Евгений Лукин

Пневматическая история

Пролог

Дверь кабинета открылась — и в коридор ступила старшая наша корректорша с отчаянным лицом и незрячими глазами. Нет, это не метафора, глаза её, судя по всему, и впрямь были незрячи — еле посторониться успел, а то сошлись бы мы с нею лоб в лоб.

По-моему, она меня так и не увидела. Некоторое время я смотрел ей вслед, затем вежливо постучался, вошёл.

— Вызывали?

Замредактора тоже явно был не в себе. Он взглянул на меня с ненавистью и толкнул через стол свежий номер газеты.

— Читай!

Приблизился, взял в руки. В трудовые, запачканные типографской краской руки.

Строчка в колонке зарубежных новостей на третьей полосе была криво отчёркнута кроваво-красным карандашом и читалась так: «…штандартенфюрер СССР».

— Йо-о… — только и смог вымолвить я.

— Как такое могло случиться? — сдавленно спросил замредактора.

Как такое могло случиться? Да запросто! Линотипист гонит текст на рефлексах: набрал «СС» — и рука по привычке сама добирает с разгону «СР». Но не станешь же растолковывать начальству эти психологические тонкости!

А тираж-то уже наверняка ушёл в продажу! Не изымешь, не уничтожишь.

Меня продолжали прожигать взглядом, однако без особого успеха. Причин тому было целых три: во-первых, сам владелец кабинета. Наш редактор подобрал этот брильянт журналистики где-то в районной газете, откуда бедолагу собирались уволить за пьянку. Взял с него слово коммуниста, что завяжет навеки, карьерный рост обещал. Тот закодировался, но с тех пор чувствовал себя несколько неловко, ходил с виноватой улыбкой. Ну и где ж такому было прожечь меня взглядом! Меня! Бросившего пить добровольно, без нажима со стороны.

Вторая причина заключалась в том, что с вызовом на ковёр он был категорически не прав. Ошибка целиком корректорская. При чём тут вообще выпускающий? Вот если бы ляп случился в заголовке или в шапке, тогда да, тогда готов ответить.

О третьей причине пока умолчу.

— Твоя была смена? — зловеще осведомился он.

— Моя.

— Из партии не боишься вылететь?

— Нет, — честно ответил я.

— Почему?!

— Я беспартийный.

На секунду показалось, что его сейчас хватит кондрашка.

— Чёрт знает что! — возрыдал он и зашарил руками по столу, словно в поисках навеки утраченного стакана. — Областная газета! Партийный орган! Берём на работу кого попало!..

Я смотрел на него как бы издалека. Поскольку знал о нём такое, чего он и сам о себе ещё не знал. А если бы узнал, то не поверил. Каких-нибудь семь лет спустя этот, прости Господи, член КПСС будет проклинать и клеймить Советскую власть, причём в нашей же газете.

Он уловил мой взгляд и, видимо, что-то почуял. Утих, выдохнул, пришёл малость в себя.

— Увольнения тоже не боишься? — как бы между прочим поинтересовался он сквозь зубы.

Я покорно пожал плечами.

— Виноват — увольняйте…

Первое моё правило — никогда ни в чём не оправдываться. Ну уволят — и кто тогда, скажите, работать будет? Выпускающие на дороге не валяются… Даже если и валяются иногда! Выпускающим дорожат. Это вам не замредактора какой-нибудь. Пусть даже и закодированный.

— Ладно, разберёмся… — буркнул он, отводя глаза.

Я вышел.

«Штандартенфюрер СССР…» Кажется, речь в заметке велась о недавно изловленном военном преступнике. Материал, между прочим, с телетайпа. Надо будет прихватить на память пару номеров. В коллекцию.

Вообще-то, конечно, досадно. Обычно подобные ляпы вылавливаются у нас ещё на первой читке. Помню, звонит мне в наборный цех наш ответственный секретарь.

— Гера… — вкрадчиво начинает он. — Скажи, пожалуйста, что я тебе сделал плохого?

— Т-то есть… что?..

— Возьми оттиск первой полосы.

Командую метранпажу, чтобы тиснул первую. Возвращаюсь с оттиском к телефону.

— Читай шапку. Вслух!

Читаю. Вслух:

— «Великому Октябрю достойную смену». И-и… что?

— Ещё раз читай!

— «Великому Октябрю достойную смену…»

— Ещё раз!!!

— «Великому Октябрю…» Йо-о!..

Кинулся к своему столу, схватил листок с заголовками. Ну конечно! «Великому Октябрю достойную встречу». А ведь собственноручно набирал! Где мои глаза были? Чуть государственный строй не сменил…

Кстати, о дальнейшей судьбе ответственного секретаря. В течение ближайших семи лет из редакции он, как понимаю, уволится. Или, возможно, уволят. Доживём — выясним.

Миновав лифт, спустился на полпролёта между десятым и девятым этажами, где снова встретил всё ту же корректоршу, нервно курившую возле жестяной урны. На этот раз она меня увидела и даже узнала.

— Боже мой, бож-же мой… — простонала она. — Как вы думаете, что с нами теперь будет?

Обычно я на подобные причитания отвечал:

— Ну что вы, ей-богу, волнуетесь! В крайнем случае расстреляют.

Но тут во мне проснулось милосердие.

— Ничего с вами не будет, — заверил я. — Максимум — выговор объявят…

Насколько мне было известно, через семь лет она по-прежнему будет работать в должности старшего корректора.

Вы вправе задать вопрос: а откуда мне всё это было тогда известно?

Вот о том-то я и собираюсь рассказать. Подробно. Обстоятельно. Как на духу.

Глава 1. КРОМЕШНЫЙ ДИЗЕЛЬПАНК

Пневмопочту нам ладили неразговорчивые молодые люди из Прибалтики. Настолько неразговорчивые, что мы их в конце концов даже замечать перестали. Ну копошится кто-то под потолком на дюралевой стремянке, чем-то там побрякивает — ну и бог с ним, пусть себе копошится.

Готически мрачные коридоры старого здания Дома Печати потихоньку обрастали тусклыми светлыми трубами толщиной с бицепс интеллигента. Оцинкованная жестяная кишка одиноко тянулась в вышине, иногда раздваивалась, а иногда, заложив вираж, ныряла в кирпичную кладку. Один отросток проник в наборный цех, где и упёрся в крепкий фанерный ящик, предназначенный, по слухам, для приёма патронов.

Временами вся эта механика оживала: фыркала, дёргала суставами, издавала неприличные звуки, вызывая язвительные замечания метранпажей. С пневмопочтой прибалты возились второй год, и мало кто верил, что её когда-нибудь доведут до ума.

Впрочем, однажды я застал в коридоре дежурного, сошедшего с десятого этажа по мою душу («Где, трах-тарарах, оттиск первой полосы?»), но отвлёкшегося, видать, на лязганье свыше. Запрокинув лицо, высокий гость задумчиво созерцал только что клацнувшую «стрелку».

— Всё-таки как-то это у них не продумано, — посетовал он, заметив моё присутствие. — Маловат диаметр. «Мерзавчик» — и тот не поместится…

— Говорят, патроны будут герметичные, — утешил я.

— И что?

— Н-ну… можно водку прямо в патрон наливать.

Он покосился с сомнением, помычал и ничего не ответил. Понятно, что до такого кощунства (водку в патрон пневмопочты) мог додуматься только непьющий человек. А я тогда, повторяю, считался непьющим.

Не припомню другого случая, чтобы кто-то выразил убеждённость, будто почта рано или поздно заработает.

Она заработала.

Потрясены были все: от секретариата до корректорской, не говоря уже о наборном цехе. Но как-то мы это, знаете, по-другому себе представляли. Читаешь, допустим, в переводном романе: «раздалось негромкое шипение — и в нишу беззвучно выкатился патрон пневмопочты».

Так вот.

Сижу за своим письменным столом лицом к наборному цеху, затылком к стеночке, размечаю заголовки — и слышится у меня за спиной некое побулькивание и бормотание. Пока ещё отдалённое, невнятное. Но с каждой секундой оно крепнет, ширится, нарастает, уподобляется рёву падающего ядра — и голова моя невольно уходит в плечи. Наконец, вырвавшись из трубы, пластиковый цилиндр влетает в гулкую фанерную ёмкость.

Вообразили грохот? Нет, конечно, на внутреннюю стенку ящика изначально был прилеплен кружочек поролона, призванный смягчать удар, но, во-первых, ни черта он не смягчал, а во-вторых, оторвался на второй день.

Опять же следует учесть, что в наборном цехе обитал пролетариат, неприхотливый и выносливый, а каково приходилось интеллигенции! Корректорши на первых порах ахали, вскакивали, пили корвалол, только что без чувств не падали.

