Антон Тихомиров

Истина протеста. Дух евангелическо-лютеранской теологии

© Антон Тихомиров

© Библейско-богословский институт св. апостола Андрея, 2009

* * *

Сможет ли еще взойти звезда в наших сердцах? Не получается ли, что наши звезды заходят, падают, но мы все же знаем, что звезда утренняя восходит над нашим заходом и падением. И падая, погибая из-за нашей собственной и чужой вины, мы не можем ни на чем больше остановить свой взгляд, как на этой утренней звезде, которой в наших сердцах уже больше не взойти.

Йохен Клеппер

Введение

А чем лютеранство отличается от православия?» Такой опыт знаком многим: нередко в электричке, в купе поезда, в самолете, разговорившись с соседями и упомянув каким-то образом о своем исповедании, немедленно слышишь этот самый вопрос.

И это вопрос, если не загоняющий в тупик, то повергающий в глубокую растерянность. В самом деле, как можно кратко выразить, в чем состоит сущность лютеранства, исчерпывающе и точно описать его отличия от других вероисповеданий? Как правило, первым делом вспоминаешь о внешней, обрядовой стороне и об устоявшихся, твердых вероучительных формулировках. Однако тут же чувствуешь неудовлетворение своими словами. Такие формулировки, по сути, ничего не объясняют, а только еще больше запутывают. Ведь часто дело не в том, какие ответы мы даем, а в том, на какие вопросы мы отвечаем; не в том, как конкретно мы описываем ту или иную реальность, а в том, с какой стороны мы на нее смотрим. И здесь кроются порой еще большие различия между церквами, чем в том, как они внешне и формально выражают свое вероучение.

Поэтому, когда я слышу этот, уже ставший «сакраментальным» вопрос, я стараюсь думать не о таких внешних отличиях, которые вполне мог бы более или менее адекватно описать и какой-нибудь светский, даже подготовленный «научным атеистом» учебник по религиоведению, а о важнейшем внутреннем принципе, отличающем лютеранство от других вероисповеданий и Церквей, о самом «духе» лютеранства, рассказать о котором, передать который можно только изнутри. Описать этот дух гораздо сложнее, чем просто перечислить формальные отличия в догматах и обрядах. Однако если собеседник не сможет что-то уловить от этого духа, его подлинное знакомство с лютеранством не состоится.

Ситуация имеет и ту особенность, что эту внутреннюю сущность лютеранства надо, как правило, описать не саму по себе, а – последовательно отвечая на исходный вопрос – в ее соотношении с православием. Это, с одной стороны, упрощает дело: в контрасте некоторые вещи становятся лучше видны, и их легче понять и воспринять. С другой стороны, проблема состоит в том, что обычно такой случайный собеседник сам почти ничего не знает о православии, не говоря уж о том, чтобы быть более или менее причастным подлинному духу этой Церкви.

И, тем не менее, часто чувствуешь, что просто уклониться от ответа или отделаться какими-то банальными формальностями нельзя. Ты, как пастор, как теолог, как верующий человек, просто обязан рассказывать о своей вере другим людям, «давать отчет в своем уповании»[1].

Предлагаемая небольшая книга и есть попытка дать такой – не внешний и формальный – по возможности глубинный, сущностный ответ на этот уже набивший оскомину вопрос: «А чем же отличается лютеранство от православия?» Адресована она как тем, кто этот вопрос задает, так и тем, кому приходится на него отвечать. Она должна помочь лучше узнать о лютеранстве как людям, придерживающимся других церковных традиций и направлений, так и самим лютеранам.

Упомянуть последнее особенно важно, поскольку есть немало людей, которые причисляют себя к лютеранам, но не имеют никакого внятного представления о том, в чем же лютеранство состоит. Еще хуже, если они твердо знают основные положения вероучения и разбираются в богослужении (таковы некоторые пасторы и «теологи»), но при этом, к сожалению, не понимают самой сущности лютеранства и его духа, остаются ему чужды. Они на деле путают познание сущности лютеранства с этим своим принятием определенного набора догматов и традиций. Они не только сами заблуждаются относительно сути лютеранства, но и вводят в заблуждение других, создавая искаженную картину нашего вероисповедания. Поэтому наш исходный вопрос можно переформулировать и таким образом: «А чем лютеранство отличается от того, что обычно за лютеранство выдается?» Необходимость выполнения этой «внутрицерковной» задачи и определяет во многом полемический дух этой книги. Однако эта полемичность может оказаться полезной и читателю-нелютеранину, поскольку помогает ярче и рельефнее выделить некоторые аспекты нашего вероисповедания.

Конечно, в силу своего объема эта книга (хотя я и постарался описать все как можно более кратко) не замена короткому разговору, скажем, в трамвае или в метро. Чтобы познакомиться с изложенным на этих страницах, требуется куда больше времени. Может быть, и не все в этой книге будет так просто и понятно, как того хотелось бы ее автору и ее читателям. Но я постарался представить основы евангелическо-лютеранского вероучения как можно более доступно, в том числе и для относительно (!) неподготовленного, но вдумчивого читателя.

В основе некоторых разделов этой книги лежат мои отдельные публикации на разные темы и лекции, прочитанные в Теологической семинарии ЕЛЦ. Однако при всем при том данная книга не является научным трудом или в полном смысле этого слова учебным пособием. Я отказался от детально проработанной структуры, ограничившись лишь изложением материала в нескольких крупных, иногда даже «накладывающихся» друг на друга главах. В стороне я оставляю многие традиционно важные, но не столь существенные для понимания духа лютеранства темы. Также, хотя я и использовал часто идеи многих других лютеранских теологов, я постарался органично включить их в свои размышления, не выделяя их особо и не сопровождая их ссылками, которые перегружали бы текст и затрудняли его чтение. Ссылки и указания на источники я даю только в редких случаях прямого цитирования.

Разумеется, в данной книге речь не может идти об «объективном» и «нейтральном» представлении лютеранского вероучения. Во-первых, я говорю «изнутри», я являюсь лютеранским теологом и не могу абстрагироваться от моих убеждений и вовлеченности в жизнь Лютеранской церкви. И, во-вторых, необходимо учитывать и личный характер моих размышлений. С теми или иными моими мыслями многие даже лютеранские теологи, возможно, и не согласятся или согласятся не полностью. Но в творческой свободе богословского мышления, в его честности и открытости, в его глубокой индивидуальной окрашенности и заключается как раз одна из особенностей хорошей лютеранской теологии.

В своем изложении я постоянно старался не упускать из виду и специфику того изначального вопроса, о котором идет речь, а именно: необходимость сравнения лютеранства с православием, а также, возможно, неполное знание читателем глубинной сущности самого православия. Поэтому я провожу прямое и непосредственное сравнение православия с лютеранством только в очень редких случаях, однако стремлюсь все время излагать свои мысли так, чтобы они были понятны на фоне того стиля богословского мышления, которое формирует Православная церковь. Кроме того, я стараюсь не задевать те вопросы, в которых у нас с православием нет серьезных, влияющих на дух церковного вероучения расхождений.

Основной принцип, таким образом, – это принцип выявления различий, принцип контраста. Однако – не конфликта и не противоположности. Ведь я как раз стремлюсь показать, что лютеранское вероисповедание – это не нечто строго ограниченное и замкнутое на самом себе, я стараюсь продемонстрировать его открытость и экуменическую значимость. Моя цель – открыть читателю, что лютеранство по своему духу – это как раз попытка преодоления всякой конфессиональной ограниченности. Не исключено, что такой принцип подхода может вызвать недоумения и затруднения в понимании моих мыслей: с одной стороны, я пытаюсь представить вероисповедание лютеранства с экуменической точки зрения, рассказать о нем на экуменическом языке, показать его общехристианскую значимость и ценность. С другой стороны, я вынужден сосредотачиваться на специфически лютеранских моментах вероучения, подчеркивать их. Это неминуемо создает определенную напряженность в тексте. Тем не менее такой подход практически неизбежен, и я надеюсь, что мне удастся донести до внимательного читателя важную для меня мысль: именно в своих самых специфических вероучительных утверждениях лютеранство особенно ярко проявляет свою общехристианскую, экуменическую сущность.

И еще несколько слов нужно сказать о словоупотреблении. Почти на всем протяжении книги я использую слова «протестантский» и «лютеранский», «протестантизм» и «лютеранство» как синонимы. Я вполне отдаю себе отчет в том, что сегодня под «протестантизмом» в нашем обществе понимается достаточно широкое явление, включающее в себя самые различные, по преимуществу относительно молодые христианские вероисповедания и движения, а порой даже и некоторые течения сектантского толка, среди которых лютеранство в силу своей немногочисленности и малоизвестности легко может затеряться. Опасность здесь в том, что принципы и учения всех этих движений будут автоматически переноситься и на Лютеранскую церковь, что порой и происходит. Именно поэтому некоторые лютеране пытаются отгородиться от слова «протестантизм». Такое стремление на фоне современной ситуации более чем понятно. Однако необходимо помнить, что со строгой исторической точки зрения подлинными «протестантами» являются те, кто в 1529 году подписал так называемую «Протестацию» в Шпейере (отсюда и произошло наименование «протестанты»), то есть именно те представители Реформации, чье движение впоследствии оформилось в лютеранскую или реформатскую церкви. Отказываться от таких своих исторических корней, по-моему, не стоит.

Важно помнить и о том, что лютеранская теология постоянно развивалась в теснейшем контакте с теологией реформатской. При всем различии в отдельных положениях вероучения наши исповедания очень близки по своей сущности. Поэтому мне очень не хотелось бы слишком выделять лютеранство из общего контекста традиционного протестантизма.

И самое главное: как читатель увидит по ходу книги (и как он может это предугадать уже из ее названия), это наименование – «протестантизм» – не является только формально-исторической традицией, но отражает нечто крайне важное из самой сущности лютеранского сознания и вероисповедания.

Откровение креста

Крест является центральным символом христианства. Именно по кресту мы отличаем, как правило, церковь от других строений. Во многих культурах христиане узнают друг друга по ношению нательного крестика или совершению крестного знамения. Изображение креста или распятия – это первое, что мы видим, входя в большинство христианских церквей.

Разумеется, дело не ограничивается и не исчерпывается лишь внешними знаками. Более того, внешнее является даже второстепенным. Важно другое: крест – это то, вокруг чего возникло христианство. Это то самое уникальное, что отличает его от других религий, то, чего мы не сможем в других религиях найти. Без креста, без распятия Христова не было бы христианской веры, будь в ней даже все остальное, что мы называем христианским: «христианское мировоззрение», «христианская мораль», «христианское учение о творении» и так далее. Мы можем представить себе христианство практически без всего остального, но не без креста. Не во всех церквах и конфессиях это проявляется одинаково и в равной степени, но на самом деле именно крест Христов составляет центр христианской жизни и христианской веры. Апостол Павел однажды дерзнул написать, что он предпочитает не знать ничего, кроме Иисуса Христа и притом распятого[2].

Почему же именно крест занимает столь важное место? Потому что через крест мы встречаемся с Самим Богом, уникальным образом соприкасаемся с Ним. Именно поэтому крест следует назвать откровением Бога.

Однако мы часто используем это понятие «откровение» в нашей повседневной жизни и в нашем религиозном языке, не задумываясь о том, что оно означает. В силу этого мы часто впадаем в разнообразные заблуждения относительно сущности откровения. Поэтому вначале нам необходимо прояснить это понятие.

Итак, что же такое откровение? Откровение – это такое событие, явление, даже, может быть, вещь, предмет, благодаря которому нам открывается нечто, что иначе осталось бы непознанным и недоступным. В откровении нам открывается нечто, нечто становится нам открытым. В этом близость откровения и открытия. Через откровение мы постигаем, познаем что-то. Однако в отличие от, скажем, научного открытия в откровении мы являемся скорее пассивной стороной. Не мы открываем что-то благодаря нашим усилиям, а нам открывается нечто извне, иногда совершенно неожиданно и «непрошено».

Но, если мы говорим об откровении, то речь идет не просто о том, что мы узнаем нечто новое. Откровение подразумевает и аспект откровенности. Откровенность – это не обязательно открытие чего-то доселе абсолютно неизвестного. Откровенность – это и больше чем просто достоверность. В откровенности важна не столько точность и принципиальная новизна сообщаемой информации, сколько то, что кто-то решает не лгать, не скрываться за неправдой, полуправдой или даже (такое тоже бывает) за чистой правдой. Быть откровенным – это не просто дать полную и точную информацию о чем-то, это значит установить новые личностные отношения, занять определенную позицию по отношению к кому-либо. Если я решаю быть откровенным по отношению к кому-то, то устанавливаю совершенно новые отношения между ним и собой – отношения открытости. Именно то, что между партнерами по диалогу устанавливается такая открытость, является самым ценным в отношениях откровенности, а не та информация, которой они обмениваются, как таковая.

И здесь мы подходим к третьему аспекту откровения. Откровение подразумевает открытость. Это и есть важнейший аспект откровения. Откровение, подлинное откровение – это не сообщение некой информации. Откровение – это нечто более глубокое. Откровение – это живая встреча, это открытость навстречу друг другу. Если молодой человек говорит девушке: «Я тебя люблю», то, скорее всего, он не сообщает ей ничего такого, чего бы она уже не знала или о чем, по крайней мере, не догадывалась бы. Этими словами он не открывает ей новую информацию, а сам открывается ей, отдает, вручает ей себя самого, свою судьбу, отдается ее воле. Признание в любви – это не информация о любви, а акт любви.

Разумеется, в приведенном примере молодой человек открылся девушке через сообщение некой информации. Поэтому откровения часто имеют эту внешнюю информативную сторону. Они могут осуществляться через передачу каких-либо сведений, через информирование. Но информация здесь не самоцель. Она выполняет лишь служебную функцию. Она лишь помогает в достижении главной цели откровения. Более того, никакой особой позитивной информации в откровении может и не содержаться. Если мы возьмем уже приведенный пример – молодой человек может, ничего не говоря, просто поцеловать девушку. В этом не будет никакой позитивной, рациональной информации, но момент откровенности станет еще сильнее: отреагировать нейтрально на такое откровение или проигнорировать его уже будет просто невозможно. Просто слова, просто информацию можно как-то замять, не услышать, здесь же речь идет об отношениях «в чистом виде».

Нужно еще раз подчеркнуть: в откровении (в нашем примере – в форме признания в любви) молодой человек открывает девушке не некие сведения о себе или об их взаимоотношениях. Он открывает ей себя самого. Он сам, как живая человеческая личность, является объектом откровения. И принимая откровение (признание в любви), девушка принимает не некую информацию об этом молодом человеке, а его самого, принимает его в свою жизнь.

Откровения могут быть самыми различными. Признание в любви – один из примеров. Но для нас сейчас важно откровение религиозное. Именно о нем и пойдет далее речь. «Субъектом» религиозного откровения (если вообще возможно говорить о Нем, пользуясь субъектно-объектной схемой) является Бог. Именно Он, выражаясь традиционным языком, дает откровение, является источником откровения. Подлинное религиозное откровение – это откровение только от Бога.

Но здесь надо еще раз повторить то, что уже несколько раз подчеркивалось. И здесь откровение является прежде всего открытостью. Поэтому откровение от Бога – это опять же не сообщение Богом нам какой-то информации о чем-то: будь то информация о нас самих, о мире, об истории, о прошлом или будущем, будь то даже информация о Самом Боге. Откровение Бога – это открытость Бога навстречу нам. Всякое Божественное откровение – это самооткровение Бога. В откровении Бог раскрывается нам навстречу, даже, можно сказать, вручает Себя нам.

К сожалению, в наше время, время рационализма, время, когда именно информация стала величайшей ценностью, мы как раз склонны, «информатизировать» и понятие откровения. Под откровением мы понимаем сообщение нам «свыше» какой-то полезной и важной информации. В откровении Бог якобы рассказывает нам что-то, дает какие-то указания, сообщает нечто нужное и важное. Но это не так. Такое понимание сужает, рационализирует и потому значительно искажает понятие откровения. В религиозном откровении нам открывается Сам Бог. Он делает Себя открытым для нас. Он открывается нам подобно тому, как молодой человек открывается девушке, признаваясь ей в любви. Или можно сказать еще смелее: откровение – это своего рода «поцелуй» Бога. С Богом, с Самим Богом встречаемся мы в Его откровении. Бог является в этом смысле содержанием откровения.

И это, конечно, не значит, что откровение может объяснить Бога. Задача откровения не в этом. Откровение дает нам возможность «прикоснуться» к Богу, ощутить Его прикосновение к нам. Получая откровение, мы можем даже не узнать о Боге ничего нового в обыденном, в рационалистическом смысле этого слова, как практически ничего нового не узнает девушка о молодом человеке, поцеловав его. Но в результате откровения мы вступаем с Богом в новые отношения, отношения откровенности и открытости.

Откровение как информация в применении к Богу немыслимо уже и потому, что никакая информация не может объяснить вечного и трансцендентного, принципиально непознаваемого Бога. Никакое откровение не может Бога в этом смысле исчерпать, дать о Нем не то что полную, а даже сколько-нибудь адекватную Его сущности информацию. Никакое откровение не сделает Бога для нас «прозрачным» и понятным. И это не надо воспринимать как недостаток, с которым приходится мириться. Наоборот, это важное и существенное свойство откровения: оно открывает тайну, подлинную тайну, тайну Бога. Только там, где есть тайна, только там есть откровение.

Нужно понять разницу между словами «тайна» и «загадка». Загадка требует разгадки и может быть разгадана. Тайна всегда остается тайной. В нее можно проникнуть, ее можно пережить, но ее нельзя разгадать. Она всегда будет оставаться таинственной. Открывшаяся тайна – это не исчезнувшая, не разгаданная тайна. Это тайна, остающаяся тайной, будоражащая наш ум, наши чувства и наше воображение. Так вот, подлинное откровение – это откровение Тайны. Поэтому откровение нельзя понимать как разгадку некой загадки. Бог – это не загадка. Бог – это глубочайшая тайна. И никакое откровение не может отнять у него Его таинственный характер. Более того, именно в откровении, «прикасаясь» к Богу, мы понимаем по-настоящему всю Его таинственность. Откровение поэтому не смягчает Его таинственность, а лишь подчеркивает ее. Подлинное откровение – это не раскрытие некой информации о Боге, которая делала бы Бога более понятным, но именно глубокое переживание Его Тайны. Без откровения Бог остается, по известному выражению Лапласа, просто «гипотезой», которая «объясняет» нам что-то (например, возникновение мира или существование морали), остается чем-то, о чем можно сколько угодно рассуждать, но не становится для нас живым Богом. Без откровения мы не можем пережить Бога как Тайну: ужасающую, увлекательную, волнующую. Только откровение дает нам такую возможность.

