой. Со двора хлынул холод, и яга шагнула в избу.

Оглядела разгром, посмотрела на ополовиненный горшок с маслом. Протянула:

– Во-от в чём дело… Я и думаю: чего Корка такой разговорчивый, что там за праздник кикимора с домовым устроили, что на весь лес слыхать? А ты, значит, упросил Ярину маслица тебе дать…

Корка виновато глянул исподлобья. Выпустил Яринину руку. Бочком-бочком двинулся к лючку в подполье.

– А ты, – обратилась к Ярине Обыда, – на будущее знай: Коркамурт наш пьянеет с масла. Много не давай никогда! Ложечку – и то по самому редкому случаю. Погляди, что учинили!

Ярина сжалась среди разворошённой горницы, опустив глаза. А Корки и след простыл: звякнул лючок, и домовой скрылся в подполье. Правда, лючок тут же распахнулся снова, Коркамурт стрелой метнулся к яге и принялся что-то шептать на ухо. Обыда помрачнела, кивнула. Посмотрела на Ярину долгим тревожным взглядом. Велела Корке:

– Поняла я тебя, иди. А ты, Ярина, умела плясать – умей и прибрать! День Красный скоро явится, своё дело для основы обережной сделает. Познакомишься с ним заодно как следует. Ну, давай, веник в руки и шевелись! Ишь ведь учинили, бедокуры…

Когда всё в избе вернулось на свои места, когда собрались клубки в корзинку, встали на место горшки и плошки, – умытая Ярина села за стол, а Обыда устроилась напротив. Глядя ученице в глаза, велела:

– За бардак на первый раз ругать не буду. Сама, поди, поняла, что не след Корку маслом кормить. Но вот про дверь чёрную ты крепко запомнила?

Взяла двумя пальцами за подбородок, заглянула в самую душу – стыло, зябко.

– Я тебе ещё расскажу, для чего она, да куда, да что за ней. Но сама трогать – не смей! Поняла ли? Хоть куда в лесу иди, вот доделаем оберег – ничто тебе не страшно будет. А за дверь эту… Даже касаться не думай. Поняла?

– Поняла, – шёпотом отозвалась Ярина, а у самой от взгляда Обыды сердце упало в пятки.

* * *

Когда на двор заехал медногривый конь Дня Красного, Ярина совсем присмирела.

– Чего ты? Думаешь, в обиде он, что ты разрыв-травой в него бросила? – насмешливо спросила Обыда. – Не переживай, не в обиде. Всякое ему повидать случалось, на меня у него и похуже поводы серчать были… Иди встречай гостя. Нечего в угол забиваться, когда в двери стучат.

Ярина обречённо поднялась, расправила сарафан. Вышла на крыльцо. А там, посреди двора, стоял уже знакомый конь, а рядом – молодец в красном кафтане, в сафьяновых сапогах, такой яркий, что смотреть больно.

– Здравствуй, День Красный, – тихонько проговорила Ярина.

– Ну, здравствуй, будущая яга, – улыбнулся День. – Чего так глядишь угрюмо?

Ярина ещё ниже опустила голову. Вовсе не угрюмо она глядела, а только за разрыв-траву стыдно было, да ещё «Сук-то обломился – День угомонился!» прицепилось, никак не уходило.

– Отвечай, раз спросили, – велела Обыда, подтолкнув в спину.

Ярина растерялась, вовсе не зная, что сказать. Вскинула глаза на всадника и выпалила первое, что вертелось на языке:

– Конь твой горячий? Как солнце?

– А ты попробуй, – предложил День.

Ярина сошла с крыльца, осторожно тронула крутой рыжий лоб – тёплый, но не жгучий. Глаза у коня были янтарные, крупные, будто спелая алыча.

– Простишь? Не сердишься на меня? – спросила Ярина, глядя коню в глаза.

– Не тебе тут прощения просить, – ответил День вроде и с улыбкой, а вроде и холодом повеяло. – Не тебе… Это конь тебя спросить должен, не сердишься ли, что напугал.

– Нет, – качнула головой Ярина. Погладила коня, посмотрела наконец на всадника и сама улыбнулась.

– Спасибо, День Красный, что заглянул, – сказала Обыда, сходя с крыльца. – Вот оберег-то. Удружи, будь добр, затверди накрепко да согрей впрок. – Подошла к Дню, протянула руку. Добавила негромко, жёстко: – А кто старое помянет – тому глаз вон…

Ярина про глаз не поняла, только привстала на цыпочки, выглядывая, что там у яги на ладони. А День меж тем взял это, сжал молча в пальцах и вернул Обыде. Ярине показалось, разошлись от рук Дня жаркие, сухие волны.

– Это чтобы никогда не замёрзло колдовство в обереге, – объяснила яга. – Нынче вечером пойдём траву паучью собирать, оплетём основу. И будет тебе оберег, Яринка… Ну, поклонись Дню Красному, поблагодари.

* * *

Спускались сумерки.

Вроде и недалеко Обыда с Яриной отошли от избы, а позади уже ни окошка не было видно, ни двора, ни околицы. Всюду поднимались деревья, гуще и гуще. Ярина потихоньку клевала носом; когда, зазевавшись, чуть не споткнулась о корягу, Обыда крепко взяла её за руку, сказала:

– К Сердцу Леса идём. Спать не время.

– Далеко ещё?

– А что? Устала, глазастая?

– Немножко…

Обыда поглядела на Ярину, отметила тяжёлое дыхание, мутный взгляд. Вспомнилось, что Коркамурт говорил.

– Да близко уж, потерпи.

– А поближе нигде эта трава не растёт?

– Растёт, да я подумала – захочешь на Гамаюн посмотреть.

Ярина тут же встрепенулась, распахнула глаза и принялась вертеть головой. Обыда усмехнулась:

– То-то же… В других местах трава паучья не такая сильная. В Сердце Леса все травы нежнее, горше.

Когда стволы поредели, вдалеке засияла поляна – такая просторная, что казалась не поляной вовсе, а опушкой, концом леса. Не было видно дальнего края – только слабо светился туман. Тянулись к месяцу и стволы, и стебли; птицы, путаясь в листьях, стремились вверх. Всю поляну устилали цветы – светло было, как днём, легко различить и лиловые маки, и бледную сон-траву, и голубые колокольчики. А в середине…

В середине, в большом, с горницу, гнезде, сидела синекрылая полудевица-полуптица в серебряной короне на тёмных косах. Это от неё по всей поляне шёл свет – от неё и от крохотных птенцов, спавших у птицы под крыльями.

– Гамаюн это. Сердце Леса, – шепнула Обыда, издалека кивая птице.

Гамаюн медленно кивнула в ответ, негромко вскрикнула, махнула крылом.

– Разрешает травы набрать на своей поляне. – Обыда нагнулась, сорвала голубую узкую травинку. – Вот такие нам нужны. Собирай, где найдёшь, да смотри, не порежься: острые травы эти…

Сумерки превратились в ночь, с неба шапкой опустилась тьма – но на самой поляне по-прежнему было светло, и чем ближе становилась полночь, тем тише, нежней пела Гамаюн.

– Птенцам своим поёт, – разогнувшись, утерев со лба пот, сказала Обыда. – Ярина? Яринка?..

Сморило ученицу: уснула у самого гнезда, в тени крыльев волшебной птицы. Обыда улыбнулась тихонько и продолжила собирать травы. Ничего с Яриной рядом с Гамаюн не случится.

Месяц рассыпа́л серебристую пыль, вспыхивали цветы, будто глубоко в бутонах посверкивали драгоценные камни. «В полночный час под песню Гамаюн и роса обращается жемчугом», – так говаривала наставница.

Обыда набрала травы столько, сколько требовалось для оберега, и повернула обратно к гнезду. Не дошла десяти шагов, застыла, глядя, как Ярина играет с птенцами: гладит по светлым пушистым крыльям, негромко смеётся, то и дело покашливая. А птенцы не спят, пищат, пытаются петь, подражая матери. И Яринка так же – тянет, будто птенец, птичью песню. Тихо-тихо Обыда подошла ближе. Заметила на лице Ярины, на руках тот же отблеск, что лежал всюду на поляне, тот же свет, которым Сердце Леса озаряло всё кругом. Всё, да не всё: собственные руки как были, так и остались смуглыми, перевитыми венами, в алых пятнах.

Обыда села в тени, глядя на птенцов, на Ярину. Принялась заплетать травой основу для оберега. Нельзя было сбиваться; с первого раза нужно было сложить травинки в правильное плетение, иначе начинай сначала. Но она всё равно то и дело поднимала глаза, смотрела на гнездо. Ласковая песня лилась над поляной, утешала уставшее сердце. Пальцы сами плели узор – сколько раз уж делала обереги для учениц. Вот только ни разу почему-то всадников помочь не просила. Невесть как, а всё же посильней будет защита…

Песня Гамаюн баюкала разум, будила память. Чудились прежние дни, когда совсем ещё была молодой, когда сама ученицей бегала, отпрашивалась у наставницы поглядеть ночью на звездопады. Дремота покачивала, будто в лодке, и Обыда сама уж не понимала – небось, и вправду плывёт по этой густой ласковой ночи? Только неясно уже, где небо, а где река…

Так яга погрузилась в воспоминания, что не заметила, как рядом оказался Ночь Тёмная.

– Доплела?

– Доплела, – возвращаясь из сладкого прошлого, низко проговорила Обыда.

– А имя второе дала уж девочке?

Обыда покрутила в руках браслет-оберег, тяжело вздохнула.

– Нет ещё, Ночка. Не дала.

– Чего медлишь?

– Да всё никак не могу понять, вырастет из неё яга… или не дотянет.

– Сама ведь говорила, будет толк. – Ночь Тёмная сорвал травинку, пропустил между пальцев. Травинка осы́палась пеплом. – Опять сомневаешься? Обжёгшись на молоке, на воду дуешь?

Обыда невидящим взором посмотрела вперёд, сжала в пальцах браслет. Раздумчиво протянула:

– Я и сама подмечала, и Коркамурт мне сегодня сказал: руки, говорит, у девки ледяные, кашляет да устаёт быстро. Совсем так же с Оксиней было. Будто Лес – не её место…

Ночь сдул с ладони крошки пепла – те полетели по ветру, отражая свет. Спросил, отряхивая кафтан:

– И что делать будешь?

– Не твоего ума дело, Ночка. Твоё дело – лошадку свою по небу водить, – с невесёлой улыбкой повторила Обыда. – Погляжу ещё… Поди, что и придумаю. А пока подождёт второе имя. Да к тому же ещё причина есть, почему ей второе, может, и не надобно…

Молча глядели Обыда и Ночь на Сердце Леса. Вверху шептались тучи, кружились белокрылые мотыльки, а небо казалось лиловым, голубым, алым, и словно кто-то запускал ввысь золотые огни, навстречу которым летели звёзды.

Глава 5. Ветер за чёрной дверью

Резко и тревожно вскрикнула Сирин, клича порог лета. Руки дрогнули, вышивка соскользнула с колен. Ярина спрыгнула с ветки и босыми пятками ударилась о землю. Опустилась в травяные волны, чтобы нашарить пяльцы, и услышала окрик Обыды:

– Силой ищи, не руками!

Со вздохом распрямилась, позвала пяльцы.

– Чувствуй! Рамку чувствуй, полотно!

Пяльцы не шевельнулись; только гнулись от ветра стебли, шёлковый вьюнок обвивал запястья.

– Дубовую кору чувствуй. Хлопковое поле!

Ярина зажмурилась, в пальцах наконец потеплело, и трава расступилась. Отползли цепкие стебельки, успевшие оплести вышивку, гладкий дубовый обруч блеснул на солнце. Ярина протянула руку, пяльцы встрепенулись, взмыв над травой, но тут же упали подбитой птицей. Взмокла спина, чёлка прилипла ко лбу. Ярина сжалась, опустила руки, исподлобья глядя, как подходит яга.

– Ничего. Научишься.

Похлопала шершавой рукой по спине, плавным движением подняла пяльцы, всмотрелась в вышитые черты и резы[31].

– Гляди-ка, как чисто. А этот узор ты где нашла?

– В книжке твоей.

– Ишь, глазастая, – хмыкнула Обыда, проверяя изнанку. Ярина пугливо, ласково улыбнулась.

Вспомнилось, как Обыда смотрела её первую вышивку, как объясняла, что такое черты и резы, как учила непривычные к тонкой работе пальцы разглаживать стежки, расплетать нитку.

– У царевен в старину испытание было, – мерно рассказывала яга, держа в руках моток. – Дадут куделю[32] и велят: распутывай. Иная тихонечко, терпеливо, нитка за ниткой распутывает, наматывает на стерженёк. А другая споткнётся об узел, так попробует, эдак, а узел не поддаётся. Ну, она его и разрубит или разорвёт. Такой, конечно, царевной никогда не стать.

– И мне не стать, – вздыхала Ярина, подцепляя целую гроздь узлов. – Ни за что не распутать.

– Конечно, не стать, – кивала Обыда. – Ты ученица яги, не царевны. А что до узлов… Никто ведь не велит тебе сей же час до конца развязывать. Сегодня чуточку. Завтра чуточку. Есть, кроме заговоров, другие слова для ворожбы, попроще. Вот одно такое – потихоньку. Потихоньку, Ярина, потихоньку, по чайной ложечке. И Лес не сразу рос, и полотно не сразу ткалось, даже васильку целый рассвет нужен, чтобы раскрыться.

– Рассвет, – фыркала Ярина, ковыряя узел. – Час всего-то.

– Это тебе час, – слово за слово продвигая нитку, толковала яга. – У тебя жизнь человечья, длинная, на твоём веку и Чёртова сосна вырасти успеет. А василёк живёт – ладно, если одно лето. Рассвет для него долгий, трудный. И работа до поту: легко, думаешь, развернуть себя, раскрыться всему навстречу?

Ярина наматывала нитку на палочку и вспоминала, как зимой бегала по холму – с самой макушки вниз, к подножью леса. Ели стояли густой стеной, выглядывали серыми рисками берёзы, ухал в глубине филин. Заячьи следки петляли, уводя к далёким полянам, сверху кружили вспугнутые зарянки. А Ярина неслась к лесу, раскинув руки, визжа от восторга. Обыда заговорила валенки, чтоб никогда не поскальзывались, не оступались, из любого сугроба выносили. Ноги вели сами, сзади крутилось снежное облако, мир вставал заиндевелым шаром, свистел, щёлкал, звенел птичьими и древесными голосами. Далеко-далеко вились серые тени – неясные, зыбкие, не то лица мерещились, не то чужая светлая горница… Тоскливо становилось на сердце, но только на миг: Ярина запрокидывала голову в лазурное небо, и снова всё кругом ликовало, и всякая тень забывалась. Даже привычный мутный холодок отступал – ни одной мысли не оставалось, кроме чистой, как снег, радости, кроме ясного, как небо, восторга. Лишь лес-великан вставал за окоёмом[33], выше и выше с каждым шагом, поднимался, как тёмное воинство, и между стволов, у самой опушки, горело оранжевым Обыдово окно.

Стоило его увидеть – и больше не хотелось раскинуть руки, обнять всё кругом. Ярина подпоясывалась покрепче, надвигала на самые брови тёплый платок. Не торопясь шла к избушке – хотела и не хотела вместе.

– Вот и цветы поутру так же, – вырывала её из зимних мыслей Обыда. – Сначала рады-радёшеньки солнышку, небу. А потом узнаю́т, что в мире не только солнце, но и ветер, и зной, и дожди, и зверьё, и чёрствые руки. А делать нечего: ты цветок – значит, тебе раскрываться положено каждое утро. Легко ли?

Ярина кивала, раздумывая. Никак не могла понять, отчего так не хочется всякий раз возвращаться из леса. Пока сидит в избе, пока бегает по двору – и справно, и весело. А как выйдет за ограду, как куда сходит – к вещим птицам, на Земляничную поляну, к Журавлиному озеру, – и возвращаться когда тяжко, а когда вовсе невмоготу. Но как не прийти? Обыда такую баню устроит, что сама к Мунчомурту плакаться побежишь. Впрочем, яга никогда без дела не грызла, не костерила. Да и по делу всё чаще спускала, пальцем только грозила – худым-худым, перстни на нём друг о дружку стучат, гремят, как сухие волчьи уши над дверью.

– Муравей мал, да горы рыхлит, – добавляла Обыда, подбадривая. Через плечо кивала печке: пора, мол, разогревай кортча́л[34], скоро спать ложиться.

…А катушка с распутанной нитью вечер за вечером становилась толще, куделя худела – хоть и едва-едва, незаметно. Много прошло недель, метели улеглись в снежные норы, отзвенела капель, вы́сыпали хрупенькие, искристые ландыши, прежде чем вся нитка распуталась. Но вот наконец последний виток сделала Ярина, а у Обыды в пальцах осталось одно эхо. Та развела руками, улыбнулась:

- Ӟеч, Яринка! А говорила: не смогу. Ну, пошли киселём вечерять.

В честь того, что всю куделю размотали, Обыда сверху кортчала наложила сливок – сладких, пышных, таких, что не падали даже, а отдавали, несмотря на раннюю весну, спелой клубникой.

Усталая, довольная Ярина уснула будто убитая. Яга убрала куделю в сундук, поправила на ученице одеяло. Вздохнула:

– Спи. Лес и царевны с тобой.

* * *

Зоревало солнце.

– Ухожу. Ты за главную в избе, – щурясь на лучи, предупредила Обыда.

Ярина покладисто кивнула, перебирая пуговицы: раскладывала фиалковые и алые в одну горсть, серебряные да белые – в другую, золотые – в третью. Крутила перед собой прозрачную пуговку, разглядывая на свет:

– Красивая какая. Красивей всех.

– А то, – согласилась Обыда, стаскивая с крючка шубу. Надела на платье длинное, до пояса, монисто, завязала красный платок. – Только пуговицей этой не вздумай коню в лоб бросить, как той травой.

– Ты тоже красивая, – улыбнулась Ярина, оглядывая Обыду. Яркая, раскрасневшаяся, словно бы выше ростом, та казалась молодой и нарядной. – Всегда бы так одевалась.

– Не для красоты наряд, – отрезала Обыда. Сняла со стены посох, обхватила пальцами круглое янтарное оголовье. Постояла, помолчав. Угрюмо велела: – Кто спросит – за паутиной ушла для заветной вышивки. Отвернись, глазастая.

Ярина послушно повернулась спиной, поглаживая пуговицу.

Заскрипело, заухало, стукнула дверь. В избу ворвался ветер, прошёлся, вздув занавески, залетел в рукава, пробрался под сарафан до самого сердца. Ярина чихнула. Не удержалась, обернулась, прежде чем успела подумать, что делает. Спина яги в чёрной шубе, ставшей вдруг, как атласное платье, мелькнула и пропала. Звякнуло монисто. Ярина сузила глаза, вглядываясь в то, что за чёрной дверью, но увидела только, как ёлки качаются и прыгают мелкие огоньки. Вдребезги раскрошило вихрем крепкую лавку, слизало с приступки крынки и бутыльки.

Вмиг вытянуло все мысли. Толкнуло ледяным вихрем в грудь, всё внутри сковало морозным ужасом. Сердце застрекотало: тук-ту-ру-тук. Далеко-далеко звенело ещё монисто; вскоре и оно умолкло, и Ярина осталась наедине с холодом. Глядела остановившимися глазами, как захлопывается чёрная дверь, плотно подходит к стене створка. А потом лёд и чернота вырвались изнутри и снаружи, заволокли всё.

Сердце, замаявшись, замерло. Долго ли, коротко ли сидела Ярина в бархатном пустом мешке, где не было ни зимы, ни осени, ни утра, ни дня, ни смеха, ни страха, только вечная ночь. А когда полоснуло по глазам светом, обнаружила себя на поваленной ветке в душистых травяных волнах. Справа золотился закат, слева уже высыпа́ли звёзды, и краски были яркие-яркие, и дышалось легко, глубоко, сладко. Запела тонко и ласково птица – так, как никакая другая, кроме вещих, не поёт. Вспомнилось, как Обыда говорила: в травяные дни Сирин кличет порог лета.

Руки дрогнули, вышивка соскользнула с колен, упала. Ярина спрыгнула с ветки, опустилась в траву, чтобы нашарить пяльцы, и тогда-то услышала окрик:

– Силой ищи, не руками! Сердце ягу никогда не подводит!

А после, когда вернулись в избу, Обыда перед самой полуночью показала пальцем на чёрную дверь:

– Помнишь, что это такое? Помнишь, что нельзя за неё?

Ярина пугливо кивнула, затянула пояс потуже – пробрало невесть откуда крепким весенним холодом.

…Под рассвет, в самом сладком сне, привиделось, что в гости пришёл Кощей. Ярина хотела встать, поздороваться, но не было никаких сил сорвать облепившую дремоту. Тепло, мягко лежалось на печке, стучали в полутьме чашки, урчал, разогревая Бессмертному перепечи, котёл. Препиралась с лавкой Обыда: та, свежесколоченная, никак не желала пускать на себя костлявого Кощея.

– Три луны не узнавала ничего, ничего не помнила, – шептала яга, пока гость причмокивал чаем. – Я и отварами, и травами, и ладонь на месяц молодой клала, и к Инмаровой берёзе носила. Испугалась уже, Кощеюшка, совсем голову потеряла. Ведь девка-то ни жива ни мертва, застряла между Лесом и Хтонью.

– Как же ты так ушла-то, что Ярина за чернодверь заглянула? Понадеялась, что не оглянется?

– Понадеялась! Как же! Заколдовала, дремоту накинула, пуговки отворотные дала – хватило бы целый лес отвлечь. А Ярина-то обернулась, всё-таки обернулась…

– Так привела бы ко мне, пока в Хтонь ходила.

– Ну-ну. Ещё какую глупость предложишь? Как я избу без яги оставлю? Всё ведь вмиг пропадёт.

– А долго ты ходила?

– Да денька два по тамошнему счёту.

– А по здешнему?

– А по здешнему как всегда – мгновенье с маковую росинку.

– Выходит, целое мгновенье Ярина одна Лес держала? Да ещё одним глазом в Хтонь глядя?

– Выходит, так. А ведь я почуяла, когда уходила, почуяла что-то. Но, думаю, куда без паутинной-то нитки? Не доделать без неё оберег, а как Ярине без него дальше? Мала пичуга, а по всему лесу бродит, в какие только уголки не заглядывает. Бестолковая, ой, нылы́[35], бестолковая!.. И хилая такая, что под ливень попала – на месяц слегла…

Яга затихла, а затем странный звук прошёл по избе – то ли хрип, то ли всхлип. И так пусто, так страшно стало внутри, что Ярина сдёрнула-таки тенёту дрёмы. Выбралась из-под одеяла, потянулась к столу, к огню.

– Видишь, пришла в себя, – добродушно усмехнулся Кощей. Поманил Ярину: – Раз проснулась, иди с нами чаёвничать.

Та спрыгнула с печи, да не рассчитала, стукнулась о горячий бок – и проснулась. Светило солнце, звенели, как ледяная вода, свиристели, горели на опушке рубиновые цветы. Приветствуя лето, на всём скаку промчался под окном Красный День.

Ярина обвела глазами избу: вышивка лежит. Утварь вся целая, везде порядок. Лавка тоже целая, стоит, покрытая половиком, не тронутая. Пыхтит самовар. Тепло, тихо, только от чёрной двери веет холодком, ниточкой, как в жаркий полдень из погреба.

Ярина потянулась за нитью, нашарила едва видную, хрупко-мёрзлую руками, перебрала пальцами до самой двери. Почти коснулась тёмных досок, почти услышали пальцы шершавое, занозистое дерево, крохотный сучок, вековые кольца…

– Я ж тебе говорила! – с холодной яростью грянуло сверху. – Я ж тебе говорила, Ярина, дверь чёрную трогать не смей!

Цепкие руки впились в плечи, голова мотнулась. Ярина тоненько завизжала, попробовала вывернуться от яги, да куда там!

– Я тебе говорила, любопытница. Я тебе говорила, визьтэм! Но разве послушает дитя неразумное, разве хоть одна послушается! Уж я тебе покажу, чтобы впредь неповадно было…

Лицо Обыды оказалось вдруг перед самым Ярининым лицом, и такой холод хлынул из глаз, что она зажмурилась, закрылась руками, и потянуло в далёкую даль, в беззвёздную полынью. А когда получилось вдохнуть, когда чуть отпустил лёд в груди, пришла вторая волна: сквозь глаза Обыды хлынул лес, раздвинулись крылья сосен, полетела смолистая листва, глянул глубокий иссиня-чёрный колодец, и всё кануло в темноту, полную вздохов, полную песен, будто шептали в тысячу голосов.

Не осталось вокруг ни избы, ни чёрной двери, ни Обыды. Хоровод фигур заплясал, плавно закружил, сужаясь, покачиваясь, шёпот превращался в полный голос, голос в песню, песня в ворожбу. Время исчезло, всё исчезло, Ярина одна осталась в пустоте. И когда мелькнула искра, ягодка, точка света, она бросилась на неё, как оголодавший волк на овцу, как стебелёк на воду после засухи. Как только в серой мути увидела дверь избы, выскочила вон, побежала, не разбирая дороги, запнулась, упала лицом в траву, съёжилась в комочек, в крохотный шар, вобравший страх и мрак, впервые коснувшийся Безвременья.

На порог вышла Обыда. Ярина поползла прочь, путаясь в траве, не зная, куда спрятаться.

– Иди сюда, – позвал из травы старичок в белом.

– Ты кто? – шепнула Ярина.

– Луговик я. Лудму́рт[36], - ответил старик. Волосы – что пшеница, борода – что водоросли, улыбка кошачья, зубастая, а на макушке – стрекоза. – Дай руку.

Обыда надвигалась, тёмной тенью накрывая двор.

– Дай, говорю, руку! – сердито велел старик, схватил Ярину за пальцы, и мир стал огромен, небо охватило всё, колосья оказались выше макушки.

– Ты сама теперь ростом с колосок, – засмеялся Лудмурт. – Обыда тебя маленькую не скоро сыщет. А хочешь, с травинку сделаю.

Снова взял за руку, защекотало в горле, и мир ещё вырос, ещё дальше отодвинулось небо. Одуванчик кивнул громадной головой, тряхнул пухом, и Ярина едва успела увернуться от хлопьев, похожих на снежные, только тёплых, тяжёлых. Жук подполз, щёлкнул усами. Ярина вскрикнула, отпрыгнула, а Лудмурт заворчал, размахивая травинкой:

– Кыш, кыш! Вон пошёл!

Жук заклацал, подполз ближе, Ярина сквозь слипшиеся ресницы совсем рядом увидела мохнатые лапы. Собрала на пальцах катышки Пламени и швырнула в жука. Тот зажужжал, отпрянул. Обыда заметила её. Сверху упала тень, мир закружился, двор стал размером с мир, а затем уменьшился, вытянулся, раздробился и заново собрался в брызгах радуг.

Когда всё унялось, Ярина проморгалась и поняла, что снова прежнего роста, только пальцы колет, будто обожглась.

– Чего на руки дуешь? Больно? А дверь бы чёрную потрогала – куда больнее б было. Не выучилась – не трожь! – шипела Обыда, стряхивая с Ярининого сарафана сор и листья. – У Лудмурта защиты искать вздумала! Травинка, колосок! Он к тебе ещё явится, плату будет просить – ягод лукошко, самоцветов пригоршню, утку жареную!

– Будет, будет, – незнамо откуда появился Кощей. – Ну, хватит. Зачем Ярину пугаешь? Дрожит, как кеч[37] серенький. А ты, Яринка, вставай-ка. И с луговым больше не связывайся без нужды. Хитрый старик!

– Хитрый, – тихо-тихо прошептала Ярина и разревелась, слезами капая на обожжённые руки. И легче становилось от слёз и пальцам, и сердцу.

Глава 6. Порог

В ней человечье, Кощей,

Борется с вечным, Бессмертный.

Нам уже этих вещей,

Топких, людских и неверных,

Ни получить, ни отдать;

Им уже нас не наполнить.

Ты их не знал никогда,

Мне никогда и не вспомнить.

А у неё-то пока,

В сердце у девочки нашей,

Правит людская рука,

Сны человечии пляшут.

Бьётся, как рыбка об лёд.

Дар её дразнит, пугает…

Страх её тянет в быльё,

В Лес её Пламя толкает.

– Перепечи в воршудах на большие праздники пекут, – задумчиво произнесла Обыда, очищая скалку. На Ярину она не смотрела, говорила будто самой себе. – А потом те, кто пёк, на праздники и идут.

– А те, кто не пёк? – спросила Ярина, зябко растирая плечи.

– Те не идут, – ответила Обыда сурово. Взглянула в окно поверх облетающих берёз, поверх ноздреватого снега, в слепящие облака. Добавила: – В старину, пока пекли, тесто заговаривали. На помощь, на удачу.

Стряхнула с рук лишнюю муку, положила скалку на стол и принялась лепить домики. Велела Ярине:

– Ну-ка, помогай. У тебя пальцы ловкие. Должно хорошо выйти.

Ярина взялась за тесто, и домики у неё вправду получились хорошие: маленькие, с ровными зубцами, похожие на лесные полянки или солнышки. А у самой Обыды – разлапистые, с высокими стенками.

– Ишь, красивые какие, – складывая домики на противень, похвалила яга. – Уж сколько меня наставница ни ругала, а у меня всё равно так славно не выходило.

Потрескивал сверчок. Где-то в бане шуршал, портя веники, Мунчомурт. Шумел за окном ветер, и стучала деревянная скалка о выскобленный, припорошённый мукой стол.

– Почему мы молчим? – спросила Ярина, катая тесто.

– Потому что хорошее тесто болтовни не терпит, – сварливо объяснила Обыда. – Спрашивать – спрашивай, ответить – отвечу. А попусту не болтай. Закончила с домиками – нарежь лук.

Ярина пошептала на ножик, взбрызнула ладони ледяной водой и принялась крошить неубывающую луковицу. Яга ровняла на противне домики. Тихо, спокойно было в избе, будто время остановилось, и ходики по кругу тикали: тики-тики-так-тики-тики.

Пока Обыда широкой ложкой разливала начинку, Ярина катала остатки теста. Узкие колбаски, пресные и сухие, так и норовили распасться. Закончив с капустной начинкой, Обыда взяла нож и принялась нарезать колбаски на равные части.

– Как так у тебя ровно всё, ничего не распадается? – в третий раз скручивая тесто, нетерпеливо спросила Ярина. – У меня всё к пальцам липнет.

– А ты попроси, – ответила Обыда. – Попроси тесто, чтоб не липло и не рвалось.

– Просто так попросить? Словами?

– Мыслями. Про себя. Можешь стишками своими, стишки у тебя хорошо получаются.

Ярина посмотрела на ягу настороженно: не шутит ли? Поди, те, что они с Коркой сочиняли, припомнила?..

– Не шучу, глазастая. Возьми в руки, подыши на тесто и попроси.

Ярина взяла комок в ледяные ладони, подняла к лицу. Закрыла глаза, складывая слова. Закрыла глаза и Обыда – складывая заговор. Прося у Инмара, у Леса доброй дороги в Хтони.

* * *

Столько наготовили перепеч, что и к ночи сытный, густой запах не выветрился. К полуночи Ярина уснула, не расплетя кос. Обыда до света ходила, подметала, вытряхивала из углов крошки лука, болтала потихоньку с избой. Никак не спалось.

– Что ж она слабенькая такая? – прошуршала изба. Подтянула половик к печи, чтобы, проснувшись, Ярина спрыгнула не на холодный пол. Вздохнула: – Всё мёрзнет.

Обыда шикнула: не шурши, разбудишь. Погладила стену, похлопала по низкой балке. Поставила Коркамурту плошку со сладким молоком, покрошила хлеба. Избе тихонько ответила:

– Да сама не пойму. В метель попала – слегла. Под дождём побегала – расхворалась…

Подошла к печи, подержала Ярину за запястье, прислушиваясь к оберегу из паучьей травы да паучьей нити. Не зря нить добывала: хорошая паутинка вышла, держится, ничего не подпускает снаружи. Но беда-то изнутри идёт, такую травой не перекроешь. Что-то больное, липкое мешает, жжёт… Постоянно хворает девчонка. Обыда и в прошлое Яринкино глядела, и память её трижды запирала накрепко, чтобы ни сна, ни словечка не просочилось из прежней жизни. А всё же мешало что-то, и с каждым днём сильней. И чем дальше, тем слабей становилась ученица, хоть и старалась изо всех сил, и над книгами сидела до самой ночи, и с Коркой подружилась, и травы растила во дворе, и чары накладывала без изъяна.

– Ладно, – сама себе сказала Обыда. Вдохнула, выдохнула, резко проговорила: – Без каменного огня не вытянуть. Надо раздобыть.

Но как? Самой в Хтонь уйти, а Ярину дома оставить? Ни за что, хватило и в прошлый раз страху. Значит, придётся с собой взять. Но слаба, слаба ведь, как былинка. Все средства, что Лес мог дать, Обыда испробовала. Одно осталось – крепкое, всегда прежде выручавшее. Но рано, рано… И сама ещё не уверена в ученице, и Ярина пока, поди, не потянет. Да что толку думать-гадать, если выбора нет?

* * *

– Ярина, вставай, – позвала Обыда с рассветом, задвигая в печь котелок. – Трудный сегодня день будет.

Ярина высунулась из-под одеял, повела худыми плечами. Взяла гребень, шустро расчесалась и тут же начала перебирать пальцами, заплетая косу. Обыда давно приметила: дай девчонке волю – часы напролёт расчёсываться будет. Не прихорашиваться – зеркал обычных в избе не водилось, – а просто водить по пшеничным волнам сначала мелким гребешком, затем покрупней. Иногда Ярина вплетала в косы цветы; порой выходило красиво, а порой – ну совсем как Нюлэсму́ртовы[38] мавки на новую луну обряжались.

Обыда присматривалась, да не спрашивала; глядела, что за цветочки собирает ученица, следила искоса, какие заплетает к вискам, какие по низу косы, какие – на макушку. Поделилась однажды с Кощеем – тот явился с просьбой яйцо в Хтони проведать, да слова не успел вымолвить, как Обыда зачастила:

– Не как попало берёт цветы-то Яринка. Не лукр-лакр[39]. Всё с умом: к вискам бессмертник в защиту[40], на макушку мак-утешение[41], на косу любисток[42], калину-терпение[43], холодок, долгое лето. Откуда поняла, где чего нахваталась?

– Так, поди, в книге твоей вычитала? Листок вырванный нашла? – усмехнулся Кощей. Обыда хлопнула его по костлявой кисти:

– Ещё чего! К книге я её не подпускаю без надзора… Сама, видать, догадалась. Слабенькая, а голова-то на плечах. А может, в прошлом её дело: богинки-то тоже ведь всякое-разное в волосы заплетают.

…Сидя на печке, сосредоточенно сопя, Ярина быстро собирала косу, вплетала в пряди одну травку за другой.

– Чего молчишь? – спросила Обыда как бы между прочим. – Хоть бы «доброе утро» сказала.

– Доброе, – смутно улыбнулась Ярина.

– Да что с тобой? Сон не отпускает?

– Сама не пойму, – вздохнула Ярина, набрасывая поверх сорочки платок. – Избы какие-то виделись… Огромные, ни звёзд, ни леса не видно. И людей полно – вроде как я, как ты, а вроде другие совсем.

– Говорила тебе: снов своих никому не рассказывай! А что видела, забудь, – махнула рукой Обыда. – Куда ночь, туда и сон. Иди умывайся, глазастая.

Вытряхивала вышитое полотенце над корытом, глядела, как Ярина плескает водой в лицо, а у самой руки дрожали. Неужели напрасно, неужели опять напрасно из Леса жилы тянула, память Яринину запирала? Неужели приходит-таки, сочится по капельке – не в яви, так во сне?

– Ладно. Ладно.

– Что ладно?

– А ничего, глазастая. Так, мысли-мыслишки.

Ярина улыбнулась бодрее, и Обыда добавила про себя: «Сходим в Хтонь – всё на свои места встанет. Девчонка после такого о прошлом и думать забудет. Каменные огоньки в киселе растолку, выпьет – все хвори отойдут, дух окрепнет. Будет яга всем ягам на зависть, Лесу на помощь и на диво».

Выпив мяты, Ярина привычно направилась к своему сундучку за вышивкой, но Обыда покачала головой:

– Сегодня другие у нас дела с тобой. Да и гость на пороге. Открой-ка.

Ярина, поднатужившись, потянула тяжёлую скрипучую дверь. Из тумана шагнул в избу Бессмертный. Подбой плаща, на который налипла хвоя и мелкие красные лепестки, звякнул о половицы. Рассыпая дождевые капли, Кощей кивнул Обыде, присел, скрипнув коленями, перед Яриной.

– Хорошо, что успел. Я тебе, Ярочка, подарок принёс. Погляди.

Протянул Ярине крохотный берестяной коробок, а сам вскинул голову на Обыду. То ли разрешения спрашивал, то ли извинялся: никогда по нему не поймёшь. Глаза – другое дело; глаза всю правду говорят, как ни скрывай, их только чёрная ночь потушить может. А глазницы Кощеевы… Кто его знает, что он там себе думает. Прочуял, вон, что опять в Хтонь собралась, да ещё не одна. Обыда вздохнула, кивнула: дари, мол, раз принёс.

Ясно-понятно, что прощаться пришёл. Боится, как бы навсегда не ушли. Как бы навсегда не ушла Ярина, как с Марийкой было, с Яной, с Чимой…

Ярина между тем раскрыла коробок и заглянула внутрь. Вытряхнула на ладонь осколок – острый, чёрный, как уголь с алыми крошками.

– Огонёк неяркий, зато нигде не погаснет. Ни на каких тропах тебя не оставит.

– От своей короны, что ли, отломил? – изумилась Обыда.

Ярина разглядывала осколок, вертела так и эдак, перекладывая из ладони в ладонь: горячий.

– Нравится?

Подняла глаза на Кощея, улыбнулась ласково, светло, совсем как в первые дни в избушке.

– Нравится. Тау[44]…

– Вот и ладно, – тяжело произнёс Кощей, поднимаясь. – Ну… Подожду, что ли, тут, пока не вернётесь.

Ярина насторожилась. Обыда замахала руками:

– Ещё чего не хватало – тут ждать! Иди, иди по своим делам. А мы своими займёмся.

В глазницах Кощея полыхнуло пламя – на мгновенье разгорелось по всей избе и тут же стихло, как не было. Бессмертный погладил Ярину по плечу, кивнул Обыде и исчез за порогом, растворился в дожде, не сходя со ступеней.

– Не остывает, – пробормотала Ярина, дуя на подаренный уголёк.

– А ты в ладони сожми. Один раз обожжёт, а потом перестанет, и не потеряешь так никогда, – отрешённо посоветовала Обыда. – С собой бы взять неплохо, авось пригодится.

– С собой? Пойдём куда-то? Я думала, шить сегодня будем, – заворожённо глядя на дождь в дверном проёме, проговорила Ярина.

Серые нити неслись с неба, стремительные, густые, как самый тонкий, прозрачный лён. В них вплетались хвоя и листья, в них звенели последними струнками отошедшее лето, грибные запахи, птичьи крики. Никак, Кощей печальную красоту наворожил.

– Сегодня другие у нас дела, – со вздохом повторила Обыда. Заперла за Бессмертным дверь, ногой поправила половик у порога. – Собирайся, глазастая.

Ярина подняла голову: редко в голосе Обыды сквозили ласковые ноты.

– Ты всё рядила-гадала, что да что за чёрной дверью, – стараясь, чтобы весело и беспечно прозвучали её слова, добавила Обыда. – Вот сегодня узнаешь.

Думала, Ярина запрыгает, засмеётся, тут же к дверям побежит… Нет, только кивнула. Спросила негромко:

– Холодно там?

– Холодно, глазастая. Очень холодно.

– Точно. Ты ведь шубу в прошлый раз надевала. И мне, значит, достать?

– Я сама достану. Иди сходи на двор, там уж День вовсю гарцует. Скажи, чтоб далеко сегодня не уезжал, чтоб возле избы кружил. И Ночь пускай задержит, сколько сможет.

– А он сумеет? А как?

– Как – это уж его дело. Уговорами там, догонялками. Может, коней поить вдвоём поведут. Да ты ему скажи только, а он и сам знает, не впервой. Обувки-то не забудь! Опять выскочишь босая, кашлять будешь ползимы!

Ярина, кивнув, унеслась во двор. То сидит часами, склонившись над дощечкой с мотыльками да багульником, то прыгает, как егоза: только в избе подметала, глядь – уже у опушки порхает, свои васильки ненаглядные ласкает.

…Хотя солнце ещё не вошло в полную силу, а до сумерек и вовсе было далече, Обыда затеплила лучину. Подбросила угли в самовар, по второму разу вымела все углы, перестирала скатерти, полотенца. Застелила постели, выбила подушки, замесила полный таз душистого теста. Спрятала передник в ларь, вынула свою шубу, вытряхнула Яринкину шубейку. Достала красные ленты, красные сапоги – тёплые, на заячьем меху, с нарядной опушкой. По тропам Хтони в валенках далеко не уйдёшь.

Чуя настроение хозяйки, помня, к чему такие приготовления, изба тихонько вздыхала, скрипя соломой. Наконец спросила:

– Что? Неужто с собой возьмёшь-таки? Лес на кого оставишь?

– Я время в тебе заморожу.

Изба заржала, как заправский конь, фыркнула лошадиной головой на коньке крыши – так, что скакун Красного Дня, которого Ярина кормила сахаром, вздрогнул и поперхнулся.

– Никак без этого? – наконец жалобно спросила избушка. – Может, обойдётся?

– Может, и обойдётся. Но боюсь, кабы беды не вышло. Не те уже силы, чтобы Лес поднять, если что случится. Что уж, избушечка, раз стоишь на перепутье, такая твоя судьба.

– Надолго? – протяжно вздохнула изба.

– Да ты и не почувствуешь. Посидишь, подождёшь. Сама говорила, в тишине хочешь побыть, чтоб никто не шуршал, не вошкался. Это для нас время пойдёт своим чередом в Хтони. Для тебя быстро пролетит. Вернёмся – ты и помнить ничего не будешь.

– А не вернётесь?

Обыда зашуршала оберегами в костяной шкатулке. Ниже склонилась над сундуком.

– А не вернётесь? – громче повторила изба.

– Ты всё одно ничего не почувствуешь, – желчно ответила Обыда. – Думаешь, не позаботилась я о тебе, что ли?

– Но вы уж постарайтесь всё-таки осторожненько…

– Да уж постараемся.

Обыда опустила на лавку тяжёлый каменный браслет, брякнула сверху свёрток с ожерельем из оправленных в бересту родниковых капель. Долгое время обе – и изба, и яга – молча занимались своим делом. Избушка кряхтела, ворочалась в травяном гнезде, стараясь, чтобы не слишком высовывались наружу мозолистые лапы. Обыда точила нож с узором на рукояти, крепила к монисто речные ракушки. Когда выдвинула из угла ступу, изба нерешительно подала голос:

– Морозить-то, поди, больно.

– А что сейчас чувствуешь?

– Ничего, – нехотя ответила изба, легонько поводя коньком; связки ландышей под потолком заплакали сухими лепестками.

– Нутром ничего. А двором что?

– И двором ничего.

– А ведь я и сейчас время заморозила, но только на дворе.

– Ишь ты. А я и думаю: сколько ты дел переделала, а Яринка до сих пор не вернулась.

– Вот и ладно. А теперь помолчи, не отвлекай.

Обыда принялась налаживать ступу, обвешивая борта оберегами; потрясла над корытом помело, роняя берёзовые листья. Запахло весной, баней. Обыда сунула помело в ступу, с усилием пододвинула к чёрной двери. Это в воздухе ступа – пёрышко, а на земле – ишь какая тяжесть, колода дубовая. Повертела в руках книгу в кожаном переплёте, думая: дать ученице наперёд прочесть о Хтоневых тропах, или уж пусть сама всё увидит, своими глазами? Так и не решив, повела рукой, расколдовывая на дворе время. Тут же донеслись ржание коня и смех Дня Красного, быстрый говор Ярины, треск костерка.

– Эй, Корка, – позвала Обыда, присаживаясь на корточки перед столом. Потянулась, сняла с тайного лючка в подполье старый ножик. – Слышал всё?

Загремел лючок, вздыбилась скатерть. Из темноты, блестя глазами, показался Коркамурт в вывернутом наизнанку тулупе – рыжий, румяный, с рябиновыми гроздьями в лохматых прядях.

– Слышал, слышал.

– Избу храни, пока нас нет, – вручая ему лапоть, в котором подтаивало свежее масло, велела Обыда. – А если одна Яринка вернётся, без меня, служи ей верно. Она – будущая яга.

– Будет сделано, – огладил бороду Коркамурт. – А в Хтони девочку смотри береги!

Осмотрел золотистый лапоть, сунул за пояс и уполз обратно в свою нору. Только закрылся люк, как грохнула дверь: вбежала в горячем осеннем венке Ярина.

– Обыда! Что такое? Двор на миг встал!

Углядела. Ишь ты, углядела. Изба, всего перевидавшая, ничего не почуяла, а эта углядела!

– Время я останавливала, – не стала лукавить Обыда. – Пока только во дворе, для разогрева. Как шагнём за дверь, и в избе остановлю. Так оно для нас пойдёт, а как вернёмся – будто и не уходили.

– Зачем так? – поглядывая то на ступу с помелом, то на шубы на лавке, то на красные сапоги, спросила Ярина.

– Нельзя Лес без яги оставлять. Никогда. Крепко запомни. Когда я в прошлый раз уходила, ты в избе оставалась. Ты не яга ещё, конечно, но всё ж таки хоть какая-то замена. А сейчас мы вдвоём уйдём, и, если так всё оставить, Лес и пасть может за нашей спиной, и некуда будет возвращаться.

Ярина испуганно подалась вперёд.

– Вот за этим время и остановлю. Никто, ничто, ни одна травинка тут не заметит, что нас не было.

– Ладно, – шепнула Ярина. – А мне что делать? Там?

– Сядь-ка, – велела Обыда, хлопая по лавке. Дождалась, пока Ярина сядет, сама уселась рядом, взяла её за руку, чтобы не только ушами выслушала, но кожей, кровью, самым сердцем. – Теперь слушай. Внимательно. Ни словечка не пропусти, повторять не стану.

Ярина кивнула, замерла, глядя ей в глаза. Светлые какие глазки. До сих пор. Крепко обхватив тонкое запястье, Обыда начала:

– Как только дверь откроется – от меня не отходи, держи за руку, за подол, за шубу держи, главное – не отпускай, иначе не вернёшься. Мы с тобой будем на той стороне как одно целое. Отцепишься – сгинешь, потому что Хтонь только одну ягу признаёт.

Ярина молчала, дышала часто, глядела, широко раскрыв глаза, сжав в ниточку губы.

– Мы туда идём, чтобы огни каменные достать. Видишь, какая ты слабенькая, хворая стала. Это потому, что колдовство внутри тебя борется. Разум и сила быстрее тебя растут. А каменный огонь поможет и их осадить, и тебя ободрить.

– Откуда ты знаешь? – прошептала Ярина.

– Заметила, как ты лето любишь, как всё к Дню Красному льнёшь. Горяч День, вот тебе и легче около него. А горячий и он, и лето оттого, что оба в Хтонь заглядывают ночами да зимами, набираются там сил и тепла от каменных цветов и сюда, в Лес, несут. Надо тебе собственный каменный огонёк, глазастая. Так легче будет. Не знаю я другого доброго средства, но огонёк нигде, кроме как за этой дверью, не достать. Значит, придётся идти. Вдвоём. Одну я тебя больше ни за что не оставлю, пока сама в Хтони брожу. Вон, после того раза ты всю зиму ничего не видела, не понимала. А у нас с тобой и так времени в обрез. Нельзя, нельзя терять… Ясно ли?

– Ясно. Идём за каменным огоньком. Тебя не отпускать ни за что.

– И с тропы не сходи. Я ступу за нами пущу по следу, она, если что, подхватит, но лучше бы без этого обошлось.

– А почему сразу в ступе нельзя?

– Зачем лишний раз Хтонь полётом тревожить? Мы с тобой пешком пойдём, потихоньку-полегоньку. Старайся корешка лишнего не затронуть. Не наша там земля, не наше место. С перепутья сходишь – как в зыбкие земли окунаешься.

Ярина сокрушённо вздохнула, тронула пальцем ступу.

– Жалко.

– Жалко ей! – проворчала Обыда. – Что топи, говорю, что земля чужая – это ей не жалко. А что в ступе не полетать – так вся распечалилась. Ладно, не горюй. Вернёмся – покатаю. К Кощею полетим в ступе.

Голову вскинула, покраснела, аж глаза загорелись. Вот ведь мало, мало надо юности для счастья! Пусть и знаний уже хоть отбавляй, пусть и Пламя вот-вот в ладони дастся, пусть и умом, и терпением Лес не обделил, а ничего ещё не смыслит, ни о чём не думает, не переживает. Обещали в ступе покатать – и Хтонь уже не страшна.

Да разве она боялась когда-то? Она и не понимает ещё, что это такое.

– Точно полетим?

– Точно, – ответила Обыда, а в голове тотчас всколыхнулось: а точно ли? – Вот ещё что. По обе стороны тропы – топи да хмари, и земля такая влажная, что лучше зеркала отражает. Не буду говорить «не смотри туда» – всё равно посмотришь. Но помни: один раз посмотрев, второй удержаться сложно. А в какой-то миг – может, через век, а может, и завтра – в воде смерть свою увидишь.

Ярина не вздрогнула, не отшатнулась. Глянула на Обыду с холодным любопытством, и мелькнула на дне светлых, как незрелый крыжовник, глаз тёмная тень.

– Долго мы там будем?

– Надеюсь, в час обернёмся. Нам до Терема царевен, через Золотой сад, потом через Калмы́ш на край обрыва. Там растут каменные огни, у самой воды.

– У воды? – удивилась Ярина. – А разве…

– У них всё колдовство – внутри. Горячее сердечко глубоко в камне, крепко укрыто, никакая вода ему не страшна, если только не Мёртвая, не Живая. Я подойду к краю, нагнусь, а ты стой сзади, держись за мой пояс. Поняла? Ни шажочка от меня. Воды не касайся и цветы хтонные не собирай. А цветы там красивые. Красивые там цветы, Ярина…

Обыда замолчала, глянула вдаль – сквозь дверь, сквозь брёвна, сквозь сам Лес, молодой и вечный. Далёкая песня донеслась до слуха, обдало ветром, зазвенел папоротник. Обыда встряхнулась.

– Пора.

* * *

Яга встала с лавки, потянула Ярину за собой. Та вскочила. Обыда, широко ступая, достигла чёрной двери в три шага; Ярина сделала десять – и едва приблизилась. Ладонь выскальзывала из крепкой руки Обыды, дыхание сбивалось.

– Давай, – подбадривала Обыда. – В первый раз тяжело, долго. Потом легче будет. Давай, глазастая.

Ярина перебирала ногами, тянулась, бежала. Мелькали сбоку слюдяные окна, бочки и сундуки, лавки и полати, веники и половики – мелькали, а дверь всё не приближалась, словно в дурную пёструю ленту свернулась знакомая изба и разворачивалась снова и снова, не давая ухватиться за чёрную ручку. Только пальцы яги, цепкие, сухие, царапали ладонь, ногти оставляли лунки-ранки.

– Давай! Ещё шажочек, ещё, ещё, – частила Обыда, сжимая её руку.

Изо всей силы тащила к себе, не давала ускользнуть, упасть. Тянуло жилы, щёлкало в локте, выкручивало пальцы, и что-то внутри неуверенно, тихо разворачивало лепестки.

– Ну! Ну же! – сердито крикнула Обыда, и внутри обожгло. Распустился, наконец, бутон, раскалилось ядрышко, вырвались пурпурные языки.

Дверь вмиг оказалась рядом, под самым носом. Ярина засмеялась, сама испугалась – отчего? как? – а потом враз успокоилась, вытерла глаза свободной рукой и толкнула чёрные доски. Дверь не шелохнулась, и засмеялась уже Обыда:

– Пока не станешь ягой, эта дверь тебя не послушает. – Положила ладонь на влажные доски, вжала. – Всё помнишь?

Ярина кивнула.

Скрипнули рассохшиеся плашки, легко на смазанных петлях отошла створка. Зацепила косяком занавесь на старом зеркале. Ударило чёрным вихрем, толкнуло в грудь. Если бы не Обыда, Ярина упала бы, но перехватило дыхание, подкосились ноги – а яга держала крепко, не давала пропасть. Перед глазами мелькнуло крыльцо, клочки мха, мелкие лужицы. В самые ступени вросла тропка.

Обыда зажгла огонёк в горсти, он тут же заметался от ветра. Отзываясь, потеплел огненный цветок у Ярины в груди. Отзываясь, засияли в чаще болотные цветы, застонали над головой сосны. Сырой ветер освежил щёки. Ярина подняла лицо.

– Ну как, глазастая? Поживей? – спросила Обыда, и Ярина едва узнала её голос – задорный, звонкий.

Разогнулась, обернулась, мазнула взглядом по стенке избы – и ахнула. Никогда она не видела такой Обыду – высокой, распрямившейся, статной. В широких зрачках поднималось пламя, щёки горели, а чёрная шуба, совсем как в тот раз, опала в плечах, сузилась, стала атласным платьем с красным поясом, расшитым петухами и маками.

– Чего молчишь? Порог перешагнула – половину работы сделала. Всё уже, не робей, поздно. Молодец, что держалась крепко. Сама бы до двери не дошла, а отпустила бы меня – пропала бы.

– Как? – прошептала Ярина, облизывая пересохшие губы, чувствуя, как царапает в горле. – Я ведь… в избушке была. Избушка бы не дала…

– В избу-у-шке, – весело передразнила Обыда. – Это тебе только казалось. Ты в Изрубье была, милая, в Изрубье. Как-нибудь о нём расскажу, пока не до того. Идём?

Обыда ступила на тропу, сделала шаг, терпеливо дождалась, пока Ярина шагнёт следом. Что-то ужалило сквозь подошвы, полыхнуло по ногам, по телу, метнулось в шею, толкнулось горячим в лоб, в самую макушку – и вылетело прочь. Ярина, сама не зная с чего, засмеялась, крепче ухватилась за руку яги и кивнула:

– Идём!

Глава 7. Керемет

Хтони цветы красивы, Хтони пути кривы.

Хтони круты обрывы, короток крик совы.

Там и бутон обманчив, там и по стеблю яд,

Там улыбался мальчик. Там засыпала я.

Не повторяй, Ярина, тёмной моей тропы.

Хтони цветы красивы. Хтони цветы мертвы.

Качались ели – мерно, скупо, будто тяжёлые маятники, ходили по небу. Тропа сузилась, и не прошли они десятка шагов, как изба скрылась с глаз, погасло окно.

– Нюлэсмурт шутит, – негромко сказала Обыда, перешагивая бурелом. – Не споткнись.

– А обратно как выйдем?

– Обругаем его да выйдем. А не поможет – придётся наоборот дорогу пересказать. Так что запоминай, где идём.

– А ты помнишь? Знаешь, куда идти?

– Здесь каждый раз тропинки меняются. Не было такого, чтобы трижды по Хтони одной дорогой пройти. Есть тут свои леса, реки, свои деревни есть. Но между ними пути всякий раз иные. Кроме одного.

Трещало вокруг, словно костры пылали, но не было ни огонька, ни пламени, только от земли поднимался хищный жёлтый свет, будто в подземных пещерах бушевали пожары.

– Пусто как, – пробормотала Ярина.

– Тебя боятся, – усмехнулась Обыда. Ярина глянула недоверчиво, крепче сжала её ладонь. – Ладно, глазастая, чего сердишься? Нельзя в Хтони сердиться. Тут среднее чувство серым делается, злое – чёрным. Смеяться тут надо, Ярина, смелым быть, храбрым, в сто раз храбрей, чем в Лесу. Лес и слабым помогает – Хтонь и сильных испытывает. Нечего хмуриться. Посмотри-ка – вон, впереди уже Терем видно.

Ярина с опаской подняла голову. Тёмная, устланная листьями тропа качнулась, топь по обе стороны потянула взгляд; повлекло в изумрудные разводы, в медленные тугие воронки. С трудом оторвавшись, Ярина взглянула, куда показывала яга. И обомлела, едва не оступившись.

– То-то, – довольно ухмыльнулась Обыда. Ярина подалась вперёд, щурясь, впитывая всем существом то, что видела. Захотелось раскинуть руки, побежать туда, но яга держала крепко. Хлопнула по плечу, возвращая в явь: – Больно-то не заглядывайся. Красиво, нечего сказать. Светло. Но наше с тобой Пламя – Лиловое, не Золотое.

Показалось, будто там, вдалеке, где вставало сияние, зазвучала музыка – тихая, но в самое сердце. А яга говорила – будто пела; мягко слова ложились на звуки.

– Наше с тобой Пламя земной силой питается, из пещер тянет, из корней, из гор. Белое ещё есть – у Утра, например, у Дня, у тех, кто силу черпает от неба, от солнышка, от озёр и речек, от полей широких. У царевен Золотое Пламя сама память питает, ну да про это тебе рано пока… Чёрное ещё есть – про него только в сказках сказывают: ничьё, бесчувственное, в самом сердце Хтони горит. – Обыда качнула головой куда-то вдаль, задумчиво помолчала. – Поделиться можно любым Пламенем, если захочешь, – с тем, у кого силы хватит его принять. Но если уж смешиваешь – осторожно надо, осторожно! Неумеючи смешаешь разное Пламя – разрыв-трава сладкой водицей покажется!

Ярина помотала головой, будто только что разбудили. Тонкая лиловая змейка скользнула из рук Обыды, обвилась вокруг шеи, тут же скатилась по расшитому платью в болото, зашипела, поплыла вглубь.

– Помни, что у тебя внутри, – тихо проговорила яга и подтолкнула вперёд. – Айда. Мимо самого двора пройдём, успеешь разглядеть. Но околицы не касайся, травы их не рви – замараешься золотом, долго пролежишь. Поняла?

– Поняла, – шепнула Ярина, послушно ступая по влажной тропе.

Она изо всех сил вглядывалась во встающий впереди Терем – в белом сиянии, с золотыми башнями, с витражными оконцами и кудрявыми яблонями, клонящими ветки за высокую ограду. Чем ближе, тем шире становилась тропа, тем светлей росла трава по обочинам. Кое-где выглядывали рубиновые ягоды, серебристые цветы. Задышалось вдруг легче; знакомым Лесом пахну́ло среди болотной топи, среди чёрного перца и пряных подгнивших рос. Оказавшись в сотне шагов от Терема, Ярина умоляюще оглянулась:

– Пошли быстрей!

– Нельзя тут спешить. Быстро подойдём – обожжёмся, и глаза сжечь может. Тут ведь другое Пламя правит, Ярина, сказала же. Не наше.

Показались уже и витые лесенки, и хрустальные переходы, и резные ставни, и зелёная шёлковая листва, на которую так приятно было глядеть среди слякоти, синих елей, гудящего тёмного сосняка. По листьям прыгали блики, совсем как летним утром от солнца, но здесь, в Хтони, даже над Теремом солнца не было, стояло только тихое зарево – не дрожало, не падало, ласковой короной окружало сказочный дворец.

А там, за оградой… По золотой траве медленно шла высокая красавица в длинном платье. Лилось от неё сияние – будто от огонька в лесу: тёплое, тихое. В волосах Ярина различила венок, но что за цветы – не поняла: вроде и купальницы, а вроде крупней, нежнее… За руку женщина держала девочку – чуть постарше Ярины, в белом платье, с волосами, в которые вплетены были те же крупные бархатные купальницы…

– Кто это? – спросила Ярина. Против воли потянулась вперёд, забыла про всё, что Обыда говорила. Изо всех сил захотелось туда, к свету, к Терему, к светлой этой незнакомке, к девочке этой – после тёмной избы, после мрачного двора, от угрюмой Обыды, от тревожного леса, где что ни шаг – то загадка…

– Царевна это с ученицей свой, – сказала Обыда мягко. Тут же грозно одёрнула: – Куда к околице полезла? Велела же, не трожь!

– А зайти нельзя? – с надеждой спросила Ярина. – Хоть на миг?

– Кто ж нас пустит.

– А если разрешения спросить? – не сдавалась Ярина, вглядываясь, впитывая и свет, и ласковые слова – не разобрать отсюда, но слышно было певучую речь, тихую песню, которую пела женщина девочке…

– Я́ги с царевнами не якшаются, – покачала головой Обыда. – По разные мы стороны, понимаешь? Как отражения в зеркале. Встретиться можно. Увидеть друг друга можно, если сильная, если пропа́сть не боишься. А заговорить – нельзя. Заговоришь – проложишь дорожку, качнёшь Равновесие.

Полыхнул гром, и от земли, там, где, потрескивая, затихал жёлтый свет, поднялись крохотные огни – такие же золотистые, как зарево над Теремом. Поплыли под уханье сов, под журчание невидимого ручья, впадавшего в нравную Калмыш. Три огонька коснулись Ярины: сели на щёку, на рукава, но не погасли, только обдали теплом, прозвенели едва слышно и повлекли за собой, потянули…

– Куда они? – спросила Ярина, не смея повысить голос, боясь спугнуть.

– Видят, что в тебе света много, – вздохнула Обыда. – Тянут тебя к Золотому Пламени.

– А ты?

– На меня, смотри, не садятся… – В голосе яги сквозила печаль, глубокая, тихая.

Ёкнуло сердце. Ярина обернулась. Глядела Обыда холодно и сурово.

– Шевелись, глазастая. Не наше это место. Налево сворачивай.

Ярина нехотя повернула и обнаружила, что стоит на развилке. Выложенная камнем дорога вела к Терему, и тонкий щебет доносил ветер с той стороны. Заросшая, усыпанная золой тропка манила вниз, круто уходя к обрыву, теряясь в кривых липах.

– Налево?

– Налево, налево. Направо – Золотой сад. Там царевны цветочки свои да яблони растят. Туда ходят, только если память хотят похоронить да заново вырастить. А нам с тобой каменные огни нужны.

– Ни на мгновенье туда нельзя? – протягивая руку раскрытой ладонью к теплу, к свету, прошептала Ярина. Показалось, что за оградой сада, где кудрявились яблони, различила она мелкие синие цветы, и ветер донёс оттуда шепотки, можжевеловый, сосновый запах…

– Ни на мгновенье.

Ещё один светлячок сел на ладонь – не золотистый, а серый, покрупней, похожий на поздний снег. Другой опустился на волосы, на подол приземлилась целая гурьба.

– А эти в тебе тень чуют, к реке зовут, – объяснила Обыда. – Пойдём.

Будто во сне, плохо видя, куда движется, в тумане, в густом киселе тронулась Ярина следом. Серые светляки превратились в настоящий снег, только он не таял, не холодил – знай себе летел в воздухе, вспыхивая. Оглянувшись через плечо, Ярина едва различила позади золотое сияние: скрывались дивные цветы, птицы-невидимки, светлостволые яблони и царевна… А впереди громче, шире несла свои перекаты река, тёмная Калмыш, укрытая по берегам рябиной и камышом, с водами, способными уводить в сны, у кого отбирать, а кому отдавать память.

– Видишь мост? Вон, за кустами. Три брёвнышка, а кого признает река, того пустит, даст пройти, не замочив ног.

– А если не пустит?

– Не бойся, не потонешь, – криво усмехнулась Обыда. – Только выйти назад уже не сможешь.

– Из реки?

– Из Хтони.

– Как так?

– Выйти-то выйдешь, через избушку выберешься. Но кусочек здешний в тебе останется, если глотнёшь воды. А течение Калмыши быстрое, сразу под воду потянет, испить заставит. Вот и вернёшься потом, а на сердце – здешняя вода, ледяная, чёрная. Всегда будешь об этом месте помнить. И вернуться хотеть. И Лес уж будет не мил, даже в самой чаще.

Серые светляки повалили гуще, будто метель. Ярина шла вперёд, проверяя, прежде чем ступить, каждый шаг. Только за серебристой пеленой делать это было сложнее и сложнее.

– Немного осталось, – подбодрила сзади Обыда, и хоть шла она совсем рядом, за руку держала, голос её долетал из далёкой дали.

Наконец завеса потемнела, поредела, рассеялась, и блеснула впереди гладь реки – стальная, стеклянная, сколько хватало глаз.

– Сама хозяйка Калмыш тебя приветствует. Улыбается! – торжественно, тихо-тихо произнесла Обыда. – Поприветствуй в ответ.

Почему улыбается? Кто? Ярина глядела в воду и не видела ни улыбки, ни лица, ни фигуры – только тьму, глубокую, глубже самого глухого лесного колодца; в тех хоть звёзды отражаются, а в этой ничего нет. Ярина наклонилась и не увидела отражения.

– Ниже, – прошипела Обыда.

Ярина склонилась ещё, как в пояс кланяются, но ни чёрточки, ни точечки не прибавилось на водяном стекле. Окатило страхом: есть ли я, раз не отражаюсь? Ярина дёрнулась, ощупала свободной рукой лицо, грудь, колени.

– Ниже поклонись! – яростно велела Обыда.

Ещё ниже, к самой воде опустилась Ярина, присела на корточки, поднесла ладонь к налитой глади, в которой закачались верхушки осин. Слабо-слабо засветилась вода, и только когда Ярина наклонилась, вдохнув ледяной, земляной, грибной запах, в реке наконец отразилось её лицо, испуганные глаза – такие, что радужка скрылась за расширившимися зрачками.

– Зеркало моё, что у чернодвери, – мерно проговорила Обыда, беря её за плечо, – из того же стекла, что эта вода. Ты всё спрашивала, отчего в него глядеться нельзя. Оттого нельзя, что оно всё внутри отражает, всю суть твою, без утаек. Глядеться в такие зеркала попусту нельзя – душу отнимут. Ну, вставай теперь.

По тонкому, хлипкому мосту перешли они Калмыш, и далеко в речном тумане, стоявшем, как пар над водой, Ярине почудились рыжие факелы, нарядные избы. Спросить, что это, не успела: мост кончился. Едва миновали середину – а уже на том берегу. Снег превратился в мелкие перья, потёк бусинами по лицу, волосы прилипли к щекам, потяжелели косы и платье.

– Ступай на землю. Не робей, ступай.

Тогда Ярина и увидела каменные огни. У самой воды, как горсть самоцветов, разрослись кучками, пучками, горят в сумрачной мгле, но свет не режет глаза, как лунный, не ласкает, как во дворе у Царевен, а так сияет, словно тебя саму озаряет изнутри, словно не забирает – отдаёт, одаривает.

– Раз навстречу тебе они выскочили – своей рукой сорви, – сказала Обыда.

Даже и без её слов Ярина сама бы потянулась – так манили и ладонь, и мысли тихие огоньки. Сверкнули алым, малиновым, сизым, перемигнулись пурпуром, затеплели золотом и снова окутались алым светом. Ярина наклонилась, как на том берегу, села на корточки. Подышала на ладонь, чтобы огни эти, птенцов этих хрупких в ледяной Хтони в тёплые руки принять. Потянулась, коснулась тугой шляпки. Та кольнула, раскололась искрами, оплела палец живым кольцом.

– Всё правильно, – кивнула Обыда. – Верно… Второй бери.

Ярина подставила второй палец, и даже касаться не понадобилось – огонёк сам вспорхнул, обвился, и запахло грушами и молодой-молодой листвой, предчувствием, самой его тенью.

– Третий…

Третий, сапфировый, огонёк скользнул на ноготь лепестком пламени, облизал палец, поднялся до запястья, закружил, как лиловая змея. Вдруг вспомнились стеклянные бусинки, синие глазки, ядрышки на нитке трык-трык, дробно, весело, дай, дай, держи, Риночка, не проглоти смотри…

– Держи! Не давай выше подниматься! – вскрикнула Обыда, и испуганная Ярина чуть не упала в воду.

Следом обожгло запястье, да так, будто к раскалённой печке приложила голую руку. А потом и второе обожгло, даром что его никакой огонь не тронул. И прежде чем успела подумать, прежде чем кувырнулось сердце, забывшись от страха, – Ярина вырвала руку из цепких пальцев Обыды и сунула обе ладони в воду, глубже, по запястье, по локоть, до самого плеча.

Боль ушла. Тяжесть ушла. Огонь погас. Свет погас во всём мире, остался только смех, ласковый, звонкий, Риночка, бусики, да, бусинки, вырастешь – подарю тебе настоящие…

Калмыш обхватила гостью за пояс, увлекла на середину так быстро, что Обыда и глазом моргнуть не успела, и понесла по тёмной воде, под мостом, и ветви рябин раздвинулись, показывая звёзды. А когда остановился поток и Ярина вынырнула на поверхность, – всё вокруг засверкало чернью и серебром, и густая крона раскинулась над головой кривой сетью. От реки к тучам тянулись древние стволы, цепляли листву и клочья мглы; тут и там показывались из воды илистые острова. Ярина выбралась на место посуше, огляделась. Внизу – подтопленные ветви, гнилая кора; вверху – далёкое небо, в котором плескались не то рыбы, не то корни. Капало, стрекотало едва слышно, шелестели по воде перья и плавники.

Среди влажного речного плеска нарастал шум, будто хлопали громадные крылья. Завыл ветер, брызги полетели в лицо вперемешку с мелким сором. Ярина заслонилась; а когда выглянула, одолев страх, – увидела, как чуть впереди, там, где Калмыш упиралась в корни Луда[45] и разливалась седым озером, вспорхнул на громадную ветку сам Керемет.

– Ну, здравствуй, будущая яга. Здравствуй, – проговорил он на несколько голосов с эхом, с древним пением из горячего нутра. Расправил перья, тяжело утвердился кожистыми лапами на ветке и запустил в дерево когти. По мелким трещинкам, по изгибам коры пошла плесень, зацвела чёрными и зелёными цветами. Керемет повёл крылом, и венок таких цветов, распустившись, лёг Ярине в руки. – Прими мой дар в честь знакомства.

Ярина склонила голову, но глаз от громадной птицы не отвела – так и смотрела исподлобья, пока не выпрямилась. И вскрикнула, не удержалась: Керемет показался ей всеми лицами.

Узкий череп обтянуло желтизной – полуптичье, получеловечье лицо, длинные руки, тёмные крылья, полуноги, перевитые венами, покрытые голубоватой кожей, полулапы. А позади, по голове, перераставшей в горбатую спину, по хребту, до самого тяжёлого, умащенного перьями хвоста, – го́ловы, головы, головы. Глаза – десятки, сотни – вперились в Ярину широкими зрачками, покачивая на ветру ве́ками, сухими, как лепестки по осени. Моргали все глаза разом – кроме крупной, светящейся рыжим пары на клювастом черепе. Моргали глаза, и острые ресницы разбрасывали узкие блики, как ледяные иголки. Керемет взмахнул крылом, и одна такая игла угодила Ярине в руку, точно туда, где чернел след от ожога. Рука онемела до локтя, повисла, как каменная. Головы Керемета зашлись костяным смехом. Главная голова надвинулась, раскрыла клюв, обдав запахом мочёных яблок, сена, ладана.

– Чего ж ты испугалась? Неужто Обыда про меня не сказывала? – прошелестел Керемет, и сотни горл, сотни безгубых ртов подхватили, зашептали, словно облетал в беззвучную бурю лес.