Недели две гнездилась в душах горькая тоска о тех днях, когда мы жили в тишине и покое. Потом привыкли. А тут ещё вернулся из отпуска ни о чём не подозревающий Гурген. В смысле — не подозревающий о том, что почта уже работает.

Какой-то добрый человек звякнул мне в наборный, и я, страшась опоздать, поспешил на десятый этаж. Успел. Гурген Бейбутович сидел, развалясь, за рабочим своим столом, пересказывал с плотоядной ухмылкой отпускные приключения, а над плечом его маячил привинченный к стене приёмный ящик пневмопочты. Секретариат был полон. Все, кто мог, сошлись послушать Гургена. Они внимали каждому его слову — и ждали, ждали… Наконец — вот оно, заветное побулькивание и бормотание. Ширится, нарастает. Где-то запущен патрон и идёт он — никаких сомнений! — прямиком в секретариат. Гурген прерывает рассказ, вслушивается, крутит головой, затем тревожно оглядывает исполненные понимания лица.

Они безупречны.

Побулькивание тем временем переходит в клокотанье, затем в хриплый вой. Гурген вскакивает, а в следующий миг раздаётся апокалиптический грохот. Почта пришла. Все вздыхают и, ободряюще потрепав по плечику столбенеющего отпускника, с тихими улыбками расходятся по рабочим местам.

* * *

Газету тогда делали из металла. Точнее — из сплава, именуемого гартом. Сверстав полосу (или, как выражаются профаны, страницу), снимали с неё несколько бумажных оттисков и отправляли их в редакцию — на вычитку. До того как технический прогресс запустил жестяные трубы в Дом Печати, доставкой занимались две старушки-рассыльные. Тихо-неспешно двигались они по этажам, нигде не застревая, разве что в лифте.

Незабвенные идиллические времена…

Склок в наборном цехе поприбавилось. Патроны не только грохотали — они ещё и ломались. Собственно, что есть патрон? Охваченный двумя фетровыми кольцами белёсый пластиковый цилиндр, завинчивающийся с обоих концов колпаками из того же материала. Расколоть колпак трудно. Однако если набить изделие бумагой до отказа… А куда денешься? Обнаглела редакция — всяк требует себе персональный оттиск. Мало того, что мотор надрывается, еле тянет, вот-вот сгорит, — мощь утяжелённого снаряда возрастает многократно, становясь поистине бронебойной.

Понятно, что пару недель спустя патроны оказались в дефиците. Их стали воровать и надписывать.

Звонишь, бывало, в секретариат «Вечёрки» (или, скажем, «Молодого ленинца»), заискивающе просишь:

— Пришлите патрончик. Ни одного нету.

В ответ кляузный женский голос:

— Да-а… Мы вам пришлём, а вы его себе оставите…

Конечно, оставлю. Что ж я, дурак — возвращать!

Умножились явления мистического пошиба. Собственно, наборный цех и раньше представлялся мне этаким филиалом Бермудского треугольника. Происходящее подчас отдавало дьявольщиной.

Скажем, такая история:

— Давно хотел спросить, — с неожиданной церемонностью обращается ко мне Гурген, что уже само по себе настораживает. — Что за хрень? Третий раз помечаю: «поменять колонки местами», третий раз приходит оттиск, а там всё как было, так и есть. Это саботаж?

— Не знаю, Гурген! — в отчаянии признаюсь я. — На моих глазах Филипповна колонки переставляла! Не знаю…

— Я вот почему спрашиваю… — задумчиво поясняет он. — Когда я сам был выпускающим, та же ведь ерунда творилась. И не раз причём. До сих пор голову ломаю… Слушай! — Он смотрит на меня с надеждой. — Если вдруг как-нибудь случайно выяснишь… Поделись, а?

Представьте, выяснил. Совершенно случайно. Через каких-нибудь несколько лет. Оказывается, Филипповна и Данилыч, старейшие метранпажи «Средней Волги», поссорившись в незапамятные времена, с тех пор не разговаривали друг с другом. Вообще! Со мной, выпускающим, разговаривали, друг с другом — нет. И так это у них ловко выходило, что никто их обоюдного бойкота не замечал.

И вот низвергается из секретариата патрон пневмопочты, содержащий оттиск полосы, на коем пламенеют начертанные Гургеном гневные письмена: «Поменять колонки местами!!!» Филипповна (я свидетель!) делает что велено и уходит курить. Тем временем возвращается Данилыч, видит лежащий на талере оттиск с грозным распоряжением — и вновь меняет колонки местами.

И так три раза!!!

Но это одна из немногих раскрытых тайн. А остальные?

Естественно, что, став неотъемлемой частью наборного цеха и окрестностей, пневматическая почта просто не могла не заразиться чертовщиной. Такое выкаблучивала…

Как вам, например, понравится исчезновение патрона в трубе?

Не может быть, говорите? А вот и может!

Перегруженный снаряд, понятное дело, движется неровно, ускоряясь под уклон и замедляясь на подъёмах, а «стрелка» (дальше я, с вашего позволения, не буду заключать это слово в кавычки) механизм нервный и судорожный. Чтобы заклинить патрон ей достаточно доли секунды. Стрясись такое в непосредственной близости от наборного цеха — ничего страшного: выпускающий, ваш покорный слуга, берёт стул, выходит в коридор и лезет на стену, из которой, слава богу, много чего торчит, и, стало быть, есть за что ухватиться. Вообще-то в подобных случаях положено вызывать специалиста, но самому быстрее. Раскорячившись под потолком, долго дёргаю туда-сюда трубчатый сустав (одной рукой, учтите) и наконец, высвободив утраченное, жалобно кричу метранпажу:

— Миш! Будь друг, прими патрончик, отправь в секретариат, а я пока стрелку подержу!

Но это в наборном. А на возвышенных этажах обитает творческая интеллигенция, и ей на стену, сами понимаете, лезть как-то неловко. Принимаются искать телефониста. Впрочем, с тех пор как на Толика была возложена ответственность за работу пневмопочты, телефонистом его никто не зовёт. Трубодуем зовут, вертопрахом… Прочие присвоенные ему наименования воспроизвести не рискну.

Через полчаса Толика находят. К тому времени на стрелке уже сидит примерно патрона четыре, что свидетельствует либо о крайней тупости отправителя («Труба забита — куда шлёшь?»), либо же о крайней его сметливости («Клин-то клином вышибают — а ну как пробьёт!»).

Иногда пробить удавалось. Иногда — нет.

Итак, трубодуй найден. Он закрепляет стрелку, чтобы не дрыгалась, и даёт форсаж. Мотор оскорблённо взвывает и выпихивает на фиг все патроны куда попало. Один из них исчезает, причём, как правило, именно тот, в котором содержалась подписная полоса.

А утрата подписной полосы — это, я вам доложу, скандал. Мало того, что снова надо делать оттиск, сверять, подписывать, прикладывать печати — ошеломлял сам факт пропажи… Да уж не империалистические ли агенты свили гнездо в трубе?

С негодованием отвергаю версию, будто некто, в чей ящик с грохотом влетел нежданный дар судьбы, присвоил ниспосланное, а саму почту вынес тайком и сжёг. Уничтожить рабочий документ с автографами должностных лиц… За такое, знаете, политическая статья светит. «Средняя Волга», между прочим, областная партийная газета.

Мы трясли трубодуя, выпытывая, что сей сон значит.

Толик разводил руками.

— А хрен его знает! — честно отвечал он.

И всё-таки прав был Ломоносов, прав был Лавуазье. Ничто не исчезает бесследно. Через каких-нибудь несколько лет (это, обратите внимание, обычный зачин, когда речь заходит о наборном цехе) мне пришёл патрон с прошлогодней подписной полосой.

Тогда-то всё и выяснилось.

Дело в том, что мотор гонит по трубе воздух то вперёд, то назад. Так вот, когда наш вертопрах, продувая почту, даёт форсаж, компрессор поначалу именно вдыхает, а не выдыхает. Последний застрявший патрон становится первым, влетает в мотор… Собственно, не в сам, конечно, мотор — он утыкается в решётку, ограждающую мотор от подобного тарана. И там остаётся.

Может пролежать месяц, два месяца… Год может пролежать.

Наконец кто-то обращает внимание, что с некоторых пор тяга какая-то стала слабоватенькая. То ли компрессор подустал, то ли труба прохудилась. Изловленный общими усилиями Толик лезет в святая святых и обнаруживает там упёршийся в решётку патрон. Извлекает. Суёт куда надо. Врубает мотор.

Дальнейшее — известно.

Глава 2. САМО СОБЫТИЕ

Не случись в тот день того, что случилось, он так и так запомнился бы мне надолго — во всём своём безобразии. Подчас возникало впечатление, будто редакция, сговорившись с типографией, решила окончательно запороть номер. Метранпажи вредничали, корректоры, похоже, читали по складам, линотипистка набирала не то, что велено.