Однако как осуществляется откровение?

Всякое откровение нуждается в своем носителе. Бога, как такового, мы не можем никак ощутить, увидеть, почувствовать. Мы, будучи земными мирскими людьми, всегда имеем дело с мирскими реальностями. Выйти за положенные нам границы времени, пространства и материи мы не можем. Поэтому и Божественное откровение, если оно должно быть воспринято нами, должно совершаться в этих категориях. Откровение осуществляется в условиях этого мира и по его законам. Иными словами, откровение можно описать как «прикосновение» Бога к нам, которое мы ощущаем в условиях этого мира через его реальности. Такой реальностью может в принципе стать практически любое явление или событие. Часто откровение прежде всего ищут в чем-то чудесном, сверхъестественном. И это понятно: чудесное поражает, привлекает к себе внимание, вырывается (хотя бы отчасти, хотя бы намеком) за какие-то привычные для нас границы и потому, казалось бы, больше приспособлено для того, чтобы указывать нам на Бога, который находится за пределами этих границ, который не ограничен ими. Но это совершенно не обязательно так. Носителем откровения может стать и вполне заурядное событие, вполне заурядная вещь, если в них мы ощущаем нашу встречу с Богом, распознаем присутствие и действие Бога, прикасаемся к Нему.

Центральным христианским откровением, как уже упоминалось в самом начале, является крест. Именно крест, распятие конкретного человека Иисуса становится таким событием, через которое Бог «прикасается» к нам, через которое мы встречаемся с Самим Богом. Христианство возникло тогда, когда первые верующие были поражены этим событием и поняли, что через него они по-новому ощутили Бога, что через него, выражаясь на традиционном языке, Бог говорит с ними. На кресте Бог целиком и полностью открывается нам. Именно поэтому крест Иисуса Христа является откровением Божьим. Для нас – уникальным и единственным откровением. Именно на кресте встречаем мы Бога и распознаем Его. Откровение – это не получение новых сведений, а то, что затрагивает, захватывает нас, заставляет нас изменить нашу жизнь, то есть делает нас верующими. Иногда мы говорим: «В эти слова (или в этот поступок) я вложил всю свою душу, всего себя». Это же истинно и для откровения Божьего, причем истинно в куда более радикальном смысле. В Свое откровение Бог, действительно, вкладывает всего Себя! Можно сказать поэтому: откровение – это не какое-то сообщение о Боге, а Сам Бог, переживаемый нами в определенной земной реальности. Для нас, христиан, такой реальностью является крест Иисуса Христа.

Однако здесь неизбежно напрашивается вопрос: а почему же только крест? Разве не является откровением вся жизнь Иисуса Христа и Его воскресение? Этот вопрос вполне оправдан. Несомненно, крест сам по себе не стал бы откровением Бога. Это была бы просто некая рядовая казнь, какие случались в истории десятки, если не сотни тысяч раз. Важным и захватывающим для нас он становится прежде всего потому, что это крест Иисуса Христа, этого конкретного человека. Причем человека очень необычного: уникального, по меркам традиционных религиозных представлений (как того времени, так и сегодняшних) даже скандального в своей радикальности проповедника любви, Божьего мира и милости и провозвестника Царства Божьего. И вот этот человек, на которого столькие возлагали свои надежды, который так поражал своей проповедью и Своими делами, оказывается в немыслимом положении: Он предан одним из своих учеников, Он умирает позорной, унизительной и мучительной смертью, оставленный всеми, даже Богом.

Если посмотреть на все это «сверху», с точки зрения Бога (впрочем, уже сама попытка сделать это выглядит сомнительной), то можно сказать, что Бог открылся или явился в событии распятия, что Бог «идентифицировал себя с Распятым Иисусом»[3]. Но такие рассуждения всегда несколько спекулятивны (хотя в теологии их и не избежать). Для нас все-таки более естествен взгляд «снизу». И, глядя снизу, мы можем описать случившееся следующим образом: событие креста настолько потрясает, что оно становится центральным в мышлении, в переживаниях и чувствах последователей Христа, они уже никак не могут отделаться от него. В свете этого события (вернее, в его непроглядном мраке) они начинают по-новому понимать свои отношения с Богом. Они не могут больше думать и говорить о Боге, не думая и не говоря при этом о кресте. Бог становится неразрывно связанным с крестом. Крест, таким образом, распознается верующими как откровение Бога. Перед крестом Иисуса Христа мы встречаем Самого Бога. Бог это – Тот, кого мы узнаем в событии креста. Крест меняет наши с Богом отношения. Весть о воскресении Христовом как раз и призвана особым образом подчеркнуть чрезвычайное значение этой крестной смерти Иисуса, ее откровенный характер: в этой смерти открывается Бог живой и Бог живых, в этой смерти наша надежда, наша жизнь. Эта смерть не может положить конца действию Божьему, скорее, наоборот, означает его подлинное начало.

Таким образом, в широком смысле слова, конечно, вся жизнь Иисуса, Его смерть и воскресение, Его личность, Его проповедь и деяния являются откровением Бога. Но это откровение имеет свое средоточие в распятии Христовом. Именно это событие задает нам перспективу, с которой все остальное воспринимается нами, как имеющее отношение к откровению. Здесь нам, может быть, следует, так сказать, перевернуть традиционный язык. Обычно на уровне традиционного благочестия говорят, что Иисус в Своей личности, в Своей истории, в Своих деяниях был Кем-то Божественным (Богом, Сыном Божьим) и потому Его смерть стала столь потрясающим событием: это ведь была смерть Сына Божьего! Такая речь вполне оправданна, но на самом деле, возможно, понятнее будет, если сказать иначе: смерть этого крайне необычного человека, Иисуса, оказалась столь потрясающим событием (была воспринята, распознана как откровение Бога), что из-за нее свет этой Божественности упал и на личность, и на дела Иисуса, которые тоже теперь начинают пониматься как по-настоящему Божественные. Более того, даже рассуждая на вполне «объективном» языке, нельзя не признать, что вся жизнь Христа прошла под знаком креста. В евангелиях рассказывается, что Он родился в хлеву для скота, был лишен дома, встретил непонимание семьи и ближайших Своих учеников, подвергался преследованиям, был предан и так далее. Неслучайно в Писании столь подробно рассказывается об этом. Это все указания на крест, это предчувствие креста, это «преддверие» креста.

Божественность Христа исходит от Его креста. Именно здесь, на мой взгляд, лежат истоки христианского учения о Божественности Иисуса Христа. Разумеется, это упрощение. Крест Христа и Его жизнь, Его личность связаны неразрывно, одно немыслимо без другого. Но все же именно крест является центральным откровением в христианстве. Без креста все остальное потеряло бы свой смысл, не имело бы никакого откровенного характера.

Откровение креста стоит, таким образом, в центре христианской жизни. Но это откровение – откровение уникальное, это такое откровение, которое парадоксально по самой своей природе, откровение, ставящее под радикальный вопрос все наши представления о Боге и Его проявлениях в мире, откровение, подобного которому не найти. Бог открывается нам не в каком-то величественном знамении, не в толстых и мудрых книгах, не в великих исторических событиях, а в страданиях и смерти этого несчастного, всеми оставленного человека – Иисуса! У этого конкретного носителя Божественного откровения – у распятия Христова – совершенно немыслимые, парадоксальные свойства.

Особым образом уникальность и парадоксальность откровения креста описывает ранний Лютер, который видел себя проповедником theologia crucis – «теологии креста». Ее он понимал как противоположность theologia gloria – «теологии славы». Сущность лютеровской теологии креста сводится к следующему: Бог не открывает себя в этом мире напрямую, но только под видом противоположного. Его любовь открывается в жестоком и кровавом событии распятия. Его могущество – в бессилии Распятого, Его величие – в унижении Христовом. Пусты и даже гибельны всякие попытки увидеть или истолковать деяния Божьи напрямую в их кажущейся очевидности. Там, где Бог кажется особенно далек, там Он, на самом деле, ближе всего. В своих знаменитых Гейдельбергских тезисах 1518 года Лютер пишет: «Не заслуживает называться теологом тот человек, который рассматривает невидимую сторону Бога, как если бы она была абсолютно видимой и действительно имела место (Рим 1:20). Тот заслуживает называться теологом, кто понимает видимые и явленные стороны Бога, рассматриваемые через страдания и крест. Теолог славы называет зло добром, а добро злом. Теолог креста называет вещи так, как они есть. Мудрость, которая видит невидимые стороны Бога в делах, как это воспринимает человек, полностью стирается, ослепляется и ожесточается»[4]. Бог не там, где мы ожидаем Его увидеть, и Он действует не так, как мы этого от Него ожидаем. В концентрированном виде эта истина выражена на кресте.

Речь идет о тяжелых, почти невыносимых парадоксах, которые становятся особенно тяжелыми, когда их пытаешься применить к конкретным повседневным жизненным реалиям. И сам Лютер не сумел, в конце концов, быть достаточно последовательным в такой теологии. Но все же эта теология креста дает нам почувствовать, что крест – это не просто откровение Бога, но откровение под видом сокрытости. Это откровение, не приспособленное и не приспосабливаемое к нашему обычному общечеловеческому или общерелигиозному восприятию. Крест становится таким символом Божественного, таким откровением Бога, которое подвергает радикальной критике все остальные символы. Никакое другое откровение, никакой другой символ Божественного не могут устоять перед крестом. «Боже Мой, почему Ты оставил Меня?»[5], – восклицает на кресте Иисус. Бог открывается там, где Его, как кажется, нет вовсе! Бог открывается в своем отсутствии. Бог открывается в богооставленности.

Перед крестом исчезают все наши привычные и непривычные, традиционные и оригинальные образы Бога. Перед крестом мы один на один с Самим Богом: абсолютно непознаваемым и неисчерпаемым – настолько непознаваемым и неисчерпаемым, что Он кажется вовсе отсутствующим. Именно поэтому крест обладает таким мощным критическим, лучше даже сказать, протестным потенциалом.

Каким бы ни было историческое происхождение слова «протестантизм», оно имеет все же и содержательное наполнение. Протестантизм – это постоянный радикальный протест. Речь идет о том, что знаменитый лютеранский теолог XX века Пауль Тиллих назвал «протестантским принципом». С некоторыми другими аспектами этого принципа мы ознакомимся в дальнейшем, но здесь уже можно назвать этот, важнейший его аспект: это протест против всех ограниченных образов и символов Божественного. Каждый из них, хотя он может и сообщать нам что-то истинное о Боге, все же должен быть подвергнут протесту, поскольку, сообщая о Боге нечто позитивное, как-то открывая Его, такие символы одновременно и ограничивают Его собой, своими ограниченными выразительными возможностями. Такой не останавливающийся ни перед чем протест можно было бы назвать «протестом ради протеста», если бы у нас не было лучшего выражения, а именно: «протест во имя Бога» или «протест ради креста». Только протестуя против всех конкретных и ограниченных символов Бога, принадлежащих «теологии славы», можно адекватно говорить о таинственном и непознаваемом Боге. Этому учит нас крест Иисуса Христа.

И поэтому надо снова вспомнить о важнейшей характеристике откровения в ее применении ко кресту. Если речь идет об откровении, то речь идет, как уже сказано, о тайне. В откровении нам что-то открывается, но это не означает, что это что-то становится абсолютно понятно. Напротив, то, что дается нам в откровении, становится причиной постоянного изумления и благоговения. Никто из нас не может сказать, что он до конца понял или до конца пережил значение креста Христова. Бог, открывшийся в событии креста, всегда должен быть поводом для изумленного благоговения. Он всегда будет оставаться тайной.

Итак, христианское откровение – это откровение в открытости или, иначе говоря, откровение, не исключающее открытость Бога, не уничтожающее открытость Бога, а лишь еще более подчеркивающее ее. И в этом особенность христианского откровения, откровения совершившегося в событии креста. В результате этого откровения Бог, как уже было сказано, не становится нам более понятным, скорее наоборот, еще более таинственным. А это верный признак того, что мы имеем дело с подлинным откровением, потому что Бог на самом деле таинственен, Бог неисчерпаем и непостижим для нашего разума и для наших чувств. Всякое откровение, которое бы претендовало на то, чтобы объяснить Бога и исчерпать Его, было бы поэтому ложным. Оно заменяло бы вечного и живого Бога на какого-то простого и понятного идола. Явить всю глубину открытости Бога – вот цель подлинного откровения.

Поэтому сам по себе крест не является однозначным ответом на человеческие вопрошания. Божье откровение, откровение, совершившееся на кресте, – это переживание Божественной Тайны. В истории предлагалось множество рациональных и менее рациональных трактовок креста. Например, крест – это место суда, крест – это место любви и милости. Крест – это способ, которым Бог хитроумно обманул дьявола. Крест – это жертва, которую Бог принес в Сыне Своем за наш грех. На кресте Бог солидаризовался со страдающими людьми. Крест – это самое страшное преступление, совершенное людьми, за которое, однако, Бог простил их. Всевозможных теорий очень много. Но ни одно конкретное вероучение, ни одно конкретное толкование не в состоянии исчерпать, лучше сказать вынести, весь смысл креста. Любое, даже самое глубокое или оригинальное, толкование будет всегда лишь ограниченной и односторонней попыткой выразить значение распятия Христова.

Откровение в Иисусе Христе – это не информация, не знания о Боге, это Сам Бог, принимающий нас и обращающийся к нам, открывающий нам Себя. Выражаясь на традиционном языке протестантской теологии, крест – это прощение грехов, это данная нам благодать, это оказанная нам милость, это прикоснувшаяся к нам любовь Бога. Откровение нельзя выучить, как можно выучить набор догм или несколько так называемых золотых стихов из Библии, – его можно только пережить, испытать. Откровение во Христе не сообщает нам что-то, оно что-то с нами делает, и только потому оно и является откровением. Христианское откровение – это живая встреча с распятым Иисусом Христом, встреча, в которой мы, образно говоря, ощущаем переворачивающее все внутри нас, захватывающее нас прикосновение непостижимого Бога. Конечно, все это совсем не обязательно должно сопровождаться острыми эмоциями и драматическими переживаниями. Просто крест во всей своей парадоксальности и непостижимости становится нашим ориентиром, тем, вокруг чего мы выстраиваем нашу жизнь, с чем соотносим все в жизни.

И у нас, как у христиан, нет ничего другого, кроме креста. Ничего другого не можем мы предложить и возвестить миру. Мы не лучше других людей, не праведнее, не благочестивее, не умнее, не дружелюбнее, не сильнее. Мы те, кто стоим перед крестом, не в силах отвести от него наших глаз. Христианство началось тогда, когда люди поняли, ощутили, что в распятии Иисуса Христа Бог открылся им, прикоснулся к ним, излился на них Своей непостижимой любовью. Все, что у нас есть, это «соблазн и безумие»[6] креста. Мы являемся христианами не потому, что у нас особо истинное вероучение, не потому, что у нас святая Церковь с ее порядками и богослужениями, не потому, что мы ведем себя «по-христиански», а только потому, что мы слушаем и говорим о кресте, предстоим пред крестом Христовым.

Да, перед крестом мы сталкиваемся с Самим Богом, сталкиваемся с невыразимой, страшной и спасительной Тайной Божьей. И, конечно, мы будем снова и снова переживать эту тайну, размышлять о ней, пытаться найти все новые способы сказать о ней друг другу и другим людям. Так рождается Новый Завет, а вместе с ним – христианская теология и христианское вероучение, христианское богослужение и христианская этика. Они – это способы размышлять и рассказывать о кресте на человеческом языке. Это неизбежно и необходимо. Только надо помнить, что всякое такое размышление, как уже говорилось, будет несовершенно и ограниченно. Поэтому никакая протестантская теология, благочестие или церковность не могут и не должны понимать себя как способ смягчить нашу встречу с крестом, сделать крест более понятным и менее страшным, все, так сказать, красиво разложить по полочкам. Напротив, они должны быть лишь все новыми и новыми указаниями на всю непостижимую глубину, парадоксальность и таинственность события креста.

Крест Христов – эта невыразимая словами истина стоит в самом центре христианской теологии и благочестия. И протестантская теология по-особому подчеркивает это тем, что отвергает все остальное, все не имеющее отношения ко Христу в качестве откровения, тем что целиком и полностью сосредотачивается на этом откровении Иисуса Христа распятого. В XX веке эта истина была особенно четко провозглашена в знаменитой Барменской декларации, которую приняла на своем Синоде в 1934 году так называемая Исповедующая церковь в Германии, церковь, объединявшая традиционных протестантов, которые противопоставляли себя стремлениям некоторых немецких христиан увидеть в Гитлере и событиях Третьего рейха новое откровение Божье. Текст первого артикула этой декларации звучит так: «Иисус Христос, как Он засвидетельствован в Священном Писании, есть единственное Слово Божье, которое нам надлежит слушать, которому нам надлежит доверять в жизни и смерти и которому надлежит повиноваться. Мы отвергаем ложное учение, будто Церковь наряду с этим единственным Словом Божьим может и должна признавать и другие события, силы, образы и истины в качестве Божьего Откровения и источника своего провозвестия»[7]. Таким образом, первая и самая важная особенность протестантской теологии в том, что она радикально сосредотачивается на Иисусе Христе и на Его кресте как на единственном откровении Божьем. Она подчеркивает это одним из важнейших своих принципов: solus Christus – только Христос!

Вера

Откровение – это то, что затрагивает, захватывает человека, вызывает у него веру. Вера является ответом на откровение или, лучше даже сказать, оборотной стороной откровения. Ведь без принятия откровения, без ответа на него откровение становится бессмысленным. Тогда ни о каком откровении вообще невозможно говорить. Откровение – это всегда откровение кому-либо. Откровение не может быть без адресата, не может быть устремлено в ничто. Откровение совершается с кем-либо и для кого-либо. Откровение, чтобы быть откровением, нуждается в том, кто его воспримет. Никто из нас не скажет о каком-либо событии: «Оно стало для меня откровением», если это событие его не затронуло, не заинтересовало, если оно прошло незамеченным. Откровение всегда совершается для человека. Человек, воспреемник откровения, является его необходимой частью, необходимым элементом.

Итак, говорить об откровении, не рассматривая при этом веру, говорить об откровении без веры просто бессмысленно. Речь об откровении – это всегда речь веры, речь изнутри веры. Вне моей веры в то или иное откровение этого откровения для меня просто не существует. Я его не воспринимаю как откровение.

Более того, Лютер мог так говорить и о Самом Боге. В своем Большом Катехизисе, в комментарии к первой заповеди, он пишет так: «Словом “бог” обозначается то, от кого мы ожидаем всяческих благ, и в чем мы ищем прибежища во всех скорбях, так что выражение “Иметь Бога” означает не что иное, как уповать на Него и веровать в Него от всего сердца. (…) только убежденность и вера сердца воздвигают как Бога, так и идола.