– Сказывала, – выдавила Ярина, не в силах отвести глаз. Куда клюв Керемета, куда его рыжие глаза – туда и Яринин взгляд, и тянет посильней, чем яблони у царевен, чем зеркало у яги, чем воды Калмыши, чем каменные огни.

– А сказывала она тебе, что у неё самой голов не меньше моего будет? – вкрадчиво прошипел Керемет, всё подвигаясь. Ветер защекотал Ярину по спине, но она не обернулась, а миг спустя поняла: не ветер это, это крылья Керемета протянулись, раскрылись, заключили её в кривое то ли кольцо, то ли сердце, и не выйти теперь, пока не позволит. – Так сказывала али нет?

Голос пропал. Керемет поднял длиннопалые руки, сложил ладони так, словно держал в них клубок. Солнечным, тёплым засветился воздух между его пальцев, засиял и принялся мягко покачиваться, будто и вправду клубочек. Ярина вспомнила, как распутывала куделю, как, когда тянула нить, точно так же покачивался под присмотром Обыды льняной моток. Только этот был ни капли не путанный: ладный, как подсолнечная голова, пушистый, что ласковая шерсть, что шапочка иван-чая. Клубок переливался медным и золотым, и головы Керемета щурились, отворачиваясь. Медовая капля пролилась сквозь пальцы, с лёгким звоном канула в озеро под веткой, а Ярине словно иглу в сердце вогнали.

– Ты, юная яга, не шути со мной. Спросил – отвечай, – миролюбиво прошелестел Керемет.

Но у Ярины онемело всё в груди, словно оттуда вынули что-то; рука болталась, как каменная чурка; душа ушла в пятки. Она едва понимала, что говорит страшная птица, и уж ни слова не помнила, о чём её спрашивали. Керемет тем временем повернулся на ветке горбом к ней, черепом уставился вдаль, вытянул клюв.

– Вон избушка Обыдова, – проговорил он ласково, так, что дрожь пробрала до самых костей. – Далеко, ох, далеко, дороги туда туманные. А вон там, за Передним лесом, дом твой. Смотри-ка, и огонёк в окошке. Мамка-то, поди, до сих пор кличет? Хочешь, унесу тебя туда?

Сердце сжалось, натянулось что-то внутри. Ярина и сама не знала, что это, откуда; почувствовала только горчившее, нежное, неясное… Преодолевая оцепенение, выдавила:

– Обыда говорила, тебе из Хтони не вылететь.

– А ты посмотри на мои крылья.

Керемет мигнул, марево в его руках рассы́пало искры, и тут же поднялся такой ветер, что заложило уши. Развернулись широкие тяжёлые крылья, взметнулись, заслонив полнеба, и целый дождь мелких пёрышек пролился на Ярину. Пух забился в нос, попал в глаза.

– Неужто-таки не вылететь? – насмешливо спросил Керемет.

– Ни одному мертвецу из Хтони не выйти, – прошептала Ярина.

– Это тебе Обыда сказала, а Обыда ведь – всего только голова среди яг, да и то ненадолго, выходит уже её время. Древние яги, те, что за грань перешли, они бы тебе иного порассказали, но не допускает тебя до них Обыда, бережёт. Поди, и лиц их не показывала?

Ярина качнула головой, чувствуя, как выскальзывает из слабых пальцев плесневелый венок.

– А ты загляни в её зеркало, когда она сама туда смотрит. И увидишь… Ты меня испугалась, юная яга? А ведь меня нечего бояться, у меня всё на виду: что прежние лица, что медные перья, что твоё сердечко. Это я́ги всё прячут, всё норовят выглядеть, точно люди, даже тут, в Хтони…

– Зачем ей прятать? – с силой закусив губу, чтобы прорезался голос, спросила Ярина. – Всё ты врёшь. Ничего она от меня не прячет!

– Прячет, да ещё как, – развеселился Керемет, поигрывая золотым сгустком, с которого стреляли в озеро солнечные искры. С каждой новой искоркой всё сильней кружилась голова, слабей становились ноги. – Прячет своё прошлое, прячет твоё будущее. Да и прошлое твоё не больно-то в охотку тебе показывает. А я покажу… Покажу. И дом твой покажу, и мать, и бабку родную. А знаешь ты, юная яга, что там, за Передним лесом, у тебя и сестра уже народилась? А другая твоя сестрица, сводная, здешняя, тут же, в Хтони померла, в самое Пламя угодила. Не сумела ягой новой стать. А Обыда ведь одной ногой на той стороне уже, и без ученицы остаться – что Лес мне в пасть бросить. Но коли я тебя сейчас съем, она ведь новую раздобудет да и горевать сильно не станет. А коли ты сама согласишься домой улететь отсюда, то…

Керемет сжал пальцы, плотоядно полыхнули глаза, и Ярина задохнулась, словно кто-то вокруг горла обвился и давит.

– Сахарная какая, – прохрипел Керемет, ослабляя хватку. – Видать, сильно Обыда с тобой нежничает, раз ты хрупкая, как бутылёк со свечкой. Нежничает, боится. И от холода моего тогда тебя защитила. Помнишь, как мёрзла ты, только в избу попав? Крохотная была, да и теперь былиночка, веточка на ветру. Ничего, время своё возьмёт… Возьмёт…

Шумели осины, накатывала, скрипя галькой, Калмыш, а Ярина стояла и сама не понимала, как ещё на ногах держится – словно воздух сгустился за спиной, не давая упасть ни назад в реку, ни вперёд в озеро, в ноги многоликому Керемету.

– Станешь новой ягой – станешь главной среди яг, как теперь Обыда, – сквозь звон доносился до неё свистящий шёпот. – Главной, да не одной. Узнаешь ещё, как тяжело, когда в тебе чужие судьбы маются, чужие напевы… А хочешь, сейчас тебе покажу? Хочешь узнать, что ждёт тебя, если с Обыдой останешься? Понравится – уходи на все четыре стороны, я тебе и дорогу короткую до избы укажу. А не понравится – унесу тебя в твой город, в твоё гнездо…

– Я… я не буду ягой… я царевной, – едва шевеля губами, выговорила Ярина.

Керемет захохотал, как закаркал. Целая стая закаркала следом – сухо, будто камни и кости пересыпа́ли.

– Ничего про них не знаешь, а уже всё решила? Ну так я тебе расскажу… Яги из Леса в Хтонь чёрную дверь открывают, смертных пропускают. А царевны, наоборот, из Хтони в Лес – тех, кто умер уже да заново пожить достоин. Мало таких, тонкая у царевен работа – будто ниточки золотые скручивают веретеном да по Хтони тянут… Кого удастся мимо меня провести, а кого не удастся. – Керемет снова захохотал, костяные когти застучали по сырой коре. – Лучшие только, самые светлые, самые ясные души обратно выпускают – тех, кто Лесу ещё пригодиться может. Пропускают ниточку золотую через ушко Инмаровой иглы, во-он там, высоко-высоко… – Керемет задрал клюв, указывая на крону Луда, под самые тучи. – А после, ежели мимо меня проскользнёт ниточка, ежели не ухвачу, возвращается в Лес, оборачивается заново человеком ли, другим ли каким существом. Только с ягами такое никогда не выйдет, у всех яг один конец – бесконечный, вечный…

Ярина обняла себя руками – ветер хлестал по щекам, раздувал рукава, зябко было после реки. Слушала Керемета, как зачарованная, не могла оторвать глаз, хоть и жгло всё внутри от его взгляда. Жгло – да не согревало.

– Царевны – отражения яг. Не зря они свой сад и в Лесу, и в Хтони раскинули. В саду они память людскую хранят, розмарином[46] проращивают. Ты как раз мимо него прошла, а после в Калмыш окунулась. Жди теперь воспоминаний! Если раньше изредка мерещилось, с трудом прорывалось сквозь Обыдовы-то преграды, то теперь рекой хлынет, оглянуться не успеешь, как вспомнишь, кто ты такая, как назад захочешь. А я тебе сейчас предлагаю: унесу, никто и не узнает, и время ворочу, в колыбельке окажешься…

Шептал, шептал он, шелестел лес, горели огоньки мелких глаз, а у Ярины перед глазами опять – синие бусы, розовая куколка, венок из жёлтых цветов. Крепче сжала упругие стебли, тронула пальцем пышную шапку, стебель ткнулся срезом в ладонь, оставил молочное пятнышко…

– Одуванчик, – растерянно, нежно вырвалось из груди.

– Ярина! – раздалось откуда-то разъярённо, отчаянно. – Яринка!

– Ишь ты, прилетела-таки, – злобно зашипел Керемет, зажимая в руках золотой клубок. – Ну! Выбирай, юная яга, если хочешь вернуться, чтобы ни Леса, ни Хтони, ни избы чёрной, ни всадников, чтоб мамка с папкой рядом, – надень венок!

Надень венок, Риночка. Гляди какой: как солнышки маленькие. А дома расплетём, поставим в воду, будут цветочки…

Руки сами потянулись к голове, лёгкие, невесомые. Серые цветы коснулись кос, пеплом осыпались на густые волосы. Ярина закрыла глаза, против воли блуждала по губам улыбка.

– Ну! – склоняясь, накрывая её синей плотной тенью, шепнул Керемет и вдруг затих. Растерянно, недоверчиво, по-птичьи прокричал: – Надела… Надела, девочка… Скажи теперь «Полетели!» – и полетим! А нет – так дай хоть дохнуть на тебя, отдай свой свет, ты ведь ягой хочешь стать, ягой али царевной, всё одно, свет тебе мешает только, только с толку сбивает…

– Ярина! – услышала она над самым ухом. – Не смей! Не смей!

Что-то стукнуло по лбу – продолговатое, тёплое – и скользнуло за пазуху.

– Подарочек на память тебе, будущая яга… Поумнеешь – разберёшься…

Чьи-то руки, цепкие, жёсткие, оторвали от земли, стряхнули с головы пепел. В тот же миг вернулась в грудь тяжесть, Ярина поняла, что едва дышала всё это время. Вдохнула глубоко, и чуть не вытошнило от сладковатого сенного запаха. Распахнула глаза, охнула, и вот уже словно кувырнулось что-то в животе, в груди, и знакомым сухим теплом потянуло сзади. Ноги наконец перестали держать, и Ярина кулём повалилась на дно ступы, откуда не было видно ни чёрного неба Хтони, ни рыжих глаз Керемета, ни его сизых крыльев и сотен лиц.

Резкими толчками неслась ступа, летела так, что не успевала отразиться в водах Калмыши, не поспевали за ней брошенные вдогонку перья-кинжалы, не дотягивался тугой ядовитый вьюн. Только у Золотого сада Ярина пришла в себя, вскинулась. Тяжело, незнакомо билось сердце, и голова была чугунной, в глазах всё никак не рассеивалась муть.

– Дотронулся до тебя, окаянный, – бормотала Обыда рядом, судорожно работая помелом. – Сердце в лапах подержал, сколько силы выпил, сколько дней… Ничего, ничего. Ты ему ещё дашь отпор, Яринка. Всё, глазастая, всё, домой летим, домой…

А дальше то ли сон был, то ли явь, то ли тёплая память, только вдруг Хтонь исчезла, и Ярина зашагала по ветру, глядя под ноги. Полетел со всех сторон снег, но она ступала твёрдо: закусив губу, выхватывала глазами широкий лист, прыгала на него, едва наступая, быстро перескакивала на следующий.

Снизу бежала лиса, сзади роем летели осенние бабочки. Синий мотылёк сел на локоть, Ярина тряхнула рукой и потеряла равновесие. Обыда в избе охнула, рванулась – поймать, подхватить, – но Ярина и сама справилась: успела, взглядом сорвала с дуба горсть разлапистых листьев, подстелила под ноги, по самому краю прошла воздушной тропой. Засмеялся ветер. Поднялся ласковый душистый дым, медведи высунулись из берлог, в последний раз перед зимой приветствуя будущую хозяйку. Ярина смеялась, наклоняясь, гладила пушистые головы, свалявшуюся шерсть. Лисы тащили гроздья рябин, юркие ящерки несли на спинах пшено и ягоды бузины.

Домой Ярина вернулась другой походкой: лёгкой, танцующей, с целой корзиной лесных даров. Обняла вышедшую на порог ягу, привстала на цыпочки, шепча в ухо про лесные чудеса. Похвасталась:

– По самому краешку прошла – не упала!

Скинула на крыльце мокрые, в грязи, в приставших листьях чёботы[47]. «Ступня-то выворачиваться начала, – приметила Обыда. – Не по-человечьи. По-яговски…» Вздохнула, а сама кивнула, гладя Ярину по спутанным волосам:

– Молодец. Так и беду свою по самому краешку обойдёшь, когда час придёт. Обойдёшь и не рухнешь.

…Ярина подняла голову – а сверху, далеко, мелькали звёзды, ели норовили залезть лапами в ступу, и пахло гнилью и хвоей. Обыда работала помелом, и ступа споро и яро неслась домой. Ярина сунула руку за пазуху, нащупала то продолговатое, что швырнул вслед Керемет. Шарик не шарик, яйцо не яйцо… Хотела показать Обыде, но не успела – утащило, уволокло в сон.

Глава 8. По те стороны Леса

– Я заклинаю белым розовую луну.

Я бы давно сумела шить по большому льну.

– Рано, Ярина, рано. Руки ещё слабы.

Дальней огни поляны нужно тебе забыть.

Прошлое хорошо бы в пепел, до дна изжить.

Рано, Ярина, рано льну по большому шить.

Двор показался до того родным, что Ярина едва не разревелась. Память, нахлынувшая было в Хтони, отошла, как волна прибоя, оставив смутные лужицы, бледные пятна.

Ярина вспомнила, как ранней весной, первой своей весной в Лесу, увидела цветок – прошлогоднюю душицу с нежными розовыми цветами, с овальными листьями, крепко вмёрзшими в лёд. Цветок не тянулся к свету, не жался к почве, а словно и не понимал, что с ним случилось, отчего он застыл в невесомости льда между землёй и небом. Где-то капали, тая, ледяные кромки, тонко-тонко свистела первая весенняя капель, и Ярине показалось, что это стонет душица. Она попробовала освободить цветок руками, но лепестки, впитавшие влагу, расходились в пальцах, как старый хло́пок.

– Обыда! – бросилась она к избе. – Обыда, помоги! Там цветочек!

Яга, только вернувшаяся с Дальних полян, колдовала над тестом. Ярина вбежала и с силой вцепилась в её подол:

– Помоги!

Обыда, шевеля губами, то ли отсчитывала время, то ли читала заговор на дрожжи. Дёрнула головой: мол, подожди. Но Ярина упорно трясла её за локоть, тянула на улицу:

– Ну куда ты меня тащишь? Сколько раз говорила, не лезь, когда тесто готовлю! Весь Лес им кормится, особенно весной!

– Там цветочек плачет!

– Какой такой цветочек? Ярина, в Лесу цветов – тьма без малого! И все скоро проснутся, а солнце нынче холодное, нужно землю подкормить, нужно лёд растопить помочь.

– Так помоги! Этот цветок во льду застрял!

– Это прошлогодний цветок. Прошлое своё отжило, закончилось. Новые цветы придут, новые травы проснутся. Они и встанут на смену.

– Но как же прошлое? Как взять и забыть? У тебя на дворе ведь цветок, Обыда, волшебный ведь…

Яга вышла во двор, носком валенка сердито разбросала рыхлую землю пополам со снегом. Опустилась на колени, провела рукой над замёрзшей душицей. Та трепыхнулась, отозвавшись на тепло, и комок льда, сковавший стебель, закапал, оплывая.

– Почему так медленно?

– Потому что если сразу повернуть из зимы в лето, цветок растеряется, не поймёт ничего и память свою погубит, – проворчала Обыда, ловко освобождая стебель. – Теперь лепестки… сердцевина… самое сложное. Помогай.

Позже, спустя много и зим, и лет, Ярина спросила ягу:

– Почему ты согласилась? Весь Лес оставила без хлеба, пока помогала одному цветку.

– Потому что ты попросила. Яга, даже юная, если просит – просит неспроста, пусть и сама этого не понимает.

…Вернувшись из Хтони, Ярина брела по двору и чувствовала себя ровно как тот цветок, та душица, вырванная из плена медленной смерти. Как оживал стебель, как в лепестки возвращалась сила, как вспоминали листья, из чего им пришлось вырваться, – так и Ярина миг за мигом, шаг за шагом вспоминала, что стряслось в Хтони. Примеряла на себя, будто и не с ней всё случилось. Чувствовала, как трескается ледяная скорлупа, облетает корка и осенний холодный воздух неприветливо колет оголённое нутро.

– Знаешь, что стало бы, если бы ты согласилась? – хрипло спросила Обыда, тяжело наваливаясь на влажные брёвна у крыльца. По её щекам, волосам, платью стекали капли, и Ярина только теперь заметила, что с неба вовсю льёт. – Он бы тебя и вправду унёс. Куда – не знаю, но унёс бы, и сам бы Хтонь покинул, если бы ты только согласилась, если бы разрешила вслух. А если Керемет перешагнёт порог – никто уже не справится. Ни я, ни другие я́ги, ни царевны, ни сам Лес.

Обыда опустилась на лавку у стены. Из-за забора свесил чёрную голову конь Тёмной Ночи. Яга потрепала его по загривку, огладила ладонью ноздри. Конь всхрапнул; Обыда, закрыв глаза, молвила:

– Но и это не самое страшное. Керемету однажды конец придёт. Сколько бед бы он наделал до этого – неизвестно, но пришёл бы ему конец, ведь смертен Керемет вне Хтони. А вот я бы другую ученицу не смогла взять – потому что ты бы по своей воле ушла, презрела бы цепь. Одно глухое звено – и всему конец.

Голос её становился тише, Ярина едва разбирала. Вскоре яга забормотала что-то совсем уж несусветное, вскинула голову, и вместо глаз блеснули бельма. Ярина вскрикнула, и Обыда тотчас пришла в себя, поднялась, взяла её за плечи, повела в избу. Переодела в сухое, напоила отваром чемерицы и купальницы. Подарок Кереметов выпал из-за пазухи, закатился под лавку. Обыда не заметила, Ярина не услышала. Уснула как мёртвая, а проснувшись, увидела на белоснежной подушке сероватые пряди. Глянула в спокойную, студёную воду в кадке – косы стали пепельные, как морозы в пасмурный день.

* * *

– Излом да вывих, – вздохнула Обыда неделей позже, перебирая каменные огоньки. Зазвенели, подхватив её голос, бутыльки с травами, вздрогнула изба. – Излом да вывих. Каменные цветы, видать, совсем слабые пошли. Зря, выходит, в Хтонь ходили… Зря только душенька в пятки убегала. Как была Яринка слабенькая, так и осталась.

Кощей, скрипя плащом, поднялся, обошёл стол, наклонился на скрючившейся Обыдой.

– Поди, выправится с годами?

– Давай, давай, – сердито пробормотала она. – Утешай. Тебе-то что. У тебя-то над душой Лес не стоит, не дышит. Ты-то и без яблока через сто годков не помрёшь! Тебе-то над преемниками не трястись!

– А что, поменялась бы со мной? – спросил Бессмертный, хоть и видел, что не в том настроении Обыда, чтобы смеяться. А всё-таки – вдруг ободрится.

Разозлилась. Ободрилась. Сдвинула брови, распрямила спину, стала похожа на себя прежнюю век назад. Отстранённо улыбнулась:

– Ладно. Кому что дано, кому что суждено.

Посидела, раскуривая смородиновую трубку. Пожевала дымный черенок. Задумчиво произнесла:

– Крепко в ней борется человеческое с Пламенем, сердце с Даром. А теперь, как сердце в лапах Кереметовых побывало, – тем более. – Глянула холодно, спокойно. Добавила: – Раз так цветы не помогают, в отваре, – остаётся только прямо к сердцу приложить.

* * *

Стелились вдоль тропинки дымные гроздья, неслышно ступали позади призрачные волки и скакуны. Ярина шагала, глядя под ноги. Изредка поднимала голову, силясь разглядеть солнце, но сквозь марево пробивалась только жидкая хлябь.

– И люди, и нелюди об этом знают, – говорила Обыда, отводя ветви и раскидывая посохом клочья тумана. – Кто верит, кто не верит. Кто-то Даром называет, кто-то – Силой и Словом. А мы, яги, Пламенем зовём. Лиловым и Белым, кому какое досталось. И если досталось оно не с рождения, плохо может прийтись, – вот как тебе.

Ярина наклонилась над кустом ежевики, сорвала сухую тёмную ягоду. Поднесла на раскрытой ладони к лицу.

– Вот так?

– Вот так. Силы в ягоде ещё видимо-невидимо, а кожура съёжилась, осень сок вытянула.

– И что делать?

– Ягоде не поможешь. А вот ягу оставлять с таким недугом – плохая затея. Мы с тобой, глазастая, идём на туманную тропку. Там дух и тело встречаются лицом к лицу. Они поладят – и прочее наладится.

Ярина сжала ежевику в ладони; выкатилась круглая капля, густая, вязкая.

– А если не поладят?

– Поладят. – Обыда взяла её за руку, испачкалась в ягодной крови. Глянула сверху вниз. – В Хтони не боялась, с Кереметом разговаривала, а туманной тропинки испугалась?

Ярина промолчала. Качнула головой. Кивнула.

– Вот и ӟеч, – откликнулась Обыда, но откликнулась отрешённо, будто сама загляделась на небесный туман. – Вот и ӟеч. Только, Яринка, я с тобой не смогу дальше оврага пойти. Одна… пойдёшь?

Сердце сжалось в комок. Вспомнила Обыда, как сама стояла у края оврага, всматривалась в лиловые струи на дне. Боялась выпустить руку наставницы, боялась, плакала, до тех пор боялась, пока Остромира сама не выдернула ладонь и не скрылась за стволами, оставив её на краю обрыва. А Ярина кивнула, не поднимая глаз. Окуренная смородиновым дымом, ступала она неуверенно, мягко.

Плечи свело и руки. Пересиливая себя, шагала Обыда, вела по туманной тропе Ярину. Остановилась, только когда показался впереди заросший татарником и шиповником овражный склон. Помедлила мгновенье, открыла рот объяснить, что дальше, – и тут же в овраге взметнулось пламя.

«Не успела. Не успела!»

– Ярина! Ничего не бойся! Иди на пламя, только вперёд иди, ничего не бойся! И придёшь домой.

На онемевших ногах, с тяжёлым сердцем, не оглядываясь, бросилась Обыда назад по туманной тропке. Не выдержала, обернулась у самого поворота на знакомые лесные дорожки. Ученица стояла перед лиловой стеной не шевелясь, – тонкая чёрточка, иголочка среди пламени.

* * *

Ярина замерла у самого краешка, удивляясь, как пламя не обжигает. Ветер теребил сарафан, искры кололи голые ноги, щекотали лицо. Ярина потянулась к лиловым лентам, тронула их, как шёлк, гадая, что дальше. Не было ни страха, ни любопытства.

Переступила с ноги на ногу, вздохнула про себя: холодно, поскорей бы домой. Корке обещала сахарную маковую голову – если не испечь, обидится. Но и Обыда обидится, если назад повернуть, к избе. Она сказала – вперёд, вперёд, и придёшь домой. Но как изба окажется впереди, если она сзади?

Стоило об этом подумать, как пламя разошлось, и узкая стёжка, присыпанная осенним светом, потянула за собой над оврагом, как колдовской клубочек. Ярина сделала шаг, и огонь разошёлся шире. Сделала ещё – и пламя сомкнулось за спиной. Впереди расступался лес, и деревья в нём были до самого неба, макушкой чиркали звёзды, а травы росли до плеч, белёсые в лунном блеске. Ярина втянула запах, удивительный, незнакомый – ягод каких, что ли? – и осторожно пошла вперёд, будто по болоту, как учил Вумурт: легонько ступай; проверяй сначала, потом наваливайся. Легонько, как пёрышко.

Из-за стволов выглядывали звери, и были это не медведи, не зайцы с Ближних полян, не коровы, не козы с Обыдовых выпасов, не дымные волки, не кони Утра, Ночи и Дня. Незнакомые звери. Молчаливые. Чужие.

Крупная птица задела перьями щёку, устроилась на плече. Ярина покачнулась под тяжестью, но не упала, так и шла дальше, клонясь на один бок, чувствуя, как когти царапают кожу. Ничего не бойся, сказала Обыда. Ничего не бойся.

Тропа делалась всё мягче, всё выше становились деревья, и наконец Ярина вышла на поляну. Там плясал костёр, какого она никогда не видела – ни на дворе у Обыды, ни в воршудах. Немного походил на тот, где русалки на новую луну жгли папоротник, обращаясь в эхо и в птиц. А больше всего напоминал цветок: с лепестками, со стеблями, с нежными листьями – крохотными, отрывавшимися, улетавшими в небо.

Ярина несмело подошла ближе. Едва ступила в круг света от цветка-костра – тяжесть на плече растаяла; маленькая птичка вспорхнула и нырнула в огонь. Брызнули искры, Ярина ахнула. Где-то далеко, по ту сторону Леса и света, ахнула Обыда.

– Остромира, помоги девочке! Не сдюжит сама!

Ярина огляделась, робко кивнула теням и тварям между деревьев: среди первых уроков яги было – уважай Лес, всякую пичугу уважай, всякую песчинку приветствуй. Не зная, что делать, чего ждать, потянулась на тепло костра. Он грел, но не жёг. Ярина удивлённо поднесла руки ближе – ласково, мягко закололо пальцы, будто и не огонь вовсе, а подогретая колодезная вода с запахами лютиков, дёгтя, лебеды. Ярина придвинулась ещё ближе, щурясь на золотистый костёр. Огонь-цветок один за другим разворачивал бархатные лепестки: с белой прожилкой, с лиловой, с чёрной каймой, с золотой сердцевиной. Не трещал – пел. Не жёг – звал. Ярина осмелела и шагнула прямо в пламя.

– Здравствуй, глазастая, – вышла навстречу из огня сгорбленная старуха, черноглазая, незнакомая. Вышла, распрямилась, сбросив годы, глянула остро – насквозь прожгла. Вытянула руку и положила Ярине на плечо. – Айда, раз пришла.

Ярина беспомощно оглянулась на мрак леса. Твари меж стволов зашипели, подбадривая. Ветерок донёс:

– Иди, глазастая моя, шагай за ней следом…

Чужая яга подтолкнула её в спину, повела за собой в огонь.

Велик ли был костёр – а до середины идти пришлось не миг, не два. Но ни жарче не становилось, ни холоднее, только сердце билось всё чаще. Ярина и сама не знала, чего боялась. Огня не боялась, леса незнакомого не боялась. Старухи этой черноглазой побаивалась, но Обыда ведь сказала: иди, шагай за ней следом. Ярина шла, шла так долго, что обо всём уже позабыла, и только усталость тянула вниз, к тёплой земле, смыкала веки. От дыма слипались ресницы, и казалось: если ляжет сейчас – уснёт, так сладко уснёт, как никогда не засыпала. Но чужая яга обернулась, качнула головой:

– Не время дремать. Пришли почти. Готовься.

Ярина распахнула глаза, стряхивая дрёму; хотела получше разглядеть свою провожатую, но в это мгновенье полыхнуло пламя-цветок. Закрыло всё небо, ослепило белизной, взметнуло сноп пепла… и опало. Ярина осталась одна среди пепельного круга, в темноте, и ни трав не было, ни звёзд, ни ветра. Только маленькая птичка пела, пела всё громче. «Малиновка», – узнала Ярина. Улыбнулась, вытянула на щебет руки, почувствовала, как задели ладонь мелкие коготки. А потом полоснуло по горлу, воткнулось острое, пошло ниже, крепче, вгрызаясь в грудь, хлынула кровь. Ярина закричала, заметалась, но тяжёлые руки на плечах держали крепко, цепко, ни качнуться, ни увернуться. Перед глазами распускались громадные цветы, алые, жаркие, жгло меж рёбер. Ярина ощетинилась, накалила воздух, силясь вырваться, сбросить чужие руки.

– Ишь ведь сильная! – удивлённо донеслось сверху. – Молодец Обыда. Хороша будет новая яга.

Ярина рванулась снова, заплакала от бессилия, от боли, оледенившей сердце, заковавшей грудь в горячую клетку. В ушах зазвенело, будто что-то рвалось внутри. Сквозь звон, сквозь крик пробилось пение птички, медное, еловое, и лёд вскрылся, как весной на могучей Калмыши, и в дыру в груди ворвался ветер. Одна рука отпустила плечо, нырнула под рёбра. Вытащила сердце. Ярина закричала, как никогда не кричала, а потом осела, сникла, и только всё те же руки – одна сухая, цепкая, другая скользкая, окровавленная – держали её за плечи, не давали упасть. Снова завыл в пустоте ветер. Птичка, звонко тренькнув, юркнула сквозняком внутрь, упала камешком и притихла. Тогда уж чужие руки коснулись груди, сращивая рёбра, кожу, возвращая на место плоть и кровь. Хлопнули по спине.

– Возвращайся, будущая яга. Лес ждёт.

Отпустили. И Ярина полетела, полетела спиной назад, в омут, в звёзды, в страшную усталость, сквозь высокие рощи в знакомый Лес, в руки Обыды. Ничего не помнила: ни как домчал её Ночь Тёмная до избы, ни как Обыда обмывала-отпаивала полынным отваром, ни как уложила на печку, укрыла тремя одеялами, зажгла берёзовые свечи, клюквенные лучины.

Пробился только едва-едва сквозь дурман шёпот:

– Спи, спи, набирайся сил. Спи да спи сладко. Лес и царевны с тобой, глазастая…

Тихо-тихо, сухо, мерно, как ходики, тренькала в груди птичка.

* * *

– Вот, значит, как, – задумчиво произнёс Кощей, усаживаясь за стол. – Ранёхонько.

– Ранёхонько, – согласилась Обыда, одним глазом посматривая на гостя, другим – в оплетённое ветками стёклышко, в котором отражалась бредущая по лесу Ярина.

– Но помогло хоть?

– А то сам не видишь? Всё, никакая хворь теперь не берёт. С утра до ночи по лесу босая бегает. По хозяйству помогает. Коня у Дня Красного объездила. – Обыда оглянулась; понизив голос, добавила: – Вчера богинка та опять приползала. Я её выгнала, конечно, но всё крыльцо в слизи осталось. Ярина обеими ногами вляпалась – и хоть бы хны! А ведь сам знаешь, слизь у богинок ядовитая, хворая. В общем, такой прыти набралась девка, что радоваться бы и радоваться.

– Так что не радуешься? – вглядываясь в цветастый луг под босыми ногами Ярины, спросил Кощей.

– Косы темнеть начали. Как бы не опоздать… Да и у меня все силы вытянуло, пока я её иными дорожками водила. – Обыда пригорюнилась, вздохнула, упёрлась щекой в кулак. – Но не это самое плохое, Кощей. Не это.

Где-то во дворе булькнул, нырнув в колодец, Вумурт. Обыда и бровью не повела, глядела стеклянными глазами на сундучок, в котором Ярина хранила свои вещички да сокровища.

– Плохое самое, что не хочет она ягой быть. Керемету увести себя из Лесу не дала, но ягой быть всё равно не хочет. И напугала её эта птица проклятая черепами своими. Он ведь наговорил ей, всё рассказал про яг, про главную, про наш век. А она то ли не поняла ещё, то ли заперлась и не спрашивает ничего.

– Так загляни в мысли-то к ней, – предложил Кощей, постукивая по столу пальцами. – Сразу узнаешь. И самой проще станет.

– Сам попробуй загляни, – грустно и раздражённо отозвалась Обыда. – Такая стена, что Синему сосняку не снилось.

– Ишь ты, – хмыкнул Кощей. – С первого взгляда и не скажешь, что мысли на замке умеет держать.

– Да и со второго не скажешь, и с третьего, – проворчала Обыда, вертя стёклышко на свету, выглядывая, что за осенние ягоды складывает в корзину Ярина.

– А с чего ты решила, что она ягой становиться не хочет? Испугалась – так мало ли. В Лесу что ни шаг, то в первый раз пугаешься.

– Душой она не хочет, Кощеюшка. Керемет её сердце в руках подержал – она и почувствовала, что это такое. Это тут, в Лесу я спокойная да ласковая…

Кощей хмыкнул.

– …а ведь другое у меня внутри, и нутро другое, и работа-то настоящая – чёрная, грязная. И Ярине то же предстоит. А она не хочет.

– А ты поговори с ней начистоту, – посоветовал Кощей, запахивая плащ. – Расскажи, как есть, расскажи, что впереди. Чем сказки от Керемета слушать, лучше уж из первых рук, без всяких утаек.

– Расскажу – а она сбежит! – вырвалось у Обыды. Прижала ладонь ко рту, сама испугавшись сказанного. – Уйдёт… И Лес ведь её выпустит, Ярина уж найдёт, как уговорить, коли с русалками, с птенцами, с ивняком поладила…

– Что ж тогда, всё в страхе жить? До каких пор? Сколько ещё скрывать от неё станешь, таить? Прошлое спрятать ты сможешь. Будущее сможешь. А и то и другое запереть – хватит ли сил, Обыдушка?

– А ты помоги, – вдруг спокойно велела Обыда. – Помоги, Кощей.

– Чего? Где это видано, чтоб Кощей…

– Как друга прошу, помоги, – властно оборвала Обыда, и потянуло холодом. – Как друг не поможешь – как слуге прикажу.

В глазах Бессмертного сверкнули угольки. Поднялись костлявые руки – и упали.

Глава 9. Сердце-птица

Ярина вернулась с полной корзинкой цветов и грибов. Набрала и ягод, поздних, крупных, в самом сладком соку, – предвестников зимы, с белой оторочкой по хрупким листьям.

– Устала, поди? Егозой с самого утра по лесу скакала.

– Куда там, – хмуро улыбнулась Ярина. – Сейчас ополоснусь только, мяты выпью, и за шитьё. Ты мне обещала холст настоящий дать. Сегодня. – Поглядела исподлобья, с нажимом повторила: – Сегодня!

– Обещала так обещала, – не стала спорить Обыда. Про себя подумала: чем крепче умотается девчонка, тем проще им с Кощеем будет задуманное сделать. – Дам. Только вот дело у меня ещё для тебя, не в службу, а в дружбу. Сходила бы ты к Кощею Батьковичу, отнесла бы горсть огоньков каменных. Нам с тобой за глаза на век вперёд хватит. А ему кости свои подлечить пригодится.

– А чего ж он не взял, когда заходил? – удивилась Ярина.

– А ты откуда знаешь, что заходил? – опешила Обыда, у которой вестовых ниточек, путаных травинок, туманных облаков навешено было у ворот столько, что никто издалека не разглядит, что на дворе творится.

– Избушка сказала, – пожала плечами Ярина. Ласково похлопала по брёвнам, сколупнула мошку. Изба заухала, заурчала, как довольный кот.

– Совсем тебя признала, – кивнула Обыда. Помолчала. Мрачно произнесла: – Не хочется. Правду говорю, не хочется. Но что делать?

– Чего тебе не хочется? – спросила Ярина.

– К Кощею тебя посылать в потёмках, глазастая. Но, вишь, ноют у него кости, на погоду, видать, разладился. Снега́ впереди большие, Ярина. А с утра ещё ни облачка не было, будто на небе лето застряло. Так что, сбегаешь?

– Чего бегать. Я коня у Ночи попрошу и обернусь мигом.

– Конь Ночи тебя вынесет в Дальний лес, выбираться полвека будешь, – фыркнула Обыда. – Пешком давай. Нечего лишний раз со всадниками якшаться. Нашла себе друзей!

Думала, Ярина начнёт спорить, упрямиться. А она вздохнула только:

– Других-то никого нет. С кем ещё?

И вправду: с кем? Все Обыдовы девочки от одиночества страдали. Нет в Лесу детей, у домовых младенцы и те стариками по душе рождаются. Русалки глупые да ветреные; к птенцам своим ни Сирин, ни Гамаюн надолго не подпустят, да и какие с ними игры, с птенцами? С прочим Лесным народом ещё рано Ярину знакомить, прежде нужно с воршудами потолковать. Вот и выходит, что всадники – едва не единственные, с кем поболтать доводится.

– Нос не вешай, глазастая. Ещё подрастёшь с пёрышко – поедем с тобой по Полянам, уж там найдёшь, с кем дружбу завести. Ну и Кощей всегда с тобой побалакать рад. Очень ты ему приглянулась, говорит, мол, ловкая, да трудолюбивая, да ласковая, да хитрая. Что ещё яге надо?

– Яге, может, и ничего, – рассеянно ответила Ярина. Встряхнулась, кивнула на короб: – Это ты Кощею приготовила? Давай, схожу отнесу.

– И то ладно, – кивнула Обыда, терзаясь смутным беспокойством: уж больно смирной, больно покладистой выглядела Ярина. Оно, может, и к лучшему. Может, и колдовство Кощеево крепче сработает. А всё же…

– Перепечи к чаю поставить или пирог яблочный? – крикнула вслед Обыда.

– Пиро-ог, – донеслось от околицы. Мелькнула за оградой косынка и исчезла среди стволов. Заволокло туманом. След простыл.

Обыда постояла на пороге, глядя в лес. Вернулась в избу, взяла со стола стёклышко. Подула на него, повела пальцем, вычерчивая извилистую дорожку по запотевшей глади. Тут затёрла, там загородку поставила, здесь тропу завернула в тупик. Долго Ярина промается в лесу. Пока добежит к Кощею – запыхается, из сил выбьется, уже не до того будет, чтобы прислушиваться да странности подмечать.

* * *

– Кощей! – крикнула Яра с порога отчаянно, звонко. – Помоги!

Оглянулся Бессмертный, посмотрел будущей яге в глаза – огромные, будто блюдца, и в каждом осенние звёзды отражаются. Нутром почуял, пустотой под рёбрами, что за века стала чутче чёрствого сердца: знает. Всё поняла девочка. Подняться бы не торопясь, сказать степенно: «Чего как заполошная[48] кличешь?» Вместо этого вскочил, протянул руки, щурясь от ворвавшихся волн тепла – крепких, колючих:

– Что стряслось, Ярочка?

– Не хочу становиться ягой, Кощей. Не хочу! А Обыда… заставит! Что делать?

Яростные слёзы срывало ветром – на пороге каменного дворца-пещеры ветры гуляли стальные, сердитые. Кощей приобнял Ярину за плечи, завёл внутрь, подтолкнул к столу. Та ослабла за долгий путь, едва держалась. Опёрлась о лавку.

– И уйти не могу. Обыда ученицу больше не сможет взять, если я сама уйду…

– Не сможет, – кивнул Кощей, ласково гладя Яру по волосам. – Косы-то какие у тебя стали долгие, тёмные. Мудрости всё же набралась.

– Это не от мудрости, – всхлипнула она. – Не обманывай уж хоть ты. Обыда сказала, от венка это. От венка, который Керемет дал. Так и будут теперь темнеть, пока не станут как угли. А я не хочу! Не хочу ягой быть, не хочу за чёрную дверь ходить, не хочу между Лесом и Хтонью, вечно на перепутье! Тем более не хочу, чтобы во мне чужие поселились… те, прежние яги… Что мне делать?

Кощей тяжело вздохнул; стукнулись и разошлись рёбра, полыхнуло в глазницах. Похлопал Ярину по спине:

– Поднимись, милая. Тебе скоро в Лесу равных не будет, а ты, гляди, перед Кощеем чуть не на колени встала. Засмеют другие я́ги.

– Много их? – прошептала Ярина.

– Да уж сотня сотен наберётся, – ответил Кощей, жалея, что не соврать этой девочке, когда из её глаз весь Лес на тебя глядит.

– И как же я буду… Кощей… Нет! Нет!

– Тише, тише, услышит ещё. У яги в Лесу везде уши, – сказал Бессмертный. – Успокойся, послушай меня, Ярочка. Я красиво говорить не искусник, скажу, как знаю. Вот какое дело: не хочешь ты, потому что боишься. И нет ничего в этом стыдного – бояться. Ни одна яга, поди, следующей бы стать не захотела, если бы знала, что впереди. А ведь должен кто-то: Лес и Хтонь связывать, Равновесие беречь. Поэтому забота яги, чтобы ученица раньше времени ни о чём лишнем не проведала. А за тобой Обыда не уследила. Но, может, оно и к лучшему? Ты теперь не только про будущее знаешь, но и про то, что станет, если уйдёшь из Лесу. Выбор у тебя небольшой, а всё-таки есть.

– Неужели, если уйду, правда не найдёт другую? – уткнувшись в Кощеев плащ, спросила Ярина. – Поди, пугает?..

– Не найдёт, – тихо произнёс Кощей. – Пламя не перейдёт. Уйдёшь из Лесу – унесёшь с собой. Оно уже никуда от тебя не денется. И ты от него не спрячешься и его не спрячешь. Обыда ведь тебя ко мне послала, чтобы я помог твою память укрыть. Сама она не может уже. Память на прошлое заперла, и то изо всех щелей лезет. А на будущее совсем сил не хватает.

– И что? Укроешь?

Кощей отнял ладонь от её спины, поднял над косами. Ярина притихла. Ни силой от неё не веяло в тот миг, ни Пламенем – испуганная девчонка, придавленная знанием, да таким, будто Лес на неё рухнул.

«Да и передо мной выбор непростой: настоящей яге помочь или будущей».

– Нет.

– Что тогда? – тихо-тихо спросила Ярина.

– Три пути у тебя, Ярочка. Первый – взять да уйти из Леса, зажить, как самые обычные люди живут. Второй – уйти из Леса, навеки. Позабыть, что тебе суждено ягой стать, позабыть обо всём колдовстве здешнем, обо всём, чему тебя Обыда учила, пока не поздно. Тогда уж совсем не твоя забота, что дальше будет.

– А третий?

– А третий – самой пожелать забыть, что узнала, и прошлое не стараться вспомнить. Жить, как тебе раньше в Лесу жилось, под крылом у Обыды. Сильной ведьмой растёшь, Ярина, в одиночку такую силу не вытянуть, без наставницы никак.

– Пускай бы… Пускай, – ответила Ярина, не поднимая глаз. – Но зачем она прошлое от меня прячет? Что такого, если бы я знала, как в Лес попала, что раньше было?

– Может, боится, что обратно тебе захочется, – вздохнул Кощей. – Боится, что людская жизнь слаще ягова бытия покажется.

– Так оно и есть… наверно, – пробормотала Ярина. Опёрлась о Кощеевы колени, вскинула голову, быстро заговорила: – Оно ведь приходит… Во сне видится. Бывает, в лесу мерещится. Я раньше думала, это ́Ягпери́[49] шалит, Лудмурт шутит. А потом, после Хтони, после Керемета, поняла: это из прошлого всё. Что-то… как сон, только наяву. – Ярина умолкла; прижала ладони к лицу, с тоской протянула: – Моё… Моё, понимаешь? Близко, близко совсем, а не взять! Было оно… и могло бы быть! И так просторно всё, столько солнца, так светло, так ясно… Так в избе никогда не бывает, Кощей…

Уронила руки. Замолчала. Кощей осторожно взял её ладони в свои, остудил дыханием.

– Ярочка… Так, может, и вправду лучше забыть всё? Отсечь, чтобы не травить душу?

Ярина долго не отвечала – так долго, что Кощей рискнул, поймал краешком её мысли.

…Глядела Яринка на его плащ – тёмно-синий, почти чёрный. Пахло от него сосной и можжевельником, и так это походило на розмарин в Золотом саду…

«В саду они память людскую хранят, розмарином проращивают». Если бы не нужна была память, если бы лишней она была человеку – зачем бы царевны её хранили? Выходит, важно это, нужно зачем-то. А Обыда даже крошек её лишить хочет. Что там было, в прошлом? Вдруг что-то такое было, что всю жизнь поменяло бы?.. Хочу, хочу знать!..

– Ярочка, – сглотнув, окликнул Кощей.

Ярина подняла голову. И сказала вдруг холодно, незнакомо:

– Нет уж. Не твоё это и не Обыды. Это – моё. Мне решать, как быть.

– А всё ж таки, коли мешает…

– Вот коли помешает, тогда и разберусь. А ты, если надо, поможешь, – бросила будущая яга, и было в этом больше приказа, чем вопроса. Поднялась, вынула из складок платья коробок. – Вот. Каменный огонь. Обыда тебе велела передать, чтоб кости не скрипели.

Кощей засмеялся сухо, невесело.

– Но я тебя сама лучше вылечу, если и вправду ноет. А заодно о разговоре нашем забыть помогу. Хочешь? А то ведь яга узнает – задаст жару.

Впервые с похода в Хтонь заметил Кощей Яринину улыбку. Заметил, как подросла, вытянулась ученица Обыды, и глубоко-глубоко только проглядывает из потемневших глаз, из-за острых скул прежняя девчонка, выкатившаяся на кладбище из кустов.

А Ярина всё стояла с протянутой рукой, держала короб.

– Берёшь?

Всего на миг Кощей коснулся её тёплых, мягких пальцев, вскользь, – но и боль сняло, и светло стало в голове, светло и пусто, зашумел лес. Посмотрел вслед Ярине – та спрыгнула со ступеней, помахала рукой. Чего приходила?

– Чего приходила-то? – крикнул он вслед.

– Привет передать об Обыды, – засмеялась Ярина и пошла по тропе прямо, на горевший в чаще огонёк.

Кощей закрыл глаза, пощупал ядрышко внутри, подёргал запор. Крепкий поставила, но ловкий: Обыда просто так не заметит, только если искать начнёт. А с чего ей искать? Для неё Ярина всё ещё девочка. За страхом не оставить хоть какую-нибудь преемницу забыла страх эту потерять.

* * *

Ветер гнал тяжёлые, зимние уже тучи. Последнее золото поздней листвы и солнца билось об них, отражаясь, осыпалось на землю цветными грибными дождями, будто осень на прощанье аукнула, решила показать сладкие свои запахи, тёплые свои краски.

Ярина медленно шла через лес, опустив голову. Усталая после кропотливого колдовства, замёрзшая в пещере Кощея, шагала она по яблоневой листве, по еловой хвое, по каштановой скорлупе, а в ушах тонко звенело веретено. Впереди уже виделись просветы опушки, уже предзимняя тропа указывала на избу. На избу, а в избе свет, а в избе тепло. А в избе – Обыда. И правду говорящая, и колдовство своё творящая, и утаек полная. Как ей верить?..

Весь лес поплыл, плавно закатился набок вслед за солнцем. Ярина сглотнула, запрокинула голову к небу. Махнула рукой, и тучи разошлись, засветило малиновое солнце. И тотчас зарядил дождь сквозь прозрачный воздух.

– На дождь не смотри, дождь слёзы зовёт, – говаривала яга.

Ярина зажмурилась изо всех сил, отгоняя печаль и горечь. Захотелось прислониться к чему-то – к тёплой печи, к верному плечу. Она прижалась к берёзе, втянула тихий осенний воздух и негромко, удивлённо даже, позвала:

– Помоги… Помоги разобраться.

Сквозь ветви, сквозь паутинные нити прорвался свежий ветер, вестник зимы. Раздул рукава, растрепал косы, подхватил и, словно лёгкую щепку, понёс вверх, к кронам и выше, почти под свинцовые облака. Ярина распахнула глаза. Хотела закричать, но ветер не давал: бил в лицо, срывал с губ крик и тут же уносил далеко, далеко, туда, где он сплетался с птичьим звоном, с песнями леса. Срывал с губ…

С губ ли?

Ярина с клёкотом, с ликующим свистом взмахнула крыльями и соколом помчалась меж туч. Навстречу из шапок сосен вылетела маленькая сова. Поравнявшись с Яриной, несколько раз каркнула, ухнула, увлекая за собой.

– Обыда? – забыв от неожиданности и ветра все тревоги, воскликнула Ярина. Вышел клёкот и свист, но сова поняла, обернулась, озорно вычертила в воздухе не то змею, не то звезду. И устремилась вперёд юркой, вёрткой точечкой.

Ярина взмахнула крыльями, ловя ветер. Огляделась, вбирая иную картину, иные запахи. Мир с высоты был совсем другим, и воздух держал крепче ветвей, крепче почвы. Впереди сияла река, вилась меж деревьев, как путь от неба до неба, уводила, звала. Снежные цветы опускались с туч, осенние цветы тянулись из-под корней. Зелень елей, краснота сосен, желтизна дубовых ветвей, синева вязов – всё смешалось, слилось в сплошной ковёр под крыльями, а река отражала небо, и ухала впереди крохотная сова…

Ни в ступе такого не было, ни – пришло из будущего приветом, мимолётным чувством – на спине чёрного коня. Бесконечная удаль, широта и свобода. Казалось, до звёзд долететь можно!

Все мысли выдуло из головы встречным гулом. Лес кружился внизу, расстилался, раскрывал тайные поляны, колдовские тропы, норы, овраги, травы. Мелькали воршуды помельче, покрупнее: соломенные крыши, деревянные коньки, огоньки, околицы, хороводы. Без звука рвалась синь неба, наполнялась чернилами ночи, брызгавшими в закат. Солнце летело навстречу, ложилось на землю красным шаром, полыхая, золотя дремучие деревни. И пахло свежо и сладко, маревом и морошкой, и казалось, что сердце птичье разрослось, заняло всё тело, и только и есть в мире, что сердце, ветер и небо.

Пока не село солнце, пока не вытянулись тени и не упала на лес тьма, кружили сова и сокол, яростно метались меж туч. Наконец сова подрезала сокола, махнула, принялась снижаться. Сокол, прощаясь с небом, взвился, вкрутился в облака, взмыв к самым звёздам, крупным, лунными бусинами расшитым. Сквозь волчий вой, сквозь песни ночных пичуг вернулся к земле. Следом за совой широкими кругами пошёл к незнакомой поляне.

Приземлившись, сова обернулась Обыдой, сокол – Яриной.

– Что, понравилось? – запыхавшись, спросила яга.

– Понравилось, – выдохнула Ярина, сверкая глазами. – Почему так вышло? Я не думала ничего такого, не колдовала…

– Время пришло. У каждой яги своя птица. Я, волею Инмара, маленькая сова. Ты, ишь, сокол! Есть места, куда ни ногами не дойдёшь, ни в ступе не долетишь. Такие моря есть, за которые только на крыльях… Для того и птицы. Но помни, Яринка, птахи – светлые твари, пред очами Инмара летают, на его берёзе гнёзда вьют. Если замыслила птицей обернуться – только тогда получится, когда ничего дурного не будет на сердце.

«А сейчас?» – хотела спросить Ярина.

– А сейчас печалью смыло всю ложь, – грустно произнесла Обыда. – Не веришь ты мне, глазастая. Не веришь. Разве так я́ги растут? Но тут уж ничего не поделаешь.

Ярина опустила голову. Слово встало в горле, не выпустишь.

– Подставь ладонь, – со вздохом велела яга. Вся она разрумянилась, выпрямилась, словно светилась изнутри. – Подставь, глазастая, не бойся.

Ярина сделала шаг, вытянула руку. Обыда вложила в ладонь твёрдое стальное пёрышко.

– Теперь, глазастая, когда захочешь, сможешь соколом обращаться. Но только со светлой мыслью.

Ярина сжала подарок; пёрышко кольнуло ладонь. Яга подошла к ней, взяла за подбородок, заглянула в глаза пронзительными своими изумрудными огнями.

– Ты об этом половины не вспомнишь, глазастая. О полёте этом. О дне этом. Что надо, забудешь. Что надо, запомнишь. А крепче всего запомни вот что: подставляя ладонь, не бойся. Правой можешь оттолкнуть, а левую подставь. Потому что, если отрекутся друг от друга я́ги, порвётся цепь.

Обыда вздохнула, отвела взгляд.

– А теперь забывай. Забывай, что не надо. Про пёрышко подумаешь, что в лесу нашла. Про сокола – что Инмар одарил к четырнадцатой зиме. А больше и не вспомнишь ничего, не надо. Лети к той берёзе, у которой птахой обернулась, обращайся в человечье обличье да возвращайся домой, ко мне домой, глазастая.

Глава 10. Изнанка

Я не хочу быть ягой, Обыда.

Я не хочу этой доли тёмной.

Я не хочу быть во тьме забытой,

В тёмном безвременье прошлых комнат.

Я не хочу быть одной, Обыда,

Тенью в цепочке твоих горлиц.

Я не хочу быть во тьме забытой,

В тёмном безвременье чёрных горниц!

Ярина вошла в избу, выжимая косы, стряхнула с пальцев капли – барбарисовые бусы. Вошла, ни о чём не думая, вместо памяти – яблоневое облако. Вошла – и встала, притихшая, зачарованная белизной.

Как лунный блеск, как осень под первым снегом, как иней на серебре. Белее, чем грива коня, что носил на себе Утро Ясное. Белее, чем прядь на виске Обыды.

Полотно, не тронутое ни иглой, ни рукой.

– Что? Пошьёшь? – усмехнулась яга.

Ярина встала на колени, склонилась к полотну, как к водам Калмыши. Только эта гладь так просто не отразит. На этой сам решаешь, что отразится.

– Что вышить? – не своим голосом спросила Ярина.

– А что сама хочешь, то и шей. Хочешь – отворот, хочешь – оберег, хочешь – Сердце Леса.

Ярина поднялась; её бил озноб. На неверных ногах подошла к корыту, опустила руки по локоть в первый снег, собранный для неё Обыдой.

– Может, чаю выпьешь, согреешься? – предложила та. Хотела подойти, положить руку на плечо – и сама не поняла, отчего не подошла; наоборот, отступила, отодвинулась в тень. Ярина только головой покачала: не тревожь. Не твоё дело. Не твоё время…

Обыда ещё дальше отступила, в самый угол, вспоминая, как сама в первый раз пропускала сквозь пальцы тончайший выбеленный лён, настоящий холст, тот, на котором ни узелка нельзя спутать, ни стежка криво положить. Такой, вышитое на котором явью окажется. Воду в лохани подогреть – одно. Юными листьями выстелить зимнюю дорожку – одно. Совой обернуться, соколом, малиновкой – одно. Вышить, оживить то, чего не было никогда, – другое.

– К какой нитке рука потянется, ту и бери, – прошептала Обыда, хоть и знала, что под руку мастерице говорить – последнее дело. Одёрнула себя: да какая Яринка мастерица-то? Девчонка. В первый раз шьёт. Но раз дожила до этого времени, цела осталась, в уме, в силе, значит, крупица точно есть, крупица, искорка…

А Ярина, будто нарочно, вместо того чтобы запустить руку в корзину с клубками да вынуть первый попавшийся, нагнулась, долго смотрела – не трогала, но глазами прожигала цветные мотки. Перебирала придирчиво. Наконец взяла сизую нитку, голубево крыло, шёлковую тучу. Вдела в иглу, скрутила узел – легко, скользяще, Обыда и заметить не успела, как затянулся, – такой крохотный, смелый.

Ярина тронула холст самым остриём, не нажала даже – едва подтолкнула. Ласково положила палец на тупой конец иглы – та и нырнула в лён, в тонкие нити, в невидимое кружево, на изнанку бытия. Ловко, прямо, с силой, с ровным натягом, недрожащей рукой принялась вышивать Ярина. Стежок ложился на стежок, за стенами избы сгущались тучи, билось сквозь них солнце, и День Красный задержался у окна, позабыв уступить место Ночи, заглядевшись на Яринину работу.

Наконец перестало давить на грудь, и Обыда выбралась из угла. На миг увидела белое сияние, исходившее от молодых рук. И захотелось, со страшной властью захотелось броситься вперёд, отнять, вырвать, самой вышить так же чисто, так же не тронуто ни Пламенем, ни вином, ни тьмой, ни кровью.

…Перевалило за полночь. Обыда поставила на стол чашку брусничного отвара, положила кусок хлеба. Ярина обернулась на глухой стук глины о дерево и будто проснулась: протёрла глаза, зевнула, отложила иглу. С удивлением посмотрела на семь зажжённых лучин, на темень за стёклами, на лицо Тёмной Ночи, что стоял под окном.

Спросила негромко:

– Чего он смотрит?

Погладила вышивку на коленях – бережно, как спящую птицу, – глотнула из чашки, а потом ополовинила враз, жадно откусила хлеб.

– Загляделся. Едва День выгнал, чтоб на твою работу полюбоваться.

– Нечем пока любоваться, – ответила Ярина, допивая. – Ещё можно? Совсем в горле пересохло.

– И в пальцах колет, и голову кружит, – закивала Обыда. – Известное дело. Кто же так делает, кто разом столько работы воротит? На, пей…

Пока Ярина опустошала вторую чашку с пионовым настоем, Обыда забрала у неё с колен вышивку, вернула иглу в игольницу, спрятала непонадобившийся напёрсток, накрыла лукошко тёмной тряпкой. Подошла к ученице со спины, принялась растирать закаменевшие плечи и рассказывать – мерно, как сказку:

– Знала я одну швею, Ярина. Ни дня она не жалела, ни ночи, ни себя – шила себе стражника. Всю душу на него положила и влюбилась. До самой смерти потом маялась.

– Так я разве стражника шью? – тихо засмеялась Ярина. – Мне стражник не нужен, я и сама за себя постою.

– Это уж точно, – хмыкнула Обыда. – Стражник тебе ни к чему. Что тогда вышиваешь, глазастая?

– Сердце Леса. Знак покоя вот тут, по ободку, пущу. Вот здесь поворот на весну будет. А здесь короткая тропа с ночи на день.

– Мудрёно больно для первой работы, – вздохнула Обыда, рассматривая вышивку. Сквозь узорные переплетения уже виделось гнездо Гамаюн, полное ландышей и резеды, просвечивали мелкие звёзды. – Да что с тобой поделаешь. Шей. Только не торопись. Оставь на сегодня. Ложись спать.

* * *

Ярина легла – легка, светла, весела и во сне видела весну и лес, тропы и травы. Впервые за долгие ночи никаких тревог не снилось. Только лес. Только весна. Проснулась ни свет ни заря, от того что кашляла на полатях Обыда, от того, что ржал у Ясного Утра конь. Подумала: чего это яга хрипит, где прихватило? Но забыла обо всём тут же и в туманном утреннем свете босиком побежала к столу, на котором оставила пяльцы.

Подошла. Вгляделась. Вскрикнула, закричала и никак не могла остановиться, набрать воздуху.

– Что стряслось? – охнула Обыда, соскакивая на пол. Подбежала к столу и, кажется, сама едва удержалась, чтобы не закричать, не завыть от страха.

Там, где вчера сизыми перьями проступала Гамаюн – песня Леса, Сердце Лесное, – теми же сизыми перьями, тёмными лапами, гладкий, будто облитый дёгтем, насмехался Керемет. Ярина вспотела, и разом вспомнилось то, что уже столько лун плавало глубоко в памяти: подарок его, шарик не шарик, яйцо не яйцо… Лежал, спрятанный в подпечье, а Ярина сначала боялась про него Обыде сказать – мол, взяла подарок у Керемета! – а потом позабыла…

– Змея хоть чёрная, хоть белая – всё же змея. Вот тебе и ответ, – произнёс Кощей час спустя, когда по пролетевшему над Лесом зову Обыды примчался в избу. Ярина сидела, сгорбившись, притулившись к яблоневому стволу, яга расхаживала по горнице, трогая то печь, то ледяные осколки в корыте, то молодые кислые яблоки.

– Обыда. Я сжечь это хочу, – глухо сказала Ярина. – Растопи печь.

– Ярина! – всплеснула руками Обыда. – Да ты что!

– Растопи.

– Ярина, – не повышая голос, окликнул Кощей. – Хорошо подумай.

– Нечего думать.

Ярина сама подошла к печи, отодвинула заслонку, сунула в чёрное нутро приготовленную растопку. Хотела туда же подарок сунуть, да не решилась: мало ли что внутри, вдруг ещё хуже станет? Махнула рукой, бросила искру. Пламя занялось скупое, не прыгало, не трещало. Ярина взяла лён – Обыда дёрнулась перехватить, да отступила – и бросила в устье, глубоко внутрь, к самому печному нёбу. Лён скрутился серой тряпкой, пошёл дымом. В печи заухало. И стукнуло, со всей силы ударило с той стороны в чёрную дверь. Ярина впечатала ладони в извёстку печи, постояла, упёршись в белый бок. Всё ждала, что пойдёт по избе запах горелого мяса, обожжённой плоти. Но нет. Оттолкнулась от печки, качнулась, отряхнула ладони. И сказала весело:

– Вот и всё. Всё. Чего вы испугались? Раньше надо было сжечь, самой. И вовсе бы никаких разговоров. А я новую вышью. Сердце Леса. А если ты лён жалеешь, Обыда, так не переживай: закончится – новый спряду. Уж как-нибудь справлюсь.

* * *

Но и на новой вышивке следующим утром ожил Керемет. Дождавшись, пока последний пепел уйдёт в жирную землю, пока перестанет вздрагивать под ударами чёрная дверь, Обыда вскочила в ступу, поднялась над Лесом выше крон. Принялась, замирая, вглядываться в прогалины, в поляны, в пруды, в озёра, в крохотные с высоты посёлки – всё ли ладно? Всюду стояло Равновесие, мирно плескались русалки, поднимал в последний раз головы к солнцу предзимний золотарник. Но где-то – в каплях, моросящих по седым волосам, в поступи коркамуртов, потянувшихся в поля, в гнущихся несжатых колосьях, в скрипе мельницы – чудилось ли, зрело ли то, что нельзя было допустить, никак нельзя. Остановить Ярину, которая лебедь за лебедем бросала в печь расшитые знаками весточки Керемета, Обыда и не пыталась. Хватило мудрости признать: поди, и не сумела бы. Но пройти бесследно такое не могло; а значит, вот-вот вспыхнет где-то в Лесу, полыхнёт, грохнет…

Обыда металась в ступе над изумрудными заплатами сосен, над нежной голубизной елей, над кисейным березняком, обронившим листья, над серыми травами полян там, где гуляло под луной эхо, – и собирала отовсюду то, что перевешивало, то, чего не должно было быть. А Ярина вышивками своими призывала на Лес страшные дожди. Вымокшая до нитки Обыда возвращалась домой, держась за грудь, опускалась у печки. И хотела велеть ученице: прекрати! Отступись! Раз получается у тебя на вышивке тьма, значит, такая твоя судьба, такое дело! Хотела велеть, но… Сама ведь учила не бросать, до последнего пробовать, до победы, до конца напирать, пока не получится, пока не заблестит.

Ярина всё пыталась, всё вышивала, заново, заново – пока наконец не перестали сизые перья покрываться дёгтем, пока вместо рыжих впадин не глянули тихо и строго чёрные глаза; пока грозные кровавые черты по ободу не превратились в воздушные, светлые знаки Леса. И в одно утро, с первыми хлопьями снега – спокойного, ровного, что ляжет уже на всю зиму, – на Обыду с вышивки глянула Гамаюн.

Тогда яга и слегла.

– Обыда! – тормошила её Ярина. Становилась вдруг маленькой девочкой, что стояла у могилы своей предшественницы, сжав кулаки, в ниточку сжав губы, чтоб не разреветься перед косматой старухой, перед сухопарой костяной нежитью в железном плаще. – Что с тобой?

– Всё пройдёт, глазастая, – хрипела яга, поднимаясь, шаря пятками по полу.

Ярина подставляла ей валенки, подавала руку. Обыда опиралась на молодое плечо, поднималась с лавки. Шла помаленьку по хозяйству. Тут роняла, там проливала, но к вечеру оживала, глядела зорче, выбиралась в лес.

– Ночь – наше время, – говорила, ободрившись.

К полуночи менялись местами: Ярина, которую тянули во мрак путаные сновидения, клевала носом, а Обыда сушила травы, латала бреши, скалывала прорехи, пошедшие после вышивок, замазывала трещины на печи. Всё чаще Ярина просыпалась под рассвет в поту, теряясь, шаря руками в воздухе, словно отталкивала кого-то. Когда в третий раз за ночь очнулась с криком, Обыда подсела к ней, протянула плошку. Сладкое, тёплое питьё успокаивало, давало силы, всем было хорошо кроме того, что память закрывать не умело. Глоток, другой, третий – больше не смогла Ярина, откинулась на подушки. Обыда подержала её за запястье, нашёптывая, а когда ученица уснула, принялась руками водить у её лица, снимая мелкую паутину. К первым лучам, к тому времени, как зацокал копытами, неся за собой снежный дождь, Утро Ясное, обе спали без сил.

– Что тебе снится, Ярина? – спрашивала яга, отходя от дрёмы и дыша протяжно, тяжко.

Ученица мотала головой, поднималась, подбрасывала дрова в печь, поливала яблони, прибирала избу, зажигала свет. Молчала. А поставив в подпечье свежий хлеб, чтоб не остыл до времени, подходила к полатям, сжимая губы в нитку, тормошила наставницу:

– Обыда! Обыда, да что ж это с тобой…

– Что тебе снится, Яриночка? – с трудом допытывалась яга. – Снится и силы тянет и твои, и мои… Расскажи. Не мне, так воде расскажи.

– Не могу. Не могу, Обыда. Ты сама говорила – сны свои никому не рассказывай…

Так и маялись – Обыда днём, Ярина ночью, и даже Кощей обходил стороной избу. От неё шёл такой холод, что зима весь снег с Ближних полян стянула, чтобы корни на дворе укрыть.

Уже ни одной ночи Ярина не спала без сладкого отвара. Обыда, отчаявшись, подхватила её сны – посмотреть, что такое гнетёт ученицу, какой страх… Но кроме страха начала приходить во снах радость: широкая лавка, мягкие подушки, душистый сухостой. Большие окна, пёстрые половики, лучина на столе; а за окном вьюжит, воробьи раскричались – верная примета метели; а в избе тепло-тепло, и не ду́хи вокруг лесные, а люди. И таким тянуло светлым, радостным, зовущим из этих неясных снов, что Обыде самой уходить не хотелось, что уж о Яринке говорить. Возвращалась Ярина в Лес только потому, что в каждом сне, налетая на окна и мягкие занавеси, распускал свои крылья…

– Керемет, – выдохнула она однажды, вскочив, очнувшись. Стукнулась головой о потолок, махнула рукой так, что едва не запалила избу. Яга потянулась к ней, бросилась и упала посреди избы.

– Обыда. Обыда! Обыда!

* * *

Лежала целый день на печке, не вставая. Уже и снадобья, какие были, выпила. Уже и Коркамурт показался на свет ясный, прилёг рядом – а легче не стало, так и ломило локти, выкручивало изнутри. Не хватало сил в себе сохранить всё дурное, что из Лесу собрала после Яринкиных-то трудов; наружу рвалось.

Как прошёл день – не помнила. Как оказалась на печи – не поняла. Ночью проснулась, слышит – ходики тикают, самовар шипит, тонко-тонко плачет в углу котик. Провела по лицу, стряхнула пелену с памяти. Какой котик? Уж больше ста годков, как котика нет, – ещё Остромира Кимярька́ выкинула за то, что Обыда со Звоном Вечерним всю ночь просвистела. Не котик – Ярина плачет.

– Чего ревёшь? – тяжело спросила Обыда, сглатывая грибную горечь.

– Страшно.

– Что тебе страшно, глупая? На что учишься-то? Чтоб сильней быть, чем страх.

Силы оставили; не помнила, как снова уснула. Проснулась – на всю избу пахнет супом, наваристым, мясным. Вокруг печи – гора чугунков, половников, на полу лужи, яблоневые дрова кое-как свалены, зато на столе – скатерть, нарядные деревянные ложки, белая свеча.

– Что за праздник у нас?

– Спускайся, – позвала Ярина, суетясь у стола. – Ешь.

– Опять яблоню без меня на дрова рубила, – проворчала Обыда, принюхиваясь. – А супчик-то ишь какой наварила. Хорош.

– А то, – незнакомо, криво улыбнулась Ярина.

Обыда спустила ноги, доплелась до стола. Глянула в чугунок: пузырьки жира, тонкое крылышко в глубине, перламутровый блеск по поверхности и пар из кольца в кольцо. Охнула.

– Ярина! Гамаюн, что ли, сварила?!

– А то, – повторила ученица, двигая ей миску.

– Ярина! Ты… ты зачем…

Взглянула на тонкие Яринкины руки – загар по зиме сошёл, красные жилки отчётливо вились по пальцам, ладони были в мелких кровавых пятнах, – опять охнула, опустились плечи.

– Зачем, милая?

– Чтоб ты поправилась. Ешь давай, – скупо велела Ярина. – Чтоб не вышло, что зря сварила.

Обыда принялась молча есть похлёбку из крыла Гамаюн, чувствуя, как с каждой ложкой возвращается сила, как перестают дрожать руки и проясняется в голове. Только во рту по-прежнему было горько, и каждый душистый глоток вставал комом. На дне миски светилось крохотное перо.

– Съешь, – тихо потребовала Ярина. – Чтобы ещё сто лет не хворать.

Что было делать? Варёную Гамаюн и Живой Водой не оживить. Проглотила Обыда перо – и мир заиграл красками, забыто остро глянули глаза, погорячела кровь.

Далеко-далеко послышалась печальная песня.

* * *

Ярина крепилась до вечера, с особым усердием сидела над книгами, над травами, ни в поле не бегала, ни к Журавлиному озеру. Обыда носилась по избе, по Лесу, переделывая запущенные дела, – успевала только кое-как глянуть, проверить, не ревёт ли опять ученица. Не ревела. Только к ночи, когда снова печально запела Гамаюн, сказала, глядя в брёвна:

– Я ведь птенца убила.

Обыда тяжело вздохнула. Развела руками.

– Лучше уж птенца, чем птицу.

– Лучше ведь птенца, чем ты бы померла? – с отчаянием спросила Ярина.

– Я бы не померла, глазастая. Пока первые две части ритуала не проведу, не смогу помереть.

– Что за ритуал?

– Когда нужно будет, тогда скажу. Через годик, может, а может, позже.

Ярина помолчала. Прошептала еле-еле, так, что Обыда едва услыхала:

– А руки когда отмоются?

Не говорить же было «никогда».

– Отмоются. Только ты больше волшебных птиц, глазастая, не убивай.

Глава 11. Нюлэсмуртова свадьба

– Садись, – велела яга, вытаскивая на середину горницы лохань с горячей душистой водой. Ярина подошла, тронула воду, принюхалась:

– Крапивой пахнет.

– Крапивой. Ещё листом лавровым, – кивнула Обыда, вынимая из сундука гребни и гребешки. Обернулась, увидела, как пристально Ярина вглядывается в водную гладь. – Отвернись! А ну! Это тебе не зеркало! – Схватила за плечи, отдёрнула от лохани. – Нечего понапрасну в воду глядеться, сколько раз говорила! Давай, распускай косы. Репья полно, как у пса плешивого. Пух, солома! Где тебя только носит? Маленькая была – косы расчёсывала, цветочки вплетала. А теперь что? Как этот колтун распутать? Куделя!

Ярина со вздохом принялась расплетать косы. Было дело, носились вчера с мальчишками из Чужегова. Хвасталась мастерством: коней, волков вызывала из дыма и пламени костра. Мальчишки поначалу испугались, но быстро приноровились, и скачка была что надо – по самому краю, на грани полёта. Потом Ярина, конечно, память у чужеговцев забрала, проследила, чтобы вернулись домой благополучно: болота всё-таки, и река в темноте изгибистая, нравная, наступишь – и не заметишь, как унесёт. А самой пешком бежать до избушки не захотелось – устала. Да и волки дымные силы вытянули – о́й-и бен[50]! Ярина прислонилась к сосне, раздумывая, что легче: дойти-таки до избы или потратиться на ещё одного волчонка, маленького, да шустрого? Решила верхом. Вытряхнула спрятанную в рукаве искру, позвала:

– Волчок, серенький бочок, иди ко мне.