А тут ещё перевёрстка второй полосы.

— Вот Змей Гургеныч! Звони ему, пускай новый макет шлёт! — И метранпаж гневно тычет пальцами в полосу. Незакреплённые строчки всколыхиваются подобно чёрно-серебряной трясине.

— Миш, ну время же, время…

— Тогда пускай идёт и перевёрстывает!

— Ах так? Дай сюда шило — сам переверстаю!

Миша угрюмо сопит и прячет шило в карман фартука.

Выхватываю строкомер, обхожу талер, и занимаю место метранпажа…

Что такое талер?

О господи, ну и времена пришли — всё нужно растолковывать. Талер — это такой длинный металлический стол, на коем располагаются две массивные железные рамы (то бишь полосы), а между ними расселся некий механизм в кожухе, с помощью которого с этих самых полос снимаются бумажные оттиски.

Народ заинтригован: выпускающий — и вдруг перевёрстывает. С чем бы это сравнить? Ну, скажем, так: пассажир авиалайнера поднимается со своего кресла, проходит в рубку и садится за штурвал. Вот что-то в этом роде.

Приём, конечно, запрещённый, но действенный.

Миша сопит ещё сильнее, ревниво отодвигает меня плечом и вновь извлекает орудие труда. Процесс возобновляется.

На столе сменного мастера давно уже заливается телефон.

— Гер, трубку возьми! Дежурный!

Вот только дежурного тут не хватало! Гургену, небось, не позвонит — Гурген и матом послать может невзирая на лица.

Принимаю трубку.

— Что происходит? Почему полоса пришла без заголовков?

— Не успели отлить! — рапортую со злобой.

— Что значит «не успели»? Редактор требует объяснений! Что мне ему докладывать?

— Доложите: у строкоотливной машины шкворень вылетел.

Услышав про шкворень, Миша хрюкает, роняет шило, падает фартуком на полосу и ржёт в голос.

В трубке пауза.

— Ах, вот как… — с уважением, даже с опаской произносит наконец дежурный. — Надолго это?

— Да чинят уже…

— Слышь! — отдышавшись и подобрав инструмент, советует Миша. — Ты ему в следующий раз скажи, что у линотипа трензеля отвалились!

А что? Поверит и в трензеля. Какая ему разница!

Наконец приносят заголовки. Один (самый большой) не проходит по формату. Настроение метранпажа снова портится.

— Ты когда считать научишься? На цицер не проходит!

— Щаз пройдёт!

Беру заголовок, иду в закуток, где проживают самые что ни на есть членовредительские устройства: фреза и гидравлическая гильотинка. Вообще-то представителям редакции вход туда возбраняется, но я ж три года на выпуске — кто мне что скажет?

А заголовок, обратите внимание, квадратный (сорок восемь пунктов), а промежутки между словами, на мой взгляд, малость широковаты. Уменьшаем на фрезе оба промежутка, сдвигаем — всё равно шесть пунктов лишние. Ничего! Вот тут за прописным «У» следует прописное «А», и между ними, естественно, зияет этакий косой прогальчик. А мы его, родимого, возьмём и как раз наискосок и пропилим, что, кстати, категорически запрещено техникой безопасности. Впрочем, всё, что я сейчас делаю, тоже запрещено.

Со стуком звонче доминошного выставляю подпиленный заголовок на талер.

— Кто говорил, что не проходит?

— Ну ты артист…

А то не артист, что ли? Говорят, у царя Соломона был перстень, на котором так и значилось: «Всё проходит». Подозреваю, что Его Величество тоже когда-то работал на выпуске.

Машинально проглядываю прочие заголовки, а там…

Ну Нинка! Ну затейница! Должна была набрать «Решения такого-то Пленума КПСС — выполним!»

Набрала: «не выполним». С восклицательным знаком.

Нет, с такой гениальной простотой я ещё не сталкивался. Сгрёб текст, пошёл на рандеву. При виде выпускающего с металлом в горсти заголовщица упёрла кулаки в мослы, заменявшие ей бёдра, и приготовилась к отпору.

— Нина… — с нежностью, переходящей в растроганность, обратился я к ней. — Ты о чём, лапушка, думала, когда набирала?

Выхватила металл, прочла.

Впервые в жизни я видел, как человек бледнеет в три приёма: бледная, ещё бледнее, совсем белая.

Вот дурашка! Хотя, должен признаться, случись со мной такое в самом начале карьеры, я бы, скорее всего, повёл себя похоже. Однако, проработав три года выпускающим, человек неминуемо черствеет политически, а главное, заражается здоровым пролетарским цинизмом.

Помню, в прошлом феврале проскочил у меня заголовок «Победа над Сталинградом» — и ничего: не выгнали, не сослали — так, объявили выговор, по-моему, даже без занесения в личное дело. Не за политику, разумеется, — за халатность. А если шить политику, то это за один наш жаргончик всех гнать этапом на Колыму. Кем я только ни работал: и резчиком холодного металла, и штабелировщиком, и фотографом, даже монтировщиком сцены, — но, клянусь, нигде ничего подобного не слышал, а теперь уже и не услышу. Первые месяцы пребывания в наборном только и успевал, что вытаращивать глаза и запоминать всё подряд, зачастую не веря собственным ушам.

Как вам, к примеру, такой ошеломительный по тем временам диалог?

— Политбюро мы разогнали… комсомол сократили…

— А дыра в чердаке?

— Дыру передовиками забьём. Они там на противне связанные лежат.

— И ещё покойник пришёл!

— Большой?

— Квадратный! С цицером!

— Не встаёт?

— А как он встанет?

— Тогда знаешь что? Засунем его под киноплощадку…

Ходила байка, будто бы некто, подслушав впервые подобный разговор, в ужасе побежал в КГБ — предупредить, что Первого секретаря обкома хотят зарезать в подвале «Средней Волги».

А что? Очень даже правдоподобная история.

* * *

Сходил я опять в закуток, спилил на фрезе это антисоветское «не», а когда вернулся в цех, обнаружил там вражеского агента. Корректоры подослали к нам подчитчицу — в качестве соглядатая и укора совести. Дескать, мы там полосу ждём, а вы тут резину тянете! Юная кореяночка сначала робко маячила возле входной дюралевой двери, потом понемногу собралась с духом и рискнула приблизиться к святая святых. К талеру.

А там, напоминаю, перевёрстка… С той стороны над железной рамой склоняется свирепый метранпаж, с этой — не менее свирепый я. У него в руке шило, у меня строкомер, и мы уже готовы убить друг друга, поскольку нам предстоит невозможное: вместить большее в меньшее.

Кряхтим, ворчим, приглушённо переругиваемся. Милая кореяночка выглядывает у меня из-за локтя. И вдруг ни с того ни с сего осведомляется интеллигентнейшим голоском:

— Гера, а как вы относитесь к Шекспиру?

Я цепенею. Миша поднимает от полосы изумлённо-злобные глаза и широко разевает пасть.

— А ты Муму Герасима — читала? — угрожающе рявкает он.

Кореяночка в ужасе отлетает к входной двери.

* * *

Слава богу, со второй полосой покончено. На очереди третья.

Звоню в секретариат:

— Проблема, Гурген!

— Где?

— Третья полоса. Зарубежные новости.

— Хвост?

— Дыра.

— Ну так возьми что-нибудь на телетайпе, подверстай.

— Телетайп весь день молчит.

— Быть такого не может!

— Ну вот тем не менее…

— Тогда разбей.

— По шесть пунктов, что ли, разбивать? Пятнадцать строк дыра! Набор — пять квадратов.

Заместитель ответственного секретаря задумывается, но лишь на секунду.

— Ладно. Строк семь допишу, остальное разобьёшь.

— Гурген! Ты не понял… Ты не сможешь ничего дописать. Это письмо Джеймса Олдриджа советским писателям!

— Допишу! Подумаешь, Олдридж! Пусть сам сначала писать научится… Тут серьёзнее дело есть. Подымись…

— Куда?

— Ко мне. В секретариат.

О ч-чёрт! Неужели ещё одна перевёрстка?

Поднимаюсь в лифте на десятый. Гурген рисует макет — слава богу, не на сегодня. На завтра. На краю рабочего стола — два рубля с мелочью.

— Будь ласков, сходи через дорогу в гастроном.

— Гурген, ты спятил? А если ещё что-нибудь стрясётся?

— Не тушуйся! Подменю, прикрою…

— Ну сложный же номер, Гурген!

— Вот и сходи. Сразу всё упростится.

— Не пойду!

— Почему?

— Я непьющий!