Если ваша вера и ваше упование правильны, то и ваш Бог также истинен. И, с другой стороны, если ваше упование ложно и ошибочно, то вы не имеете истинного Бога. Ибо вера и Бог существуют только вместе. Итак, я утверждаю, что то, чему вы отдаете свое сердце и на что вы возлагаете свое упование, является, по существу, вашим Богом»[8]. Вера и Бог существуют только вместе, вера воздвигает Бога. Бог без веры немыслим. Теперь, после того, что мы видели, размышляя об откровении, эти слова должны быть нам более понятны. Вера является неотъемлемым элементом откровения, а вне откровения никакого Бога нам не дано. Бог – не как продукт отвлеченных теоретических размышлений и умозаключений, не как «что-то» или «кто-то», кто есть «где-то там», а как Бог Живой, как живая, обращенная к нам, открывшаяся нам реальность – существует для нас только в Своем откровении и потому – только в нашей вере. Вопрос о том, существует ли Бог объективно – это ложный вопрос. Он пытается загнать Бога в рамки наших привычных субъектно-объектных отношений. Но эти рамки тесны для Бога. Если мы говорим о Боге, то мы не можем ограничиться только «объективным» языком. Более того, такой язык будет заведомо ущербен. Всякая речь о Боге, лишенная элемента субъективной заинтересованности, затронутости, бессмысленна и пуста. Это все равно, что размышлять о том, что такое «друг»: одно дело «голое» значение этого слова как его можно найти в словаре и совсем другое – друг как конкретный близкий вам человек.

Объективно говорить о Боге смог бы только тот, кто сумел бы встать над Богом. Ни мы и никто другой этого сделать по определению не может. Мы все, как говорят в народе, «под Богом ходим».

Именно поэтому вера является одним из определяющих религиозных понятий. И не случайно, что именно в протестантизме одним из важнейших принципов становится: sola fide – только вера! Однако и этот принцип, верность которому, по крайней мере на словах, провозглашают все протестанты, на деле часто оказывается именно в протестантизме роковым образом искажен. Поэтому нам необходимо получить более ясное представление о том, что же такое вера в подлинном протестантском понимании.

Часто многие проповедники считают, что о вере говорить нечего, что вера – это нечто вполне понятное, нечто, что само собой разумеется. Если спросить такого проповедника, что же такое вера, он, скорее всего, ответит вроде: «Вера – это уверенность в том, что мы нашим разумом не знаем и понять не можем, уверенность в том, чего мы не видим». На самом деле, такое определение или описание отнюдь не лишено смысла, если понять его правильно, однако в том смысле, какой в него обычно вкладывают, оно никуда не годится: вера здесь – это принятие чего-либо на веру. Простой пример: нередко в популярных христианских брошюрках можно прочесть призыв к неверующим: «Уверуйте в Бога. Да, вы Его никогда не видели. Но ведь вы не видели и атомы, из которых состоит этот мир, и, тем не менее, вы же верите в их существование». Авторы таких брошюрок исходят из только что обозначенного нами понимания веры. И на этом примере мы, как мне кажется, ясно можем увидеть, насколько оно ущербно: вера в Бога приравнивается к принятию на веру каких-то научных положений. Бог приравнивается к атомам или микробам, или вирусам, которых мы тоже не можем увидеть невооруженным глазом. Бог – это все же нечто большее, чем вирус. И, соответственно, вера – это тоже нечто большее, нечто совершенно иное, чем просто принятие чего-либо на веру. Что же она тогда такое?

Пожалуй, в большинстве хороших протестантских догматик и во множестве популярных книжек, написанных неплохими богословами, вера объясняется как доверие. И это уже куда более достойное объяснение, чем то, о котором мы только что говорили. Это объяснение веры как доверия заслуживает того, чтобы обсудить его подробнее.

Согласно такому объяснению, верить – это значит безусловно положиться на кого-то или на что-то, безусловно довериться ему. Слово «безусловно» очень важно, но им мы займемся позже. Пока ограничимся главным словом этого определения, словом «довериться». Такое объяснение может открыть нам многое в сущности веры. Здесь вера уже не принятие на веру каких-то положений, а некое отношение к кому-либо или чему-либо, то есть речь идет не просто о принятии каких-то фактов, а о живой связи с кем-то или с чем-то. Причем эта связь имеет яркую эмоциональную окраску. Доверять кому-либо – это значит определенным образом к нему относиться, ожидать от него чего-либо. От атомов, как таковых, мы ведь не ожидаем ничего, мы к ним абсолютно безразличны. Понятая как доверие вера, кроме того, совсем не должна означать абсолютной, железной уверенности в чем-то. Такой уверенности, которой иные проповедники требуют от своих прихожан, на самом деле, в природе не существует, разве что у душевнобольных и у самых последних фанатиков. Доверие может и должно нести в себе элемент риска.

Итак, мы видим, что объяснение веры как доверия является вполне удачным. Его вполне можно принять и руководствоваться им. Однако, на мой взгляд, это определение имеет и слабые стороны. Прежде всего, слово «доверие» подразумевает нашу активность. Доверие, по крайней мере в обыденном языке, означает, что это мы доверяем кому-то или чему-то, что это наше решение. В то время как вера – это все же дар Божий, это нечто, не находящееся в нашем распоряжении. Да, вера – это то, что исходит от нас, в этом смысле слово «доверие» достаточно удачно, но все же это то, над чем мы не имеем власти. Вера – это то, что рождается в нас не по нашей воле, но пробуждается откровением Бога.

Поэтому еще лучше, на мой взгляд, описать состояние веры восходящими к Паулю Тиллиху словами «безусловная захваченность». Захваченность подразумевает, что нечто затронуло, захватило меня, что оно обладает для меня неизмеримой ценностью, что я живу этим, что я при этом к этому не равнодушен, что это вызывает у меня живую эмоциональную реакцию, что я ориентирую на него всю свою жизнь. Слово «безусловное» является здесь важным дополнением. Безусловно – означает, что речь идет об абсолютной ценности. О ценности, от которой зависят моя жизнь и смерть, даже больше чем жизнь и смерть. Речь идет о том, что пребывает над жизнью и смертью, что дает жизни и смерти свой смысл. Речь идет о том, ради чего жить и для чего умирать.

В качестве такой ценности у разных людей могут выступать разные вещи. Для кого-то такой ценностью может стать какая-то идея. Он будет жить этой идеей, он умрет ради нее. Для кого-то такой ценностью станет его родина, или его семья, или его социальная или религиозная группа, или успех в жизни. Безусловная захваченность подразумевает, что человек будет готов все отдать ради того, что его так захватило, но и ожидает от этого всего самого высшего, что только он может себе представить.

При этом нужно еще раз уточнить: безусловное отнюдь не всегда и не обязательно должно означать самое интенсивное, самое яркое. Если я верю в Бога, это отнюдь не означает, что я постоянно думаю лишь о Нем, что я, идя по улице, не могу удержаться от того, чтобы кричать во весь голос о своей вере и славить Бога, что я по вечерам просто не могу заснуть от мысли, как замечателен Бог, а по утрам моим первым побуждением будет скорее вскочить с кровати и упасть на колени для страстной молитвы. Безусловная захваченность не означает, что я захвачен чем-то настолько, что просто не могу думать о чем-либо другом. Если бы дело обстояло так, то простая влюбленность стала бы конкурентом такой вере. Однако так происходить не должно, так и не происходит. Безусловное не обязательно означает самое интенсивное или самое сильное. Оно означает, что то, что меня захватило, всегда имеет для меня наивысшую ценность – даже перед лицом самых сильных переживаний. Вернемся к уже упомянутому примеру. Может быть, я по уши влюблен в кого-то, я не могу думать ни о чем другом, как об этом человеке. Но это не значит, что она или он становится моим богом. Наоборот, я могу истолковать мою влюбленность как дар Божий, я могу благодарить Бога за нее или, наоборот, просить меня от нее избавить. В любом случае я встраиваю ее, эту мою влюбленность, в мою веру, а не наоборот. Если я поступаю так, то моя вера в Бога, пусть она эмоционально будет выражена совсем не ярко, будет все же моей безусловной захваченностью. Безусловное, таким образом, означает нечто, что сохраняет свою силу в любых условиях, даже в условиях сильнейших эмоциональных и жизненных потрясений. Безусловное не означает, что оно должно быть сильнее любой другой, самой сильной нашей эмоции. Такого иногда, правда, требуют фанатики. Но фанатизм следует отвергнуть, как нечто бесчеловечное. Безусловное означает, что оно сохраняет свою силу и тогда, когда другие эмоции или мысли захлестывают нас, что оно не зависит от нашего актуального состояния, то, что останется даже тогда, когда все наши иные увлечения пройдут, когда все наши иные надежды разрушатся.

И в этом смысле подлинной верой может быть только вера перед крестом, вера в крест. Уже упоминался огромный критический, протестный потенциал креста. Перед крестом не может выстоять ни один из других, ограниченных образов Бога, ни одно другое из истинных или ложных божественных откровений. Поэтому вера в крест – это вера, принимающая в себя этот протест. Вера в крест – это «безумная»[9] вера, она верит в то, во что по всем человеческим меркам верить просто нельзя, но именно поэтому это такая вера, которая живет там, где всякая другая вера разрушится. Она будет жить, потому что она уже приняла радикальное разрушение внутрь себя. Вернее сказать, не радикальное разрушение, а радикальный протест.

И здесь мы подходим к следующему аспекту веры, а именно: к взаимоотношениям веры и сомнения.

В обыденном языке, да и часто даже в устах многих теологов, вера, как правило, противопоставляется сомнению. Вера выступает как противоположность сомнению. Верить – значит не сомневаться. Однако если мы с вами задумаемся над данным нами определением веры как состоянием безусловной захваченности, то мы с вами увидим, что здесь все далеко не так просто. Вера – это состояние безусловной захваченности, а не состояние безусловной уверенности. Вера и уверенность – разные вещи. Бросая вниз камень, я уверен, что он упадет на землю. Но это не значит, что я верю в его падение. Я знаю, что есть такой континент, как Африка, хотя я там ни разу и не был, но это не значит, что я верю в Африку. Верить – значит не быть абсолютно уверенным в чем-то. Верить – значит, как уже было описано, всем своим существом устремиться к чему-либо, искать этого. Я верю во что-то, если это меня взволновало, затронуло, захватило.

Веры не бывает без риска. Вера без риска превращается в механическую гарантию. Если ваш друг идет сдавать трудный экзамен и вы говорите ему в напутствие: «Я верю в тебя!», это не значит, что вы стопроцентно уверены в его успехе. Напротив, вы прекрасно понимаете всю сложность происходящего, весь риск, которому ваш друг подвергается. И все же вопреки этой сложности, вопреки риску вы выражаете свое доверие вашему другу. То же самое можно сказать и о вере как о состоянии безусловной захваченности. Нет никаких гарантий, что то, что безусловно захватило меня, на самом деле является безусловным, что моя вера, действительно, направлена на истинного Бога, что моя вера – не трагическое заблуждение. В вере есть риск. И мало того, это величайший риск, на который человек вообще может пойти. Ведь речь здесь идет даже больше, чем о жизни и смерти. Здесь же неизбежно коренится и сомнение. Это сомнение является, таким образом, не противоположностью вере, а ее необходимым элементом. Если меня что-то безусловно захватило, если я в чем-то предельно заинтересован, то сомнения не могут не возникать. Если меня захватило событие Иисуса Христа, Его крест, если я верю, что Бог открывается нам в этой конкретной человеческой личности, то у меня не может не возникать сомнений, а так ли это? А действительно ли подлинное откровение Бога совершилось именно в Иисусе Христе? А прав ли я, полагая смысл своей жизни в этом человеке, жившем две тысячи лет назад? Это не методологическое холодное сомнение ученого. Это экзистенциальное сомнение, сомнение, которым человек мучается, которое он остро переживает.

Серьезное сомнение поэтому – это подтверждение веры. Если я в чем-то мучительно сомневаюсь, значит, меня это волнует. То, что меня не волнует, в том я и не сомневаюсь. Более того, сомнение – это своего рода мотор веры, который не позволяет ей останавливаться на одном месте, замирать, застывать в самодовольной неподвижности, превращаться в некую гарантию, но что заставляет веру все время двигаться, а значит, и жить по-настоящему.

То, что в вере присутствует сомнение, требует от верующих мужества. Именно мужества, а не бегства от сомнений. Вера требует мужества, мужества принять в себя сомнение, а не подавлять его, не игнорировать его, а жить с ним. Только такая вера является живой. Поэтому сомнений не нужно бояться, они – необходимая составная часть веры. Бояться следует веры, которая ни в чем не сомневается. Такая вера будет заведомо ложной, потому что мертвой.

Если меня что-то на самом деле захватило, то я неизбежно буду переживать по этому поводу, я не могу остаться к этому равнодушен, спокоен, уверен. Если даже по поводу каких-то незначительных проблем (вспомним пример с экзаменом друга) мы переживаем и сомневаемся, то почему мы думаем, что наша вера в Бога недостаточно серьезна для того, чтобы переживать из-за нее?

Верить – это не значит принять некоторые догматы и заставлять себя быть в них уверенным, насильно подавляя в себе все сомнения. Такая вера будет чем угодно, но только не захваченностью. Верить – это значит переживать по поводу Бога и Его откровения, сомневаться в них, страдать по ним.

Можно сказать – может быть, несколько преувеличенно, акцентированно – важно не то, сомневаетесь ли вы в Боге или в Иисусе Христе, а то, насколько серьезно, насколько мучительно вы сомневаетесь в них.

Абсолютной уверенности, как мы уже говорили, вообще в природе не бывает. Разве что у душевно не вполне здоровых людей. Сомнения есть всегда. Это факт. Вопрос в том, как мы обращаемся с ними. Мы можем постараться подавить их в себе, постараться освободиться от них. Верой в таком случае мы будем считать этот наш волевой акт подавления сомнений. Но вера не может быть лишь волевым актом, такое понимание веры очень ограничено и узко. Такое понимание принижает, даже унижает веру, низводит ее до уровня внутреннего, духовного насильника. И самое главное: подавляя сомнения, мы тем самым стараемся освободиться от переживаний по поводу того, во что верим. Мы стараемся освободить нашу веру от элемента переживания. То есть мы сами стараемся сделать нашу веру неживой.

Поэтому повторим: важно не то, сомневаемся ли мы в Боге или в Иисусе Христе, а то, насколько серьезно, насколько мучительно мы сомневаемся в них. Если бы и можно было как-то «проверить» наличие у себя веры, если бы это было вообще допустимо, то тот «контрольный» вопрос, который мы должны были бы задавать себе, звучал бы не так: а в достаточной ли мере я избавился от сомнений, чтобы поверить? Он должен звучать так: а достаточно ли мучительны, достаточно ли серьезны мои сомнения, чтобы быть верой?

Сомневаться, быть порой растерянным, переживать, может быть, даже отчаиваться, но во всем этом не отвращать своего взгляда от Христа – это и значит верить. Лучше всего это выразил отец больного мальчика в Евангелии от Марка: «Верую, Господи, помоги моему неверию!»[10]. Слова «вера» и «неверие», как ему кажется, одинаково подходят для описания его состояния. Но и то, и другое он обращает к Господу. Таково и есть, на мой взгляд, подлинное протестантское понимание веры.

Вера – это, повторимся, безусловная захваченность событием креста, вера – это устремленность к Богу. И, как таковая, она есть с неизбежностью обращенность вовне. Не на себя смотрит верующий человек, а на то, что его захватило. Не он сам является для себя ориентиром в жизни, а то, на что устремлена его вера. Вера, возвращаясь к тем словам Лютера, что приводились в начале этой главы, – это доверие к Богу и упование на Него. Вера смотрит не на себя самое и доверяет не себе самой, а Богу, открывшемуся нам во Христе. И этот аспект, вернее, не аспект, а сама сущность веры, станет важнейшей темой в следующей главе.

Оправдание

Тему оправдания, этот центральный вопрос протестантского вероучения, мы уже отчасти затрагивали в предыдущих главах. Здесь нам предстоит заняться ею немного основательнее. Причем мы увидим, что темы откровения и веры предстанут перед нами в несколько новом свете. Учение об оправдании – это в протестантизме своего рода синтез и внутренняя цель этих двух понятий.

Бог оправдывает нас тем, что Иисус Христос умер за наш грех, и этот грех нам больше не может быть вменен. Если мы верим в это, то в глазах Божьих, на Его суде нас оправдывают, нам выносится оправдательный приговор, поскольку нам вменяется праведность Иисуса Христа. Таково – очень сжато – традиционное изложение учения об оправдании, принятое в протестантских церквах и восходящее, как считается, к проповеди апостола Павла.

Закономерно должен быть поднят вопрос: не является ли это вероучение просто очередным толкованием креста, одним из тех толкований, ограниченность которых уже была подчеркнута? Если это так, тогда это учение не может претендовать на подлинную истинность. Оно тогда остается лишь одним из возможных подходов к тайне креста, к его откровению. Как же это будет сочетаться со столь важным местом, которое учение об оправдании занимает в лютеранской теологии? Наряду с таким, «специфически лютеранским», толкованием креста мы должны были бы признать правомерность и множества других.

С таким утверждением отчасти можно было бы согласиться. И в этом не было бы ничего страшного, трагического. Никто не в силах вместить в себя всю тайну креста, поэтому всякий всегда воспринимает ее в каких-то ограниченных рамках. Это естественно для каждого человека и для каждой церкви. Протестантские церкви и их вероучение здесь не являются исключением. Повторюсь, такой подход был бы вполне правомерным.

Можно попытаться ответить на этот вопрос совершенно иначе и постараться увидеть в протестантском вероучении все же нечто большее. И этот подход кажется мне более плодотворным. Он состоит в том, что реформаторское провозвестие об оправдании в своей глубинной основе – это не одна из возможных ограниченных интерпретаций события креста, а попытка выразить всю радикальность и исключительность этого события как откровения Божьего. Именно поэтому лютеранство видит в оправдании не одно из возможных вероучений, а нечто, что стоит над ними и за ними, что в принципе не противоречит многим конкретным вероучениям, существующим в тех или иных церковных, конфессиональных традициях, нечто, что может быть выражено и осуществлено и через их посредство.