И вспрыгнула на спину соткавшегося из воздуха зверёныша, обхватила руками за шею, прижалась к шерсти.

– Скачи, волчок. К опушке, к избушке.

Помчались так, что ветер засвистел в ушах. По рукам гладили шёлковые стебли, пролетали тени, красные волчьи глаза перемигивались со звёздами, а позади выла сама собой возникшая стая. Ярина обернулась развеять их, чтоб не тянули силы, – и свалилась ничком в траву, а волки растаяли, как не бывало. От скорости прокатило, завертело по лесной тропе, стряхнуло в яругу[51]. Выбравшись, Ярина растёрла царапины и побрела на знакомый свет далеким-далеко. Попробовала позвать ступу – та не послушалась; никогда её ступа не слушалась толком! А дома не до того было, чтобы косы переплетать, вынимать из волос сор. Кое-как плеснула в лицо водой и взобралась на душистую печку. На вопросы Обыды отмахнулась: всё завтра.

А назавтра, спозаранку, наставница сама разбудила, ничуточки не дала подремать:

– Вставай! Свадьба Нюлэсмуртова сегодня. А ты не девка, а лукр-лакр!

Ярина вытянула из второй косы пёструю ленту. Волосы волной упали по плечам, тяжёлые, густые. Запахло пылью, костром, ночным лесом – Обыда только головой покачала, вытянула из ящичка кислый хлеб, раскрошила в чёрную воду. Велела:

– Окунай. Да в отражение не смотри!

Ярина послушно склонилась над лоханью, опустила голову. На мгновение глаза в глаза встретилась с водяным зеркалом, вобрала тёплые запахи озёр, трав… Крепкая рука легла на шею, надавила, склоняя. Ярина затрепыхалась, но пальцы надавили крепче, и она сошлась с зеркальным двойником, слилась, сомкнув губы. Схватилась за края лохани, замотала головой, но Обыда держала крепко, вцепившись в волосы на затылке. Дёрнуло болью, звёзды затрещали перед глазами, вода обожгла нос. Ярина закричала, а вода только того и ждала: обожгла и горло. Руки ослабли. Ярина дёрнулась изо всех сил, потянула на себя тяжёлую лохань, но только глубже ушла во тьму. Лишь когда края лохани поплыли, размягчились и мгла разлилась перед глазами, Ярина поникла, перестала упираться. Тогда-то Обыда её и вытащила.

– Чтоб границу видела ясно. Чтоб не ошиблась, когда час придёт. И чтоб не егозила, не колдовала больше без надобности, ворожбу не разбрасывала где попало. Не маленькая уже!

Ярина отфыркивалась, тяжело дыша.

– Поднимайся. Вумурт тебя звал, поможешь ему приготовиться. Пошустрей давай, Нюлэсмуртова свадьба ждать не будет!

* * *

– Посулит мне хозяин мельницы что хорошее – и меленка хорошо работать будет, – урчал Вумурт, гребнем приглаживая водоросли на макушке. – Не посулит – кое-как вода потечёт. А посулит да не даст – так и конец ему придёт.

Ярина, слушая вполуха, подавала водяному листья кувшинок. Тот скатывал их в толстые нитки, вплетал в бороду. Закончив, поглядел на себя в озёрное зеркало.

– Ну-ка, есть там ещё цветочки мои водные?

Ярина встала на колени, подозвала цветы. К ладоням всплыли мягкие лилии, золотистый италма́с[52], нежный белёсый лягушатник[53]. Ярина сорвала головки, протянула Вумурту. Тот закивал, забулькал:

– Ух, много! Не зря тебя Обыда глазастой зовёт. Давай-ка я в бороду буду заплетать, а ты мне в волосы как-нибудь вплети, поцветистей, погуще. Нюлэсмурт любит, чтобы ярко всё было, пёстро, весело. На тайных полянах у него цветов раздолье. Бывала там? На тайных полянах-то?

– Не, – ответила Ярина, распутывая илистые лохмы.

– А чего так? Не любопытная совсем? Али Обыда не рассказывала?

– Обыда говорит: пока защищать себя как следует не научишься, в Тёмный лес ни ногой.

«Только ведь я уж давно научилась».

– Правильно говорит, – вздохнул Вумурт. Подышал на лягушатник и пустил обратно в озеро. – Я цветочки тоже в море не отпускаю, крепко корнями держу. Задует их в море, замочит, потопит. Да только цветочки мои нежные защищаться и не умеют. А ты учись. Учись, будущая яга. И на свадьбе смотри не зевай. Там ветер такой гуляет, что тебя запросто утащит, щепочку вербную. Хотя… – Водяной прищурился хитро, моргнул обоими глазами попеременно. – Вон как ты ловко с ураганом в Баженовом воршуде управилась. Мужички тамошние привыкли уже крыши перекладывать каждое лето. А больше не придётся. Спасибо тебе оттуда передают!

– Знаю, – улыбнулась Ярина, вспомнив короб с леденцами, лентами, брусничными ватрушками. – Дошёл до меня их привет.

Вумурт кивнул, сладко потянулся и нырнул в озеро, обдав Ярину веером брызг. Искры осели в волосах, да так и остались невесомыми камушками: яшмой, малахитом, янтарём с изжелта-чёрной прожилкой. Подплывшие к берегу русалки протянули целую корзину рыжих купальниц с самого Сердца Озера. Ветер подхватил оранжевые гирлянды, закружил по платью Ярины. Рыжий венок опустился на волосы.

– Чебе-ер, – протянул Вумурт, любовно разглядывая её. – Не было ещё такой яги в Лесу. Ой чебе́р[54]!

Засвистело за верхушками приозёрных сосен. Ярина, рассеянно улыбнувшись, обернулась на свист. В украшенной листвой ступе летела к берегу Обыда. Спустившись, окликнула как ни в чём не бывало:

– Готовы? Ну молодцы! Запрыгивай, Яринка. И ты запрыгивай, водохлёб, так уж и быть.

– Да я уж, Обыдушка, своим ходом, своим плавом, – отказался Вумурт. – Чай, быстрей вас приплыву!

– Быстрей, как же, – фыркнула Обыда. – По лесным-то мелким лужицам… Это мы с тобой, Ярина, на свадьбе в момент окажемся. А обратно ещё быстрей полетим, по прямой-то дороге.

– В лесу? По прямой?

– А как же. Нюлэсмуртова свадьба – лес повален! Дочери-то его нравные. Как кого замуж выдаёт, так целая полоса бурелома.

Ярина поправила съехавший венок, Обыда махнула помелом, и ступа понеслась вдоль лесных тропинок. Старое дерево дрожало под пальцами, от полёта захватывало дух. Ярина, хоть и не впервые летала, не могла сдержать ликующего смеха. Глядела на зелёные волны внизу, на море крон, на вспышки цветов, ягод, радуг – и казалось, что всё возможно в мире, что никогда не будет и быть не может конца этой радости, этому свету.

– Какая же красота всюду, Обыда… Как же Лес прекрасен!

– А то, глазастая, – весело согласилась Обыда. Ярина обернулась показать на светящийся кружевной березняк – и обомлела.

Вместо прямой, как жердь, старухи, сухой, суровой, стояла перед ней… та же старуха, но светлей, моложе. Может, глаза врут от ветра? Ярина протёрла их, ещё раз посмотрела на Обыду – обомлела пуще прежнего. Опускались к поясу долгие косы, разгорались щёки, расправлялись плечи. Серое платье до пят обратилось белым сарафаном, летящим по ветру, с вышивкой по груди и подолу. На шее соткалось брусничное ожерелье, в зрачках заплясало пламя. Ярина смотрела разинув рот, слыша, как всё громче, всё нежней поёт Лес свои лучшие песни: весенние, грозовые, звенящие, как берёзовый дождь; развесёлые и хмельные, как толшо́рский[55] снег.

– Чего рот разинула? Муха залетит! – озорно сказала Обыда.

– Что это с тобой?

– Не только же совой мне обращаться по воле Инмара, – засмеялась яга. – Есть и такое платье в сундучке.

* * *

Чем ближе подлетали они к Байгурези, тем пуще шумел ветер. Мелкие прутья ломало, будто солому, а ели сгибало до половины, словно кто каждым деревом заряжал громадный лук. Всюду светились нарядные цветы, ягоды всех мастей. Листья летели вперемешку: сочные летние, пёстрые осенние, светлые от весны. Спутались времена, звёзды высыпали к солнцу. Обыда, качая головой, вздыхала:

– Балует опять, опять балует. Говорила ему: не устраивай свистопляску! Не-ет, снова. Плохи шутки с Равновесием, но уж как сладко по краешку пробежать!

Нюлэсмурт, благодушный, разряженный, вырос из-под земли до самой ступы, поднялся вровень с ягами. Поклонился в пояс:

– Тау, голубушки, что почтили! Ишь какую красоту вырастила, Обыда. И сама хороша. Только мою невестушку никто не перещеголяет!

– Его невесту? – поражённо шепнула Ярина, едва Нюлэсмурт отвернулся. – Он сам, что ли, жениться надумал?

– Как же, – хмыкнула Обыда. – Молодится леший. Дочку свою он так зовёт. Которую выдаёшь-то? – окликнула она Нюлэсмурта.

Но хозяин леса и ветра не услышал: встретив гостей, тотчас понёсся к свадебному поезду[56] в вихре пыли и веток.

– Ну, сами увидим, – усмехнулась Обыда. – Давай-ка прибавим ходу, а то ведь Нюлэсмуртовой свадьбе навстречу только попади – сметёт!

Одной рукой она вскинула помело, другой притянула к себе Ярину, крепко обняла за плечи, крикнула:

– Держись!

И ступа помчалась за вихрем, уже почти скрывшимся среди мощных, в три обхвата, стволов.

Летели так, что свистело в ушах, – и то едва поспели к голове свадебного поезда. Сначала издалека послышались грохот и разудалое уханье, будто сто сов слетелись после ночной охоты, потом стихло на миг, а затем Обыда резко отвела ступу в сторону, в сень древних кедров – так, что Ярина едва не вывалилась за борт. Споро навела завесу дождя, успела сказать:

– Чтоб щепой не закидало!

И помчался по лесу ураган, ломая огромные сосны, будто лучины, щёлкая вековые вязы. Полетели щепки, листва рёбрами, словно лезвия, встала, загораживая свадебный поезд.

В яростном пении птиц, в бурном плеске вод, в грохоте стволов Ярина различила уханье Нюлэсмурта и шумные песни его дочерей. Ту, которую выдавали замуж, едва можно было разглядеть за листвой. Свадебный поезд понёсся мимо: блеснула корона из золотой пшеницы, прогремел рык медведя, на котором восседала невеста, и повеяло чем-то густо-лесным, хвойным, клюквенными, солёным, горьким, как осенние земли.

На мгновение словно весь лес встал, ветер замер, затихли деревья, и вся живность притаилась не дыша. Ярина только и успела моргнуть, а когда открыла глаза – не узнала поляну. Из-за берёз выпорхнули жар-птицы и принялись танцевать, разбрасывая медные искры, зазывая ночь. Над кронами сгустились тучи, потемнело. Жар-птицы с клёкотом полоскали крыльями, освещая путь медведю. Тот ступал косолапо, величаво, подминая коряги и шишки. Когда вышел в круг света, Ярина наконец разглядела саму невесту – белолицую, с летящими косами до пят, будто окутанную лесными вихрями. Громадные глаза зеленее мха отражали огненные искры, и плескался в них осинник, орешник, ягодные болота. В ушах сияли серьги – кленовые листья, лоб украшало очелье из еловых игл. Глядела невеста и радостно, и печально. Встретившись с ней взглядом, Ярина отшатнулась, словно обожглась, – такая в лесных глазах сверкнула тоска.

Жар-птицы затихли; по краю поляны заплясало тёмное пламя, в которое окунали лапы синие ели, но не загорались, а только трещали, скрипели. Им вторил весь лес, все Ближние поляны: стонал бор, свистел в норах ветер, сосны вздыхали во сне, мечтая, должно быть, обернуться корабельными мачтами. Из скрипа и треска рождалась тёмная, суровая песня, никак не свадебная, – песня нор, песня гор, песня смолистых стволов и чащоб, можжевельника, сушняка, вездесущего ветра. Высоко-высоко перекликались птахи. Погасли перья жар-птиц, и в лёгшей на поляну грибной предзимней тьме тонко-тонко зазвенела не то свирель, не то костяная скрипка.

Цепляясь за низкие ветки, один за другим принялись зажигаться светляки. Невеста сошла с медведя, медленно двинулась к самому сердцу поляны. Под ноги ей россыпью ложился первый снег – и тотчас таял. А невестина свита: зайцы и лисы, духи и нелюди, лесные горлицы и ночные мавки – чередой теней тянулись следом, подвывая и подпевая. Донеслась с пруда стройная песня русалок. В неё вплёлся птичий клич, и свирель уже не звучала так одиноко, так жалобно. Тоска разняла цепкие пальцы, зыбко закачался лес, а невеста шла, что плыла, и ярче, ярче разгорались светляки, громче, громче становилась песня. Вот уже коркамурты вступили глухими, ломкими голосами, напевая об осенних плодах и зёрнах; вот заблудший, околдованный, утащенный Лудмуртом в подземные луга пастушок затянул весёлую песнь. Вот лешаки застучали, ломая ветки, шумно хохоча, вот тренькнула, колдуя невесте счастье, малиновка, – и наконец грянул лесной хор, речной пир, раскатилось эхо, и в пляс пошла вся поляна: зайцы, лисы и волки, сороки да куницы, перелётные гуси, соловые кони, пни и колоды, стволы и ветви, и сама луна, не удержавшись, выглянула не ко времени, заплясала в небе, путая облака, озоруя с солнцем.

Громадный хоровод возник вмиг; вихрь повлёк в него и Ярину – будто яркую щепку, будто ягоду в ожерелье. Позади, замкнув поляну кольцом, полыхнул костёр, и незнакомые девки принялись прыгать через него с уханьем и криком. Пламя вздымалось всё выше, хоровод кружил всё быстрей. Вместо лиц и морд остались цветные пятна, а сверху брызнул шальной дождь, пьянящий и сладкий, вишнёвый, ласковый. Все встали в хоровод; один только Вумурт, остерегаясь огня, юлил в темноте, собирал пригоршней капли.

– Обыда! – крикнула Ярина, тщетно выглядывая в круговерти наставницу. – Жених-то кто?

Обыда не ответила, зато засмеялся на семь голосов ветер, и серый волк дёрнул Ярину за подол, увлекая к краю поляны, к рубиновому костру.

– Нет, нет, – отказывалась она, а костёр так и плясал, манило пламя. – Не зовите… Не буду прыгать…

– И правильно. Девки через костёр прыгают – всякий ум теряют, – ворчливо хмыкнула у левого локтя Обыда. – А эти и вовсе мавки, не девки даже. Им-то что: сожжёт их, и улетят в небо хмельком, пепелком. А ты и косы свои спалить можешь, и пятки. Не для яги такие забавы. Ты лучше просто так гляди – всматривайся, вслушивайся. Может, костёр тебе что и расскажет.

Но Ярина не смотрела в костёр, не смотрела на обратившиеся девами берёзы, не смотрела на лесных гостей. Глядела только на саму невесту – неподвижную среди пляски и гомона, строгую и холодную средь весёлого угара.

– Отчего ты печальна? – спросила Ярина одними губами.

– Жених её – Горе. И печалится она, потому что боль в любовь превращает, – ответила Обыда. – Слышала, глазастая, что лес людей исцеляет? За это лешакам поклон. Невесты Нюлэсмуртовы на свадьбах своих стягивают с округи всё горе, какое найдут, и бросают в костёр. Он горит, плавится, очищает горе рябиновым вином, можжевеловым жаром. И становится горе любовью, и любовью возвращается к людям. Но сами невесты ни горевать, ни любить потом не могут. Влачат свой век, пока новые дочери у Нюлэсмурта не народятся, и, будто уголь древесный в речном ручье, рассеивают печаль людскую, пропускают сквозь пальцы, сквозь пряди свои травяные, пшеничные обиду да скорбь. На свадьбу особенно хорошо это девочкам Нюлэсмуртовым удаётся. Вот гремит, горит сейчас эта свадьба – а где-то, Ярочка, утихает чья-то боль…

Обыда смолкла; Ярина отвела глаза от невесты, посмотрела в сырую землю. А когда снова вскинулась – вперёд понеслись гости и гомон; деревья и пни встали, как и положено, по краям поляны, замерли, вернув на место ветви и корни. Круговерть исчезла, как не бывало, только в просвете крон мелькнула голова свадебного поезда. Пронеслась мимо соломенная шапка чернобрового, замыкавшего свиту Ягпери, и Обыда велела:

– Вот теперь и мы полетим следом.

Ступа устроилась в хвосте, снова засвистело в ушах, листва и ливень зашумели по обе стороны. Рядом бежали быстрые, словно ветер, зайцы, впереди хохотал Нюлэсмурт, рокотал и ломался лес, а внизу оставался один бурелом с поющими птицами, с прорастающей мать-и-мачехой.

– А дальше что? – крикнула Ярина.

– А дальше подарок ему оставим у опушки, и домой, глазастая.

– Вот и вся свадьба? – удивилась Ярина.

– Вот и вся свадьба! – весело ответила Обыда.

Ступа вылетела из леса, замедлилась, а поезд с гиканьем ушёл далеко вперёд, за поле, за Дальние поляны. Трава за ним оставалась чёрная, выжженная.

– Они по своей воле замуж идут? – спросила Ярина, принимая от Обыды свёрток, закутанный в расшитый лён. – Дочери Нюлэсмурта?

– Кто их знает, Яринка, – вздохнула Обыда, вылезая из ступы. Вынула со дна ещё свёрток, уложила в мягкий мох у обросшего вешенками пенька. Ярина встала на колени, осторожно устроила свой свёрток рядом.

– Что там?

– А ты разверни. Разверни, не бойся. Как поезд доберётся до края леса, лешие за дарами вернутся. Они и без тебя лён разворошат.

Ярина осторожно приподняла край льняной полоски. Внутри оказались горбушка хлеба, комок каши да деревянная ложка.

– А в твоём подарке – блины бессолые. Любит Нюлэсмурт без соли. – Обыда опустилась в траву рядом. Сорвала с Ярининого венка увядшую купальницу. Помолчала, задумавшись.

– Обыда… – позвала Ярина. Хотела спросить: «Зачем ты с утра так со мной сделала? Зачем?..» Не решилась. Протянула только: – Отчего весь лес так к свадьбе готовился? Если… если всё на этом?

– Мы с тобой готовились-наряжались, чтоб почтение хозяину лесных путей-дорожек выказать. В дружбе с ним надо жить. Со всеми по эту сторону надо жить в дружбе. А кроме того, это для нас свадьбе конец. Они, – Обыда махнула рукой в сторону бурелома, – до ночи будут крутить. Только нам с тобой нет туда хода. Тебе особенно.

– Почему? – вертя в руках стебелёк, спросила Ярина.

– Потому что нечеловечье там. – Обыда глянула на неё, и вмиг погасло в зрачках золотое пламя. – Я туда одной ногой могу ступить, а ты пока и глазком не заглянешь. И хватит, глазастая, вопросов. Устала я.

Расплелись косы, блеснула седина, и тонкое белое платье превратилось во всегдашнее серое. Сморщенной рукой Обыда опёрлась о пень, встала и велела ступе:

– Лети домой. А мы с тобой, Ярина, пешком дойдём. Пусть ветерком овеет, пусть земля и свет силы дадут. Много лешие тянут, много…

Ярина и сама вдруг поняла, как утомилась, хотя и шага не сделала – всё в ступе.

– Ничего, ничего. Так надо, – тихо проговорила Обыда, сгибаясь к земле.

Ярина молча подставила локоть, наставница опёрлась о него, и вдвоём они тихо пошли по усыпанной земляникой, дремлющей на солнце поляне. К тому времени, как добрели до избушки, сгустились вконец тучи и закружил снег. К вечеру замело все весенние травы, все летние цветы. К ночи небо расчистилось, и на дворе встало настоящее начало зимы – как и положено в эту пору.

Глава 12. Куколка

– Кукла тебе зачем, будущая яга?

– Я заклинаю степи, бронзовые стога,

Делаю всё по Слову, всё по твоим словам.

Я для тебя послушна, я для тебя резва,

Ты для меня любима, ты для меня права.

Только куда летаешь, маленькая сова?

Только зачем желаешь прошлое оборвать?

Что со мной было прежде? Сколько я здесь уже?

Куколка пусть узнает, что на твоей душе.

Ярина проснулась, и на чистом зимнем небе, высоком, звонком, как лёд на озере, засветилось синим расплывчатое пятно. Она проморгалась, перевернулась на живот и свесилась с печки, глядя на подоконник. Словно по заказу, стоило оказаться вровень с окном, повалил снег – да такой, что мигом замело, затянуло двор, опушку, древние дубы, тропку в лес.

На зимнем серебре у окна ещё отчётливей проступила синева, обрисовались кружевные контуры. Ярина протянула руку и коснулась лепестка василька. Из середины гроздью глянули тёмные влажные бусины – глаза Гамаюн. Ярина вздрогнула. Глубоко вдохнула. Сухо засмеялась: это семена васильковые, никакие не глаза, пуганая ворона куста боится.

Погладила лепестки васильков, улыбнулась – мягко, задумчиво. И откуда взялись – свежие, ласковые, посреди толсу́ра[57]? Живые, не наколдованные. Ишь как сверкают; лепесток упал на тёмную крышку сундука – так и горит синим огоньком.

А Обыды нет дома… И Корочка ещё спит…

Ярина быстро слезла с печки, вынула из сундука Обыдину книгу и раскрыла наугад. Иногда такое интересное попадалось, что дух захватывало, – вот про царевен, например; так зачиталась, что едва успела книжку спрятать, почуяв, что Обыда возвращается. Иногда совсем скучная открывалась страница: как лешака вылечить или Лудмурта приструнить. А сегодня открылась странная, дохнувшая сумраком:

«Дабы цепь не оборвалась, дабы Лес без яги не остался, каменный закон существует: до тех пор, пока не проведёт яга первой да второй частей ритуала, обращающего ученицу её преемницею, – ничто яге навредить не может ни в Лесу, ни в Хтоневых угодьях, и сама смерть над ягою не властна. А как проведёт – так только своей смертью помрёт али преемница её со смертью сведёт, коли доведётся».

Далеко-далеко послышался перестук копыт. Ярина ловко спрятала книгу в сундук, сетуя, что не успела толком вчитаться: поди, больше и не откроется никогда на этой странице книжка, а что-то важное написано, что-то тайное, только мысли разбежались, никак не собрать…

Во дворе по глухому снегу посыпались медные искры. Ярина спрыгнула с печки, накинула платок и выскочила наружу.

– День добрый, красный молодец! Где ж ты васильки зимой достал?

День Красный только повёл бровью, спустил руку с поводьев, похлопал коня по шее.

– Тороплюсь, Ярина. Чего хотела?

– Ты, говорят, оживлять умеешь дыханием.

– Не я один в этом Лесу, – засмеялся День. – Обыда умеет. Да и ты, – он обвёл глазами двор, задержался на цветущем вьюнке у колодца, на тлеющих в снегу маках, – уже научилась.

Ярина, хмурясь, махнула рукой.

– Это ерунда, малости. Мне неживого нужно оживить.

– Это уж не ко мне. Это к колодцу с Живой Водой.

Заржал, переступая, красный конь.

– Холодно ему, Ярина. Не привык на снегу стоять, – сдержанно, серьёзно произнёс День. – А я только разбудить могу, да и то лишь тех, кто и без меня жив. А неживую вещь одарить жизнью – тут уж, прости, бессилен.

– И куколку, значит, оживить не поможешь?

– Куклу? – День окинул Ярину удивлённым взглядом, склонил голову. – Я думал, ты в куклы играть давно бросила. А надо оживить – попроси Обыду, уж тебе она не откажет.

Ярина молча уставилась Дню в самые очи – карие, с алой искрой в глубине. Попыталась без слов передать мысль, но, видать, не так ещё наловчилась в этом, как в оживлении стебельков да звёздочек. Ничего День не понял или вид сделал. Тряхнул головой, разжигая в бледных маках большое пламя.

– Нет так нет, – дёрнула плечом Ярина и пошла к избе. Перед нею, кланяясь, расступились в снегу бархатные лепестки, отворилась дверь, а над головой, рассекая снег, выглянуло золотое солнце.

У двери она обернулась. День, поймав её взгляд, улыбнулся, натянул поводья и ускакал – только и слышно было, как затренькали вслед зимние пичуги.

– Что, опять лясы с тобой точил? – выходя из лесу, волоча за собой ступу, проворчала Обыда. – Ну-ка, помоги…

Ярина побежала навстречу. Вдвоём дотащили подпрыгивающую, как хромой птенец, ступу до крыльца. Обыда втянула её в избу, положила ладонь на трещину у самого верха.

– Ишь как раскололо. Ночка баловался, пустил под рассвет молнии. Кто же по зиме так делает!

Поглаживая ступу, она присела рядом, принялась нашёптывать. Молодые побеги потянулись по дряхлой коре, полопались почки, запахло весной – отчётливо, крепко. Дождавшись, пока тонкие стебельки стянут трещину, будто швом, пока возьмутся зеленоватой прозрачной коркой, Обыда поднялась, села на лавку и попросила:

– Налей-ка мне чайку, глазастая. Все силы в ступу ушли. С голода-то плохо колдовать.

– Так зачем ты с голода? Поела бы сначала. Всю ночь по лесу носилась – конечно, сил не будет!

– Живительное колдовство лучше спозаранку идёт. На стыке, когда ни утро уже, ни день ещё – вот как сейчас. Не хотелось время терять. Да и ступу жалко. Верная моя, сколько лет служит. Ещё прежнюю хозяйку век, поди, носила.

Дрогнула ледяная иголка в сердце – повисло эхо тех слов, что говорил Керемет, что подтвердил Кощей: много яг было на свете, и ни одна не исчезла, все они тут, в избе, только Обыда не показывает.

– Чего ёжишься? Пожарче натопить?

Ярина глянула на Обыду. Глаза спокойные, болотные, сидит прямо, и ни следа, ни намёка, что недоговаривает, утаивает что-то. Спросить прямо?

– Рано ещё.

– Что рано? – вздрогнула Ярина. В мысли словно хвоинку острую вогнали. Помотала головой, увидела, что Обыда уже встала и вовсю шерудит в печке.

– Подтапливать рано. Ещё грянет мороз сегодня. Ты бы убрала маки-то со двора, заледенеют. Гляди, как распустились.

– Это не я, – безразлично ответила Ярина, прислоняясь к стене. – Это День Красный.

– Покрасоваться решил, – цокнула языком Обыда. – Ну да День – рубаха-парень, камней за душой не держит. Забирает с собой весь свет за леса, за горы, за море – туда, куда уходит. А вот с Ночью смотри поосторожнее. Если заводишь разговор, помни, что у него и второе дно наготове, и сумерки под рукой. А в сумерках имён много… Лук-то подрезала? Яблоньку побелила? Вечером пироги буду луковые печь, позовём Кощея, и своих лесных позови, кого хочешь. Говорила, в Кочишево девчонки хорошие?

– Хорошие-то хорошие, – отозвалась Ярина. – Да ты опять ругаться будешь, что я ворожбу разбазариваю.

– Когда это я на такое ругалась?

– Когда я с чужеговцами на волках дымных каталась, а потом память у них забрала!

– Так я на волков ругалась, визьтэм ты моя. Память забрать – что уж тут поделаешь. Доля наша такая: поболтаешь с чужим, побратаешься, а потом заставляешь забыть обо всём. Так что девок своих зови, потом воспоминаньица им подгладим. Кощея-то увидят – не окочурятся?

– Не.

– Только перед тем постирать надо успеть.

– Ладно…

Ярина хоть и отвечала впопад, но говорила, слыша и не слыша. Всё крутились в уме слова Обыды: живительное колдовство лучше спозаранку идёт, на стыке утра и дня.

Так, может, завтра попробовать?..

* * *

К ночи в избе дым стоял коромыслом: готовила пироги и кашу печка, шуровала в огромном корыте Обыда. Тонкие платья, льняные сарафаны, белые косынки, светлые кружева – словно снег кружил в тёмной воде. Ярина присмотрелась, но не нашла ни одной знакомой одёжки.

– Чьи это?

– Да уж, поди, не твои, – проворчала Обыда, подогревая воду ладонью. Вода зашумела, мыльные хлопья, густея, скрыли белизну, и заметно стало, как из глубины поднимаются багровые струи, расходятся по поверхности крутыми гребнями.

– Это что, Обыда? Это… кровь?

– В обморок ещё упади, – пробормотала наставница, вытаскивая из воды сорочку, стряхивая в лохань капли и пену. – Чтобы яга да крови боялась…

– Я не боюсь, – сглотнув, качнула головой Ярина. – Только… Откуда? Так много…

С каждой выбеленной, вынутой из лохани вещью вода становилась красней. Мыло растворилось, свежесть ушла, только горячая клюквенная вода всё пузырилась, била со дна, будто корыто не на пне стояло, а на кипящем ключе. Обыда разогнулась, зыркнула на Ярину.

– Отбелить надо. Эти одёжки ходики перед избушкой оставили.

Ходики. Ярина закрыла глаза, и под веками, качаясь, поплыла череда теней у избы. Целыми днями кружили они у крыльца, просачивались по одной и по две в щели меж половиц и брёвен, тянулись по полу к чёрной двери. По солнцу их было не различить – только в сумерках поблёскивали серебристыми нитями, будто царапины на слюде.

– Отбелить надо, – повторила Обыда. – Кровь лишнюю смыть. Иначе тяжело им придётся в Хтони.

Она капнула в лохань чёрную горошину дёгтя. Вода потемнела, на всю избу запахло берёзой, смолой, лесом. А потом всё побелело в корыте до прозрачности и ещё дальше, будто воды и не осталось, только свет. Ярина подошла, вгляделась, тронула пальцем мокрое дерево по бокам. На донышке блестела мелкая лужа – совсем как тень у порога.

– Умаялась, – вздохнула Обыда. Кивком задвинула лохань за печку, села на лавку. – Налей-ка воды, Яришка.

Ярина взяла чашку, накрыла ладонью, созывая воду из родников, подала Обыде. Та глотнула, поморщилась:

– Эх, не даётся тебе вода, не даётся. Налей колодезной. Твоя болотом воняет.

Ярина зачерпнула из ведра, протянула другую плошку, до краёв полную колодезной чернотой. Заметила, как подрагивают у наставницы усталые руки, по которым узором Инмаровой берёзы вились вены. Вздохнула:

– Дала бы мне постирать, я бы помогла.

– Отбелить – не постирать. Что у другого забираешь, то себе берёшь. Рано тебе душу марать об это, Ярина. Налей-ка ещё воды.

* * *

Следующим утром Ярина поднялась, когда ещё звёзды не погасли. Вытащила завёрнутую в платок куклу, спрятала под сарафан и выскочила на улицу. Ледяным ветром полоснуло по щекам, зима раскинула веером жемчужные карты. Ярина втянула ароматы волнушек и иволги, утихающих трав, сырого плетения грачиных гнёзд. На цыпочках, ёжась, подошла к околице и тронула калитку. Пошептала на неё; та отошла, не скрипнув.

Оглянувшись на избу, Ярина глубоко вдохнула и сделала шаг со двора. Ничего особенного; сколько раз бегала в лес этой тропинкой, сколько к Кощею ходила и на озеро, сколько выбиралась по ягоды, по птичьи яйца, по первые колосья. Только никогда раньше время не запирала…

Опустила куклу в приготовленную расшитую скатерть: стежок к стежку, как Обыда учила. Опустилась сама рядом на колени в похрустывающие от инея мёртвые лопухи. Протянула руки над куколкой, вглядываясь в лицо, пытаясь поверить, что глаза – живые, губы – мягкие и щёки – горячие.

– Ярина, – донеслось с ветром предостерегающе, тревожно. – Ничего без этого не получится, Ярина.

– Ты что здесь делаешь?

– Заглянуть решил пораньше. С подарочком.

День Красный подъехал к ограде, спешился, сел на землю рядом. Ярина зажмурилась на мгновенье: такая яркая медно-алая искра скользнула по его сапогу от просыпающегося солнца. День протянул руку – на ладони лежал крохотный, как дикое яблоко, коробок. Ярина не приблизилась, но и без того почувствовала расходившееся от него тепло, почти жар. Вспомнился Кощеев подарок, давний, дальний – уголёк от короны.

– Это дыхание Инмара, – сказал День. – Он ведь им алангаса́ров[58] оживил.

– Ты как его достал? – изумилась Ярина, забыв о кукле, о том, что рассветный час короток. Вгляделась в коробок: тот мерцал, подрагивая на обтянутой красной перчаткой ладони.

– Я ведь не только по Лесу езжу, – с улыбкой ответил День. – Бери. Оживляй свою куколку. Мгновенье осталось до солнца.

– Больше… Я время на дворе заперла.

Не спросил День, зачем она хочет куклу оживить. Не спросил, почему от наставницы скрывает. Протянул дыхание – и всё. Ярина взяла подарок и едва не вскрикнула, обжёгшись. Перекладывая коробок из ладони в ладонь, принялась бормотать:

Согрей, оживи и у тени вырви,

Солома на тело, и сок на кро́ви.

Открой-ка ты очи, красна́ деви́ца!

День тем временем подошёл к коню, положил одну руку на седло, другой крепко взялся за околицу. Закрыл глаза и побелел, совсем как брат младший, а затем и вовсе прозрачным стал, точно лунный свет. Ярина раз прочла заговор – кукла шевельнулась. Дважды прочла – соломенное тело налилось теплом. Трижды прочла – засияли глаза-бусинки, и тотчас дрогнул День, и выкатилось, заполыхало, разлилось по небосводу золотое спелое солнце.

– Смогла? – спросил День Красный, тяжело дыша, отирая перчаткой лоб. Ярина заметила, что ладонь, которой он держался за околицу, чёрная, будто в золе рылся. Вторая – та, что покоилась на седле, – наоборот, побелела, как вымороженная.

– Смотри, – прошептала Ярина, не веря глазам. Куколка села, оправила платье, огляделась. Зашевелила губами, но ни слова не произнесла. – Почему она не говорит?..

– Мастерства у тебя не хватило. Дыхание Инмара сильно, да не всесильно. А то бы зачем ему я́ги, всадники, братья?

– Я́ги… – эхом откликнулась Ярина. Горько добавила: – Никогда Обыда про дыхание Инмара не рассказывала. Я сама прочла. В книге её. Она ведь мне и книгу-то не показывает почти, на сто замков запирает. А листочков вырванных сколько прячет по избе… Многого я́ги не договаривают.

– Может, раз она не говорила, время ещё не пришло? – мягко спросил День, отпуская коня. Прислонился спиной к ограде, внимательно посмотрел на Ярину. – За что на Обыду обиду держишь?

– С чего это ты решил, что обиду?

– По тебе легко видно, – ответил День. Лицо его покраснело, щёки пылали, как будто не зима стояла, а самое жаркое лето. – Да и куклу без её ведома оживила. Следить хочешь?

Ярина подхватила куколку на руки, прижала к себе, услышала, как бьётся что-то глубоко в соломе – как маленькое сердчишко. Проговорила, озираясь:

– Что ж, если она хотела память от меня закрыть?

– Может, не зря хотела? Она ведь не по своему почину действует. Когда в Хтони она тебя спасала от Керемета – судьбу испытывала так, что Лес дрожал. Ведь Керемет мог и тебя, и её в Калмыши утопить, да и концы в воду. А ты, вместо того чтоб поблагодарить…

– Ну и не спасала бы, – перебила Ярина. – Что, девок других мало?

– Могла бы и не спасать. Могла бы оставить, – кивнул День. – Но ведь бросилась за тобой, про себя забыла.

– Она испугалась, что Керемет меня туда унесёт, – бросила Ярина, махнув за ели. – Он говорил про Передний лес. Что там, мол, сестрёнка у меня… мамка…

Ярина затихла, сделавшись вдруг похожей на себя прежнюю, маленькую, такую, какой в Лес попала. День помолчал. Встал покрепче, упёршись каблуками в подмёрзшую землю.

– Много чего Керемет может наговорить. Что угодно соврёт, лишь бы ты в птичьи речи поверила. У него ведь дар такой: в слова сладость пускать, чаровать, обвораживать. Видишь – на Обыду, наставницу свою, ты горечь держишь, не веришь, что она по доброте всё для тебя делает. А ему, чудовищу рыжеглазому, поверила сразу.

Ярина вздохнула; сочувственно вздохнула куколка.

– Почему ты тогда мне оживить её помог?

– Потому что, если бы я тебе дыхание Инмара не принёс, ты бы собственным дыханием её оживила. Силы хватило бы. Только от тебя самой мало бы что осталось.

Ярина прищурилась. Едко спросила – а у самой сердце ёкнуло:

– Раз ты догадался, что я задумала, почему не рассказал про всё Обыде? Уж она бы нашла, как мне поперечить.

– Мог бы. Но уж больно один молодец за тебя просил. Сказал: мол, помогу ей – а она, может, и мне когда подсобит. Да к тому же разве обязан я яге обо всём докладывать?

Сказал, улыбнулся, сел на коня и ускакал, поминай как звали. Только что был у околицы, а вот уже к опушке несёт тёплый день – вся снежная поляна в земляничном блеске.

* * *

Порог весны – середину зимы – праздновали в лесу особо: стряпали угощения, готовили подарки. Обыда рассказывала, что за Передним лесом так же встречают рожденье нового года. Но говорила об этом яга с презрением, с усмешкой.

– Время делят, вешки расставляют. Нет у времени отрезков, едино оно. А будешь мерить, будешь оглядываться – ума решишься.

– Почему?

– Потому что слишком огромно время. Ты пташечка. Время – небо.

– Так птицы ведь по небу летают.

– И ты по времени плывёшь. Только птицы – не люди, в будущее не заглядывают. Вот и не знают ни сомнений, ни тревог. Забудь-ка про все эти вешки. Покажи лучше, как у тебя знак веры получается. Выправила кривую-то палку?

Кривую палку Ярина давно выправила, и пальцы наловчились, стали чувствовать разную ткань, разную нить. Даже травой уже научилась шить – пробовала потихоньку от Обыды, пока та занималась то пирогами, то Кощеевыми болячками, то по Лесным чернодверным делам улетала. К порогу весны Ярина голубой травой смогла вышить очелье оживлённой куколке. Надела, подержала куклу в руках, повертела перед собой. И вытащила на нарядный светлый стол, убранный к празднику.

Когда Обыда, румяная с холода, мрачная, явилась в избу, Ярина испугалась. Сжала-разжала онемевшие пальцы, коротко вдохнула. На деревянных ногах шагнула навстречу, протянула куклу, чувствуя, как с трудом, словно на смолу приклеено, отрывается соломенное тельце от ладоней. Сейчас – или уж никогда не отважиться.

– С порогом весны тебя.

Обыда как онемела. Дотронулась до куклы, не сводя глаз с Ярины, прислушалась к чему-то, подставила руку ладонью вверх. На пальцах заплясал крохотный огонёк. Бросила его на куклу – той хоть бы хны.

– Крепкая какая вышла, – тихо проговорила Обыда без всякого выражения: ни удивления, ни радости. – Научилась. Научилась, да?

– Это тебе, – повторила Ярина. Губы плохо слушались, руки окаменели. Если Обыда примет подарок – Ярина в любой момент увидит, что в избе творится, что на уме у наставницы делается. Если не примет – значит, поняла, что за подвох…

Обыда наконец взяла куклу – бережно, почти нежно. Поднесла к лицу, вдохнула терпкий душок от венка. Ярина сложила его из сухих листьев, но вплела и давешние васильки, что всадник на окне оставил. К очелью из голубой травы как нельзя лучше подходили; сошлись в одной кукле и васильковая весна, и осенние травы, и красные петухи по летнему платью. А из глаз сине-чёрных глядела зима.

– Твои-то куклы, когда мы в Хтонь ходили, пока ты время останавливала, замёрзли все, – не узнавая свой голос, выговорила Ярина. – Вот я и решила… К празднику…

Обыда кивнула несколько раз. Указала длинным узловатым пальцем на васильки:

– Не вянут. А знаешь, когда не вянут? Когда с любовью дарят.

Горячее навернулось на глаза, подступило к горлу. Ярина шагнула ближе и, чуть не смяв куклу, обняла Обыду. Всё поднялось внутри, с самого первого дня: и полёт над Лесом, и грибные поляны, и сказки у Журавлиного озера, и то, как в Хтони шла рядом, в самых страшных местах держала крепко за руку, не давая оступиться…

– Глазастая ты моя, – вздохнула яга, опускаясь на лавку. – Хорошая работа. Верная и с душой. Только вот зачем ты мне её подарить хочешь?

Ярина сглотнула. Часто-часто заколотилось сердце. Если догадается Обыда, если осерчает – не спрятаться, не защититься; ни Кощей, ни День не помогут.

– Я смотрю, и дыхание Инмара достала, и голубую траву. Неужели успела в Хтони набрать? Страшною ягою станешь в силе своей… – задумчиво сказала Обыда, рассматривая куколку. – А пока запомни: чтобы по-настоящему кукла ожила, чтобы не бездушной гляделкой стала, а честной помощницей, Светлая Вода нужна. Инмар ведь в алангасаров кроме дыхания ещё и разум вложил. Об этом забыла? Ничего тебе твоя куколка обо мне не доложит, даже если за пазухой её буду носить.

Слёзы сами закапали – на руки, на пол; тёмные пятна поплыли по доскам, и снег за окном, словно услышав, усилился, накрыл лазурь белой шалью.

– Ничего, ничего. Так и учишься, глазастая. Я не в обиде. А ты на будущее запомни: не верить в себя плохо. А слишком верить – ещё хуже. Ну-ну, не плачь. Ничего я тебе не сделаю. – Обыда усмехнулась, согнутым пальцем отёрла глаз. – Горжусь только, что ученицу такую вырастила. Что до яг… Раз пришла ты ко мне, значит, Лес с Хтонью так решили. Не нам этот обычай менять. Свыкнешься. Прикипишь… А пока забудь-ка обо всём. Придёт время – вспомнишь, а пока забудь, забудь, глазастая… А за Светлой Водой съездишь, посмотришь на родник. Всё равно уж вышла вся в хозяйстве, пора набрать…

Мерно говорила Обыда, много, тихо, баюкала словами. Опять поплыло всё в памяти, смешалось, подёрнулось дымкой. Терпеть этого не могла Ярина, но противиться колдовству не было сил.

В подполье заплакал, болея на зиму, Коркамурт. Обыда обняла Ярину, принялась покачивать, как малого ребёнка.

– Ш-ш, ш-ш. Забывай, забывай… Всё это забывай пока.

Снег чертил всё чаще, уже не шалью, а пуховым одеялом накрыло небо, и сплошная белизна виделась из окна. Та же белизна, ласковая, баюкающая, которым слоем обняла Яринину память до поры до времени.

* * *

– Хваткая растёт, – вздохнула Обыда, усаживаясь на лавку.

Шершавый камень холодил, царапал. Она стянула платок, подстелила под себя – сразу стало теплей.

– Хваткая, – согласился Кощей. – Цикория тебе капнуть? У меня и наливка вишнёвая есть, и кумы́шка[59].

– Кумышки налей. – Яга закрыла глаза, опёрлась о стену. Пожаловалась: – Силы не те уже. Даже с Чимой и то полегче было. А тут… Будто к земле тянет.

– Ещё бы, – засмеялся Кощей. – Веков-то уж сколько?

– Веков-то и тебе много, батюшка, а смеяться так и не научился.

– Чего это?

– Того это. С лица-то твоего смерть смотрит сквозь улыбку.

– Приходится, матушка. Коли внутри бессмертный, снаружи костями обкладываешься, льдом обрастаешь, мхом, камнем. Да и тебе, гляжу, всюду уж конец мерещится.

– Какой там конец, – слабо отмахнулась Обыда.

Кощей стукнул об стол кувшином, поставил рядом плошку с холодными виртыре́м[60]. Обыда, не открывая глаз, протянула руку, щёлкнула ногтем по чашке – и кувшин живо подпрыгнул, наполнил её почти до края.

– Мягкая, – попробовав, с грустью произнесла Обыда.

– Куда тебе крепкую? Развезёт совсем, как домой пойдёшь?

– А я не домой. – Она открыла глаза, глянула хмуро и остро. – Не домой я, батюшка. В рощу. Яблони белить, избушку чинить.

– Надо, думаешь? – почесал череп Кощей. Вроде и беспечно спросил, а вроде и кости под железным плащом заледенели.

– И врать, батюшка, не научился, и притворяться, – вздохнула Обыда. – Испугался, что ли? Нет, не было никаких знаков нынче. Так схожу, на всякий случай. Проверю. Да и вправду яблони белить пора, в избе проверить, что да как.

– Кто ж яблони по зиме белит? – проворчал Кощей, длинным ногтем подцепляя шкурку на виртырем.

– Эти яблоньки только по зиме и белить. Весной к ним разве подступишься? Так раззолотят, что все пальцы обожгут.

– А разве не царевны это работа? Раз уж в роще.

– Будет царевна ручки пачкать! – фыркнула Обыда. – Да и не ей там сидеть, если что. Избу я́ги строили – ягам её и беречь.

– Ярине-то… рассказала уже? – тихо спросил Кощей.

Обыда посмотрела на него долгим пустым взглядом. Взяла чашку, выпила залпом. Встала. Встряхнула платок, закуталась в него, как в перья.

– Рано.

Обернулась совой и вылетела прочь. Кощей подошёл к окошку, облокотился о каменный подоконник. Смотрел, как сова мелькает среди белых крон чёрной точкой, пока закатное солнце не ослепило пустые глазницы, не отразилось в ледяных иглах, не заставило отойти в тень.

Глава 13. Глоток Надежды

– На тот колодец лучше до света ходить, – озабоченно сказала Обыда, подбивая валенки. – Проснёшься? Спать-то ты горазда.

– Если разбудишь – встану, – ответила Ярина.

– Где это видано, чтобы ягу будили, – фыркнула наставница. – Яга сама толк знает и время своё. Захочешь встать – проснёшься. А не проснёшься – не так, значит, и хотела. Так и проспишь всю жизнь, нос в потолок врастёт.

Ярина поморщилась, перевернулась на другой бок и закрыла глаза. Зимой и вправду так сладко спалось – весь день бы с печки не слезала! Только к ночи приходили силы, и до света хотелось бродить по снежному лесу, дышать влажным сосновым духом, собирать шишки, лунные пятна, клочки колдовства, зацепившиеся за ветви.

Сквозь слюдяные окна сочилось лесное марево, крепко дышало пресным снегом, горькой рябиной, усыпляя, укачивая. Уже сквозь дрёму Ярина разобрала:

– День тебя обещался довезти. Если проснёшься, конечно.

…Глуше запел лес свою ночную песню, тёмные птахи зашептались по веткам, и Ярина упала в пропасть, глубже, чем сон, но пока ещё выше, чем видения Хтони, чем пляски смерти.

* * *

– Давно не виделись, – улыбнулся День, протягивая руку.

Ярина опёрлась на неё и взобралась на коня позади всадника. От Дня шёл тёплый травяной дух, даром что стояла зима. Конь поскакал к лесу, и там, где он ступал, на белой тропинке подтаивал снег. «Вот бы такого коня во Владыкино, – мельком подумала Ярина. – Сколько провозилась там со снегом в прошлом году. Целый день топила, чтобы дорогу на озеро проложить…»

– Как минуем опушку, помчимся во весь опор, – предупредил День. – Держись крепче.

Ярина снисходительно кивнула. В ступе Обыды они долетали до самого Сердца Леса в считаные мгновенья – никакой лошади с таким не тягаться.

Так Ярина думала, пока медный конь не взял с места – и не оказался в один прыжок у Великого оврага, в вёрстах и вёрстах от знакомой избушки. В сумрачной тишине чащи, посреди сырой метели не было видно ни зги, а конь всё мчал. Кувырнулось и запрыгало внутри, Ярина крепче вцепилась в выскальзывающий из-под пальцев шёлковый кафтан Дня, распахнула глаза и мыслями попыталась замедлить скачку.

– Рано ещё, – услышала она любимую фразу Обыды. Но в устах Дня слова звучали не обидно, не наставительно, а с сочувствием, с горстью восхищения даже: – Надорвёшься ход времени-то останавливать. Юна больно.

– Нисколько, – буркнула Ярина, но коня сдерживать перестала.

Ещё миг – и они оказались на каменистой поляне. Обледенелые валуны громоздились в самом центре, а из их гнезда, несмотря на мороз, взмывала в небо сверкающая струя, и рассыпались, замерзая на лету, капли – будто крохотные самоцветы перебрасывали из руки в руку.

– Вот и он. Светлый родник.

– Вижу, – оскальзываясь на камнях, подходя ближе, негромко откликнулась Ярина.

День говорил что-то ещё про яблони неподалёку, про землянику, но заворожённая Ярина не слушала. Протянула руку, ловя капли, почувствовала, как вода упала на ладонь, а затем ощутила десятки прикосновений сразу: бархат обивки тайного сундучка, молодая трава, колющая кожу. Трещинки на пальцах Обыды и червоточины на осенней груше. Дождь, снег, сжатый в ладони до плотного комка. Пшеничные волосы Корки. Ночная бабочка в руках. Запретные страницы Обыдовой книги. И… и…

– Глубоко не уходи, – донёсся смутно знакомый голос.

Ярина оглянулась, повела головой, будто слепая. Краски расплылись, смазались, и в зимних синевато-серых волнах вспорхнула с плеча малиновка. Всё встало на свои места, лишь ладоням было тепло-тепло, будто согрела их о кружку с горячим кортчалом.

– Набери воды, и поедем обратно, – велел День. – Здесь легко надолго задержаться, да только уйти потом не получится.

– А Тёмный колодец – тоже тут где-то? – хрипло, низко, как со сна, спросила Ярина, подставляя под струю гранёный флакон.

– Неподалёку, – неопределённо ответил День. – Но туда не пойдём, можешь не просить даже. Скоро мой черёд скакать по Лесу, утро и без того затянулось. Да к тому же…

– К тому же никому не следует зараз тёмное и светлое смешивать, – незнакомым смехом засмеялась Ярина. – Знаю. Обыда сто раз говорила. А ещё говорила, что Светлая Вода может по тропинкам памяти увести глубоко-глубоко. А Тёмная научит, как забыть дорогу обратную. Ты, может, не спросишь, а она всё равно научит.

– Вот поэтому поехали-ка домой, – попросил День.

Взбираясь на коня, Ярина заметила: там, где только что стоял молодец, брызнула бледными искрами ало-белая птица.

– Поедем краем Яблоневой рощи. Зажмурься, а то глаза обожжёшь.

– Почему?

– Там яблони сияют что зимой, что летом. Это ведь из Золотого сада земля.

– Золотой сад? Разве он не в Хтони?

– В ней са́мой. Но как там сад – часть Леса, так тут роща – часть Хтони.

– Странно как. Зачем это?

– Чтобы Лес и Хтонь чужими друг другу не были.

– Путано как, – задумчиво сказала Ярина, но не это занимало её. – Скажи-ка, День, если это часть Хтони… Выходит, не только через чёрную дверь можно туда попасть?

– Ты, если и пойдёшь через рощу в сад, если и доберёшься – только в саду и погуляешь. Никуда больше не выйдешь. Что толку с такого гуляния?

Ярина помолчала, обдумывая. Вспомнив, спросила:

– А что было, когда ты на коня вскакивал? Будто тень жар-птицы.

– Юсь[61] это, – нехотя ответил День. Мягко тронул вожжи, и копыта зацокали по ледяным камням, поплыли по бокам кривые древние клёны.

Ярина всё оглядывалась на место, где растворилась алая тень, вспоминала, какие могла, слова Обыды, силилась развернуть время, понять, что там произошло.

– Юсь это, – хмуро повторил День. – Держись крепко, не вертись. Упадёшь ещё.

– Что за юсь?

День не ответил. Тогда Ярина потянулась вперёд и коснулась его локтя ладонью, которая ещё хранила капли из Светлого родника. Родника, открывавшего тропки памяти.

Словно взялась за верёвку, которую кто-то дёрнул с того конца. Волна от движения вскинулась по руке, прошила насквозь и распустилась перед глазами горячим красным небом, по которому полетела птица. Таких небес не бывало в Лесу даже на закате. Такое небо Ярина видела только раз – мелькнуло и пропало в Хтони, на стыке ночи и дня. Юсь летел по безоблачному горячему полотну, а небо сужалось, прижималось к бордовой земле, на которой темнели полосы болот с раскидистыми ольхами. Серёжки на их ветвях серебрились, тихо позванивая, и юсь, опускаясь, задевал верхушки крылом.

В одном из болот Ярина заметила блеск. Вгляделась, щурясь, – в глаза словно бросили пепел – и различила затихшую у подтопленных корней русалку. Юсь тоже заметил её и принялся снижаться быстрее, чем небо, оторвался от алой полосы и лёг грудью на гладь болота. Ярина вздрогнула: сейчас затянет! Но юсь поплыл по густой топи, как по чистой воде, добрался до русалки и укрыл её белым, выпачканным в зелени и тине крылом.

– Кто это? – спросила Ярина, видя перед собой то кроны зимнего леса, то алую Хтонь. – Разве в Хтони водятся русалки?

Красное небо упало, ветки ольхи прогнулись, едва держа недвижное полотно.

– Не водятся, – через силу ответил День. – Ни одна русалка за чёрную дверь по своей воле не поплывёт.

– Так почему же…

– Обыда её заставила. Посулила, чего Туливи́ть[62] хотела. Обманом туда завела.

– А кто этот юсь?

– Ярина! Зачем в чужую память без спроса лезешь? – измученно крикнул День.

– Кто этот юсь? – требовательно повторила Ярина. – Кто?

– Я.

– Ты? Ты умеешь лебедем обращаться?

– Умел, – обронил День, потемнел и больше не сказал ни слова до самой опушки. Спешился у околицы, помог Ярине слезть – уже вовсю щебетали птицы, розовели, зовя солнце, сугробы, – и проскакал на ту сторону двора.

– Мрачный сегодня День, – заметила Обыда, выходя на крыльцо. – Айда, я кöжыпо́г[63] напекла. Проголодалась, поди, пока скакали?

– Мрачный, – только и кивнула Ярина. – Он сказал, что умел юсем обращаться. С чего бы юсем, Обыда?

– Поедим сначала. Кöжыпог стынет.

Обыда зашла в избу, остановилась у стола. Но Ярина упорно качнула головой с порога:

– Нет, объясни сначала. Почему юсь? Он ведь Красный День, не Белый.

– Ты вон тоже, гляди, светленькая, серебристая, тонкая-звонкая. А как вцепишься, так хуже клеща лесного. Не всё, что внутри, наружу выходит.

– Что с ним случилось? Зачем он в болота полетел?

– Русалку свою спасать, – буркнула Обыда.

– Он сказал, это ты её обманом заманила туда. В болота.

– Обманом! – сердито хмыкнула Обыда. – Как бы не так! Сама меня умоляла человеком её сделать, чтобы рядышком с Днём своим ненаглядным быть. А без платы, глазастая, никакие дела не делаются, сама понимать должна. Я ей обещала помочь, она мне – чешую дать. А чешую у живой русалки только на болотах хтоневых можно срезать, тут же окунуть в тину и обернуть в ряску, чтоб силу не потеряла.

– И что же?

– А то. Если бы День не вмешался, если бы не помчался спасать её, всё бы обошлось. А то ведь испугалась, бедовая, принялась голосить, День обернулся юсем и бросился за ней. Что она успела ему рассказать, пока тонула, один Нюлэсмурт знает.

– Она утонула?

– Утонула, – проворчала Обыда, яростно натирая стол. – И Дня чуть за собой не увела. Я его насилу вытащила! Наглотался болотной воды – спасибо, что жив остался. Юсем он раньше круглые сутки по лесу летал, кроме времени, что на коне скакал по красну солнышку. А теперь всё. Не может больше. Садись уже, ешь! Для кого пекла-старалась?

Но гороховые шарики не лезли в горло. Перед глазами стояли красное небо на верхушках ольх, ветер в серебряных серёжках и белые перья, распростёртые по русалочьей чешуе.

– Сварю ему Глоток Надежды, раз так кручинится, – хмуро сказала Обыда. – Да и тебе пора уже посмотреть, как Глоток варится. Иди, поспи. Ночью будем варить. Иди, иди с глаз моих долой! Ишь вздумала, прошлое ворошить!

Ярина выбралась из-за стола, качаясь, добрела до печки. Забилась в угол и закрыла глаза. Вздохнула Обыда, и словно померкло всё в избе.

– А ты не пыталась его расколдовать? Чтобы он снова смог превращаться в лебедя?

– Не так это просто, глазастая. Не так просто.

Миновал день, короткое зимнее солнце зашло, тёмный сырой вечер окутал избу, сочась сквозь мох и брёвна. Миновал день, а Ярина словно продолжила миг назад прерванный разговор. Обыда подхватила, будто и её подтачивало недосказанное с утра.

– Если бы он в ласточку превращался или в синицу, пусть даже и в сокола, – совсем другое дело. Но юсь ведь – птица хрупкая, глубокая, слишком много в ней намешано. Она и доро́га, она и защитница, она и река, она и времена связывает.

– А что с ним случилось? Чем болотная вода так плоха? Она ведь и лечить может, ты сама говорила.

– Не простое болото это, – скупо улыбнулась Обыда, и во тьме блеснули глаза. – На колодце стоит с Мёртвой Водой. Её юсь твой красный и глотнул, вот и умер в нём лебедь. Зато человек цел остался.

– А русалка? Тиньтилинь?

– Тиньтилинь, может, и плавает где-то, а Туливить померла на том болоте. Давай, иди за травами в баню. Возьми еды какой Мунчомурту, а то не пустит ещё в сумерках. Всё, глазастая! – видя, как вскинулась Ярина, резко велела Обыда. – Хватит вопросов!

– Последний. Последний! – жарко попросила Ярина. – Давай я попробую его расколдовать! Вылечить…

– Вылечить больного можно. Не мёртвого.

– Ну не вылечить. Оживить.

Обыда покачала головой.

– Делай что хочешь, глазастая. Своя голова уже на плечах. Не та уже деточка, что моих слов слушалась беспрекословно.

* * *

Вечером, когда Ярина вернулась в избу с охапкой душистых трав, Обыда уже сняла скатерть, выставила на стол котёл, запалила под ним Лиловое Пламя. Руки-помощники спрятались за печь; не для них работа – зелья варить.

– Глоток Надежды. Расскажи-ка, что о нём знаешь?

– Имя лучше объяснений, – проронила Ярина, разглядывая лиловые блики по стенам, густые завитки пламени.

– На вкус какое, помнишь?

– Горькое. Очень горькое. – Она склонилась над столом, вынула из вороха ломких трав пучок руты.

– Один раз в год можно его приготовить.

– А чаще? Что будет? Не получится?

– Получиться-то получится, – усмехнулась Обыда, вытаскивая дубовую доску и нож с костяной ручкой. – Но вспомни-ка, во что всё упирается?

– В Равновесие, – не задумываясь ответила Ярина.

– Равновесие – это ведь не только о колдовстве. Это обо всём. И о надежде тоже. Избыток надежды – уверенность. Чрезмерная, ледяная…

– А может, наоборот, вера? В силу? В себя?

– Попробуй выпить капель десять, – кивнула на котёл Обыда, – тогда и поймёшь. Если не боишься.

– Ты пробовала?

– Только две. Не больше. И пить можно, только когда всё готово будет, когда настоится, сколько положено.

Ярина молча встала у стола, перебирая коренья, бледные лепестки, пыль, скопившуюся в травах за годы, сотканную невесть из чего – может, из самого времени. Обыда глянула на кувшин, и тот, булькая, принялся лить воду в котёл, пока не наполнил до зарубки. Ярина мимоходом посмотрела в кувшин: меньше, чем котёл, но воды хватило. Интересно, какая основа? Просто вода или с примесью, с растворённой взвесью? А то и из самого́ Светлого родника?

– Бери выше, – засмеялась яга. – Живая и Мёртвая, один к трём. Начнёшь первая?

– Что делать? – облизав губы, спросила Ярина.

– Поговори с водой. Попроси, чтобы ровно кипела, не колобродила. А потом клади птицемлечник.

Ярина кивнула без всякого удивления: воду о таком просить перед любым сложным варевом надо. А птицемлечник – чистая надежда. Редкий цветок и далёкий; нигде в Лесу не найти – только в чуланчике у Обыды, где и солнце наколдованное, и дождь, и земля самая чистая, самая плодородная.

– Лепесток за лепестком, – приговаривала Обыда, пока Ярина опускала белые мягкие кораблики на воду. Многие от кипятка сворачивались, тут же уходили вглубь, но кое-какие оставались на поверхности, словно не тронутые жаром. – Теперь все, которые опустились, убери. – Подала шумовку, и Ярина ловко вытащила из прозрачно-чёрной воды съёжившиеся лепестки. – Только те, что остались, в дело пойдут. Если заметишь, что какой-то из них на дно пошёл, тут же доставай. Может весь Глоток испортить.

Ярина кивнула, следом за лепестками опуская в котёл пыльные тычинки. Вода пожелтела, и словно солнце глянуло из глубин.

– Хорошо, – кивнула Обыда. – Дальше – горное масло.

Кусочек размером с грецкий орех сразу ушёл на дно и мгновенье спустя распустился там красноватым размытым шаром.

– Оживи-цветок. Стой! Сама положу.

– Почему?

– Тот, кто его вдыхает, все тайны выдаёт. Хочешь секреты свои рассказать?

– А ты…

– А я, чай, не первый раз Глоток варю, приноровилась уже. Не вдохну, не бойся. А ты следи.

Ярина притаилась, пока Обыда рылась в сундучке с краю стола. Наконец наставница глубоко вдохнула и вынула оживи-цветок – синий, слабо сияющий, будто умирающий от прикосновения к ладоням. Вытянула руку над котлом, поднесла к самой воде, к россыпи мелких, как жемчужинки, пузырьков. Горячо же! Как терпит? Но Ярина не посмела вмешаться, да и не смогла бы: заворожённо смотрела, как мечутся блики по стенам, как притихает за окнами лес, как Обыда глядит поверх котла – пронзительно, коварно.

– Что такое? – еле выговорила Ярина.

– Смотри! – сквозь зубы приказала Обыда и разжала пальцы. Оживи-цветок синим огнём метнулся в жёлтую воду, и она тотчас окрасилась в густо-голубой. Полыхнули свечи. Грохнуло где-то над потолком так, что Коркамурт испуганно взвизгнул.

Чёрная тень разрослась по брёвнам. Босые ступни примёрзли к половицам, изморозь поползла по ногам, по коленям, по подолу сарафана, подбираясь к груди. Совсем как тогда, с Кереметом; словно когти сжали сердце. Обыда сощурилась, посмотрела в самые зрачки Ярине:

– Что? Боишься меня? Знаю, боишься. – Губы скривились в улыбке, мелькнуло жёлтое и чёрное в болотных глазах, зрачок разросся. – А русалку ту я сама из болота могла вытащить. Не стала… Не захотела. Русалочья кровь дорого стоит. Да и День надо было проучить: всё пытался в себе два начала сохранить: и птицы, и человека. Нельзя раздвоиться, одно внутри сердце! Иначе – ничто!

Котёл полыхнул золотыми искрами. Ярина, ахнув, отскочила от стола.

– Знаю твои кошмары. Знаю, как боишься силы моей. Тёмной моей сути. Боишься того, что я за чернодверью прячу, теней боишься, которых через порог перевожу…

Ярина съёжилась, хотела отступить ещё дальше, но ноги не слушались. Котёл ворчал, разбрасывал алые огоньки; трескались угли.

– Правильно боишься. – Яга улыбнулась змеиной улыбкой, поднимаясь над котлом к самому потолку.

Тень за её спиной раздвоилась, задрожала десятком рук, десятком лиц. Ярина помотала головой, сбрасывая морок. Тени не ушли, и были это не ходики, что к крыльцу тянулись в пасмурный день, а чужие тени, худые, страшные, с костяными браслетами, с горящими глазами. В избу ворвались шёпот, хохот, плач, говорок… Среди окриков, среди колдовских считалок пробилось:

– Костяную муку! Пригоршню! Бросай, а то загустеет!

«Муку… Пригоршню… Бросай…» – лилось в уши голосом Обыды, но губы её шептали совсем другое. Ярина глядела и не могла оторвать глаз. Глядела, разбирая отдельные звуки… Звуки складывались в слова, собирались в Слово, и Ярина испугалась вдруг, что поймёт. С криком зажмурилась, вцепилась в стол.

– Бросай уже! Глаза не отводи! Ну!

Развеялись тени. Слёзы высохли. Только тьма осталась и горящие в темноте глаза.

…Как в тумане, как в дурном мареве мелькали мгновения. Ярина подавала, что требовала Обыда, резала и толкла, крошила, мешала, а мысли метались, рассеивались на тонкие пряди, словно грива коня, если пропустить через мелкий гребень; словно струи, если опустить в них пальцы. И вот наконец…

– Пробуй, – приказала Обыда.

– Нет! – Ярина очнулась. – Ты сама говорила, нельзя просто так его пить!

– Яга всё должна изведать. Чтобы было с чем сравнивать. Чтобы ничем врасплох не застать! Пробуй!

Обыда не отрывала от Ярины глаз, ложка на длинном черенке парила у самого лица, касалась губ. Глоток Надежды переливался, искрился на самом кончике. Ярина затравленно глянула на наставницу. Высунула язык, чтобы не слизнуть больше капли. Быстро коснулась зелья, думая выплюнуть, вытереть незаметно…

– Глотай! – прошипела Обыда, наклоняясь над ней через стол, через котёл, через вечность. – Сейчас же!

– Горькое какое, – пробормотала Ярина. Чаще забилось сердце, затеплело у лба, в затылке и в висках, словно надела пламенное очелье. Всё внутри закипело, поднялось; отчётливо ощутила Ярина каждый свой волос, каждую мысль, каждый вдох. Услышала, как собственный голос, против воли, добавил: – Я стану царевной.

А потом сомкнулась тьма, и больше Ярина ничего не помнила из той ночи.

* * *

– Ты зачем ей разрешила старое ворошить? – спросил Кощей, нюхая зелье, в блеске лучины отливавшее перламутром. – Надорвётся ведь.

Ярина вздохнула во сне. Оба – и яга, и Бессмертный – перевели взгляд на лавку, где она лежала; непонятно было, то ли спит, а то ли в беспамятстве. Обыда глянула на ученицу с тревогой, но без жалости. Осторожно коснулась запястья, прислушиваясь.

– Надорвётся юся вытаскивать, – грустно повторил Кощей.

– Лес будет её вотчина, – вздохнула Обыда. – Меня не станет – кто ей указывать будет, что делать, а что нет? Пускай сама учится. Пускай видит, какие следы остаются, когда берёшься за непосильное.

* * *

Утром Обыда разбудила Ярину до света, вручила стеклянный пузырёк.

– Две капли, – предупредила, не объясняя ничего больше. – Чтобы до полудня выпил, иначе пропадёт сила.

Ярина сорвалась с печи, схватила пузырёк и, запахнувшись в кожух, выбежала на двор. Конь Дня был ещё далеко от избы. Ярина прошла к околице, не замечая, что от пузырька в её руках пахнет весной, и подтаивает снег, и расходятся над головой тучи. Встала у калитки и принялась ждать, глядя, как растёт облачённая в красное фигура, как проступают черты, как удивлённо глядит День:

– Чего поднялась так рано? Я ещё и не на пост вовсе еду, ещё Утро властвует.

Ярина протянула ему пузырёк. День понял без слов. Глянул непонятно: и мрачно, и весело.

– А я ведь сам пить не буду. У меня осталась её чешуя. И косы. Я на них вылью.

– Зачем? – разлепила губы Ярина, сдерживая бурлящие внутри силы.

– Может, оживёт, – тихо произнёс День.

– Нет. Глоток Надежды ты сам выпей, – жёстко велела она. – А русалку твою я оживлю. Попробую, по крайней мере. Показывай. Есть время до солнца. Вот только…

– Что – только? – тихо, словно замороженный, спросил День.

– Без платы, День мой Красный, никакие дела не делаются, сам понимать должен, – решившись, проговорила Ярина как можно холоднее. – Я твою русалку попробую оживить. А ты… Ты поклянись, что никогда, что бы ни случилось, против меня не пойдёшь.

Глава 14. Пламя и Пламя

День мой Красный, друг мой милый,

Сердце выну на ладонь,

Соберу кривую Силу,

Перекрою тень и Хтонь,

Оживлю артэ́ [64] заветный,

День мой Красный, солнца вождь.

Только клятву дай: вовеки

Против Яры не пойдёшь.

Косы оказались длинные, тёмные, тягучие – плыли в тишине малиновой родниковой воды, приправленной папоротником. Ярина наклонилась над чашей и разглядела на дне блеск чешуи. От воды не пахло ни тиной, ни гнилью – День позаботился обернуть свою русалку колдовством, берегущим свежесть.

То, что осталось от его русалки.

Ярина коснулась глади – мягко, продвигаясь по самой малости. Тронула воду кончиками пальцев, погрузила по ноготь, затем чуть глубже. Когда она опустила в чашу кисти, вода забурлила, но Ярина уже бормотала успокаивающие наговоры, гоняя в мыслях безмятежную гладь пруда, ласковый ветер в берёзах, небо, по которому плыли лёгкие светлые облака. Подчиняясь, вода утихла. Ярина открыла глаза, вгляделась в память чешуи и кос. На миг у поверхности плеснула хвостом кареглазая русалка с вплетёнными в изумрудные косы ромашками.

Ярина услышала, как вскрикнул День, как моргнуло за Лесом не проснувшееся ещё солнце. Дёрнула головой: не мешай! День замолк. Ярина погрузила руки по локоть и нащупала на дне три самые крупные чешуйки. Одну поднесла к поверхности, повернула, ловя утренний росный свет.

– Хороша ученица яги – оживлять дитя Вумурта силой бела неба, – пробормотал у себя в пещере Кощей, глядя в оплетённое ветками стёклышко.

«Какая разница, что используешь: траву или слово, силу, жест или жертву. Если получится – значит, всё было не напрасно, ничего не жаль». Так учила Обыда.

Ярина улыбнулась и позвала из себя силу, представляя, как серебряная нить наматывается на пальцы, словно на катушки, блестит под алой водой. Когда серебра скопилось достаточно, вода запенилась жемчужной пылью. Ярина покачала головой: рано. Попросила воду:

– Потерпи.

Снова плеснула в глубине русалка.

– Туливить, – окликнула Ярина. – Не бойся. Это я зову тебя. Я, яга… Владычица Леса.

Слова сами вырвались – она и не думала говорить их, и страшилась, что когда-то придётся, когда-то сбудется…

– Туливить, – удивляясь внезапной храбрости, громче позвала Ярина. Голос зазвенел, как ручей из-подо льда: звонко, нежно. – Вернись к нам. Я жду тебя. День ждёт тебя.