— Так а я тебе и не налью…

Возразить нечего. Настолько он, зараза, обаятелен, что я вопреки принципам безропотно беру деньги и иду куда велено. Продавщица винно-водочного отдела уже знает меня в лицо и встречает понимающей улыбкой.

* * *

И Гурген оказывается прав. Как всегда. Из графика мы, правда, безнадёжно вылетели, но к ночи дела начинают помаленьку налаживаться. Высшему начальству, надо полагать, осточертел заколдованный номер, и разбрелось оно, родимое, по домам. А при отсутствии оного резко падает производственная дисциплина, зато не менее резко ускоряется производственный процесс.

Двенадцатый час. «Вечёрка» и «Ленинец» отстрелялись, да и у нас вот-вот проглянет свет в конце туннеля. По цеху давно уже грохочет высокая (вровень с талером) железная тележка стереотипёра. Костеря нас, лодырей, почём зря, он перегружает готовые полосы на свой драндулет и отвозит их по очереди в левое крыло цеха, где вскоре принимается урчать громоздкий матричный пресс.

* * *

Итак, история.

Когда я вернулся с очередного перекура в цех, труба пневмопочты побулькивала, а на столе временно отсутствующей сменной мастерицы надрывался телефон. Местный, не городской. Снял трубку.

— Докладывайте! — сурово приказал я, ничем не рискуя.

— Гера… — старательно выговаривая слог за слогом, произнёс на диво пьяный голос — поначалу я даже не понял, чей. — Там тебе идёт патрон… Ты его откроешь… В нём листок бумаги… сложенный пополам… — Голос становился всё таинственней, всё конспиративней. — Листок ты выброси… а то, что посерёдке… отдай Вале Ивановне… Будь любезен…

Пневмопочта давно уже стала для нас чем-то привычным, использовали её в самых различных целях. Даже как орудие мести. Летом залетел к нам в приоткрытое окно громадный шмель. Поймал я его патроном и отправил в корректорскую. Визгу было, говорят… Но вернёмся в начало мая.

В трубе уже клокотало. Затем грянуло. Я вынул из ящика пластиковый цилиндр, развинтил, извлёк сложенный пополам листок и ничего в нём не обнаружил.

Пока недоумевал, телефон завопил снова.

— Пришло?..

— Слушай… — выдавил я, чувствуя себя чертовски неловко. — Н-ну… достал… развернул… Там ничего нет!

В наушнике предынфарктная пауза. Затем запинающееся, исполненное ужаса восклицание:

— Ты с ума сошёл!..

А что тут ещё воскликнуть? Одно дело, когда пропадает патрон. Труба — долгая, извилистая, всякое может по дороге случиться. Но чтобы из патрона испарилась пятёрка!.. Или сколько он там задолжал?

К счастью, из линотипной вернулась Валя Ивановна — и я передал трубку ей. Шустрая сухощавая брюнеточка мигом взяла должника в оборот:

— На полу смотрел? Посмотри на полу!.. Тогда в столе!.. Тоже нету?.. Карманы проверь… А так! Молча! Ну?.. «Ой!» Вот тебе и «ой»!.. Не вздумай даже! А я говорю: не вздумай! Не рассыплешься! Сам ножками придёшь и принесёшь…

Бросила трубку, а мгновение спустя пневмопочта ожила вновь.

— Всё-таки послал, — послышалось злорадное замечание облокотившегося на талер метранпажа. — Вот застрянет сейчас… — добавил он мечтательно.

Не застряло.

— Гер, прими…

— Только в вашем присутствии, Валя Ивановна, — предупредил я. — А то опять пустой придёт — отвечай потом…

В патроне, однако, судя по всему, содержалось нечто более солидное, нежели купюра пятирублёвого достоинства. Свинтив колпак, я заглянул в пластиковое нутро и мигом всё понял.

— Марш по домам! Подписная пришла.

— Вторая? Мы ж её не отправляли ещё!

— Ничего не знаю. Четыре полосы подписаны — иду домой.

— Опять, что ли, старая выскочила?

— Ну!

— А я что-то не помню, — усомнился метранпаж. — Мы в этом году подписную хоть раз теряли?

— Выходит, теряли.

— И куда её теперь?

— Гургену отправь, — посоветовала Валя Ивановна. — Пусть посмеётся.

— Нетушки, — хмыкнул я. — Сначала сам посмеюсь.

Развернул на своём столе бумажный оттиск, украшенный понизу подписями и печатями. Четвёртая полоса. Неужто и впрямь прошлогодняя? Я взглянул — и не поверил глазам. Вот такой ошибки у нас ещё не пролетало.

Год (вверху слева) был обозначен 1992-й. А на дворе-то — 1985-й.

Глава 3. АРТЕФАКТ

Моё счастье, что я не завопил тогда от восторга и не созвал народ — полюбоваться сообща. Собственно, народу в цехе к тому времени (если, конечно, не брать во внимание сердитого стереотипёра) насчитывалось трое: Валя Ивановна, Миша и я.

Так почему я не завопил? Право, не знаю. Воля ваша, а что-то было с полосой неладно. Во-первых, подписи. Моя — на месте, но это-то и удивительно, поскольку при мне четвёртая подписная не пропадала ни разу. Уж такое событие я бы точно запомнил! Другая странность: из росчерков удалось опознать лишь один — старшей корректорши. В выходных данных творилось нечто и вовсе несусветное: редактор — не тот, ответственный секретарь — не тот! И фамилии совершенно не знакомые.

И ещё рубрики! Они у нас всегда выключаются вправо, а тут везде влево! Что за ерунда?

— Покажь! — потребовал любопытный Миша и двинулся ко мне.

Дальнейшие мои действия были мудры, стремительны и чисто инстинктивны: пока он шёл, я схватил полосу, свернул, скрутил, сунул в патрон и пульнул его в секретариат.

Миша обиделся.

— Чего там было-то? — недовольно пробухтел он.

— Ничего, — выдавил я и покинул наборный.

* * *

Коридор десятого этажа лежал пустой, тёмный, гулкий. Лампочки горели через одну. Из людей — свежая голова (он же дежурный) и бедняжка Клава в предбанничке (ей закрывать). Дверь секретариата, как водится, не заперта. Вошёл, включил свет, достал из приёмного ящика мною же присланный патрон и, развинтив, вновь распластал загадочную полосу на пустом рабочем столе Гургена.

И сразу обмер. Какое там, к чёрту, «решение Пленума» (которое не выполним), какая «победа над Сталинградом»?

«Царь-мученик — жертва большевиков». Ни-че-го себе заголовочек…

Обычно я газет не читаю. Я их делаю. Если и случается пробежать глазами какой-либо материал, то исключительно с тем, чтобы его сократить, ибо он, зараза, не лезет в полосу. Первое, на что обращаю внимание: кто автор? Заметит моё вмешательство или не заметит? Поднимет визг или не поднимет?

Но тут… То, что поначалу представилось мне россыпью чудовищных ошибок, при ближайшем рассмотрении таковым не оказалось. Не веря происходящему, я проглядел «Царя-мученика» с начала до конца, с заголовка до фамилии автора. Вполне осознанная контра. Антисоветчина в чистом виде. А автором её, представьте, значился наш закодированный замредактора…

Зазвонил телефон. Я вздрогнул.

— Колдыряете там, что ли, с Гургеном? — пробурчал в трубку Миша. — Последнюю полосу кто подписывать будет? Я, что ли, буду?

Кое-как одолев хрипоту в горле, ответил:

— Шли сюда… Здесь подпишу…

На сей раз труба булькала, бормотала и выла особенно долго. Наконец в фанерном ящике грохнуло. Достал полосу, дрогнувшей рукой оставил автограф и понёс сначала на девятый корректорам, потом дежурному.

— Слава КПСС! — вскричал тот. — И года не прошло… — Потом пригляделся ко мне повнимательней. — Э! С тобой всё в порядке?

— Устал…

— Понимаю, — кивнул он, наскоро сверяя последнюю правку. — Давненько у нас такой запарки не было… А что стряслось-то?

— Да всё сразу, — сказал я и возвратился в секретариат.

Провокация. Других вариантов нет. Провокация…

Чья?!

Но мышление уже отключилось. Праздные вопросы разбежались в испуге по извилинам и где-то там прижухли, уступив место главному и единственному: как теперь быть-то? Быть-то теперь как?! Куда деть?!

Отдать начальству, честно обо всём рассказав? А оно возьмёт да и стукнет в госбезопасность… Не может не стукнуть — обязано! «Царь-мученик…» Дело-то серьёзное: либо на тюремный срок тянет, либо на психушку. Ох, не оказаться бы главным подозреваемым…

А что? Вполне вероятно. Кто бы ещё такое отчинил? Выпускающий, беспартийный, склонен к дурацким шуточкам, владеет любым оборудованием в наборном цехе, вполне способен сверстать полосу самостоятельно… Хотя… Линотип! Линотипом-то я не владею — клавиатура не та: строчные отдельно, прописные отдельно…

Выбросить? Сжечь?.. А вдруг неизвестные провокаторы именно на это и рассчитывают? Уничтожил улику — стало быть, и сам причастен.