Впрочем, необходимо признать, что само по себе слово «оправдание» вполне может ввести в некоторое заблуждение. Это понятие (уже потому для многих чуждое, что укоренено прежде всего в западной церковной традиции) взято из судебного языка и потому неизбежно ассоциируется с чем-то «законническим», с юридической сферой. В этом смысле уместны сомнения: насколько такой сухой, холодный, абстрактный и отстраненный, «объективный» юридический язык подходит для описаний отношения человека и Бога. Однако в использовании такого языка (которое ведь к тому же не произвольно введено западными богословами, а коренится в новозаветной традиции, хотя, конечно, и не является в ней чем-то исключительным) есть глубокий смысл. Такими судебными терминами подчеркивается предельная серьезность отношений человека и Бога, подчеркивается, что речь идет о жизни и смерти, о вине и о гневе. Немаловажную роль играет и то, что юридический язык очень ярко может показать внешний, независимый от внутренних, душевных реалий характер Евангелия (речь о котором пойдет ниже). Именно поэтому такой по-своему жесткий и категоричный, а также «объективный» язык имеет право на существование, и протестантизм продолжает верно держаться за него.

Однако те реальности, что стоят за словом «оправдание», несомненно, являются куда более глубокими, чем это можно выразить при помощи юридической терминологии. Оправдание означает, что человек становится праведным, то есть, несколько перефразируя, обретает право быть, существовать перед Богом. Оправдание означает принятие человека Богом, Божье «да», сказанное человеку. Оправдание означает, что человек желанен, любим Богом.

И здесь мы должны заметить, что не то или иное толкование откровения, а уже сам его факт, само наличие откровения Божьего с неизбежностью говорит нам об оправдании. Бог прикасается к нам, Бог раскрывается нам навстречу, полностью открывается нам. Через это устанавливаются наши новые отношения с Ним: отношения открытия и принятия. Бог принимает нас, причем не «издалека»: отстраненно и равнодушно, а Самого Себя, всего Себя вкладывая в этот акт принятия. Бог всем Своим существом говорит нам Свое «да». Вот что означает учение об оправдании. Откровение, если понимать это слово правильно, уже означает оправдание.

В терминологии Лютера это описывается словами «радостный обмен». Вот как объясняет эти слова сам реформатор: «Третья несравненная польза от веры состоит в том, что она объединяет душу со Христом, как невеста объединена со своим женихом. Посредством этого таинства, как учит апостол, Христос и душа [верующего] становятся одной плотью (Ефес 5:31–32). И если они одна плоть и между ними [заключен] законный брак, – воистину совершеннейший из всех браков, поскольку браки человеческие есть жалкое подобие этого истинного брака, – за этим следует, что все, что они имеют, становится у них общим – как добро, так и зло. Соответственно, верующая душа может хвалиться всем, что имеет Христос, и славить это, как свое собственное. Христос же считает Своим все, что принадлежит душе [верующего]. Давайте сравним [то, что они имеют] и мы увидим неоценимую [для себя] выгоду. Христос исполнен благодати, жизни и спасения. Душа же [человека] полна грехом, смертью и проклятием. Теперь стоит вере установиться между ними, как грех, смерть и проклятие становятся Христовыми, и в то же время благодать, жизнь и спасение переходят к душе. Ибо если Христос – Жених, Он должен взять на Себя то, что принадлежит Его невесте и даже даровать ей то, что принадлежит Ему. Если Он отдает ей Свое тело и Самого Себя, то как же Он может не дать ей всего, что Ему принадлежит? И если Он принимает тело Своей невесты, как же он может не принять того, что принадлежит ей?

Здесь мы имеем прекраснейший образ не только общения, но и благословенной борьбы, победы, спасения и искупления. Христос – Бог и Человек в одной личности. Он не грешил и не умирал, и не был проклят. И он не может грешить, умереть или быть проклят; Его праведность, жизнь и спасение непобедимы, вечны, всемогущи. Обручальное кольцо веры приносит Ему в собственность грехи, смерть и адские муки, принадлежащие Его невесте. Как само собой разумеющееся, Он присваивает их Себе и действует так, как будто они были Его собственностью, – как будто он Сам согрешил; Он пострадал, умер и сошел в преисподнюю для того, чтобы преодолеть всех их. Теперь же, поскольку был Тот, Кто совершил все это, и [поскольку] смерть и ад не могут поглотить Его, они были неизбежно поглощены Им в огромной битве; ибо Его праведность величественнее, чем грехи всех людей, Его жизнь сильнее смерти, Его спасение неуязвимее ада. Таким образом, верующая душа – обетование веры – свободна во Христе, своем Женихе, свободна от всех грехов, неуязвима для смерти и ада и наделена вечной праведностью, жизнью и спасением Христа, своего Жениха. Таким образом, Он берет Себе славную невесту без пятна и порока, очистив ее банею водною, посредством Слова (Ср.: Ефес 5:26–27) жизни, то есть верой в Слово жизни, праведности и спасения. Так он обручает ее Себе в правде и суде, в благости, милосердии и верности, как сказано в Книге Осии 2 (19–20).

Кто же тогда может полностью оценить значение этого царственного брака? Кто может осмыслить все богатства славы этой благодати? Богатый и божественный Жених Иисус вступает в брак с бедной, испорченной проституткой, избавляет ее от всех ее пороков и украшает ее всеми Своими добродетелями. Ее грехи не могут теперь уничтожить ее, поскольку они возложены на Христа и поглощены Им. И она имеет эту праведность во Христе, своем муже, которым она может гордиться, как своим собственным, и которого перед лицом смерти и ада она может с уверенностью “предъявить” вместе со своими грехами и сказать: “Если я согрешила, то мой Христос, в которого я верую, не согрешил. И все, что принадлежит Ему, – [также и] мое, все же, что мое, – принадлежит [также и] Ему”, как говорит невеста в Книге Песнь песней Соломона (2:16): “Возлюбленный мой принадлежит мне, а я ему”. Это как раз то, что имеет в виду Павел, когда говорит в Первом Послании к Коринфянам 15 (57): “Благодарение Богу, даровавшему нам победу Господом нашим Иисусом Христом!”, то есть победу над грехом и смертью, и как он говорит также: “Жало же смерти – грех; а сила греха – закон” (1 Кор 15:56)»[11].

Иисус Христос, откровение Божье, совершившееся в Нем, дает нам право быть перед Богом, делает нас праведными перед Ним.

В этих словах, однако, прослеживается еще один, уже слегка затронутый нами, очень важный момент. Это Божественное «да» сказано человеку не благодаря, а вопреки его, человека, состоянию. Всплывают такие слова, как «смерть», «проклятие», «ад». Откуда они?

Стоит еще раз обратиться к откровению креста. Сам характер этого откровения, как события креста, уже указывает нам и на характер Божественного принятия. Крест – это казнь, исполнение приговора, это бессилие, мучение и смерть. Бог говорит нам Свое «да» именно через такое событие. И вот здесь как раз и открывается широкое поле для всевозможных интерпретаций, которые, с одной стороны, являются и всегда будут оставаться ограниченными, но, с другой стороны, неизбежны и даже необходимы – до тех пор, пока они непреклонно указывают на невыносимую парадоксальность и радикальность креста. В любом случае всякая такая претендующая на истинность интерпретация будет неизбежно говорить об оправдании, что осуществляется перед лицом реальности греха и вины. В Своем «да» человеку Бог не игнорирует грех, но и не стирает его бесследно, как нечто несущественное и иллюзорное. Он принимает его всерьез. Божье «да» – это «да» изнутри греха, изнутри зла, царящего в и вокруг нас, изнутри всей темной и жестокой реальности этого мира и человеческого сердца. Причем грех, страдание, смерть не являются одним из побочных элементов откровения креста, нет, оно осуществляется в них. Этим является вся радикальная серьезность этой реальности. Бог говорит свое безусловное «да» изнутри страстного отрицания. Именно поэтому протестантское учение о грехе и отличается такой радикальностью и категоричностью.

В чем же состоит это радикальное отрицание, или, если спросить на более традиционном языке, в чем же природа греха?

И здесь нам с вами тоже придется отказаться от некоторых ставших уже привычными заблуждений. Грех – это не некий плохой с этической точки зрения поступок, некое дурное высказывание или недостойная мысль. Нам необходимо освободиться от секуляризованных, этических представлений о грехе. Грех – это изначально исключительно религиозное понятие. Если сформулировать сущность греха наиболее кратко, то грех – это человеческая направленность против Бога, которая в то же время является устремлением к себе самому. Грех – это состояние, в котором от природы находится каждый человек. Грех возникает тогда, когда мы, по уже знакомому нам выражению Лютера, не возлагаем больше всего своего упования на Бога и только на Него. Но кто и когда был способен на это? Именно таковы мы и есть по самой своей природе. Мы потеряны. Мы отдалены от Бога. Мы обращены против Него.

Можно привести один, пусть несколько примитивный, но наглядный образ. Грех, по-гречески, так как это слово употребляется в оригинале Нового Завета, называется «хамартия», то есть буквально «промах». Имеется в виду промах, например стрелы, выпущенной в определенную цель, но пролетевшей мимо. Православный или католический теолог, а также какой-нибудь харизматический проповедник (здесь в целях наглядности придется пойти на значительные упрощения и огрубления соответствующих вероучений) истолкует это так: мы стреляем и в силу наших недостаточных способностей промахиваемся, но иногда, может быть, и попадаем в цель. Со временем мы, пробуя снова и снова, совершенствуясь и, прежде всего, молясь о помощи Божьей, будем попадать в цель все чаще и чаще. Тем самым мы становимся все совершеннее, все ближе к Богу. Там же, где мы все еще промахиваемся, мы можем уповать на милосердие Божье, что Он нам эти промахи простит.

Исходя из протестантского вероучения, нам нужно перевернуть этот образ греха: не мы стреляем, но нами выстрелили. И мы летим мимо цели. И, разумеется, уже ничего не можем поделать. Выпущенная из лука стрела уже не может изменить траектории своего полета. И уже неважно, хороша ли эта стрела или нет, красиво ли она летит, далеко ли она летит или нет, – она летит мимо цели, и с этим ничего не поделать. Даже там, где мы с этической точки зрения поступаем совершенно, даже там и тогда, когда мы совершаем подлинное и истинное добро, даже тогда мы целиком и полностью отделены от Бога. Грех – он и в самых лучших наших поступках. Однако это высказывание нужно понять правильно. Популярная и примитивная протестантская проповедь утверждает, что и самые лучшие, самые этичные и прекрасные наши поступки являются грехом, потому что в своей глубине они все равно продиктованы недостойными мотивами, скажем, страхом порицания или стремлением показать себя. Может быть, все это и, действительно, обстоит так (не говорит ли о том же самом современная психология, подчеркивающая темную власть бессознательного в человеке?). Но с теологической точки зрения у нас нет никакой необходимости обесценивать настоящее добро и подлинную этичность. Хороший поступок мы вполне можем признать таковым. Но наше даже подлинное (настоящее, непритворное) добро отдаляет нас от Бога. В этом глубочайшая трагедия греха.

Конечно, этическое несовершенство и испорченность непосредственно связаны с человеческой греховностью, но между ними нельзя ставить знак равенства. Испорченность человека – в самых разных аспектах, в том числе и в этическом – следствие и проявление греха, природа которого лежит гораздо глубже, а именно в том, что человек по самой своей природе не может безусловно доверять Богу и безусловно любить Его, что жизнь человека – это жизнь, устремленная не на Бога.

Теперь нам может стать понятным принципиальное в протестантском богословии различение между праведностью дел (или праведностью закона) и праведностью веры. Совершая то или иное доброе дело, работая над своим совершенствованием, исполняя закон Божий, который дан нам как в заповедях Писания, так и в виде этических максим, требований совести начертан в наших сердцах[12], мы стремимся – пусть даже абсолютно искренно и бескорыстно – стать праведнее, стать угодными Богу. Мы стремимся стать угодными Богу, работая над собой. И, может быть, даже (почему бы не признать этого?) мы, действительно, становимся лучше. Но вот здесь-то и возникает проблема. Тем самым мы в своих отношениях с Богом ставим на первое и решающее место самих себя, мы сами – своими делами и усилиями – стараемся определить и оформить наши отношения с Богом, повлиять на них, а вот это и противоречит тому безусловному упованию на Него, о котором говорит Лютер! Ведь иметь Бога – вспомним слова Лютера из Большого Катехизиса – означает все свое упование возлагать на Него (то есть верить в Него). Если мы этого не делаем, то мы Бога и не имеем, мы – в буквальном смысле этого слова – безбожники. Мы стремимся стать лучше – это значит, что свое упование, по крайней мере отчасти, мы возлагаем на себя. Мы не вручаем себя целиком и полностью в руки Божьи. Таким образом, именно стремясь стать праведным перед Богом, стать праведным перед Ним невозможно!

Поэтому любое человеческое стремление к праведности, стремление оправдаться перед Богом своими силами, своим раскаянием за грех, даже своей верой и так далее является проявлением и, более того, осуществлением греха. То есть чем «религиознее» человек, чем серьезнее он принимает заповеди закона Божьего, чем усерднее стремится их исполнять, чем человек в обычном смысле этого слова праведнее, благочестивее, тем явственнее, тем больше становится его грех. Это своего рода замкнутый круг, в который пойманы и в котором мечутся приверженцы почти всех религий, ищущих Бога, стремящихся попасть к Богу своими силами. Не исключение здесь и многие, очень многие христиане.

Как говорит мудрое народное изречение: «Рыба тухнет с головы». Именно самое лучшее в нас и является самым греховным, именно оно больше всего отделяет нас от Бога. Так обстоят дела с праведностью дел. Это та праведность, которую человек пытается достичь своими силами, воспитать или вырастить в себе. Эта праведность, достигни она даже самых недоступных высот этического совершенства, не способна оправдать человека перед Богом, не потому что она недостаточна для Него и Бог требует от человека большего, а просто исходя из того простого факта, что обладающий такой праведностью человек не может целиком и полностью довериться одному Богу, возложить на Него и только на Него все свое упование, поскольку возлагает его на себя.

Возьмем наш исходный пример. Представим себе: молодой человек объясняется девушке в любви. Та же, вместо того, чтобы броситься ему на шею и ответить поцелуем на его слова, начинает судорожно поправлять прическу, подкрашивать ресницы и со всех ног, оставив растерянного друга сидеть на скамейке, бежит покупать в ближайшем книжном магазине учебник по этике, чтобы научиться наконец добродетели. В ответ на признание в любви она обращается не к тому, кто ее любит, а к себе самой. Пусть ее желание лучше соответствовать любви этого молодого человека вполне искренно, пусть она честно стремится стать лучше, но она обращается к себе самой, а не к нему. Она смотрит на себя, а не на него. И это совершенно не то, к чему молодой человек стремился.

Сама суть праведности дел состоит в том, что человек в какой-то мере уповает, надеется, рассчитывает на себя самого, устремляет свой взгляд к себе. Он сам является центром своей жизни, а не полагает этот центр лишь в Боге. Именно поэтому столь любимая многими проповедниками различных конфессий проповедь закона (пусть это будут даже самые «наибожественнейшие» из заповедей) не может помочь человеку, не может принести ему оправдания. Проповедовать закон – это снова и снова обращать внимание человека на него самого.

Самое большое поэтому, на что способен закон – это вогнать человека в беспросветное отчаяние от осознания своего бессилия перед Богом, от осознания невозможности исполнить Его требования и самому добиться праведности и тем самым подготовить человека к безусловному принятию данного от Бога прощения, показать все величие этого прощения. Через подобный опыт прошел сам Лютер. Для него путь к вере лежал через полное отчаяние в себе самом. В этом смысле роль закона может оказаться очень важной. Но только в этом смысле. Путь исполнения закона не является и не может являться путем спасения.

Противоположностью праведности дел и является праведность веры. Сущность ее можно описать так: только верой оправдываемся мы перед Богом, без всяких дел. Эту фразу, пожалуй, знает наизусть почти каждый прихожанин любой протестантской церкви. Однако далеко не все осознают по-настоящему всю революционную новизну этого принципа. Новизну не только по отношению к учению средневековой церкви времен Лютера или к учению многих современных церквей, но и по отношению к обычному образу мышления любого человека, даже самого убежденного протестанта. И здесь, к сожалению, снова нужно повторить уже сказанное: именно даже в протестантизме понимание веры оказывается сильно искажено. Формально исповедуя этот принцип «оправдания только верой», мы, даже будучи протестантами, на самом деле, часто искажаем его, подменяем праведностью дел. Это происходит, например, тогда, когда говорится: католики и православные учат, что Бог спасает и награждает человека за веру и добрые дела, протестанты же учат, что Бог спасает и награждает человека только за веру. Такое утверждение является искажением и упрощением католического или православного вероучения, которое куда более глубоко и серьезно. Но не только. Самое неприятное, что такое утверждение самым грубым образом искажает и протестантское вероучение, вероучение Лютеранской церкви. В таком утверждении вера механически занимает место добрых дел. Получается следующее: вера – это своего рода основа для добрых дел, это питательная почва, из которой они произрастают. Католики и православные утверждают тогда якобы, что одной этой почвы мало, нужны ее плоды, протестанты же, дескать, говорят, что достаточно одной этой почвы. Однако в любом случае речь идет о чем-то, что находится во мне, происходит из меня, совершается мною. В итоге все равно выходит, что Бог награждает нас за что-то, что находится в нас самих, за эту самую «веру». Вера является тогда неким моим внутренним качеством, которым я заслуживаю свое спасение.

И потому неизбежным становится вопрос: «А достаточно ли у меня веры, а достаточно ли сильна моя вера, чтобы мне быть спасенным?» Это очень коварный, опасный вопрос. Он подразумевает, что я сам должен заслужить свое спасение. И так ли уж тогда важно, чем именно: верой, делами, смирением, покаянием или чем-то еще? Спасение становится тогда моим делом и моей заслугой.

Главным же содержанием того прорыва, которым стала Реформация, было, что не мы сами заслуживаем спасение, но оно дается нам исключительно ради Христа, исключительно по милости Божьей. Бог оправдывает нас и спасает нас не потому, что мы совершаем так много доброго, не потому, что мы такие хорошие люди, не потому, что наше раскаяние так искренно и глубоко, а просто потому, что Христос умер за нас. Наше спасение находится не в нас, а во Христе. Не на нас смотрит Бог, когда решает, достойны ли мы спасения, а на Него – так выражается учение об оправдании на традиционном языке протестантской теологии.

Лютера, в соответствии с общепринятым средневековым богословием, когда он был монахом, учили, что только тот будет спасен, кто совершит истинное покаяние за свои грехи. Его же мучил вопрос: «А откуда я знаю, что мое покаяние истинно, что оно достаточно, что оно не продиктовано лишь эгоизмом и страхом наказания?» И, в конце концов, он пришел к ответу, который и стал ответом Реформации: я не знаю, истинно ли мое покаяние, я не знаю, достаточно ли оно. Скорее всего, оно совершенно не истинно и совершенно недостаточно. Но я знаю одно: Христос умер за меня. Этого я и буду держаться. Я буду смотреть не на себя, а на Христа. Ведь в себе самом я не могу быть уверен, но на Христа я могу положиться. Я буду смотреть не на себя самого, а на Христа распятого, только на Него!