Краем глаза она увидела, как над головой собираются тучи и, вместо того чтобы выйти на небосклон, солнце укутывается серой, с сизыми разводами мглой. Не зрением и не слухом ощущала, как натянуто до предела полотно, ещё чуть-чуть – и прорвётся. Чешуя в руках потеплела, обрела вес. Стала объёмной, скользкой, совсем как рыбий хвост. Косы в воде расплелись, потекли широкими прядями, путая пальцы. Мигнул из-под волос карий глаз.

– Туливить, – набрав воздуха, в третий раз позвала Ярина.

Русалка плеснула хвостом, лицо обдало брызгами. Ярина облизала губы и с криком отшатнулась: вкус капель оказался таким, словно брызнули они не из лесной чаши, а из Калмыш, из того озера, которым разливалась великая тёмная река у логова Керемета. Так вот кто не пускает русалку! Вот кто держит между явью и Хтонью, дразнит День и сейчас, в этот самый миг, тянет из неё, Ярины, все силы…

Как подрубленная, она упала у пня, на котором стояла чаша. По рукам текло красное, липкое, не вода, но и не её кровь. День тряс Ярину за плечи, но она только мотала головой, пытаясь найти ключ, сообразить… Если Туливить смогла показаться здесь, в Лесу – пусть и в колдовской чаше, – значит, власть Керемета не полна над ней; значит, есть лазейка, есть дверца, через которую, можно вызволить русалку с той стороны теней. Но где? Как? Спросить бы Обыду, да слишком долго бежать до избы, долго возвращаться обратно. У Туливить не хватит сил держаться у алой поверхности…

– Отступись! – услышала она сверху, подняла голову и испугалась искажённого лица Дня. – Ты же видишь, она не хочет!

– Она не может, – дрожа, возразила Ярина. – Керемет её держит. А у меня не хватает сил разорвать эту связь. Я не могу, День!

Он сел на мокрую землю рядом и обнял её за плечи. У Ярины зуб не попадал на зуб. День снял красный плащ, укрыл её.

– Поедем домой, Ярина.

– Нет, нет, – пробормотала она, пытаясь подняться. – Я ещё раз попробую. Я слышала её… И Керемета слышала. Он силу мою хочет проверить…

– Он вытянуть её хочет! – воскликнул День, хватая Ярину за руки. – Он хочет тебя через чашу утащить! Мало тебе было одного раза в Хтони? Снова захотела, да ещё сама, по своей воле к нему в лапы явиться?

– Я ещё раз попробую, – отрезала Ярина, вставая. Пошатнулась, ухватилась за края чаши, с размаху опустила руки по самый локоть и глубже. Согнулась, навалившись грудью на край. Громко, резко позвала: – Туливить! Плыви на голос! Плыви на мой голос, Туливить!

…А ты сама ко мне приходи. Я и русалку твою отпущу, и тебя отпущу – от всякой беды, от всякой тревоги. Не желаешь яговой доли? Приходи ко мне. Избавлю… Укрою…

Ярина вскрикнула. Над бурлящей водой взметнулась ладонь. На тонком-тонком зеленоватом запястье зазвенел браслет из ракушек. День бросился к чаше, хотел схватить руку, но только зачерпнул воздух, поймал несколько брызг – а русалочье запястье скрылось в малиновом мареве, в загустевших на крови водах. День вгляделся в чашу, а Ярина прижала ладонь к самому дну. Из ран, оставленных чешуёй, вытекала, размываясь по воде, густая кровь.

– Да что ты делаешь, дурная? – крикнул День, силясь отвести её руки.

Обхватил за пояс, потащил назад, но Ярина плеснула на него свободной рукой – с ладони вместе с каплями сорвались пурпурные брызги – и отвернулась. Отбросила, как птичку, как мелкий ветер. День ударился о дубовый корень. Вскочил, хватая воздух, снова бросился вперёд, но Ярина уже позаботилась, чтобы никто не смог подойти: лента низкого лилового огня окружила её и чашу. Стоило Дню приблизиться, как ровные языки выросли в стену, зашипели, складываясь в фигуры цветов и змей.

– Отступись! – безнадёжно крикнул День. Свистнул коня, зашептал ему, а Ярина всё ворожила над чашей, едва не касаясь воды лицом. Конь заржал и поскакал на поиски Утра и Обыды.

На миг вода успокоилась, и Ярина увидела своё отражение: до последней родинки, до последнего волоска, только всё – как сквозь фиалковую тень, как на закате в озере. Вгляделась, высматривая в застывшей воде русалку. В последний раз, чувствуя, как тянет вглубь, в мир тёмных пучин, откуда пахнет и плесенью, и гнилым яблоком, и рыбой, и памятью, Ярина позвала:

– Туливить!

Собрала все силы, вцепилась свободной рукой в ободок чаши до рези, до едкой боли. Глубоко вдохнула, окунула лицо в красно-чёрную воду и закричала:

– Туливить!

Русалка потянулась к ней из глубины. Близко-близко мелькнул ракушечный браслет, а потом кто-то с той стороны схватил её в охапку, поволок. Ярина поймала светло-зелёные пальцы, похожие на весенние веточки, потянула за собой, но не хватило силы, не хватило крошечки, совсем крошечки…

– Ах ты бестолочь! Кто тебя туда тянул? Малахольная! Визьтэм! Яриночка, да что ж это, сгинуть могла ни за что ни про что, за какую-то русалку… А Керемет-то хорош, погляди уже, чем блазнит[65]… Бестолковая девка! Яра! Ярочка моя!

Ничего не понимая, лежала Ярина на снегу, глядела в наливавшееся румянцем небо. Низко склонились рябины. В голове шумела вода, и Обыду она узнала не сразу – на миг показалось, что это русалка выскочила-таки из чаши и ругается на холод.

Обыда укутала её в шубу, кое-как поставила на ноги, помогла взобраться в ступу. Отмахнулась и от Дня, и от Утра, и от обоих коней – медного и чалого[66], - взмахнула помелом и понеслась над лесом к избе, на лету разжигая печь, заставляя распахиваться сундуки, выкидывать зипуны, шерстяные шали. К тому времени, как они подлетели, Корка уже прыгал у порога, тянул к ним руки, тихонько плакал. Принял испуганную, наглотавшуюся воды Ярину и повёл домой, к печи, к теплу и покою.

* * *

Обыда, которая половину годовых сил положила, чтобы вытащить Ярину из паутин Керемета, едва доплелась до лавки. Рука сама нашарила Глоток Надежды. Нельзя, нельзя часто… Но в таких-то случаях можно. Одна капля, вторая. Горькая крепость на языке, совсем как рябиновый сок, что пили со Звоном Вечерним в давние, беспечальные времена у Совиной су́води[67]… Разморило воспоминаниями. Слабо улыбаясь, почерпнула Обыда силу, молодость, радость, наполнила ледяную, как прорубь, манящую, как омут, пустоту в груди. Не заметила, как Ярина выпрямилась, глянула остро в никуда, проговорила:

– А ведь она почти доплыла. Обыда… Не могу догадаться. Подскажи, чего не хватило?

Обыда встрепенулась, словно ждала вопроса. Протянула Ярине чашку, от которой шёл мятный пар.

– На, выпей. Внутри-то, поди, всё горит, бушует… А что до русалки… Если бы она была – по-настоящему была, – ты б её вытащила. Но на голос-то только эхо её отозвалось. Разве тебе Вумурт не рассказывал? Все русалки в своё время эхом становятся, улетают из вод… в другие воды.

– Но я же коснулась её. Она была. Там, в чаше. Пальцы… Волосы.

– Ярочка. – Обыда подошла, обняла за худые плечи. – Как много в нас желаний… Порой с такой верой принимаешь желаемое за явь, что кажется, будто оно и вправду есть. А тут, гляди, твоя вера сверху легла на веру Яр-горда. А он взращивал её годами, с тех самых пор, как Туливить к Керемету попала. Вот тебе и показалось…

– Мне не показалось, – тихо, твёрдо ответила Яра. – Как буду в Хтони в следующий раз – попробую её разыскать. Её… Или что осталось от неё.

Шумел лес. Ели над двором смыкались в шатёр, сквозь бреши светили звёзды. Тяжело вздохнула Обыда.

– Ты не войдёшь в Хтонь одна, пока не яга. Чернодверь не откроется.

– Значит, найду способ открыть.

– Никому, кроме яг, не открыть, Ярина. Это не то колдовство, что заставляет ягоды зреть, не то, что лучину зажигает. Это древность, на которой светит солнце, на которой стоит Лес. Не людьми она устроена. Не Инмаром даже. И не тебе её обойти. Если ты не яга – не войти туда.

Ярина не ответила.

– Да и зачем тебе это? – тихо спросила Обыда. – Русалок – пруд пруди. И тех, по ком кто-то в Лесу тоскует, кого уже нет здесь, – полчища. Каждого бросишься спасать – жизни не хватит. Но не это страшно. Страшно другое: не смогла я, видимо, объяснить, что ты главный закон сегодня едва не нарушила.

– Равновесие, – кивнула Ярина. – Я поняла уже, Обыда. Я поняла. Только… забыла. В тот миг забыла.

Обыда поправила на плечах ученицы красный плащ, погладила по косам.

– На руки-то свои смотрела? Кровь ведь не просто так в чашу пошла.

Ярина глянула на ягу, потом в небо. Медленно-медленно подняла к лицу руки. В слабом лунном свете едва заметно блестел на левом запястье браслет – красный, высеченный по коже.

– Вот оно, значит, как, – резко, чужим голосом проговорила Ярина. И тут же спросила, словно маленькая девочка или испуганный серый кеч: – Смоется? Смоется же, да?..

– А руки когда отмоются?..

Не говорить же было «никогда».

Обыда кивнула и отвернулась к избе. Помолчала. Справившись с собой, проговорила:

– Смотри, кто приехал. Ждёт тебя. Поди, за плащом заглянул.

Ярина подняла голову, отвела волосы с лица. За околицей переступал знакомый конь – даже во тьме грива его сияла красным.

– Яр-горд, – вспомнила Ярина. – Ты его Яр-гордом назвала. Что это за имя? Откуда?

– Вот и иди, спроси, – проворчала Обыда. – Да до света, смотри, не заболтайся, а то совсем день с ночью спутаешь.

* * *

Ярина медленно подошла к калитке, толкнула и попала в маковый аромат, в яблоневый цвет.

– Садись, – предложил День.

Странно было видеть его лицо во мраке, странно чувствовать солнечное тепло в ночи. Ярина взобралась на коня, и День тронул поводья, уводя от двора, от опушки, глубже и глубже в лес.

– Ты почему тут? До дня далеким-далеко, – глухо проговорила она.

– Тём-атае благодари.

– Это ещё кто?

– Тот, у кого время не безгранично, – проговорил День и пустил коня вскачь. – А я показать тебе хочу кое-что, пока не рассвело.

Лес расстилался просеками и тропами, снежные цветы поднимали головы к небу, туман обвивал копыта, но конь только прибавлял ход – скакал скорей и скорей, пока не встал наконец как вкопанный, едва не сбросив всадников через шею. Не всадников. Всадницу. Ярина увидела, что одна сидит на тёплой спине коня, и нет впереди его хозяина.

– День, – позвала она. – Яр-горд…

Это обман. Сейчас нападёт. Это они подстроили, Керемет и Обыда. Защищаться. Защищаться! Она вскинула руки, и пламя объяло поляну.

– Что ты делаешь? – прошипел День, появляясь на границе огня. – А ну перестань, лес спалишь!

Ярина опустила плечи, чувствуя, как одна пустота звенит внутри.

– Дай руку, – попросил День, присаживаясь рядом. Накрыл её пальцы своими, и что-то тяжёлое опустилось в ладонь, тяжёлое и тёплое, как нагретая монета. День убрал руку, и над ладонью Ярины остался танцевать белый огонёк.

– Только не говори, что это Белое Пламя, – хрипло засмеялась она. Тёмных чудес было более чем достаточно для этого дня.

– Это Белое Пламя, – произнёс День. – Благодарю тебя, Ярина.

– За что?

– За то, что хотела сделать для меня.

– Но вернуть-то я её не смогла!

– Зато попыталась. Неравнодушие погорячей любого пламени будет. А кроме того… – День улыбнулся едва заметно, понизил голос: – Не знаю, Ярина, как так вышло, но после Глотка Надежды, после колдовства твоего юсь во мне ожил. Слабый, тихий. А всё же…

– Ожил? – радостно повторила Ярина. И тут же, не в силах оторваться от пляшущего огонька, испуганно, заворожённо спросила: – Зачем ты его мне?.. Это ведь… Если Обыда узнает…

– Узнает, конечно, – кивнул День. – Но ведь ты не хочешь становиться ягой. А она заставляет. Всё делает для этого. Границу учит видеть. К паукам отправляла ткать учиться. Тьму учит варить… А это… – День показал на Пламя, обернувшееся незабудкой. – Усложнит ей дело. А тебе – облегчит.

– Если я не стану ягой, я не смогу войти в Хтонь. Не смогу увести оттуда Туливить.

– Туливить уже не придёт, – произнёс День холодно и спокойно, так, что мурашки поползли по спине. – Посмотри. Посмотри, ты ведь умеешь уже глядеть в мысли.

Он подался вперёд, и Ярина без всяких усилий вернулась разумом на ту самую поляну, где стояла чаша и мерцал залитый кровью снег. Увидела, как утаскивает её Обыда, как свистит в небе ступа, как падает на колени у пня Красный День. Как медленно подползает к чаше, поднимается, вглядываясь в глубину. Как берёт чашу в руки и выливает в снег. Шипят, коснувшись сугробов, косы, прожигают тёмные дыры, уходят в землю. Золотится на солнце чешуя, рассыпается, тает изумрудной крошкой; уходит в снег. Яр-горд отворачивается, ведёт рукой за спину, и белая плотная метель падает с неба, пряча любой след. На пне наметает шапку, чаша скрывается за пеленой. Миг-другой, и уже не видать поляны, словно с самого начала зимы не ступал тут ни человек, ни зверь.

– Туливить уже не придёт, – повторил День. – А твой путь ещё долог – через Лес, через Хтонь, через чёрную дверь и Золотой терем. И это пригодится тебе, Ярина.

Белый цветок в руке сомкнул лепестки и растаял тёплой лужицей, похожей не то на росу, не то на весенний дождь. На ладони осталось бледное пятнышко, едва видное, будто эхо незабудки.

– Белое Пламя, – медленно проговорила Ярина, чувствуя, как внутри растекается лёгкость, как ясней становится глядеть. Отступила тяжесть на сердце; только теперь поняла Ярина, как давила, как пригибала к земле тугая наледь.

– Смотри, – показал День на склонившиеся от снега ветви. Ярина подняла голову и заметила серебристые, в желтизну по резному лепестку цветы. Прошептала:

– Рано же. Не время цвести. Холода…

– Самое время, – покачал головой День. – Погляди, как много яблок нынче завязалось. Все белые. Все будут наливные – видишь, жилки золотом? И все пока будут пусты.

– Пусты?

– Заветное нынче не вырастет, – с улыбкой добавил День. – Значит, есть у тебя время. И есть надежда. Не спрашивай ничего, не отвечу. Только сама сможешь потихоньку разобраться.

Белые свечи яблоневых цветов сияли во тьме, заметало тропку. Тянулись кверху лепестки среди снега – к бледному месяцу, к тихой зимней песне, опускавшейся с высоты.

Тём-атае неслышно летел над лесом, чёрным плащом накрывая страхи и горести, чтобы не беспокоили они в эту ночь ученицу яги.

* * *

– Что-то не то с тобой, глазастая, – озабоченно сказала Обыда, открывая дверь. В избу ворвался и снег, но Ярина вяло махнула, и белый рой как ножом отрезало. – Где гуляла-то?

– Так… С Днём, – пробормотала Ярина, сбрасывая кожух, выжимая мокрые от снега косы. Всё гуще проступали тёмные пряди – искристые, антрацитовые. Ярина плеснула в лицо тёплой водой из корыта, обернулась: – Чаю, может, согреем?

– Согреем-то согреем, – кивнула Обыда. – Только вот всё ж не нравится мне, как ты с Деньком-то бродишь по лесу где попало. Он, конечно, красный, но мало ли куда заведёт. Мало ли чем одарит.

Знает? Или просто? Случайно?..

Пальцы покалывало, как от мороза. Ярина подержала их в тёплой воде, но легче не стало. Глянув на руки, с ужасом увидела, как скачут белые искорки по ногтям; поскорее сунула кулаки в карманы платья.

– Вон, бледная совсем стала, глазища в пол-лица.

– Устала просто, – беспечно ответила Ярина. – Далеко ходили. День заводь на Журавлином озере показывал. Не буду я чай. Спать лягу. Ладно?

– Ладно-то ладно… – Обыда подошла, взяла за плечи. Глядя в глаза, качнула туда-сюда, спросила со змеиной улыбкой: – Ладно-то ладно, а ничего сказать мне не хочешь?

– Нет. – Ярина улыбнулась в ответ.

Обыда помолчала, пристально смотря на неё, но наконец отвернулась. Тронула печь, подозвала тепло в подушки, навеяла мягкий запах трав. Ярина взобралась на постель, стараясь не показывать руки. А Обыда поправила на ней одеяло и как-то сникла вдруг, потемнела, уменьшилась вся.

– Спи тогда. Лес и царевны с тобой.

Пригасила свет, отошла в дальний угол и принялась рыться в сундуке, сшивать свою книгу.

Ярина свернулась на печи. Закусила губу, чтобы не застонать: искры на пальцах превратились в огни, не прожечь бы одеяло! А огни сложились в кайму Пламени. И ладно бы Лилового; ладно бы Белого. Так ведь вперемешку бежало, ало-серебристое, посверкивая то лиловым, то белизной. Жарко стало так, как в бане не было.

Не скрыть. Что делать? Что делать?..

Потёк пот, по рукам побежали огненные змеи. Зашипело стёганое одеяло.

Едва дождавшись, пока Обыда отлучится в подпол – пересчитать с Коркамуртом италмасовые монеты, – Ярина скатилась с печи и, всхлипывая, выбежала во двор. Не помня себя от жгучей боли, сунула руки в сугроб. От снега пошёл густой дым, лилейный, болотный. Ярина оглянулась на окно избы: не заметит ли? Нет… Ещё в подполе…

Села на корточки, опустила руки в снег по самые плечи, охладила ещё сильней, превратила почти в лёд. Пальцы онемели, локти заломило, холод пошёл по всему телу – до самого сердца, до самого нутра пробрало. И наконец перестали метаться под снежной коркой лиловые, серебристые огоньки. Ярина с облегчением вынула руки из сугроба, отряхнула, побежала обратно в избу. Юркнула на печь под одеяло и забылась мёртвым сном, в котором всё перемешалось: русалки и косы, огонь и снег, белый шёлк, режущий пальцы, и чёрные смолистые перья.

Проснулась, услышав, как гремит крепкая крышка на дубовой кадке. В кадке Обыда круглый год хранила, растила, лелеяла огурцы: солёные, свежие, мочёные, маринованные. За каким открывала крышку, тот и выскакивал в руки. Но яга открывала бережно, неслышно: зелёное колдовство грубых рук не любит. А коли крышкой так варварски колотили, воровски, да ещё захрумкали, захрустели, заотдувались следом довольно, сыто… Только один так делал из тех, кто вхож был в избу.

Ярина разлепила веки, поднялась на локте:

– Вумурт! Опять немытыми руками полез! Сколько тебе раз Обыда говорила, не открывай без разрешения!

– Доброе утро, голубушка, – облизывая пальцы, поздоровался хозяин вод. Икнул. Виновато вздохнул: – Не удержался. Как Обыда никто во всём Лесу огурцы не мочит. Крепенькие, сочненькие, хруст-то какой, на все поляны! А что руки немытые – это уж ерунда, матушка. У кого у кого, а у меня руки мытые-перемытые.

Ярина засмеялась и слезла с печи.

– Ешь. Посторожу, пока Обыда не видит.

Вумурт по пояс нырнул в кадушку, принялся шуровать, вылавливая огурцы. Ярина подошла к двери, выглянула во двор. Ни Обыды, ни ступы, только свежие следы да цепочка теней к самому крыльцу – ходиков. Улетела, видно, Обыда. Тем более тепло в лесу, ступа капризничать на мороз не станет.

И вправду тепло. Без кожуха на крыльце стоит – и ни ветерка, ни мурашки.

Ярина оглядела себя и вспомнила про Пламя. Про то, как вчера под одеялом едва не изжарилась заживо. Заметила мелкие дырки на рукавах, пятна копоти. Враз заболела, заныла свежая, едва взявшаяся кожица на кончиках пальцев. Внутри как засквозило. Завертело. Закружило голову.

– Вот удружила, матушка! Вот удружила! – выкатился на крыльцо Вумурт. Живот у него побулькивал, тяжело, как груша, переваливался под грудью. – Может, и другим поможешь дружочку старому?

– Чем? – спросила Ярина, изо всех сил прислушиваясь к себе.

Крепко взялась за косяк, чтобы не упасть, но деревянное крыльцо всё равно поехало из-под ног. Последнее, что Ярина запомнила, прежде чем всё накрыл огонь, – встревоженное лицо Вумурта в буграх и морщинах.

– Обыде ни слова! – прохрипела она и канула в черноту.

Ждала, что снова Керемет звать будет. Ждала, что закачается над головой тёмный лес. Но только Пламя танцевало перед глазами, лиловый огонь обнял всё вокруг, белые всполохи прореживали его, как расчёска пряди. Круг сжимался, огонь подступал ближе, но в этот раз не было жара, только тянулись к лицу пылающие пряди, нити, огоньки.

«Что ж это делается? – думала Ярина, но без страха. Огонь мешался, сворачивался кольцами, парил, заполоняя воздух. – Это во мне делается…»

Два Пламени, Белое и Лиловое, смешались, связались в узел, стянулись в крепкий камень. И когда литой шар, объятый серебристо-лиловой короной, вспыхнул ещё ярче, обдало наконец жаром брови и ресницы, лоб и щёки. Ярина зажмурилась, но веки не защитили от огня и виде́ния. Шар накатывал, растворялся, расходясь волнами огня, растекался зубцами, кривыми нитями. Обтянул горизонт, будто верёвкой, и выросли на нём далёкие ёлки – не чёрные, не синие, а лиловые, как забродившая клюква. К ёлкам повела узкая тропа. Ярина побежала по ней, потому что вдруг кончился воздух, и вдохнуть можно было только там, в тени разлапистых веток. Сдавило грудь, в голове загудело, зарокотало, сердце наяривало, подгоняя: вперёд! Вперёд! Перед глазами заметались мушки, гуще, гуще, ноги едва шевелились, жгло в горле… Ярина вбежала под первые ёлки, рухнула на колени, хватая воздух, цепляясь за лиловые стволы покрасневшими пальцами. Отдышавшись, подняла голову в лиловое небо. И поняла, что с него валит белый, белый-белый, такой, какого и в Лесу не сыщешь, снег. Из него, качаясь, выплыли изумрудные глаза Вумурта.

– Обыде ни слова, – повторила Ярина. Осторожно нащупала в воздухе мокрую руку водяного, опёрлась, поднялась. Всё внутри встало на своё место; Пламя примирилось. – Ну? С чем там помочь тебе надо было? Рассказывай.

Вумурт, глядя на неё со страхом и трепетом, булькнул:

– Надо ли? Плохо тебе, видать, матушка, кабы беды не бы…

– С чем помочь? – сердито повторила Ярина, стряхивая с подола пепел. – Время зря не трать и языком не чеши. Сказал «топь» – говори «болото»!

– Меленку бы мне пустить, – попросил Вумурт.

– Так пусти. В чём дело?

– С хозяином никак не договориться. Не верит он в меня. Дар принести не желает. Осерчал я на него.

– Дар? Утку, что ли? Пшено?

– Осерчал я на него, говорю, – уныло повторил водяной. – Не обойтись теперь уткой.

– Почему?

– Осерчал! – в третий раз раздражённо булькнул Вумурт. – Значит, без человечка никак теперь не обойдёшься.

– Какого ещё человечка?

– К меленке которого, – неловко объяснил водяной. – Ну, в дар. А то не будет меленка работать.

– Так то разве твоя забота?

– Обыда с меня кожицу спустит, если преграды буду воршудам чинить, – горько вздохнул Вумурт. – А мне что прикажешь делать теперь? К ней с повинной идти, рассказать, чего я на хозяина меленки осерчал?

– А чего осерчал-то? – с любопытством спросила Ярина.

– Чего-чего, – буркнул Вумурт. – Не только в меня – в русалок он моих не верит! Девочки мои красивые, нежные. Песни ему пели всё новолуние, в избу с волной заглядывали, цветы озёрные носили, лунную дорожку выстелили к Сердцу Озера. А он хоть бы на голос повернулся, хоть бы цветочек взял!

– От меня-то ты что хочешь?

– Говорю, человечка надо под меленку! Хороший будет дар. Русалкам моим дружок.

– Под меленку? Утопить, что ли? – охнула Ярина.

– А ты как думала? – проворчал Вумурт, втягивая в ступни зелёные лужи. – Всякая меленка лучше работает, когда человечка в дар принесли.

– Кышкато́н[68], - прошептала Ярина. А внутри всколыхнулся сон, и сердце сжало мягкой, сладкой лапой: помоги Вумурту. Яга ведь будущая. Твоё это дело – лесному народу помогать, если просят. – Ты хочешь, чтобы я человека на гибель привела?

– Яга ведь будущая, – совсем другим тоном, удивлённо и чуть не с презрением проговорил Вумурт. – Никак, ручки испачкать испугалась?

Полыхнул и взорвался перед глазами отголосок сна. Осколком вошёл в грудь и растаял.

Давай, будущая яга… Не гнушайся… Сделай…

Ярина тряхнула головой. Глянула на потеплевшие руки: опять заплясали по пальцам серебристо-лиловые огоньки. Потянуло вперёд. Через лес. На реку, к мельнице.

Взять за плечи, усыпить, мягко уложить в речные струи, под мельничное колесо. Песню напевать ласковую, прощальную. Струи взметнуть, лицо укрыть, плечи обвить прозрачным плащом, последним, звонким. А сверху снега набросать пеленой. Саваном…

Ярина распахнула глаза, увидела перед собой Вумурта, отпрянула, замотала головой.

– Нет. Нет. Нет! Уходи! Уходи сейчас же!

Убежал, бормоча и булькая, хозяин воды, вернулась Обыда, а Ярина всё стояла, вжавшись в стену, растопырив пальцы. Сердце вздрагивало, выпрыгивало из груди, а перед глазами мелькали речные картины, лицо утопленника.

* * *

Обыда вошла в избу – Ярина и не заметила.

– Что с тобой, Ярочка? – тихо спросила, взяла за руку. – Что померещилось?

Ярина вздрогнула. Медленно обернулась. Посмотрела Обыде в глаза, даже не попытавшись закрыться.

Обыда постояла молча, раздумывая, прислушиваясь. Ни злобы не почувствовала, ни досады, не удивилась почти даже. Только страх был за девочку. Каково это – два Пламени внутри? Каково?.. Из всех её учениц только Сольвейг Белым Пламенем колдовала, да и то без всяких примесей. А эта?.. Лоб в лоб в ней два Пламени столкнулись, как ещё жива осталась. А ведь ничего даже не почуяла Обыда… Стара стала… Глуха… А День тут как тут со своим белым цветочком. Всё за русалку свою злится; в пику ей, яге, ученицу портит…

Обыда закрыла глаза, вздохнула, отпустила Ярину.

– Если впредь обожжёшься, так просто уж не отделаешься. До Мёртвого колодца не добежишь, до Живого тем более. Меня сразу зови. А пока иди-ка, глазастая, на мельницу. Иди. Помири Вумурта и хозяина. Уж сообразишь, как.

– А Пламя? – одними губами спросила Ярина.

– Оба Пламени теперь до самой смерти будут в тебе бороться. Каждый день то одно будет верх брать, то другое. Только за тобой выбор, какое когда. Только за тобой.

Глава 15. На пути к Терему

А в глазах твоих, глазастая, весь Лес.

А в глазах твоих, глазастая, метель.

А в глазах твоих смеётся свиристель.

А в глазах твоих, глазастая, чудес

Будет столько, что и Я́гпери не счесть:

Как дубов в бору, как лютиков в лугах,

Как в Инмаровой пригоршне ясных вёсн,

Как Куа́зевой[69] водицы в облаках.

Взгляд твой светел, и печален, и лукав.

А в глазах твоих, глазастая, тоска…

А глазам твоим бояться да яснеть.

А в мои уже заглядывает смерть.

Ярина упала на постель, закрыла глаза и тотчас задышала ровно, сонно. Обыда подошла на цыпочках, наклонилась.

Не спалось в ту ночь. Промучилась на лавке, слушая, как стучат ходики, как перестукивает сердце. Встала. Затянула на груди бусы, запалила лучину, налила чаю. Капнула в чашку каплю из самовара. Зарябила водная гладь, а когда успокоилась, увидела Обыда свою смерть.

Спокойной осталась, только дрогнуло что-то внутри. Давно пора было, а смерть всё не шла, не шла – Обыда уж и в воду заглядывать бояться перестала. А вот, посмотри ж ты, дождалась, пока она совсем страх забудет, пока к ученице привяжется, пока так хорошо, так тихо станет в избе…

Обыда вздохнула, положила ладонь на ручку чёрной двери. Постояла, собираясь с силами. Дёрнула, бросила позади колдовство, запирающее время, и шагнула на ольховый порог.

* * *

…Он звал Ярину, называл юной ягой, пророчил власть надо всем Лесом, пророчил силу, какую не могут дать ни огонь, ни вино, ни Лиловое Пламя, ни Белое, ни любое другое.

– Горы подвинешь взглядом. Птичьим пером обернёшься, если пожелаешь. Свет сделаешь серебряным, ночь – золотой. Приходи ко мне, открою тебе прошлое и будущее, заглянешь в тёмные воды, а я их для тебя прозрачными сделаю до самого дна. Приходи ко мне, Ярина, я тебе и Золотой терем покажу – что мне царевны, если со мною будет юная яга. Приходи ко мне, Ярина, добраться до меня совсем просто – только позови по имени. Помнишь, поди, как меня зовут?

– Ке…

– Всё верно, юная яга. Слышишь, камни грохочут с берега? Это Калмыш тебя манит. Слышишь, хлещет слепой ливень? Тебя ищет, юная яга… Ну… Ну же…

– Кере…

– Позови меня по имени, тотчас приду в твой сон, заберу в свой дом. Обыда уже стара, уже давно пора ей на покой, на ту сторону, и скоро ей чёрную дверь отворят…

– Кереме…

Цепкие лапы, блики на сухих черепах, пустые глаза, птичьи когти, тишь, полная шороха, стона, зова. Выступил из тьмы двумя точками взгляд, нашарил Ярину, упёрся. Приковал к месту. Она оцепенела. Глаза жгло алым пламенем, но отвести их казалось тяжелей, чем оторвать примёрзшую крышку от колодца. Ярина всю ледяную ярость подняла из глубины – и сумела зажмуриться. Всё пропало вмиг. Пришла дрёма, вплелась в косы, потянулась к щекам, замела мысли. Тьма.

Словно от толчка проснулась Ярина. До рассвета рукой подать, но даже звёзды скрылись, и всюду кромешная мгла – то самое время, которого она так в детстве боялась.

– Обыда?…

– Тут я.

Затеплел, раскачиваясь, розовый огонёк на скрюченном ногте. Ярина, моргая, различила наставницу за столом, самовар, чашку. Вся изба – вроде знакомая, а вроде и чужая в пурпурном сиянии.

– Помирать мне скоро, – задумчиво сказала Обыда, водя ногтем по блюдцу. – Ритуал я провела, первую часть. Раз ты проснулась – значит, получилось всё.

– Что за ритуал? – садясь в постели, спросила Ярина.

– А то не знаешь? Крови твоей Лозе дала испить, чтобы все здешние реки тебя узнали, – глядя в чашку, пробормотала Обыда. – Ты – будущая яга, хозяйка Леса. Реки тянутся всюду, где жизнь есть, бегут, текут… Теперь и твоя кровь вместе с ними бежит по всему Лесу, лучше сможешь его понимать, это ли не яги работа…

– Нет. Нет, – прошептала Ярина, вжимаясь в стену. – Ты не могла без моего согласия… Не могла… У меня Белое Пламя теперь…

– Вот и пришлось быстрей-быстрей, пока не прижилось оно. А то ведь и правда не получилось бы.

– Нет! Не может такого быть. Нет, Обыда! Я не хочу!

– Я тоже не хочу. Тоже не хочу! – сбив со стола чашку, крикнула яга. – Но разве меня кто спрашивает?

– Я не буду. Нет, – дрожа, проговорила Ярина. – Я… не согласна. Я уйду. Я уйду из Леса!

– Нет, – незнакомо, мрачно улыбнулась Обыда. – Теперь не уйдёшь. Замкнула я Лес, не выпустит он тебя. Куда ни побежишь, всегда сюда вернёшься.

Ярина бессильно опустила руки. И тут же вскинула, шагнула к столу, разжигая в ладонях Пламя – трещащее, чадящее, но Белое, не Лиловое. Ждала, что Обыда вскочит, попытается защититься, закричит – но та засмеялась сухо, скрежещуще. От этого смеха, от глубинного страха погасло Пламя, оставило на ладони круглую свежую ранку.

– А если я ключ найду? – тихо спросила Ярина. – От чёрной двери. Через неё уйду…

Обыда протянула руку, накрыла её холодную ладонь, залечивая рану. Сжала.

– Нет ключа от этой двери, глазастая. Пока ты не яга, не сможешь туда без меня войти. И никакой День не поможет. Он, если и войдёт, до Терема царевен не доскачет. Слишком уж темна туда дорога для того, кто Белым Пламенем колдует. Добром прошу, Ярина. Не ходи. Не пробуй. Для тебя и тут, как помру, работы хватит. И Пламенем Белым больно в избе не балуй. Не любит она этого.

Избушка и впрямь съёжилась, зябко дышала латаными половиками, топорщилась спицами из клубков. Пугливо сопел Коркамурт у печки. Ярина подумала, что давно, давным-давно уж ни песен, ни ворчания его не слышала.

– Для тебя и тут, как помру, хватит работы, – шёпотом повторила Обыда. Ярина прижалась к ней, щекой к щеке. Зажмурилась, прогоняя слёзы. Качнула головой, отгоняя виде́ния.

* * *

Ветка стукнула в окно. Слюда пошла трещинами, и под напором воздуха и ветра в тонкие щели ворвался запах подснежников. Весна пришла.

Ярина встречала её на крыльце, встряхивая выбеленные снегом, высушенные солнцем полотна, из которых на пороге лета следовало раскроить, а на пороге осени сшить первые платья, которые полагались не ученице уже – яге.

«Выбелить, высушить. Сложно разве? Пожалуйста! Раскроить, сшить – с любопытством и радостью. А носить не буду», – так думала Ярина тем яростней, чем ближе подходило время. А Обыда едва не каждый день поучала: жёстче будь. Нетерпимей. Лес – твоё детище, твой оплот, ты за него в ответе. Если кто только против него поднимется, против малой птахи, против крохотного колдовства – защищай, не думая, не глядя, бросайся на помощь, не жалея себя. А между делом и преемницу себе приглядывай.

Ярина кивала, послушно делала, что требовали, прилежно училась новым и новым чудесам. Каждое утро встречала у околицы коня Красного Дня, расчёсывала гриву, вплетала в неё гибкие ветви, давала сахара и овса. Приручала лаской, нашёптывала в чуткое ухо, пока всадник отлучался. И добилась своего: к порогу лета, к проталинам и цветам, конь весело фыркнул при её появлении, склонил голову. Ярина хлопнула его по гриве – и поминай как звали, только День бросился следом, но разве угонишься за лошадью, которая каждый день вперёд солнца скачет?

– Что ты ему наговорила?

– Велела скакать к Инмару на облака, просить у него разума, – ответила Ярина, не скрывая. Улыбнулась. Подошла ко Дню, примирительно взяла за руку. – Не сердись. Разве долго это для твоего коня? А я оживлю до конца куклу и уйду к царевнам.

День только вздохнул. Нагнулся, положил ладонь на старую сырую траву, замер на миг, а когда поднялся – держал в руках горсть мелкой земляники. Протянул Ярине. Она засмеялась, плеснула на ягоды водой и съела. Стебелёк бережно спрятала за пазуху:

– Посажу в Золотом саду. На память.

– Не даст тебе уйти Обыда, – покачал головой День.

– Разве я её спрашивать буду? – отозвалась Ярина, оборачиваясь на избу.

– Будешь не будешь, а рано тебе с ней тягаться.

– Все вы говорите: рано! – Ярина опустила голову. В памяти мелькнула давняя картина – золотое сияние посреди Хтони, белый силуэт, розмариновый запах, так похожий на можжевельник… – Помолчи уж. И без твоих остережений невесело.

– Ярина! – донеслось с порога. – Помоги-ка основу для луга поставить! Айда!

– Кто я, чтобы юную ягу отговаривать, – помедлив, произнёс День. – Но прежде чем уходить, подумай о ней. Я тебя не прошу остаться. Но ты подумай, чем ты для неё стала.

Ярина посмотрела в румяное лицо Яр-горда, ещё раз оглянулась на избу, растерянная, испуганная. Но какая яга не боится, вступая в свои права?

А в голове всё звучала та песня, что царевна ученице напевала, всё виделась девочка в светлом платье, всё крутились Кереметовы слова: память они там хранят людскую. Лучшие, самые светлые души обратно отпускают в Лес.

Это ли не лучше, чем «человечка надо под меленку»? Чем русалочья чешуя в крови? Чем чёрная дверь, льдом обжигающая и руки, и сердце?..

* * *

Неделя шла за неделей, Тём-атае приглядывал за Яриной из ветвей ночной бузины, День поглядывал на небо, думая: выдаст ли Инмар, что приходила к нему красная лошадь? Обыда подвязывала молодые весенние яблоньки, солнце топило последний лёд, превращая припозднившийся снег в хрупкое трескучее серебро. Распускались почки, и во всём лесу воздух дышал черёмухой, ягодами, свежим солнцем. Даже в самой густой дубраве пахло грибным дождём, даже в еловых ветвях у погоста сухие семена клёнов дрожали на ветру, позванивая, стремясь куда-то.

Ярина бегала по полянам, по стёжкам, по старым избушкам-брошенкам, наводила в Лесу свои порядки. Шепталась с набухающими бутонами, с лимонником и остролистом, входила в волны иван-чая, ведя ладонями по податливым стеблям. День шёл на прибыль, солнце светило всё горячей, ярче, громче заливались птицы, расцветало всё кругом, всё ясней становилось небо.

Всё ласковей улыбалась Ярина, всё меньше оставалось Лесу тихих и лёгких дней. И вот наконец летней, летящей в хвойной тиши ночью Кощей проснулся от крика Обыды:

– Убежала!

Лес покачнулся, земля поехала из-под кованых сапог, Бессмертный выскочил на мокрый от росы луг и полетел на голос.

– Как так упустила? Как проворонила?

Обыда, кое-как убрав под платок волосы, металась по горнице, разыскивая Ярины вещи, чтоб пустить избу по следу.

– Ничего не оставила. Обо всём позаботилась. Ты посмотри, ни волоска… Только куколка. Куклу оживила, чтоб я раньше времени не почуяла, что она убежала!

– Оживила-таки, – мрачно кивнул Кощей, беря на руки искусно разрисованную, набитую соломой куклу. Та следила за ним глазами. Понятливо улыбнулась, поймав взгляд, и на миг в самой глубине тёмных бусин, позади колдовской ряби, мелькнуло что-то Яринкино, радостное, живое.

– Как до Инмара добралась? Как разум у него выпросила? – бормотала Обыда, потроша постели, выворачивая сундуки. – Я ведь и родник, и колодец предупредила: если только Яринка там покажется, дать мне знать тотчас! Ни весточки, ни птицы… Значит, не ходила она туда. Значит, к Инмару добралась. Как? Кощей! Что она натворила? Куда побежала?..

– Ты ведь сама знаешь! – поймав Обыду, заставив сесть на лавку, прикрикнул Кощей. – Сама знаешь, куда она хотела.

– Не могла она, – прошептала яга, съезжая по стене. Сгорбилась, опустила плечи, туго затянула на груди шерстяной платок. Волосы рассы́пались вокруг лица. С чёрных прядей стекала тьма, оставляя чистое серебро. – Не могла она… бросить меня…

Мелкая слеза упала на пол, в мешанину тряпок и бусин, в щепу и птичьи перья.

– Вели избушке идти к Терему.

– Нельзя! – вскрикнула Обыда. – Нельзя Лес оставить без яги! Не смогу я уйти, пока её нет! Она знала, знала, вот и побежала туда…

– Подожди. Как так? Как она вошла одна, сама?

– Она не в чёрную дверь вошла. Чутьём клянусь, она через Яблоневую рощу в Золотой сад решила! Только туда можно попасть из всей Хтони не через дверь.

Кощей пощёлкал по черепу, принялся мерить избу шагами.

– А время остановить в Лесу? Как в тот раз?

– Сил нет, – прошептала Обыда, склоняясь всё ниже. – Силы уже не те, батюшка… Я ведь смерть свою на днях видела опять в озере…

Кощей затрещал суставами, пнул в сердцах глиняный кувшин, подкатившийся под сапог.

– Меня отправь. Открой дверь, я сам пойду разыщу.

– Куда ты пойдёшь? Схрумкают тебя там! Ты здешняя тьма, не тамошняя!

– Значит, Яр-горда отправь за ней. Вон как спелись.

– Ничего они не спелись. А День там долго не протянет, никуда ему не дойти по тем тропам, там каменные огни не растут, и коняшка его завязнет тотчас.

– Значит, отправляй Ночь! Он и церемониться не станет.

Обыда поднялась с лавки, покачнулась, схватилась одной рукой за стену, другой – за сердце. Кивнула. Вытерла глаза. Прокашлялась. Крикнула, обращаясь в небо:

– Тём-атае! Твой час! Сослужи службу хозяйке Леса, скачи в Хтонь, разыщи будущую ягу в Золотом саду!

Тихо-тихо, как коральки́[70] по стеклу, зацокали вдалеке копыта. Задрожал воздух. Потянуло сиренью, закружилась голова. Обыда качнулась; едва Кощей успел её подхватить, как вихрем выбило слюдяные вставки, хлопнули ставни, распахнулась дверь, и на пороге, не считаясь ни с тайной, ни с ветром, встал вороной конь.

Холодно кивнул всадник. Обыда трясущейся рукой протянула ему травяной браслет, сплетённый вёсны и вёсны назад. Браслет лёг на чёрную перчатку, растаял, как не было. Всадник запахнулся в антрацитовый плащ, хлопнул коня по шее и тронул поводья.

– Открой, – негромко велел Кощей.

Обыда повернулась к чёрной двери, взглядом толкнула рассохшееся дерево. Дверь отворилась, пахну́ло сыростью; тревогой дунуло в души. Тём-атае проскакал по избе; от одной двери до другой промчался вихрем, заставляя вянуть все цветы, кроме яблонь, гаснуть все свечи, кроме огонька на ногте.

И скрылся на тропе по ту сторону избы, на тропе, идущей через болота, берегом великой Калмыши, через Золотой сад в Терем царевен.

* * *

– Ярина, стой.

Это Хтонь молвит. Голоса, что тянут назад, те, которыми шепчутся нутряные страхи. Я не поддамся.

Белые ветви хлестали по лицу, Ярина бежала вперёд, как не бежала никогда, озираясь, вздрагивая. Тропа была вымощена перламутровым камнем, и берёзовые стволы светились, едва пропуская тьму, выстраиваясь в коридор, защищали. Кроны смыкались вверху, и палящие холодные звёзды не дотягивались до Ярины своими лучами. От земли доносилось шипение, но она не глядела под ноги, изо всех сил старалась не поскользнуться, запрещала себе думать о тенях и гадах, что прятались по обочинам тропы. Это ведь дорога через Яблоневую рощу. Это ведь путь в Золотой сад. Разве может тут найтись что-то, что причинит зло?

– Может, Ярина. Стой.

Она только прибавила ходу, зажав уши руками; Кощеев подарок освещал ей путь, тревожно качаясь на тонкой ниточке на шее. Сук подвернулся под ноги, листья дождём рухнули впереди, с шумом, со свистом вспорхнула незнакомая птица, и Ярина, запнувшись, кубарем покатилась под гору. Тут же вскочила, полетела дальше, отталкиваясь ладонями от стволов, не чуя ног, слушая, как грохочет сердце.

Ничего, не выпрыгнет. А если выпрыгнет, я его на место верну. Я знаю как. Я не поддамся. Добегу!

– Куда ты бежишь, Ярина?

Невозможно было укрыться от голоса. Он шёл изнутри, из груди, из са́мой души, метавшейся, разгорячённой.

– К Терему царевен! – крикнула она, сбиваясь с дыхания. Сколько осталось времени? Надолго ли хватит сил у куклы, скоро ли Обыда заметит, что ученица пропала? Долго ли будет собираться с духом, чтобы снова оставить Лес? Сколько станет бродить в Хтони, пока не поймёт, куда побежала Ярина? Или сразу поймёт? Или след бросит?

Далеко-далеко глухо зарокотали копыта – не тёплые и лёгкие, как у медного коня, а ледяные, суровые, такие, что надежды и сор втаптывают глубоко в землю.

– Что ты хочешь найти в Тереме, Ярина?

– Хочу стать одной из них, царевен. Не буду ягой!

Уже виднелись золотые ворота. Бузина разгоралась по обочинам, поднимались из травы тугие колосья пшеницы, налитые, хлёсткие, обвивали колени. Берёзы кончились, перешли в серебристые кривые яблони, совсем как в начале пути. Темнее стало на тропе, но ярче и ярче светился впереди Терем. Ярина уже видела его башни, оконца и ставни, видела светлые родники и ручей под окнами, витые переходы и лестницы под самое небо, золотых птиц и жар-птицу на одной из башен… Жар-птица развернула хвост, и радужные блики ослепили Ярину. Затеплели ладони, отзываясь Пламенем. Ярина споткнулась и упала ничком посреди тропы. Поджала ноги. Громче сердца грохотали копыта.

«Догонит», – подумала отстранённо, упёрлась ободранными ладонями в мелкие камушки и встала на колени. Покачнулась, поднялась, держась за узловатый шершавый ствол.

– Не добежишь, Ярина.

– Почему это?

– Потому что я так сказала. Я царевна. Я здешняя хозяйка.

Ярина застыла. Сердце враз утихло. Всё утихло вокруг.

– А… остальные?

– Нет остальных, Ярина. Одна есть яга. Одна царевна.

– А почему же Терем… Теремом царевен зовётся?

– Так же можно избу твою избой яг назвать. Как яга владычица в Лесу, проводник между Лесом и Хтонью, так царевна – владычица Хтони, та, что проводит из Хтони в Лес. Это моя земля, Ярина, рассвет – моё время. И если не захочу пустить тебя в сад – не пущу.

– Почему? – Ярина прижала ладони к груди, чтобы унять и боль, и жжение, и вновь разошедшееся сердце. Рокотало в ушах.

– Потому что только одна может быть яга. Одна царевна. Только одна может быть преемница у яги. Одна – у царевны. И если будет две, если впущу тебя, тьму, в сад, нарушится Равновесие. Ты и без того Лес, своё будущее владение, оставила. И без того Обыду губишь каждый миг, что проводишь здесь. А если ещё и в сад войдёшь…

– Чёрному всаднику вход в рощу заказан, – услышала Ярина откуда-то.

– Я не хочу быть тьмой! Не хочу! – крикнула она, ища голос. – Как я могу верить, что ты царевна?

Поднялся ветер. Из-за поворота тропы вылетел вороной конь. На всём скаку всадник свесился с седла, выставил руку, чтобы схватить Ярину. Она вскрикнула, но не успела по-настоящему испугаться: всадник застыл со вздёрнутой рукой, и лошадь замерла, хоть листья яблонь по-прежнему шевелились от ветра, блестели камушки, шумели ветви.

– Он тебя не тронет, пока я не позволю.

Чувствуя, как покидают силы, Ярина опустилась на камни. Хотелось и вовсе растянуться на белой дорожке и уснуть, уснуть…

– И ты не встанешь, пока не позволю. А пожелаю – уснёшь навсегда. Всё здесь – моя власть. Как всё в Лесу – власть яги. Ночь Тёмную, владыку сумерек, она за тобой послала. И если не вернёшься вскоре – она погибнет: не так в ней много сил осталось, и смерть её уже караулит. Всё тебе отдала, что у неё было. Всё сделала, чтобы ты поняла. А ты не поняла-таки: ты колдуешь Лиловым Пламенем, но, если пожелаешь, если хватит терпения и сил, сможешь использовать волю тьмы во светлое дело. Одна только яга выбирает, светлым будет Лес в её время или тёмным, светлые века на земле наступят в её годы, золотые мгновения или тьма.

Ярина, дрожа, села на дорожке. Хватаясь за развилки веток, царапая пальцы, поднялась на ноги.

– Иди домой, Ярина, – мягко велел голос, и невидимая ладонь тёплым ветром толкнула в спину. – Вот и всадник за тобой прискакал. Мчитесь, пока не поздно. Ещё не рухнуло Равновесие. Ещё успеешь подхватить, в цепь встать, если захочешь.

На миг перед глазами поднялась пустая долина, выжженный луг с тёмной кромкой. Солнце катилось под гору, красное и горячее, накрывая собой луну, оборачивая реки вспять. Огонь поднимался от волн. Тиканье ходиков врывалось в стук копыт, в грохот крови в ушах. Мелькнула и ушла под землю знакомая избушка. Красный всадник промчался наискосок, грудью на стену огня, и пропал. Белый всадник повёл за собой воду из могучего ручья, но вода опустилась паром, бессильная перед заревом, проглотившим и наездника, и лошадь. Чёрный всадник на вороном коне вырвался из клубов дыма, полетел через луг туда, где ещё светлело вытоптанное поле, но за ним паутиной потянулась мгла. На нитях дрожали красные капли, сливались в новые огненные реки. Одна великая берёза возвышалась посреди заволокшей луг пелены – выше огня, выше солнца. Но и тучи поднимались всё выше, и стонала берёза, и Ярина вдруг вспомнила первую нитку, которую натянула, учась намечать иглой по льну черты и ризы. Обыда говорила потом, что то была нить из тетивы Идниного лука. А лук вырезан из берёзы, что сажал сам Инмар в древние-древние времена, когда только и было, что вода, небо и тишина.

– Вот она, эта берёза, – заворожённо произнесла Ярина, и в следующий миг дерево рухнуло со стоном, от которого заплакало сердце.

– Лишь малую долю видишь, – проговорил голос. – И не моя это воля, а того, что превыше всего, – Равновесия. За то это творится, что ты, яга, едва не ступила в Золотой сад. От этой доли сейчас Обыда Лес удерживает. На последней нитке.

– Всему конец, – то ли спросила, то ли сама себе прошептала Ярина.

– Не конец. Ещё не конец, если вернёшься, если свыкнешься со своей тропой.

Пропал луг. Пропала ухнувшая в туман берёза. Снова обступили Ярину кривые серебряные яблони, мягко засветились камни, лаская взор после яростных цветов смертной картины. Царевна вернула волю Тёмной Ночи; тот подвёл коня к Ярине. Она посмотрела на него, вгляделась в смешливые очи. Спросила неверным голосом:

– Зачем через всю Хтонь поскакал, если Обыда знала, где меня искать? Почему не поехал через Яблоневую рощу? Ночь в Лесу задерживаешь.

– Чёрному всаднику вход в рощу заказан, – ответил Тёмная Ночь. Ярина влезла на скакуна позади всадника, крепко обхватила его за пояс, обречённо обернулась в последний раз на сияющие башни, близкие, недоступные.

Ночь пришпорил коня, и они в мгновение ока миновали ряды яблонь. Мелькнула берёзовая тропинка, и наконец ударило в лицо знакомым лесным ветром. С облегчением и с обидой шепнул Лес:

– Зачем уходила?

Ярина с тоской закрыла глаза.

– По которому пути идёшь, тот и верный, Ярина, – услышала она, и та же тёплая ладонь, что толкнула в спину, погладила по щеке, накрывая пощёчины ветра, стирая зуд царапин, усталость и грусть.

…У крыльца ждала сгорбленная седая старуха с опухшими глазами.

Ярина на скаку спрыгнула с коня, едва не полетела кулём в траву; но удержалась, побежала к порогу. Не дошла трёх шагов, остановилась, прислушиваясь. Обыда вытянула руки навстречу, Ярина схватилась за сухие сжатые кулаки, не думая, вливая всю силу, какая была, вынимая её из сокровенных глубин, из потаённых далёких мест, черпая у Леса и Хтони, у всего мира, – лишь бы прояснились у яги глаза, распрямились плечи.

Сколько прошло времени, прежде чем Ярина рухнула на колени, ударившись о заросшую вековую ступень, – не помнила.

– Ты что делаешь, визьтэм? – Знакомый ворчливый голос пробился сквозь комариный писк. – Всю себя отдашь, наизнанку вывернешь – что останется?

Такое накатило облегчение, что слов не нашлось. Только слёзы, слёзы полились неудержимо по рукам, по мху, по ступеням.

– Я думала, конец, – с трудом выговорила Ярина, чувствуя, что не может больше пошевелиться, что осталась в ней последняя искра, и нужно молчать, не думать, напитываться, набираться тишиной, пока не разойдётся, не осветит душу. – Думала, конец.

– Сколько раз так думали. И боги, и люди, – ответила Обыда. – Думали, что всему конец. А всё ещё не конец. Не конец, глазастая.

Глава 16. На пороге осени

Дверь в избу открылась, когда Ярина только вышла на край опушки. Выбралась, мягко улыбаясь, стягивая с шеи дарёные бусы, стряхивая с платья хлебные крошки, карамельные осколки. Сбросила чёботы, натёршие ноги. В глазах до сих пор стоял блеск большого костра.

Ярина добралась до избы, поднялась по ступеням. Прислонилась к дверному косяку, глядя на знакомую горницу. Снова мечтательно улыбнулась – и едва не подпрыгнула от ругани вынырнувшей из-под земли Обыды:

– Нюлымтэ́ куня́н[71]! Ты на кого похожа? На кого похожа, горемычная?

Ярина засмеялась: в глазах – поволока, спутанные волосы тяжёлой короной, подол изорван. Веяло от неё сырым лесом, птичьим пером, папоротником, дымной кумышкой.

– Ты бы себя видела, – прошипела Обыда, заталкивая уставшую ученицу в избу. – Разве так можно! Разве может так яга себя не блюсти!

– Ай…

– То-то тебе и «ай»! То-то тебе и «ай»! – воскликнула Обыда, суя в мягкие, непослушные пальцы кусок мыла. – Умывайся сейчас же!

Ярина набрала воды в пригоршни, принялась тереть лоб, щёки, глаза – припухшие, в тёмных разводах от жжёной пробки.

– Для кого так намазалась? Для Ночи Тёмной? Для девок деревенских? Как русалка бесстыжая!

– Потом. Потом… – едва шевеля губами, мотнула головой Ярина.

Обыда поймала в зеркале её мутный взгляд, увидала отголоски костра, в который бросали дрова. Можжевельник кидали – взвивались розовые искры. Ель клали – поднимался изумруд. И плясали вокруг, и хоровод водили… Яринкина сладкая печаль на самой поверхности плавала: так бы всю жизнь прожить. Жаль, нельзя дольше остаться, жаль, память нельзя оставить новым подругам… Повидались вечерок, а больше им будущей яги не вспомнить.

Ярина моргнула, вздохнула; и будто костерок внутри потушили, задули искорки. Одна усталость осталась, усталость и пустота.

Ровно так же было. Так же было, когда Звон Вечерний к себе, к теням своим уходил… Обыда покачала головой, разгоняя воспоминания. Погладила ученицу по плечу.

– Потом так потом. Иди. Спи.

* * *

Это было как удар, как если бы треснула и упала ей на голову, осыпав листьями, тяжёлая ветвь с Инмаровой берёзы. Словно гора раскололась пополам и открыла не тьму, а мерцающие недра, полные света, предчувствия лесной весны. Как Обыда не видела раньше? Почему не замечала, измотанная теми, кто каждый час рвётся в Хтонь, опустошённая веками заботы о Лесе, измученная чередой учениц, последняя из которых так отчаянно не хотела становиться в цепь? Как, как не углядела в ней сходства с самой первой?

Может, оттого, что Сольвейг с первых дней была воплощением яги, крепким и ясным? Без сомнений шла за наставницей, несмотря на то что Белое Пламя ей досталось, не Лиловое. Обыда не раз думала: не первая это её жизнь в Лесу. Не может у такой юной быть таким мудрым, таким остывшим сердце.

Сольвейг была спокойна, верила наставнице безоговорочно с самого начала. Недоверчивая же, любознательная, жаждущая открыть все двери Ярина долго казалась противоположностью, но с тех пор, как побывала в Хтони, а затем едва не добралась до Золотого сада, что-то поменялось. Не поменялось – открылось; упала пелена. И светлые лесные глаза налились цветом, окончательно потемнели. Потемнели волосы, потемнели помыслы. И те же жесты, ту же улыбку увидела вдруг Обыда, те же ноты услышала в голосе и те же вопросы.

Гладя спящую ученицу по волосам, забылась, прошептала:

– Сольвейг.

Ярина открыла глаза, будто проснулась, отзываясь. Обыда вздрогнула.

– Кто это?

– Птица певчая. Далеко отсюда поёт. Не бери в голову.

– Обыда. Я хочу в зеркало посмотреть.

– Зачем тебе?

– Боюсь, что… Нет, не боюсь, но думаю, чувствую, что поменялось что-то. Может, из-за той тропы в сад. Может, потому что с Ночью скакала. Но я хочу посмотреть… Увидеть.

– Я ведь тебе говорила, глазастая, не игрушка это – в зеркало глядеть.

Ярина промолчала, отвернулась к стене. Всё ещё слаба, подумала Обыда. Немудрено. Как только жива осталась, столько силы отдав, по донышку себя вычерпав, вернув то, что Обыда потратила, пока держала Лес на самом краю. Слаба-то слаба, а на гулянку в Игринский воршуд наперегонки с ветром полетела, отплясывала у костра будь здоров – ишь как дымом пахнет. А теперь дрожит, что ӵушъя́л[72].

– Нет уж, – вслух произнесла Обыда. – Зеркало из тебя, такой усталой, душу вытянет. Отдохни, окрепни, тогда и посмотришь.

– Хорошо, – прошелестела Ярина.

* * *

На границе зари и ночи зацепилась Ярина взглядом за рогатый месяц. Сон заставлял смежить веки, но прежде, чем погрузиться в зыбкую мглу, заметила она у окна васильки. Капли росы на лепестках искрились в блеске месяца, и сами цветы походили на звёзды, упавшие на ладони.

– Как тебе живётся, будущая яга? – донеслось со свистом ветра, ласково до дрожи, мягко до крови. – Может, помощь в чём нужна? Может, одиноко тебе или загадок слишком много вокруг? Приходи. Помогу… На все вопросы отвечу…

Ярина съёжилась во сне, закуталась в одеяло, не умея ещё поставить защиту в дрёме. Почувствовала: громадная птица в триста голов подняла клюв в Хтони, вгляделась в далёкое красное окно избы на границе. Огонёк свечки запрыгал, погас. Сладкий голос, сахарный туман потёк маревом по половицам.

– Вспоминаешь, небось, нашу встречу? Жалеешь, небось, что не согласилась… Приходи. Не буду серчать. Приму как родную дочь тебя, будущая яга. Полетим с тобою над Хтонью…

Ярина заплакала во сне. Туман подбирался к печке, поднимался бесплотной рукой. Ладонь нависла над лицом, собрала воздух в горсть. Ярина закричала, просыпаясь, вытолкнула перед собой комок колючего пламени. Рука отшатнулась и разошлась клочьями. Обыда вскочила с лавки. Загорелась занавесь на зеркале.

– Он опять звал… Обыда…

– А ну успокойся! – велела наставница. – Он долго теперь не сунется. Ишь как крепко ты его огоньком приложила! Только потушить надо.

Вдвоём – крутой струёй из ладоней Обыды, тоненьким ручейком из рук Ярины – погасили огонь. Сразу темно стало в избе. Шипела обожжённая, залитая водой рама – будто рана. Ярина соскользнула с печки, босиком прошла к зеркалу, положила ладонь на стонущее дерево. Рама затихла.

Обыда распахнула все окна и дверь, выпуская едкую хмарь с витками тумана, впуская сырой лесной дух. Зажгла лучину, наскоро закрыв от сквозняка. Уложила Ярину, тронула сухими губами лоб.

– Совсем стыд потерял. К такой юной явился в сон! А ты засыпай, раздувай огонёк. Посмотри, сколько извела… Зато зеркало уж точно тебя любить будет.

– Зачем он приходит, Обыда?

– До тебя хочет добраться. Зовёт. К себе тянет.

– Он не дозовётся. Я к нему ни за что не пойду!

– Многие так думали, – хмуро бросила Обыда. Встряхнулась. Глянула веселей: – А вот ты не думай о нём, Ярина. Мало ли какие страхи по ту сторону снов ходят. Керемет до тебя и сквозь зеркало попробует добраться, если сквозь сон не выйдет. Но это не страшно, Ярина, не страшно. От всего можно защититься – не колдовством, так волей. Главное, чтоб он на тебя из твоих собственных глаз не глянул. Вот тут уж пиши пропало.

* * *

Тёмная каразея заскользила вниз, складками улеглась на пол. Обыда оглянулась на Ярину. Хмыкнула:

– Чего глаза в погреб упёрла? Хотела смотреть – смотри.

Ярина холодно улыбнулась. Подняла голову и встретилась глазами с отражением.

«Я и я. Ничего не случилось страшного», – подумала отстранённо, вглядываясь в зеркальную глубину. Поправила тёмный венок из кос. Тронула бледные щёки – её ли? Пальцем провела по алым, ярким губам, будто нарочно их кусала всю ночь или вишни ела. Острые скулы, тощие руки. Платье, висящее будто тряпка на помеле.

– Так исхудала от своих переживаний, что и взглядом не зацепиться, – проворчала Обыда, становясь рядом.

«Я и я. Ничего страшного».

А потом перевела взгляд и увидела за отражением яги сотни и сотни старух, женщин, гордых красавиц, согбенных ведьм. Ни одна не походила на другую, но у каждой из глаз глядело то самое, что мелькало в зрачках Обыды. Древность и тишина, бесконечное глубокое равновесие. Равнодушие.

Ярина закрыла глаза, изо всех сил стараясь удержаться на краю пропасти. Темно и зябко стало вокруг, и несмотря на сотни веков и яг за спиной, показалось, что плывёт она далеко-далеко, и всё, что она любила, скрывается по ту сторону горы. Распахнула глаза, вздрогнув, и вновь встретилась взглядом с отражением – растерянным и встревоженным. А там, за её плечом, где недавно чудилась ей сплошная мгла, стояли сотни и сотни девушек и девчонок – все затихли, заметив, что она смотрит, замерли, глядя с завистью и печалью. Одна, рыжая, поцелованная солнцем, глянула особенно яростно.

– Увидела, что хотела? – спросила Обыда.

Ярина с трудом оторвала взгляд от тех, в зеркале. Кто за спиной Обыды – понятно: прежние Лесные хозяйки. Но кто за её спиной? Так много… Неужто…

– Увидела, – кивнула Ярина, дёрнула рукой, смахивая с зеркала отражения, и опустилась на лавку. – Вот, значит, что за птичка певчая. Она думает, я нарочно. Нарочно её место заняла.

– Не только ты. Все, что были после.

– Что с ней случилось? – спросила Ярина, не глядя на ягу, катая по скатерти крошку.

Обыда помолчала. Сглотнув, отвернувшись к окну, ответила:

– Что с ней случилось, не так уж теперь важно. Важней, что она натворила. Все, кто после неё становились ученицами моими, – неладно кончали. В прежней жизни кто-то её обидел, кто-то крепко заставил ревновать. А она ни жизни не помнила, ни имени того, и всё равно любого, к кому прикипала, пыталась к себе привязать, оградить ото всех других. Уж не знаю, как ей удалось через все мои мониста пробиться, к самому сердцу. Но уже век с тех пор ни одну новую ягу не могу довести до шестнадцатой весны.

Прежняя Ярина поёжилась бы, оглянувшись. Нынешняя – побывавшая в Хтони, добежавшая до самых ворот Золотого сада, летавшая на вороном скакуне Тёмной Ночи – промолчала. Подумала только: а ведь до шестнадцатой весны рукой подать. Меньше года.

– После будем праздновать. Вот минует она – на пороге лета и устроим пир.

Ярина скупо улыбнулась.

– Как скажешь, Обыда. А на порог осени я нынче на Дальние поляны схожу. Хочу тринадцать трав собрать, на суженого погадать.

– Где такой ерунды набралась? Нет у яги суженого!

– А как же Месяц Тихий? Как же Осенний Полдень? – Лукаво прищурилась. – Звон Вечерний?

– Дурная, – вздохнула Обыда. – Все Лесные тебя без всякой любви холить да лелеять будут, как станешь ягой. Нет у них выбора.

– А за травами всё же схожу. Да и цикорий у нас вышел, а в порог осени самое время собрать.

– Иди, глазастая. Мне тебе в таком уже не перечить.

– Верно, – кивнула Ярина, поднялась, подошла к двери. Толкнула – дунуло со двора лютиками и чередой. Обернулась, негромко сказала: – Во многом, может, уже не перечить. Но ещё больше того, что мне одной рано пока.

Обыда коротко засмеялась, закашлялась, будто горох рассыпали. На миг растаяло в её глазах то выражение, что застывало во взглядах всех хозяек Леса. То отрешённое равнодушие, что устраивало самые страшные бури, разверзало бездны.

Глава 17. Как знаешь, будущая Яга

Осень подступила янтарная, ясная, ни дня с дождём – только ночами шли грибные ливни, и цветов, ягод, птичьих яиц было видимо-невидимо. Под каждым листом стыл лесной дар, каждый ствол обвивала дикая смородина, бузина, слива. Дни стояли краткие и хрустящие, шла Ярина по той осени, как по сухим золотым листьям. И что-то вспоминалось далёкое, размытое, как слюда после долгих дождей: косая изгородь, заснеженная дорога, туесок в руках с зимней ягодой. Изба впереди – высокая, широкая, а на крыльце – знакомая фигура, только лица никак не разглядеть, и так хочется вперёд побежать, к свету, к теплу, к нежным ладоням, к ласковой улыбке.

Ярина тряхнула головой. Дрожащими пальцами сложила в узелок хлеб и орехи. И без того пропустила порог осени, хватит! Лес на зиму скоро повернёт, а она до сих пор за тринадцатью травами не собралась. Глянула на небо – последний погожий день завтра, ночка будет мокрая, спелая. А там уже пойдут большие дожди, и дальше опушки не забредёшь без заговора на сухие ноги. Кто в такую погоду травы собирает? А цикорий подавно сгниёт в первый же влажный час.

Хлеб, орехи. Платок, вышитый от комарья и гнуса. Сарафан с тонким узором по подолу, такой, в каком и холодной ночью не замёрзнешь. Бусина на шнурке, подарок Обыды, – чтобы ни солнце, ни змеи не жалили.

Вот и готова.

Лес свистел на сотню голосов, будто хотел напеться всласть, прежде чем замолкнуть на долгую зиму. Золотом и медью переливалась листва, солнце горячими ладонями, последней лаской гладило опушки и поляны, тропы и травы.

Ярина не торопясь шла знакомыми стёжками, глядела под ноги: в эту пору второй раз зацветал горицвет-отведиглаз. По осени цвёл незаметно, как мышиный горох – еле светились синие шарики в желтоватых овражных травах.

У Обыды он улетал в мгновенье. Кого или что отвадить от избы – горицвет. Начиналась на Дальних полянах смута – горицвет. Брался кто колдовать из тех, кто жил в Лесу, но не было на то ни силы, ни права, – как без горицвета подойти, наладить, отобрать, а потом увести из памяти всё напорченное-наколдованное? Но в этот раз не встретилось ни одной веточки горицвета: то ли весь уже отошёл – тогда странно, что Обыда раньше собирать не послала, – то ли прятался. Верно, к дождю.

Неспешно ходили над вершинами журавли, стягивая тучи. Ярина задрала голову, определяя: польёт к полуночи. Хорошо бы задержать дождь, чтоб не вымочило…

Вскинула руку, не глядя в небо, попросила:

– Погоди немножко. Мне травы нужно собрать. Лучше, если не мокрые будут.

Обыда смеялась над этой её манерой: заговор шептать в мыслях, а вслух добавлять обыкновенные, человечьи слова. Обыда смеялась, а Ярина верила, что Лес так легче слышит, лучше понимает, чего от него яга хочет. Небо и вправду расчистилось, посветлело, выглянуло вечернее розоватое солнце. «День как раз свой бег заканчивает, скоро повернёт за Лес», – подумала Ярина, нагибаясь за примеченным васильковым шаром. Но оказался это не горицвет, а бусина: стеклянная, гладкая, с мелкой соринкой, замурованной внутри.

– Откуда? – удивлённо спросила Ярина, обращаясь к траве. Вместо ответа ещё одна бусина сверкнула в трёх шагах. Ярина подхватила первую, шагнула ко второй. Тут же блеснула третья, отливая алым в косом солнечном луче.

Когда бусин набралась целая пригоршня, Ярина разогнулась, поднесла ладонь к лицу, вглядываясь в находки. Тут и там синели нарисованные глазки, и то, что она приняла за соринку, вместе с щербинами и сколами других бусин собралось в путаный узор… Так мелкие частые ветки дрожат на ночном ветру, так паутина кладёт тень на дощатую стену.

Ярина легонько подбросила коральки на ладони – мягкий, едва слышный звон. Откуда они? Словно кто-то бусы рассы́пал. Так и есть, конечно. Только вот кто? Оглянулась: может, тот, кто бросил бусы, прячется за стволами? И поняла, что не знает той части леса, в которую угодила. Розовые сосны – такие по пути к Журавлиному озеру растут. Земляника так густо только на Земляничной поляне сыплет, но для земляники давно отошло время. Грибов видимо-невидимо, но грибные места у Куликова моста, в вотчине Вумурта, где одни русалки плещутся осенью, а больше туда никто не ходит, чтоб в болоте не утонуть. Все русалочьи озёра по осени в болота разливаются…

Ярина ахнула, подняла подол и отскочила от чавкнувшей почвы. Быстро огляделась, нашла взглядом крепкую корягу и легонько, шагая, как по льду, добралась до неё. Влезла на поваленный ствол, оглядела подол и лапти – медленно проступали на ткани и бересте, на голых щиколотках изумрудные, в черноту, узоры. И правда, болото.

– Неужели ты меня затянуть хотело? – весело спросила Ярина, отряхиваясь. Достала хлеб, положила в рот горсть орехов и взглянула в небо. Солнце уже собиралось на ночь, светило рассеянно, дремотно. Напирали, несмотря на её колдовство, тяжёлые облака. Быстрые тени снижались, как стрижи перед дождём, путаясь в ветках.

Ярина покачала головой. Устроилась поудобнее на коряге. Если оказалась в это время в этом месте, а совсем не там, где хотела, – значит, Лес так решил.

«Значит, где-то здесь все тринадцать трав, которые мне нужны».

Ярина вгляделась в обвившие корягу стебли, достала ножик и принялась осторожно, одну за другой, срезать гадальных вестниц.