Тогда, может быть, просто отдать без пояснений? Так, мол, и так, пришла по почте старая подписная, я в неё даже и не заглядывал… Ну да, не заглядывал! А отпечатки пальцев чьи? Чёткие! Типографские!.. Да и Миша молчать не станет… И Валя Ивановна…

И я снова склонился над столом. Подпись у меня простенькая, закорючкой, что, говорят, свидетельствует об отсутствии самолюбия. Не знаю, правда это или нет, но подделать её — раз плюнуть! Так моя или не моя? А чёрт её знает… Вот вёрстка — точно наша. После трёх лет работы в наборном достаточно одного взгляда, чтобы, скажем, отличить полосу «Средней Волги» от полосы «Ленинца» или «Вечёрки». Да что там вёрстка! Вот же, чёрным по белому тиснуто в правом верхнем углу: «Средняя Волга»! Подписи, печати…

Да, но почему рубрики выключены не в ту сторону?..

В дверь постучали.

— Гер, я этаж закрываю. Ты домой идти собираешься, или как? Первый час, между прочим…

— Сейчас-сейчас!.. — Я заметался по секретариату и не нашёл ничего лучшего, как снова засунуть бумагу в патрон и поместить его в приёмный ящик. Завтра утром придёт Гурген… И станет моя проблема его проблемой.

Да! Гурген и только Гурген! Вот единственный человек, который, может выкрутиться из любой хренотени, не ставя при этом в известность ни начальство, ни компетентные органы. Глядишь, ещё и подскажет, как жить дальше с такой нечаянной радостью…

* * *

В каком-то смысле Гурген мой учитель. Нет, я не про азы ремесла. Типографской кабалистике и заклинаниям меня учили всем миром. То бишь цехом. Вскоре я возгордился: брезговал такими метрическими величинами, как сантиметр и миллиметр, признавая лишь квадраты и пункты, а вместо «с четвертью» неизменно говорил «с цицером».

Квадрат, да будет вам известно, состоит из сорока восьми пунктов и равен примерно восемнадцати миллиметрам. С юных лет я довольно часто слышал выражение «сделал квадратные глаза», но, лишь осев в наборном цехе, впервые заподозрил, что речь, возможно, идёт не столько об очертаниях глаз, сколько о степени их вытаращенности.

Первый раз я увидел Гургена, когда по ходу ознакомления с производством привели меня на третий этаж.

Клацнула дюралевая дверь, и в наборный цех ворвался некто стремительный в сером костюме. Узкое с выдающимся носом лицо — явно кавказской национальности. В левой руке ворвавшегося сиял строкомер. Или, как предпочитают выражаться педанты, строкометрическая линейка.

— Опять Филипповна Ваньку валяет? — взмыл молодой насмешливый голос.

Суровая Филипповна насупилась, хотела, видать, огрызнуться, но полы серого пиджака уже просвистали между талерами, и стремительный пришелец очутился перед первой полосой.

— Ну? — с вызовом осведомился он.

— Чего «ну»-то, чего «ну»? — заворчала Филиповна, однако чувствовалось, что раздражение её напускное. — Когда макеты рисовать научитесь? Двадцать строк хвоста! Куда мне их деть? В карман тебе, что ли?

— Филипповна, не журись! — победно прозвенело в ответ — и двадцать строк хвоста, сиротливо притулившиеся рядом с железной рамой, обрушились с грохотом в деревянный ящик, специально предназначенный для подобных отходов.

— Ты что творишь?! Это ж ТАССовский матерьял!

— Да и нехай! — бесшабашно отозвался тот. — Не заметят!

Лихо вычеркнул в бумажной гранке три абзаца и накинулся вдруг на Филипповну:

— Кто партбилетом рискует: ты или я?

Та лишь сморщила губы и покрутила головой — не то одобрительно, не то осуждающе.

Снова клацнул дюраль — и видение сгинуло.

— Кто это?.. — хотел спросить я, но не посмел.

Мой провожатый, как мне показалось, тоже малость смешался.

— Твой будущий начальник, — сдержанно сообщил он. — Заместитель ответственного секретаря. Гурген Бейбутович.

Я смотрел на металлическую дверь и начинал уже кое-что понимать в типографском деле.

* * *

Гурген Бейбутович. Мать русская, отец армянин. Внешность, как сказано выше, чисто национальная. Армянского языка не знает — так, от силы десяток слов. Душа — славянская.

При столь неудачном раскладе ничего не стоит огрести трагическую судьбу: русские принимают тебя за армянина, армяне — за русского.

Ничуть не бывало! Этот неунывающий озорник всюду сходил за своего.

Помню, как наш ответственный секретарь, услышав от своего заместителя нечто не в меру интернациональное, гневно просиял на него очками:

— Ты же русский человек, Гурген! Как ты можешь?!

А позже, во времена перестройки, ездил он по воинским частям и что-то там скупал (кажется, газетную бумагу — что ещё можно купить в воинской части?). Встречает его на КПП толстенький прапорщик. Смотрит с интересом.

— Армянин?

— Армянин.

Подписывают договор. Прапорщик, воздевши перст, изрекает мудро и назидательно:

— Если мы, армяне, не обуем этих русских, то кто их обует!

Работать с ним было весело.

Скажем, так: тёмная ночь. Только ветер свистит в проводах. Звонок:

— Гер, у тебя там заголовок на первой: «С месячной задержкой».

— Ну?

— Поставь рубрику: «Медики сообщают».

— Сделаем…

— Ты что, с ума стряхнулся?! Я шучу…

— Гурген, какие шутки? Второй час ночи…

Сократил он однажды речь генсека. На целый абзац. Уж на что я ко всему привыкший — и то оробел.

— Гурген… Ты ж вроде коммунист…

— А кто не коммунист?

— Я не коммунист.

— Ну и дурак!

* * *

Тёплый майский вечер. Хотя какой там вечер! Ночь давно. Пришибленный, я брёл по пустым полутёмным улочкам и старался ни о чём не думать. Думалось, однако.

Агенты империализма (сто процентов) отпадают…

Тогда кто? Свои? Завербованные? Извините, не поверю. Во-первых, я всех их знаю. Нормальные советские люди! Во-вторых, набрать, сверстать и тиснуть такое у нас в цехе? Незаметно? Тайком от выпускающего? Расскажите кому другому!..

Может, сама госбезопасность и провоцирует? Предположим, имеется у них где-нибудь в глубоком подвале своя типография…

Меня пошатнуло. Я уже не был уверен, удастся ли мне добраться до дома не задержанным.

Не удалось.

— Здравствуйте! Ваши документы?

Сердце оборвалось. Обернулся. Милиция. Двое.

Достал корочки, протянул. Один принял, раскрыл, хмыкнул, передал другому.

— Что ж, вы, Георгий Егорович? — упрекнул тот, возвращая мне удостоверение. — Сами в газете работаете, а сами вон выпивши…

Слава те господи!

— Да я вообще непьющий!

— А идёте как пьяный.

— Работа такая…

Глава 4. КАДРОВЫЕ ПЕРЕСТАНОВКИ

Следующий день у меня был свободный. Отсыпной. Проснулся в десятом часу — дома никого. Жена — на работе, сын — в школе.

Тудыть твою растудыть! Не дай бог влететь под политическую статью — что с семьёй будет? Мысли лезли — одна нелепее другой, и каждая прошибала ознобом.

И знаешь ведь, знаешь, что не станет такая серьёзная контора, как КГБ, размениваться на мелкую сошку вроде меня, а всё равно жуть берёт.

Может, кого покрупнее подставляют? Редактора? Замредактора?..

А времена-то на дворе неясные, невразумительные. За три года померло три Генеральных Секретаря, и каждый из них рулил по-своему.

Один раскрутит гайки, другой закрутит.

Недавно хоронили очередного. И, разумеется, в мою смену.

Первая полоса в толстенной траурной рамке из шестнадцатипунктовых линеек. Верстает её метранпаж Валера. За его плечом, ревниво сопя, наблюдает за процессом метранпаж Миша (свободная минута выпала). А следует заметить, что метранпажи — причём все поголовно! — ревнивы, как Иегова. Случая ещё не было, чтобы кто-нибудь из них одобрил работу коллеги полностью.