Точно так же мы можем ответить и на все остальные вопросы, которые мучают нас: мы не знаем, искренне ли наше покаяние. Мы не знаем, достаточно ли мы сделали добра. Мы не знаем, достаточно ли мы смиренны и благочестивы. И более того: мы не знаем, достаточно ли мы веруем, достаточно ли сильна эта наша захваченность. Но мы знаем, что Христос умер за нас. Не на себя самих должны мы смотреть, не на свои качества, способности и достижения, а на Христа и только на Христа.

Вот это умение отвратить свой взгляд от себя и сосредоточиться на Христе и называется в лютеранском богословии верой. Вера (вернемся еще раз к нашему излюбленному примеру) – это порыв девушки поцеловать молодого человека, услышав от него объяснение в любви: ни о ком и ни о чем другом она в этот момент не думает, менее всего – о себе и своих качествах, и уж точно она не будет анализировать природу этого порыва.

Поэтому и опасно представление о вере, как основании для Божьей награды, поэтому и опасен вопрос: «А достаточно ли у меня веры?», что они вновь обращают мой взгляд на себя самого, заставляют в себе самом видеть основу своего спасения, а следовательно, отвращают меня от Христа. Не на Христа тогда возлагаю я свои упования, а на себя, на свои качества, будь то «вера», набожность, любовь к людям или еще что-либо. Я думаю, как бы мне заслужить мое спасение, как бы купить его у Бога: может быть, совершить еще несколько хороших поступков, может быть, ярче проявить свое покаяние за совершенные грехи, может быть, посильнее верить?.. То, что сделал Христос, Его смерть на кресте представляются мне тогда чем-то недостаточным, несовершенным. Не само откровение Бога волнует меня, а я сам, мои внутренние качества. Такой взгляд является прямой противоположностью веры. Верить – значит полностью довериться тому, что сделал Христос. Верить – значит понимать, что ничто из того, что внутри меня, не может стать причиной моего спасения. Верить – значит среди всех сомнений и искушений смотреть вне себя – на Христа и только на Него.

Здесь можно привести и еще один пример: мы в жизни постоянно стремимся оправдаться перед другими людьми, заслужить принятие с их стороны. Для этого мы и работаем над собой, создаем, как сейчас говорят, благоприятный имидж. Но, если нам это удается, то другие люди принимают не нас самих, а именно этот имидж. Сколько из-за этого распадается браков и рвется дружеских связей! Точно так же стремимся мы и создать свой имидж для Бога. Это и есть праведность дел. Праведность веры состоит в том, чтобы отказаться от создания своего имиджа для Бога, а предстать перед Ним такими, каковы мы есть. Это может показаться очень тяжелым. Но Бог хочет иметь дело с нами самими, а не с нашими имиджами или образами, или ролями, что мы играем. Не на свою роль, не на свой имидж нужно нам возлагать упование, а на то, что Бог во Христе уже принял нас – именно нас!

Итак, вера – это не особое наше внутреннее качество, за которое Бог якобы награждает нас, а полный отказ связывать свои внутренние качества со своим спасением. Это очень тяжело. Любого человека снова и снова будет одолевать искушение чем-то заслужить свое спасение. Так устроен человек, так учат почти все религии и философские системы. По-другому мыслить нам очень трудно, наверное, даже почти невозможно. Но именно поэтому мы постоянно нуждаемся в том, чтобы нам снова и снова возвещалось Евангелие, то есть снова и снова рассказывалось бы не о том, какими мы должны быть, а о том, что сделал для нас Христос, о том, что произошло на кресте. Снова и снова мы нуждаемся в том, чтобы наш взгляд отвращался от нас самих и обращался ко Христу. Это и называется укреплением веры: не развитие в себе неких внутренних качеств, а взгляд вовне, взгляд на Христа распятого. Вера – это отказ заботиться о себе и о своем спасении, а «бескорыстная» и безусловная захваченность откровением Бога. Если мы верим, то мы не ищем своего, мы просто в изумлении, страхе и благоговении стоим перед крестом, не в силах отвести от него взгляд. Именно тогда мы, по словам Лютера, «имеем Бога», именно тогда мы устремлены к Богу, а не к себе самим.

Таким образом, повторим: праведность веры, подлинная праведность состоит в полном отказе связывать свое спасение, свое оправдание со своими внутренними качествами или делами. Эта праведность состоит в полной и абсолютной обращенности к Богу. Но такая полная и абсолютная обращенность к Богу возможна только в одном случае – если человек осознает, что он уже оправдан Богом, независимо от всех своих качеств и достижений, что нет никакой необходимости оправдываться самому. А осознание этого приходит при встрече с откровением, или, выражаясь на языке традиционной лютеранской теологии, – Евангелием, то есть Благой Вестью от Бога. Бог открывается человеку на кресте и тем самым принимает его. Человек уже оправдан, и это совершилось исключительно по воле Бога, поэтому он теперь свободен от необходимости оправдывать себя. Он теперь просто захвачен данным ему откровением и может думать не о себе, а только о Боге. И тогда греховность человека оказывается преодоленной. Теперь человек уже не зациклен на себе самом, а устремлен к Богу, теперь только в Боге он видит источник всех своих благ, он осознает себя целиком и полностью зависящим от Бога. Понимая, что он безусловно принят Богом, человек тем самым осознает свою абсолютную зависимость от Бога: только Бог решает вопрос принятия. Тогда Бог – и только Он – становится для такого человека ультимативной реальностью. А это и есть уже вера. И таким образом греховное разделение между Богом и человеком устраняется. Приведенные выше слова Лютера продолжаются так: «Отсюда вы еще раз видите, что многое приписывается вере, а именно – то, что лишь она одна может исполнить закон и оправдать без дел. Вы видите, что первая заповедь, которая гласит: “Да не будет у тебя других богов, кроме Меня”, может быть исполнена только верой. Даже если бы вы полностью, с головы до ног состояли из одних добрых дел, вы все равно не были бы праведными, не служили бы Богу и не исполнили бы первой заповеди, поскольку Богу невозможно служить по-другому, кроме как приписывая Ему всю верность и все добродетели, которые принадлежат Ему по праву. Это невозможно исполнить делами, но только лишь верой сердца.

Не совершая дел, но веруя, мы прославляем Бога и признаем Его верность и праведность. Поэтому только вера является праведностью христианина и исполнением всех заповедей [Божьих], ибо тот, кто [таким образом, т. е. верой] исполняет первую заповедь, без труда может исполнить и все остальные».

Человек – как невеста в примере Лютера соединяется со своим женихом. Как невеста, он не может оторвать взгляда от своего возлюбленного, который вместе с собой дарует ей все. Верующий оказывается праведным именно тогда, когда отказывается от достижения праведности и принимает то, что он – праведный или неправедный – принят Богом (или, выражаясь на традиционном языке, принимая данное от Бога прощение).

Разумеется, такая праведность никогда не бывает совершенной. Врожденное стремление к праведности дел снова и снова будет напоминать о себе. В человеке всегда будет жить стремление к ней. Человек всегда будет стремиться оправдаться перед Богом сам. Это стремление всегда будет присутствовать в отношениях человека и Бога и снова и снова отравлять их. Человек будет всегда, выражаясь на библейском языке, «маловерным». Говоря образным языком, он никогда не будет способен, лишившись твердой почвы под ногами, броситься в раскрытые ему навстречу объятия Бога.

Однако это маловерие не отменяет дарованного оправдания. Иначе положение человека перед Богом снова бы оказалось зависимым от человеческих качеств. Бог раскрывается навстречу человеку безусловно. Бог безусловно, без всяких оговорок, требований и ограничений, принимает человека. Не вера наша, в конце концов, спасает нас, как это часто можно услышать в примитивных проповедях, а исключительно Сам Бог, открывшийся нам в распятом Иисусе Христе.

С последними рассуждениями мы постепенно перешли от попыток определить экуменический корень учения об оправдании к его конкретному выражению именно в лютеранском богословии. Сразу следует заметить: «оправдание по вере» – это распространенное в протестантском благочестии выражение не вполне корректно. Правильнее и точнее говорить об оправдании по благодати через веру. Спасение, оправдание нам дается исключительно благодатью Божьей. Вера – это тот способ, которым мы это спасение принимаем, осознаем, делаем частью нашей повседневной жизни. Спасает же нас благодать Бога, и только она.

И здесь нам снова нужно внести некоторые уточнения. Они касаются как раз этого не вполне понятного слова «благодать». Большинство простых верующих и даже богословов практически всех конфессий склонны понимать благодать, как нечто, чем мы обладаем или что получаем, если уж и не как некую субстанцию, что вливается в нас свыше (таковым было понимание средневекового католицизма в его примитивной форме), то уж, по крайней мере, как реальные изменения, производимые в нас Святым Духом. Благодать – это нечто, что действует в нас, что реально нас преображает, что дает нам новые качества. Благодати может быть больше или меньше. Вещи, события, явления, поступки, мысли, люди могут быть «благодатными» или «безблагодатными». Благодать понимается, как нечто, чем обладает Бог и что Он дает нам.

Вот такое более чем распространенное понимание и является, с точки зрения подлинной протестантской теологии, абсолютно неверным. Латинское слово gratia, его греческий эквивалент «харис» и его эквиваленты во многих других языках следует переводить на русский не этим непонятным словом «благодать», а другим, куда более ясным и однозначным словом: «милость». То, что мы традиционно называем благодатью, это не что иное, как милость Бога к нам. Благодать – это не некое наше или ставшее нашим внутреннее качество, а отношение Бога к нам. То, что мы спасены по благодати, означает просто, что Бог смилостивился над нами. Мы спасены не в том смысле, что внутри нас что-то изменилось, а потому что Бог изменил Свое отношение к нам. Поэтому благодать – это нечто, находящееся вне нас, не поддающееся нашему контролю, никак не связанное с нашими чувствами и переживаниями. Благодать, милость – это просто отношение Бога к нам. Она в Боге, а не в нас. Бог к нам милостив, радикально и безусловно милостив, – вот что означает учение об оправдании по благодати.

И теперь нам должен стать понятным смысл одного из самых знаменитых и сложных положений лютеранского вероучения о том, что каждый верующий является грешником и праведником одновременно (simul iustus et peccator). Это учение является, пожалуй, сердцевиной лютеранского вероучения. Именно в нем труднее всего добиться согласия с другими конфессиями. Именно его часто не до конца понимают и сами лютеране. Католический или православный богослов, теологи многих неопротестантских конфессий, скажем, вполне могут согласиться с тем, что мы, верующие, являемся частично грешниками и частично праведниками, что в нас еще остается грех, но уже растет понемногу и праведность. Лютер же, когда предложил свою формулировку, о которой мы сейчас размышляем, имел в виду прежде всего нечто совершенно иное. По его убеждению, мы являемся одновременно и абсолютно грешными, и абсолютно праведными.

Абсолютно грешными мы являемся по своей природе. Все в нас направлено против Бога и противится Ему. Даже самые лучшие наши качества и поступки, в конце концов, как мы видели, проникнуты грехом. Говоря на традиционном языке, все в нас подлежит суду Божьему, все в нас вызывает Его гнев и проклятие. Это нелегко принять. Действительно, кажется, что никто не может быть абсолютно грешен, что в человеке всегда есть хотя бы частичка праведности. Однако, согласно лютеранскому вероучению, это не так. Даже самое хорошее в человеке все равно подвержено греху и даже чем выше, чем лучше какое-то качество в человеке, тем больше в нем греха. Все наши способности, качества, силы и труды – хотим мы того или нет – работают против Бога, и чем лучше, чем эффективнее эти качества и способности, чем они совершеннее, тем лучше, эффективнее и совершеннее их работа против Бога.

И в то же время верующий абсолютно праведен. Но эта наша праведность находится вне нас. Мы остаемся грешниками, но через событие креста мы приняты Богом, причем приняты без всяких условий. Сомневаться в этой нашей праведности, так сказать, из скромности умалять, преуменьшать ее – это значит сомневаться в любви Божьей и умалять, преуменьшать ее. Мы не можем испытать нашу праведность, почувствовать ее, ощутить ее внутри себя, ведь она находится вне нас, вне досягаемости наших чувств. Ее можно принять только верой. Она – это праведность по благодати, праведность по милости. Она, выражаясь на языке традиционного богословия, – это вмененная праведность. Грех – это наше внутреннее качество, наша праведность заключается во Христе, ее мы можем постигнуть только в вере. Наша праведность не в нас самих, а в том, что мы оправданы по милости Бога. Наша праведность в том, что Бог принимает нас в смерти Иисуса Христа. На традиционном языке это описывается так: мы грешны по своей природе, но праведны в глазах Божьих. Можно вспомнить и несколько развить уже приведенный нами образ. Мы – стрела, выпущенная мимо цели. Но случилось невероятное, и сама мишень вдруг подвинулась, чтобы встать так, чтобы мы в нее попали. Мы по-прежнему летим не так как надо, не так, как должны были бы. Но мы в то же время летим прямо в цель.

Здесь можно еще раз привести те лично окрашенные, написанные в период тяжелейших испытаний слова Йохена Клеппера, известного немецкого христианского писателя и поэта XX века, которые стали своеобразным эпиграфом этой книги: «Сможет ли еще взойти звезда в наших сердцах? Не получается ли, что наши звезды заходят, падают, но мы все же знаем, что звезда утренняя восходит над нашим заходом и падением. И падая, погибая из-за нашей собственной и чужой вины, мы не можем ни на чем больше остановить свой взгляд, как на этой утренней звезде, которой в наших сердцах уже больше не взойти»[13]. Погибая из-за греха, не отрывать взгляда от Христа – это и есть вера, оправдывающая человека.

Несколько слов надо сказать и о тех вопросах, которые часто адресуют протестантам. Звучат эти вопросы примерно так: «Не получается ли так, что человек, зная, что он уже оправдан и спасен, полностью откажется от совершения добрых дел и будет пребывать в грехе?» Я очень надеюсь, что после всего вышеизложенного станет ясна полная нелепость таких вопросов. Они пытаются втиснуть все в какие-то жесткие и плоские схемы и потому совершенно не затрагивают подлинной сути дела. Но если какие-либо неясности еще остались, то можно попробовать ответить так: цель учения об оправдании по благодати через веру не в том, чтобы принизить значение добрых дел, а в том, чтобы наконец по-настоящему дать им их истинное достоинство. Подлинное добро – это добро, совершаемое свободно, а не из страха наказания или стремления заслужить награду, или даже стремления самому стать лучше. Подлинное добро совершается не тогда, когда мы думаем о том, какая нам самим польза от совершённого, а тогда, когда мы думаем только о пользе наших ближних. Верующий, освобожденный от необходимости оправдывать себя, теперь может совершать именно такое, в полном смысле этого слова, бескорыстное добро. И, я думаю, никто не будет сомневаться, что в истории Лютеранской церкви и протестантизма вообще можно найти огромное количество примеров таких добрых дел.

Да, христианин должен идти по трудному и узкому пути. С этим Лютер и его последователи вполне согласны. Однако лютеране понимают этот путь совершенно иначе, чем монахи и пуритане всех мастей. Для них этот путь труден и узок потому, что ведет в сторону от мирских соблазнов и радостей, для них это путь, уводящий от мира. Для Лютера речь идет о трудности отвлечься от себя самого, от своих усилий и пустых угрызений совести. Христианин должен обратить свой взгляд единственно на Христа и перестать думать об отдельных прегрешениях, постоянно взвешивая их. Известны, на первый взгляд кажущиеся скандальными, слова Лютера: «ресса fortiter, sed fortius fide et gaude in Christo» – «Греши мужественнее, но еще более веруй и радуйся во Христе». Грех, подлинный грех, не в моральных прегрешениях, не в сексуальной склонности человека – как часто учили в Средние века и как часто все еще думают очень многие – не в мирских удовольствиях, даже не в серьезных проступках. Подлинный грех – это то, что отделяет нас от Бога, само наше состояние после грехопадения. И это состояние теперь преодолено – но преодолено не нашими чистыми и высокими делами, не нашей аскезой, не особенно возвышенной моралью, а только верой во Христа. И если мы веруем, то ничто уже не сможет отделить нас от Бога. Нам отныне не нужно бояться отдельных грехов. Нам не нужно тщательно копаться в каждом нашем поступке: а не совершим ли мы тем самым грех. Нам нужно смело и решительно действовать во благо нашим ближним. Это важный протестантский принцип: поступать не по написанному закону, а по любви. Любовь же очень конкретна, она всегда смотрит на конкретную нужду конкретного человека, а не на некие «вечные» принципы. В этом дарованная нам свобода: свобода служить ближним.

Здесь можно подвести итог. По моему убеждению, лютеранское учение об оправдании, действительно, в корне своем экуменично и стоит по ту сторону всевозможных ограниченных толкований события креста. Оправданным является тот человек, которого захватило событие креста, кто ориентирует на него свою жизнь. Как конкретно проявляется эта захваченность, какие конкретные слова, описания, догмы и вероучения находит человек, чтобы выразить ее, это, в конце концов, не так уж важно. Они всегда будут несовершенными, ограниченными, искаженными, но истинной будет в них сама устремленность ко кресту. Эта устремленность и является той верой, которой человек принимает свое оправдание. Хороший протестантский богослов может распознать эту устремленность, например, в жизни «спасающегося» в пустыне отшельника, хотя сама идея спасения через аскетическую практику глубоко чужда протестантизму и осуждается им. Эта вера, эта захваченность событием креста может жить в самоотверженном служении пренебрегающего столь важными для лютеранина Словом и Таинством солдата Армии Спасения обездоленным, и в постоянном стремлении какого-нибудь мистика к невыразимым переживаниям единения с Богом. Эта же захваченность, несомненно, присутствовала даже и в насквозь этическом, лишенном религиозной чувствительности и вкуса благочестии таких мыслителей, как Лев Толстой, противопоставлявших себя официальной Церкви и ее традиционной проповеди.

Везде, где человек мыслит, чувствует, размышляет, действует, исходя из затронувшего его события креста, там среди всех возможных наслоений и внутри них присутствует спасительная вера. Само лютеранство выражает эту истину в своем категоричном учении об оправдании по благодати и о верующем как о грешнике и праведнике одновременно. Это учение – один из ограниченных способов сказать о кресте, но вместе с тем, в силу своей заостренности и радикальности, неотъемлемый для протестантской теологии способ. Это специфически лютеранское учение, его язык может быть неприемлемым для богословов других конфессий, но оно с предельной интенсивностью пытается выразить ту истину, которая имеет силу для всех верующих: жизнь христианина – это жизнь, исходящая от креста Христова и устремленная к нему. Христос, Его крест – вот что определяет наши отношения с Богом. Вот что дает нам право быть перед Богом. И это sola gratia – только по милости!