Одуванчик – блёклый, уставший за лето. Давно пора тебе на покой, дружок. Сослужишь последнюю службу, уронишь семена около избы и уснёшь до весны.

Лиловая кашка на грубом стебельке – и ты сослужишь.

Лист подорожника, освеживший горячую ладонь.

Куриная слепота, жёлтый лютик, сероватая, светящаяся в сумерках ромашка. Дикий левкой – для Ярины он всегда пах сладко, душно, погостом. Мать-и-мачеха…

Хлестнуло по щекам ветром. Ни с того ни с сего поднялись к горлу воспоминания. Встали горячей стеной: не пройдёшь дальше, пока не выслушаешь, пока не окунёшься…

Чужие руки, длинные пальцы с голубыми венами, чуткие, мягкие, никогда не знавшие ни земли, ни мыльного корня, ни горячего угля. Светлое лицо, тёмные пряди. Губы шепчут что-то, но не разобрать. Хочется разглядеть, хочется заглянуть в глаза, но каждая подвижка, каждый шажок давит, колет, будто в груди рассыпается жгучий сноп. Ярина сжала зубы, рванулась мысленно – и оказалась лицом к лицу с этими чужими глазами, так похожими на её. А потом полетела вниз – казалось, в пропасть, – но белые руки держали крепко, укладывали куда-то, в колыбель, в зыбку, и качалась над ней крохотная деревянная лошадка…

Послышался шорох в камышах у берега. Повеяло гнилью, зашипело что-то – или кто-то. Ярина мгновенно сбросила морок, насторожилась. Послышалось:

– Долш… ж-ш-ш… жок…

Совсем стемнело, ничего толком не разглядеть. Ярина неслышно поднялась, осторожно двинулась к камышам. Что-то тёмное выкатилось и плеснуло по воде. Ярина вынула из кармана обломок Кощеевой короны – тот мерцал слабо, зато никто другой этого света не видел; потянулась вперёд, вглядываясь, кто там спрятался среди стеблей…

Ближе и ближе становилось шуршание, отчётливей – шёпот:

– Долж-ж-шок… долж-ж-шок…

Ярина сжала кулак, приготовилась швырнуть пламенем, если понадобится. Ветер донёс запах гнили и мокрой шерсти. В неярком свете показалась лохматая голова.

Как вдруг – зацокали копыта. Чёрная нечисть в камышах с еле слышной руганью пошлёпала прочь, вспугнутые светлячки разлетелись по лесу, дождём опустились на кусты и деревья, сели Ярине на плечи. Вспыхнула мелким золотом тропа.

Лес расступился. Настала ночь. Ярина с облегчением подняла голову, выпрямилась, не таясь. Один только конь в ночную пору мог идти по болоту. И правда: отодвинув редкую занавесь из рябиновых листьев, показался Тём-атае.

– Ты что тут делаешь? – тихо спросила Ярина.

Ночь подступил ближе. Мелькнула улыбка, блеснули глаза.

– Тебя хотел встретить. А ты зачем явилась?

– За травами, – ответила Ярина, но вместо этих слов прозвучало почему-то: – Тебя искала.

– Посмотри-ка. Не твоё? – Тём-атае раскрыл ладонь, и в ней засветился ужиной чешуёй, острыми травинками голубой браслет.

– Мой. – Ярина протянула руку, но Ночь убрал свою. Пальцы ухватили бы пустоту, если бы в то же мгновение Ярина не велела рябиновой ветке позади Ночи отнять браслет. Ветка склонилась, словно тетива, распрямилась с гулким древесным звоном. Браслет лёг в подставленную ладонь, Ярина сжала пальцы и улыбнулась: – Спасибо.

Тём-атае рассмеялся – мягко, как рысь ступает. Мурашки пробежали по спине, но Ярина храбро взглянула в смоляные глаза.

– Ты меня сюда завёл?

– Я.

– Теперь выведи.

– Выведу. Разве мне перечить будущей яге? Только прежде… Так ты хотела узнать, что в Золотом саду. Хочешь, покажу?

– В памяти я его и у Обыды видела, – ответила Ярина, чувствуя, как против воли в груди поднимаются тревожные волны.

– Я не в памяти. Я наяву.

– И как же это?

– Согласишься – увидишь.

– Я не смогу чернодверь открыть без Обыды.

– И не надо.

– Я не смогу в сад войти. Равновесие покачнётся.

– Ты и не войдёшь.

– Так как ты хочешь мне показать, что там?

– Согласишься – увидишь.

Ярина засмеялась. Заметила, что до сих пор держит в левой руке бусины. Присела, выложила их горкой на кочку, обвела взглядом закружившиеся лесные кроны.

Разве может яга соглашаться на такое? Но ведь она и не яга пока.

А если Равновесие покачнётся?

– Посмотри мне в глаза. Увижу твой страх и развею, – велел Тём-атае.

Ярина посмотрела снизу вверх. Пальцы впились в прохладную, пронизанную корнями землю, мысли растворились в звёздной изнанке, в глубине ночного взгляда. И тёплой, парно́й пеленой заволокло все тревоги.

– Ночь умеет баюкать, – прошептал в голове голос, а в следующий миг Ночь уже помогал ей взобраться на спину вороного жеребца. Стоило оторвать ноги от земли, как пошёл наконец дождь – но такой, что не трогал их. Пошёл наконец дождь – такой, что оглушил Лес. Пошёл наконец дождь – последний перед первым серьёзным снегом.

– Каждый день, как Утро выходит в Лес, я ухожу в Хтонь, – наклонившись к Ярине, шепнул Тём-атае. – Мне туда вход открыт в любое время. Прокатимся до Терема царевен, пролетим на коне над Золотым садом. Ты увидишь, что там делается, а Обыда ничего не узнает. Обернёмся до света.

– Она узнает, – выдохнула Ярина, мотая головой. Сгинул морок, и холодно стало, и страшно, и вспомнила она, как остерегала Обыда: плохи шутки с Ночью в глухом лесу. – Она узнает, и ни мне, ни тебе несдобровать. Ночь! Останови коня!

Конь встал как вкопанный. Ночь тронул холку.

– Я пойду домой, – глухо произнесла Ярина, спрыгивая в пружинящие, скользкие травы.

– Как знаешь, будущая яга.

Застучали по листве капли. Заструилась по лицу, затекая за пазуху, ледяная вода.

– Я расскажу обо всём Обыде. И если она отпустит…

– Как знаешь, будущая яга.

– А сейчас выведи меня отсюда.

– Как знаешь, будущая яга.

* * *

– Набрала травы? – насмешливо спросила Обыда.

Ярина открыла рот – рассказать о встрече с Ночью, – но встретила взгляд яги и умолкла. Всё наставница знала. И так знала.

– Что? Отпустишь меня?

– Странную ученицу дал мне Лес, – ответила Обыда сердито и печально. – Выросла ты уже, давно должна понимать, что нельзя это.

– Я понимаю, – кивнула Ярина, выжимая косы.

– Но ведь если скажу: не ходи, – всё равно пойдёшь.

– Всё равно пойду.

– Вот она, странность, – задумчиво кивнула Обыда. – Та, которая станет ягой, и думать о таком не должна: чтобы Лесу нести опасность. И Лесу, и ягам. И царевнам заодно уж. А ты не только думаешь. Ты ко мне пришла спросить, позволю ли я. Хотя могла сегодня же ночью отправиться.

– Могла, – весело сказала Ярина. – Но вот она, странность. Я от тебя это не пытаюсь спрятать не потому, что разрешения спрашиваю. А потому, что совета жду. Как бы так сделать, чтоб никому не навредить?

– Сиди здесь. И не трогай ничего. – Обыда сдёрнула с зеркала чёрный платок, накинула на плечи и на голову, надвинула до самых глаз. Обернулась и пригвоздила Ярину взглядом к месту. – Жди!

Толкнула чёрную дверь и вышла наружу. Медленно, со скрипом закрылась створка. Ярина только и успела, что нахмуриться, как дверь снова отворилась, и Обыда свалилась на порог – измождённая, с бороздами по лицу, в грязи и в тине. Ярина бросилась к ней, подхватила под руки, помогла сесть. Обыда упёрлась в стену и запрокинула голову, дыша тяжело, мелко.

– Что случилось? Что такое, Обыда?!

– Всё, всё хорошо, – выговорила та, роняя голову на грудь. – Дай пить…

Ярина не глядя подозвала чашку, но Корка успел прежде: высунулся из-под лавки и сунул в руки Обыде питьё. Расплескав половину, она кое-как выпила, закрыла глаза и задышала спокойней. Не дожидаясь, пока попросят, Ярина бросилась к сундуку, принялась рыться в поисках разрыв-травы. Что-то держало Обыду, что-то тянуло из-за чёрной двери, тянуло из неё силы по невидимой нити… Нужно было порвать. Быстро скатала шарик, сощурилась, пытаясь, как в детстве, различить нитку, дрожащей рукой метнула траву туда, где мелькнула, искрясь, натянутая струна.

– Не забирай, – непонятно прошептала Обыда и затихла.

– Корка! Согрей воды! И закваску достань сейчас же!

Точно то же делала Обыда, когда Ярина, маленькая ещё совсем, обожглась колдовством, тронув Лиловое Пламя голыми ладонями, нежными, неготовыми… Губы сами шептали нужное, слова вспыхивали в голове, затверженные, столько раз повторённые, столько раз вышитые на оберегах, и руки делали то, что надо.

Ничего не помогало.

Обыда сидела бледнее смерти, не разрумянилась и после Яриных стараний. Завыл Мунчомурт, на холме застучали кости – Кощей почуял неладное.

– Обыда! Вернись, Обыда! Не уходи туда! – отчаянно позвала Ярина, уложила наставницу на лавку – тяжёлая какая! – расстегнула тугой ворот и сбросила платок. Наклонилась, прислушиваясь к сердцу, убрала с лица налипшие волосы, отбросила свои косы, лезшие в глаза. – Прости меня… Прости… Я не знаю, что ещё сделать! Зачем ты туда пошла?!

Подула на руки, согревая, потёрла друг об друга. Прижала пальцы к глазам, сама боясь того, что сейчас сделает. Шепнула что-то, что – и не поняла толком. В сложенных ладонях зажёгся белый огонь – крохотный, но силы в нём было столько, что закололо пальцы. И тут же по рукам поползла краснота, затанцевали от огня витые тени.

Ярина поднесла руки к Обыде, затаила дыхание и отпустила Белое Пламя ей на грудь. Будто лилия распустилась, побледнела и растаяла. Будто дневная робкая бабочка села, затрепетала крыльями и исчезла. Будто крохотный огонёк обернулся лепестком снега и остыл, отдавая тепло. Обыда прерывисто, хрипло вдохнула. Открыла глаза. Глянула на Ярину. Осмотрела избу – всю в подпалинах; не сумела Ярина целиком удержать власть над Белым Пламенем. Увидала испуганное, сморщенное лицо Коркамурта. И засмеялась, так громко засмеялась, что Ярина подумала, уж не лишила ли ненароком Обыду рассудка. А та только смеялась, прижимая ладони к груди, будто больно было ей так хохотать; смотрела на Ярину, всё пытаясь выговорить:

– Странную… странную… – Наконец успокоилась, выдохнула, села как следует. Договорила: – Странную ученицу дал мне Лес. Ты подумай: кто, ну кто ягу Белым Пламенем спасает?

– Что случилось? – мрачно спросила Ярина, дуя на обожжённые руки. – Там, за дверью? Ты зачем туда пошла?

– В Хтонь я ходила. В одно далёкое место. Тебе рано ещё о нём знать. Но силы такая дорога столько берёт, что…

– Так зачем ты туда ходила? – яростно повторила Ярина. Корка, подавший ей таз с ледяной водой, отпрянул.

– Чтоб предупредить, что завтра будущая яга на скакуне Тём-атае над Золотым садом полетит. Чтоб было кому тебя охранить да вытащить, если вдруг в Калмыш опять упадёшь.

Ярина опустила руки в колодезную воду и зашипела. Совсем как дождь по листьям, закапали в воду слёзы.

Глава 18. Шудэ-гуртын[73]

– Ни один живой не должен

Тот порог переступать.

Ни один живой не сможет

Дверь от тени расковать.

Ни один живой не станет

На заветное крыльцо.

Солнце сядет и устанет,

Время вычертит кольцо,

Корни рек придут к изножью,

Расплетутся кружева –

Ни один живой не должен…

– Я, выходит, не жива?

Ветер бил в лицо так, что мешал дышать. Ярина раскрыла рот, не в силах сдержать ликующий крик: Лес расстилался внизу синими, изумрудными лоскутами, вершины темнели, как перезрелая ежевика на бескрайнем кусте, как свекольные чернила на бересте. Лунные пятна выхватывали то опушку, то разбросанные по пустоши и́збы, то проплешины холмов, то вившуюся между селений ленту дороги.

Ярина впервые видела так много людей – внизу, бесконечно далеко, но так явно различимых острым взором, занятым у сокола. Под звон копыт о тучи, под цокот чёрного железа о морозный воздух жадно вбирала она, впитывала всю ширь Леса под конём, вглядывалась сквозь седловину меж ушей скакуна в дальние дали, в чёрную кромку елей, за которыми шумела Хтонь.

Чем ближе была граница, тем размытей казалось всё кругом, тем скорее нёсся конь Ночи, тем сильнее кололся воздух. Ветер перебрасывал Яринины косы за спину. Когда до Хтони осталось всего ничего, всё смазалось, вихрь засвистел в ушах так, что Ярина не слышала больше ни слов Ночи, ни вздохов мира. Пальцы, впившиеся в гриву, онемели, спина одеревенела, глаза слезились. Но всю её обуяли отвага и торжество, и грудь теснил жуткий восторг бесконечной удали и удачи.

– Держись крепче, – разобрала она не ушами, но сердцем. – Скоро.

Не заметила, когда, в какой миг они миновали границу, – только быстро, легко тряхнуло круп вместе с седоками, словно конь ступил на невидимую опору. Полёт пошёл ровнее, утих ветер, и стало ещё холодней, ещё морозней. Ярина оглянулась и заметила, что ресницы и брови Ночи покрыл иней. Она засмеялась, и облачко пара, вырвавшись изо рта, зависло в воздухе ледяным узором.

– Сад близко к границе. Гляди внимательно.

Ярина перевела взгляд вниз и на миг зажмурилась, ослеплённая разлившимся посреди черноты золотом. Яблони и вишни дурманили голову, даже на такую высоту поднимался запах черешен и груш, в него вплетался аромат цветущего шиповника, и крупная малина светила зёрнами из глубины сада. От ровных рядов, от белых стволов, от вешних стен травы́ и усыпанных светлым песком дорожек, от порядка и радости тихо и спокойно становилось на сердце. Ярина вдохнула поглубже, вместе с морозом вбирая можжевеловый запах, тепло, свет, безграничное щедрое золото – и путь, и смысл, и всё, что только могла пожелать душа.

Хотелось запомнить это, но как выразить словом золотую искрящуюся волну? Хотелось заплести всё, что она видела, – родниковые закаты, сменявшиеся тотчас алыми рассветами в гроздьях рябин, рваное небо с голубыми и сизыми переливами, песню листвы, сквозь которую сияло солнце, смородиновые сумерки, ягоды, ветер, рассыпчатую солоноватую землю, ароматы примулы и нарциссов, ноты горечавки и сладкий хмель, – в слова заговора, запечатлеть в памяти… Бессильная сделать это, Ярина опустила руки, забыв держаться, и Ночь, ругаясь, обхватил её за пояс, чтобы не рухнула с такой высоты.

– Так и вправду недолго в Калмыш свалиться, – смеясь, крикнула Ярина, пришпорила коня и, обернувшись к Ночи, спросила: – А можем ниже спуститься? Я хочу ближе посмотреть…

– Не боишься? – спросил Тём-атае, осаживая скакуна. – Сама, поди, помнишь, что случилось в прошлый раз, когда подошла близко к саду?

– Не надо близко. Чуть-чуть только ниже. – И Ярина выхватила у Ночи вожжи. Все мысли выдуло ударившим в лицо ветром. Чёрный конь круто пошёл вниз.

Крик Ночи растаял в бескрайней Хтони. Конь едва не прочертил копытами по верхушкам кудрявых яблонь, взбрыкнул и начал падать ниже, ниже… Ночь перехватил вожжи, хлестнул его по бокам, резко развернул, шепча что-то. Ярина заметила только, как ветер погнал звёзды, а чёрный скакун круто взмыл в небо, копытами врезавшись в самый звёздный предел. Вьюга над заколдованным садом глянула ей в очи, всё перевернулось, мелькнуло и пропало. Всадники широкими кругами пошли вверх.

– Яга разве может так себя не беречь? – услышала она окрик Ночи. – Чтоб я с тобой ещё раз сюда полетел! Яга должна быть мудрой, терпеливой!

– А я нетерпеливая, – засмеялась, чувствуя внутри ледяной восторг, Ярина. – Конь твой, выходит, не сумеет ниже опуститься? А в другое место можем полететь?

Тём-атае качнул головой, и слабо кольнуло сердце, когда растаяло внизу золотое свечение.

– Не печалься, будущая яга, – попросил Ночь. – А хочешь – печалься. Но знай: ещё сорок девять морей, и все твои печали уйдут. Хоть бы и на время.

– Сорок девять морей?

Ночь пришпорил коня – всё перевернулось внутри, мир раскололся и собрался из горячих осколков, – а затем Ярина услышала:

– Сорок мы уже пролетели. Осталось всего-то одно. Вот и приехали.

Ярина проморгалась. Во рту стоял сладкий, терпкий привкус – такой бывал, когда долго сидела у костра, на котором Обыда жгла палые листья. Сложились семь радуг («Разве в Хтони бывает радуга?»), разошлись тучи, и мягкой травяной зеленью выстелило впереди море крон.

– Что это?

– Это Шудэ-гуртын. Тут счастье живёт, – ответил Ночь, осаживая коня. – Не пойдём дальше, отсюда гляди.

– Почему дальше нельзя?

– Душу тянет это место. Не у всех хватит сил зайти. Из Леса разве что яга сюда заглядывает, да и та раз в полвека.

– А что там?

– Самое Сердце Хтони. Отсюда до твоей избушки пешком семнадцать лет шагать. Видишь вокруг ров? Самые чёрные страхи Леса. А зелень видишь? Кроны не зря плотно сходятся: укрывают Шудэ-гуртын, прячут от чужого взгляда, от зорь Хтони, от голоса Керемета.

– Так что там такое?

– Там счастье живёт, – повторил Ночь и склонил голову. – Там тот мир, которого нет ни в Лесу, ни в Хтони. Войдёшь туда – всё будет по-твоему. Всех, кого так сильно любил, встретишь. И всё будет, как пожелаешь.

– Я хотела бы попасть туда…

– Попробуй. Войти осилишь. Только обратно не дойдёшь.

– А Обыда как доходит?

– Обыда в ступе сюда летает.

Ярина оглянулась, просительно посмотрела в глаза Ночи. Тот покачал головой, и жалобно заржал конь.

– Я не могу ближе, Яра.

Ярина вгляделась в узор листьев, в блики на ветвях светлых малахитовых елей – совсем не тех чёрных великанов, что шумели повсюду в Хтони. Показалось, что слышится птичий щебет, что совсем близко, за чёрным рвом весело кричат дети. Ярина протянула руку, повинуясь неведомому желанию, и крохотная, соткавшаяся из воздуха малиновка села на ладонь.

– Смотри-ка. Приметила тебя. Сама душа Шудэ-гуртын, – проговорил Ночь.

– Что она хочет? – прошептала Ярина, боясь шевельнуться, разглядывая серую птицу с рыжей грудкой. Отголосок взвился в груди и стих. Память скользнула, растаяла сладко, как горошина на языке.

Птица запела. Тихая это была, ровная песня, а Ярина вздрогнула.

Трещат дрова; солнце льётся в горницу, кладёт по полу дорожку белым лучом, по столу рассыпается мягким золотом; руки ставят на стол блюдо с пирогами, пахнет ягодами, печёной рыбой, и теплом веет от печки… Тёплые руки. Мягкие волосы. Кто-то обнял её, и Ярина, казалось, попала на облако, и облако укутало, закрывая от всего, ото всех.

Птица умолкла, но песня висела в воздухе, и Ярина вспомнила, как она называется: колыбельная.

«…Унесу, никто и не узнает, и время ворочу, в колыбельке окажешься… Не бабка да лавка, не тёмная избушка, а светлый дом, тихая горница, братья-сестрички, семья большая… Ни утаек, ни колдовства… И никто тебя там ягою быть не заставит…»

Ярина сжала пальцы, желая удержать птицу, удержаться за светлый комок. Птица растаяла, утекла золотой дымкой по ладони.

– Птичка певчая, – сказал Ночь, протягивая руку, будто хотел зачерпнуть дымку. – Так Обыда Сольвейг называла.

– Сольвейг, – протянула Ярина, нехотя отдавая тёплому воздуху золото и память. – Это… ученица её. До меня. До Марийки.

Ночь кивнул.

– Больше всех её Обыда любила. Сольвейг её всегда в Шудэ-гуртын ждёт.

– Что ж в ней такого было? – тихо спросила Ярина. Стыдно стало за себя, не хотелось у Ночи выпытывать, но любопытство снедало.

– Что было? – удивлённо, будто в тумане, повторил Тём-атае. – Весёлая была и светлая, не чета другим. Сколько лет провела в избе и не потемнела: ни волоском, ни душой. Стояла, как весенний ландыш. За это её Обыда и любила. За то, что не становилась Сольвейг, как она.

– Разве Обыда не этого весь свой век добивается? Чтобы ученица на ягу стала похожа?

– Этого, – согласился Ночь. – Но это по закону, по правилу. А всегда ли нам по нраву то, что по правилу? Порой наоборот, Яра. Совсем наоборот.

Странно Ночь поглядел на неё. Коснулся пальцем щеки; кожу обожгло студёным огнём, щека занемела.

– Ландыш светлый, соловей-пичуга, лесная весна, – вот как её Обыда звала. Как дочь. Не как ученицу.

Ярина отвернулась, глянула поверх деревьев в сторону избы. Холодно проговорила:

– Да уж, поди, потому, что не дурманом была сворована. Настоящая, поди. Сама пришла.

– Сольвейг к ней вовсе без дара попала, без силы. Родители её принесли. Откупиться от бед, младших детей спасти.

– Когда ж это было? Уж сколько лет люди яге младенцев не носят!

– Давно, – сумрачно ответил Ночь. – Давно. Хворала она сильно, совсем слабенькая была. Обыда её перепекла в печке, и полегче стала, поздоровей. А потом и Пламя проклюнулось, от земли пришло.

– Как это – от земли? – эхом спросила Ярина.

– По весне нашла заледеневший цветок и отогрела. Так Пламя и пробудилось. Единственная она была из всех Обыдовых учениц, кто Белым Пламенем колдовал.

– А я?

– У тебя оба Пламени, Белое и Лиловое. Потому и цвет – ни туда ни сюда.

– Ни туда ни сюда, – медленно повторила Ярина, разглядывая ладони. – Ни туда ни сюда, значит…

Ночь нагнулся, сорвал снежноягодник. Протянул:

– Гляди. Колдовская ягода. В руках замёрзнет, у сердца отогреется.

– А Обыда почему здесь навсегда не остаётся? – глухим голосом, словно со сна, спросила Ярина. – Раз так Сольвейг любила? Ведь можно время остановить в Лесу, и…

– Можно. Но я ведь сказал, место это душу тянет. И силы. Чуть поближе подойдёшь – почувствуешь. Да и яге даром не проходит время во всём Лесу останавливать. Она бы, может, и рада тут навсегда остаться. Но…

Ярина засмеялась колко, невесело. Подхватила:

– Но есть и другое условие. Оно всю красоту погасит, испоганит всю радость. Верно?

– С чего ты взяла?

– А разве не со всем так в Лесу? – горько спросила Ярина.

– Как знать, – ответил Тём-атае. – Для кого это хорошо, для кого плохо, но время в Шудэ-гуртын вспять течёт, и если войдёшь туда старухой – столько проживёшь, сколько лет уже прожито. Будешь молодеть с каждым днём. Пока не уйдёшь.

– Куда? – сгоняя с рук озноб, выдохнула Ярина.

– Обратно, в Хтонь. Или в землю, уж навсегда.

Ярина закрыла глаза, пытаясь вобрать, успокоить в голове мысли. А потом, чувствуя, как сладко заныло сердце, вгляделась в переплетения ветвей, заметила избушку на солнечной поляне. Завалинку, густой малинник, кусты смородины, свесившиеся к самой земле под тяжестью ягод. Кто-то сидел на брёвнах, кто-то знакомый, такой знакомый, что она едва не заплакала, не в силах вспомнить. Но узнать лицо с такой высоты не могла: и соколиный взор мутился у Шудэ-гуртын.

– Летим домой, – тихо попросила она Ночь. – Летим скорее.

* * *

Берёзовая тропа, Змеиный брод. Золотой сад, тёмные купола. Сосняк. Широкая лента Калмыши, в которой с высоты отражались города и страны, вовсе не стоявшие по её берегам. А может быть, и стоявшие.

– Вот и Лес уже, – ободряя, проговорил Тём-атае. Ярина подняла голову – давило виски, словно водрузили тяжёлый обруч, – и увидела впереди полосу заснеженных крон.

– Первый снег пришёл, пока нас не было.

Она оглянулась и заметила вдруг, что глаза у Тём-атае стали светлей, словно сама ночь посветлела, когда снег укрыл лесные поляны.

…С границы между Лесом и Хтонью дохнула зима. Ярина поёжилась, и Ночь, выхватив из воздуха серый плащ, набросил ей на плечи. От плаща пахло ладаном, баюкающим чабрецом. Ярина раскрыла глаза пошире, глубоко вдохнула холодный воздух, чтоб не заснуть, но головная боль, тяжесть плаща, ровный ход коня по тучам заворачивали в дрёму. Да и снег застилал всё кругом, падал на лицо и не таял. Только на холке коня таял: крупные белёсые капли расплывались на чёрной гриве.

Лес стоял в нежном кружеве, от оврагов поднимался туман, звенело в воздухе, словно кто-то разбивал стеклянные ложечки. Одну такую Ярина разбила у Обыды по малолетству. Звон был как самая красивая песня – правда, тогда Ярина ещё не знала ни как Гамаюн поёт, ни как рыжегрудая птаха из Шудэ-гуртын щебечет. Осколки надолго сделали пол избы цветным, до сих пор нет-нет да и выглядывали, светились зелёным, синим, рубиновым огоньком из щелей досок.

Ночь погладил коня по шее; тот мягко пошёл к убелённой земле.

– Где тебя оставить? В лесу или у избы?

– Отпусти у опушки, – попросила Ярина, снимая плащ.

– Оставь, – махнул рукой Тём-атае. – Ветер мне после вернёт.

Вот они опустились до крон, вот поднялся вокруг звонкий еловый запах, вот уже понеслись перед глазами ветки, шишки, вспугнутые белки. Наконец копыта коснулись земли. Ярина соскользнула с горячей чёрной спины и, кутаясь в плащ, не оглядываясь, пошла к избе. Ходу здесь было – четверть часа, и холод стоял такой, что руки и щёки тотчас показались хрустальными. Но холод сковывал боль, успокаивал мысли, и Ярина шла, не думая, желая только уложить всё внутри до тех пор, пока вернётся.

На середине пути промокли ноги. Ярина кое-как, слабенько заколдовала чёботы, чтобы подсохли, не превратились в катанки. Подняла глаза на избу впереди. Длинные тени клёнов лежали полосами. Рыжими квадратами подрагивал на снегу свет из окон.

На мгновенье захотелось, чтобы открылась дверь, чтобы Обыда вышла навстречу, обняла и укрыла, увела в дом, усадила за стол, положила на лоб прохладную ладонь, вытягивавшую все горести, все печали. Но пусто было на крыльце. И вдруг Ярине показалось, будто весь Лес лёг на её плечи, и тени Хтони обвивают ноги, не давая идти. Плащ упал на тропу, но она не заметила; не заметила и того, как глухо простучали по снегу копыта. Только на ржание лошади оглянулась и одними губами произнесла:

– Спасибо.

– Не за что, будущая яга, – пронёс по стихшей опушке ветер.

Ярина сделала ещё шаг и упала на колени. Не было сил подняться. Не было сил ни на что. Что случилось? Отчего так устала? Мысли путались, снег забивался в рукава, за воротник, приникал к коже колким серебром, пил силы. Ярина сглотнула, заплакала и подняла глаза. Сквозь цветные пятна увидела, как ещё один золотой квадрат лёг на снег: открылась дверь. На крыльцо вышла Обыда, протянула руки. Ярина опёрлась о ледяную, выросшую из воздуха молодую берёзку, поднялась и побрела вперёд.

Приникла к Обыде и спряталась под её шерстяной шалью от всего мира. Пахло травами, щепой, дымом от самовара, пахло лесными цветами и маковой мукой.

– Пойдём, глазастая, – услышала над ухом.

Ветер тихонько завыл, провожая в избу. Захлопнулась дверь, Обыда уложила Ярину в постель, тронула лоб прохладной сухой ладонью. Усталость растаяла, в горле перестало саднить, и железный обруч отпустил виски, только тяжесть никак не уходила.

– Отдыхай, Яринка.

– Что со мной случилось?

– Хтонь, как любая тьма, силы тянет, даже если ты не касаешься, только сверху глядишь.

– Что-то ещё… другое, – прошептала Ярина. – Тяжесть какая-то.

– Это Лес, милая. Это Лес тебя признаёт ягой, ложится на плечи. Я тут не властна…

Ярина закрыла глаза, глубоко вдохнула. Мелькнула и пропала Шудэ-гуртын. Запела, тихим голосом перекрывая осеннюю метель, серая птаха. Мёл и мёл за окном снег, поднимаясь выше окна, выше печной трубы. Аукал лес.

Ярина вздрогнула от видения, пролетевшего перед глазами.

Обыда схватила со стола чашку с остатками отвара и швырнула об пол.

– Снова смерть свою видела, – просвистело в трубе. – Смерть свою не обманешь.

Процокал за окнами вороной конь. Одними глазами улыбнулся Тём-атае, забирая дурные сны. Постучал в окно, сквозь слюду глянул чёрными бархатными очами, прошёл по избе взглядом. Нашёл Ярину, и показалось ей, что летит она в тёмную пропасть, и глубоко на дне, обещая меж острых камней забвенье, блестит Калмыш. Но не успела она долететь до воды, как настало утро.

Глава 19. Дальняя Поляна

– Полетишь со мной на Дальние поляны? – спозаранку спросила Обыда. Глянула испытующие, с любопытством, с тревогой. – Я осмотрюсь, что да как, а ты дверь чёрную придержишь для ходиков. Если понадобится.

Ярина села в постели, перекинула косу через плечо. Принялась выплетать маленькие колоски.

– Спрашиваешь – или приказываешь?

– Как я тебе приказывать могу? – подняла брови Обыда. – Ты ученица моя, преемница. Не служанка.

Ландыш светлый – вот как её Обыда звала. Как дочь. Не как ученицу.

Ярина соскользнула с печи, вытянула из воздуха смородиновую трубку. Зажгла, протянула яге.

– Полечу, конечно.

Обыда глубоко затянулась, выпустила дым в три кривых колечка.

– Собирайся тогда. Полегче оденься. Жарко там. Пожары.

– Зимой пожары?

– Так не по всему же Лесу зима, глазастая. Где-то и лето стоит, где-то и осень помирает.

– А весна?

– А весна вон бегает: косы долгие, глаза зеленющие, а из-под пяток италмас рвётся.

Ярина засмеялась. Тронула губами тёмную, сухую щёку Обыды и накинула поверх сорочки платок.

– Я на двор, Лудмурта только проверю и обратно.

– А чего это Лудмурт у нас на дворе на зиму глядя делает?

– Прихворнул он. Я ему календулу заварила, даю каждый день. Вроде и покрепче уже на ногах держится. Он с Коркой в погребе ночует, а с утра умываться снегом ходит. Говорит, осенний снег – лучшее лекарство.

– Что ж тогда календулу на него переводишь? – проворчала Обыда. – Живо давай, Яринка, одна нога здесь – другая там.

Ярина как была босиком, так и выбежала во двор. Ни следа не осталось от первой зимы, когда от всякого ветерка ученица яги простужалась, всякая хворь её в постель укладывала на неделю, а то и дольше.

* * *

Ступа взвилась над лесом, помчалась вперёд. В мгновение ока скрылась из глаз избушка; раскатились лентой, мелькнули и пропали Ближние поляны. Озеро чёрной точкой моргнуло и скрылось. Запорошённые снегом, пошли под ступой, под тучами города́, россыпи огней. Синие тучи, грубые, налитые, сдвигались ниже, теснили ступу.

– Скоро зиму минуем, – предупредила Обыда, стягивая с плеч кожух. Ярина перегнулась через борт, всмотрелась во вьющиеся дороги, в путаные нити. Засвербело в голове, будто в чужое окунулась.

– Тяжело? И мне. Всегда в чужом краю тяжело, да что поделаешь, такая наша доля. Не только в своём углу за порядком следить, а везде, везде, Яринка… Тяжело. Устала я.

Ярина придвинулась ближе, приникла к плечу. Левой рукой работая помелом, правой Обыда обняла её.

– Тяжёлая наша доля. В чужих временах приходится бывать, с чужими людьми якшаться, да что поделаешь. Давай-ка, милая, держись крепче. Попробуем поскорей справиться, и домой.

Засвистел ветер, завыла земля, затрещали деревья. Реже и реже становилась внизу чаща, больше и больше светилось громадных городов.

– Будто пауки, – заворожённо проговорила Ярина.

– Пауки и есть, – откликнулась Обыда. – Тянут из лесу силу, тянут. Рубят. Не думают. Рубят и поджигают! Вон, гляди!

Ярина всмотрелась, вслушалась и поняла, что треск уже не от ступы, а от ветвей внизу. От сухих, чёрных. Плачущих.

– Лес плачет, Обыда!

– Как не плакать, – процедила яга. – Как не плакать, когда огнём жжёт.

– Почему так? Из-за чего?

– Лето тут стоит, глазастая. Жаркое, красное. А люди бестолковые забредают в эти леса, тут оставят огонь, там погасить забудут – вот и пожар. От крохотной свечки бор сгорает.

Ярина закашлялась – выше ступы поднялся, ворвался в горло серый чад. Паутина ветвей едва виднелась: так сгустился, так оплёл всё до самых крон дым. С треском, с грохотом, с тяжкими стонами рушились деревья.

– Тут же болота, Обыда. Почему огонь не гаснет?

– Мало в болоте и воды, и жизни. Уж куда болоту пожар потушить! А деревья в трясину падают и тлеют. Им так ещё хуже: чем в момент умереть, тянется, тянется боль…

– Обыда! – взмолилась Ярина. – Давай я дождь позову!

– Да уж я, думаешь, не звала? – горько ответила яга.

Красные искры поднимались от пламени, запрыгивали в ступу, плясали по бортам – Ярина едва успевала гасить; в болотных Обыдовых глазах они отражались жуткими огоньками.

– Со всего Леса придётся дожди стянуть, чтоб такое море потушить. А в других местах ведь не многим лучше. Другим лесам, другим долам тоже дождь нужен. А там, где весна гуляет, – там полям нужен дождь, чтоб уродить хлеб, рекам, чтоб разлиться. Как мне его оттуда сорвать? Не два горошка на ложку!

– Что тогда делать? – пробормотала Ярина, дыша через рукав.

– Деревьям побыстрей умереть помочь, – отрезала яга. – Соберись-ка. Опустимся сейчас, сколько сможем. Я из стволов жизнь заберу, а ты смотри по сторонам, ищи; если человека увидишь – кричи!

– Что тут люди делают? – перекрывая свист, нарастающий жар, спросила Ярина.

– Тушить пытаются, – ещё громче ответила яга. – Глупость свою же загладить. Да разве такое загладишь! И ведь каждый год, что ни весна, что ни лето – одно и то же! Ну, спускаемся. Держись!

Ступа камнем ухнула вниз; в тысячу раз стали громче и треск, и стоны; опалило ресницы и брови. Ярина как могла вглядывалась в чёрные облака с рыжими клубами, с красными молниями. То тут, то там вспыхивало и рушилось; то там, то здесь выныривали из тумана бессильные болотные облака. Никого не было из людей. Зверей и тех не было среди пожара. А потом…

Вмиг пересохло в горле. Она заметила троих сразу: двоих взрослых и девчонку, длиннокосую, тёмненькую, со спины – будто сама Ярина. Красные камушки сверкали в ушах – ярко, хуже огня, хлеще солнца. Их отблеск Ярина и увидала вперёд самих людей. Обернулась, крикнула:

– Обыда!

Но та замерла, прикрыв глаза. Не шелохнулась в ответ на крик.

– Люди! Там люди, Обыда!

Ни слова, ни вздоха. Ярина в отчаянии оглянулась. Огонь подбирался к тем троим. Один уже упал; двое, надрываясь, тащили, тщились убежать от пламени. Куда от него убежишь? Пламя настигнет, пламя в груди прорастёт, хочешь не хочешь, просишь не просишь – это Ярина по себе знала лучше всякого. Почему Обыда не отвечает? Хочет, чтобы сама решила? Чтобы оставила их на волю огня?

– Обыда! – в третий раз позвала Ярина, схватила наставницу за плечи и тут же одёрнула руки: как мелкой молнией ударило по ладоням.

Сияние, колючее, плотное, окутало Обыду. Слабо-слабо пахнуло молодой листвой – запах этот среди пожара потёк в горло живительной влагой. Ярина оглянулась. Зелёные струи поднимались от горящих стволов. Зыбкий пар, как над мятным чаем, зелёный дух, как над молодой клюквой, еле слышный призвук, тихий перезвон, как самой ранней весной…

«Им так ещё хуже: чем в момент умереть, тянется, тянется боль… Я из стволов жизнь заберу».

Вот что за зелёные струи!

Сквозь слёзы от дыма, от страха, от страшной жалости Ярина вгляделась в три фигуры, вырвала помело из рук Обыды и полетела к людям. Ступа не слушалась, рыскала.

– А ну, эн зуль! Слушайся меня, визьтэм-стакан!

Хлестнуло встречным ветром, бросило в лицо пепел, обожгло глаза. Ярина с криком, с силой прорвалась сквозь рушившиеся ветки. Как спасти? В ступу всех не взять, да ступа, кроме яг да тварей волшебных, никого и не поднимет. Дождь звать? Долго, сложно, да и сможет ли Ярина вызвать столько дождя? Что же делать?

Земля. Земля болотистая. Болото глубоко уходит в рыхлую почву, травы болотные из самых недр тянут чистые ключевые воды. Под растрескавшейся коркой хватит влаги. Надо только поглубже заглянуть. Поднатужиться, вытянуть…

Через боль, словно сама себя на горящую сердцевину наматывала, Ярина потянула из земли соки. Бурную весеннюю круговерть, осенние залежи, зимнюю таль… Ничего не выходило, по капле сочились во́ды. Но что есть ручей, если не тысячи капель? Что есть речка, если не десяток ручьёв? Что есть море, если не сотня речек? Капля за каплей – голубых, ржавых, зелёных, с градом и льдинками пополам, со снегом, с росой, вытянула Ярина столько, что земля пошла паром, огонь зашуршал, онемел, опустил свои страшные перья, отступив. Лес продолжал пылать. Но крохотный пятачок вокруг ступы, там, где, прижавшись друг к другу, замерли трое людей, утих, промок, выстыл, покрылся льдом – плотной наледью, не пускавшей пламя. А дальше что? Разве сможет она целый лес остудить? Руки дрожат, в глазах черно, и ноги совсем не держат – так бы и опустилась на дно ступы. И внутри Пламя гудит, рвётся навстречу брату снаружи…

– Обыда… Обыда! Да очнись же, Обыда! Что мне делать?

– Что делать? – вдруг закричала та, распахнув глаза. – Ты зачем столько сил потратила, на что? Всё равно их не спасёшь!

– Как не спасёшь?! Бросить их, что ли?!

– А что ты сделаешь? – крикнула Обыда, вытягивая помело из ослабших Ярининых пальцев. – Если б не ты, они б задохнулись уже, отмучились бы своё. Открыла бы чёрную дверь – и прости-прощай, в Хтони бы уже оклемались. А ты им ещё мучений подарила. Визьтэм! Визьтэм!

– Да что ж это такое, – схватилась за голову Ярина. – Это же не по-людски! Разве можно так? Не ты ли говорила – всякую тварь уважать, и людей, и нелюдей, и песчинку?

– Понимать надо, когда помочь хватит сил, а когда не хватит! Хорошо добренькой наполовину быть! Да только ещё хуже делаешь добром-то таким половинчатым!

– Обыда, пусти! – завопила Ярина, пытаясь выхватить у наставницы помело. – Пусти, я вылезу!

– Куда ты вылезешь, бестолковая? – гаркнула Обыда.

– К ним! Я с ними пойду, выведу их туда, где нет пожара…

– Задохнёшься, дура!

Ярина, не слушая, полезла через борт. Обыда вцепилась в неё, втащила обратно.

– Отпусти! – яростно крикнула Ярина. Белые огни скользнули по пальцам.

– Вот непутёвая! Вот прыткая!

Обыда сжала её запястья, замораживая. Швырнула, как колоду, на дно – мелькнули ветки, небо, краем глаза Ярина выхватила, как мчатся по лесной просеке на пожарной телеге парни из ближнего воршуда. А Обыда вцепилась в помело и, кашляя до крови, кругами повела ступу вверх, к тучам, в чистый воздух.

Добравшись туда, где чуть легче дышалось, где виден был край пылающего моря, Обыда наклонилась к Ярине. Тяжело дыша, проговорила:

– Повезло им, глазастая. Вон, помощь подбирается. Уж телега не ступа. Авось заберёт.

Ярина съёжилась на дубовом дне, вдыхала запах старой рассохшейся древесины, нагретой, обожжённой. Руки оттаивали, получалось понемногу шевелить пальцами, от холода уходила огненная боль. Только в сердце боль разгоралась и разгоралась. Боль… и обида на наставницу. Но горше досады и злобы было бессилие. Перехватывало горло от ужаса, от тоски: что толку ягой быть, если не то что лес не потушить, а троих людей не спасти из огня? Что толку уметь ветры созывать, и дожди, и грозы, луг поднимать из озера, лицо вышивать вровень с изнанкой, воплощать наяву что угодно, любые вещи, если… Что толку?!

– Тяжёлая наша доля, – прошептала Обыда, опускаясь на дно рядом. Ступа летела плавно, покачивалась в воздушных волнах. – Сложно понять, где спасать, где в сторону отойти. Где жизнь отнять – добрее, чем смерть растянуть. Вся наша жизнь – умирание, Яринка. Вся наша жизнь в Лесу – дорога к чёрной двери. Давай-ка, милая, спустимся немного. Совсем нет сил высоко держать.

Ступа снизилась, застучали о борт ветви, мягко зашуршали травы. Наконец повалил снег – вылетели из лета, миновали осень, добрались до знакомых мест. Ярина закрыла глаза, прерывисто вздохнула.

Вся жизнь – умирание.

Она позже подумает об этом, позже. Всё выспросит про то, как понять, когда в стороне остаться, когда вмешаться. Всё. Не надо рубить сгоряча. А пока… Пока…

Стукнуло в деревянное дно.

– Это ещё что за новости? – проворчала Обыда, выглядывая. Ярина притулилась рядом, моргая; всё вокруг до сих пор виделось в зелёной дымке, шедшей от мёртвых стволов.

Снова стукнуло по дну – гулко ухнуло, так, что скрипнули дубовые доски.

– Не нравится мне это, – пробормотала Обыда, и в тот же миг хрустнуло помело, а ступа – спасибо, летели невысоко! – рухнула вниз и ударилась о землю. Обе, наставница и ученица, кубарем выкатились в снег.

Тут же подскочило бурое существо не выше Корки, с редкой шерстью, со злыми глазами, вспрыгнуло на борт, зашептало, зачастило, плюясь:

– За должком пришла, за должком! – и потянулось к Ярине.

Обыда вскочила, загораживая ученицу. Ярина замерла, растерявшись. Огнём швырнуть? Существо мерзкое, в гнилье, в отрепьях, но живое всё же… После стольких смертей древесных ещё одному живому причинять боль?

– За должком! – громче зашипело существо, съёжилось и распрямилось, прыгнуло прямо на Обыду, врезалось головой в грудь и вцепилось зубами в шею.

– Ах ты дрянь! – заорала Ярина и уже без раздумий ударила огненной оплеухой, ухватила за спину, стянула с яги. – Ах ты поганая!

Существо, лохматое, склизкое, засучило ногами, зашипело, изрыгая зловонный дым. Ярина, спеленав его в дождевую завесу, бросилась к яге:

– Обыда! Цела? Жива?

Та тяжело поднялась, прижимая ладонь к горлу; между пальцев струилась тёмная кровь. Пошатнулась, посмотрела на Ярину и всхлипнула, не пытаясь загородиться. Существо тем временем разодрало слабенькую завесу, выбралось, снова съёжилось, готовясь прыгнуть. Ярина яростно обернулась и припечатала его кипящей смолой. Существо завыло, рухнуло, но не остановилось: копошилось, вошкалось, ползло к Обыде:

– Должок… Долж-ж-шок…

– Сейчас, сейчас, – шептала Ярина, лихорадочно закрывая рану, заговаривая кровь. – Потерпи… Сейчас…

Кровь остановилась, прокушенные края сошлись, но Обыда захрипела ещё хуже. Побелели щёки, лоб и губы; цвет ушёл с лица, только глаза светились чайной, болотной зеленью.

– Да что с тобой, Обыда?

– Она… долг забирает… А у меня… сил нет…

– Кто она такая? Что ей надо?

– Богинка… Тебя ей… надо…

– Меня?

От ярости и непонимания зашумело в голове. Больше не было ни жалко, ни больно, а только странно чувствовать, как с пальцев срывается жгучее пламя, горькое, пепельное, совсем как частица недавнего пожара. Срывается, летит в богинку, расплывшуюся в кривой ухмылке, лепечущую: долж-шок… долж-шок за тобой, Яж-жина…

Прогорела вмиг смоляным факелом и опала серой горсткой в снег.

Тут же подкосились ноги, и Ярина осела рядом. Обыда, держась за грудь, перехватила её руку, вливая крошечки сил. С хриплым смешком выдавила:

– Поиздержались мы сегодня, глазастая.

– Что за богинка? Зачем ей меня?

– Она тебя у родителей украла, – ответила Обыда, стряхивая с рукавов слизь и пепел. – Я тебе так и этак примеривалась рассказать, а оно вон как выплыло. Сама явилась. Долж-шок, – дрогнув, передразнила Обыда. – Украла, откормила, в жертву хотела принести лесному своему божку, как раз недалеко от кладбища, где я Марийку хоронила. А к тому времени успела ты от богинки кое-что перенять. Хоть и маленькая была, а успела. Крохотку Пламени. Пламя у неё болотное, скользкое, слабенькое совсем, злобой питается и смрадом. Не Пламя даже – так, огонёк. Но в тебе нашло куда развернуться, окрепло, потемнело. Получше стало, почище. Я, правда, и не знала, что за огонёк на мой зов откликнулся.

– Какой зов?

– Марийка, ученица моя, что до тебя была. Она прямо в огонь в Хтони шагнула. У меня сердце тогда будто в кипящий дёготь окунули… Зов сам вышел. Не зов, вой, – с сухим смешком сказала Обыда, глядя перед собой сквозь время. – От того, что в который раз ломоть от сердца отодрало, выжгло. А твой огонёк, от богинки который, и откликнулся. Закон такой в Лесу – мотай на ус на будущее: новая ученица всегда в день смерти старой является. Но позвать нужно. Пожелать, чтобы новая преемница нашлась. Вот я и позвала. А потом слышу – огонёк бьётся, плачет, разгореться никак не может. Где, что – не пойму. Дай, думаю, посмотрю.

– И?.. – Ярина затаила дыхание. Обыда запустила руки в горсть пепла, что остался от богинки, потянула силы. Слегка зарумянились щёки.

– И-и, – протянула Обыда. – Пришла я на поляну, где огонёк. А там сидит эта – кривляется, скалится, костерок собирает, чтоб тебя, значит, в жертву принести. А я… – Лицо у яги потемнело, голос стал злей, глуше. – Вспомнила, как Марийка богинок не любила. Уж сколько раз ей говорила: Лесные – они и есть Лесные, светлые ли, тёмные ли. Коли ты хозяйка Леса – привечай всех. А она всё равно богинок любыми дорожками обходила… Вот как ты, глазастая, акшанов не жалуешь, так Марийка богинок терпеть не могла. Вспомнила я это, поглядела на богинку, и будто глаза застило. Горько было на сердце… – Обыда сжала кулаки, помрачнела. Яростно сверкнула глазами: – Не выдержала я! Обиходила её так, что она до вечера в беспамятстве провалялась. А тебя она до этого в кустах, видать, где-то спрятала, – вот я и не заметила, улетела оттуда, про огонёк и думать забыла. Ты убежала, пока богинка звёзды в небытии считала. А вечером уж на кладбище выкатилась… Тогда я и поняла, чей огонёк был. Богинка с тех пор ползает за мной, должок просит отдать – тебя то есть. Считает, что она из-за меня жертвы лишилась. И ведь права… И ты права будешь, если скажешь, что я добычу отобрала у неё, хоть могла этим Равновесие покачнуть. Но меня только тем можно оправдать, что я тебя тогда на поляне не видела. Не знала, что добыча её убежит, пока богинка лапами кверху валяется… А она пришла в себя и до сих пор успокоиться не может. Вишь ты, дождалась часа, когда я совсем ослабла, когда ты рядом была. Налетела, наскочила. Если б не ты…

– Почему ты отпор ей не дала? – хмуро спросила Ярина. – Ослабла, конечно. Но не до того же, чтобы перед какой-то богинкой сдаться!

– Долг – дело такое, – задумчиво ответила Обыда. – Что им, богинкам, до Лесных забот? Ну, не могу я сотню лет преемницу вырастить – какое им дело? То, что Лесу конец прийти может, их и не волнует. Им бы только божкам своим угождать… А эта, ишь, ещё твердолобая попалась: мол, по твоей вине потеряла добычу – верни! Я уж ей и корову предлагала, и младенца, и дощечку берёзовую, которая заговоры хранит, – ничего не хочет. Тягаться со мной открыто боится, зато гадит исподтишка, сны дурные подкидывает, Корку пугает. Сегодня вот высунулась… Я у неё и вправду в долгу… была. Не всегда в ответ на такое силу собрать удаётся.

– Погоди, – ещё пуще нахмурилась Ярина. – Ты сказала, услышала где-то, что огонёк стонет. Почему ты его спасти решила от богинки? Ты ведь и не думала дальше его привечать. Правда? Зачем тогда пошла на него?

– А будто под локоть кто толкнул, – задумчиво сказала Обыда. – Может, кто из Ягова Безвременья. И не зря ведь, раз сумела ты выбраться ко мне на кладбище.

– Так, может, и я не зря тех людей спасла от огня? Раз прилетела к ним помощь?

Обыда прислонилась спиной к поваленной ступе, закрыла глаза. Приложила ладони к земле, впитывая жизнь. Покачала головой.

– Не знаю, глазастая. Так ты меня спрашиваешь, будто я всё на свете знаю.

– Для меня так и есть, – тихонько ответила Ярина.

Обыда слабо махнула рукой. Ярина прижалась к её плечу, совсем как с утра в ступе.

– А имя-то твоё знаешь, что означает? – спросила Обыда.

– Что?

– Ярь. Силу земную. Вот почему тебе так хорошо удаётся из земли тянуть. Кощей говорил, второе имя надо дать, новое придумать, чтоб настоящее укрыть, забыть, перелить в тайну. А я не стала. Потому что, глазастая, это и без того имя твоё второе, имя, что богинка тебе дала. Она ведь сама – из земли, из сырой травы, из гнилой глины. Вот и тебя назвала Ярью, что грибы тянет из-под корней, что дождевую воду копит, испивает до капельки, что в тёмных, сырых уголках тлеет.

Слабел её голос. Ярина, слушая, перебирала вялыми пальцами снежные камни. Подняла голову, глянула в небо. Рассы́пались в тучах снежные цветы. Осень отступала, приходила зима…

Подумалось вдруг: а если бы не увела Обыда ступу из пожара? Если бы глубже укусила богинка? Если бы она, Ярина, растерялась, испугалась её изничтожить? Посмотрела на лицо Обыды – сморщенное, как из дерева высеченное. На знакомые морщины, на худые руки в трещинках и в пятнах – будто скорлупка у кукушкиного яйца. В глаза, слабо зеленевшие, полуприкрытые тёмными ве́ками, долгими века́ми. В горле стало горячо и солоно. Ярина рукавом вытерла лицо, обеими руками сжала сухой, тощий кулак Обыды. Прижалась к нему лбом.

– Прости. Сама не знаю за что, прости, Обыда…

– И ты меня прости, глазастая. На будущее это. И ты прости…

…Такой выдался денёк, что, опустившись на родной поляне, Ярина поверить не могла, что только вчера с Ночью сговаривалась в Хтонь лететь.

Глава 20. Равновесие

Этот Белый и Лиловый зов безмолвный,

Не сожжёт тебя – так выплеснется в травы.

Погляди: уже идут по Лесу волны,

Погляди: уже, испробовав отравы,

Стонут корни, подбираются к избушке,

Запетляли ядовитые дорожки,

В тихой заводи выкармливает стужа

Золотые оштолэ́зевые[74] крошки.

…Разве дело – у девчонки-нескладушки

Оба Пламени сплетаются под кожей?

В полдень явился День, осадил коня у самой околицы. Ярина набросила на плечи шаль, выбежала на крыльцо. Теплом веяло ото Дня, летом.

– Здравствуй, День мой Красный! – улыбнулась она. Давно не видела мо́лодца; вроде и кафтан алый, и сапоги по-прежнему блестят, и сам румяный, а что-то поменялось. То ли осунулся, то ли устал за долгую зиму.

– Здравствуй, Ярина, – ответил День, но спешиваться не торопился.

Она подошла, вынула из кармана припасённый сахар, протянула коню. Тот мягкими губами собрал белые крошки с ладони.

– Разбаловала ты его. К кому будет ластиться, когда тебе не до него станет?

– С чего это мне не до него станет? – спросила Ярина. Спросила мягко, а у самой внутри царапнула коготками обида. Сколько уж не виделись – хоть бы спросил, как дела, как в Хтони побывала. Куда уж! Конь важней, сахар важней!

– С того, что ягой станешь – другие заботы будут, кроме как коня моего нежить.

Ярина отряхнула руки, вытерла ладонь об сарафан. Всё ещё улыбалась, но ответила с прохладой:

– Что ж теперь, вовсе без друзей остаться? Не так много тут тех, кого я побаловать могу… С кем могу словом перекинуться.

День глянул холодно, хмуро. А Ярина добавила, будто кто за язык дёрнул:

– Вот и приходится по ту сторону избы собеседников ис…

– Вот про это я и хотел сказать, – сердито перебил День. – Яга разве может так себя не беречь?

Улыбка Ярины стала совсем натянутой.

– Яга должна быть мудрой, терпеливой!

Дрогнула Ярина. Закололо ладони.

– Как ты вообще согласилась поехать в Хтонь – да с кем? С Ночью!

Улыбка померкла. Обида распустилась внутри горячим цветком, обожгла, подняла со дна старые мысли.

– Это моё дело, День. Ты пришёл советы мне давать, наставлять, что яга должна, а что не должна? Так мне для этого Обыды хватает, можешь не стараться!

– Ярина! – с досадой воскликнул День. – Ты, верно, после этой ночки сама не своя!

– Я давно сама не своя, – резко ответила она. – С тех пор, как в Лес попала. Все мне с тех пор твердят: яга должна да яга не должна. Туда не ходи да туда не заглядывай. Заботься о том, думай об этом. Вот что тебя ждёт, и только этой дорогой тебе можно. Никакой другой не велено! С самого первого дня, как я тут очутилась!

– Ты всегда тут была, – неожиданно сурово возразил День. – Всегда была в Лесу. Только Лес всюду разный. Побывав в одной части, уходим в другую, а про первую забываем… Лес порой сам желает, чтобы мы забыли о прошлом. Вот и ты забыла – что было, прежде чем Лес тебе предназначил ягой стать.

– Я забыла? – звонко спросила Ярина. – Нет, День мой Красный, это Обыда меня забыть заставила. Керемет предлагал вспомнить, да хорошо, ума хватило не согласиться с этой птицей скользкой. Кощея Обыда запрягла помочь ей, да я успела перехватить. Я ведь знаю, было что-то. Я ведь знаю, День, Обыда не хочет, чтобы я вспомнила. Хочет только, чтобы я вперёд думала, вперёд училась. А по-настоящему и не показывает ничего. Пестуй, говорит, зверьё. Травы убеждай не уходить в землю, не растворяться в небытии. Небо проси погоду давать верную, чтоб урожай родился. Ну взяла один раз с собой, у стволов жизни отбирать… И что же? В этом разве вся работа яги? Где же тут Равновесие?

– Если до сих пор не поняла, видно, не выйдет из тебя яга, – хмуро произнёс День. Снял притороченный к седлу туесок, протянул: – Обыда велела привезти тебе озарень-ягоды для воршудов. Я за этим и приехал. И права ты, не мне тебе советовать.

– Не тебе! – бросила вслед Ярина, прижимая туесок к сарафану. – Тебе, как и всем тут, только о судьбе моей яговой думать! А о том, чтобы просто поговорить… О чём угодно, без умысла, без ученья – не дождёшься!

День посмотрел на неё печально. Не прощаясь, пришпорил коня и был таков. Небо тут же затянуло тучами, хотя едва миновал полдень. Ярина поглядела на туесок, чувствуя и досаду, и злобу, опустила глаза и заметила, что снег вокруг ног растаял. Позванивая, пробивались не к месту, не ко времени разбуженные подснежники – кривые, уродливые, с серыми лепестками, с розовым стеблем.

– Это от злости твоей, – пояснила Обыда. – Силы хватило, чтоб поднять ещё до весны, но цвет-то у силы мрачный. Вот и вышли уродцы.

Ярина обернулась. Давно ли яга стояла за плечом? Слышала ли, что ученица бросила в сердцах Дню? И его обидела, и про саму Обыду наговорила. Правды, конечно. Но злой. Сказала, будто не понимает, при чём тут урожай, небо, звери… Всё она понимает. Давно понимает, что всё это – доли Равновесия, и нет у него частей маленьких и больших. Но головой понимать – одно. А сердцем принять – совсем, совсем другое…

Ярина отдала туесок Обыде и присела на корточки. Положила ладони на мокрую, ощетинившуюся ледышками землю, погладила её. Подгребла хрупкий снег на высунувшиеся корни. Наклонилась к самым подснежникам. Ни капли запаха, полумёртвые цветы. Прошла её ярость – и жизнь вытекла из стеблей.

– Рано вам, – трогая вялые лепестки, проговорила Ярина. – Рано. Не весна ещё. Уходите в землю, спите, не пришло ваше время.

Взяла бутоны в руки, как птенцов, тихо-тихо запела колыбельную, которую слышала от птахи у Шудэ-гуртын.

– Набирайтесь сил. Я вас позову, как оштолэзь придёт, – прошептала в самую сердцевину, нежную, некасаемую. Уложила стебли на землю, осторожно накрыла ладонью. Подснежники не противились, не пружинили, как живые цветы, как упругие летние травы. Не было в них ни солнца, ни жажды жизни. Только её сила нежданно-негаданно потревожила.

– Простите меня.

Капля упала меж пальцев на сплетение стеблей, и подснежники закопошились под ладонью, потянулись в почву. Мгновенье, другое, третье… Полетел снег, накрыл белым валиком плечи. Ярина никак не могла понять, много ли времени прошло: может, миг, может, два; а может, и пол-лучины. Небо оставалось серым, осаженным густыми тучами. Пятачок голой земли покрылся инеем. Наконец Ярина убрала заледеневшие ладони. От цветов не осталось и следа – только еле приметная сеточка корней, которая истаяла на глазах, и тут же всё запорошил снег.

– Спите.

Поднялась, дуя на покрасневшие ладони. Повернулась к избушке. Обыда всё ещё стояла за плечом, только туесок пропал из рук.

– Почему так случилось? – спросила Ярина. – Я ведь и раньше и сердилась, и радовалась. Но сила никогда случайно не проливалась.

– Это… – Обыда начала говорить – и закрыла рот, не закончив. Глубоко вдохнула – раз, другой, третий. Снова начала: – Это Хтонь. Она пробудила настоящую твою силу. Без пригляда её оставить страшно, но ты сама себе пригляд. Единственная, кто может сама себя обуздать.

– Ты знала, что так будет? После Хтони?

– Не знала. Надеялась. Затем и отпустила. Возраст у тебя подходит, Ярина. Пора. Сама говоришь, не даю тебе ничего настоящего, не показываю.

Ярина нахмурилась. Не только ладони, но плечи, ноги, мысли окоченели. Одно Лиловое Пламя жгло внутри, брызгало белой искрой. Холодно и горячо было одновременно. Снег почернел. Весь Лес отошёл, размылся, и только чёткая фигура Обыды, высокая и иссохшая, в тёмном платке, с горящими глазами выходила из этой тьмы.

Наставница протянула руку. Костлявые пальцы легли на плечо, обжигая.

– Рано, – одними губами проговорила Ярина.

– Пора, – ответил голосом Обыды тот незримый, кто стоял за её спиной.

* * *

Крепкий весенний воздух звенел от ударившего мороза. На самом изломе была весна: ещё чуть-чуть – и повернёт на тепло, на солнце. А пока последние деньки колдовала зима, выпускала на прощанье когти. По дну ступы скребли макушки берёз – кружевные, заиндевелые. Ярина глядела вниз – и не верилось, что всё это зазеленеет, что скоро-скоро тихий сок пойдёт от земли к небу, оживит, пробудит…

– Чего в будущее заглядываешь? Вперёд смотри, – одёрнула Обыда. Махнула помелом, снижаясь; ветки зацарапали по бортам, по плечам, засвистел ветер. Прорываясь сквозь него, послышалось лошадиное ржание.

Ярина подалась вперёд, прислушиваясь. Не так ржала лошадь, как тихий конёк Утра, как двужильный скакун Дня, как вороной конь Ночи. Да и не одна была, а… две? Три? И ржали они испуганно, жалобно, будто сама смерть летела по пятам. Громче, громче…

Ступа вылетела из-под лесного полога к ледяному озеру, и Ярина, охнув, сцепила на груди руки. В чёрной полынье застряли сани – видимо, мужики ехали торговать, да не рассчитали, перегрузили; лёд треснул, сани и провалились. Три лошадки били по льду, пытались выбраться, но тяжесть тянула вниз. Часть тюков уже плавала на чёрной воде; мужики бестолково сновали вокруг полыньи, крича и ругаясь.

Ярина, не думая, перегнулась через борт, вскинула руку – но Обыда схватила её за шиворот и дёрнула обратно.

– А ну смирно сиди! Я тебе смотреть велела, не спасать!

– Так тонут же!

– По глупости своей тонут.

– Лошади-то в чём виноваты? – всхлипнула Ярина. – Ведь пропадут!

– По глупости людской и по жадности пропадут, – спокойно ответила Обыда, только кулаки сжала. – Зато впредь людям неповадно будет.

– И что? Так и оставим их?

– Так и оставим.

– Нет уж! – пробормотала Ярина и, прежде чем Обыда бы сообразила, замедлила время. Со всей силы толкнула непослушную ступу вперёд, взглядом схватилась за оглобли. Тут же засаднило кисти, пальцы; ледяным осколком царапнуло локоть.

«Это тебе не лесную ласковую листву раздвигать».

Заскоблило ледовой кромкой по голой коже, дунуло зимней озёрной водой в самое лицо. Ярина судорожно потянула оглобли. Заскребло под ложечкой, головная боль цепко схватила виски, в глазах потемнело. Шутка ли – три коня разом, да ещё гружёные сани!

«Это тебе не зайчишку по шерсти погладить… Не птенца приласкать».

Загудело, зазвенело со всех сторон. На лёд полилось ярко-красное: то ли лошадь поранилась, то ли это Яринина кровь была… Лошади ржали, бились; суетились, мешаясь, мужики. Ещё силы влить… Ещё! Ярина сдула со лба волосы. Крепче, сильнее, вот уже почти вытащила первую кобылу – ишь, тяжёлая, как древний дуб, как целая изба! Ну! Ещё! Ярина закричала, одной рукой мысленно таща лошадей, другой – укрепляя лёд, бежавший синими трещинами.

– Ещё немного… чуть-чуть… Успею… Успела! Стой!

– Не успела, глазастая.

Обыда – холодная, высокая – чёрной тенью качнулась навстречу, двинула бровью, забирая силы. Тряхнула Ярину за плечи и заставила ступу взмыть выше. Мгновение – и страшный шум ударил по ушам. Скрежет и ржание, а потом высоко плеснула чёрная вода – и всё смолкло. Ярина глянула вниз, дрожа, не веря. Яростно обернулась на Обыду:

– Ты зачем?

Смаргивая слёзы, потянулась к дороге, всматриваясь, пытаясь сообразить: можно ли время вернуть? Можно ли достать кого-то, спасти, отвести?

– Поздно, – грубо оборвала Обыда. Указала длинным корявым пальцем в самую гущу ледяных осколков: – Смотри!

Ярина отвернулась, вырвалась. В груди пекло, будто она захлёбывалась; будто вращались внутри огненные колёса. Никак не выходило вдохнуть. Казалось, вокруг тьма, а над головой сходится лёд, и не то закатом, не то лошадиной кровью красит сквозь толщу воды небо…

– Смотри! – повторила Обыда властным шёпотом, который ввинтился в уши, в сердце, в самую душу. Как зачарованная, Ярина нагнулась, посмотрела, куда указывал палец. Тёмный пар шёл от полыньи, вился, складываясь в странные узоры, в мрачные кружева. Пылинка попала в глаза; Ярина заморгала, сгоняя, и вдруг заметила, что в дыму плывут вверх смутные фигуры – медленные, седые. Караваном уходят в сторону и тянутся вдаль… Ярина проследила взглядом их путь и увидела вдалеке целое полчище, сотканное из тени.

– Скоро полетят к нам, – тихо сказала Обыда, разворачивая ступу, поднимая выше дыма и вставшего над озером тумана. – У избушки их к вечеру как раз увидишь.

– Почему ты не дала помочь, Обыда? – тихо спросила Ярина, прижимая ладонь к груди: сердце, казалось, вот-вот выпрыгнет и упадёт в ступу.

– Объясняла уже! Потому что это и значит сохранять Равновесие, – жёстко произнесла Обыда. Вскинула помело, и ступа ушла вверх, в самые тучи.

Лесная прогалина мелькнула внизу и пропала в мареве. Ярина только теперь поняла, что едва могла дышать: пахло у озера болью, и злой, разбуженной водой, и замученной ледяной землёй. Здесь, в тучах, дышалось легче, и слабой ниточкой тянулись ароматы дождя и ветра. Ярина опустилась на дно ступы, прижалась горячим лбом к коленям Обыды. От неё веяло земляникой, глиной, ломким солнечным сухостоем – совсем по-домашнему. Ярина задышала глубоко, часто, закашлялась, выгоняя из себя дым.

– Топор, окаянные… Топором надо было оглобли перерубить, – сквозь зубы процедила Обыда и погнала ступу к дому. Долго молчала. Потом тяжело повторила: – Вот что значит сохранять Равновесие. Не вмешиваться в то, чему суждено. Великая сила тебе дана, Ярина, – перешивать, перекраивать, заново расшивать полотно бытия. Сложно её использовать. А ещё сложней – не использовать. Знать, чувствовать, когда вмешаться, когда смолчать, – вот оно, ягово искусство! Одна у тебя будет жизнь, чтобы вершить.

– Одна будет жизнь, чтобы вершить, – эхом отозвалась Ярина. – А… потом?

– А потом в Ягово Безвременье канешь, бескрайнее, словно Хтонь, бесконечное, как бег коней наших. Оттуда только смотреть сможешь. Смотреть да советовать.

Ярине показалось, что у Обыды дрогнул голос.

«Смотреть да советовать».

«Смотреть да сетовать»…

Глаза слипались, и огромная тяжесть навалилась, как бывало уже не раз, когда вытягивала из себя слишком много сил, – наперёд, у себя будущей брала взаймы.

* * *

Не успели долететь до дома, как Ярина провалилась в чёрный сон. Обыда, поставив под навес ступу, подозвала Мунчомурта:

– Приготовь-ка баню. Пусть ученица попарится. Смоет с себя.

Мунчомурт встал на цыпочки, заглянул в ступу. Поцокал, ткнул пальцем съёжившуюся Ярину. Проворчал:

– Опять из Переднего леса натащили вонищи. Опять потом баню выскребать.

– Ничего, выскребешь, – бросила Обыда, шагая к крыльцу. – Эй, Корка!

Домовой выглянул на зов, как из-под земли вырос.

– Проследи за Яринкой. Умаялась она сегодня опять.

– Как бы не уморилась, – вздохнул Корка. – Больно уж любит по донышку себя скрести.

– Любит, – не то с насмешкой, не то с печалью кивнула Обыда.

Держась за стену, вошла в избу, села на сундук. Глянула в окно – успела заметить, как тень выползает из-под крыльца, тянется по ступеням. Ох и шустрые пошли. Долго ли они от Переднего до Глубокого леса летели, а ходики уж тут как тут. Тянутся чередой. Бесконечной, бескрайней, как граница у Хтони, как Ягово Безвременье…

Надо бы разбудить Ярину, бодрящий отвар подогреть, заставить выпить. Но у самой сил не было. Вот ведь как Яринка вперёд полезла, чуть время не заморозила! Ломать не строить; чтобы сломать, куда меньше сил нужно, а ведь и себя Обыде пришлось по донышку черпнуть, чтобы Яринино колдовство развеять.

Сильна будет яга. Сильна и не глупа. Могла ведь наперекор броситься, оттолкнуть, время повернуть. Не стала. Послушалась. Поняла, видать…

Обыда вспомнила, как Сольвейг в первую свою встречу с Равновесием весь Лес едва на уши не поставила из-за мальчишки, рухнувшего с мостка. Вспомнила и заплакала без слёз, тихо, как мышь полевая. Слава Лесу, что не довелось ей самой увидеть, как Сольвейг ослушалась, в огонь шагнула вытащить птенца Гамаюн. А то ведь кто знает… Может, и поднялась бы рука; может, и забыла бы о всяком Равновесии, если бы хоть крохотная была надежда воротить, спасти.

– Вот что значит Равновесие сохранять, – сухо произнесла Обыда и поднялась с сундука. Вышла во двор. – Ярина! Всё на свете проспишь. Нашла где угреться! Вылезай из ступы!

* * *

Ветер бил о борт, соль щипала трещинки на губах, саднило царапины. Ярина, щурясь, глядела в море, сходившееся с небесами; далеко на горизонте ворочались тёмные точки. Чем ближе подлетала ступа, тем крупней они становились: превратились сначала в мушки, потом – в пятна. Солнце пробивалось сквозь лиловые тучи. Ступу бросало туда-сюда, а раз накренило так, что зачерпнули воды; если бы не Обыда, нырнуть бы обеим в волны. Но она держала помело крепко, смотрела зорко, успевала следить и за кораблями на окоёме, и за ученицей, сжавшей в пальцах костяной Кощеев уголёк. Ворчливо пробормотала:

– Чего так вцепилась? Руки занозишь.