В данном случае придраться вроде не к чему. Но сказать что-то надо — и Миша замечает ворчливо:

— Слышь… У нас ведь таких линеек больше отливать не будут, машина сломалась… Ты рамку-то потом не выбрасывай — пригодится… Кто там следующий? Как его? Горбачёв, что ли?

И всё это, обратите внимание, без тени юмора, на полном серьёзе. Какие тут шутки — профессиональный разговор!

Горбачёв… Знать бы ещё, кто он такой этот Горбачёв и чего от него ждать. Репрессий? Реабилитаций? Кто-то, помнится, говорил, что и сам он родом из КГБ. Плохо…

* * *

К полудню я не выдержал, отважился сходить на разведку. В Дом Печати. К Гургену.

Поднялся на десятый, однако дверей секретариата не достиг — из приёмной высунулась Клава.

— Ой, Гер! А я тебе домой названиваю! К Александру Николаевичу зайди.

Так… Кажется, началось.

Александр Николаевич — наш ответственный секретарь. Внешне напоминает американского сенатора времён сухого закона (в моём, разумеется, представлении): мосластый, порывистый, лошадиное лицо, империалистический оскал, очки. Милейший человек, пока беседа не коснётся жидомасонов (уж не знаю, что они ему плохого сделали).

Дверь кабинета держит распахнутой настежь — привычка у него такая. Приблизился я, заглянул осторожненько внутрь. Хозяин был на месте. Но мрачен — как никогда.

— Приветствую вас, Александр Николаевич!

— А, Гера… Заходи. Садись.

Зашёл, сел, внутренне обмирая и готовясь к худшему.

— Ты уже который год у нас?

— Третий… Нет, четвёртый.

— Не надоело?

— Нет.

— Так до пенсии и проторчишь в наборном?

Ага… А речь-то, кажется, пойдёт не о том, чего я боялся. Судя по зачину, опять примутся сманивать наверх. Но зачем тогда надо было вызванивать меня из дому? В свободный день! Что за срочность?

На выпуске обычно больше года редко кто задерживался — забирали в секретариат. Считалось, что хороший заместитель ответственного секретаря должен сначала покрутиться на вёрстке, краской типографской подышать, технологии поднахвататься — и лишь потом уже приступать к рисованию макетов. И правильно, скажу я вам, считалось. Ну сами посудите: какой из обыкновенного журналиста замответсек? Он же всерьёз полагает, будто газету из бумаги делают!

Подозреваю, обитателям десятого этажа я представлялся некой загадкой. Ну не могли они уразуметь моего поведения! Непьющий. Знающий. А по службе расти не желает. Сидит себе и сидит в наборном цехе.

А причины-то были довольно просты. Во-первых, на десятом этаже гнездится начальство, а у меня на него аллергия. Во-вторых, тружусь через день, прихожу в одиннадцать. А переберись я в редакцию — изволь переться в Дом Печати с утра и ежедневно! Ну и зачем мне, спрашивается, прибавка к жалованию при стольких хлопотах?

Карьера? Какая, к лешему, карьера — я, напоминаю, беспартийный!

И вообще — уютно мне в наборном.

— Ничего не думаю… — признался я. — Всем доволен…

— А я недоволен! Мне замответсек нужен! Позарез!

— Так у вас же их целых два!

Насупился, крякнул.

— Уже один. Гурген на расчёт подал.

И тут я, братцы вы мои, обмяк. Гурген подал на расчёт?!

— Когда?

— Да только что…

На несколько секунд я утратил дар речи. Стало быть, не зря меня колотило всё это время. Если уж Гурген (неустрашимый Гурген!) испугался увиденного до такой степени, что тут же сел к столу и настрочил заявление по собственному желанию…

— Н-ну… тогда… — Я чуть было не ляпнул: «Тогда и я подам». И такое впечатление, что Александр Николаевич меня понял. Сверкнул очками, ощерился.

Человек он, повторяю, милейший, но взрывной.

Однажды поднимались мы с ним вдвоём в лифте с первого на десятый, и я неосторожно усомнился вслух в существовании всемирного заговора. Прикиньте на секунду: в лифте! То есть бежать некуда.

Это были чуть ли не самые страшные мгновения моей жизни. Из замкнутого пространства кабины я вылетел оглушённый, едва не контуженный.

Кабинет тесный, повторять опыт не хотелось.

— Тогда… — пошёл я на попятный. — Может, Лёшу наверх?

Александр Николаевич вспыхнул, но вполсилы:

— А что Лёша? Лёша у нас без году неделя!

Скольких же я выпускающих за это время оперил, поставил на крыло и выгнал в секретариат? Как минимум двух. Этот будет третьим.

После краткой перебранки сошлись на Лёше.

* * *

Выйдя из кабинета, я приостановился и попробовал собраться с мыслями. А вдруг совпадение? Гурген ведь непоседа, летун, авантюрист. Два раза, говорит, из редакции увольнялся. То на буровую подастся вахтенным, то форточником заделается… Нет-нет, не в том смысле, в каком вы подумали. В данном случае форточник — это столяр и стекольщик в одном лице: ходит по квартирам и предлагает за умеренную плату проделать в окне форточку.

Выгодное, по его словам, занятие.

В секретариате Гургена не оказалось (возможно, мотался по этажам с обходным листом). На всякий случай проверил я приёмный ящик пневмопочты. Пусто. Как и предполагалось. Фанерная дверь в мастерскую художника заперта.

Итак, уволиться не выйдет. Тогда двинем в наборный — вербовать Лёшу. А то ведь в самом деле в замответсеки сосватают.

Собственно, что есть выпускающий с научной точки зрения? Недостающее звено эволюции. Уже не типография, но ещё не редакция.

Выпускающие бывают бегающие и сидячие. Сам относясь к первому подвиду, я мало что знаю о втором. Старожилы, однако, рассказывали, будто в давние времена за моим столом обитал некий товарищ, вообще ни разу не оторвавший задницы от стула.

— Да ладно вам! Как это — не оторвавший? А скажем, досыл отнести на линотип? Или заголовок…

— А вот так! Сидит ждёт, пока кто-нибудь мимо не пройдёт в линотипную. «Будь любезен, — говорит, — прихвати заодно…»

Лёша, насколько я мог судить, принадлежал именно к этой разновидности. Вообще примечательная личность: дылда под метр девяносто (интересно, сколько это будет в квадратах?), на редкость нервный и мнительный. Очень боялся, что вызовет его редактор — а он выпивши! Судорожно зажёвывал водку лавровым листом.

А я смотрю — ничего понять не могу: тараканы из стола исчезли. Как выяснилось, перешли маршем в стол «Молодого ленинца» — тремя колоннами, с развёрнутыми знамёнами и барабанным боем. Причиной явился вскрытый пакет лаврушки, обнаруженный мною в выдвижном ящике, где хранились клише многоразового использования. Выходит, не врут повара: тараканы и впрямь не любят этой специи. Наравне с огуречными очистками.

Потом напарник мой упростил технологию: как затребуют его наверх, быстренько смазывал зубы лавровым маслом. Но пробка в пузырьке, видимо, была пригнана неплотно, и прусаки в наш стол так и не вернулись.

Вряд ли Александр Николаевич скажет мне спасибо за такого протеже, однако выбирать не приходится.

А хуже всего, что с корректорами у Лёши отношения особо напряжённые. Проскочила однажды в номере ошибка. Кто виноват? Выпускающий говорит: корректоры. Корректоры говорят: выпускающий.

Серьёзная выдалась свара. Напарнику шили самочинную правку — ещё и после подписи. А корректоры, надо сказать, отбыв смену, все оттиски каждый раз сворачивают в тугой рулончик, проставляют на нём дату и хранят у себя на антресолях. И вот лезут они в эту свою бумажную поленницу, находят полосу, а там… Короче, прав выпускающий. Есть пометка.

И приходит ко мне делегация из корректорской.

— Гера… — шепчут, опасливо озираясь. — А не могло так случиться, что он сделал дубликат ключа, проник к нам ночью, достал оттиск — и сам внёс правку?

Не выдержал я — заржал.

Обиделись.

* * *

Долго уговаривать Лёшу не пришлось, и вскоре я вернулся в секретариат, где наконец-то застал Гургена. Сердчишко ёкнуло, однако, представьте, скорее радостно, чем испуганно.

Вид у Гургена Бейбутовича был самый что ни на есть праздничный. Я бы даже сказал, победно-снисходительный. Привольно развалясь в кресле-вертушке, ветреный замответсек неспешно затягивался кубинской сигаретой «лигерос» (она же «смерть под парусом») — других он не курил.

Воля ваша, но человек, подавший с перепугу на расчёт, смотрелся бы несколько иначе.

— Уломал? — понимающе осведомился он.

— Угу… — отозвался я, тоже присаживаясь и закуривая.

— Обоих?