Слово Божье

Входе предыдущих размышлений у всякого внимательного читателя должно было зародиться некоторое недоумение. Невозможно не заметить одну проблему: никто из нас не являлся непосредственным свидетелем распятия Христова, никто из нас не пережил его в земной реальности, никто не может, как это постоянно говорится на страницах этой книги, «предстоять пред крестом». О какой захваченности откровением креста тогда может вообще идти речь, если оно нам недоступно?

Однако протестантское богословие не считает откровение креста недоступным для нас. Да, никто из нас не может пережить его непосредственно, но у нас есть способ воспринять его и, более того, передать его дальше. Этот способ – провозвестие, проповедь о кресте. Откровение креста существует для нас сегодня в проповеди о нем. Через слова о кресте мы соприкасаемся с ним.

Важно понять одну важнейшую истину лютеранского богословия: проповедь о Христе – это гораздо больше, чем просто рассказ о некогда совершившихся событиях, чем информация о них. Проповедь – это носитель откровения, это актуализация и осуществление откровения для нас сегодня. Более того, крест Христов как историческое событие испытали, пережили лишь очень немногие; лишь очень немногие, если верить евангельским рассказам, были со своим Учителем до конца. Практически с самого начала христианства, таким образом, крест как реальность откровения был дан верующим только в форме провозвестия. Откровение креста всегда осуществлялось и осуществляется через проповедь о нем. Крест и проповедь о нем неразделимы.

Крест – это откровение Бога, это в самом своем глубоком и исконном значении Слово Божье. Через крест Бог говорит нам, сообщает нам Себя. Но это Слово Божье дано нам только через посредство человеческого слова проповеди.

Чтобы лучше понять это, нам нужно еще раз вернуться к реформаторскому прорыву Лютера. Мы помним, какие сомнения мучили его: «А откуда мне знать, что мое покаяние истинно, что я достаточно сделал для своего спасения?» Его реформаторским ответом стало: «Я должен смотреть не на себя, не на то, что я есть, что я делаю и что чувствую, а только на Христа. Не я сам спасаю себя, а Христос!» Однако эта истина, истина, что мое спасение находится в кресте, должна быть мне объявлена извне. Я должен услышать об этом. Только если я слышу о Христе и Его распятии, только тогда может во мне зародиться или укрепиться вера в Него. То, что Бог безусловно принимает меня, не может быть следствием никаких моих внутренних чувств, убеждений или размышлений. Эта весть приходит ко мне извне. Я сам не могу «догадаться» об этом, «пережить» это. Поэтому Лютер так яростно полемизировал с некоторыми представителями так называемой радикальной Реформации, которые призывали отказаться от всякого записанного или проповедуемого слова («внешнего слова», «телесного слова», по терминологии Лютера) и ждать непосредственных Божьих откровений в своей душе. Если откровение рождается внутри меня, то оно зависит от моих чувств и настроений. Сегодня я охвачен энтузиазмом, а завтра впаду в отчаяние. На себя самого я не могу положиться. Поэтому Евангелие, Благая весть от Бога, должно быть чем-то внешним по отношению ко мне. На первый взгляд, здесь есть парадокс: именно Евангелие, именно откровение Божье, некая интимная, глубочайшая реальность, откровение любви, требует прежде всего не какого-то внутреннего принятия, переживания, а чисто внешнего слова. Но этот парадокс неизбежен. Мне, как верующему, необходимо внешнее слово, нечто, что не зависит от моих собственных чувств, мыслей, опыта, нечто, к чему я могу обращаться снова и снова, в любой ситуации и в любом настроении. Так же девушка нуждается в том, чтобы ее возлюбленный снова и снова говорил ей о своей любви, хотя она давно уже в душе знает о том, что он ее любит.

Есть и другой важный момент: какую бы внутреннюю «близость» к Богу я иногда не переживал, в конце концов, в себе самом я не могу найти никаких оснований для надежды. В себе самом я могу увидеть лишь безраздельное господство греха, лишь удаленность от Бога во всех частях своего существа, во всех аспектах своей жизни. Чтобы понять, что Бог принимает меня, мне надо обратить свой взгляд (вернее, свой слух!) вовне.

Поэтому и необходима исповедь с произносимой на ней формулой отпущения грехов, поэтому и необходима проповедь (которая есть не что иное, как, по сути дела, развернутое и произносимое изнутри актуальной ситуации и адресованное конкретным слушателям возвещение прощения), чтобы снова и снова возвещать человеку крест Христов, возвещать Божье принятие и прощение, возвещать извне. Они нужны для того, чтобы снова и снова напоминать верующему нечто совершенно невероятное: «Бог ничего не требует от тебя, Бог Сам целиком и полностью раскрылся тебе навстречу, отдался тебе!»

Часто можно услышать мнение, что в протестантских церквах слишком интенсивно проповедуют прощение и милость Бога и при этом совершенно забывают напоминать людям о том, что те должны делать, напоминать людям о законе Божьем, о Его заповедях. Если бы это было так! На самом деле едва ли не большинство проповедей (даже в протестантизме) являются крайне законническими, нравоучительными. И здесь нечему удивляться, ведь так уж устроен человек: он не может принять весть о безоговорочном прощении, он не может просто так поверить в нее и тем более передавать ее дальше. Это оказывается невероятно трудным. Снова и снова каждый спрашивает себя самого и других: а что мне, тебе еще нужно сделать для Бога? Вот тому, чтобы поразить человека, если хотите, даже шокировать его вестью о кресте и отвратить его от этих мыслей, и должна служить проповедь. Слова прощения, которые она провозглашает, должны быть такими словами, за которые мучимый сознанием собственной греховности человек мог бы ухватиться, за которые он мог бы цепляться: «Я знаю, что мне нечем оправдаться перед Богом, я знаю, что я в отчаянном положении, я знаю, что все во мне проникнуто грехом. Но мне сказано, что Христос умер за меня. Этого я и буду держаться. В этом мое единственное утешение и надежда».

Именно поэтому Лютер и другие реформаторы так подчеркивают необходимость этого слова проповеди и слова отпущения грехов. Мои чувства и мысли могут меняться, на них я не могу положиться: сегодня я готов безоговорочно верить во Христа, завтра я впадаю в отчаяние. Но каждую неделю я должен услышать в церкви эту весть, что я прощен, услышать Евангелие, каждую неделю в церкви я должен встретиться с захватывающим событием креста Христова. И тогда неважно, принимаю ли я эти слова с энтузиазмом или с сомнением, с радостью или с горечью, – не то, как я их принимаю, а само их содержание является решающим.

Это отчасти можно сравнить не только с объяснением в любви, но и с оправдательным приговором, который зачитывает судья: неважно, с какими мыслями подсудимый встречает этот приговор, тот все равно вступает в силу. Но подсудимый должен тем или иным способом ознакомиться с этим приговором, чтобы принять его. Он, однако, и не может просто сидеть на суде и переживать по поводу своей вины или, скажем, наслаждаться знанием своей невиновности и воображать, что его оправдают. Собственное воображение и собственные чувства официального, вынесенного извне приговора не заменят. То, что происходит на лютеранском богослужении, – не что иное, как производимое разными способами, каждый раз по-новому, зачитывание оправдательного приговора Бога, или, если кто-то совсем уж не любит юридический язык, зачитывание невероятного послания Божьего, в котором Он признается нам в любви.

Поэтому слова о кресте и о прощении (говоря на классическом языке лютеранской теологии, слова Евангелия) – не просто размышления о Божьем прощении. Нет, они становятся эффективным провозглашением Божьего прощения, они осуществляют, производят то, о чем говорят. Произнося слова отпущения грехов, пастор на богослужении не говорит о прощении, но произносит прощение. В Слове прощения осуществляется прощение. В Слове Евангелия осуществляется Евангелие. В Слове о кресте осуществляется крест. Слово Божье – это не столько какая-то определенная информация, сколько действие. Бог творит Словом. Вспомним пример с приговором. Судья не говорит подсудимому, например: «Я считаю, что вы не виновны, поэтому вас можно было бы в принципе отпустить». Нет, он объявляет человека оправданным и свободным, и тот становится таковым. Вне зала суда, в компании друзей судья может сколько угодно рассуждать о том, виновен подсудимый или нет, – это просто слова. И совсем другое дело официально зачитанный приговор. В нем не просто содержится определенная информация или рассуждения, он производит конкретное действие. Точно так же одно дело рассуждения о любви и совсем другое дело – признаться кому-то в любви.

Но здесь важно понять: слова евангельской проповеди являются эффективным провозвестием прощения, осуществляют свою весть не потому, что в них присутствует какая-то мистическая, сверхъестественная сила, какая-то «благодать». Просто эти слова – единственная опора в вере христианина. Эти слова – то, чем вера живет. Эти слова снова и снова ставят человека перед крестом, снова и снова обращают его взгляд, мысли и чувства вовне, на Христа и тем самым порождают, питают и укрепляют веру. Именно поэтому слова о кресте сами могут быть названы Словом Божьим. Как сказано в одном из важнейших реформаторских вероисповеданий: «Praedicatio verbi Dei est verbum Dei», то есть «Проповедь Слова Божьего есть Слово Божье»[14].

Таким образом, проповедь не случайно является центральным элементом протестантского богослужения. Она – это не просто полезные для прихожан размышления о тех или иных духовных истинах, наставление, поучение и так далее. Все это не составляет сущности проповеди. Главная задача проповеди – возвещать людям крест, Евангелие, прощение и через это свое провозвестие осуществлять их в жизни данных конкретных слушателей. В слове проповеди для ее слушателей звучит само Слово Божье.

При этом свободная проповедь необходима, поскольку каждый раз Евангелие нужно возвещать по-разному. Нет и не может быть одной раз и навсегда данной формы его провозвестия. Тот, кто объясняется в любви, не рассуждает о любви вообще, но высказывает свои личные, глубочайшие чувства, причем он делает это, имея в виду конкретного человека, к которому он обращается. Поэтому нет и не может быть единой и подходящей для всех и всегда формулы объяснения в любви, будь это даже самое замечательное и самое глубокое стихотворение какого-нибудь великого поэта. Поэтому же нет и не может быть единой и единственной формулы, для выражения евангельской вести, будь это даже самая важная цитата из Библии. Именно такая свободная проповедь является наиболее естественной формой проповеди Евангелия. Еще раз: именно живая и актуальная проповедь является наиболее адекватной формой Слова Божьего. Прежде всего, потому, что в живой и актуальной проповеди это слово возвещается конкретным людям в их конкретной ситуации. Я, как слушатель проповеди, знаю, что слова проповедника обращены ко мне, ко мне лично. Мне лично возвещается прощение и принятие Бога.

Конечно, любая проповедь не свободна от различных ошибок, заблуждений и так далее. Но они не могут отнять у нее характера Слова Божьего: любое, пусть и несовершенное, пусть и содержащее ошибки, пусть и произносимое не от чистого сердца провозвестие, которое обращает слушателей ко кресту, уже в силу этого есть Слово Божье, в опосредованном смысле Его откровение.

Это же относится и к таинствам: Крещению и Причастию. Они есть не что иное, как то же самое Слово Божье, но «сказанное» еще более материальным, зримым образом, чем слово проповеди. В такой материальности таинств Слово становится, с одной стороны, менее рациональным, его труднее понять, но, с другой стороны, усиливается личный момент: всегда можно сомневаться, действительно ли слово проповеди или отпущения грехов для меня лично, могу ли я воспринять его как обращенное именно ко мне, но никто не будет сомневаться в простом и однозначном (совершенно внешнем) факте своего Крещения или принятия Причастия. Поэтому Крещение и Причастие в лютеранском понимании – это тоже носители откровения. Они несколько отличаются по своим функциям и по своему воздействию от слова проповеди, но по своей сущности образуют с ним одно целое. Таинства понимаются в Лютеранской церкви как своеобразные – особенно материальные – формы Слова, а Слово в свою очередь обладает сакраментальным характером.

Итак, крест Христов является откровением Бога, таким событием, которое переворачивает нашу жизнь, дает нам новый ориентир, устанавливает наши новые отношения с Богом. Однако крест доступен нам только в форме свободной и актуальной проповеди (можно добавить: и в форме таинств). Провозвестие является носителем откровения креста в христианской церкви. Поэтому провозвестие, проповедь о кресте, «внешнее слово» Евангелия и прощения грехов называются Словом Божьим. Однако как же обстоят дела с Библией? Ведь именно приверженность Библии является одной из отличительных черт протестантизма. Одним из важнейших принципов Реформации было sola scriptum – только Писание. Но и этот принцип часто оказывается понят неверно прежде всего в самом современном протестантизме.

Откровением, вокруг которого возникает христианство, является крест Христов. Это потрясающее событие не вписывается ни в какие рамки, и потому оно оказывается столь захватывающим. Потому оно вызывает веру, переворачивает всю жизнь человека, обращает его к Богу. И, как уже говорилось, об этом событии нужно проповедовать, чтобы передать его другим людям, чтобы и они через такую проповедь оказались затронуты его откровением.

И здесь первые христиане идут двумя взаимосвязанными путями. Во-первых, в своей проповеди они используют книги, считавшиеся священными у иудеев, те книги, которые сегодня называются в нашей Библии Ветхим Заветом. Эти книги создавали тот религиозный фон, на котором жил Христос и развивались первые христианские церкви. Книги Ветхого Завета создавались на протяжении многих сотен лет до Рождества Христова. В них речь идет о Боге, о Его отношениях с людьми, об опыте верующего человека в разных жизненных ситуациях, в том числе и в страданиях, и в отчаянии. Поэтому многие темы и образы из Ветхого Завета оказались пригодными для того, чтобы с их помощью говорить о Христе, о Его распятии. (Разумеется, принимать эти темы и образы как прямые предсказания событий из жизни Христа – хотя так нередко и происходит в наивном или фундаменталистском благочестии, – очень некорректно).

Во-вторых, христиане проповедуют о Христе и прямо. Они делают это устно и в письменной форме. Со временем записанные свидетельства о Христе становятся все более важными, поскольку все меньше остается тех, кто мог бы непосредственно рассказывать о Нем как очевидец Его деяний. Некоторые из таких записанных свидетельств распространяются по всей христианской церкви. Так постепенно появляется Новый Завет.

И вот эта письменная фиксация христианского провозвестия в Новом Завете, по выражению известного исследователя жизни и творчества Лютера Хейко Обермана, являлась «неизбежным злом», трагедией[15]. Неизбежным как раз потому, что живые свидетели уходят из жизни, слабеют их воспоминания, все больше возникает заблуждений и искажений, которым нужно противопоставить нечто твердое. Чтобы избежать всех этих опасностей, необходим некий набор письменных свидетельств, которые служили бы меркой и масштабом всякого дальнейшего устного провозвестия. Само слово «канон» означает «измерительный шнур». Таким образом, в христианской церкви постепенно формируется канон библейских писаний. Более или менее окончательно он складывается лишь к IV веку. Задача канона: при всех возможных и необходимых изменениях сохранить идентичность христианской веры, положить в ее основу, насколько это возможно, древнее и аутентичное свидетельство об откровении и тем самым задать необходимый ориентир христианского провозвестия.

Судя по всему, значение Писания в христианстве огромно. И как раз лютеранство особенно подчеркивает это. Библия дает нам возможность прикоснуться к самым древним христианским источникам. Она сохраняет идентичность и аутентичность нашей веры сквозь века и поколения. В этом смысле Библия может быть противопоставлена церкви, взгляды которой легко могут меняться и которая порой слишком покорно следует за теологической или даже общественно-культурной модой. В отличие от церковного учения и церковного предания Библия – это не нечто изменяющееся, а нечто данное. Именно поэтому согласно евангелическому вероучению Писание является единственным масштабом для оценки провозвестия и вероучения церкви. Без опоры на Библию невозможно представить себе реформаторскую проповедь. То есть Писание стоит выше церкви.

Однако католические и православные богословы обычно возражают: ведь церковь была раньше канона, раньше Библии. Это церковь приняла решение, какие Писания войдут в канон, а какие нет. Таким образом, церковь стоит выше Писания. Писание – это просто часть церковного предания. Это очень серьезные аргументы. Просто так отмахнуться от них нельзя. Более того, в них содержится огромная доля истины. Важно помнить, что речь не идет о каком-то официальном и сознательном решении церкви. Просто определенные писания сами постепенно установились в ней, как общепринятые. Церковь выступает здесь лишь в роли наблюдателя, она просто констатирует, какие писания сами себя легитимировали путем использования их на богослужении или в повседневной жизни христиан. Не церковь заставляла кого-то взять в руки перо и написать то, что ей было угодно. Просто те или иные возникшие внутри церкви писания постепенно признавались всеми верующими или их большинством. Можно сказать и иначе: не канон формировался в церкви, а церковь развивалась вокруг развивающегося канона.

Отсюда следует один крайне важный момент: мы не можем рассматривать библейский канон как принципиально и окончательно завершенный, как некую замкнутую и жесткую систему. Здесь следует обратить внимание на весьма знаменательный факт: ни одно официальное решение Лютеранской церкви не содержит перечня канонических книг Библии. И в этом одна из специфических черт Лютеранской церкви, одно из ее отличий от других церквей, в которых мы такие официальные перечни находим. Ограничение канона – это не наше решение. Оно не может быть принято нами. Канон сам устанавливает себя, он складывается сам собой. Канон Писания, таким образом, – это нечто живое и подвижное. Мы не можем его раз и навсегда ограничить. По сему в этом отношении существуют и всегда будут существовать определенные свободы. Есть христианские церкви, которые не признают некоторые библейские книги, принятые нами, каноническими. Долгое время и вся христианская церковь вообще существовала без многих этих книг и не переставала быть от этого христианской. В разных церквах и у разных богословов существует разное отношение к так называемым второканоническим книгам. В том числе и в Лютеранской церкви отношение к второканоническим книгам не определено четко. Получается, что библейский канон как бы несколько размыт. И это признак того, что мы имеем дело с чем-то живым, с чем-то, что неподвластно нашей власти и нашим решениям. Не во власти церкви устанавливать и ограничивать канон. Он живет по своим собственным законам.

Таким образом, возникновение канона, действительно, было неизбежным и, если понимать его смысл верно, то и великим благословением для Церкви.

Но одновременно письменная фиксация провозвестия становится и «злом», трагедией, потому возникает опасность восприятия уже не Христа и живого свидетельства о Нем, как Откровения Божьего, а именно этого набора зафиксированных текстов, превращения Библии, по меткому выражения Томаса Мюнцера, в «бумажного папу римского», что часто и происходит сегодня во многих протестантских кругах.