Ярина обернулась на неё, глянула растерянно, беспокойно. Как чуяла, что снова летят смотреть Равновесие. Снова придётся застыть, крепиться, молчать. Чувствуя, как читает Обыда её мысли, Ярина кивнула. Сквозь зубы ответила:

– Вот и вцепилась.

– Вот и держись, – вздохнула Обыда, видя, как вырастает из-под воды морское чудище – чешуйчатое, отражающее лучи, высотой до самого неба.

Волны застучали о дно – рассыпчато, будто желудями зарядили снизу. Совсем близко вынырнула змеиная голова с громадным седым гребнем. Плавно и тяжело заворочалась под водой туша – и поплыла к мелкому, лёгонькому кораблю.

– Откуда они? – тихо спросила Ярина. – В лесу ведь нет таких. Не было никогда.

Говорила негромко, почти шёпотом, но Обыда слышала отменно. Поглядела на воздух вокруг, увидела, как рябят и мерцают, подлетая к ступе, брызги. Надо же: и не заметила, как Ярина стену поставила от шума, от морского рокота и гула валов.

– Когда-то и вовсе ничего не было. Только вода да небо, – ответила Обыда и подумала, что прежде, может, и было совсем как теперь: море да облака, бескрайняя глубина в обе стороны.

Всякая вещь, всякая тварь, что явилась на границе сил, отражается в обе стороны: в ту и в другую, в свет и во мрак. В день и в ночь. В Лес и в Хтонь. У всякого создания два лица, две тени.

Ступа зависла над океаном, змей взмахнул хвостом, и волны затихли так, что небо отразилось в прозрачной до самого дна воде. А там, на глубине, выглянули острые раковины, розовые жемчуга, серебристые донные травы…

– Каждый век что-то новое приходит, Яринка. Порой доброе. Порой страшное.

– На Керемета похож, – пробормотала Ярина, исподлобья глядя, как морской змей захлёстывает светлый кораблик, в сравнении с исчадием вод похожий на щепку, на кривую шишку. Другие корабли спешили на помощь, но не успевали, никак не успевали…

– Все исчадия Хтони схожи.

Корабль вздыбился носом кверху, затрещал, огненная волна прошла громадным кругом. Змей ударил хвостом по воде.

– Вверх! – крикнула Обыда, и ступа взмыла, едва успев вылететь из водоворота.

Когда волны успокоились, от корабля не осталось и следа. Только змей рокотал, шлёпал по воде, опустив тулово, волоча хвост по дну, вспарывая ил, гроты и впадины.

Ярина долго, задумчиво глядела в тёмную воду. Потом обернулась к Обыде, с горечью спросила:

– Откуда ты знаешь, когда, что, где случится?

– От хозяйки Леса сложно укрыться, – сказала Обыда. – Станешь хозяйкой – сама поймёшь. А наперёд запомни: если где решишь поспорить с Равновесием, с тем, как начертано, – найдётся сила, которая вернёт всё на место. Какой бы умелой ты ни была, каким бы Пламенем ни колдовала, сила эта сильнее. Не спорь с ней. Помогай ей. Послушна будь в её руках. Вот что значит сохранять Равновесие.

– Ты, что ли, сила эта? – буркнула Ярина.

– Я – инструмент только. Как игла у тебя в руках – так все мы в руках у силы, у Пламени, у Леса.

– Не хочу я быть иглой, Обыда, – тихо произнесла Ярина.

– Слышала я уже это, – устало откликнулась та. – Полетели домой. Полно ходиков будет сегодня.

Глава 21. Лягушка

Лягушка карабкалась на высокий пень, вспрыгивала, цеплялась лапами за шершавую кору. Солнце пробивалось сквозь рукава елей, било прямыми жгучими лучами. Лягушка, жмурясь, падала, затихала, набиралась сил и снова прыгала – вверх, вверх, на плоскую, заросшую вешенками шапку пня.

Ярина наклонилась, подобрала лягушку и посадила на пень. Та сразу бросилась к ямке, выкопанной в трухе, принялась ворошить лапами. Ярина наблюдала с отстранённым любопытством: что там такое? Можно было пройти мимо; дорога лежала на Клюквенные болота, за ягодами для праздничного пирога. Ещё думала Ярина наломать на болоте камышинок, чтобы зажечь потом на пироге, как свечи. Шла туда тайком от Обыды, которая ту сторону не жаловала за трясины, мошкару и неотвязные головные боли.

Шла знакомой тропой, десяток раз хоженой. Никогда не было здесь ни пней, ни лягушек. А тут – на́ тебе.

– Лягушка – тайна лесная, – говаривала Обыда в детстве, укладывая Ярину спать. – Сразу всюду она: рождается в воде, прыгает по земле, а зимовать уходит глубоко в ил. Просто так на глаза не показывается. Только если зла очень или помощи просит.

«Зла или помощи просит?» – гадала Ярина, разглядывая лягушку на пне. Та наконец разрыла труху, и на солнце блеснуло светлое, всё в каплях яйцо – крупное, куриное, с прозеленью, будто сама весна в него схоронилась. Лягушка отпрыгнула, и яйцо открылось во всей красе – с перламутровым узором, с мелкими трещинками, с тонкой скорлупой в мушках, в капельках, в конопушках.

– Чего ты хочешь? – миролюбиво спросила Ярина, заслоняя лягушку от света.

Та устало квакнула и прыгнула на яйцо. Ярина присела около пня, провела над лягушкой ладонью. Холодно и мокро, голодно и тревожно… Ничего не стоило достать сверчка или гусеницу, накормить и обогреть уставшую лягушку. Но не для того яга ходит по лесу, чтобы…

Сова ухнула с берёзы, рухнула, как чёрный камень, схватила яйцо и взмыла в небо. Лягушка захлебнулась кваканьем – горестным, обречённым, будто знала, что так и будет. Распласталась по пню и смолкла. Сова, ухая, удалялась, петляла меж ветвей. Ярина бросилась вперёд, вытянула руку, мыслью догоняя птицу. Схватила яйцо…

– Вот куда ж ты опять лезешь, глазастая, – донеслось до неё.

Сова села на тропу и обернулась Обыдой. Тяжело поднялась, отряхнула с платья тёмные перья и сжала в ладони лягушачье яйцо.

– Погоди! Зачем? – воскликнула Ярина.

Обыда сдавила яйцо крепче. Скорлупа захрустела, из трещин вырвались струйки пара – слабого, как первая дымка после зимы. Потёк густой мятный сок. По земле к влажным пятнам потянулись крохотные змейки. Две, три… Десяток… Столько, что вся земля превратилась в дрожащий ковёр с искрами перламутра.

– Сама неужели не понимаешь? Совсем не чувствуешь?

Ярина прислушалась, но кроме прежнего лягушачьего холода и тревоги расслышала только скользкую, влажную, что змеиная кожа, пустоту.

– Это яйцо василиска, – объяснила Обыда, отгоняя рукой зелёный туман, звавший к тенистым кронам, к прохладным ручьям, у которых в рыхлой земле шуршали змейки. – Помоги-ка. Надо яйцо развеять, чтоб ни следа не осталось. И без того много тёмных тварей расплодилось, василиска нам ещё в Лесу не хватало…

Позже в избе Ярина украдкой полистала Обыдину книгу из сундука, пока яга летала к Кощею. Хотелось разузнать о василиске побольше, но разве книга когда открывалась на нужном месте? Ничего о василисках Ярина не выискала, зато прочитала, что слово камнем обратить можно и что, коли волосы отсечь на закате и пустить в реку, вода память заберёт.

Обыда, вернувшись, долго гремела в сенях, ругалась на Коркамурта. Велела наконец пожарче натопить печь и вошла в горницу.

– Неужели совсем не поняла, ни шепотка не поймала, что́ за яйцо на самом деле?

Ярина пожала плечами, прислушиваясь к памяти. Ответила:

– Услышала что-то… Наверное… Лягушка очень устала. И… зелень какая-то, ядовитая, плесневелая.

– И ветер не слышала? Он тебе изо всех сил шептал.

– Ветер?.. И правда…

И правда, был ветер, да такой, что шатались кудрявые берёзовые вершины. И сове, когда падала на тропу, встопорщило перья. И едкий дым стремительно разнесло по болотистой поляне…

– То-то, – хмыкнула Обыда, подходя, кладя ладонь Ярине на лоб. – Слушала – да не услышала. Видела – да не увидела. Чувствовать надо. Думать. Голова тебе для чего? Венок носить?

– Нет, – прошептала Ярина.

– То-то, – повторила Обыда. – Слушать. Чувствовать. Это ведь, Ярина, и значит быть хозяйкой Леса. Слышать его. Сохранять Равновесие. Лес тебе шептал: защити от василиска. Лес тебе шептал: помоги!

– Но ведь в прошлый раз ты сама говорила: не трогай, не касайся! Смотри да чернодверь открытой держи, а вмешиваться не смей.

– Ты сама должна понимать, сама должна чувствовать, когда в стороне остаться, когда вмешаться!

– Никогда я этого не пойму, – горько вздохнула Ярина. – Сколько раз казалось: вот, вот оно, в руки даётся… А потом всё опять неясно. Лес древний, огромный… Я совсем маленькая в нём, Обыда. Он словно бесконечно передо мной раскрываться будет, никогда до дна не поймёшь… Не разберёшься.

Обыда усмехнулась, накрыла Яринину руку ладонью:

– Если бы было это так просто, если бы можно было сказать: «Пускай всё в Лесу будет славно» – и всё бы так и было, разве была бы яга такой редкостью, таким даром Лесу? Думай, чувствуй, Ярина! Сердце используй! Силу! Знать, знать, когда в стороне стоять, когда в бой бросаться, отовсюду это знание собирать – вот что значит хранить Равновесие! Ну ничего. Придёт, придёт ещё… – Обыда села на лавку, отдышалась. – Василиск этот, если бы вылупился – сколько бы бед в Лесу наделал! Сколько бы погубил и людей, и зверей, и тварей волшебных… Вглядись в будущее: открыта разве для них чёрная дверь? Нет. А пришлось бы отворить, если бы змее дала вылупиться.

Обыда протянула Ярине горсть дымчатой жимолости:

– Держи… Первая. А василиск этот – от Шайтана[75] привет. Почуял, чёрт старый, что Равновесие раскачивается. Посылал проверить, посмотреть, что за новая яга в Лесу подрастает.

– И… что?.. – спросила Ярина, кладя ягоду в рот, давя языком. Сглотнула кислый тёплый сок, и будто полегче стало.

– Что-что, – проворчала Обыда. – Понял Шайтан, что жалостливая, добрая да доверчивая. Уж куда как для него хорошо!

Ярина закрыла глаза, слабо улыбнулась. По пальцам скользнули белые, алые огоньки.

– Уж какая есть, Обыда.

– Уж какая есть. Жалостливая, доверчивая, зато храбрая, и бестрепетная, и любопытная. И красавица такая, что Кощей бы свататься пришёл, да стар больно. Добрая, да честная, да справедливая, да чуткая и ловкая. И силы, и Пламени хоть отбавляй. В какой воршуд ни прилетает – всякий радуется. И Лес сбережёт, и себя в обиду не даст.

Ярина распахнула глаза, уставилась на Обыду. Та похрапывала, уронив голову на грудь. И кто разберёт, наяву всё это сказано или почудилось? Почудилось, услышалось то, чего так хотелось, что так нужно было, чтобы идти вперёд, во тьму идти через чёрный лес.

Глава 22. Шестнадцатая весна

– Медленно точит соки сонная мать-весна.

С синей сухой осокой буду, как день, честна.

С Лесом, сосной и ветром буду ясна, как день.

Только с тобой, Ярина, нас расточает[76] тень.

Только на нас, Ярина, медленно сходит тьма,

Красит смолой и тмином светлые терема,

В твой перелётный праздник пестуя свой обман.

…Только бы мне хватило мудрости и ума.

– Не торопись, Обыда. Этой весной дурман

Так необычно сладок, так золотист и зван!

Ходики не тревожат, стих в чернодвери стук…

Я сохраню в кармане, я положу в сундук

Эти хмельные сосны, этих небес огни,

Лучшие эти вёсны, лучшие эти дни.

Наконец после бурь и смертей, иссушивших Ярину, пришла весна – щедрая, солнечная, широкая. Наперебой лезли ягоды, трескались почки, взрывались зеленью бутоны, и полянами поднимались к солнцу подснежники, ландыши и морозник. Высыпали по косогорам одуванчики, кипела вишня. Черёмуховые холода лишь на день замедлили пробуждение, но Ярина укротила и их, жадно зовя тепло, жизнь. Это была первая весна, когда Обыда отступила. Не вмешивалась ни словом, ни взглядом, и всё, что просыпалось в Лесу, всё, что творилось, творилось с руки Ярины. Лишь один раз устами Дня Обыда заметила:

– Так торопишься, словно не успеть боишься.

Ярина поглядела на красного всадника, обернулась на избушку, понимая, кто на самом деле это произнёс.

– Как можно не бояться, когда такое вокруг?

Обвела рукой наливающиеся птичьим звоном кроны, голубое с белыми вихрями небо, молодую траву, по которой, словно монеты, разбросало огни италмасов. Но говорила Ярина не о той зелени, не о той весенней ласке, не о той опушке, что укрывала глубину леса. О са́мой глубине говорила, которую и яги видели только с высоты, о той, которую и они не могли исправить, и сам Инмар порою закрывал глаза, отворачиваясь.

А солнце светило всё ярче, всё шелковистей становилась трава, всё гуще и выше поднимались колокольчики, васильки и кашка. Вечером накануне порога лета Ярина принесла в избу охапку лесных роз. Бросила на стол, взяла нож, чтобы обрезать, занесла руку… и оставила: слишком нежные, слишком хрупкие, и под тонкой белёсой кожицей струится зелёный шум. На лепестках подрагивала роса – Ярина сама запретила ей иссыхать, рассеиваться, чтобы донести розы свежими. И роса эта сложилась в розовое зеркало с красными разводами каёмок. Ярина глянула в него, и в ушах, как чужие, прозвучали собственные слова: «Слишком нежные, слишком хрупкие, и под тонкой белёсой кожицей струится зелёный шум».

Может, так Обыда и думала – слишком нежная, слишком хрупкая? Может, потому и не показывала ей раньше, что показала теперь?

Ярина выскочила из избы, не закрыв дверь, и побежала – в тень, в густые кусты, в хлёсткие ветви, через пар от земли, через цветочный дым, прочь от самой себя. Очнулась, только когда оставила позади вёрсты и вёрсты, словно неслась на вороном коне.

Солнце зависло маковым шаром, перед тем как пойти на закат. Веснушками вы́сыпали первые вербейники и красные капли костяники. Небо позолотело, парча опустилась на горизонт, и всё вокруг стало как печёное яблоко: медовое, сладкое, с подтопленным маслом, с нежной ореховой мякотью.

Ярина открыла глаза, как после сна, схватилась за грудь, едва переводя дух, и только тут заметила, что не выпустила нож. Луч отразился в узкой холодной полоске лезвия, а следом мелькнуло и её испуганное лицо. Ярина зажмурилась. Улыбнулась, расслабила щёки, губы. Глубоко вобрала предвечерний воздух. Подошла к реке, шагнула в тихую прогретую воду, не открывая глаз. Крепко взялась за правую косу и отсекла ножом – вместе с памятью о детстве.

Тяжёлая коса упала к ногам тёмной змейкой. Медный треугольник на конце ударился о песок и мягко улёгся в прибрежных травяных волнах. Ещё взмах – и вторая коса скользнула по платью. Ярина посмотрела на волосок на лезвии, посветлевшем до яростной белизны. Глянула в реку. Та, повинуясь, умерила рябь, стала почти зеркальной. Ярина склонилась к воде, вглядываясь в своё лицо. Те же тёмные брови, те же потемневшие глаза, те же бледные щёки, острые скулы. И волосы те же: смоляные, угольные, что небо в самый поздний час.

Река тянула косы, уводила в воду.

Солнце опомнилось наконец и пошло к западу. Рассы́пало рыжие искры, лучом поцеловало Ярину в макушку, и то ли река улыбнулась, то ли вечернее марево замелькало, то ли соврали глаза, но прядь у правого виска вызолотило, и было это словно упрямый блик, не желавший сходить с волос.

Ели сдвинули к воде лапы. Ветер летел сквозь них, раздувая юбку, ероша волосы, теребя улёгшиеся в воде косы, всё вокруг делая похожим на витражи. Грибной дождь крапинами защекотал лицо и плечи, разбудил реку от Ярининого колдовства, и быстрые струи застрекотали, сталкивая с места тёмные косы, уводя на середину.

Ярина глядела, как уплывают по течению косы, пока заходило солнце и светлячковые сумерки опускались на лес. Выступили звёзды, холодом потянуло с разлившейся реки. Огоньки в глубине потухли, тропу занесло сором, крошевом молодой листвы. Солнце ушло, и Ярина осталась одна в тишине, в раскидистой тьме. Едва-едва светилась золотая, как костёр, прядь – подарок царевны на шестнадцатую весну.

* * *

К тому времени, как Ярина явилась домой, Тём-атае уже проскакал на коне положенные вёрсты и вернулся на двор яги со свечой в руках. Дождавшись, пока Ярина отделится от стволов опушки, протянул к ней свечку. Ровный огонь не трепыхался от ветра, не вспыхивал, не трещал, не гас. Прежде чем калитка открылась, Ночь передал Ярине свечу:

– Это мой дар тебе, будущая яга. Эта свеча никогда не погаснет, куда бы ты ни шла. Даже если остановится время, даже если молния ударит в берёзу Инмара. Даже если Хтонь и Лес сольются в одно.

– Хтонь и Лес и есть одно, – ответила Ярина, вспоминая Кощеев подарок, и приняла свечу.

Она не обожгла руку – только красный круг лёг на ладонь поверх бледного пятнышка, что осталось от Белого Пламени. А когда Ярина ступила за калитку, весь двор зацвёл лесными розами. Все огни загорелись в избе, в амбаре и в бане, Коркамурт в свежей рубахе выставил горячий ноздрястый хлеб. Всюду пахло розами, легко и сладко, с дымком костра, с ароматом голубой речки. Обыда, улыбаясь, шагнула навстречу, и Ярина взглядом встретилась с её очами – теми, что по глубине соперничали с Лесом, по темноте – с Ночью, по жару – с пеклом Красного Дня в середине лета. Но пока лишь его порог подходил к порогу, близилась полночь, и Ярина, опустив свечу на стол, почувствовала вдруг такую усталость, что села на лавку и упёрлась грудью в столешницу. Положила руки на расшитую лютиками скатерть и уткнулась в них лбом.

– Что это ты с волосами сделала? – охнула Обыда.

Зазвенело в ушах, и изба заплясала перед глазами. Печка подмигнула, Коркамурт тихонечко закряхтел, чёрные горячие мухи заполнили голову. Когда Ярина пришла в себя, в мыслях вертелось одно слово.

– Сольвейг – выдохнула она, поднимаясь на локте. Ходики так и показывали полночь, стрелка сдвинулась едва ли на мгновенье. Словно и не было отлучки в небытие.

– С чего это ты её помянула? – нахмурилась Обыда.

– Слышала. Прямо сейчас, – растерялась Ярина.

Из-за плеча яги выглянул встревоженный Кощей, у дверей, сливаясь с тенями, застыл Тём-атае. Вумурт похрустывал в уголке у кадушки; с подоконника, от раскрытого окна глядела перламутровым глазом сонная Гамаюн; где-то у порога бродил Мунчомурт, роняя с бороды капли и мокрые дубовые листья.

– Полна горница людей, – слабо засмеялась Ярина. – Что стряслось?

– Волосы ты обрезала, вот что стряслось, – проворчала Обыда. – Силу свою растрынькать решила? Ещё бы дольше до дома плелась – ни капли бы не осталось.

Ярина добралась до постели, села. Кощей молча подложил под спину подушку, Обыда со вздохом накрыла пуховой шалью. Ярина огляделась, дотронулась до волос и ойкнула: тело прошило болью, будто всюду одновременно укололи иглами, а на пальцах осталась кровь.

– То-то, нылы-визьтэм[77]! – расстроенно и сердито проговорила Обыда. – Мало приключений на бедовую свою голову, на бедную мою головушку седую. Ещё что придумала! Кто тебя постричься надоумил, болезная?

А сама зыркнула на Тём-атае, но тот только развёл руками. Обыда закатила глаза: вроде бы и сердилась – но… словно бы и не очень. Вроде и тревожилась – а будто с облегчением, будто сама чего-то ждала, что наконец случилось.

– А Сольвейг-то при чём?

– А я почём знаю? Задолго до тебя она была, да куда разумней. Косы-то свои не обрезала!

– Почему ты её звала? – настойчиво спросила Ярина. Похолодели пальцы, будто кровь и на них, и в них заледенела. Прошиб пот.

– Услышала-таки, – с досадой пробормотала Обыда. – Взрослая ты девка уже, в семнадцатый год вступаешь, мало ли что. Просила её тебя, глупую, поберечь, если куролесить начнёшь. Она единственная, кто меня на той стороне слышит.

Слово зазвенело и замерло. Потянуло дымом от чёрной двери. Все гости как один шагнули к порогу – к тому, что выходил к Лесу.

– А их зачем позвала? – шёпотом спросила Ярина, растирая плечи. Ещё не хватало – перед Лесным народом показывать, что слаба. И так много увидели.

– Так шестнадцатая весна, – сдержанно произнёс Кощей и вытащил из-за пазухи, из-под серого плаща яркий венок. – Получай, именинница.

Улыбка сама растянула губы. Ярина подалась вперёд, наклонила голову. Ждёшь, ждёшь, бывало, и никак не наступает. Уж сколько раз представишь, до самой мелочи выдумаешь, – а оно не идёт, всё не идёт. И вдруг, когда уже позабудешь… Опомниться не успеешь, как попадёшь в самое сердце того, что желала. Венок лёг на голову травяной тяжестью, роса и весенние соки заструились от макушки к затылку, ко лбу, побежали, как прозрачные слёзы, по щекам. Ярина выпрямилась, и Обыда накинула ей на плечи белый плащ, расшитый красным и чёрным узором. Ярина только мазнуть взглядом успела по ткани, но едва лён коснулся плеч, разошлось по телу мягкое тепло, наполняя силой. Плащ окутал Ярину от плеч до пят, взвился лёгким душистым облаком, лёг ровно.

Руки-помощники вынырнули из-за печи, поднесли травяной мешочек с засахаренной клюквой, принялись ластиться, будто кошки. Ярина погладила их, улыбаясь, раскусила кислую ягоду. Вумурт восторженно забулькал, подбежал, перекатываясь, протянул костяную шкатулочку, украшенную резными кувшинками.

– Вот тебе, юная яга, носи на здоровье, на пруд почаще заглядывай, а как полноправной хозяйкой станешь, меленки не забывай подтапливать!

Ярина раскрыла шкатулку. Внутри, переливаясь, лежали речные подарки: перстень, где вместо камушка лепесток водяной лилии; жемчужное ожерелье; тяжёлые бусы из обточенной волной гальки; мелкие раковины.

– Хочешь, в ушах носи, хочешь, к платью пришей, – подпрыгивая, захлёбывался Вумурт. – Вон там ещё, под листочком посмотри. Девочки мои для тебя старались!

Ярина приподняла вырезанный звездой лист кувшинки и вгляделась в россыпь камушков с налипшим золотым песком. Сначала подумала, что это вразнобой, просто красоты ради. Но ещё мгновенье – и камни сложились в картинку. Ярина узнала дно заброшенного колодца у озера: тина и ракушки, валуны с выбоинами и заросшее водорослями ведро. Но только не привычно темным был колодец, а светилось, отражаясь, цветное окно: будто избушка Обыдова подошла к самому краю, заглянула внутрь.

– Это чтоб, куда б судьба тебя ни забросила, помнила ты про дом, – важно сказал Вумурт, крайне довольный, что именинница разглядывает его подарок дольше прочих. – А примерь! Примерь что-нибудь, русалок моих не обижай!

Дождавшись, пока Ярина нацепит все подарки, Вумурт угомонился. Тогда наконец и Гамаюн, вспорхнув с окна, сделала круг над горницей и уронила на стол рядом со свечой сияющее перо. На миг коснулась крылом Ярининой щеки и вылетела в окно.

Следом Ярина приняла подарки от других обитателей Ближних полян, разобрала корзину, перевитую ландышами и гусиным луком, – в ней прислали дары жители воршудов. Погладила вишнёвый гребешок из Юберово, вспомнив, как отвадила с тамошнего выпаса лешака. Дунула в калюку[78], любовно выстроганную из стебля татарника. Это, конечно, из Вахруша, там всякий ветер в чести, и дудочки каждый мальчишка делает: и выгонки[79], и рожки, и жалейки[80]. На Инвожо́ [81] вместе с девчатами собирала Ярина в Вахруше камыши для дудочек – брызги были, солнце, вода по колено, руки изрезаны острыми зелёными стрелками. Когда выбрались на берег с охапками стеблей, Ярина заговорила всем ранки, а девчонки – младшие сёстры – притащили на берег крынки с молоком, ягоды, чёрный хлеб. Мало что помнилось слаще того хлеба, солнечней того дня…

До самого света сидели гости во дворе за длинным столом под сиянием светляков. И только когда усталая Ярина заклевала носом, Обыда поднялась, велела:

– Кому много, кому мало, а пора и расходиться. Но прежде – вот и мой подарок, Яра. – Она отстегнула от своего монисто нижнюю часть из лент и монет. – Чтобы всякая опасность тебя миновала, милая. И чтобы через тебя всякая опасность миновала Лес.

…Сквозь сон, сквозь вату пробиралась Ярина обратно в избу. В голове стоял дурман. Едва помнила, как опустилась на печку, как звенели за окном, переговариваясь, последние гости, как сияла кривая серпяная луна. Уже под утро, когда затихла изба, Ярина различила слабый голос Обыды – то ли явь это была, то ли небыль. Голос поднялся, будто дымок в светлеющее небо:

– Если бы ты только прядью на неё похожа была, Яриночка.

* * *

Проснулась Ярина с небывало ясной головой. Чистое небо стояло над Лесом, и легко было на душе, и казалось, если разбежаться как следует – взлетишь, взлетишь под самые небесные своды, под самую прозрачную, с янтарным проблеском голубизну.

– Ну, как спалось тебе? – спросила Обыда, поглядывая то ли выжидающе, то ли тревожно.

Ярина повертела головой, накинула на сорочку вчерашний плащ, засмеялась грудным, звонким смехом. Словно ключ внутри бил; всё кругом казалось сияющим, чистым. Она подошла к наставнице, села рядом.

– Хорошо спалось. Будто так выспалась, что сила через край!

Обыда опустила плечи, сложила на коленях морщинистые руки. Склонила поседевшую голову и сказала, глядя на торчавшие, как два бугорка под юбкой, колени:

– Вторую часть я провела, Яра. Калмыши дала твоей крови…

Ярина придвинулась, обняла её. Поймала взгляд – и с удивлением заметила, как плеснулась в нём горечь, как мелькнуло тоскливое «в последний, в последний уж раз…». Как качнулся чёрный страх.

– Что – в последний раз? – в смятении спросила она.

Обыда улыбнулась через силу. Повторила, не отвечая:

– Вторую часть я провела, Ярина. Совсем скоро станешь настоящей ягой.

Ярина, чувствуя, как переполняет её жизнь, взмахнула рукой. Оттуда, где была истоптанная конями Утра, Дня и Ночи тропинка, до са́мого леса разостлался цветущий луг, зашумел подземными ключами, зажужжал пчёлами, исходя летним мёдом.

От ладоней яги струился холод. От окна, от луга шло сухое тепло.

От чёрной двери ползла тихая тень – Ярина удивилась, как не замечала её раньше. От порога, через открытую дверь во двор, ложился крест-накрест с тенью солнечный луч.

От неба спускалась жизнь, из-под земли тянулось небытие.

Сердце билось ровно, тугими толчками, кровь расходилась по жилам. И так же, как бег своей крови, чувствовала Ярина, как бежит сок по тропинкам и веткам Леса, по дорогам его и струнам.

В одну щёку светило солнце, в другую бил ветер.

Бесконечная радость надежды на будущее смешивалась с бездонной печалью памяти и незнания.

Босым ступням было холодно, грудь обжигало монисто.

Ярина улыбнулась, взяла Обыду за руку. По щекам покатились слёзы, но она не выпустила сморщенных пальцев. Лесные соки, тени Хтони, мудрость и мысли тысяч яг заструилась из души в душу.

То, что я чувствую, – это и есть Равновесие.

Глава 23. До Шудэ-гуртын и обратно

Трава обвивала ноги, скользила по голым лодыжкам. Пахло едко: ясноткой, холодной мятой. На листьях покачивались пустые панцири улиток. Ветер гнул стебли, и ракушки стукались друг о друга, будто стучала в ступке ореховая скорлупа.

Вспомнилось, как Яринка десять вёсен назад неловкими пальцами счищала зелёную, нежную кожуру с медвежьих орехов. Смахивала ладонью скорлупки и листья на пол, а те прорастали на лету, расцветали на половицах соломенными, ясеневыми цветами.

Обыда улыбнулась. Ускорила шаг.

Луна пряталась за ветвями, и от того, что качались деревья, тени бежали по всему лесу, по стволам, словно по дну пруда. Обыда прислушивалась к шорохам, вглядывалась вперёд – во мрак, где изредка вспыхивали жёлтые огоньки. Ноги то и дело проваливались в норы, липла гнилая листва. Тропка ширилась, Обыда всё прибавляла шагу, и лес шёл вместе с ней: смыкался кронами, стягивался влажным кольцом, норовил прижаться к лицу кленовыми ветвями.

– Не балуй, – отстранённо велела Обыда. Знакомая дорога стелилась под ноги, и каждый бугорок, каждый ручей выпрыгивал в своё время, не замедляя ей шага.

Когда впереди уже показались цветные окна Шудэ-гуртын, когда выставила сухие жердины околица, когда загорелись мягким жёлтым светом головки льнянки, Обыда выдохнула, чуть успокоила ход, уняла сердце. Мелькнули между цветов золотистые, облитые солнцем косы. Обыда зажмурилась, ёкнуло внутри. Вот как теперь разобрать, кто там: Сольвейг или Ярина? Та, что призвана памятью, или та, что только попала в Лес?

Гудел ветер, забивался в рукава, за ворот; колючие щепки, шелуха, хвоинки летели в глаза. Обыда отмахивалась от воспоминаний, спеша к калитке, спеша к девчонке в белом сарафане с красным узором по подолу, чёрным по рукавам. На груди у девочки блестело монисто – длинное, звонкое, до пояса. Дрогнуло сердце: Ярина. Не Сольвейг. Сольвейг длинное монисто так и не поносила, не успела…

Яра-Яра, звонкая моя девочка, светлая моя девочка, тёмная моя девочка, будущая яга, царевной обиженная и поцелованная.

Когда Обыда, запыхавшись, подошла к калитке, девчонки уже и след простыл. Зато наконец дунуло теплом, согрело озябшие сухие руки. Обыда потянулась вперёд. Откуда-то пришли силы, и ноги, которые уже еле переставляла, окрепли; расправились плечи, и глаз стал зорче. Она различила в далёкой избушке, окружённой берёзами и сиренью, огонёк на подоконнике, раскрытые ставни. Раздулись ноздри, словно у коня, нюхавшего воздух. Обыда вобрала в себя запахи только-только скошенной травы, первого подтаявшего снега, чёрного хлеба на приступке печи, кислого мякиша, сладкой малины, смолистой сосны, глубокого, чистого колодца…

На глаза навернулись слёзы. Глядя на мир сквозь радугу, раздвигая руками высокие, по пояс, травы, Обыда ступила на тропинку, ведущую к избам. Первая… Вторая… Третья… Пятая… Вот, наконец, та, что в глубине, чуть на отшибе. Будто невеста, нарядилась изба к её приходу: надела гроздья рябин, крышу накрыла кружевной снежной шалью, окна расписала изморозью, и цветов видимо-невидимо во дворе, куда ни ступи. Обыда наклонилась, нашарила в траве крупную зернистую землянику, подняла к лицу. Втянула запах, глотая сладость пополам с солью слёз.

Последний раз. Напоследок всё слаще, всё чище.

Вошла в избу, и веснушчатая рыжая Сольвейг бросилась на шею, поцеловала в щёку нежно и быстро, засмеялась, защебетала, потянула к столу…

В избе этой всегда светило солнце, а луна заглядывала, только если Обыда желала. Не нужно было тут ни свеч, ни лучины, ни волшебных огней, но подсвечники всё равно светились: изумительной красоты, серебряные, тонкие, парящие над столом. И пламя на них плясало весёлое, неподвластное сквозняку, витое, золотисто-рыжее.

Песня Гамаюн донеслась из Леса. Обыда опустилась на лавку, привлекла к себе Сольвейг и заплакала, уже не скрываясь. И как сладко, как легко дышалось, и руки порхали, плетя колдовство, и казалось, всё на свете подвластно, только не нужно отсюда уходить. Никогда.

Разглаживались морщины, переставало теснить в груди. Обыда глядела на любимую ученицу, сгинувшую в Пламени; улыбаясь, слушала её говор, но ни слова не понимала, ни слова не доходило до разума, не пробивалось сквозь стучавшее в висках: в последний раз. В последний!

Поднялась затопить печь – но та и так грела, тихо и тепло, без гари, без жара, с потрескиванием дров, с запахом можжевельника. Красные брызги соскальзывали с прогорающих сучьев, со сверкающих угольков, вспрыгивали на подоконник и вырывались в небо, где светила ясная луна, сияло солнце, и цветы сирени заглядывали, смешиваясь с облаками, – душистые, крупные, не облетающие, все как один по пять лепестков.

– Спасибо, милая, что так тут всё бережёшь. Спасибо за столько радости, милая…

На столе стоял ежевичный пирог, отдыхали под полотенцем грибные перепечи, но Обыде кусок не лез в горло. Шудэ-гуртын всегда закрывала дурные мысли, запирала свои ворота перед всеми ненастьями и страхами. Но в этот раз и она казалась бессильна.

– Я ненадолго, милая, – проговорила Обыда.

Изо всех сил вслушалась она в ответ Сольвейг, но не поняла ни слова. Неужели заканчивается жизнь, и с жизнью развеивается колдовство? Счастливая деревня ведь у всех своя, и сколько таких стоит в этот же миг на этом месте? В разных временах – тысячи тысяч. Столько, сколько звёзд нет на небе. Столько, сколько людей было, и есть, и будет во всём Лесу. А сколько их будет, никто не знает. Сколько раз Шудэ-гуртын заново ворота отворит – тоже никто не ведает. И сколько счастливых часов проживут здесь люди… Много. Много.

Обыда перебрала старые картины угольком, давние подарки. Перечитала письма Звона Вечернего, стряхнув пыль с заветных строчек. Закрыла глаза, посидела, собираясь с силами. Поднялась. Поцеловала Сольвейг в лоб. И вышла из дома своей юности, из дома своего великого счастья, побежала, как девчонка, к калитке, оставляя на тропе годы.

У околицы оглянулась в последний раз. Цвели сады – пышно, с закипями[82] черёмухи, с бусинами вишен, с рыжим и лёгким солнцем, с песней Сирин, льющейся над ветвями. Словно не было серых зим, осевших снегов. Словно не было никакого зла в мире.

Да ведь и не было его тут никогда. Только золото, только счастье.

Обыда вышла за ограду. Годы упали на плечи, пригнули к земле. Застучало в висках. Обыда опёрлась на подскочивший посох и пошла не торопясь, не боясь, не таясь, к избушке на границе. Мелькнула в Хтони дорога, как не было, – вот уже и порог.

Обыда остановилась. Положила ладонь на ручку двери. И словно ледяной столб вогнали в позвоночник: застыла, пригвождённая к деревянным ступеням страшным воспоминанием.

Так долго его отодвигала. Так старалась забыть.

Пришло. Настигло.

Вспомнила, как наставница не раз говорила: сядь, Обыда. Сядь, Обыдушка, и подумай об этом. Подойди к краю. Загляни. Загляни в глаза, что глядят оттуда. Это твоя смерть, Обыда, это твой конец. Нужно его увидеть, нужно впустить, принять. Только тогда перестанешь бояться. Только тогда сможешь идти бестрепетно и хранить Лес, думая о нём, не о себе. Сядь, Обыдушка. Закрой глаза. И загляни в пропасть.

Всё Обыда делала, что велела Остромира. Всему училась – и выучилась. Кроме этого. В этом в единственном ослушалась. Это единственное из всего, что сама знала, не передала Ярине, не сказала, ни словом не обмолвилась. А теперь…

– Поздно теперь? – прошептала девчонка-Обыда, дрожа на ночном ветру.

– Пока жива – ничего не поздно. Но пока не примешь свой страх, пока не перестанешь бояться, и не почувствуешь по-настоящему жизнь. Только самые трудные, самые страшные мысли крепость дают, восторг, ярость, самую большую силу.

Вот, видимо, и пришло время.

Ветер стих. Сосны замерли.

Обыда закрыла глаза и увидела, как лежит на дне узкой лодки – точно такой, в какой уплывала когда-то Остромира. Тишина и тьма. Волны мягко плескали о берег, холодало, но касался щёк тёплый мелкий дождь. Солнце серебрилось, рыбкой уходя в воду, и тянуло в сон, в тот, куда ускользаешь без боли, без памяти. Только страх держал чёрными ножницами, никак не давал перерезать нитку, давил на грудь, сжимал горло. Чёрные лезвия, начищенные, не отражавшие солнца. Чёрная нить – вьётся, вяжет руки.

Чёрная дверь. Кто её для яги откроет?

Обыда распахнула глаза. Чёрная дверь темнела впереди, светилась по кромке белой плесенью. Обыда толкнула её, вошла в избу.

Тишина. Изморозь по углам. И ни следа Ярины.

Обыда замерла, чувствуя, как ледяные жилки тянутся вдоль спины, как схватывает тёмным маревом взгляд.

– Ярина! Яринка!

Можно было заглянуть за печь, под стол, под кровать, можно было в подпол спуститься или в бане посмотреть – вдруг там спряталась? Но Обыда наперёд знала, чуяла, что не сыщет там ученицы.

Не сама ушла. Увели. Обманули, увели, след закрыли…

Свело плечи, едкий страх задымился в воздухе. И показалось, что ничего больше не будет, что всё, что до́лжно, не сделала, что затянет сейчас обратно чёрная дверь, и Лес останется без хозяйки, без проводницы, без стражницы. Но страх этот был уже чуянный, уже пережитый, когда бросала её наставница в пропасть в бору, когда в лохань окунала со звёздной водой.

Хуже, больнее другое было: алая точка, забившаяся внутри, схватившая горло. Неужто… неужто и с этой ученицей самое страшное случилось? Худо, больно, горько, непоправимо… Но, значит, не кончен ещё её, Обыдин, век?..

– Ярина! Яриночка! – жалобно крикнула Обыда. Вцепилась в стену, подволакивая вывернутые босые ступни, побрела к порогу. Собрала все силы, толкнула дверь. Со двора потекло горячее лето, красное солнце, сладкие, густые соки ягод, медовых яблок турна́н толэ́зь[83]. Прояснилось в глазах, мысли выстроились, в ноги вернулась крепость. Только алая точка не отпускала, дрожала в горле, красными пальцами царапала по сердцу. – Коркамурт! Мунчомурт! Вумурт! Кощей! Нюлэсмурт! День мой Красный, Утро моё Ясное, Ночь моя Тёмная! Ветры в поле, лесные вихри! Ярина пропала. Лететь всюду. Искать! Искать!

Сама вскочила в ступу, со свистом понеслась над лесом, не заперев избу, не выпив мяты, забыв, как высосала силы дорога от Шудэ-гуртын. Понеслась, как давно не летала, острым взглядом окидывая каждую поляну, каждую пещеру между корней, каждый куст, каждую махонькую избушку в заброшенном воршуде. Отметила растерзанного оленя у Суводи, расслышала, как надрывно каркают вороны над Малиновой ела́нью[84], - не к добру, не к добру, но до того ли сейчас!..

Сердце колотилось так, что казалось, воздуху некуда зайти. К горлу поднимался кашель, словно кто дурман наслал. Махая помелом, Обыда кругами вилась над лесом, звала – и голосом, и мыслью:

– Яринка! Яринка, ведӥ́нь коӵо́ [85], а ну, где ты попряталась? Какой тебя дух унёс?

Всё внутри дрожало от тревоги: а ну как… не приведи Инмар!.. Яга даже помелом эту мысль отмахнула, за голову схватилась. Но в тревоге, в тёмном облаке, вилось, как Обыда ни отгоняла: ежели потерялась девчонка, ежели убежала… Не помрёшь ведь, пока новую преемницу не найдёшь. Поживёшь ещё, значит!

– Ягпери, – тяжело дыша, выскочил из-под сосен Кощей. – Захотел Чёртову сосну оживить.

– Пуны́ выро́с, коӵы́ш ньыло́с[86]! – выругалась Обыда, опуская ступу к самой земле. – Залезай, костлявый! Быстрей! Хтоневы там угодья, возьмёт да затянет!

Едва дождавшись, пока Кощей, гремя черепом, заберётся в ступу, рванула с места в дубовую глушь, в хвойную чащу, туда, где пахло пряным, тяжёлым духом хозяина бора.

* * *

Сухая сосна, в которую трижды тридцать раз ударила молния, которую топило разлившейся Лозой, под которой моря слёз пролили и люди, и лесной народ, росла у обочины старого тракта. Завернув на пыльную просеку, Обыда замедлила ступу. Кощей, всмотревшись вдаль, мрачно уронил:

– Тут разбойники засады устраивали.

– Тут Нюлэсмурт детей своих женил, – буркнула Обыда, оглядывая бурелом.

– Испортил дорогу, – кивнул Бессмертный. – Ни людям поселиться, ни траве прорасти.

– Не о том заботишься сейчас, батюшка, – выдохнула Обыда, вскинув глаза-кинжалы. – О Ярине думай!

Ступа медленно плыла ниже крон; о борта царапала хвоя. У входа в чащу на суку завела тёмные рулады мелкая птица. Густые ветви лезли в глаза, цепляли рукава и волосы. Осиновая ветка, ожив, жадно потянулась к Обыде, оставила на щеке красный след.

– Карга́н люке́т, муньыло́н люке́т[87], - пробормотала та, и белое сияние охватило ступу. Деревья отшатнулись, сама земля улеглась поглубже, подальше от раскалившегося дна.

– Полегче, матушка, – охнул Кощей, стряхивая с железного плаща бледные огоньки. Обыда не обернулась даже – так и летела вперёд, вытянувшись в струну, вглядываясь в сплетённые на манер ворот дубовые ветви.

– Вон сосна, – вытянув вперёд сухой палец, сказал Кощей.

– А вон и Ягпери! – пророкотала Обыда.

Ступа застыла в воздухе – а потом рванула с места и вмиг оказалась под Чёртовой сосной, почерневшей от слёз и крови. Тонко запела скрипка.

– Мертвец играет, – проговорил Кощей.

– Ягпери мертвецом станет, если с Ярой, Инмар не дай, случилось что, – зазвенело в воздухе.

Обыда и губ не разомкнула, только работала помелом – тонко, умело, будто иглой. Будто иглой… Кощей вгляделся, как рябит вокруг лес, вслушался, как затихли шорохи и птицы, и понял, что и вправду иглой: подшивает явь, на ходу скрадывает расстояние, развешивает по лесу паутины, чтобы не улетел Ягпери, зовёт изо всех сил ученицу…

Тёмный дух бора клубился, обвиваясь вокруг сосны, только соломенная шляпа подпрыгивала на колдобинах вихрей. Закачался лес, заскрипели стволы, из земли полезли со стоном корни. А потом у самой сосны появился зелёный старик с бородой до лаптей. Глаза-бусины криво глядели из бороды, шариками смолы скатывались в мох, нарождались новые.

– Чего надо?

– Будущая яга где?

– Усвистала, – захохотал дух бора.

– Что ты от неё хотел? Что сделал?

– Попробуй сделай что твоей девке, – каркнул Ягпери. – Пожар тут устроила, полбора спалила! Осень развела!

Кощей огляделся: и вправду, вокруг сосны листва порыжела, трава стояла бурая, как после первого снега, и пахло костром, по-осеннему, по-злому.

– Девку свою держи на привязи! Нечисть расплодилась, оборотней в лесу как грибов после дождя. Погоду портить, времена шатать, птенцов волшебных резать – это она горазда, этому ты её научила! А что дельное устроить – сразу в крик, в огонь! Пламя-то на руках пляшет, в глазах горит, у-у, страшна, Шайтаново отродье!

– Ты что от неё хотел? – змеёй прошипела Обыда. – Ты чего хотел, бор перевернуть, историю вспомнить, Равновесие потревожить?

– Девка твоя без меня Равновесие так пригладила, что Лес ходуном ходит. А то сама не видишь? – Ягпери прищурился, тоже зашипел болотным гадом: – Видишь… Всё видишь, а глаза закрываешь. Страшно, Обыда? Страшно, что не справишься с ней, если час придёт?

– Замолчи, плешивый! – рявкнул Кощей.

– Страшно, что девка выросла сильней всех твоих учениц, тебя сильнее? Что не до донышка ей всё про Лес рассказала? Что соперницу в ней увидишь, если…

– Эн зуль! – крикнула яга.

Кощей отпрянул от вздрогнувшей, побледневшей Обыды; могильный холод разошёлся от ступы, скрючились на ветвях уцелевшие листья. Яга вскинула помело, глянула так, что и всякое видавший Бессмертный примолк. Ягпери икнул, договорил шёпотом:

– …если случится на твоём веку?..

– Эн зуль! Где Ярина?

Белый кокон снова сгустился вокруг Обыды. Глаза её запали, засветились Лиловым Пламенем, по лицу пролегли, пролетели лесные тени. Она шагнула вперёд и в один шажок оказалась под самой сосной возле духа бора. Борода у того затлела, завоняла. Ягпери отшатнулся.

– Усвистала, говорю! Ну не справился я, не удержал! Думал, девчонка ещё, а гляди ж ты, вывернулась, сосну мне едва не подпалила, какое там оживить!

– Где она сейчас? Куда побежала?

Невидимая рука вцепилась Ягпери в макушку. Тот попытался выскользнуть, обернуться вихрем, но рука держала крепко, сияние вокруг Обыды обжигало. Ягпери, повизгивая, сощурился, захрипел:

– Мне откуда знать! Будет мне твоя ученица докладываться!

– Ярочка! Ярина! – наперебой доносилось из ближней чащи, куда Кощей разослал свои голоса.

– Ярина! – звала Обыда, безжалостно роясь в памяти Ягпери. Рядом, подхватывая воспоминания на лету, разбираясь – что? где? – застыл Бессмертный. Сладким зовом увлёк в чащу… За рукав ухватил… Ветром сбил с ног… Что ж это за зов такой, на который будущая яга откликнулась? Нет такого зова в Лесу! Нет! Быть не может!

Следом за ягой Кощей нырнул в топкую память Ягпери, перебирая скользкие, свежие, палой листвой покрытые картинки. И выплыло наконец из-за лесных троп, из-под дубовых листьев знакомым льстивым шипением:

– Далеко, ох, далеко, дороги тут туманные… А вон там, за Передним лесом, дом твой. Смотри-ка, и огонёк в окошке. Мамка-то, поди, до сих пор кличет? Хочешь, унесу туда?

– Керемет тебя подослал! – ахнула Обыда. Забыла про Ягпери, в ужасе прошептала: – Керемет велел Ярину к Чёртовой сосне заманить! Решил, видать, что проще ему будет тут до неё добраться, земли-то разбойничьи, тёмные… – Оглянулась на Кощея, беспомощной, испуганной девочкой обернулась. Горестно позвала: – Кощей!.. А если увёл он её? Если… Если ушла?

– Обыда! – отчаянно разнеслось по лесу. По всему Лесу, по всем тропам, по всем дорогам и тайным жилам, по всем черешкам и ягодным стебелькам. – Обыда! Обы-да!

Яга заозиралась. Кощей указал костяным пальцем в чащу, крикнул:

– Вон!

Там, в глубине, рвалась через чёрные кроны, через красные листья, через белые ветви Ярина. Обыда покачнулась, схватилась за ствол сосны, помертвев лицом, а потом помчалась навстречу.

«В последнем своём порыве», – незнамо почему подумал Кощей, вздрогнул, повернулся к Ягпери и невидимой рукой ухватил за горло.

– Ещё раз с Кереметом сговоришься… Ещё раз к Яре приблизишься…

Зелёный старик побелел, сделался, как печная извёстка, как пепел от зимнего костра. Ветер поднялся на весь лес, закачало сосну, бессильно каркнул у устья Калмыши Керемет.

Бессмертный отбросил духа бора, обернулся. Увидел, как Обыда схватила Ярину в охапку, сжала изо всех сил, а та, задыхаясь, прижалась к сухой яговой груди.

– Яринка… Ведӥнь коӵо… Куда убежала, глупая? Нылы-визьтэм… Нылы-визьтэм!..

Глава 24. Нынче

– Зачем ты так? – укоризненно спросил Кощей. Выглянул в окно, в тень, в поваленные берёзы. – Бурю какую устроила…

– Да я ведь никогда… никогда голоса не поднимала, – прошептала Обыда, низко склоняясь над чашкой. – Пока Яринка маленькая была, как легко это было – себя унять…

– А теперь-то что? Вырастила ягу, какую хотела. Остыть должна да почивать спокойно, а ты из-за сна какого-то пошла лес крушить!

Опять мелькнула перед глазами лодка на реке. Каждую ночь уже пол-луны во снах приплывала… Обыда прижала к груди монисто – согреться, прогнать речной туман. Измученно повторила:

– Легко было, пока она маленькая была. И она была крохотней, и я сильней… А теперь уже силы не те ни колдовские, ни телесные. И у души уже сил нет. По всему видно – последняя ученица у меня.

– Ну так и будь с ней поласковей. Потише. Ведь что изменилось-то? – беря её за сухую ладонь, спросил Кощей.

– Видишь ли… – Обыда вытерла глаза, глубоко вдохнула, расправила, как могла, плечи. – Видишь ли, пока она девочка была – ну, ученица и ученица. Сколько уже таких через мои руки прошло. А теперь, когда она уже не сегодня-завтра – яга… Сложно, Кощеюшка, сложно, понимаешь, с той, чей расцвет мою смерть значит.

Кощей отшатнулся. Обыда подняла голову, нашарила взглядом его пустые глазницы. Горько усмехнулась.

– Не думал об этом? А я вот думала, да всё гнала эту мысль. Убеждала себя, увещевала: мол, готова я, уйду, когда время придёт. А чем ближе время, тем хуже, тем страшней! Не думала я, что не смогу с собой справиться… Да ещё сон этот, лодка эта проклятая… Я здесь, я в Лесу пока! А она меня ночами уже в Безвременье тянет. – Обыда протяжно выдохнула, закрыла лицо ладонями. – Ты ведь знаешь, Кощеюшка, не одну ягу на своём веку повидал… Ты ведь знаешь, что тем верней у яги чутьё, чем ближе… ближе к…

Кощей поднялся с лавки, обошёл стол, обнял Обыду. Костяным и каменным пахну́ло от плаща, сухой пылью далёких пещер. Запах успокоил, придушил вставшие в горле слёзы.

– Я всё думала, – отирая согнутым пальцем уголок глаза, шепнула Обыда, – кто же самой яге дверь в Хтонь отворяет? Ни в одной книге об этом не сказано. Значит, в последний миг только узнаётся. В самый распоследний. Может быть… ты открываешь?

Кощей отодвинулся, но рук от плеч Обыды не отнял. Запах пещеры, со мхом и льном, с песком и мелом, с древними камнями, нагретыми, железными, стал сильней.

– Нет, – наконец тяжело ответил Бессмертный. – Не под силу мне это. Я только старого порядка слуга и хранитель, старого мира. Здешнего, не тамошнего.

От ладоней Бессмертного до самого нутра пробрал холод. Не тот, какой по лесу стелился ночами, не тот, что из-за чёрной двери дул, не тот, что ветер над Калмышью разносил. Другой холод, древний, древней первых яг. Тот холод, что от жеми[88] шёл, которую Инмар держал в горсти, прежде чем создать землю[89].

Обыда сбросила руки Кощея с плеч, поднялась, выглянула в окно. Над Лесом ходили тучи, кричали журавли. Ясное красное утро разгоралось в небе.

– А ведь оно созреет. Нынче, – сухо, скрипуче произнесла она и засмеялась, засмеялась так, как никогда не смеялась. Схватилась за сердце и осела на пол.

Глава 25. Тишина

Сколько яблок в Калмыш упало,

Сколько лодок ушло от па́ли[90],

Сколько юных, бескрылых пало,

Расточилось в Яговой дали!

Только сколько б девичьих судеб

Ни лежало под дверью этой,

Настоящей беды не будет

До последнего, Яра, лета.

Сирин уронила перламутровую слезу. Слеза обернулась стеклянной горошиной, ударилась о землю и разлетелась тысячью осколков возле хвоста, обросшего чешуёй. Мгновенье стояла в воздухе цветная солнечная пыль; Сирин махнула крылом, пыль исчезла, и белым глазом глянула птица на мир.

* * *

Пол-луны прошло с шестнадцатой весны.

Ярина прибрала в избе, приласкала солнце, накормила прискакавших белок. Вырастила на маковом лугу тепло земли. Надела монисто. Решила, что, прежде чем отправляться в неблизкое путешествие, хорошо бы предупредить Обыду – та и без того в последние дни сама не своя была, всё валилось из рук. Всё больше молчала, а когда не молчала – обругать готова была без причины, щедро одарить едким словом.

Ярина вздохнула, подошла к ней.

– Обыда… Сходить хочу к Яблоневой роще.

Обыда, вынимавшая из печи лопату со смаженками[91], застыла. Закаменела спина. В избе стало прохладней, солнышко убралось прочь от слюдяных квадратов.

– А чего это тебе там понадобилось?

– Хочу сварить живицу для тех деревьев.

– Каких ещё деревьев?

– Тех, в Дальнем лесу. Про которые ты сказала, что тяжко им, когда Равновесие качается.

Яга опустила лопату, мрачно повернулась.

– Не твоя это забота, сколько раз повторять.

– Как же не моя, если это Лес? Деревья многие умирают… – осторожно сказала Ярина. – Ты сама говорила, как зелень для леса важна. А если живицей намазать, если я чуть-чуть жизни туда добавлю, хоть капельку, – выживут. Поправятся.

– Как это ты туда жизни собралась добавить? – холодно, с насмешкой спросила Обыда.

– Глоток Надежды капну. Надо, чтобы живица была пожиже, чтобы Глоток растворился. Поэтому и хочу в рощу, собрать лепестков на сок, разбавить живицу.

– Просто так, значит, возьмёт она и оборвёт лепестки. – Яга нависла, выросла над ученицей. – Ну-ну! А у яблони ты разрешения спросила? А у меня ты разрешения спросила – Глоток взять?

– Я думала, разрешишь…

– Думала она! – крикнула Обыда. – А о том, что и лепестки не просто так растут, и Глоток не сам собой варится, и у меня, может, для тебя другое дело есть, кроме как по рощам разгуливать, не думала?

– Обыда! – удивлённо, обиженно воскликнула Ярина. – Ты чего?..

– А ничего! – рявкнула яга. – Сколько раз тебе объясняла, ведӥнь коӵо! А у тебя в голове всё ветер гуляет!

Ярина вскинула голову, открыла рот. Прекрасно знала, что скажет Обыда, готова была стоять на своём, если понадобится. Но наставница повела бровью, и язык примёрз к нёбу, а губы слиплись.

– Какие-то деревья и сами справятся. Какие-то погибнут. Упадут! А может, повалят их! Стволы сгниют, будет удобрение почве, – яростно, будто топором, рубила Обыда. – Будет дождь – размоет листву да щепки. По Ближним полянам, по Дальним! Размоет, растворит – это уж как Лесу угодно будет!

– Не Лесу, а людям, – выпалила Ярина, одолев наскоро брошенное колдовство Обыды. Та свела брови и заморозила голос: Ярина будто лёд проглотила.

– Лесу ли, людям ли – это не твоё дело! Твоё – собирать отжившее, собирать и отпускать в Хтонь. А то, чему суждено в Лесу задержаться, не пускать!

Ярина яростно замотала головой. Обыда сощурилась:

– Опять мудрёно объясняю? Ещё попроще сказать? Не вмешивайся в людские дела, будущая яга! – сказала и поперхнулась на последних словах; откашлялась. – А то от самого Леса тебе худо придётся! Твоё дело – стеречь проход, раз уж он такой узкий меж Лесом и Хтонью. Открывать, когда надо. Закрывать, когда требуется. И следить, чтоб никто лишний ни с той стороны, ни с другой не прошёл!

Лёд растаял. Ярина, растирая горло, прохрипела:

– Но если я могу? Если могу кого-то сохранить?

– Никто не вечен. Ничто не вечно! А о сроках не тебе решать. Неужто и этому я тебя не выучила? На кого, на какую ведӥнь коӵо Лес оставляю?..

Совсем близко оказалось лицо Обыды; на миг Ярине почудилось, что яга замахнулась, занесла руку…

Где-то далеко грохнуло, молния метнулась к самому Сердцу Озера.

Съёжилась яга, уменьшилась в росте. Отвернулась к печи. Дрожащими руками сложила смаженки на блюдо. Тихо произнесла, не глядя на Ярину, будто её и вовсе не было:

– В Яблоневой роще у бурдо́-вал[92] жеребята народились, нечего туда ходить, их тревожить. Лепестков и в елани можно набрать. Малиновый лист куда лучше с Глотком мешать да с живицей.

Резко обернулась, сверкнули глаза:

– А хочешь Глоток взять – сама вари! Тот, что в подполе, не смей трогать!

Ярина попятилась к двери, выскочила из избы. Уже со двора услышала, как загремело, зазвенело внутри. Увидела в окно, как Обыда осела у печки – локтем, видать, задела смаженки, те и полетели на пол вместе с блюдом.

Хотела вернуться, поднять – и не стала.

«И что на тебя нашло, Обыда?..»

* * *

Отдышавшись, Обыда вытянула из складок юбки стёклышко. Глянула на Яринку. И вправду, ведь помчалась на Малиновую елань… Бежит, слёзы по щекам размазывает. Ишь, нежная какая! Спасибо хоть не в рощу бежит. Ещё не хватало, чтобы про яблочко прознала раньше срока!

Обыда посидела, прислонившись к тёплой печи. Дождалась, пока перестанет так колотиться сердце. Подумала ещё раз да и решилась. От избы до елани неблизко; хватит времени.

Тяжело поднялась, вытащила лохань. Налила воды, покрошила золотой хлеб, сдула с ладони щепотку соли, бросила травы с трёх погостов. Выждала, пока уляжется рябь, и, не глядя, позвала:

– Остромира! Если есть силы, приди… Совет нужен.

Вода совсем утихла, соль растворилась на глубине, терпко пахну́ло тимьяном, гречневыми цветами, мокрой землёй. Отражение давно не белёного потолка расплылось, дрогнуло и затянулось. Из чёрного обода глянуло морщинистое лицо, блеснула густая проседь в гладко убранных волосах.

– Здравствуй, Обыдушка. О чём хотела спросить?

От голоса, который не слышала сотни лет, перехватило дыхание. Знала, что тень это, призрак, образ легче ветра, – и всё равно впилась глазами, потянулась всей душой, всем сердцем.

– Я… я…

– Что ж ты, Обыдушка? Говори, раз позвала. Не смогу я тут долго. Бело больно у тебя.

Обыда оглянулась на мрачную избу, на мгновение удивилась, а потом поняла: Остромира чувствует Белое Ярино Пламя; сама-то Обыда уж притерпелась, не замечала… С острой жалостью посмотрела на наставницу: каково в родной избе чужое видеть, чужое чуять, ученицу, в я́ги выведенную, встретить старухой испуганной, сухотелой? И вырвалось из груди – как птица из клетки:

– Не знаю, что с Яринкой делать.

– Всё ты знаешь, Обыда.

Обыда втянула воздух, подняла глаза к потолку. Заметила, как жжёт вокруг них кожу.

– Всё ты знаешь.

Голос у наставницы был совсем как в прежние дни: надтреснутый, суховатый, будто старый горох сыпали по половицам.

– Знаю, – кивнула Обыда, не отрывая глаз от копоти на потолке. – Знаю. Боюсь.

– Боишься, – согласилась Остромира. Вода всколыхнулась, лицо поплыло в разводах соли, бальзамина, в тёмных цветах календулы. – А кто не боится, когда порог близко? И я боялась.

Обыда закусила губу, вспомнив, как провожала наставницу к речке, как хлестал рогоз по голым ногам, как песок осыпа́лся из-под пяток на крутом обрыве и ветер рвал волосы. А Остромира шла, как плыла, ни травы её не трогали, ни вихри, ни отчаянный Обыдин крик.

– Так что… уступить? Она ведь юна ещё совсем. Не выучилась ещё. Не хватит ей ни силы, ни умения…

– Хватит, Обыда. И тебе деньков в Лесу тоже уж хватит. Незачем так за жизнь цепляться.

– Страшно. Страшно!

Хотелось, чтоб наставница укрыла ото всех страхов, как в детстве. Чтоб утешила, как в юности. Чтоб обняла, как на прощание.

– Укрою. Утешу тебя, девочка моя. Скоро встретимся. Только не наводи шум, уйди с миром.

Обыда резко опустила голову, глянула в лохань. Кровь с прокушенной губы в три капли упала в воду. А Остромиры уж и не было. Только в ушах звенело:

«Утешу тебя, девочка моя. Скоро встретимся».

* * *

– Иди и забери тех, кому на ту сторону пора, – скупо велела Обыда. Ярина глазом моргнуть не успела, как оказалась на Дальних полянах – никакого тебе бережного ветра; схватила сухая рука за шкирку да перекинула куда надо. – На землю не опускайся, – донеслось с родной опушки, и голос Обыды растворился в звоне и ветре.

Сдавливало горло, скручивало нутро, и кровь приливала к лицу, пока Ярина послушно следила, как тени-ходики скользили в лес, плыли к избе, к чёрной двери. А оттуда, из-за двери, доставая до Дальних полян, дул ледяной вихрь – иглы летели, жалили в руки и в шею, в лоб, в щёки. Никогда прежде не было такого; будто Хтонь рвалась из-за двери в Лес… Ярина сжимала кулаки, сцепляла зубы, но ни разу не дала себе никого задержать, ни за кого срок не решила. А когда вернулась в лес – не осталось ни капли силы. Ни слова. Ни слезы.

На полдороге встретился красный конь. Ярина отпустила ступу; не здороваясь, тяжело взобралась в седло, привалилась к спине Дня и закрыла глаза. Долго молчала. Наконец проговорила, чувствуя, как от знакомых запахов прибывают силы, как лечит душистый лес.

– День. Я с Дальних полян вспышку видела в роще – пока дверь чёрную держала. Белая-белая вспышка. Как дно реки, прежде чем по нему первая вода пойдёт. А тени после неё покой потеряли, заметались, забыли будто, куда лететь… И… будто сердце защемило.

Замер День, и даже конь пошёл ровней, тише.

– Что это за вспышка, ты знаешь?

День откинулся назад, и впервые Ярина почувствовала, что вместо тепла идёт от него прохлада.

– Не тот я, кто тебе рассказать должен.

– День! А ну говори сей же час!

– Не могу я тебе этого рассказать, Яра.

Ярина помолчала. Погладила осторожно коня по крупу.

– Беспокойный твой бурдо-вал, правда? Жеребёнок у него хворает, ягоды на Земляничной поляне поел и слёг. Маленький совсем жеребёнок. Жалко… Хочешь, помогу?

День, поражённый, глянул на неё, будто в первый раз видел. Промолчал.

– А зеркальце, хочешь, подарю? – ласково спросила Ярина. – В котором самая заветная память отражается? Посмотришь – увидишь свою Туливить.

– Ярина! Что ты говоришь такое? Купить меня хочешь, что ли? А ну перестань!

– Расскажи, День мой Красный. – Мягко прозвучал голос, будто нож обмакнули в масло. – Знаешь ведь: ты не расскажешь – у других спрошу. Уж, может, лучше ты всё-таки?

Почувствовала: засомневался День. Подбавила для верности колдовства и замерла, приготовившись слушать. Яр-горд отпустил поводья, закачался; глухо, мерно заговорил, без выражения, как по писаному:

– В Яблоневой роще яблоня особая растёт. Раз в сотни лет созревает на ней яблоко – особое. Съесть его может только яга или ученица её. И если съесть – даст прожить ещё одну жизнь. И огромную силу дарует.

– Сказки мне рассказывать вздумал? – нахмурилась Ярина.

День промолчал. Ярина вспомнила, как сверкнуло в роще, когда вихрь с той стороны, из Хтони, чуть дух не вышиб. Потёрла грудь, задумчиво спросила:

– То белое… Оно, значит?

– Оно. Завязывается.

– И сколько же нынче на него охотников?..

Оживала под ногами тёплая земля, ползали туда-сюда жучки, копошились мушки. Пробивались ранние летние цветы. Долго, долго не отвечал День.

– А разделить яблоко это никак нельзя? – спросила наконец Ярина.

– Нельзя. Яблоко ведь – только оболочка одна. А суть в нём неделимая, цепкая: либо целиком всё, либо ничего. Поделишь его, разрубишь, в порошок истолчёшь – оно обратно соберётся. – День посмотрел на солнце, не щурясь, а потом перевёл на Ярину алый взгляд: – Ты должна съесть.

– Подожди… Зачем съесть? Может, пусть созреет да упадёт? А как упадёт – умоется осенним дождём, скроется под снегом, уйдёт в землю, и как не было его, – быстро проговорила Ярина. – А может, просто закопать его, в Калмыш выкинуть? Или кому другому скормить?

– Из земли яблоко огнём выйдет, из реки ураганом. Больших бед наделает, да не исчезнет. Никто другой его съесть не сможет, если насильно велишь. А кто сам, по своей воле съест – умрёт тотчас, – ответил День. Повторил сурово: – Ты должна съесть.

– А если не съем?..

– Не съешь – Обыда заберёт. Проживёт ещё одну жизнь. Наберётся силы. А тебя убьёт.

Ярина едва с коня не скатилась.

– Это ещё почему?

– Потому что ты и без того, гляди, какой стала. Лиловое Пламя, Белое… Разве не заметила, как в Лесу времена года мятутся, как дожди зачастили, как расплодились хищники на полянах? Твоя сила уже Равновесие качает. А если Обыда яблоко съест, ещё силы получит – на двоих у вас куда больше окажется, чем положено. Но место-то только для одной есть. И если она обретёт силу, тебе против неё не выстоять.

– А если я съем?

Зазвенело в ушах. Что ещё за чудеса такие? Что за лагырданы́[93]?.. Как сквозь пух, пробился голос Дня.

– Съешь, только если её одолеешь. Обыда тебе просто так яблоко не отдаст. Кому хочется умирать, когда можно ещё раз жизнь прожить, да по-новому?

Ярина, оглушённая, молчала. Пальцы стали холодные-холодные. Вот бы сейчас к печи…

Бегали по земле муравьи, тащили ветку.

– Нет, нет… Не может такого быть. Точно по-другому можно, – пробормотала она. – Надо только понять… Наверно, можно всё-таки разделить? Вот пусть бы муравьишки по крошечке растащили по всему Лесу…

День посмотрел на неё с жалостью. Ярина замотала головой, заговорила ещё быстрей:

– Выбросить куда-то? В самую дальнюю пещеру спрятать?.. Да почему нет, День ты мой Красный?! А если Кощея заставить съесть? Он ведь Бессмертный! Съест – что ему будет?

– Ничего ему не будет от яблока. И яблоку ничего не станет от того, что Кощей его съест. Вернётся яблоко к яблоне, как ни в чём не бывало.

– Откуда ты знаешь? – жалобно спросила Ярина.

– Думаешь, в первый раз такое, что яблоко зреет, когда ученица яги в силу входит?..

Ярина опустила голову, прижала руки к лицу. Принялась раскачиваться, приговаривая:

– Нет, нет… Не с нами… Не со мной, не с Обыдой!..

И вдруг вскинулась, схватилась за последнюю соломинку, засмеялась, чувствуя, что нашла страшной загадке простой ответ:

– А не врёшь ты мне, День, чтобы с ягой поссорить?

День обернулся, глянул нечеловечьими глазами.

Смех сошёл с Яриных губ.

* * *

Вумурт отплыл от дымящегося столба, развёл руками. Приголубил крохотную, высунувшуюся на поверхность русалку.

– Не бойся, мава, не бойся. Погрохочет и перестанет.

– Что-то долго грохочет…

Водяной поднял голову к небу. В тучах колобродило, вызревала новая молния.

– Что поделаешь. Плыви-ка поглубже, пересиди на дне. И другим вели, чтобы не всплывали пока.

Русалка, глянув печальными опаловыми глазами, нырнула под завесь ряски. Вумурт погрузился в воду по самый нос, из-под белых бровей глядя на тучи. Зажмурился, когда грохнуло снова. Открыл глаза и заметил, что ударило в то же место.

Ещё дым не успел рассеяться, как третья молния угодила ровно в Сердце Озера. Подняла брызги выше прежней, выше молодого прибрежного ивняка и смолкла.

* * *

Сгущались тучи. Ярина издалека прислушалась: дома Обыда? Нет. Пошла, видать, озарень-траву укрывать перед дождём, чтоб не побило… Ярина влетела в избу сама не своя, велела домовому:

– Корка, иди-ка к баннику… Принеси…

Что принести – никак не могла придумать. Всё из головы вылетело.

– Чего принести? – услужливо спросил домовой.

– Да веник, что ли, принеси…

– На что тебе в избе веник? – удивился Коркамурт.

– Надо! Сказала «принеси», так неси! – крикнула Ярина.

Испуганный Корка пошёл к двери. Шаркая лаптями, роняя рябину с волос, обиженно засопел:

– И что нашло на вас? Как мирно жили, как ладно… А тут будто белены объелись обе разом!

Едва дождавшись, пока хлопнет дверь, Ярина открыла сундук. Вытащила Обыдину книгу, раскрыла… Книга, как и ступа, до сих пор упрямилась, никогда не открывалась на нужном месте: что хотела показать, то и показывала. Но, может, сегодня… Может, тут про это яблоко написано, сказано, что с ним сделать?..

Стоя перед сундуком на коленях, Ярина листала страницы, прыгала глазами по строчкам. Перья Сирин… Поминальные дни… Бросилось в глаза то, о чём Обыда ещё в первую осень ей рассказывала: про силу в Лесу, про то, как она во всех Лесных существах разлита – в ком-то капля, в ком-то озеро… Мелькнули строки об улон дунне́[94]. Да что ж за лагырданы?! Всё не то!..

Сквозь шелест страниц Ярина расслышала, как свистит ветер – приближается Обыда. Закрыла книгу, шепнула скорый заговор на удачу и открыла ещё раз. И отпрянула, обомлела, а затем дрожащими руками поднесла книгу к лицу. На ветхой бумаге нарисован был тот самый шарик не шарик, яйцо не яйцо, что так и лежал в подпечье, забытый, с Ярининого детства…

Глаза заскользили по строкам.