— Угу…

— Ох намается Санёк с Лёхой… — ухмыльнулся Гурген.

— Слушай, — сказал я. — А ты-то с чего вдруг?

— Так… Обстоятельства…

И я наконец рискнул:

— Гурген! Ты патрон сегодня из ящика вынимал?

Он выпрямился и тычком погасил свой «лигерос» в пепельнице. Благодушная расслабленность исчезла. Ухмылки — как не бывало.

Значит, вынимал.

Глава 5. ЭЗОТЕРИЧЕСКАЯ

Поговорить с глазу на глаз в секретариате не получилось — заявился художник. Дверь в мастерскую он, правда, за собой прикрыл, однако хлипкая фанерная мембрана скорее усиливала звуки, нежели приглушала. Гурген звякнул в цех, удостоверился, что номер ожидается относительно простенький, сообщил Лёше, где нас в случае чего искать, и уволок меня в забегаловку по соседству.

— По-прежнему не пьёшь?

— По-прежнему…

Столик в дальнем темноватом углу был свободен. Там и расположились. Гурген взял соточку, я — стакан томатного.

— Рассказывай давай, — потребовал он, понизив голос. — Всё прочёл?

— Н-нет… Только про царя-мученика…

— А остальное?

— Что… остальное?.. — еле выговорил я.

Словно испытывая моё терпение, он выцедил неспешно граммов пятьдесят и уставил на меня загадочно мерцающие глаза.

— Так может лучше тебе и не знать?

Я схватил свой стакан — и томатного сока не стало.

— Гурген! — просипел я. — Ты понимаешь вообще, что нам хана?

— Почему? Кому-то ещё показал?

— Нет…

— Тогда порядок.

— Какой порядок?! — приглушённо взвыл я. — Ты прикинь на секунду, сколько народу в курсе! Кто-то же всё это набирал, верстал, тискал…

— Зачем?

— Не знаю… — глухо сказал я. — Провокация.

— Смысл провокации?

А правда! Смысл-то в чём? Так и не дождавшись ответа, Гурген доцедил водку, отставил стакан.

— Смысла — нет! — жёстко подытожил он и оглянулся на прилавок явно в размышлении, не взять ли ещё.

— Тогда… что это?

Несколько секунд он молчал. Потом заговорил — задумчиво, приостанавливаясь чуть ли не на каждом слове:

— Скажи… ты там много глазных ошибок выловил? Пока читал…

— Где?

— Ну вот… про царя-мученика хотя бы…

— Вообще ни одной. Подписная же…

— Так может и 1992-й — тоже никакая не ошибка?

Я понял его не сразу. А когда понял, оторопел. Представляю, какое тогда у меня было лицо, если Гурген не выдержал и рассмеялся.

А в следующий миг возле столика воздвигся откуда ни возьмись нервный долговязый Лёша.

— Гурген! — выпалил он. — На четвёртой двести строк пропало!

— Как пропало?

— Так! Оттиск есть, а металла нет!

Что ж, бывает. Прошёл материал в печати, а бумажную гранку перечеркнуть и выбросить забыли. Оттиск есть — металла нет! Начинают искать, естественно, не находят, набирают по-новой. Так и возникает очередная дьявольщина, когда одна и та же заметка публикуется дважды.

— Лёха, не журись! — лихо, по-казачьи прикрикнул Гурген. — Что-нибудь смикитим, сгондобим!..

Встал, обернулся ко мне:

— Никуда не уходи. Жди здесь. Сейчас вернусь…

* * *

Ненормальных хватало во все времена. Хватало их и тогда: то линотипист на перекуре начнёт клясться и божиться, будто астрономы не далее как вчера обнаружили на Марсе копии египетских пирамид, то знакомая лаборантка НИИ сообщит по секрету, что усилием мысли вот уже несколько раз перемещалась в Атлантиду. И не знаешь, ей-богу, как себя с этими шибанутыми вести. Хуже всего, конечно, вышло с линотипистом. Взял я ему да и брякнул: ни в какую разумную жизнь на Марсе не поверю, пока там не обнаружат копию Мавзолея Ленина. С тех самых пор материалы «Средней Волги» он из вредности суёт в самый низ стопки и набирает в последнюю очередь.

Или взять того же Александра Николаевича. Сдвинулся ведь на своём всемирном масонском заговоре! В лифте на людей бросается…

Но вот от Гургена я, как хотите, такого никак не ожидал. Он что же, всерьёз полагает, будто патрон выскочил из будущего?

Кто угодно, только не Гурген!

Не было его довольно долго. Я весь извёлся, хотел уже встать и сам двинуться на поиски, когда он наконец соизволил вернуться. Сперва, как водится, устремился к прилавку, раздвинул очередь, каким-то образом обойдясь при этом без скандала (обаятелен, зараза!), и лишь потом направился ко мне. Поставил на стол стакан и блюдце с бутербродом. Сел.

— При себе держишь? — хмуро спросил я.

— Что?

— Н-ну… оттиск…

— Да нет. В сейфе.

А вот это разумно. Действительно, имелся у нас в секретариате древний облупленный сейф, хотя им по сути не пользовались. Пригодился, однако… И не сунется никто без ключа, и в случае обыска оправдание есть: бросили впопыхах, не глядя, заперли, потом замотались, забыли… Хилое, но оправдание.

Мог бы, кстати, и сам догадаться в сейф спрятать…

— Что делать думаешь?

Перед тем, как ответить, Гурген достал неспешно свой «лигерос», чиркнул спичкой — и поплыл над нашим столиком тонкий ядовитый дымок.

— А я уже не думаю. Я делаю.

— Что ты делаешь?!

— Вот… увольняюсь…

— А дальше?

— А дальше сколачиваю первичный капитал.

— Чего? — не поверил я.

— Первичный капитал, — невозмутимо повторил он.

— Какой капитал, Гурген? Какой тебе капитал при Советской власти?!

Он насмешливо разглядывал меня сквозь едкий кубинский дым.

— Так ведь в девяносто втором, — назидательно сообщил он, — её уже не будет…

— Кого?

— Советской власти…

— Т-ты… Ты в своём уме?

— Да уж не в чужом, как некоторые… — Он выпил, оттолкнул блюдце с бутербродом и уставился на меня в упор. — Дурак ты, Гера! Да это же всё равно, что заранее узнать результаты «Спортлото»!

Ай-яй-яй-яй… И я этого человека считал своим учителем!

А он подался ко мне через столик и зашептал:

— Провокация, говоришь? Он что, самоубийца — тот, который всё это затеял? Его ж не просто из Комитета погонят, его в психушку укатают до конца дней…

— А-а… если приказали ему?

— Значит, на пару с тем, кто приказал, укатают!

А звучит-то, между прочим, вполне убедительно… Да, но если не КГБ, то кто? Впрочем, поразмыслить на эту тему я не успел.

— Опять он!

Я оглянулся. Действительно, в дверях забегаловки снова переминался с ноги на ногу мой долговязый ставленник. Увидев, что его заметили, приблизился с виноватым видом.

— И что на этот раз? — процедил Гурген.

— Металл нашёлся.

— Так…

— Что с ним теперь делать?

— Тащи сюда…

Лёша моргал.

Видя, что шутка так и не будет понята, Гурген Бейбутович вздохнул, погасил сигарету в блюдце и поднялся из-за стола.

— Ладно, пошли, — бросил он мне. — А то он так, глядишь, и линотип в пивнушку притаранит…

* * *

И оказались мы снова в секретариате. Художник ушёл, можно уже было не шептаться.

— Ну что? — промолвил Гурген, извлекая из кармана ключ от сейфа. — Целиком ознакомиться не желаешь?

— Нет, — хрипло сказал я.

— Что так?

А так! Совсем страшновато стало.

— Слушай… Гурген… — Каждое слово давалось мне с трудом. — Забирай эту хрень из сейфа… делай с ней что хочешь… а я ничего не видел и ничего не читал… И мы с тобой об этом не говорили… Уразумел?

Он глядел на меня с глубочайшим пониманием. Выслушав, кивнул.

— Чего уж тут разуметь! Но и ты, Гер, запомни, что ты сейчас такое сказал. Ты ничего не видел и ничего не читал. И мы с тобой об этом не говорили… Твои слова?

— Мои.

— Запомнил?

— Запомнил.

— Ну и ладненько! — Гурген улыбнулся ободряюще. — Буду уходить — заберу. Ключ оставлю в ящике стола.

Глава 6. ВСЁ УСТАКАНИЛОСЬ

Придя на следующий день в Дом Печати, я первым делом поднялся в секретариат за обещанным ключом от сейфа, однако до цели так и не добрался, погребённый оползнем новостей.