Библия – это помощь для нас в том, чтобы наша вера во Христа сохраняла свою идентичность века и тысячелетия. Именно потому и необходима, так сказать, «библейская привязка» к вере первых христиан. Библия необходима нам как основа и масштаб живой проповеди Слова Божьего. В этом смысле она исполняет служебную функцию. Не проповедь для Библии, а Библия для проповеди.

Так же называемые «консерваторы» в современном протестантизме (слово «консерваторы» необходимо взять в кавычки, поскольку истоки этого «консерватизма» находятся прежде всего в XIX веке и он, таким образом, никак не может претендовать на традиционность) все переворачивают с ног на голову. Согласно их логике, получается так: Бог в своей милости дал нам Библию как Свое Откровение. В ней содержится все, что нам необходимо знать. Помимо всего прочего, в ней упоминается и о Христе. Поэтому мы должны верить во Христа. Мы должны верить во Христа потому, что о Нем говорит такая святая книга, как Библия. Христос становится всего лишь персонажем, пусть даже главным персонажем, Библии. Получается, что такие проповедники проповедуют не Христа больше, а именно Библию. Это звучит примерно так: «Если у вас духовные проблемы, то откройте эту чудесную книгу! В ней вы найдете помощь и утешение, ответы на все вопросы. Читая ее, вы обретете спасение!» Согласно такой проповеди, Библия становится первичной по отношению ко Христу. Библия, а не Христос становится Откровением Божьим. Мы должны прежде верить в Библию и уж затем, постольку поскольку, – во Христа.

На самом деле все обстоит совершенно иначе. Мы веруем во Христа. Узнаем мы о Нем или, лучше сказать, соприкасаемся с Ним в живой проповеди: устной или письменной. Нормой же этой проповеди, тем стандартом, по которому эта проповедь должна совершаться, тем масштабом, с которым она должна сегодня сверяться, является текст Библии.

Христианином, по крайней мере теоретически, можно быть и без Библии. Такова была ситуация, например, первых христиан, которые еще не имели Нового Завета, такова ситуация многих новообращенных под влиянием миссионерской проповеди. В то же время приверженность Библии и почитание ее Откровением Божьим отнюдь не гарантирует сохранения христианской веры. Здесь можно вспомнить, например, о Свидетелях Иеговы. Они как раз твердо выступают за буквальное толкование Библии и – совершенно справедливо – указывают, что отнюдь не Христос и не прощение грехов и не оправдание являются наиболее объемными ее темами.

То, что Лютер столь настойчиво подчеркивал роль Библии в жизни христианина, было следствием его борьбы с авторитетом, который приписывала себе Церковь. Библия была для Лютера той инстанцией, что неподконтрольна Церкви, что изъята из-под ее власти. И эта инстанция куда четче свидетельствовала о Христе, чем всё церковное предание. Отсюда и принцип «только Писание». Только Писание как изъятое из-под власти Церкви древнейшее свидетельство о Христе, а не меняющиеся церковные установления и не власть Церкви. Принцип «только Писание» – это критический принцип, принцип, направленный против «консерватизма» и против превозношения церковного авторитета. Делать из него что-то иное будет отходом от основ Реформации.

Если наша вера – это вера во Христа, если Христос и только Христос, Его крест являются для нас спасительным откровением Бога, то и Писание ценно для нас постольку, поскольку оно свидетельствует о Христе. Писание ценно для нашей веры не само по себе, а в силу того, что оно свидетельствует о Христе. Христос – это главное и единственное по-настоящему ценное для нас, что содержится в Писании. Писание это не набор разных вечных истин, а свидетельство об этой одной, одной-единственной истине.

Христос и дарованные в Нем прощение и оправдание являются той перспективой, исходя из которой мы можем и должны Писание истолковывать. Исключить из Библии этот центр, исключить из нее такую перспективу значило бы поставить в ней все на один уровень и, более того, это значило бы придать Писанию самостоятельную ценность, сделать Библию высшей инстанцией в христианской вере, а потому и самостоятельным откровением, существующим наряду с откровением Иисуса Христа, или даже вообще единственным откровением. Тогда бы мы верили больше не в Иисуса Христа, а в Библию. Она была бы спасительной, а не крест Христов. Ввиду этой опасности мы можем и должны сказать: Библия – книга, свидетельствующая о Христе, в этом ее цель и смысл. Поэтому понимать и истолковывать ее можно и нужно, только исходя из этого ее смысла и цели. Любое другое истолкование будет намеренным искажением смысла и цели Писания.

Но здесь подразумевается и следующее: если у Писания есть центр, то должна быть и периферия. К периферии следует отнести все, что не возвещает напрямую Христа, что является, может быть, мудрым, полезным, традиционным, прекрасным, но не свидетельствует о Христе напрямую или же вообще не свидетельствует о Нем. Это могут быть, например, конкретные указания по церковному устройству или по этике семейной жизни, ритуальные предписания и так далее.

В этом смысле следует понимать и знаменитый принцип Лютера о том, что Писание само истолковывает себя. Этот принцип подразумевает, что Писание имеет для нас, в сущности, одну-единственную тему, что Писание снова и снова отсылает нас ко Христу. Поэтому если мы хотим, чтобы наша аргументация была библейской, то нам нужно аргументировать, исходя именно из вести о Христе, а не из единичных, отдельно взятых высказываний Библии.

Все высказывания Библии должны поверяться, исходя из ее центра. Лютер был тем, кто особенно показательно практиковал это. Нам известны его критические отзывы о некоторых библейских книгах, точно так же он расставил различные новозаветные писания в несколько ином порядке (отражая тем самым свое отношение к ним), чем это было принято до него и чем это принято в других церквах до сих пор. Это и есть осуществление принципа: Писание само истолковывает себя.

Итак, теперь мы можем обозначить, каким должен быть подход к Писанию с точки зрения подлинной протестантской теологии. Во-первых, тексты Писания могут быть прямой проповедью Евангелия, каковой они и являлись в момент своего написания. Слова Писания, его тексты могут звучать для нас в этом смысле, как живое Слово Божье, как живое провозвестие прощения грехов. Во-вторых, Писание может и должно быть ориентиром, масштабом и основой для нашей живой, свободной, устной проповеди Евангелия, обеспечивая преемственность и идентичность этой проповеди.

Особо (и это, в-третьих) надо сказать об использовании Писания в решении разнообразных проблем современного мира. Здесь правильным подходом должен быть подход, основанный не на букве отдельных мест Писания, а на вере во Христа, которого Писание проповедует.

Первые христиане когда-то были поражены, восхищены, до глубины души затронуты откровением креста и, исходя из этого своего изумления и затронутости, они и писали те сочинения, что сейчас стали Новым Заветом, и вели тот или иной образ жизни, о котором эти писания рассказывают. Сегодняшние верующие приглашены к тому же. Они могут и должны восхищаться Христом, изумляться Христу, быть захваченными Христом, а не Библией. Иначе им придется восхищаться тем, изумляться тому, доверяться тому и быть захваченными как раз тем, чего первые христиане не имели. Исходя из этих своих (своих, а не скопированных) подлинных и искренних восхищения и изумления, христиане и должны строить свою жизнь.

При этом следует, разумеется, с глубочайшим уважением ориентироваться на решения, принятые первыми поколениями христиан и зафиксированные в Библии, но именно ориентироваться, а не пытаться слепо копировать их в изменившихся условиях.

Есть только одна подлинно христианская ценность, только одна – это Христос, прощение грехов и оправдание перед Богом. Все остальные ценности (традиционные или современные) необходимо снова и снова соотносить с этой единственной истинной ценностью, проверять их ею.

Христос – центр Писания. Однако, читая Библию «беспристрастно» и «непредвзято», читая ее без всяких предпосылок (если такое возможно), человек не воспримет эту истину, как нечто само собой разумеющееся. В Писании много разных тем, мыслей, идей, наставлений. Можно попробовать остановить любого прохожего на улице и спросить у него, зачем, по его мнению, нужна Библия. Ответ будет примерно таким: чтобы рассказать о Боге, чтобы научить нас, как следует жить, чтобы раскрыть нам тайны этого мира и так далее. О Христе распятом вспомнят очень немногие. Поэтому в богословии – и лютеранство подчеркивает это с особой силой – библейский текст нужно снова и снова соотносить со Христом и Его распятием. Центр Писания, его красную нить необходимо снова и снова выделять и подчеркивать.

Лютер написал однажды: «С Писанием нужно обходиться и обращаться тщательно. С начала времен Слово исходило различными образами. Нужно смотреть не только на то, является ли оно Словом Божьим, произносил ли его Бог, но и прежде всего на то, для кого оно было произнесено, касается ли оно тебя или кого-то другого (…) Оставь Моисея и его народ в сторонке, их время прошло, меня все это не касается. Я слушаю то Слово, что касается меня. У нас есть Евангелие (…) А если мы понимаем все иначе, если мы перед сбродом и перед бешеным и невежественным народом брызжем слюной: «Слово Божье!», то мы производим секты и банды нечестивцев. Постой-ка, приятель, так не пойдет! Вопрос в том, сказано оно тебе или нет. Бог говорит и ангелам, дереву, рыбам, птицам, зверям и всей твари – но это еще не значит, что это будет касаться меня. Я должен смотреть на то, что имеет отношение ко мне, что сказано мне, чем Он меня увещевает, побуждает и что Он от меня требует»[16].

Для понимания Библии как свидетельства о Христе, для использования Библии в качестве основы и масштаба актуальной и живой проповеди необходим своего рода «ключ». Таким ключом и служат вероисповедные писания Лютеранской церкви. Под этим термином понимается набор текстов, которые Лютеранская церковь признала как подлинное выражение своего вероучения. К ним относятся три древнецерковных символа веры и ряд вероисповедных документов из XVI века, эпохи Реформации, самыми известными и авторитетными из которых являются Малый и Большой Катехизис Мартина Лютера и Аутсбургское вероисповедание.

В любом случае необходимо помнить, что никакое вероисповедание не может быть поставлено на один уровень с откровением. Вероисповедание – это человеческая интерпретация откровения, вернее, человеческая интерпретация библейского свидетельства о Божественном откровении. Поэтому никакое вероисповедание не может быть безошибочным и не нуждающимся в корректировке. Вероисповедание не является тем, во что мы должны верить. Оно – лишь выражение, ограниченное и нуждающееся в постоянной корректировке, выражение нашей веры.

Иногда, правда, некоторые лютеранские теологи пытаются настаивать на абсолютной истинности вероисповедных писаний. Лютеранство тогда они понимают как такое буквальное принятие всего, что говорится во всем их корпусе. Однако такое понимание глубоко ошибочно и противоречит самому духу лютеранства. Вероисповедные писания – это не собрание высказываний, каждое из которых следует буквально принять и беспрекословно повиноваться им. Это указания на откровение, данное нам в Иисусе Христе. Так мы их и должны воспринимать: не как набор безусловных истин, а как указание на одну-единственную библейскую истину Иисуса Христа. В этом понимании и заключается следование этим исповеданиям. Следовать им – значит постоянно смотреть на Иисуса Христа, на дарованное в Нем прощение грехов и оправдание. Это то, к чему вероисповедания Лютеранской церкви стремятся подвигнуть человека, в этом их цель. Все высказывания вероисповедных писаний нужно понимать исходя из этой их цели и подчинять ей. Поэтому не нужно бояться отдельного несогласия с отдельными высказываниями тех или иных отдельных вероисповедных писаний, особенно если речь идет о второстепенных, периферийных или же спорных вопросах. Такое отдельное несогласие не будет означать, что верующий не может принять вероисповедные писания в целом. Важно понимать смысл вероисповедных писаний, то, на что они указывают. Важно также понимать, почему они выводят из самого центрального, из самого главного те или иные конкретные следствия, и снова и снова проверять эти выводы на их соответствие их же центру. Причем делать это, с одной стороны, честно, с другой – уважительно. Это и значит в лютеранстве принять авторитет вероисповедных писаний.

Церковь

Вероисповедание по-латински звучит confessio. Отсюда происходит русское слово «конфессия», которое обозначает отдельную христианскую Церковь, имеющую своим центром то или иное вероисповедание. Насколько применимо понятие конфессии к Лютеранской церкви? С одной стороны, лютеранство является ярко выраженной конфессиональной Церковью, поскольку в ее основе – и лютеранские теологи снова и снова подчеркивают это – лежит не что иное, как конкретный, письменно зафиксированный набор вероисповеданий. Однако сам характер этих вероисповеданий имеет настолько революционный, радикальный, «взрывной» характер, что конфессиональность Лютеранской церкви оказывается как бы преодоленной изнутри.

Чтобы лучше разобраться в этом, нам необходимо сначала понять, что же вообще протестантское вероучение понимает под Церковью. И здесь мы сталкиваемся с принципиально иным пониманием этого явления, чем то, что господствует в православии или католичестве.

Этот принцип, это кардинальное отличие православной или католической экклезиологии от протестантской состоит, на мой взгляд, в том, что для православного или католического теолога понятие «Церковь» куда уже, чем понятие «христианство». Церковь – это особая реальность, реальность совершенно особого рода, это некая мистическая связь со Христом, осуществляемая с опорой на определенные исторические институты внутри христианства, прежде всего на восходящий к апостолам епископат и зависимое от него священство. Церковь поэтому – куда более специфическое понятие, чем сообщество всех верующих во Христа. Есть люди, верующие во Христа, но при этом непричастные благодатной реальности Церкви. Церковь понимается как своего рода мистический организм с человеческими и Божественными элементами. Православный богослов, например, не может считать протестантов участниками Церкви. В лучшем случае он скажет, что их причастность Церкви неполна и ущербна.

В православном или католическом богословии получается, что Христос основал Церковь, чтобы в ней могли существовать таинства, Церковь является условием для подлинного возвещения Слова Божьего и преподавания таинств, без Церкви все это невозможно. Таинства и проповедь как бы произрастают из Церкви, как ветки – из ствола дерева. Церковь является своего рода хранилищем и источником благодати. В таинствах и священнодействиях посредством священников и епископов, но также и многими другими путями эта божественная благодать, божественные энергии передаются верующим, наполняют и постепенно преображают их. Участие в Церкви – это реальная (хотя и осуществляемая незримым, мистическим образом) причастность Христу.

На мой взгляд, однако, к этому же типу представлений о Церкви, в сущности, можно отнести и целый ряд учений, встречающихся среди сект или даже вполне респектабельных христианских конфессий, которые ограничивают Церковь («истинную Церковь») только кругом тех, кто принимает определенные вероучения, исполняет определенные обряды или ведет определенный образ жизни, то есть – что важно – сужает понятие Церкви по сравнению с понятием «христианство».

Иначе обстоит дело в лютеранском богословии. Основополагающим текстом в лютеранском понимании сущности Церкви является 7-й артикул Аугсбургского вероисповедания. В нем сказано: «Церковь – это собрание святых, в котором Евангелие преподается в чистоте, и таинства совершаются в соответствии с Евангелием»[17].

То есть в лютеранстве Церковь – это не какая-то особая реальность. Не какая-то реальность своего рода, важная сама по себе. Христос, по сути дела, учреждает не Церковь, как таковую, а учреждает проповедь Своего Слова и связанные с этой проповедью таинства, а те люди, которые оказываются вовлечены в эти процессы проповеди и преподавания таинств, и составляют Церковь. В этом смысле проповедь и таинства первичны по отношению к Церкви.

Церковь поэтому не обладает никакой самоценностью. В ней самой по себе нет никакой особой благодати. Церковь не выступает посредницей в деле спасения. Участие в Церкви – это не условие спасения. Точнее говоря: Церковь – это собрание уже спасенных. Точнее, Церковь – это те люди, кто стали причастны Слову и таинств. Поэтому опять же, согласно Лютеру, Церковь в протестантской экклезиологии справедливо называется creatura verbi или creatura Evangelii – творение Слова или творение Евангелия. Церковь там, где Слово Божье. Церковь возникает вокруг этого Слова. Церковь – это не некая мистическая реальность, не хранилище благодати, а собрание людей, слушающих это Слово. Церковь – это люди, увлеченные Словом Божьим. Все их внимание должно быть сосредоточено не на себе самих, а на Слове Божьем, на Евангелии. Поэтому в протестантских догматиках Церкви уделяется столь мало внимания. Церковь – это просто собрание слушающих Слово Божье.

Однако не только слушающих. Ведь Слово Божье нуждается и в провозглашении. И это провозглашение тоже осуществляется через людей – членов Церкви. Таким образом, Церковь – это собрание людей, слушающих и провозглашающих Евангелие, Слово Божье. Иными словами, Церковь – это собрание людей, вовлеченных в многостороннюю коммуникацию Евангелия.

И, как мы с вами уже знаем, такая коммуникация есть нечто большее, чем просто обмен информацией. Это само осуществление, актуализация Евангелия. Отсюда неизбежность и важность Церкви. Там, где происходит коммуникация Евангелия, там неминуемо возникает и Церковь. Поэтому истинным будет утверждение, что возвещение Евангелия невозможно себе представить без Церкви, но не потому, что лишь Церковь делает такое возвещение возможным или правомочным, а потому, что люди, возвещающие и воспринимающие Евангелие, становятся уже самим фактом своего участия в этом процессе членами Церкви. В этом смысле можно сказать, что Церковь имеет скорее не институциональный, а событийный характер. Церковь в своем самом исконном, самом глубоком смысле этого слова означает не организацию, не общественный институт, не мистическую реальность, а событие – событие коммуникации Евангелия. Здесь можно вспомнить о греческом слове, употребляющемся в Новом Завете для обозначения Церкви, – экклесия, то есть собрание. Собрание же есть скорее событие, чем некий институт.

Церковь там, где происходит коммуникация Евангелия. При этом коммуникация – это, как уже сказано, всегда двух – или даже многосторонний процесс. Никогда не бывает того, кто только возвещает, и того, кто только слушает. Каждый верующий – хочет он того или нет, желает он того или нет – является в этом процессе активной стороной. Разница в активности между слушающими и возвещающими носит лишь количественный, а не качественный характер. Здесь истоки важного для протестантизма учения о всеобщем священстве верующих. Всякий верующий человек является священником в том смысле, что он непосредственно соприкасается с Богом в Его откровении и призван нести это откровение другим людям. Все верующие обладают равным, одинаковым статусом. Ни у кого нет никакой особой «благодати». Каждый в той или иной степени может и должен участвовать в коммуникации Евангелия. Даже не «может и должен», а он просто не может иначе: если что-то меня захватило, как я могу не говорить об этом?