«Иглу со смертью своей, полученную от Инмара, Кощей в самом начале времён схоронил в ветвях Луда, не ведая, что вскоре наступит там Хтонь и поселится Керемет. После не было туда Кощею хода, а Керемет нашёл яйцо со схороненною в нём иглою, но ничего не мог с ним сделать, ибо не умертвить ему из Хтони существа Лесного. А если бы сломал он иглу, то и вовсе бы стало невозможно со смертью свести Кощея. А кроме того, игла Кощея не убивает, а делает лишь возможным его со смертью свести. Далее, после иглы, следует Кощея победить, прежде чем…»

Голова закружилась; путались витые фразы, цеплялись одна за другую, будто вьюн. Яйцо со смертью… схоронил в ветвях Луда… Так вот почему ни Обыда, ни Коркамурт ничего не почуяли! Нет в этом яйце ничего от Хтони, здешнее оно, Кощеево, хоть и со страшной начинкой. А Бессмертный ведь то и дело в избу заглядывает, вся изба его духом пропиталась, попробуй тут расслышь яйцо это… Обыда в подпечье ничего не держит, Коркамурт туда не суётся, Ярина спрятала яйцо – да и сама забыла…

Нет, нет, не вспоминать сейчас надо! О другом думать!

«А если бы сломал он иглу…» Выходит, вот она, Кощеева смерть, – в игле? А игла – в яйце, а яйцо – в Ярининых руках…

Ярина метнулась к подпечью, нашарила Кереметов подарок. Слова из книги мелькали перед глазами вперемешку со словами Обыды. «Если бы сломал он иглу…» «Сила во всех Лесных существах разлита…» «Но во всём Лесу её сколько есть, столько есть! А если станет вдруг больше – тут и конец Равновесию»…

Ярина обмерла от жуткой мысли, тёмного озарения. В самом, самом крайнем случае, если уж совсем ничего иного не останется…

Заскрипела околица – вошла во двор Обыда. Ярина захлопнула книгу, сунула яйцо за пазуху и выскочила через окно прочь из избы.

* * *

У Крайней поляны взбрыкнул конь Красного Дня. День положил ладонь на гриву. Тяжёлую ладонь, крепкую, жёсткую, ту, что конь всегда чуял, слушал беспрекословно. Не в этот раз. Вместо того чтобы идти прямо, конь свернул налево и пошёл пугливой иноходью, мотая головой, фыркая, будто оглядываясь, отнекиваясь.

У любого случаются дни, когда не под силу идти обычной дорогой.

День подождал, пока конь отойдёт на версту от Крайней поляны, осторожно повернул, чтобы наискосок, окольным путём добраться до Ближнего леса. Конь послушался, даже радостно пошёл. Звякнул колокольчик, подаренный давным-давно Яриной. Мягко застелилась под копыта трава, заструился по плечам невесть откуда взявшийся дождь. Колокольчик затих, пелена дождя затопила всё кругом, но конь шёл споро, минуя промоины, низко нависшие ветви; шёл так, словно видел сквозь водяную завесу. А затем остановился как вкопанный, и тотчас разошлась пелена. День огляделся. Та же тропа. Те же сосны, и та же птаха выводит рулады у розового ствола. Крайняя поляна.

Снова тронул поводья, веля коню двинуться вперёд. Тот взбрыкнул пуще прежнего, едва не сбросив всадника. И яростно, опасливо, ходко, будто за ним сотня стрел летела, поскакал прочь.

В третий раз сделали круг, Лес сомкнул тропы, завесил ливнем. В третий раз Красный День осадил коня. Оглянулся на сосну, на пригоршни рассыпанной по кочкам брусники – и узнал окоём Крайней поляны.

* * *

Ярина спряталась под приозёрными ивами, сжалась в клубок, подобрав под себя платье. Сырость и холод от земли поднимались по ногам, к груди и выше, к самому горлу, туманили голову.

Шевельнула ледяной рукой, сорвала жимолость, растёрла в пальцах – тонкий, слабый запах. Вспомнилось, как Обыда принесла первой жимолости – дымчатой, будто изморозью покрытой, – после того как встретились с василиском.

Ярина вздрогнула: почудилось, будто коснулась руки шершавая Обыдина ладонь. Тёплая, загрубелая, с такой путаницей линий, что ни Шайтан, ни царевна не разберут. Та ладонь, что и кровь останавливала, и ватрушки протягивала горячие, крохотные, как солнышки, и по спине хлопала, ободряя, когда боялась Ярина ступать в тёмный лес…

Зажмурилась, заволокла всё вокруг тёмной листвяной завесой. Спряталась за нею от Обыды. От страха. От всего Леса. Шальной ветер гнал туман, трепал листья, накручивал на верхушки дубов грозу. Крылатый бересклет склонился к самому лицу, уколол в щёку. Ярина вытерла глаза, хотела встать, но земля потянула к себе, шурша:

– Отдохни. Отдохни, будущая яга, высуши слёзы, собери силы, совладай с мыслями.

– Не твоё дело – сроки решать, – шептали кроны.

– Твоё дело – на страже стоять, – звенели цветы.

Источенная жуками ива, склонившись, мягко прошелестела:

– Пускать, кому срок пришёл. Не пускать, кому не пришёл ещё.

Ярина обхватила себя руками, желая уменьшиться до мелкой мошки, а то и вовсе исчезнуть.

Обыда. Обыда…

Не могла она не знать про вспышку в роще. Если Ярина, ученица, углядела – яга и подавно увидеть должна была! Но почему тогда не сказала? Почему заранее ничего не сказала, про яблоко словом не обмолвилась?

День обмолвился: не съешь – Обыда заберёт, проживёт ещё жизнь, наберётся силы, а тебя убьёт.

«А тебя убьёт».

Ярина застонала, а на ум тут же пришли другие слова Дня Красного: «Думаешь, в первый раз такое, что яблоко зреет, когда ученица яги в силу входит?»

Если не в первый – почему, почему ни Обыда, ни какая другая яга ничего с этим не сделали, не нашли способ, как яблочко изничтожить? Да и зачем оно? Кому сдалось? Кто его придумал только – ведь так хорошо жилось, вот ещё утром сегодня так хорошо всё шло!..

И ведь недовольна ещё чем-то была. Обижалась, что Обыда память запирает… Царевной стать хотела!

«Хотела царевной – стану убийцей».

Всю, с ног до головы, окатило холодом. Листья сдвинулись плотней, свет померк. Прямо у глаза мелькнула мушка, Ярина отмахнулась и повалилась спиной на ствол ивы. Вспомнилось, как в далёком прошлом летела спиной назад в руки Обыды – сквозь время, сквозь звёздный омут, сквозь высокие рощи над туманной дорожкой…

Будто оттуда, из той поры, простой, ясной, донёсся голос:

– Отдохни. Делай всё, как велено, как века́ми, как ягами заповедано, и будет тебе и светло, и легко, и небо будет в алмазах…

– Да что ты лепечешь, ива! – в сердцах крикнула Ярина и ударила по стволу кулаком. – Не будет светло больше! Не будет легко! Предала она меня!

«Предала».

Сгорая от боли, от ярости, Ярина не поняла даже, откуда слово пришло; будто соткалось из ветра, из шума дождя по озеру.

«Предала меня».

Скрыла! Столько лет вместе прожили – и в один день, в один миг всё рухнуло!

Травки береги, птах малых защищай… Ярина не помня себя зарычала, распугивая мелких тварей. Что толку?! Какая мелочь всё это, травки, птахи, когда яга от ученицы такое скрыла! Почему? За что? Что она Обыде такого плохого сделала? В сад убежать пыталась – да, было дело, но разве за это теперь её убить можно? Разве у других яг ученицы растут, ни разу не оступившись? Так почему ей, Ярине, это выпало?! Всё делала, что яга велела. Всему училась прилежно. Но если уж не предсказать, не миновать этого яблочка, почему Обыда не предупредила хотя бы?

Растила, выходит, учила, тревожилась за неё, смаженки пекла, в ступе катала – а сама знала, что может так статься, что не преемницу растит на будущее, а девчонку на убой…

Потекли слёзы – горячие, злые, отчаянные.

Не корова я с её выпасов, чтоб идти на убой.

Не дамся.

Тучи разошлись; меж листьев, меж гибких ветвей ударило по глазам солнце – и тут же скрылось.

«Мы с ней обречённые теперь, без надежды. Либо она. Либо я».

Стоило так подумать, как из лужицы у корней глянули рыжие огни. Поднялся болотный дух, знакомым голосом зашелестел, заманивая:

– Догадалась наконец, догадалась… Подарок-то мой оценила, поняла, что к чему? А слово моё по-прежнему в силе. Приходи ко мне, будущая яга… Жду…

Ярина с гневом дёрнула рукой, по луже прошла рябь, и тотчас сдуло, раскидало влажные комки почвы и корни трав. Сдуло, как не было. Время кувырком полетело.

Она оттолкнулась от ивового ствола, вскочила.

Да, Керемет. Поняла, что к чему.

Но прежде чем решиться… Нужно было увериться. Нужно было ещё одного спросить – друга ли, недруга, а всё-таки много лет его советы слушала.

Ярина раздвинула ивовые рукава, побежала навстречу заходящему солнцу через топи, через мост, через бор скорей, скорей к Ночи… Бежала и думала: вот бы уснуть. Уснуть, а проснуться в ясности, в простоте, в родной избе, без утаек, без недомолвок…

Нельзя. Никак нельзя.

* * *

Запахнувшись в плащ, Яра молча вела чёрного коня под уздцы. Трава под её ногами ложилась ровными, мёртвыми волнами. Луна пугливо выглядывала в разрывы туч, по кронам шумел ураган, но и платье, и плащ, и волосы не трогал ветер. Тём-атае шёл чуть впереди, прогоняя последние всполохи, сгоняя с рябящих вод отражения дня.

Ярина погладила коня, приникла к вороной гриве, шепча. Ночь не разобрал, что она говорила: был это язык яг, неведомый больше никому ни в Лесу, ни в Хтони.

– Редко ты так подолгу молчишь, – не выдержал Тём-атае, когда добрались до Солдырского холма. – Не по себе от твоего молчания.

– Да вот хотела спросить у тебя, – откликнулась Ярина, заплетая коню гриву, – но боюсь, что как с Кощеем выйдет. Я к нему однажды за помощью прибежала, а Обыда вперёд меня успела, велела мне память закрыть. Вот и пришлось вместо помощи самому Кощею память запирать. Думаю, как бы с тобой так не вышло. Посылала к тебе Обыда или нет?

– Посылать-то, может, и посылала. Только я перед Обыдой ответ лишь в тёмное время держу.

– То-то и оно, – задумчиво кивнула Ярина. – Но скажи-ка, друг мой милый, Ночь моя Тёмная, просила ли тебя Обыда про яблочко молчать?

Ночь не запнулся, не замедлил шаг. Только обернулся, глянул лукаво.

– Обыда не просила. А вот прежняя яга, которая до неё была, та да, просила, да не просто просила, а требовала. Сулила: мол, если Обыде расскажу, Днём меня заменит.

Ярина фыркнула.

– Нашла чем грозить. Тебя Днём заменишь – Равновесию прости-прощай сказать придётся, не могла Остромира этого не понимать. А Дню, интересно, чем грозила? Что тебя поставит вместо него?

– Может, и так, – нехотя ответил Ночь.

– Нет, – отрезала Ярина. – Чем-чем, а точно не этим. День и не перепугался, как ты. И зубы мне заговаривать не стал, чтобы о яблочке забыла. Только отмалчивался поначалу, будто не День Красный, а Утро Ясное. Потом объяснил всё же… А я вот решила ещё у тебя узнать: правда ли? Вдруг День меня сказками кормит?

Ночь остановился.

– С чего ты взяла, что я перепугался?

Ярина зачерпнула воздух, засмеялась:

– Ты посмотри. Это ночь разве? Серенькая, как шкурка у зайки. Прибегал один ко мне зимой, волк за ним гнался. Я волка отогнала, зайчика приютила. До весны с Коркамуртом его выхаживали, берегли. Обыде ни слова не сказала, а то вышвырнула б она зайца обратно в лес. Сказала бы: не твоё дело срок решать! Если должен был раненый заяц в пасть волку попасться – значит, должен был! Твоё дело – чёрную дверь отворять, когда нужно! – Ярина передразнила так похоже, что, кажется, сама испугалась; отдышалась, помолчала. Сверкнули глаза. – Но ведь права она. Права. Это и есть Равновесие. Не мне в него вмешиваться. И если бы теперь этот зайка прибежал, я бы не помогла. Но серый он был, точно Лес сейчас. И пахло от него страхом – совсем как сейчас пахнет, чувствуешь? А я не боюсь. Значит, ты боишься.

Ночь нагнулся, сорвал мелкую травку. Протянул Ярине, всмотрелся в её лицо: дерзко глядели глаза и виновато. И испуганно, что бы ни говорила. Ещё бы – попала в переплёт девка, из огня в полымя мечется, понять пытается, как меньшей кровью обойтись… Никогда её Обыда такому не учила – немудрено, что не знает Яринка, что делать, спрашивать готова у всех, кроме самой Обыды. И признаться не может, что боится, и помощи в открытую не попросит: весь мир с ног на голову, как теперь разобрать, кто друг, кто враг?

Точь-в-точь как в прошлый раз было, когда яблочко созрело. Точь-в-точь.

Ночь раскрыл ладонь с травкой:

– Ночной громовник. Если коснётся лица, упадёшь замертво.

– Припугнуть решил? – засмеялась Ярина нарочитым, не своим смехом. – Выходит, права Обыда – нельзя доверять ни Дню, ни Утру, ни тем паче Ночи.

В один шаг оказалась рядом, забрала травинку, дунула, раскрошила взглядом мельче, чем в пыль. Улыбнулась.

– Так что? Правда про яблоко?

– Правда.

Ярина, хоть и продолжила улыбаться, побледнела, и незваный дождь заклубился в тучах, и Ночь заметил, как она сунула руку за пазуху, будто нащупала что-то. Нащупала и чуточку успокоилась, только ещё сильней побледнела, совсем как полотно стала, то самое, по которому первую вышивку делала луны и луны назад.

– Ночь… – шепнула, лбом упираясь в крутой конский лоб. – А если я уйду? Просто уйду отсюда. А она пусть съест яблоко. Пусть делает, что захочет, жизнь новую живёт, преемницу новую ищет… Нельзя… так?..

– Обыда две части ритуала провела уже. Знаешь, поди, что до этого-то ничто её погубить не могло ни в Лесу, ни в Хтони. И теперь ничто не может – кроме тебя, ученицы. Как она тебя отпустит – такую угрозу?

* * *

Сирин уронила перламутровую слезу. Капля обернулась стеклянной горошиной, ударилась о землю и разлетелась тысячью осколков, забрызгав гибкое да скользкое тело. Мгновенье стояла в воздухе цветная солнечная пыль. Сирин махнула крылом, пыль исчезла, и красным глазом глянула птица на мир.

* * *

– Так, выходит, одна только должна остаться? Выходит, отступиться мне, не тягаться с ягой? – спросила Яра. Будто шаль, накинула годы, голос сел. Улыбнулась Ночи уже не ученица, а сама яга – ровной, холодной улыбкой.

– Да, – ответил Тём-атае, чутко прислушиваясь. Веяло от Ярины тугой силой, отчаянной, ледяной, и если бы не знал её, если бы в первый раз видел – отступил бы, не решился без надобности идти рядом.

– Вот, значит, как, – задумчиво произнесла Яра, обводя взглядом свесившиеся плети бузины, налитые ягоды смородины, разогретую рябину. Удивлённо подняла брови. Поглядела на Ночь и негромко, будто сама себе не верила, выдохнула: – Смотри-ка, как всё расцвело. Это я, наверное. Опять сила пролилась, вот Сердце Лета раньше времени и пришло. Не должна ещё так рябина гореть…

Обхватила рукой бордовую гроздь. Не сводя глаз с Ночи, сжала кулак. Липкая ягодная кровь брызнула сквозь пальцы.

– Зачем ты так?

– Жалко? – спросила Ярина. – И мне жалко. А как думаешь, жалко будет Обыде, когда пойдёт меня убивать? А мне? Мне будет её жалко? Я ведь, руки опустив, не встану.

Ночь молчал. Лес молчал. А Ярина засмеялась:

– Ну что ты, Тём-атае. Сколько раз думали, что это конец. А всё не конец был. И в этот раз что-нибудь да будет дальше. А ты скачи-ка своей дорогой, смотри, рассвет уже занимается… Короткие нынче ночки.

Ночь качнул головой, подошёл вплотную. Пахнуло холодом, свежим, росным, совсем как от папоротника в цвету.

– Хватит притворяться, Ярина, – попросил тихонько. – Вижу ведь, что боишься. – Тронул её испачканную рябиновым соком ладонь – будто за обнажённое лезвие взялся. Но не отпустил, сжал крепче: – Вижу, что маешься…

Ярина сощурилась, и Ночь отскочил, ослеплённый яростным светом. Она и сама опустила глаза – до того полыхнула вспышка. Глядя в чёрную землю, чуть слышно произнесла:

– Два вопроса, Ночь. Два вопроса. Если уж ты такой зоркий, такой догадливый, всё видишь, всё понимаешь… Скажи, почему я́ должна отступить, почему не Обыда?

Обречённо замолчала, сделала шаг в темень. Но когда снова заговорила – волосы расплескались по плечам, будто по некошеному лугу пошёл большой ветер, глаза сверкнули, как ножи над полем в самую бестуманную ночь:

– Второе… С чего это ты взял, Тём-атае, что победа останется не за мной?

* * *

В тот же миг Сирин уронила перламутровую слезу. Слеза обернулась стеклянной горошиной, ударилась о землю и разлетелась тысячью осколков у ужиного хвоста. Мгновенье стояла в воздухе цветная солнечная пыль. Сирин дёрнула головой, на которой проступили два пятнышка, пыль исчезла, и чёрным глазом глянула змея на мир.

Стихло всё.

Глава 26. Ярочка моя, Яра

Поздним утром сама не своя вернулась к избе Ярина. Долго стояла у порога, собиралась со словами, с мыслями. Сколько лет учения осталось позади; сколько лет в Лесу. Знала, как остановить осень, как высеребрить небо, как запереть кровь, как злобу загустить и душу вывернуть наизнанку. Как посмотреть в глаза Обыде – не знала.

Может, всё враньё? Может, День и Ночь подшутить решили? Может, это испытание такое? Сто путей было, как обойти правду, и в каждый Ярина могла поверить, как верила в черты, в луну, в травы. Разум могла убедить, что всё наяву, всё правильно. Но сердце, сердце… «Сердце ягу никогда не подводит».

Отошла до поры до времени злоба, отошёл страх. Всё затопили тоска и боль.

Сжалось внутри, подкатила к горлу горечь, и на глаза выступили слёзы – горячие, детские – от обиды, от неминуемой беды. Ярина прислонилась лбом к двери, к тёплому дереву. В набухших досках цвели мелкие василистники, привычно влажно пахло у крыльца тиной, дёгтем, мочёным яблоком из кадушки. Запах покоя, запах дома – родной, давний, столько Ярина его помнила, сколько помнила себя. На косяке зарубки по её росту – Кощей каждый год отмечал. Вот тут совсем маленькая, едва восьмая весна сравнялась. Тут, выше, – с громадную щуку ростом, от хвоста до носа. Щуку эту Вумурт выловил в зарослях на Журавлином озере: пугала, кусала русалок за бока. «Ух, здоровая! Закопти-ка, Обыдушка, поделом. Ух, попируем!»

Ещё выше зарубка – с молодую берёзку, которую Марийка посадила на дворе. А ещё выше – с Вумуртом сравнялась ростом. «Теперь сама сможешь его от огурцов отваживать!» – хмыкнула тогда Обыда.

Ярина закрыла глаза, чувствуя, как заложило от слёз нос, как дышится тяжело, часто. Давило на плечи, на спину, пригибало к земле – совсем как в первые годы житья в Лесу.

Капля скатилась к кончику носа и упала на половик у двери. Половик этот раньше Ярины появился; правда, пока она маленькая была, угадывались на круглом плетении цветы и солнце. А теперь один серый туман да втоптанная пыль.

Яркие морозники подняли головы по сторонам крыльца, вспыхнули звёздами. Ярина упёрлась рукой в дверь, вдохнула, подумала – кажется, проще чернодверь открыть, чем эту дверцу сейчас, – и толкнула, вошла, глянула исподлобья на Обыду, стоявшую посреди избы.

– Яринка?.. – растерянно отозвалась та.

Горло расцарапало, в рот словно насыпало костяной муки. Всюду запахло гарью. Ярина замотала головой, кашляя. Качнулась вперёд, вытянула руку навстречу и схватилась за лицо: носом пошла кровь. Обыда бросилась к ней, на ходу выхватывая из рукава платок и ледяной осколок.

– Где опять с Ночью шастала, глазастая? Где лицо разбила? Неужто Тём-атае обидел? Уж я ему задам, Ночке-то Тёмной…

– Всё хорошо, – приглушённо выговорила Ярина, прижимая к носу платок. – Это я… руту собирала. С землёй поспорила.

А сама прижалась к стене; в ладони, под кожей, само собой закололо, заплясало пламя. Если что – тотчас сорвётся…

– А пахнет-то от тебя Ночью. И с Днём, я смотрю, покататься успела. Поди, на Дальние поляны ездили, и ступу, поди, опять пыталась уговорить? Ох, бедовая голова твоя, глазастая! Где тебя ветер лесной носит! Посмотри, в волосах-то опять птичьи гнёзда…

Обыда приложила лёд к переносице, случайно тронула Яринину щёку ладонью. Ярина вздрогнула, едва не отпрянула. Почувствовала, как горит лицо, как дрожат руки. Ложь разлилась в воздухе и щипала глаза, будто крепкий дым. Многословность Обыды, заполошная заботливость разрушали все те сто дорог вкруг правды, что выстроила Ярина. Горько и больно сердце рвалось на мелкие ломти – от утаек, от громадной тайны, что столько лет хранила Обыда, от страшного будущего, что обещало яблочко…

– Давай-ка приляг. Ноги совсем не держат. Давай-давай, сейчас велю Корке, чтоб ягодок твоих любимых принёс. И согреться надо. Белая вся, как известь!

– А ты… – сдерживая слёзы, пробормотала Ярина. Хотела сказать: «А ты что сейчас чувствуешь, Обыда? Что думаешь, что будем делать?» Но вышло только: – А ты… сама бледная, как см… как смаженка вчерашняя…

Яга лишь рукой махнула. Неужто не боится? Неужто нисколько ей не страшно, не больно, не жалко всего, что было?..

– Поболтай мне, – цыкнула, набрасывая Ярине на плечи тяжёлое одеяло.

Ярина рухнула на лавку, прислонилась к брёвнам, не чувствуя ни рук, ни ног, один только туман в голове. Нельзя, нельзя в сон уплыть… Вдруг это яга навеяла? Вдруг ждёт, пока она уснёт, – а там…

Ярина зажмурилась, прижала кулаки к вискам: не может, не может быть; сколько вместе прожили, сколько всего позади – и хорошего, и дурного, – неужели теперь спиной бояться повернуться к самой близкой, к той, кому все секреты доверяла, все страхи?.. Сквозь муть, пересилив себя, уставилась на Обыду, силясь достучаться, докричаться не голосом, так хоть в мыслях.

Что с тобой? Зачем ты такая говорливая, ненастоящая? Скажи про яблоко. Скажи, вместе придумаем, как быть!

Наткнулась на горячее, твёрдое, как на печную заслонку. Искры посыпались из глаз – с такой силой оттолкнули. Обыда рявкнула:

– А ну перестань ко мне в голову лезть! Всё со мной ладно, егоза!

– Вижу же, что нет, – прошептала Ярина. – Всё внутри горит. Из угла в угол мечешься…

Ну скажи, скажи про яблоко! Я бы сама первая сказала, да боюсь: заикнусь об этом – а ты набросишься! Ты мудрей, ты старше, ты всё на свете знаешь, Обыда! Скажи! Придумай, как быть!

– Отстань, егоза! Ишь набегалась, сердце-то выпрыгнет сейчас – а всё туда же, в чужую голову лезть! Ещё раз пристанешь – уведу на Маковое поле!

* * *

– Ещё раз пристанешь – уведу на Маковое поле!

Сказала так – и самой смешно стало, смешно и горько. Куда такую девку на поле уведёшь? Выросла, выучилась – попробуй сладь.

– Правда, Обыда, – тихонько повторила Ярина. Испуганная, как мышка, а, смотри ж ты, в норку не забивается. – Скажи…

Что тебе сказать, глазастая? Что яблоко созрело? Что такая тяжесть упала на избу, на весь Лес на моих плечах, что согнуло меня в три погибели, скорёжило, скребёт по нутру?

– Сердце прихватило. А ты растравливаешь. Ложись, отдыхай после гулянок своих. У меня ещё дел немерено.

– Давай помогу…

И глядит ведь такими глазами, сил нет! Не поможешь тут. Никто нам с тобой не поможет, и мы с тобой тут друг дружке не помощницы. Ведь думала уж век свой спокойно довековать, ведь надеялась, что уйду легко, последнее тебе отдам – и уйду чёрной тропой в Ягово Безвременье.

– Я смогу, Обыда!

Сможешь, Яра-Ярина, сможешь, знаю, верю, сама выучила. И если бы не яблоко, радовалась бы, доживая, глядя на тебя да улыбаясь. Горько бы радовалась – кому помирать хочется? А всё-таки… Но теперь кроме чёрной тропы развернулась передо мной золотая, в Шудэ-гуртын, в вечную весну, в покой и ласку, в бесконечное лето. И не нужно будет уходить оттуда, и вся жизнь развернётся заново до самого начала, до самых светлых дней.

– Рассказал тебе об этом Ночь? – спросила Обыда и вздрогнула.

И Ярина вздрогнула. Моргнула. Алый дымок заклубился у пальцев. Вот ведь – не пойми где скакала, не пойми где летала да ползала, в избу добралась пустая, наплакавшаяся, а силу собрать сумела.

– О чём?

О том, что яге, той, что съест яблочко, оно не только новую жизнь даст, но и силу уйти в Шудэ-гуртын, остановить время в Лесу на целый век. Целый век отдохнуть – весь до донышка, счастливо, ясно до последнего мига. Самой сплести полотно заново. И никто вмешаться не сможет, и жизнь покатится верная, такая, как хочется, с теми, кого любишь, без обид, без горя, задом наперёд до самой первой зорьки. А там снова в избу на границе, и с новыми силами Лес хранить, преемницу искать… Почитай, на две жизни отсрочить Ягово Безвременье яблочко может.

Только, если съесть его, пока ты, глазастая, жива, – Равновесие покачнётся, потому что слишком много у нас силы на двоих станет. Даже если уйду я потом в Шудэ-гуртын…

– О том, что не пристало яге скакать где попало, что ветер в голове плохим заканчивается!

Знаю, Яра, нет у тебя в голове ветра, давно нет. Но ведь не доучилась ещё. Сколько ещё всего не знаешь! Ни про то, как к Инмару обратиться, ни про то, как в Хтони душу чужую отыскать… Как я на тебя Лес оставлю? И до сих пор ведь добренькая какая, ласковая, не отличишь, когда вмешаться, когда посторониться… Случится что, а ты, глазастая, и не углядишь…

– Обыда, – тихо сказала Ярина, приподнимаясь на локте. – Обыда… У тебя ведь никогда от меня тайн не было. Правда?

Знает. Огнём обожгло внутри, тряхнуло яростной крупной дрожью, опустились руки.

Знает. Но такими глазами ясными глядит, такими спокойными, бесстрашными и глубокими… Может, не знает всё-таки? Может, так спросила, к слову пришлось?

Обыда осторожно толкнулась в мысли – а там всё то же, что на поверхности: изба, горница, тонкая золотая нитка от лучины. По этой-то нитке потянулась дальше, глубже… и упёрлась в бескрайний лёд, жгучий и гладкий. И изба, и горница только отражались, а наяву сплошная пустошь была, ложилась метель, вилась, выла, и так зябко стало, так пусто, что в уши пошёл комариный звон, и Обыда вырвалась из белого пустого царства, как из-под воды, вдохнула шумно и жадно, будто вынырнула. Ярина по-прежнему глядела ясно, спокойно. Не шелохнулась, ни слова не произнесла.

Не было тайн, да появились. Не моя это вина, глазастая. Не я виновата, что нам с тобой выпал век, когда яблоко созрело! Ни одна яга такого ни себе, ни ученице не пожелает. Каждое волшебное яблочко – кровавый бой, ни разу ещё никак по-другому не было!

И раз не спрашиваешь напрямую, значит, и я говорить не стану. Значит, не знаешь ещё всего. А может, и ничего не знаешь, может, зря я, старая, переполошилась.

Не знаю, что делать, глазастая, не знаю, Яра-Ярина! Пока не грянул гром, есть время подумать. Вот и будем думать. Вот и будем жить с тобой как прежде, пока не придёт самый край…

Не знаю, что делать, глазастая! Не знаю!

* * *

Ярина свернулась на печке, остро вслушиваясь в шорохи по избе, по всему Лесу. Вот сидит, замерев, Обыда. Вот мягко стучат чёрные копыта. Вот шумит черёмуха. Вот пенится, шелестя, отцветающая сирень. Вот стелет дождь. Вот Обыда уже бродит по горнице, поливает яблони… Ничего не сказала. Промолчала. Мысли тронула – да так осторожно, что Ярина и не догадалась бы, если бы не прислушивалась, не приглядывалась, не держала ухо востро, будто струна натянутая…

А как холодно и в груди, и в избе… Неужели от неё, от её страха этот холод идёт? Даже на брёвна просочился – яблони скрутили молодые листья чёрными кружевами.

Яблони… Кружевами…

Ярина дёрнулась, словно молния прошила. Вот зачем Обыде яблоки! Вот почему так бережно их хранит, вот зачем растит прямо в избушке! Хочет сама вырастить то, особое, или, может, другие яблоки знак подают, когда, в какой год полыхнёт в роще белая вспышка?

Мысли закрутились, и вдруг как рукой всё сняло. Потянуло в сон тугой мягкой тяжестью. Ярина встрепенулась было… но сил не осталось сопротивляться. Закрыла глаза и скользнула в него с готовностью, с благодарностью: в пустоту, в безвременье. Сквозь дрёму почувствовала, как Обыда взяла её за ладонь, шепнула что-то. Сквозь веки обожгло слабым сиянием: с руки Обыды вспорхнула бабочка, коснулась Ярининой щеки.

Обыда шепнула:

– Спи… Да спи сладко.

Закашлялась. Совсем тихо добавила:

– Лес и царевны с тобой, глазастая.

* * *

Долго сидела Обыда за столом, глядя на Яру. Та, когда спала, даже лицом светлей становилась. Прядь у виска отливала золотом, брови смягчались, тени от ресниц лежали, подрагивая. Совсем девочка во сне. Что с такой делать?

Твёрдой рукой Обыда налила мяты; поглядела в тёмную глубь, в глаза смерти. Съест яблоко – Яринке не жить. Не съест – сама умрёт; пришёл, пришёл срок, на пороге топчется, стучит в окно. А Яринка-то с яблоком станет ещё даровитей, ещё краше. Лес поднимет. Или раскурочит к Шайтановой матери, бедовая голова! Не готова ещё! Не готова!

Не готова…

Слеза скатилась с длинного носа и капнула в чашку. Зарябил отвар. Самой так же зыбко, так же муторно стало Обыде от того, что цепляется за соломинку. Кереметовы это тропинки, скользкие, тёмные, поперёк совести! Неужто так быстро на них ступила, стоило только смертной сенью повеять? Ведь как Яринкой гордилась… А теперь, выходит, признать готова, что не выучила ничему, что ни за что ученица Лес не удержит, – лишь бы перед порогом помедлить…

Обыда поглядела в окно, на опушку, на ходившие под ветром вершины, на летевшие тучи. На тонкий месяц, заплутавший в рябине. На увядшие маки у крыльца, на тропинку, по которой Утро, да День, да Ночь скакали во веки веков. Втянула запахи – хлеба и леса, ночной травы, жжёной глины. Вслушалась в ночной звон, в скрип, в далёкую песню. В саму себя. Вспомнила, почуяла, как резво бежит кровь, как остро глядят глаза, несмотря на годы, как горячи и руки, и сердце.

Как хочется вскочить, дать работу верным ногам, в озеро войти по колено. В ступе с гиканьем, с громом пролететь над воршудами! Ликуя, распахнуть чёрную дверь, ворваться в самую ночь Хтони, в заветные поляны с пепельными ягодами, с призрачными птицами… Спуститься вниз по Калмыши, к самому устью, змей созвать, и лис, и осенние листья. Мчаться по туману выше, выше, над рекой, над небом! В тень-березняк, в переверни-ельник, за само Изрубье! Сколько веков прожила в Лесу, а за последнюю грань ни разу не заглянула, за крайнюю черту всё хотелось, да боялась. А теперь-то нечего уж терять, и если съесть яблочко, если заново можно будет прожить жизнь – чего уж бояться? Все страхи позади останутся, все в этой жизни запрутся и растворятся.

И на луг можно будет вновь побежать по самой росе в белом платье, распустив косы, – молодой, крепкой, такой, что через плетень запросто перемахнёт, в Светлом роднике умоется, не дрогнув, и из Тёмного колодца выпьет, не закашлявшись. И пальцы снова станут цепкие, чуткие, можно будет натянуть по месяцу струны, сыграть «Тон Ярато́н»[95], так любимую Звоном Вечерним. Как давно она не играла её… Как давно не слышала.

Сердце зажало, заскребло грустью. И тут же окатило ликующим светом: могу! Смогу! Всё это смогу, надо только яблочко…

Яблочко…

Ярина. Яра.

Сама сыграю, сама побегу, полечу, запою, но Яринина нить оборвётся.

Но босые пятки пружинят по мху. Венок со свечой плывёт к Звону Вечернему в ладони. Звёзды жгут пальцы. По воде стелется шёпот русалок. Лодка уходит в огненное озеро, и тепло до сердца, и ясно до белизны, и восторг рвётся до крика. А в глазах отражается весь Лес, и в сердце весь Лес, и тра́вы, и снега́, и волны, и ягоды, и ни морщин, ни немощи, ни страха, ни выбора…

Но Ярина, Яра!

Но как не хочется умирать!..

* * *

Под утро Обыда сняла со старого зеркала каразею – бурые мушки, трещины по стеклу. Спящая Яра отразилась тёмной царевной: корона из кос, соболиные брови, и словно не дышит, словно лежит неживая. А сама Обыда – иссохшая, чёрная, одной ногой в смерти.

Убить бы Ярину во сне – и легко, и тихо, будто уснула. Да разве заслужила она такое? Мелькнули в памяти перепуганный зайчишка на кладбище, топкие тропы Хтони, где ни разу не ослушалась, вперёд не убежала; и как ватрушки пекли, и как на закате ягоды собирали на Малахитовом лугу, вспомнилось. И как суп ей из птенца сварила Яринка, как испугалась за неё, когда хворала Обыда…

Яринка. Яринка. Ярочка моя, Яра.

Глава 27. Господа ночи

– Почему ты на печи не спишь?

– Трудно мне забираться, глазастая. Ну-ка, не егози.

Обыда провела гребнем по Ярининым волосам, плавным взмахом разделила пряди надвое, принялась плести косы. Сначала Ярина сидела смирно, но уж слишком скучно было ждать, пока доплетут. Чуть обернулась и предложила:

– А ты на ступе на печь взлетай.

– Ещё не хватало ступу по таким пустякам гонять, – проворчала Обыда. – Не вертись! Хочешь, чтоб я тебе на ухе косу заплела?

Ярина захихикала, еле дождалась, пока Обыда с косами закончит, вскочила и белкой взобралась на печь. Спросила, завернувшись в одеяло – Обыда скроила его так, чтоб было теплее шкуры, легче пёрышка:

– Почему тебе трудно?

– Стара уже.

Ярина прищурилась, вгляделась. Чёрные с серебром волосы, худое лицо, высокая статная фигура, ничуть не сутулая – совсем не как у старух в воршудах и в видениях.

– Неправда.

Обыда глянула строго, сжала губы и вдруг усмехнулась, подмигнула:

– Может, и неправда, глазастая. Но на печку-то мне влезть хоть так, хоть эдак тяжело. Попало мне однажды ледяным ножиком в бок, под самое сердце. С тех пор и болит там. Не хочу лишний раз тревожить.

Ярина примолкла. Всмотрелась в платье Обыды, нахмурилась.

– Что? Разглядеть пытаешься? Не разглядишь. Снаружи давно рана зажила.

– Внутри болит? – тихо спросила Ярина.

– Внутри, глазастая.

С тех пор Ярина стала приглядываться к наставнице. Не раз заметила, как та морщится, нагибаясь у колодца, как коротко выдыхает, когда наклоняется, чтоб надеть чёботы или поднять люк в подполье.

– Корка, – шепнула Ярина домовому, дождавшись, пока Обыда уйдёт по яговым своим делам. – Корка, если она подходит к люку, ты сам открывай. Чтоб ей не наклоняться.

Коркамурт заскрипел, заворчал. Ярина протянула ему масло (немножко!) на подсоленной горбушке, погладила по лохматой голове. Домовой заурчал, цапнул угощение и спрятался.

…Кроме раны под сердцем не скрылась от зоркого взгляда Ярины левая рука, которая поднималась плохо, как ни старалась Обыда. Не скрылась бессонница, мучившая её по пол-луны кряду, не поддававшаяся никаким зельям, кончавшаяся тремя ночами крепкого сна – такого, что Ярина могла бы запросто влезть на крышу, сунуть нос в котёл в тёмной комнате, а то и подёргать ручку чёрной двери – Обыда бы не проснулась.

Чернодверь Ярина таки тронула однажды. Та не поддалась, словно была крепче стен. А вот ладонь примёрзла к дереву, вмиг ставшему ледяным, ощетинившемуся ломкими серебристыми иглами. Ярина упёрлась свободной рукой в стену, попробовала оторвать ладонь от досок – не вышло. Упёрлась в дверь ногами, попробовала ещё раз, налегла изо всех сил – опять ничего. В третий раз дёрнулась так отчаянно, что по всей избе прошла дрожь и из подпола высунулся Коркамурт.

– Помоги! – сквозь зубы взмолилась Ярина.

Корка, на удивление, не стал ни ругать, ни торговаться: может, помнил то утро с горшком масла, а может, пожалел бестолковую. Примостился сзади, обхватил Ярину за пояс и с силой, какой она не ожидала от сухонького старичка, потянул от двери. Ярина закричала от боли и холода: теперь уже от всей створки веяло льдом, а от ладони кто-то словно громадным ножом отрезал кожу.

Корка потянул ещё раз. Ярина завизжала высоко-высоко, как поросята в Сундуре. Обыда выдохнула во сне, перевернулась на другой бок, скорбно подложив под щёку ладони. Корка дёрнул снова, Ярина вскрикнула, и крупная слеза шлёпнулась прямо на руку, просочилась меж пальцев и, шипя, растаяла на чёрном дереве. Ярина удивлённо выдохнула, тряхнула головой, уронив ещё слезинку, за ней вторую, третью… Горячие слёзы таяли, плавя ледяное колдовство, и дверь отпускала – нехотя, медленно, но всё же.

Ладонь наконец отлипла от досок. Ярина кулём осела на пол. Поднесла руку к лицу и едва не закричала снова: кожу ободрали по кровавому и живому, выкрасили чёрным, словно окунула руку сначала в алую краску, потом в сажу. Сжав зубы, Ярина сунула ладонь в корыто с водой, поболтала, немея от боли, вытащила и подула, бормоча кое-как, мешая, путая слышанные от Обыды слова заговора. Корка сбегал к Мунчомурту, притащил распаренный дубовый лист. Приложили к ладони, примотали обрывком подола. Ярина, скуля, убралась в уголок – не было сил взобраться на печку; ох, как понимала она теперь Обыду! – и затаилась в ожидании утра. А утром…

Утром Обыда сразу поняла, что к чему. Ни слова не сказала, пока заговаривала, обрабатывала, перематывала как следует. Ни слова не сказала, пока накрывали на стол, пили чай. Ни слова не сказала за весь день. Лишь к ночи, когда понурая Ярина с грехом пополам залезла на печку, подошла и спросила:

– Теперь-то, наверно, без надобности повторять: чёрную дверь не толкай?

– Без надобности, – всхлипнула Ярина.

– Вот и славно. Рану я заговорила от грязи, от хвори. А от боли заговаривать не стану. Крепче запомнишь, что нельзя за чернодверь ходить, пока не яга! Да и после нельзя без крайней нужды.

Ярина кивнула. Обыда, вздохнув, поправила одеяло, пригасила свечу, вернулась к своей книге.

Боль поутихла на третий день, через неделю и вовсе прошла. Но после ладонь не раз ныла: к дождю ли, к страху, ко мгле. Порой так разбаливалась, что только водой из Светлого родника Ярина и спасалась.

…Вот и теперь болела ладонь, как на непогоду. Но у неё, Ярины, – лишь ладонь. А у Обыды левая рука скверно поднималась, в боку под сердцем старую рану бередило, и бессонница, будто выжидала, навалилась, путая мысли. Ярина давно знала об Обыдовых недугах, давно видела. Но никогда не смотрела на них как на места, куда уколоть можно. Куда ударить верней будет.

Вздрогнула. Испугалась сама себя. Перевела взгляд на тихую яблоню, вплётшую ветви в брёвна. И вспомнила, зачем это.

А может, ничего не будет? Может, всё и пойдёт, как думалось? Может, они и впредь будут, как были: Ярина – учиться, Обыда – тайны лесные раскрывать, ведь столько их впереди ещё… Может, Обыда сама ей расскажет про яблоко, когда время придёт, когда оно созреет? Вдвоём-то придумают, как быть!

Ярина отёрла глаза, ладонью вытерла щёки. Села. Стукнулась макушкой о потолок и только тут поняла, как мала стала изба, как велика стала она сама. Нет. Даже без яблока конец придёт, сколько клубочку ни виться. Рано или поздно она станет ягой. Рано или поздно Обыда… уйдёт. Или… Или ещё надолго останется в Лесу, на целую жизнь. А ей, Ярине, конец.

Она со злостью провела кулаком по лицу. Да почему же так. Да к чему это яблоко проклятое! Почему теперь либо сама ляжет пеплом в Обыдовой печке, либо придётся силой пойти на ту, которая дала силу? Почему нельзя спросить, решить, придумать, что делать? Может, Обыда всё же сама расскажет? Может, не станет таить, какая страшная тварь зреет на корявой ветке, наливается соком под румяной кожей? Может, всё ещё обернётся светлой стороной, отсрочит вечность?

Ярина закрыла лицо ладонями, пытаясь унять слёзы. Плачь не плачь, а дни идут, и Обыда ходит как ни в чём не бывало, только поглядывает искоса, присматривается, отмалчивается, отвечает невпопад. Вешает на ночь у своей постели незаметную, как паутинка, пелену защиты. Если бы не лунный свет, ни за что бы не разглядеть блестящих нитей…

* * *

Дни шли за днями, а Ярина ходила как ни в чём не бывало, только поглядывала искоса, присматривалась, говорлива стала больше обычного, заваливала вопросами, и не было мгновения, чтобы отлучилась, отошла, отвернулась…

Обыда прислушивалась к себе; мучительно ждала – а чего ждала, и сама не знала. Горячим обручем сковало голову, и если боль в висках отпускала после трав и отваров, то обруч на сердце только туже, туже смыкался с каждым днём.

Хоть бы сама рассказала. Хоть бы сказала, сняла тяжесть с сердца.

* * *

Яблоко завязывалось, наливалось силой, светило ночами на всю рощу.

В одну из таких ночей Тём-атае постучал в окно.

– Прокатимся, будущая яга?

Ярина глянула на дремлющую Обыду.

– Прокатимся, Ночь Тёмная. Только дай сперва клятву, что не по её наущению меня зовёшь.

– Даю, будущая яга.

Ярина кольнула ладонь до крови, тронула постель, шепнула заговор. Спрыгнула на пол, оставив под одеялом свою тень – точь-в-точь, не отличишь. Крадучись, выбралась на крыльцо. Махнула Ночи и вскочила на коня.

– Керемет тебя зовёт, будущая яга. Иди. Иди к нему, пока как друга зовёт. Не жди, пока сам к тебе явится.

– А он и являлся уже, – криво улыбнулась Ярина, пришпоривая коня. – Каждую ночь является. Всё уговаривает, ластится, да не пробьётся никак.

– Потому и меня послал. Не хочет всей своей силой в Лес входить. Но с тобой поговорить алчет.

– Что ж… И у меня найдётся, что у него спросить, – мрачно отозвалась Ярина, а у самой и страх поднялся, и надежда: вдруг что подскажет владыка Хтони – голов-то сколько! Надумал, небось, как ещё можно задачку эту решить кровавую, яблочную. Недоброе подскажет, нечестное – никому эта птица тёмная добра не желает! Но мало ли на какую мысль натолкнёт…

Подумала так – и сама на себя разозлилась; нашла у кого совета искать! Нашла на кого надеяться!

Вцепилась в чёрную гриву и процедила:

– Давно мы не виделись. Пора, видно.

* * *

Шуршал по сирени дождь.

– Так кому же ты служишь, Ночь? – задумчиво спросила Ярина, вглядываясь в пролетающие внизу поля Хтони.

В разрывах туч мелькали молнии, но на той высоте, на которой летел вороной конь, не было слышно ни свиста, ни грохота, ни раскатов – только ровный гул, будто пламя трещало. Плотные облака пеленали небо и землю. Хтонь гуще ложилась под копыта. Верхушки Леса, маковки церквей, кроны и крыши скрылись за чёрным гребнем с закатной каймой.

Пошли на спуск; дождь, разыгравшись, хлестнул особенно яростно. Ярину окатило, досталось и Ночи. Убрав с лица налипшие волосы, она обернулась на всадника. Мокрый блестящий плащ, чёрные брови, пылающие глаза.

– Кому же ты служишь, Ночь? – повторила она, раздвигая дождливый полог. – Яге? Хтони? Инмару? Или Керемету?

– Я служу тёмному времени. Кто в этом времени правит – тот мой господин.

– Что хочет от меня Керемет?

– Скоро сама узнаешь, будущая яга. Лишнее слово затемняет суть, только чёрная ночь ясна.

Надсадно стучало сердце. Неужели боишься, спросила сама себя Ярина. Сама себе ответила: боюсь. А потом без спросу, невесть зачем встала перед глазами Обыда, спящая до рассвета беспробудным сном, – седая и сухонькая. Сквозь веки не просвечивает огонь очей, через ватное одеяло не увидеть молний, потрескивающих на ногте.

Ярина съёжилась. Ночь тронул её за плечо – цепко, жгуче:

– Пора. Я спущусь сколько могу низко… А там, коли Керемет уйти велит, – уйду.

Впереди, в черноте, засверкал рыжий огонь. Тяжело захлопали крылья, с блестящих перьев покатился град. Щёлкнул клюв, и лучи скупой луны заплясали на черепах. Ярина почувствовала, как внутри развернула кольца змея, подняла голову навстречу страшной птице. Как ослабели руки, и ноги потеряли опору. Растаяла на плече ладонь Тём-атае.

Ветер донёс сквозь дыхание Керемета:

– Я с тобой, будущая яга. Ничего не бойся.

Краткий полёт – и вот уже пятки ударились о сгустившийся воздух. На миг в памяти мелькнули волны травы, блеснула, падая в них, игла, увлекла за собой пяльцы.

– Силой ищи, не руками! Чувствуй! Рамку чувствуй, полотно! Дубовую кору почувствуй. Хлопковое поле!

Стебли гнулись от ветра, ласковый вьюнок обвивал запястье. В пальцах потеплело, закололо, но только на миг. Виде́ние рассеялось.

Она не в детстве. Она не в Лесу. Она в Хтони, она на пороге того, чтоб стать ягой.

– Здравствуй, старая знакомка, – прошипел Керемет. – Так ко мне и не заглянула с тех пор? А ведь звал…

– Что тебе надо? – резко спросила Ярина.

Выпрямилась, глотком загнала страх внутрь, глянула в рыжие пустые глазницы и вскинула руку. Керемет покачнулся на громадной ветви. Один из черепов – тот, в который угодила огненная стрела с Ярининых пальцев, – рухнул в реку. Перья вокруг затеплились, пошли чёрной каймой, осы́пались хлопьями пепла.

– Что тебе надо? Зачем ягу позвал из Леса? Отвечай!

Грохот раскатился по Хтони. Полноводная Калмыш подхватила треск, словно рвали громадное полотно. Заложило уши. Лес застыл. Ярина улыбнулась и засмеялась тоже, вторя хохоту Керемета, от которого содрогнулась Хтонь.

Керемет поднял ладонь. Черепа умолкли. Огненные глазницы уставились на Ярину.

– Ты ведь поняла уже, что придётся тебе погубить Обыду. Ту, которая тебя вырастила. Ту, которая дала силу. Ту, что тебя любит…

Затих хохот, но гремело ещё вдали эхо – будто камнепад.

– Одна она тебя любит во всём Лесу, на Дальних полянах и Ближних. Одна.

Негромко говорил Керемет – а дрожали ели, острым дождём сыпалась хвоя.

– Что, ты про День Красный подумала? Ласковый да весёлый, в глаза глядит, будто пёс. Преданный, добрый, скачет на алой лошадке по небосводу – и всё на том! Слуга он яги и Инмара. Не будет приветлив с ягою да с ученицей её – быстро Инмар его рассеет, другого на его место поставит!

Опять заухали Кереметовы черепа, загремели кости. Перья потекли смолой, смола хлынула в озеро, вода вышла из берегов, хлестнула по ногам ледяной плетью.

– Что, ты про Ночь подумала? Ночь тому служит, кто во тьме хозяин. Ночь хитёр, изворотлив, а внутри одна тьма, да такая, что ты заглянуть хоть и можешь, а боишься…

Ярина стояла ни жива ни мертва, глядела в рыжие глазницы, а у самой перед глазами пролетала вся жизнь в Лесу, разворачивалась красной лентой, какие Обыда ей в косы вплетала на Инвожо…

– Что, ты про тварей Лесных подумала, про водяных, домовых да русалочек? Все они с тобою, пока ты с ними добра. А добра ты только потому, что не чувствуешь себя ещё ягой, не веришь, что одна в ответе за Лес. Как почувствуешь – сразу поймёшь, что суровой, жестокой куда чаще придётся быть, чем светлой да добренькой. Власть, милая, на страхе держится. А где страх, там ни дружбе, ни любви нет места…

Ни дружбе, ни любви… Да как так? Почему он врёт? Ведь то и дело в избу к Обыде Лесные наведываются. И на шестнадцатую весну как дружно, как славно было! И если кому какое зелье, какая помощь понадобится, Обыда всегда… всегда…

Всегда ли?

Вспомнилось, как День на Обыду глядит, пока она сама не видит, – в глаза улыбается, а за глаза злобу таит за Туливить. Вспомнилось, как Кощей с Обыдой говорит – уважительно, степенно, но ведь слова поперёк никогда не осмеливался сказать… Вспомнилось, как Утро Ясное коня отворачивает, когда чует впереди на тропе ягу. Как Лудмурт замирает, тише воды ниже травы становится, стоит ей показаться…

– Одна Обыда тебя любит, – шептал Керемет, а вода поднималась всё выше, до щиколок дошла, до коленей, ледяная, мёртвая. – Одна она. Потому что знает, что тебе предстоит, потому что сама была на твоём месте… А тебе её убить придётся. Верно говорю, глазастая?

Ярина глубоко вдохнула, гася внутри Пламя. На сердце будто чемерицей капнули, принялись по нему травить кислотой. А сердце – не дерево, не камень…

– Страшно тебе? Больно тебе? Страшно. Больно. Ведь ты человек всё же. А мне не страшно, не больно… – Шёпот ласкал, обвивал чёрным льном. – Мне ли угрызениями мучиться? Мне ли бояться хозяйку Леса? Мне ли бояться? Мне, Ярина, ничего не страшно. И я могу в твоей беде, в твоём горе и выборе помочь…

Сладко баюкал голос Керемета, обращался в шорох, поднимал, опускал, будто волны. Закрывались глаза, обволакивало тёмным облаком сердце.

– Хочешь, помогу тебе, Ярина? Хочешь, погублю её? В её сне явлюсь в Лес, в её сне оборву нитку. Она и не почувствует – словно пёрышком по щеке. Всё позади останется в мгновенье ока. Ты только разреши… Разреши… Твоё слово – и я попаду в Лес…

– Как… моё слово? – разлепила губы Ярина. – Разве достаточно? Разве я яга?

– Достаточно, ты ведь уже почти яга… Обыда ритуал почти завершила. Последняя часть осталась. Третья. Разве не сказывала она тебе, что это за часть?

– Нет, – простонала Ярина, сжимая голову.

Тяжело дышать. Горячо. Горько… Всё в дыму.

– Разреши мне, Ярина… Ты ведь уже почти яга, совсем немного осталось… Миг, когда будущая яга настоящей становится, – смерть, смерть прежней… Какое тебе дело, Ярина, сама ли Обыда умрёт или я убью? А откажешься – тебе с ней биться придётся. С той, что тебя вырастила, с той, кого любишь. Любишь, любишь, нечего отнекиваться на чёрном пороге… А без боя она не сдастся… А ты ведь и проиграть можешь, глазастая…

– А-а-а-а… А-а-а-а! – Вырвалось из горла, из самого́ раскалённого нутра, и ступа, никогда не признававшая, в мгновенье явилась на зов. Ярина взвилась в небо, разорвала тучи, крикнула изо всех сил: – Нет! Нет!

И полетела домой, над соснами, над гнилыми тропами, над Золотым садом, над онемевшей Хтонью. И только смех Керемета, вспарывая небо и землю, звенел следом до самой грани.

* * *

Сон был тяжёлый, муторный. Ко́рзилось[96], будто Обыда достала лесенку, прислонила к печи, полезла на верхние полки. Принялась перебирать склянки – пыльные, глухие. Вытащила глиняные чашки, выставила на стол, начала протирать. От чашек запахло хвоей, крушиной. Ярина потянулась вперёд, силясь различить, что за чашечки – крохотные, знакомые…

Обыда вышла на крыльцо, выставила чашки на порог. Провела над ними рукой, и каждая зарябила густой хлебной водой, всплыли из глубины цветные ягоды. Ярина прижалась к окну, разглядывая чашки. Было. Было такое, было…

Река разлилась до самых окон. Одна за другой появлялись у крыльца тени, поднимались, облачались в плоть, в светлые платья, брали по чашке да отходили к реке.

Ярина перевела взгляд на тёмную гладь. Глубоко внизу, в иной реке, по ту сторону ила, плыла лодка. Покачиваясь, несла одну-единственную фигуру, а рядом плыли три цветка: мак, купальница да белая незабудка. Память треснула, словно лёд, и река хлынула в бреши, унося в далёкое детство, в сон за поленницей, в ладони Обыдовы на худых плечах.

Было такое, было! Видела уже Ярина, как поднимают древние девы чаши, как делают по глотку и застывают, глядя в реку. Только лодки не было на реке, вместо лодки горел костёр…

Поняла. Знаю! Знаю, что за старухи сидят по берегам!

Ликующе взвилась разгадка, и тотчас упал тяжёлый сумрак.

Поняла. Знаю. Знаю, что за старуха плывёт в лодке.

* * *

С первыми лучами села Обыда рядом с ученицей, провела по тёмной голове шершавой ладонью, цепляя волосы. Яра как от толчка проснулась.

– В Хтонь летала, глазастая? – треснутым голосом спросила Обыда. – Знаю, что летала. Погубить меня хотела? С Кереметом сговаривалась?

У Ярины глаза расширились. Брови поползли вверх, застыли удивлённо – совсем, совсем как у Марийки в день смерти…

Мгновенье смотрели глаза в глаза друг другу. Десять лет мелькнули в этом мгновении, а потом Ярина вскочила, невидимой силой отбросила Обыду, завернулась в покрывало, отражая её искры. Закричала:

– Нет! Должен быть другой выход!

– Нет выхода, глазастая, – задыхаясь, выкрикнула Обыда. – Отступись!

– Я всё знаю! Всё! Если уступлю, мне же и конец придёт! Почему ты не рассказала? Почему не рассказала? – с отчаянием выкрикнула Ярина.

– Что толку было рассказывать! – прохрипела яга. – Говори не говори, один конец! Ярина! Отступись, и тихо всё будет, словно уснёшь, ничего не заметишь!

Выжала из воздуха огненных шмелей, послала в Ярину. Водоворотом лиловым бросила. Пламенем. Яра уворачивалась, будто шутя, не нападала в полную силу, только защищалась, плакала, умоляла – а Обыда выдохлась, локти заломило. В голове гудело, ударяло чугунным молотом. Наконец нащупала брешь, почти достала, стараясь забыть, с кем сражается, против кого выпускает самую страшную силу… На ладони расцвёл огонь.

* * *

В миг, когда почти накрыла лиловая сеть, в избу ворвался День. Заслонил Ярину плащом, кипящей горячей пеленой затопил горницу. Обыда, мотая головой, словно лошадь в зимнем тумане, всё вокруг запалила пламенем. Затрещала, завыла изба, зазвенела посуда, вспыхнули сухие травы по стенам.

День подхватил Ярину, выскочил прочь, обернулся юсем и помчался к роще. Ярина, кашляя от дыма, дёрнула его за перо.

– Убедилась? А ведь ещё поддаться, поди, хотела?

– Куда ты летишь?

– К роще! Яблоко стеречь!

– Не к роще надо. Если дело в силе, в том, что её слишком много будет на нас двоих… День, летим к Кощею! Может быть, ещё можно… Страшная цена… Страшная цена, День!..

Мелькали кроны. В разрывах туч блестело умытое солнце, тепло разливалось над землёй, бежали всюду весенние мутные соки.

«Одна она тебя любит во всём Лесу, на Дальних полянах и Ближних. Одна».

Ярина зарылась лицом в лебединые перья, расчихалась до слёз – от ветра, от белого пуха.

«Власть, милая, на страхе держится. А где страх, там ни дружбе, ни любви нет места…»

Врал Керемет – или правду говорил? Если они, существа Лесные, Обыде не друзья – то и ей, Ярине, тоже. А значит… значит… не должно их быть жалко. Не должно!

Обыде ведь и самой её собственная жизнь дороже. Она ведь и сама Ярине спасибо скажет за то, что придумала… что отважилась, что сумела…

– День! Не лети напрямик… Слева зайди, через озеро, а то мне солнце в лицо…

Юсь послушно повернул, пошёл широким кругом над Журавлиным озером. Весело плескались внизу русалки, выбирались на бережок после долгой зимы… Ярина зажмурилась, чтоб не глядеть ни на них, ни на лешаков на полянах, ни на выпасы, по которым бродил Гидму́рт[97], размышляя, пора ли коров выгонять из хлева…

– Над Лозой не лети! Через бор, через бор давай!

– Почему не через Лозу? – удивлённо, тревожно проклекотал День.

– Нельзя лебедю по весне в реке отражаться, беда будет, – ответила Ярина, сглатывая. А про себя подумала: «Уж и без того, как ни кинь, беда будет такая, что куда уж хуже!»

…Как ни крутил, как ни петлял лебедь, показался наконец впереди Кощеев дворец. Сколько верёвочке ни виться…

Ярина вынула из-за пазухи яйцо. Шарик не шарик… Похож на шары, что у Обыды в избе стоят, кличут зиму. Докличутся ли нынче?..

А может, не с Кощея начать? Ягпери, Нюлэсмурт, Вумурт – мало ли Лесного народа, который если изничтожить, сила останется лишняя?

«В Кощее силы больше, чем во всех остальных, вместе взятых. Если его оставить – ничего не выйдет… А если начать не с него – кто знает, как бы не помешал…»

Ярина поднесла яйцо к глазам. Втянула воздух. Укусила себя за запястье, решаясь. Стиснула яйцо в пальцах, сжала зубы и раздавила. Ничего не случилось, и небо не рухнуло; думала, потечёт по пальцам липкое, вроде желтка, вроде крови… Нет, только дым пошёл, совсем как из того яйца, из которого василиск так и не вылупился.

«Может, я сама как василиск для Леса?» – подумала с ужасом. Изо всей силы свободной рукой вцепилась в перья, замотала головой, отгоняя мысль. Но та разрасталась, крепчала, вспоминались слова Обыды:

«Если бы василиск вылупился, сколько бы бед в Лесу наделал! Сколько бы погубил и людей, и зверей, и тварей волшебных… Вглядись в будущее: открыта разве для них чёрная дверь? Нет! А пришлось бы отворить, если бы змее дала вылупиться».

Может, не зря тогда Лес то яйцо навстречу послал, а теперь другое яйцо дал в руки – напомнить? Может, и Ярину Обыда должна раздавить, как того змеёныша, чтобы не наделала больших бед?

– Нет! Да нет же!

Слёзы относило ветром, чертило дорожки от глаз к вискам. Хватит! Хватит знаки искать там, где всё ясно! Либо она Лесных тварей волшебных перебьёт, чтобы сила освободилась, чтобы и Обыда, и яблочко, и сама Ярина ужиться смогли, – либо конец одной из них!

– Ни я не хочу умирать, ни Обыда! – крикнула Ярина. Захлебнулась ветром и разломила иголку. Как прутик оказалась игла, как соломинка: раз – и треснула пополам.

Юсь вскрикнул и широкими кругами принялся опускаться к Кощееву дворцу.

Глава 28. Страшная цена

Я устала. Не могу. Не лечу.

Мне осталось до ухода чуть-чуть.

Развернулось лето в день без конца,

Шепчет полоз: обниму три кольца,

Шепчут птицы: отпусти молодца́.

Опускаются в сиянии царств

Мне на плечи все Леса, небеса,

И несутся поперёк колеса

Тропы, горы, корабли, чудеса,

Только я уже держать не могу.

Я готова хоть себя, хоть ягу

Отпустить, забыть, отпеть, затворить,

Только б в роще перестало пари́ть,

Только б небо перестало гореть,

Лишь бы кончилось всё это, и впредь

Никогда такой беде не созреть.

Только б мне сегодня не умереть.

– Яринка? – удивился Кощей, оборачиваясь от окошка. – Что стряслось? Обыда послала?

Мелькнуло в памяти, как он учил различать птичьи яйца, как вышивать помогал. Он куда лучше Обыды учил, куда аккуратней: та всё черты, ризы вышивать заставляла, а Кощей показывал, как цветок живым сделать, шёлковым, как каплю росы не спугнуть иголкой.

Вспомнила, как первые подснежники оживлять пробовала, как Бессмертный жёлтые пушистые шарики протягивал ей на пальце, чтоб насадить на стебель: хрупкие, дунь – разлетятся, а на ладони белая пыль – полуснег, полусахар…

Вспомнила, как бессмертными маками одарил на четырнадцатую весну – видимо-невидимо их было в избе, сладко дышалось, сонно. А какие тянучки Обыда потом из семян пекла…

Закрыла глаза, выставила руку. Закололо под сердцем, и под ве́ками закололо, горячо и солоно стало во рту. Пламя собралось в тугой шар, совсем как в моток ниток. Подумала, что если ещё немного промедлит – рука не поднимется. Да и непросто будет одолеть Кощея в честном бою, много сил уйдёт. А силы сейчас нужны. Как никогда нужны. Сколько ещё впереди.

Швырнула огонь, выскочила из горной пещеры прямо в воздух, запечатала за собой гранит и упала на спину подхватившему её лебедю. Каменный треск долго ещё стоял в ушах, а в глазах мерцало лицо Кощея: удивлённые огоньки, взлетевшие брови. «Ярочка? Ярочка, ты чего?»

* * *

Ягпери точил меч.

Обыда рассказывала: лезвия он смазывает ядом, что вывели русалки. Назывался яд «Неторопливым прощанием». Русалки травили им незадачливых рыбаков, а Ягпери мечом резал любого немилого, кто случался в бору.

Маленькой Ярина боялась Ягпери, пряталась за печку, когда он являлся. Обыда говорила, что свистит он хуже, чем ветер в самой густой чаще. Но и чащу он лечит, и тьму вытягивает из земли, чтоб просторней рослось деревьям, кустам, цветам заповедным… Однажды под весну пришёл дух бора с первыми солнечными дарами: принёс капли дождя, снежное серебро, нанизанное на ленты. Обыда развесила ленты у окна, и целое лето, пока не растаяли стёклышки под тихим осенним солнцем, светили и звенели они, расплёскивали звонкий цветной блеск. Правда, после того как Ягпери Ярину к Чёртовой сосне увёл, Обыда его не жаловала…

Ярина зажмурилась, упёрлась ногами в землю. Соткала из гроз огненную змею и пустила вперёд. Змея качнулась, выросла, уколола Ягпери в темя, в самую родинку, в пятнышко вроде шишки, – тот и понять ничего не успел. Вскрикнул позади День.

– Чего клекочешь? На озеро полетели! – тяжело выдохнула Ярина.

Зашумел, завыл бор под лебединым брюхом. Густо заплакали смолой сосны.

* * *

С Вумуртом пришлось помучиться. Сильна была Ярина в колдовстве огня, но с водой едва управлялась, сколько ни билась над этим Обыда, сколько ни ругалась, ни упрашивала – что воду, что ученицу. А в озере ведь столько воды…

Ярина с высоты вгляделась в знакомые берега с подтопленным ивняком, с зелёными старицами. Рассмотрела русалок, что сушили волосы у запруды. Увидела камышовые домишки на дне, мазнула взглядом по белёной мельнице.

«На пруд почаще заглядывай, а как полноправной ягой станешь, меленки не забывай подтапливать!»

Так говорил Вумурт на Шестнадцатую весну. Вумурт, хозяин вод, защитник озёр да речек, помощник яги… А воды видимо-невидимо в озере: со всего Леса стягивает сюда, поближе к яговой избушке. Видимо-невидимо; кажется, любое колдовство проглотит…

Любое, кроме сплетённого, лилово-белого.

Пламя обхватило бороду Вумурта, спустилось по плечам, упало в воду. Полыхнуло озеро. Вспомнив старое, Ярина вытряхнула из рукава разрыв-траву и щедро бросила в глубину. Пар повалил от воды, мёртвый дым, тина взметнулась до неба. Когда улеглось, День, вывернув шею, оглянулся: Вумурт догорал посреди почерневших кувшинок, русалочьи тела всплывали, качались на воде косы.

* * *

– Зачем ты так? – спросил Яр-горд, не скрывая уже ни боли, ни страха. Там, у Кощеева дворца, Ярина заставила его молчать, заколдовала накрепко. Но чем дальше улетали оттуда, чем ближе были к яблоньке – тем слабей становилась её ворожба, отпускала потихоньку – видимо, копила Ярина силы. – Что творишь, Ярина?..

– Да как ты не понимаешь? – с отчаяньем ответила она. – Силу хочу проредить! Станет меньше в Лесу тех, у кого силы много, значит, и на нас с Обыдой хватит, даже если съест она это яблоко растреклятое! – День охнул, взвился под самые облака; но крепко держала Ярина, тут же заставила замолчать, снизиться, полететь куда надо. Яростно обронила: – Клекотать ты мне ещё будешь? Противничать? Молчи, День мой Красный! На луг лети!

Дёрнула за перо, пришпорила огнём в белый бок. Ничего не оставалось Дню, кроме как лететь, не глядя по сторонам. А когда остался позади луг, на котором взвился к небу костёр из леших и ушёл в землю Лудмурт, когда затихла поляна, где дрались прежде молодые птенцы волшебных птиц, когда онемело потемневшее Сердце Леса – чужое колдовство, сильнее Ярининого, резче, потянуло юся к земле.

С Яриной на спине камнем рухнул он в озеро на мелководье. Тут же ушёл на глубину, и всё помутнело; помнил только, как то же колдовство петлёй вытащило, швырнуло на берег да отпустило.

* * *

Искры затрещали перед глазами, вода обожгла нос. Ярина сжала губы, рванулась вверх, к свету. Руки работали, раздвигая тяжёлую жидкую тьму. Гребок, ещё, ещё – и показалось наконец солнце. Ярина, отфыркиваясь, отряхивая воду, выбралась на песок.

Совсем как тогда жгла внутри вода, совсем как когда Обыда её в лохань окунула: «Чтоб границу видела ясно. Чтоб не ошиблась, когда час придёт».

Мокрая, встрёпанная, уселась Ярина на берегу, пытаясь отдышаться. Краем глаза заметила, что у коряги лежит лебедь; если бы не знала, что это юсь, решила бы: саван. Хотела встать, подойти к нему… И увидела совсем рядом бледный русалочий хвост. На чешуе играло солнце, блестели капли вперемешку с пеплом.

Ярина безотчётно тронула хвост ладонью: пустой, холодный. Ушла из него жизнь. И из русалки ушла, которой принадлежал. Видно, когда упал в озеро юсь, поднялась волна и вынесла тело на берег.

Личико у русалки было светлое, бледное, ресницы такие, что на щеках тени. Плавник на хвосте светился, будто сотканный из чистого солнца. «Красивая какая», – отрешённо подумала Ярина. По хвосту, по груди и щекам у русалки вились водоросли. Пахло рыбой.

Ярина подумала что-то ещё, что-то смутное; попыталась понять, отчего они упали? В мыслях толкнулось: надо встать, надо юся привести в себя да лететь дальше, а то опоздать могут, никто не знает, когда яблочко созреет… Но не успела подняться, как сбоку упала тень, и по молчаливому озеру раскатился крик:

– Яринка! Зачем?..

«Совсем как День, – пронеслось в голове. Ярина мутно, устало глянула на Обыду. – Совсем как День говорит. Только тот боялся меня… а эта…»

– Ты что натворила, öвö́л луыса́ быро́н[98]! Ты зачем Вумурта… ты зачем Вумурта уби…

Обыда зашлась криком, будто выговорить не могла, только огромными болотными глазами глядела на Ярину, на русалку, на озеро, кричала пронзительно, тоскливо, ругалась, ругалась, грозилась позвать Кощея… «Надо же. Не знает ещё, выходит, про Бессмертного… смертного…»

Кое-что из ругательств Ярина узнавала, кое-каких слов никогда прежде от Обыды не слышала. Как сквозь дымку всё было; Ярина упёрла ладони в зыбкий песок, чтобы оттолкнуться, встать… Руки подломились. Много, видать, истратила сил, а ведь сама почти не заметила.

– Что ты так… кричишь, Обыда, – пробормотала, щурясь, глядя на наставницу против солнца. – Я их убила, чтобы силы хватило в Лесу на тебя, на меня и на яблоко. Ещё немного – и хватит уже. Ты яблоко съешь, и сможем дальше жить. И всё будет как было…

На зубах скрипнул песок – наглоталась всё же воды, пока выплывала. В груди жгло, капли текли с волос, щекотали виски и щёки. Умолкла Обыда. Тихо отчего-то стало, тихо-тихо, как никогда не бывало на берегу, – только поодаль трещал лес и пахло почему-то дымом. А потом Обыда спросила – глянула в глаза и будто душу Яринину наизнанку вывернула:

– Что? Что ты сказала?..

– Я убила их, чтобы силы хватило в Лесу на тебя, на меня и на яблоко, – твёрже повторила Ярина. – И Кощея убила.