То, что в Церкви все же есть пасторы и иные служители, – лишь вопрос удобства организации церковной жизни, вопрос церковного порядка. Ведь всякий процесс – в том числе и процесс коммуникации Евангелия – должен быть упорядоченным. Пастор – это не тот, кто обладает эксклюзивными духовными возможностями или правами для совершения проповеди и таинств. Пастор, в сущности, – это тот, кто несет ответственность за организацию коммуникации Евангелия между членами конкретной христианской общины, и тот, кто руководит такой коммуникацией.

Евангелие провозглашается, осуществляется в процессе человеческой коммуникации. Однако в процессе такой коммуникации Евангелия неизбежно возникают и его искажения. Носители коммуникации, люди, всегда ограниченны, несовершенны, подвержены греху. Помнить об этом очень важно. Неслучайно Лютер подчеркивал, что Церковь является величайшей грешницей. Церковь неизбежно грешит против того, что составляет саму ее сущность. В процессе своего провозвестия и его восприятия она становится преступницей против того, что она возвещает.

Эта греховность Церкви проявляется и на более простом и практическом уровне. Церковь – не Царствие Божье, в ней бесполезно и бессмысленно искать идеал. Человеческое несовершенство и греховность проявляются в церковной жизни ничуть не меньше (а порой, может быть, даже и больше), чем в жизни других человеческих организаций. Но все же Церковь принципиально отличается от всех остальных человеческих институтов. Отличается именно своим упованием на то, что лежит вне ее, упованием на евангельскую весть о прощении и спасении от Бога.

Повторим еще раз: Евангелие – это внешнее Слово. Таким образом, весь интерес Церкви, все ее внимание, все ее устремления, действительно, с неизбежностью должны быть направлены вне ее. Подлинная Церковь в этом своем устремлении должна постоянно, снова и снова релятивировать самое себя. Лютеранская церковь, как, пожалуй, никакая другая, подчеркивает в своем вероучении необходимость этого постоянного взгляда вовне, относительность Церкви. И самое себя она видит именно как попытку реализовать этот принцип на практике. Лютеранство можно охарактеризовать как попытку создания слабой Церкви сильного Евангелия. Церковь, которая старается своими структурами и институтами, самой собой не затемнять Евангелие, быть прозрачной для него, неизбежно будет внешне восприниматься как слабая. Это еще один аспект уже упомянутого нами «протестантского принципа».

Пауль Тиллих назвал это «прорывом принципа против формы». Он пишет в одной из своих работ: «По-евангелически понятое христианское провозвестие содержит радикальный протест против любого своего конфессионально-церковного затвердевания. Протестантизм является не новым образом, формой, но новым принципом религиозного. Принципом, который ставит себя самого, как особую форму, под вопрос и тем самым делает себя возможным для любой религиозной формы. Реформация и ранний протестантизм являлись радикальным прорывом принципа против формы. Затем последовала сомнительная попытка дать этому принципу новую форму через упрощение формы католической»[18]. Протестантизм – это прорыв принципа против формы! По сути дела, речь идет о том, что протестантская церковь призвана быть не одной конфессией среди других конфессий и не одной церковью среди прочих церквей, но «воплощенным» протестом против любой замкнутой и самодостаточной конфессиональности и церковности как таковых. Протестом, снова и снова указывающим на относительность всякой церковной формы.

Практически любая Церковь, в конце концов, начинает видеть в себе самой некую религиозную ценность, считать свое существование и свою особую форму: традиции, вероучение, обряды – чем-то важным и существенным. Тем самым она начинает смотреть не на Христа только, а уже и на себя саму (это очень похоже на то, о чем говорилось, когда речь шла о праведности дел). Подобный поворот дела вызван во многом уже упоминавшейся и типичной для многих церквей особенностью вероучения: Церковь понимается как посредница в деле спасения. Лютеранство же – это решительный отказ от такого понимания Церкви. Это попытка построить Церковь, которая была бы не озабочена сама собой. Не «благодать» внутри, а упование на милость извне – вот что создает Церковь в Лютеранском понимании, вот какой лютеранская теология стремится видеть Церковь.

Примерно об этом же говорили и многие другие видные лютеранские богословы. Например, известный лютеранский теолог прошлого столетия Пауль Альтгауз так пишет об отличии евангелическо-лютеранской церковности от евангелическо-лютеранского вероисповедания: «То, что действие Реформации так ограничилось, то, что реформаторское движение превратилось в Лютеранскую церковь, все это могло привести и привело к тому, что сузилось самопонимание этой Церкви: мы прочно обосновываемся в своем доме. Из посланника в пути получился некто оседлый. Вместо диаконическо-экуменического духа появляются церковный патриотизм, забота об унаследованном, наш тип, простая верность Церкви, любовь к своей лютеранской родине, желание развивать собственные особенные дары, жить по-своему. Наша общая лютеранская позиция постоянно находится в опасности быть исключительно лютеранским патриотизмом»[19]. При этом под евангелическо-лютеранской церковностью Альтгауз подразумевает конкретные проявления и зримые границы лютеранства в общехристианской среде, то есть примерно то, что Тиллих именует «формой». Под лютеранским вероисповеданием же понимаются, конечно, не весь комплекс вероисповедных писаний Лютеранской церкви, а именно основные принципы евангелическо-лютеранской духовности, ее сущность и сердцевина, которая, как уже было упомянуто, состоит в указании на Христа и только на него. Лютеранская церковь, таким образом, это не «истинная Церковь» (если понимать под этим выражением некую метафизическую или мистическую спасительную реальность), а лишь одна конкретная и в своей конкретности ограниченная и несовершенная, более того, способная к их затемнению и искажению форма для выражения этих принципов.

В сущности, можно было бы сказать, что по своему духу евангелическое движение должно было бы быть и оставаться мощным, но аморфным и неорганизованным движением внутри средневековой церкви и не становиться еще одной церковью наряду с существующими. Таким было отчасти видение Лютера: он ни в коем случае не стремился к созданию новой, лучшей, церкви. Не потому, что ему так дорого было видимое церковное единство, не потому также, что он был большим приверженцем западной средневековой церковной формы, а потому что ему была чужда сама мысль о том, что для чистой проповеди Евангелия обязательно требуются какие-то специальные, отдельные и конкретные формы и структуры. Он был готов согласиться с любыми структурами и порядками, лишь бы они не препятствовали проповеди Евангелия. Фактически, то, что Реформация из движения превратилась в отдельную церковную организацию, вернее, целый ряд церковных организаций и конфессий, являлось необходимым злом. Здесь можно провести достаточно близкую аналогию к тому, что было сказано о Писании в его отношении к устному и живому провозвестию.

Необходимым, неизбежным это зло было не только потому, что абсолютно аморфное и неоформленное состояние совершенно невозможно, что даже самое неорганизованное, казалось бы, движение имеет свои вполне определенные структуры, но, прежде всего, потому, что, оставаясь лишь неорганизованным движением, Реформация не смогла бы достаточно громко заявить о себе. Сам факт раскола в западном христианстве стал достаточно ярким событием, способным привлечь внимание к тому принципу, что исповедовало новое движение. Кроме того, дальнейшее самостоятельное существование выросших из движения Реформации церквей помогло им сохранить верность своему вероисповеданию, поскольку поставило внешние границы чуждым влияниям, побуждало к поиску формулировок и форм, способных наиболее эффективно выразить свой принцип. И, наверное, не нужно подробно рассказывать о тех взлетах формы, которые знала при этом Лютеранская церковь, особенно в области теологии, церковной музыки и поэзии. Достаточно просто назвать такие имена, как Иоганн Себастьян Бах или, скажем, Пауль Герхардт.

Тем не менее такое оформление было злом, поскольку протестантизм стал теперь больше, чем протестом против церковности, но и сам превратился в определенную форму церковности со своим набором вероучений, церковно-правовых норм, богослужебных и околобогослужебных традиций, этических идеалов и так далее. Протестантская идентичность стала для многих не идентичностью протеста, а идентичностью определенной формы церковности.

Вполне понятно и отчасти оправданно, что извне, с точки зрения «нейтрального» наблюдателя, протестантизм вообще, и евангелическо-лютеранская церковь в частности, воспринимаются как именно такое самостоятельное и конкретное оформление религиозной жизни, как определенное проявление церковности, хотя внимательный внешний наблюдатель может заметить, что здесь что-то не так. Особенно вызывает сожаления другое, а именно то, что и внутри Лютеранской церкви постепенно развились подобные же взгляды на протестантизм как новую форму христианской церковности: безусловно, лучшую, может быть, даже единственно верную ее форму. Причем в таких кругах лютеранство часто воспринимается как слегка реформированный или очищенный от вредных напластований средневековый католицизм. Лютеранство видится как легкое видоизменение и своего рода редукция католической церковности. Форма снова становится для таких теологов крайне важной, обретает самостоятельную ценность. Для них лютеране – это не те, кто, используя все конкретные формы, а иногда и вопреки им, безоговорочно устремляются ко Христу, а те, кто привержен одной определенной форме.

Перед лицом такого рода заблуждений необходимо постоянно повторять, что протестантизм – это не протест против одной конкретной церковной формы в пользу другой, более чистой и совершенной, а, так сказать, оформленный протест против всякой формы, которая являлась бы для себя хоть в какой-то степени самоценностью. В этом смысле нужно понимать приведенное выше знаменитое определение из 7-го артикула Аугсбургского вероисповедания. Церковь не там, где организованная жизнь христиан принимает определенную форму: будь то определенное вероучение, определенная богослужебная традиция или определенный институт, скажем, исторический епископат. Церковь – там, где христиане обращаются вне себя самих и смотрят единственно на Христа.

Это высказывание ни в коем случае не должно означать отрицание того, что другие церкви и конфессии, которые не разделяют открыто этого принципа, не являются истинной Церковью. Напротив: этот принцип, как никакой другой, призван способствовать экуменической открытости лютеранства. Всякая Церковь, исповедующая Иисуса Христа, помнящая и проповедующая о кресте, является истинной Церковью, но именно и только в силу этого исповедания и этой проповеди. Все остальное: традиции, организация церковной жизни, формы благочестия, вероучение, догмы и так далее – не составляет ее сути. Все это лишь внешние конкретные проявления различных общечеловеческих религиозно-культурных элементов. Эти элементы нередко делают Церковь похожей и на нехристианские организации, они в большинстве своем типичны для всяких организаций, имеющих дело с культурой, искусством и религией. Не в них суть Церкви. Подлинная же и уникальная сущность Церкви, как Церкви, в том, что в ней возвещается распятый Иисус Христос. Здесь снова можно вернуться к тому знаменитому определению из Аугсбургского вероисповедания: «проповедь Евангелия в чистоте» отнюдь не подразумевает под собой однозначного согласия по всем вероучительным формулировкам. Ведь Евангелие, как уже подчеркивалось, – это не информация, а живое Слово, живое действие Бога, весть о кресте, весть о прощении грехов. Там, где эта весть звучит, какую бы окраску она при этом ни принимала, там и Церковь.

Именно поэтому для лютеран не составляет труда говорить о том, что все христиане образуют одну-единственную, единую и истинную Церковь. При этом к различиям между разными церквами мы относимся очень серьезно. Внутри существующих христианских церквей нет единства, они разделены – по-настоящему разделены. Просто все дело в том, что единство христианской Церкви находится вне ее, а именно – во Христе распятом.

Церковь, как таковая, не может быть объектом нашей веры в полном смысле этого слова. Церковь – это сообщество верующих, место, где верят, а не то, во что верят. Такое учение о Церкви обладает огромным критическим потенциалом. Но – обратим внимание – это протест, направленный прежде всего против самих протестантских церквей. Никакая церковь (и лютеранская в том числе, может быть, даже прежде всего) не может быть признана самоценностью. Таким образом, протестантизм в своей глубинной сущности – это не новая форма церковности, а протест против церковности вообще, протест во имя Христа, протест во имя Бога.

И здесь мы возвращаемся к тому, чем мы завершали первую главу: протестантизм в его лютеранском понимании – это, действительно, движение радикального протеста. Речь идет о протесте против всяких ограниченных (как бы неизбежны они ни были) форм выражения и осуществления истины ради самой истины (сколь бы непостижимой при этом она ни была).

Заключение

Я надеюсь, что мне удалось показать читателю уникальный характер евангелическо-лютеранской Церкви, в широком смысле слова – традиционных протестантских церквей вообще. По моему убеждению, лютеранство занимает совершенно особое место среди всех христианских вероисповеданий и церквей. Оно не просто одна из этих церквей, а экклезиологически оформленная попытка указать на то, что стоит по ту сторону любой церковности, на то, что является основой любой церкви – на Евангелие Иисуса Христа. Это сообщество людей, которые стремятся строить свою жизнь, формулировать свое вероучение исходя не из той или иной церковной, национальной или культурной традиции, а из своей захваченности событием креста Христова.

Понятно, что такая картина является идеальной. На практике лютеранство, как уже упоминалось, давно обрело свою конкретную (пусть и не столь четко очерченную, как во многих других церквах и допускающую огромное разнообразие) «форму». Этой формой и ее лучшими сторонами мы, лютеране, вполне можем в хорошем смысле этого слова гордиться и опираться на нее в своей жизни. Но мы не можем и не должны эту форму и ее конкретные проявления абсолютизировать. Они, как и все остальное, должны снова и снова подвергаться протесту. Более того, как уже говорилось, этот самый протест (пусть и не всегда на первый взгляд очевидный) и составляет сущность лютеранской формы, лютеранской «церковности».

Однако этот протест не останавливается только на конкретных формах церковности. Он обладает и иным, тоже уже описанным в этой книге, измерением. Лютеранство – это устремленность вовне всякой церковности. Но это устремление не на нечто абстрактное. Это устремление ко кресту. Крест же, будучи откровением, является тем самым символом великой и страшной Тайны, непостижимости и невыразимости Бога. Таким образом, протесту подвергаются не только церковные формы, но и конкретные и ограниченные образы Бога, те способы, которыми люди говорят о Боге, даже самые возвышенные, то, что мы вольно или невольно считаем Богом. Здесь при желании можно усмотреть некоторое сходство с православной апофатикой, которая также пытается приблизиться к Богу, идя по пути отрицания. Разница, на мой взгляд, состоит в том, что, если в православии речь идет прежде всего о мистическом опыте, то в лютеранском благочестии – об экзистенциальных переживаниях верующего.

Но надо понять и следующее: протест, о котором идет речь, это не огульное и безоглядное отрицание всех и вся. Интересно, что именно Лютеранская церковь, до предела заостряя этот протест (здесь можно усмотреть даже некоторое ее отличие от, как кажется, более умеренного в этом протесте реформатства), в то же самое время почти везде переняла из католической и общехристианской традиции куда больше элементов (чем то же реформатство или другие протестантские конфессии): относительно богатая литургия, опирающееся на более или менее традиционные формулировки вероучение, некоторые прочно сложившиеся формы повседневного благочестия.

Протест лютеранства – это умение жить в напряжении между необходимостью конкретных форм церковности и речи о Боге и пониманием их несовершенства, более того, их опасности. Именно поэтому быть лютеранином очень нелегко: постоянно хочется снять это напряжение, сделать выбор в пользу одного из его полюсов или найти некое «гармоничное» решение. Понятно также, что наиболее «сильной», наиболее притягательной оказывается при этом именно первая, «позитивная» сторона. Именно она и является к тому же тем, что в первую очередь бросается в глаза тому, кто начинает свое знакомство с лютеранством, и может даже наглухо заслонить его исконный протестный характер. Более того, эта сторона вообще по-человечески является наиболее простой и понятной, она присутствует и в самых примитивных религиозных течениях. Поэтому в этой книге я и постарался подчеркнуть вторую сторону этого напряжения – сторону протеста.

Подводя итог и предельно заостряя, «дух» лютеранства можно выразить так: это отказ от праведности дел и безусловная захваченность событием креста Христова, а также вызванный этой захваченностью, обращенный как вовне, так и прежде всего вовнутрь, радикальный протест: протест против Церкви – во имя Церкви и протест против всяких ограниченных форм речи о Боге – во имя Бога. Этот протест и создает базу для позитивного формулирования отношений человека с Богом. Это отношения безусловного принятия грешного и виновного человека непостижимым в Своей святости Богом. На практике эта истина выражается в тех конкретных традиционных принципах лютеранского вероисповедания, с которыми читатель мог ознакомиться в этой книжке: solus Christus, sola gratia, sole fide и sola scriptura.

Сноски

1

1 Пет З: 15.

2

1 Кор 2: 2.

3

Ср.: Jüngel, Eberhard. Tod. – Stuttgart, 1971. P. 137.

4

Cм. русский перевод Гейдельбергских тезисов в: Ежегодник Теологической семинарии ЕЛЦ 2004–2005. – Новосаратовка. 2005. С. 141–186.

5

Мф 27: 46.

6

1Кор 1: 23.

7

Die Barmer Theologische Erklärung. Einführung und Dokumentation / Burgsmüller A., Weth R. – Neukirchener Verlag, 1983. C. 34 (Перевод мой – A.T.).

8

Книга согласия. Вероисповедание и учение Лютеранской церкви, – Duncanville, USA, 1998. С. 447–448.

9

1Кор 1:23.

10

Мк 9: 24.

11

Лютер Мартин. Избранные произведения. – СПб., 1994. С. 31–33.

12

Рим 1: 18 32.

13

Из дневников. См.: Jochen Klepper, Unter dem Schatten deiner Flügel. Aus dem Tagebüchern der Jahre, 1932–1942, – Stuttgart-Zürich-Salzburg, 1956. Запись от 16 декабря 1941 г.

14

Цитата из Второго Гельветского вероисповедания (Confessio Helvetica posterior), которое было написано Генрихом Буллингером и издано в 1566 году как одно из официальных исповеданий Реформатской церкви.

15

Oberman, Heiko A. Luther: Mensch zwischen Gott und Teufel. – Berlin. 1982. P. 184.

16

См.: Luther, Martin. Eine Unterrichtung, wie sich die Christen in Mose sollen schicken, см.: WA 16, 363–393. (Перевод мой. – А. Т.)

17

Книга согласия. С. 29.

18

Tillich, Paul. Zum Problem des Evangelischen Religionsunterricht // Tillich, Paul. Die Religiöse Substanz der Kultur: Schriften zur Theologie der Kultur. Gesammelte Werke Band IX. – Stuttgart, 1967. P. 233.

19

Althaus, Paul. Die ökumenische Bedeutung des lutherischen Bekentnisses // Althaus, Paul. Um die Wahrheit des Evangeliums: Aufsätze und Vorträge. – Stuttgart, 1962. P. 76.

Content

Антон Тихомиров
Истина протеста. Дух евангелическо-лютеранской теологии

Введение

Откровение креста

Вера

Оправдание

Слово Божье

Церковь

Заключение

Сноски