– И Коще-ея?.. – протянула Обыда, и совсем уж большими стали её глаза, не болотными уже – чёрными.

– Обыда, осталось-то совсем немного, я чувствую! Надо успеть, пока яблоко не созрело до кон…

– Яринка! – тоненько, удивлённо воскликнула Обыда. – Ты… правда, что ли?

Ярина кивнула, а внутри словно вся проглоченная вода закипела: ну! Ну же! Соображай уже! Когда ж ты поймёшь, какую жертву я для тебя принесла?! Какой чёрный труд осилила? Скажи: «Спасибо, Яринка!» Помоги встать!.. Обними…

Обыда схватилась за волосы, опустилась рядом и заплакала. Ярина уставилась на неё в ужасе. Крепче и крепче пахло рыбой от мёртвой русалки; запах забивался в ноздри, мешал дышать. Обыда зашептала что-то почти беззвучно, открывая рот, будто рыба; пришлось наклониться, изо всех сил прислушаться, чтоб разобрать:

– Это ведь не птенца сварить… Это ведь не птенца сварить, – повторяла и повторяла Обыда, будто говорила во сне да никак не могла проснуться. – Не птенца…

Ярина вскочила. Сжала кулаки.

– Конечно, не птенца! Ещё бы! Обыда! Вставай! Помоги дело доделать! И пойдём к яблоне!

Обыда тоже поднялась – медленной, глухой тенью выросла над озером, над Лесом. Тихо откликнулась, но голос докатился до облаков, отдался от них и вернулся на берег грохотом:

– Ярина! Ты что говоришь такое? Ты ума лишилась! Не быть тебе ягой! Не пущу!

Ярина застыла на миг; миг потребовался, чтоб понять: не приняла Обыда! Не приняла её жертву! Враг! – а потом полетела вперёд, сбила ягу с ног, в три шага добралась до лебедя, взобралась ему на спину и приказала:

– Лети!

* * *

День Красный очнулся от огня, пробежавшего по перьям. Заклекотал, взмахнул крыльями, обезумев от боли. Взмыл в воздух и помчался к воде, но огонь уже утих, и ни следа не осталось.

День огляделся по сторонам. Обгорелые кувшинки расплывались по озеру, солнце блестело в русалочьей чешуе, Вумурт медленно уходил на глубину, едва просвечивал студенистым изумрудным телом… На берегу над мёртвой русалкой плакала Обыда. Где-то трещал, горел лес. А на спине – юсь вывернул шею, посмотрел назад, – на спине его сидела Ярина с пустым, чёрным взглядом. Глаза застыли, а губы шевелились, шептали…

– Ярина?.. Что?.. – спросил День, сам не зная, хочет ли ответа.

– Она просто за жизнь цепляется – вот для чего ей яблочко, – выговорила Ярина. – До меня ей дела нет. До того, что я готова для неё совершить, дела нет. Значит, ни к чему ей яблоко! Значит, я яблоко заберу. Я заберу!

– Ярина…

Посмотрела на него – будто две стрелы из глаз метнула. Чужим, незнакомым голосом приказала:

– Лети к роще, День!

Испуганно забилось под белыми стальными перьями сердце.

– К яблоне лети. И помни, что дважды больше повторять не стану.

Хотел возразить – не осмелился. Полетел, медля как мог, но вскоре Ярина заметила, опять пришпорила в бок огнём.

– Не обманывай меня. – Усмехнулась так, что холод пробрал. – Да не бойся. Пока ты со мной, ничего не страшно.

И страшней стало от этих спокойных, негромких слов во сто крат. День полетел, силясь забыться в высоте, в ветре, – и со всей силы наскочил на невидимую преграду, что выстроила Обыда вкруг Яблоневой рощи.

– Хитра, – процедила Ярина, поднимаясь. – Долго ты летел, обогнала она нас…

Стряхнула с подола сор, вытащила из волос листья. Выставила вперёд руку, толкнула стену – та поддалась немного, да тут же отшвырнула. Ярина подула на ладонь, ударила кулаком. Преграда пошла трещинами, стала зримой. Ярина размахнулась и ударила в третий раз, всей ладонью. Потемнела лицом, пот побежал по лбу, но стена рухнула, опалив молодые травы.

– Идём, – велела Ярина, щурясь на закатное солнце. – Вовремя мы. Ночь подходит. Моё время.

Серебрились стебли мать-и-мачехи, горели слюдой лужицы после дождя, и старая изба темнела на краю рощи.

– Там яга, – глухо сказал День, волоча крыло. – А мне пора. Сумрак близко.

– Знаю, – ответила Ярина. – Сейчас бы с ней и покончить… Да сил не осталось. Придётся ждать.

– Мне пора уходить, – глядя на алеющее, загущающее кровь небо, повторил День.

– Нет, – коротко велела Яра. – Останешься.

– Ярина! Равновесие покачнётся!

– Останешься, я сказала, – ровно произнесла она. Пригладила взъерошенные чёрные пряди, с ледяной улыбкой добавила: – Или ягу хочешь ослушаться?

День обернулся человеком. Подозвал коня. Вскочил в седло, и красное горячее солнце медной монетой встало за спиной. День глянул на него, заслонил рукой глаза, но и сквозь порозовевшую ладонь, сквозь пальцы померещилось у солнца лицо – суровое, высеченное в расплавленной тверди.

– Ярина. Остановись. Вспомни, на кого руку хочешь поднять!

Яра засмеялась в ответ, медленно поднимая руки. День услышал не сорвавшееся с губ – только подуманное: «Не хочу я с тобой воевать, День мой Красный. Не перечь будущей яге».

Вгляделся в ученицу Обыды – тоненькая, как игла, такая, что, кажется, от любой тени покачнётся. Солнце вздохнуло, и в Яриных заблестевших глазах отразился лес: синие ели, изумрудные сосны, розовые стволы, чёрные ягоды. День в один лошадиный шаг оказался ближе, нагнулся над ней, обдал летним сухим теплом:

– Опомнись, Ярина…

Протянул руку перехватить её ладони – и полоснуло раскалённой плетью от плеча до пояса, словно по шву раскроили. Конь заржал, вздыбился, Дня отбросило назад. Вместо того чтобы упасть, он обернулся лебедем и, оросив траву красной россыпью с белых перьев, взмыл в небо. Ярина с криком, с клёкотом вскинулась, потянулась к нему левой рукой. Рукав на правой повис клочьями, мёртвыми лепестками, распоротый пополам. Светилась из прорехи белая кожа с узким обожжённым следом. Вот как, значит. Не справилась с собственным колдовством; Дню досталось крепко, но и сама по себе хлестнула…

Но как будто не чувствовала боли. Швырнула в лебедя рождённый в воздухе камень – не сбила. Швырнула второй – снова промахнулась. А после уж мелочиться не стала, выстроила в небе стену вроде той, какой пыталась огородиться Обыда. День ударился об стену, вновь рухнул и в себя пришёл только в белом, молочном мареве раннего утра. Холодные мягкие руки, от которых пахло мятой и смородиной, ловко приложили к плечу смоченную тряпицу.

– Давно рассвело? – с трудом шевеля губами, спросил День.

Ярина только отмахнулась, помогла ему сесть. Яр-горд огляделся. Чернели вокруг деревья, словно зубья. У земли стоял тёплый туман, ночные цветы нехотя скручивали лепестки. Бутоны дневных надулись, разбухли, но никак не могли раскрыться, пока не явилось солнце. А солнце и без того задерживалось… Сколько он тут лежит? Уж и вечер прошёл, и ночь, и рассвет давно на исходе…

– Ярина! Разве я смогу новый день начать? Я же не был ночью в Хтони, у меня нет сил позвать солнце! Отпусти меня!

Взгляд, только что заботливый и тревожный, потемнел, налился грозой. Ласковые руки легли на плечи ледяной тяжестью. День уронил голову в траву, закрыл глаза, давая себе мгновенье передохнуть, и вывернулся от Ярины юсем. Будущая яга засмеялась невесёлым смехом и спеленала лебедя невидимой сетью.

– Останься тут, День. Сам видишь, не уйти. Придётся ждать…

* * *

Пришлось. Не миг, не день, а долгое красное лето до самой осени, когда налилось яблоко золотым соком, когда засияло на всю рощу, на весь Лес, когда созрело внутри всё его колдовство. Три луны стояла Ярина против избушки, и Обыда не показывалась на пороге, и не пробить было колдовских стен – та, что встретила их у рощи, берестяной казалась по сравнению с той, что держала избу.

– А как раньше было? Ведь и раньше яблоко созревало, когда у яги ученица была, – спросила Ярина в один из бесконечных дней.

– По-разному было. Добром никогда не кончалось, – мрачно ответил День. – Но чтоб всё лето солнце не заходило – так никогда не было. Кто-то да уступал.

День вглядывался в Яру, вглядывался в избу, тщетно окликал Тём-атае. Ночь Тёмная, хоть и видел с высоты неладное, остановиться не мог: круглые сутки вёз на себе лето. Как умел, высветлял днём сумрак, созывал белые ночи со всего Леса. Конь его шёл тяжко, из ноздрей валил пар – такой, что доставал до земли, пригибал к холмам летние травы.

Утро Ясное Ярина ещё в первый день остановила на всём скаку; не успел он опомниться, как ударила коня по бокам, а самому Утру отдала красные перчатки Дня.

– Скачи да будь вместо Дня, пока перестать не велю. Ослушаешься – и кончатся утра на свете. Остальное не твоего ума дело, а чтоб не болтал, запру-ка тебе уста до осени, уж не обессудь.

Снова шлёпнула коня по крутому лбу, и чалая грива пошла алыми прядями. Конь взбрыкнул и понёс, увозя удивлённого, встревоженного Утро.

– Как-нибудь да протянет, – молвила вслед всаднику Ярина, оглядела рощу и обернулась к Яр-горду. – А нам с тобой много предстоит работы. Кто знает, когда яблоко созреет. Кто знает, когда Обыда выйдет. А Лес-то живёт. Лес держать надо. И ты, День мой Красный, верный будешь мне в этом помощник…

* * *

Задумчиво вгляделась Ярина в грядущую зиму. Снежная, густая… Если бы не яблоко, посадили бы с Обыдой белое древо, упросила бы её опять по воршудам отправиться на пороге зимы… Если бы не яблоко треклятое, медовое лето провели бы в Лесу, на Дальних и Ближних полянах. И в ступу бы вскочили, смотреть с высоты на чудеса людские, на дороги бесконечные, на великие терема… И журавлей бы провожала, ни о чём не печалилась, и черники бы собрала на варенье видимо-невидимо, и с Кощеем бы на болота отправились все втроём, как бывало, за самой спелой, хрустящей, ледяной клюквой… И так больно стало от того, что ничего этого не сбудется – ни нынче летом, ни зимой, никогда, – так горько, так пусто на сердце, что едва не задохнулась Ярина, и слёзы покатились крупные, как зёрна малины, и там, куда они падали, вспыхивали в траве розовые цветы-монеты.

Спросила глухо – то ли у Дня, то ли у себя, то ли невесть у кого:

– Как бы яблочко заставить в ветку втянуться? Рассеяться. Не быть. – Сама же ответила: – Никак не заставишь. Обыда говорила – есть силы выше нас, такие, каким сам Инмар не господин. Вот, видать, и такая сила.

– Так ведь не выйдет Обыда. Не выйдет из избы.

– Придёт день – выйдет, – обронила Ярина и больше ни слова не произнесла до самого конца лета – только вглядывалась издали в Лесные угодья, следила, идёт ли колесо года, открыта ли чёрная дверь для тех, кому черёд пришёл.

А черёд приходил многим: гибли по полям и холмам без Лудмурта луговые твари, раньше времени зацветали тиной озёра, множились волки, и большие дожди размывали дороги, реки, целые поляны. Плохо жилось без Дня, без солнца – только утром едва проглядывало над кронами тихое зарево и скрывалось в густых, тяжёлых тучах: Утро на то и утро, чтобы рассвет за собой вести и уходить на покой до следующей зорьки. На место Дня ему никогда не встать, хоть заколдуйся яга, хоть заприказывай.

Ярина как могла разводила над Лесом тучи. Ломило от тяжести спину, болела голова, выбивалась она из сил, карауля яблоко, держа в плену и День, и Обыду, следя за Лесом, за чернодверью, подхватывая, латая, что где может…

Слезились глаза, клонило в сон – шутка ли, три луны не спать! – и держалась Ярина на чёрных ягодах, на тёплых лучах, что шли от пленённого лебедя. Боль внутри разгоралась, и порой чудились угольки рябины в глухой печи. Ярина не понимала: волки ли следят из леса, свет ли зажигается в далёких избах или акшаны глядят из её души.

Ручей посреди рощи почти высох. Приходилось спускаться на самый край, чтобы зачерпнуть душной, сладкой водицы. Каждый день Ярина склонялась ниже, ниже; одолевала мошкара, мельтешило перед глазами и давило на спину, пригибая к земле. Вспоминала, как шагала по листьям, по ветру, меж самых крон; Обыда говорила: по краешку идёшь. По краешку. Так и беду свою по самому краешку обойдёшь, когда час придёт. Обойдёшь и не рухнешь.

Ярина слышала голос Обыды, мерещилось, что взаправду она говорит, что ветер доносит из избы, – и едва держалась на ногах, спускаясь к ручью, удерживая на плечах тучи. Глядела в воду и думала: уйти бы в неё. Уйти бы в безвременье, и гори огнём наливное яблоко, и память, и чернодверь, и Хтонь, и всё, что желалось, всё, чего хотелось, – гори огнём, если так страшна цена! А ведь далеко, ой как далеко ещё до донышка…

* * *

Каждую полночь пролетал на своём коне по небу, каменея, Тём-атае. Каждый день глядел День Красный, как западают глаза у Ярины, как не смывает лесной ручей с рук кровь.

…На пороге осени к верхушкам яблонь стянуло тугие тучи, и посыпались вперемешку со снегом васильки. Ярина долго стояла, глядя на снегопад, – чёрная игла среди белого полотна. А потом сняла с головы цветок, поднесла к лицу, и на миг, на краткое мгновенье мелькнула в глазах прежняя искорка – мягкая, озорная.

– Дай мне уйти, – тихо попросил День. – Зачем я тебе? Вели Ночи с тобою быть. Дело ли это – целое лето в Лесу не было солнца?

– Ты мне клятву дал никогда против меня не идти. Ты мне Белое Пламя дал. Ты День мой Красный. А Ночь… Тот ему господин, кто в тёмном времени правит. Друга такого хорошо иметь, только за спиной его оставлять не след.

Яр-горд прислонился к яблоне, прижал ладонь к синеватой коре. В который раз за лето подумал: как же вышло, что вместе с Обыдой вырастили они ягу такую? Тихую да опасную, что пока, по молодости, не ведает, что творит. А ведь рассказывала ей Обыда и про Великий Лес, и про Равновесие, про то, как покачнуть его страшно. И про мглу над Полянами говорила. А Ночь и Хтонь показывал, и Калмыш. И Керемет хохотал, искушал, и царевна объясняла…

Где сплоховали? Какой ломоть не туда встал, отчего береста пришлась не по дереву?

…С первых деньков в Лесу, как только оклемалась, тянулась Яринка к новому. Что за вышивка такая? Что за ягодка? А Дальние поляны отчего такие шумные, отчего мы туда смотрим только, а ходить не ходим? Придёт ли Кощею черёд за чёрную дверь идти? А если Утро есть, то отчего Сумрака никогда не видно у калитки? В воршудах у женщин ни красных, ни чёрных узоров нет на руках, а у тебя, Обыда, и те, и другие – почему?.. А Инмару, коли он превыше всего, зачем яга? А в перепечи белый гриб с сыроежкой вместе положить – печь не разорвёт?.. Порой и Обыда уставала отвечать на её вопросы, а Яра впитывала и впитывала, как озёрная губка, как горячий летний луг в дождь. И знаний-то у неё скопилось много, много – но далеко не все удалось делом проверить. А знания без опыта опасны. Раньше яга-наставница не давала на топкую дорожку свернуть, но что будет, когда Ярина одна останется, без совета, без защиты? Не её от мира – мира от неё?..

А у Обыды-то и надежды нет победить. Сидит, поди, в избушке, которую издревле я́ги построили яблочко караулить, да дрожит, всё понимая. И не выходит не оттого, что время выжидает, а оттого, что бой боится принять. И рада бы, может, уйти, да как? Ярина ведь из рощи уже живой не выпустит. И сам День рад бы помочь – да нечем: крепко связывает данная Яре клятва не идти против неё, что бы ни случилось. Яге не соврёшь, в шутку не поклянёшься.

Обескровленный Лес шумел. Сохли, облетая, листья, шипели, выползая, осенние змеи.

– Может, есть-таки другой путь? – спросил Яр-горд в первый день осени. Ярина промолчала. А в следующий миг вспыхнуло, качнувшись, яблоко и полетело вниз.

Глава 29. Изба в Роще

Ветер ножом пронизывает насквозь.

Прямо под сердце, прямо в огонь заветный.

В самую ось вонзается, прямо в ось,

Веткой сдувает в бездну веков несметных.

Веткой лечу во тьму, в ледяную тьму.

Шепчутся голоса из нутра колодца.

Я различаю тени, глаза, кайму,

Слышу, как брешет пёс и яга смеётся.

Красный узор плетёт по рукам сосну.

Хоть бы искру в Безвременье этом высечь…

Там на прощанье Лес серебром блеснул.

Здесь я одна во тьме. Я одна из тысяч.

Обыда вздрогнула, закричала, тяжело завыла, вырываясь из сна. Цепкие руки яг держали, лапы елей мешали, болото тянуло тягучей зеленью в себя, в смерть…

Часто дыша, села на лавке, оглянулась на лиловый свет, брызжущий в щели, на яблоневые ветви сквозь дыры в брёвнах. Жива. Жива ещё.

Осторожно поднялась, проверяя, держат ли ноги, служат ли руки. Держат. Служат. Едва, едва; уж и шагов осталось, поди, с горсточку, и вздохов – по пальцам пересчитать. Но ничего. Жива. Жива ещё и поборется яга Обыда. За яблочко, за свой век.

Хлебнула воды из чашки, плеснула в лицо. Держась за стену, подошла к дверям. Осторожно выглянула наружу. Так и стоит. Так и стоит её девочка, её проклятье.

Ветер не шевелил на Ярине платье, не трогал волосы. День Красный застыл рядом, будто камень. Солнце ото Дня не уходило, жгло рощу железными лучами – то закатными, то полуденными, отчаянными, путаными. Хоть бы каплю дождя… Хоть бы брызгу. А яблоку хоть бы хны!

Обыда тяжело прислонилась к стене, растёрла грудь. Сколько ни пила – во рту сухо. Сколько ни спала – в голове шумит. А как не шуметь, если сон – не сон? Сколько сторожей выставила, сколько ниточек навесила: сон чуткий, и силы тянет. А как удастся забыться хоть на миг – Безвременье тут как тут, хоровод яг, хор тех, что ждут её там, за гранью, тех, что собирают уже у порога Хтони серые цветы…

Некому было выручить. Некому оградить.

– Звон Вечерний, – позвала тихо, ласково, губы сами произнесли, почти против воли. Не откликнулся Звон Вечерний. Не откликнуться прошлому из владений Керемета, будь оно хоть трижды светло. Сильней прошлого, сильней смерти только Безвременье.

Обыда повернулась, прижалась лбом к смолистым, замшелым брёвнам. Сколько веков эта изба стояла, сколько я́ги её выхаживали – крепость свою и свою темницу, колыбель ягова бессмертия, собственную свою могилу. Сколько стояла – а в землю не ушла. Сколько выхаживали – а жилой, живой не сделали.

Вспомнилась собственная изба, на опушке, на границе между Лесом и Хтонью. Протопленная, шумная, чего только не видавшая, кого только не ютившая. И яблоками в ней пахло, и тестом, и грибным пирогом. И девчонки там на печь вскакивали, как лихие всадники, и стены изрисовывали углём и брусникой. И свечи там плясали нежными розовыми огнями на Шестнадцатую Яринкину весну. И Сольвейг, нылы-нылы, играла на жалейке, так, что душу вынимала, что птицы слетались, что сам Инмар заслушивался, забывая ночные дожди.

– Сольвейг.

Имя нежное, протяжное, будто соловушка пел. Ни одной больше не было такой ученицы – храброй, честной, как лесной ручей, как хрустальная гора. Скоро свидимся, милая. Путь в Ягово Безвременье рядом с Шудэ-гуртын лежит. Хоть на миг, хоть одним глазком, издалека, да увижу тебя, девочка моя.

Зазвенела жалейка, распустился юный вьюнок в сумрачном углу.

– Душу не береди, милая…

В горле закипело, зароились старые песни, в груди сжало так, что ни вдохнуть, ни выдохнуть от жалости, от памяти. От страха. Неужели – всё? Неужели не будет больше никогда ни лучей солнечных по коже, ни шершавого дерева под ладонью, ни мягких волос, ни озёрных зорь, ни каменных огней, ни тёплого теста? Ни холодной печки, ни клюквенной лозы, ни ситцевой занавески, ни слюдяного окна? Ни болотной вони, ни медвежьей шерсти? Ни травы под ногами, ни весны ароматной, густой, сшибающей с ног запахами, трелями и заветами? Ничего… Ничего. Только Ягово Безвременье без смерти, без жизни, без страха, без конца. Только гляди на новую ягу да советы давай, только приглядывай за той, что хозяйничает в Лесу, да остерегай, а сама живи через неё, живую…

Шёпот яг поднялся в голове – утешающий, грозный. Обыда сжала виски, съехала лбом по нагретым брёвнам. В глазах полыхнул колодец, веточка на краю, топкий месяц, ветер, сдувающий ветку за край, в темноту, где и звёзды не отражались…

Холод, холод подступал, несмотря на день длиною в лето. Знобило, потряхивало в раскалённой избе.

– Бессмертный, – окликнула Обыда. Но и Кощей не мог уже отозваться из молчания, из красного кокона вокруг страшной рощи. – Устала я…

По-прежнему тишина стояла за стенами, тишина и застывший день. Лучше ли это Ягова Безвременья? Может, это его начало? Может, это чёрный порог? Каждая яга его по-своему переступает… Может, вот он – её?

Пошатываясь, вышла на середину избы. Прислушалась к Лесу, к роще, к шёпоту в голове.

Котелок в печи, а печь в избе, а изба в лесу, а лес у горы, а гора во тьме, а из тьмы – глаза. И звери выходят на зов, и тени, и люди, и нелюди. К хозяйке этого Леса. К стражу иного мира.

Дрожь продрала грубой щёткой до самого сердца. От одной только яги во всём Лесу слышала такие слова Обыда.

– Остромира, – тихо позвала она.

На мгновенье сжала ладонь крепкая, сухая рука. Забытое прикосновенье: сколько годков назад бегала по лесу, ступала по узким тропкам, нагибалась за ягодами, цепко держась за мозолистые, большие пальцы? Сильные руки умели и тесто раскатать, и ствол побелить, и ступу поднять, и рану залечить, и вышивку справить, и зарубить подстреленного медведя. А потому особенно радостно было, особой было похвалой, когда руки эти, способные Лес защитить и охранить, умевшие дверь чёрную и открыть, и придержать, гладили по волосам, касались плеча редкой скупой лаской.

Миг ли, вечность ли спустя Обыда услышала шёпот над самым ухом. Седые волосы спутались с её собственными прядями, защекотали. Повеяло знакомым, щемящим: древесно, смолисто, дымком от печи, дубовым мхом, жжёным сахаром, калиной и кедром. Вокруг распахнулась изба с лавками, с тёмными половиками, с яблоней в чёрной кадке. В печке зажужжал огонь, подгоняя корку на пироге. Тёмный лес обступил, засветились вдоль тропы белые грибы-предзимовья…

Горькие ягоды, кукушкин лён под ногами, могучий ельник, талые воды – словно одарил её напоследок всеми лучшими воспоминаниями Лес, словно повернул на мгновенье на дорожку в юность.

– Иди, Обыдышка, – услышала она.

Постояв посреди избы, окинула взглядом пустые стены.

– Хватить уже тянуть. Иди, Обыда.

Вдохнула сладкий яблочный запах – перепрелый, с назревающей гнилью, увядший от бесконечного лета. Прошептала:

– Яринка… Пощади…

И распахнула дверь.

Некому было выручить. Некому оградить.

Глава 30. Яблочная ночь

У птицы в горле

Хранится верность

Грядущим вёснам.

Эжен Гильвик

Одно мгновение длилась тишина во всём Лесу.

«День долог, а век короток» – мелькнуло в голове и пропало, День взвился юсем на яблоню, и густо потекла, побежала по земле сила: от Обыды – лиловая, смородиновая, от Ярины – белая с алым, как клюква в снегу.

Как ножом срезало с земли избушку. День задохнулся в ужасе: неужто так скоро, неужто Обыда и выйти не успела… Успела. Проворная, крепкая, повела на Ярину тёмное облако, в котором метались молнии. Яра, закричав, ускользнула, заплясал лиловый огонь, белые языки обняли поляну, отсекая пути. Обрушился, сбивая яблоки, солёный ледяной вихрь, песок забился в глаза, в перья.

Когда День снова смог видеть – не осталось уже ни избы, ни леса, выжгло рощу. И только золотое румяное яблоко лежало на подушке из обугленной листвы, и ни копоти на нём не было, ни жучка, ни капли. Лежало яблоко, будто в короне, – в алых лепестках и в белых, на хлопьях сажи.

Обыда сбила Ярину с ног и бросилась к яблоку. Ярина, крича, хлестнула той самой плетью, что пленила юся. Обожгла Обыду, но и по себе снова попала – по плечу, по груди, наискосок по лицу. Красный шрам разделил пополам, скривил черты, набух чернотой, кровью.

Обыда, закусив губу, схватила плеть, намотала на руку, и почудилось, что не плеть она ухватила, а чёрную отрезанную косу Яринкину – тянет к себе, волочёт по земле. День вгляделся, и обожгло глаза слепящим пламенем с ладоней – чьих, он не разобрал. Когда вновь сумел осмотреться, вокруг лежали глубокие снега, острый лёд зубьями топорщил ломаные углы, тлела разрыв-трава, и русалочья чешуя светилась на снегу перламутровым блеском. Яблоко, нетронутое, едва припорошило – словно пудрой сахарной.

Высоко, звонко кричала Яра, хрипела Обыда, и День хотел взлететь, хотел убраться восвояси, но не мог: тугая сила влекла к ветке, не давала оторваться, путала мысли. Сквозь дурман, сквозь ужас восхитился юсь мастерством Ярины: с само́й ягой сражается, да ещё и его так крепко держит…

– Яринка! – разобрал он, а следом услышал, как взахлёб, навзрыд заплакала Ярина. – Отступись! Мало тебе смертей? Вижу же, на последнем издыхании!

– Сама отступись, – сквозь слёзы крикнула Яра. – Сама! Кончилось твоё время!

– Да разве хотела ты стать ягой? Да ты и не сможешь, ты ума лишилась! Вот она, твоя дорога, – свернуть, уйти от такой участи! Зачем бьёшься?

– Куда уйти? В смерть, в Хтонь? – Ярина зашипела, сдувая с рук уголья, стряхивая сошедшую кожу.

– Да хоть куда, лишь бы вон из Леса! – с яростной печалью крикнула Обыда. – Ты бы хоть время догадалась заморозить, пока у избы стояла! Всё ведь кувырком… Спасибо скажи царевне, что помогла, сколько смогла! Не её бы помощь – давно бы всему конец! А как ей платить потом, ты подумала? Да примет ли она вообще плату?! Чем её вмешательство Лесу обернётся – после твоих-то убийств?

Чёрная сеть полетела на Ярину. Та едва увернулась; у самого лица, искажённого, измученного, взорвалась сеть сотней осколков, дождём рухнувших на траву. Трава загорелась. Обыда с Яриной, обжигаясь, ступали по огню, сходились ближе и ближе.

– Ни о чём не подумала! Натворила дел, сто бед выложила на век вперёд! Как сама разбираться будешь? Уступи! Уйди с дороги!

Серый дым метнулся к Обыде вместо ответа.

День и рад бы был отвернуться, но взгляд приковало к ягам на поляне, кружащим, коварным, к вспышкам и звону, к древней мощи, к теням за спинами.

* * *

Убывали силы у обеих. Дрожала земля, дрожали руки, мелькали мушки в глазах, и больше всего хотелось пить. Так хотелось, что Ярина уступала, уступала шаг за шагом, лишь бы приблизиться к ручейку, хоть глоточек, хоть каплю…

Обыда метнула в неё покрывало, в котором небо отражалось, и волны, и солнце, Ярина растерялась, пригнулась, поскользнулась и скатилась к ручейку. Едва вскочила, как Обыда оказалась рядом: так, как целое лето не была, близко-близко, глаза в глаза. И глянуло из этих глаз Ягово Безвременье. Все прошлые яги посмотрели – не сквозь зеркало, а прямо в душу. Сотни, сотни… И таким холодом, такой печалью повеяло, что Ярина отшатнулась, замерла, пропустила миг, когда Обыда взяла её за руку и крикнула, прорываясь сквозь шёпот яг:

– Яриночка. Послушай!

От слёз в глазах стояла осенняя радуга, ресницы слиплись, весь мир на миг показался светлей, чище, словно по слюдяной пластине провели мокрой тряпкой.

– Неужели хочешь… туда? К ним?

Сотни яг захохотали, заухали, приглашая, маня. Костяной ноготь щёлкнул у самого носа, царапнул воздух, силясь достать Ярину. Перед глазами мелькнули века, годы. Ярина увидела, как качается лес, как тянутся к небу берёзы, чёрные сосны закрывают солнце, набегают тучи и вниз, на старый погост, долетает слабая морось – на кривые могилки, в заросли татарника и бузины. И тянется дорога вдоль ограды, вдоль чёрных холмов, далеко, далеко, но ни света на горизонте, ни вздоха, а только большая река под палой листвой, седое озеро, а в разливе – подтопленное древо, а на нём – громадная птица…

Не хочу. Не хочу я этой доро́гой!

Так не ходи, Ярина! Отступись! Позволь мне…

Сердце подпрыгнуло до горла, и махом словно высосали полсилы. Ярина вырвалась, отбежала, кое-как выставила защиту от огненных пчёл, оплавила их в смоляные шарики. Смола полетела на землю, и там, где она падала, расходились по траве серые пятна.

Убить меня позволить? Вот уж не жди! Я всё знаю!

– Я тебя до последнего спасти хотела! Я всё сделала, чтобы мы обе остались!.. А ты! Ты!.. – с отчаянием закричала Ярина, срывая сухую малину со стебля, швыряя навстречу чёрной вороне, слетевшей с пальцев Обыды, разинувшей пасть. – Я тебя любила! Я тебя спасти пыталась, Обыда!

– Любила она! – рявкнула Обыда. – Любить – не яги дело! Что, ради любви ты стольких жизни лишила? Не ради любви мы живём – ради Равновесия!

Обожгло нутро; словно камнем изнутри ударили, выбили воздух, которым сотню лун дышала. Руки упали плетьми. Ярина почувствовала себя слабей той девчонки, что яга на мороз выставляла – чуять Лес, слышать воздух… Беспомощней, чем на кладбище, когда не понимала ничего, когда весь мир с ног на голову перевернулся…

Нет. Давно она не была той девочкой. И не поздоровится тому, кто захочет отослать её в чёрное ледяное озеро, кто захочет решить за неё, кем ей быть.

Вскинула руки, зовя из-под земли корни, с неба – звёзды, от всего Леса – силу. Всю себя вывернула наизнанку. С криком бросилась на Обыду, а та застыла, мигнула, пропала и вот уже вновь появилась за спиной. В тот же миг ещё одна Ярина возникла перед лицом Обыды, а та, что бежала на неё, обернулась рыжим колесом, разбрызгивая искры, помчалась быстрее.

Не сражение это было – танец. Оттого, что обе яги весь Лес чувствовали. И друг друга через него чувствовали едва ли не лучше, чем себя самоё. И боль каждой чужой была болью, и чужая боль – своей.

– Бед натворишь, визьтэм! Отступись! Не готова ты, не примет тебя Лес, Ярина!

Чёрное лезвие кольнуло в горло. Дыхание перехватило, весь мир сузился до сияющего острия, и мысли понеслись вскачь. Дохнуло тёмным крылом, мраком с той стороны Изрубья. Отнялись руки, онемели губы, Ярина встретила чёрный взгляд яги, со всей силы почувствовала и Лес, и жизнь, и землю, и небо. Толчком, болью вытянула изнутри силу, отвела остриё, мелким градом бросилась на Обыду.

Проскакал с гиканьем, разгоняя град, Тём-атае. Срубил с неба самые тёмные сумерки, надеясь остудить яг, успокоить. Но на поляне только жарче стало, запылали, треща, костры, яблони опустили ветви и занялись сухим пламенем.

* * *

Всю ночь бились бывшая яга и будущая. А когда погасли звёзды и стихла буря, Ярина с руками в крови по локоть шагнула из руин, из вздыбленной земли.

Обыда в последний раз поднялась во весь рост, страшно закричала – так, что Керемет отвернулся от поляны и вздрогнул на той стороне озера Звон Вечерний. Выше яблонь выросла, выше сосен; полыхнуло красным в глазах, почернел огонь, и посыпались с груди монеты, звеня, на лету обращаясь в пепел. Долгая тень легла на Лес. Ярина отступила, запнулась о корягу, упала…

Щекой вжало в землю. И такая навалилась усталость, и такой покой, что век бы лежала. А потом совсем у лица мелькнул наливной бок яблока: без морщинки, без пятнышка.

Тишина встала во всём Лесу.

Ярина протянула руку – пудовую, непослушную. Чуть-чуть не хватило до яблочка, близко, а не достанешь. Совсем как луна из горницы. Чуть-чуть. Чуть-чуть ещё… Пальцы прошлись по земле, оставили борозды, чёрные комки забились под ногти.

…Ярина почти дотянулась, когда День с клёкотом рухнул с ветки, схватил яблоко, обжигаясь, проглотил и упал замертво.

Полоснул по крылу солнечный луч, но не превратил птицу обратно в мо́лодца.

Повалили с неба лебединые перья – густые, сладкие, мягкие, ледяные.

Чувствуя, как зазвенело вокруг от внезапной пустоты, Ярина поднялась и увидела, что стоит на берегу речки. Снег кружил, летел на скользкие камни и в чёрную воду. Далеко на реке, теряясь в тумане, качалась лодка.

– О…быда! – сбивчиво позвала Ярина. Вода ловко разнесла крик над волнами: «Быда… быда… беда…»

– Обыда! – ещё громче, дрожаще-звонко крикнула Ярина.

Лодка замерла посреди речки. Три ольхи, по самую развилку в воде, свесили чёрные ветви, отражавшиеся в ряби, как пальцы ведьм. Гулко закричала ворона, и Ярина заметила, как первый ледок тронул берега; вздохнула, дремля, старая дорога.

Ярина сощурилась, изо всех сил вгляделась вдаль. Ветер играл подолом, силился растрепать волосы.

– Быда… – разлетелось над водой.

Ярина сорвалась с места и побежала – к каменным мосткам, от которых отчаливали, не думая возвращаться. Сдёрнула сарафан, путаясь в пуговицах, стянула через голову и в одной сорочке бросилась в волны. Те только в первый миг резанули ледяным ножом, а спустя удар сердца обняли душистым теплом, совсем как в бане. Пахну́ло щепой, малиной, защекотал босые ступни грубый половик, печь дохнула уютным жаром, а на столе в горнице уже отдувался самовар, трещала лучина, и гора пирожков, сладких, с присыпкой, ждала Яринку в награду за труды…

«Ӟеч», – приговаривает Обыда, гладит по косам. Сухая ладонь цепляется за волосы, Ярина выворачивает голову, заглядывает в глаза. Есть ли там, в глубине взгляда, те, другие? Обыда улыбается непривычно ласково и печально. Смотрит на Ярину, а видит – кого?.. Приговаривает медленно и спокойно: «Ӟеч. Ӟеч…»

Достаёт из кармана леденец, протягивает – прозрачней кваса, слаще сахара. Карамель растекается на языке – маковая, медовая. Горчинка пощипывает. «Шудэ́з, дэлэтэ́з, вань[99], - шепчет Обыда. – А ты спи, спи, глазастая. Смотришь, ровно соловушка к ночи. Дай голове отдых…»

И хочется уснуть, и жалко: на столе пироги и чай, от лучины по брёвнам зелёные тени, и Обыда затягивает сказку про древних молодцев, про золотых царевен, про синюю ступу и праматерь Инмара, про обереги, топи, про то, что в Хтони есть запретная тропа – кто на неё встанет, тот все ловушки минует, всю тьму пройдёт нетронутым, беспечальным, в самое сердце Чёрного Пламени придёт, но только никогда после не будет у него ни радости, ни страсти, ни слезы, ни улыбки. Но зато станет он…

Каким станет – нет сил дослушать: слипаются глаза, тяжелеют веки. И Обыда наклоняется, накрывает тяжёлым одеялом: спи, Яринка, спи, Лес и царевны с тобой.

И утягивает в ночь, в сладкую дрёму, в ласковую тишину, и ветер дышит так, что гнутся ели, и шепчутся волны, и вода обнимает, тянет вниз, вниз…

– Яга! – последним вздохом разнеслось над водой.

Последней вспышкой мелькнуло: «Нельзя в эту реку, в неё дважды не окунаются, впервые и навек, пропало, всё пропало…»

– Ах ты бестолочь!

Вцепились в плечи до боли, до крови острые когти; крепкие руки ухватили за пояс, увлекли вверх. Ярина забилась в воздухе рыбой, задыхаясь. Вода вперемешку с песком потекла с волос, с рубашки, ил залепил глаза, запахло снегом и гарью, тишина давила на уши, сжимала в комок, и только грозный крик нарушал её, а после прибавилась брань – да такая, за какую Обыда высекла бы без зазрения совести. Впрочем, она и сама ругалась недавно на чём свет стоит – а на что, на кого?.. На неё, Яринку… Натворила что-то… что-то ужасное сделала, непоправимое…

Ярина опомнилась только на берегу – там, где от камней отступал лёд, где шуршали уже бледные, но живые листья. Тём-атае шептал, держа её за запястья, вытягивал отовсюду жизнь, вдыхал её в Ярину.

Не помня, как ломит руки, как щиплет глаза, она приподнялась на локте. Тут же упала, но успела заметить, как уходит вдаль, ближе и ближе к другому берегу, лёгкая лодка.

* * *

Ничто уже было не страшно. Ничто не болело. Никакой думы, никакой боли. Берег отдалялся, ивы растворялись в белизне, и лодку покачивало, пеленало в туман. Ничто уже было не страшно.

Обыда сложила на груди руки, мягко улыбнулась. Не было ни воспоминаний, ни яркого света. Даже цвет приглушило, осталась одна прохлада, без зла, без горечи. Вода трогала борта, вела лодку дальше, глубже…

Один только плач Ярины царапал слух.

– Не реви, глазастая, – собравшись с силами, попросила Обыда.

Легко, легко сделалось на душе и на сердце. Тело стало невесомым, как птичье пёрышко. Домики Шудэ-гуртын отразились в светлой воде, мелькнула на берегу знакомая фигурка с рыжей косой, пошёл крупный снег. Но и холода больше не было. Дальше, дальше уплывала лодка. Только покой. Бескрайний свет, тишина, волны. Никаких дум… Никаких тревог.

– Хватит уже. Не реви…

Шудэз, дэлэтэз, вань.

Отмучилась своё. Оттревожилась. Отучила. Отберегла.

Спи, прежняя яга. Лес и царевны с тобой.

Голос Ярины наконец стих. Обыда легонько вздохнула и закрыла глаза.

* * *

Ещё теплилась нить между ними, когда Обыды не стало.

Отплывшая лодка вырвала кусок, оставила в Ярине великую пустоту: нить, бывшая с нею всю жизнь, бывшая как сама жизнь, – оборвалась. Острая, животная боль – как у раненого медведя. Ужас – как под бездонным небом в снежном лесу.

…В полной тишине, в умытом рассветном сумраке шла Ярина домой. Лес замер: не щебетали в траур по Дню и Обыде птицы.

Зашла в родную избушку. Здесь пряталась от старых страхов, здесь училась, здесь с Обыдой варежки вязала, леденцы грызла. А теперь тишина такая, что давит на уши, на душу. Не скрипит метла, не поёт в чаще Гамаюн, не скребётся Коркамурт, не слышно плеска русалок. В окна гарь глядит, выжженная опушка. А руки – в крови.

Бросилась отмывать, но кровь только въелась глубже в пальцы, в лицо, в шею, пошла розовыми лепестками по коже.

– Качнула Равновесие, – как наяву услышала Ярина голос Обыды. – Конец теперь ему.

Зашептались, пробуждаясь внутри, чужие яги – слабые ещё, тихие. Ярина сумела унять их поначалу – и вдруг упало на плечи, пригнуло к земле всё, что случилось.

Все годы в Лесу развернулись влёт.

Ярина обернулась. Поняла, что натворила. Окаменела от ужаса.

…Так сама вела первые гладиолусы к солнцу, к свету; дорожку сыпала крошками и пыльцой, нашёптывала, подкармливала, гладила лепестки. Тянула вверх – а они ушли вглубь, к корням, и цветы распустили под землю, в чёрные лабиринты сырой почвы. Всё было к тому, чтоб бутоны вспыхнули ввысь, к небу. А они ушли вниз. Как сама Ярина.

– Что теперь? – тихо спросила она. Слабо позвала: – Корка! Корочка…

Домовой не откликнулся. Никто не откликнулся.

Взошло солнце – дикое, красное, растопив тучи. И не скрылось и в полночь. И не запели в тот день птицы, и поднялась метель – лютая, зимняя. Всю ночь Ярина просидела у самовара, и мелькали в памяти пещера Кощея, озёрные коридоры, бездыханные русалки, Сирин, обернувшаяся змеёй… Плачущая Обыда.

– Что теперь?..

Упёрлась локтями в стол, лбом – в кулаки. Сквозь путаные тяжёлые мысли, сквозь вязкий мрак пробивалось: «Конец Равновесию».

Не может такого быть.

Лжёт Обыда.

Ярина ведь не этого хотела, губя Лесных тварей. Не этого вовсе! Хотела только, чтобы обе, обе остались!

– Я силу лишнюю хотела из Леса убрать. Думала, если не станет других волшебных тварей, на нас с тобой останется! И обе сможем остаться. Обе! Обыда!

Никто не отозвался.

– Обыда!..

Качнула Равновесие. И время заморозить не подумала… И о том, что царевна вмешаться может, не подумала! А лето мелькнуло одним мигом – красным, натянутым, как тетива, сжатым, будто узел. О Равновесии ли мысли, когда убивать страшно, а умирать ещё страшней?

Всё зря. Всё напрасно…

Бросилась к Обыдовой книге, не зная, как вернуть, что делать. А книга-то и не открывается – запечатана.

Обожгло печатью руки. И тотчас всколыхнулось в памяти, совсем как когда Белым Пламенем обожглась:

– До Мёртвого колодца не добежишь, до Живого тем более.

Нужна настоящая вода: Живая, Мёртвая! Чтоб оживить Кощея, Вумурта, всех Лесных тварей… Чтоб вернуть Равновесие. Такая нужна вода, какую только в Хтони найдёшь.

Ярина подбежала к чёрной двери, застыла. Помедлила мгновение. Стоило протянуть руку, как дверь, будто изморозью, покрылась тончайшей сталью в узоре из лебяжьих перьев. Прошелестел День:

– Не ходи в Хтонь!

Ярина закрыла глаза, заткнула уши, растопила сталь, толкнула дверь. Скрипнули древние рассохшиеся доски, легко на смазанных петлях отошла створка, зацепила косяком каразею на старом зеркале. Ударило сырым вихрем.

Яга оглянулась – отразилась в зеркале девушка со свечой. Обернулась – стоит она на крыльце, на пороге заросшей мрачной тропки. Отзываясь на качающийся огонь, вспыхивают в чаще болотные цветы. Стонут над головой сосны.

– Не ходи, Яринка! – крикнула сквозь зеркало смутная фигура из-за спины. – Не ходи в Хтонь, глазастая!

Обожгло висок; Ярина вскинула руку, а когда убрала – к пальцам пристал золотой волос. Соскользнул на землю и блестящей нитью потянулся вперёд.

Ярина схватила прислонённый к стене железный посох, ступила на тропу. Оглянулась в последний раз на избушку – трещат ходики, шипит самовар, полыхает сквозь слюдяное окно ночное солнце.

Захлопнула дверь и побежала вперёд по нитке, вжимая голову в плечи, ёжась от ветра.

Эпилог. День после

Мчат бессчётные кони, призраки и жар-птицы.

Что за дверью за чёрной с тобою теперь случится –

Не моя печаль.

Ты сама так решила, сама на тропинку встала.

Ты прошла этот путь в Лесу из травы и стали,

Ты травой была – стала сталь.

Ты явилась девчонкой, птичкой, лучом, плясуньей.

Ты очнулась ягой, опасной, почти безумной.

Ты ступаешь по тонкой-тонкой последней грани.

Моё сердце твои дела и страшат, и ранят,

Но такая у нас яго́ва судьба и доля:

Столько холода, столько смерти и столько боли!

Вот и я тебя не согрела, не дорастила,

И такая теперь гуляет большая сила

По твоей по крови горячей, под буйным сердцем,

Что уже не вернуться, Ярочка, не согреться.

Ты прошла этот путь в Лесу из травы и стали.

Ты девчонкой была – теперь ты ягою стала.

Вот и новый твой путь под тёмным и страшным солнцем.

Зажигай огонёк да сказок уже не бойся.

Снова девочка, снова птичка у чёрной двери.

Но чем дальше в Хтонь – тем больше я в тебя верю.

Одно мгновение длилась тишина во всей Хтони. А затем поредел туман, и волны понесли лодку к чёрной Калмыши. Три поворота осталось притоку, прежде чем впасть в мать-реку.

– Обыда?

Обыда поднесла к лицу ладони, протёрла глаза. Осмотрелась в молочном мареве. Резко выдохнула: руки стали полупрозрачные, с едва заметным красно-чёрным узором.

– Не бойся, Обыдушка.

– Остромира?.. Что со мной? Остромира?..

Обыда взялась за борта, села в лодке. Легко было двигаться, не тянуло поясницу, ушла привычная тяжесть. Недоверчиво распрямилась – и вправду, руки лёгкие, ноги сильные, и с плеч словно упало давнее, давящее. Кажется, так бы вскочила да побежала.

– Потерпи, егоза, – засмеялась из Безвременья наставница. – Доплывёшь к нам – тогда побежишь.

Сжалось сердце. Ягово Безвременье. Вот оно, за третьим поворотом.

Обыда опустила плечи, обхватила колени. Холодно стало и пусто.

– Никак разрюмилась, Обыда? Разве на одном Лесе свет клином сошёлся, разве жизнь на Великой Калмыши кончается?

– А как ещё? – тихо спросила бывшая яга, покидая Лес.

– Ты в Безвременье ещё и глазом не заглянула, а уже наперёд решаешь, – сердито, до того знакомо произнесла Остромира, что защемило сердце.

Обыда оглянулась, ища её взглядом; но только туманные берега стояли вокруг, только камыши, да купальница, да птичий переплеск. Откуда тут птицы-то?..

– И на девочку свою не сердись, – донеслось сквозь туман.

– Не сердись? – воскликнула Обыда. – Не сердись?! Остромира! Она едва Лес не перевернула, и неясно ещё, сдюжит ли поправить. Она всё забыла, чему я её учила! Она меня… на меня… – Голос упал до шёпота. – Руку подняла.

– А ты бы на её месте что сделала? Неужто овечкой покорной помереть согласилась?

Обыда тяжко вздохнула – стукнули друг о друга на груди ряды бус. Попросила:

– Покажись уже. Тяжело мне одной… Страшно.

– Подожди, Обыдушка, подожди. Немного осталось, скоро встретимся, – ответила Остромира. – Но ты говоришь – страшно тебе одной. А новой яге сейчас, представь, каково?

– Она сама до этого довела. Сама Равновесие покачнула, Лесных перебила, – устало, горько произнесла Обыда, прислоняясь к холодному борту. Лодку не накренило, не качнуло даже – плоть уходила из тела, стало оно совсем уже невесомое.

– Сама, – согласилась Остромира. – Но ты свои-то слова вспомни. Что сказала, когда Ярина к тебе пришла? Найдёнышем, девчонкой, в день, когда ты Марийку хоронила?

– Яга новую ягу не выбирает. Новая яга сама приходит, никого не спрашивая, – через силу повторила Обыда.

Тихо плескали волны; в дальних полях зажигались редкие огоньки. Первый поворот остался за маревом, за туманом.

– Новая яга такой является, какой Лесу угодно, и то делает, что Лес желает, – напевно произнесла Остромира.

Вспомнилось вдруг, как вот так же, размеренно, напевно, рассказывала наставница лесные были об Инмаре и его батырах, о великих конницах и царевнах… Стряхнув морок, Обыда спросила:

– Хочешь сказать, Лесу угодно было, чтоб лето длилось всю осень, чтоб солнце не заходило? Чтоб никого не осталось из ду́хов, да птиц, да существ волшебных?

– Мы ведь только хозяйками Лесными были, беречь могли да стеречь. А что Лесу угодно – его разумение, не наше. Мы только хозяйками Лесными были, Обыда… – прошептала Остромира, а вода разнесла шёпот отчётливо, звонко, не погасив горечь.

По сердцу резануло это «были». Были. Были…

Река сделала второй поворот. Мягко толкнуло лодку. Обыда обернулась, сквозь прозрачные ладони глянула в последний раз на Лес. Как сквозь слюду, неясно, суетно, далеким-далеко светило алое солнце, тянулись к нему травы, путались в них цветы. Ржали кони, скорлупа от яиц жар-птицы сверкала в каплях птичьих слёз, и стыли рядом мёртвые птенцы.

– С чего это Лесу угодно детей своих губить? – процедила Обыда.

– Не знаю, – тихо и скорбно откликнулась Остромира. – Неведомы нам Инмаровы замыслы.

– Я думала, ведомы. Уж в Безвременье-то, – язвительно откликнулась Обыда.

– Может, и станут когда-то ведомы. А пока только верить остаётся, что всё не напрасно, что всё это – как на дырпусе, что Яринка твоя вышивала. Не закончена вышивка – и неясно, что там. А ляжет последний стежок – и сложится узор… Что ж поделаешь, если выпало вам с Яриной в Лесу быть в век, когда яблоко созрело. Ты игла на холсте Инмаровом… И она – игла.

– Только я своё отшила уже, – выговорила Обыда.

– А ей – только черёд пришёл. И вместо того, чтоб убиваться, чтоб обиду пестовать, подумала б ты, как тяжело ей теперь, Обыдушка. Столько на сердце нести вины. Столько силы…

– Думаю я, – откликнулась Обыда, растирая ладони. Насквозь проходили пальцы, едва-едва теплилась телесность. И легче, легче становилось всё, и всё светлей. – Думаю… Она ведь ко мне зайчишкой выкатилась, робкая, пугливая была. А потом оказалась такая певунья, такая стрекоза! Как на Инвожо-то каждое плясала с девками! А теперь… Боюсь я её, Остромира.

– Да всё уж, поздно, нечего уж тебе бояться, – проворчала наставница.

– Боюсь… И… хоть и не послушалась она, хоть меня погубила… хоть натворила таких бед… люблю.

Обыда вздохнула. Только бусы уже не звякнули на груди, лодка не качнулась.

– Она свою дорогу в Лесу прошла, – ободряюще произнесла Остромира. Обыда опять оглянулась, ища наставницу; но снова – только поля, да туман, да огоньки по крутым берегам, поросшим аконитом и майораном. – Из несмышлёныша выросла в ягу, может, самую сильную из всех, что были. А теперь опять на пороге твоя Ярина, снова в самом начале. Как в Лесу прошла путь – так теперь в Хтони пойдёт. Может, для этого она силы копила, сердце закаляла, для этого ты её учила и берегла.

– Боюсь я за неё, – прошептала Обыда. Слова слетели, развеялись по ветру. – Как бы она Лес с Хтонью не перепутала. Никто из яг ещё такого не делал, никто Лес не оставлял в такой тени, в такой тьме. Ладно хоть на этот раз время заморозила… Но надолго ли ей сил хватит – весь Лес держать? Что у неё за дорога? Сколько раз вперёд пыталась глядеть – ни разу не разглядела. Туман. Совсем как зде…

Оглянулась – а туман рассеялся, впереди встали чёрные воды.

– Ничего. Дорога эта её домой выведет, – проговорила Остромира. Голос прозвучал глуше, ближе; Обыда подалась вперёд и увидела на обрыве смутную фигуру. Ком встал в горле, и будто забыла, как дышать. – Через большие страхи, через глухие чащи, через сиротливые ночи дорога её лежит. Но чутьё её проведёт сквозь мрак. Справится твоя девочка.

– Боюсь я за Яринку, – с тоской повторила Обыда.

– Как доплывёшь – вместе со всеми нами с нею будешь, – мягко произнесла Остромира. – Скоро уже.

Ветер последним лесным приветом погладил щёки. Река сделала третий поворот, и Обыда, замерев, призраком вплыла в воды Калмыши.

– Скоро уже с нею будешь, – прозвучало совсем близко. – Как я всегда с тобою была.

Лодка закачалась у обрыва. Обыда подняла глаза и увидела над собой Остромиру – невысокую, прямую, с седыми косами. Совсем как помнилось; совсем как тогда из чаши глядела – только морщин больше стало да глаза потемнели ещё сильней.

«Колышется, что свеча на ветру», – подумала Обыда. Закрыла глаза, сглатывая последнюю лесную горечь.

Наставница протянула руку – бесплотную, прозрачную, как у самой Обыды.

– Не бойся, Обыдушка. Поднимайся ко мне.

Обыда выбралась из лодки. Подхватила подол, чтоб не замочить в чёрной воде.

– Иди, иди. Не потонешь.

Река у обрыва оказалась мелкой, всего по щиколотку. Вода обожгла, сжала ноги стылыми кольцами; словно косяк ледяных рыб прошёл от ступней к затылку. Но длилось этого недолго, Обыда и не заметила, как исчез холод, как все чувства отошли, и осталось одно только: усталость, такая, что словно само небо на неё упало, и хотелось покоя, покоя… Да тревога за Яру скреблась, не давала забыться.

– Немного осталось. Иди…

Цепляясь за цикорий, не чувствуя под пальцами ни шершавых стеблей, ни тёплых листьев, Обыда взбиралась вверх. Влажный песок скользил под чёботами, срывались вниз комья глины. Терпко, свежо пахло вечерними, подземными травами. Наконец кончился склон. Обыда выбралась на ровное место, распрямилась. Качались вершины, ходили под ветром сосны, далеко-далеко золотым пламенем сиял Терем царевен.

А перед ней, раскинув руки, улыбалась наставница.

– Ну, здравствуй, Обыдушка. Говорила же, что встретимся. Вот и встретились.

Обыда сделала шаг, приникла к сухой груди. Втянула знакомый – через три века пронесла, не забыла! – запах смолы, полыни и дыма. Бестелесные руки заключили в объятия, невесомая ладонь прошлась по волосам, отнимая усталость, стирая боль.

– Ты дома, Обыдушка. Дома, – мягко проговорила Остромира. Показала на разлив реки, в котором, будто в зеркале, отражалась бежавшая по тропе Ярина: – А вон, гляди, девочка твоя.

Обыда с жадностью всмотрелась в ученицу, и сердце откликнулось болью и трепетом.

– Долог будет её путь, труден. Много придётся поправить, что натворила, много сделать великих дел. Но и она придёт к нам, придёт рано или поздно.

Обыда не то всхлипнула, не то вздохнула протяжно. Прижалась к наставнице.

– Жизнь, милая, ценна, как самая драгоценность, хоть и конечна. А конец одной истории, Обыдушка, всегда оборачивается началом новой. Уж тебе ли, яге ли, не знать.

Благодарности

Спасибо моим маме, мужу и сестре, которые так поддерживают меня, помогают продумывать идеи и неизменно становятся первыми читателями моих историй. «А за околицей – тьма» не стала исключением: сюжет появился во многом благодаря моему мужу, а мама и сестра очень помогли с синопсисом и вычиткой отдельных фрагментов. Я точно знаю, что без поддержки семьи ни за что не осилила бы ни эту книгу, ни другие.

Особое спасибо бабушкам, благодаря которым я с детства знакомилась с удмуртской культурой. Отдельное спасибо прабабушке, которая не только подарила Обыде некоторые черты, но и вдохновила на несколько сцен, основанных на реальных событиях.

Спасибо моим замечательным читателям, которые познакомились с «Околицей», ещё когда она была рукописью и проиграла с десяток конкурсов махом. Гульнара Шабалкина, Евгения Першина, Наталья Ковалёва, Джиллиан Андерсон, Юлия Долганова – благодаря вам я не бросила попытки довести историю до ума и дать ей бумажное воплощение.

Спасибо команде издательства «Питер», благодаря которой я почувствовала, каково это – когда ты не один на один с книгой. Огромное спасибо моему литературному редактору Екатерине Звонцовой. Благодаря ей мне удалось расставить в «Околице» акценты и самой понять многие вещи, а ещё – по-новому взглянуть на отношения Обыды и Ярины, на мотивацию и поступки героев, на то, как всё должно работать в хорошей истории.

И, конечно, главное. Книга не книга без читателя. Спасибо, читатель, что ты со мной.

Послесловие

Ӟечбуресь! Ойдолэ тодматском!

На моем родном языке в расположенной между Волгой и Уралом небольшой республике, в которой я родилась и выросла, это обозначает «Здравствуйте! Давайте познакомимся!»

Меня зовут Настя Касаткина, и я редактор этой книги, но я бы хотела, чтобы все познакомились не со мной или с автором Дариной, а с той богатой и красивой культурой, которой мы принадлежим. С языком, который мы, к нашему глубокому сожалению, не знаем. Почему? Потому что в Удмуртии, в отличие от нехристианизированных республик, например Татарстана или Чечни, национальный язык не визуализирован – на нем почти нет вывесок и рекламы на зданиях, на нем не говорят в городе, на нем не общаются бизнесмены или публичные люди в обществе, на нем не создается массовая культура и новые литературные произведения, а это значит, что это язык устный, язык деревни. В городе он не важен для понимания контекста или поддержания диалога, на удмуртском говорят только наши бабушки и дедушки в деревнях и совсем небольшое число молодежи-активистов. По переписи 2021 года за 10 лет количество человек в стране, считающих себя удмуртами, сократилось с 400 тысяч человек до 300 тысяч. В 2018 году был принят закон, который ограничил для граждан федеративных округов с двумя языками возможность изучения национальных языков. Так достигается целостность, но пропадают целые культуры и стираются с лица земли языки малых народов.

Удмурты – это финно-угорский народ, проживающий на территории одноименной республики с первого тысячелетия. У удмуртов богатая культура: это и народный костюм, и символика, и кулинария, и устно-поэтические сказания. В книге Дарины Обыда и Ярина живут в пограничном мире, где пересекаются персонажи славянского фольклора и удмуртской низшей мифологии – хранители рода и очага воршуды, духи хлева – гидмурты, водяные-вумурты, духи леса – нюлэсмурты и многие другие. Природа, по мнению удмуртов, как, например, и в японской или древнегреческой культуре, населена живыми антропоморфными духами, которые могут одновременно и помочь, и навредить. Мифология удмуртов – антагонистически космогоничная, то есть, как древние мифы, основана на борьбе доброго и злого начал, и это отображает история, рассказанная в этой книге. Мы специально оставили удмуртские слова, рассказали вам о фирменных блюдах наших бабушек, а на обложке изобразили героинь в национальных костюмах с роскошными монистами. Вокруг Ярины не просто желтые цветы – это италмасы, так в Удмуртии называют цветки купальницы европейской. Поздней весной ими усыпаны все поля, для удмуртов это цветок любви и грусти, верности, печали и разлуки. Есть легенда о девушке, которая спасает деревню, кинувшись в пожар за своим возлюбленным, и превращается в цветок италмаса. Эта книга для нас тоже символ – что нас услышат. Внутренние иллюстрации сделаны художницей из Удмуртии, которая вдохновляется в своем творчестве родной культурой и сейчас учит родной язык.

Все это мы сделали, чтобы иммерсивно передать современную историю взросления героини, насколько позволяют средства книги. Надеюсь, у нас получилось, и вы поддержите нашу попытку рассказа о поиске себя и своей идентичности отзывами, оставив их в любом интернет-магазине или портале о книгах. Нам все равно, как вы будете всех нас называть – писателями или писательницами, редакторами или редакторками, ведь в удмуртском языке нет категории рода. Мы скажем вам «тау», спасибо! А если вы начнете свой отзыв с этого слова, мы будем знать, что вы дочитали эту книгу до конца.

Редактор книги, филолог и удмуртка Настя Касаткина

Идна, удмуртский богатырь

Нюлэсмуртова свадьба

Утро Ясное и Ночь Тёмная

Ярина верхом на дымном волке

Ярина расчёсывает волосы

Примечания

1

Цитируется в переводе Мориса Ваксмахера по: Страницы европейской поэзии: XX век. М.: Художественная литература, 1976.

2

Обыда́ – существо в удмуртской мифологии, по внешнему виду и функциям близкое к классической бабе-яге.

3

Кожух – кафтан, подбитый мехом.

4

Гамаюн, Сирин и Алконост – в славянской мифологии волшебные сладкоголосые полуптицы-полудевушки.

5

Богинка – в славянской мифологии существо, чаще всего злобное, способное красть младенцев.

6

Каразея – грубая шерстяная ткань.

7

Монисто – ожерелье из бус, монет, разноцветных камней; оберег. Может быть разной длины, может состоять из двух частей, прикрепляющихся друг к другу.

8

Визьтэ́м (удм.) – дурак; глупый, бестолковый.

9

Смётка – нитки, которыми смётывается или намётывается что-либо.

10

Га́рмала – травянистое растение; в разных странах используется как средство от депрессии, благовоние, растение для шаманских ритуалов.

11

Руки-помощники – фольклорный элемент; кисти рук, которые летают по избе и помогают по хозяйственным делам.

12

Кереме́т – в удмуртской мифологии творец зла.

13

Воршу́д (удм.) – 1. Семейно-родовое божество; 2. Объединение кровных родственников, родовая территория; здесь – населённый пункт, в котором живут представители одного рода.

14

Плошня́ – грибное, запечённое с картофелем блюдо удмуртской кухни.

15

Вуму́рт – в удмуртской мифологии водяной, хозяин водоёмов.

16

Перепечи – удмуртское блюдо, выпечка в виде ватрушек с начинкой (мясо, грибы, капуста, крапива и т. д.), которая заливается сверху яйцом и молоком. По одной из версий, перепечи называются так, потому что их пекут не в самой печи, а перед ней.

17

Идна – батыр, легендарный удмуртский богатырь, основавший поселение Иднакар.

18

Имеется в виду роса, собранная в ночь на Иванов день – «Кипанча́ нуна́л» (удм.), день летнего солнцеворота, в который, по поверьям разных народов, в том числе удмуртов, усиливались контакты между мирами, «тем» и «этим». Собранным в это время траве и росе приписывались особые целебные свойства.

19

Талы вылупил – то есть глаза выпучил.

20

Э́н зуль (удм.) – замолчи.

21

Онучи – замена чулок под сапоги и лапти, длинная, широкая полоса ткани для обмотки ноги до колена.

22

Мунчому́рт – в удмуртской мифологии хозяин бани, банник.

23

Дырпу́с(удм.) – календарь.

24

Инма́р – верховное божество в удмуртской мифологии. Демиург, творец всего хорошего и доброго.

25

Коркаму́рт (здесь также Корка) – в удмуртской мифологии домовой.

26

Пуны́ выро́с (удм.) – собачья повадка; ругательное выражение.

27

Акша́н – в удмуртской мифологии злой дух сумерек.

28

Нянь понна́ (удм.) – хлебом клянусь! Фрагмент одной из самых убедительных удмуртских клятв.

29

Ӟеч (удм.) – здорово, хорошо; молоде́ц.

30

Ма́ка (удм.) – ласковое, доброе обращение к ребёнку, девушке.

31

Черты и резы – древняя письменность у славян; по одним источникам, предназначалась для гадания и счёта, по другим – была аналогом рун, волшебных знаков.

32

Куделя (кудель) – волокно льна, приготовленное для плетения; разорванные или спутанные волокна.

33

Окоём – пространство, которое можно окинуть взглядом.

34

Кортча́л (удм.) – кисель из овсяных отрубей.

35

Нылы́ (удм.) – ласковое обращение: милая, доченька.

36

Лудму́рт – в удмуртской мифологии существо, отвечающее за луга и поля.

37

Кеч (удм.) – заяц.

38

Нюлэсму́рт – в удмуртской мифологии лесной человек, леший.

39

Лукр-лакр (удм.) – кое-как, как попало.

40

Бессмертник – символ здоровья и долголетия.

41

Мак – символ утешения, защиты от зла.

42

Любисток – символ верности.

43

Калина – символ терпения.

44

Тау (удм.) – спасибо.

45

Луд – священная роща у удмуртов (здесь – дерево, древо мира).

46

Розмарин – цветок, символизирующий память, воспоминания.

47

Чёботы – сапоги или глубокие башмаки, иногда с загнутыми носками.

48

Заполошный – суматошный, неспокойный.

49

Ягпери́- дух бора в удмуртской мифологии.

50

Ой-и бен! – восклицание, распространённое в Удмуртии. Выражает несколько чувств сразу: поражённость, крайнее удивление, досаду, недоумение. В зависимости от ситуации может быть чем-то средним между «эх» и «вау».

51

Яруга – овраг.

52

Италма́с – удмуртское название купальницы европейской, одного из символов Удмуртии.

53

Лягушатник, или водокрас, – цветок, который растёт на воде.

54

Чебе́р (удм.) – красиво.

55

Толшо́р (удм.) – январь.

56

Свадебный поезд – славянский свадебный обряд; процессия, сопровождающая молодых к венчанию и в дом жениха.

57

Толсу́р (удм.) – декабрь.

58

Алангаса́ры – древние великаны в удмуртской мифологии.

59

Кумы́шка – обрядовый напиток у удмуртов и некоторых других народов. Кумышка бывает разной степени крепости: «лим кумышка» – почти спирт; «лек кумышка» – злая, крепкая; «ӟеч кумышка» – хорошая, добрая; «шор кумышка» – средняя; «юон кумышка» – для пира, для праздника, для обряда; «небыт кумышка» – мягкая, слабая; «тямага» – самая слабая, почти вода, которую давали только детям.

60

Виртыре́м – блюдо удмуртской кухни; кровяные колбаски с салом, крупой и специями.

61

Юсь (удм.) – лебедь.

62

Туливи́ть – удмуртское имя, в переводе означает «кулик».

63

Кöжыпо́г (удм.) – запечённые гороховые шарики.

64

Артэ́ (удм.) – страсть, желание, порыв. Здесь: та самая русалка, возлюбленная Дня.

65

Блазнить – искушать.

66

Чалая лошадь – лошадь с сильной примесью белых волос на фоне другого окраса.

67

Су́водь – место в реке с обратным вихревым течением; водоворот.

68

Кышкато́н (удм.) – ужас, кошмар.

69

Куа́зь – в удмуртской мифологии податель дождя, повелитель пространства между небом и землёй.

70

Коралёк – бусина.

71

Нюлымтэ́ куня́н (удм.) – недолизанный телёнок; ругательное выражение.

72

Ӵушъя́л (удм.) – ёж.

73

Шудэ́-гурты́н (удм.) – дословно: счастье в деревне; здесь: место, где живёт счастье.

74

Оштолэ́зь (удм.) – апрель; оштолэзевые – вольное словообразование, не согласующееся с грамматикой удмуртского языка; здесь – апрельские.

75

Шайтан – злой дух, противник Инмара, живущий в подземном царстве.

76

Расточа́ть (переносн.) – разрушить, размыть.

77

Нылы-визьтэм (удм.) – здесь: глупенькая, дурная головушка; и сердито, и ласково.

78

Калюка – травяная дудочка.

79

Выгонка – вид дудочки.

80

Жалейка – музыкальный инструмент; деревянная, тростниковая или рогозовая трубочка с раструбом из бересты или рога.

81

Инвожо (удм.) – июнь; также удмуртский праздник летнего солнцестояния.

82

Закипь – пена.

83

Турна́н толэ́зь (удм.) – июль; буквально – месяц косьбы.

84

Ела́нь – поляна в лесу, широкая прогалина, заросшая травами и мелкими кустами.

85

Ведӥ́нь коӵо́ (удм.) – ведьмина сорока; ругательное выражение.

86

Пуны́ выро́с, коӵы́ш ньыло́с (удм.) – собачья повадка, кошачья глотка; ругательное выражение.

87

Карга́н люке́т, муньыло́н люке́т (удм.) – достойный проклятия, достойный быть проглоченным землёй; ругательные выражения.

88

Жемь – сырая почва, набухшая водой.

89

Имеется в виду удмуртский миф о сотворении мира: Инмар, верховное божество, велел хозяину вод нырнуть на дно и принести почвы, из которой впоследствии создал всю сушу.

90

Па́ля – кол с заострёнными с обеих сторон концами; здесь: свая у берега, на которую можно накинуть лодочный канат.

91

Смаженка – булочка с начинкой и заливкой из сметаны.

92

Бурдо́-вал – в удмуртском фольклоре крылатые кони, чьи крылья видны только ночью, и то не всем. Именно на таких конях ездят Утро, День и Ночь.

93

Лагырданы́ (удм.) – нелепость.

94

Улон дунне́ (удм.) – понятие, символизирующее бесконечность мира-пространства и предельность мира-времени.

95

Тон Ярато́н (удм.) – дословно «Любви вам». Здесь: название песни.

96

Ко́рзиться – грезиться, мерещиться.

97

Гидму́рт – в удмуртской мифологии дух-покровитель скота.

98

Ӧвö́л луыса́ быро́н (удм.) – недостойный существовать; ругательное выражение.

99

Шудэ́з, дэлэтэ́з, вань (удм.; искажённое) – «Есть счастье и благополучие», «Есть удача у каждого», «Счастье есть во всём».

Content

Дарина Стрельченко
А за околицей – тьма

Глава 1. Да здравствует яга!

Глава 2. Нитка

Глава 3. Ломоть сердца

Глава 4. Оберег

Глава 5. Ветер за чёрной дверью

Глава 6. Порог

Глава 7. Керемет

Глава 8. По те стороны Леса

Глава 9. Сердце-птица

Глава 10. Изнанка

Глава 11. Нюлэсмуртова свадьба

Глава 12. Куколка

Глава 13. Глоток Надежды

Глава 14. Пламя и Пламя

Глава 15. На пути к Терему

Глава 16. На пороге осени

Глава 17. Как знаешь, будущая Яга

Глава 18. Шудэ-гуртын

Глава 19. Дальняя Поляна

Глава 20. Равновесие

Глава 21. Лягушка

Глава 22. Шестнадцатая весна

Глава 23. До Шудэ-гуртын и обратно

Глава 24. Нынче

Глава 25. Тишина

Глава 26. Ярочка моя, Яра

Глава 27. Господа ночи

Глава 28. Страшная цена

Глава 29. Изба в Роще

Глава 30. Яблочная ночь

Эпилог. День после

Благодарности

Послесловие

Примечания