Главная и ошеломительная новость звучала так: Лёша остаётся выпускающим, поскольку на должность замответсека сыскался другой кандидат. Когда мне сказали, кто именно, я поначалу решил, что меня дурят. Вы не поверите, но это был тот самый журналист, кому я врал по телефону, будто на строкоотливной машине шкворень вылетел.

Как такое могло случиться? Да запросто!

Достиг он высокого поста заведующего отделом партийной жизни и возрос в собственных глазах. Самоуважение у него стало, как у товарища Победоносикова, титаническое. Капризничать начал, кобениться. Обиделся однажды на что-то, пошёл на принцип, подал заявление по собственному желанию, свято уверенный, что никто его, незаменимого, не отпустит. А редактор возьми да и подмахни бумажку.

Опомнился, ужаснулся, написал новое заявление: прошу-де принять на прежнее место. Ан место-то уже и занято! Другого успели назначить.

И что делать? Вакантное кресло всего одно — в секретариате.

— Александр Николаевич! — вскричал я, ворвавшись в кабинет ответственного секретаря. — Вы кого берёте? Ведь он же…

Тот сморщился, как от зубной боли (кстати, зубы у него болели постоянно):

— Да знаю, знаю… Н-ну… Поможешь на первых порах… подучишь…

Стало быть, дело решённое. Согласованное.

На третьем этаже тоже поначалу не поверили — знали, о ком речь. Ни один дежурный по номеру не развлекал нас так, как это удавалось Степану Степановичу (нынешнему преемнику Гургена Бейбутовича). Весь наборный сбегался посмотреть на его пометки:

«Перебрать маленьким чёрненьким».

«Тем же кеглем, но крупнее».

«Чем-нибудь покудрявее».

И никем не превзойдённое, даже им самим:

«Поставить клише на ребро!»

Не спрашивайте, что это значило. Сам не знаю…

Словом, до сейфа я добрался лишь в обеденный перерыв. Нутро железного шкафа было пусто.

* * *

Что за сволочная штука память! То, что нужно, она прячет бог знает куда, а то, что позарез необходимо забыть, так и выпячивает напоказ!

Месяца два я пребывал в нервном напряжении, вздрагивал, ждал чего-то страшного. Потом малость отпустило. Во-первых, уволившийся Гурген исчез из виду и перестал мелькать перед глазами. А с глаз долой — из сердца вон.

Во-вторых, бояться стало некогда. Новый замответсек и впрямь оказался стихийным бедствием. В цехе его иначе как Чудо-в-перьях не звали. Мало того, что не смыслил ни в чём ни бельмеса, — ещё и норовил поучать. Правда со мной у него этот номер не прошёл.

— Ты почему всё время берёшь вину на себя? — шипел он. — Ты понимаешь, что бросаешь тень на секретариат?

— Да хоть на плетень! — нагло отвечал я ему.

И вообще не слишком с ним церемонился.

В-третьих, отвлекли события общесоюзного масштаба. Таинственный Горбачёв оказался весьма неожиданным правителем: вздумал бороться с пьянством, проказник.

Вызывает меня наше Чудо-в-перьях и чуть ли не приказывает:

— Садись пиши заявление на приём.

— Куда?

— В общество борьбы за трезвость.

— Не буду.

— Почему?

— Я непьющий.

— И что?

— А у вас там одни алкаши.

— Всё равно ведь заставят!

— Не заставят.

И впрямь не заставили. Поступили мудрее: внесли тайком в списки и тайком же вычитали взносы у меня из зарплаты. Но это выяснится, жутко молвить, лишь в следующем тысячелетии.

Нет, кое-какие последствия Указ о борьбе с алкоголизмом для меня всё же имел: чтобы не чувствовать себя окончательным идиотом, я собрал волю в кулак, сходил в ту самую забегаловку неподалёку и принял первые за пять лет пятьдесят граммов водки. Кайфа — никакого. Только вот голова потом с отвычки раскалывалась.

* * *

Минуло полгода, но никто не вызывал меня повесткой, никто не звонил в дверь, не предъявлял удостоверений. Похоже, Гурген слово держал крепко: никому ничего. Я, естественно, тоже помалкивал.

Однажды, правда, посетило меня дикое предположение: а вдруг это была хохмочка самого Гургена? И, клянусь, версия была нисколько не более сумасшедшей, чем все прочие.

Тоже, конечно, чепуха… Ладно, сверстать и тиснуть полосу теоретически возможно и в одиночку, а вот уговорить линотиписта набрать подобный текст… Алиби у Гургена, понятно, нет, но ведь и мотива тоже! Пойти на такой риск — ради чего? Ради розыгрыша? Просто напугать?..

Обычно я предавался подобным размышлениям ночью по дороге домой. Вскоре, однако, завёлся у меня довольно разговорчивый попутчик.

Как выяснилось, Степашка наш (он же Чудо-в-перьях) проживал в моём дворе. И вот однажды в промозглых осенних сумерках перед самым подъездом сняли с него мимоходом пыжиковую шапку. Ростику он удобного, незначительного — чего ж не снять?

— Вы с ума сошли! — закричал он вслед грабителям. — Я — заместитель ответственного секретаря областной газеты!

Удивились, обрадовались:

— Ах, ты ещё и заместитель?..

Вернулись, отвесили пару оплеух, пошли дальше.

Так у меня были отобраны последние крохи свободного времени. Теперь Степашка вместо того, чтобы срываться со службы пораньше, ждал меня — и добирались мы до дому вместе. Идти молча он не умел, рассказывал о том, какой он хороший журналист и как его все за это стараются уничтожить…

Везёт мне на конспирологов! Правда в отличие от Александра Николаевича, мыслившего глобально, заговор Степашке мерещился хоть и всемирный, но какой-то, знаете, мелковатый, направленный лично против него.

Захожу однажды в секретариат, а он стоит бледный и потрясает оттиском гранки.

— Кто набирал?!

Взял я у него гранку, посмотрел, кто набирал. Тот самый линотипист, которому пирамиды на Марсе пригрезились.

— А в чём дело-то?

Невинный материал, лирическое стихотворение местного поэта для четвёртой полосы…

— Вот, смотри!

Я посмотрел — и стало мне весело.

— Да ладно… — сказал я, осклабясь. — Обычная глазная ошибка…

— Не бывает таких ошибок! Он нарочно! Он издевается!

А рядом член стоит весь в бронзовом уборе.

Он каждой веткой ловит голоса…

Линотип всегда поражал моё воображение. Самое живое изо всех виденных мною устройств. Представьте себе некий бредовый гибрид плавильной печи с пишущей машинкой, вытяжной трубой и ажурно-кованым механизмом каких-нибудь, я не знаю, курантов.

Не скажу, что часами, но уж минутами я точно мог стоять разиня рот перед этим огромным вмурованным в бетонный пол насекомым. Оно стрекотало, полязгивало, ни с того ни с сего принималось проворачивать в своём нутре какие-то причудливые колеса, судорожно распрямлять металлические суставы — и, как казалось, мало зависело от сидящего за клавиатурой человека.

То есть механизм почти разумный и склонный вдобавок к озорству: обожает в частности выбрасывать вместо литеры «к» литеру «ч», поскольку зубчатый вырез на обеих матрицах весьма похожий.

Но как же всех нужно достать, чтобы и линотип против тебя козни строил!

На самом деле я был даже благодарен Степашке. Отвлекал он меня простотой своей и занудливостью от тревожных предчувствий.

* * *

Наконец память моя не то чтобы совсем зарубцевалась — нет, подчас она по-прежнему норовила вскрыться и предъявить ту давнюю историю, однако я отмахивался от воспоминаний и старался жить, как будто ничего и не было. А может, и впрямь ничего не было? Вернее, была какая-то досадная чертовщина, ну и что? Мало ли чертовщины случается в наборном! Всего не упомнишь…

А потом прозвучал первый звоночек.

Затребовал меня к себе Александр Николаевич.

— Слушай, Гер, — задумчиво начал он. — Не кажется ли тебе, что стилистика вёрстки у нас… м-м… требует обновления?

— Нет, не кажется, — твёрдо ответил я. — Традиции нужно соблюдать.

— Так-то оно так… — продолжил он ещё задумчивей. — И всё-таки какие-то мелкие новшества необходимы… Как мыслишь?

— Вообще-то я выпускающий, — напомнил я. — Спросите Стёпу.

Ответственный секретарь негодующе фыркнул.

— Стёпу… — язвительно повторил он и, видя, что я достал сигареты, подтолкнул ко мне полную окурков пепельницу. — Кстати, о Стёпе! Так и провожаешь его каждую ночь до дому?

— А как же! — отозвался я, прикуривая. — А то вдруг изнасилуют!

Посмеялись.

— А что если мы начнём выключать рубрики не вправо, а влево? — внезапно спросил Александр Николаевич. — Как на твой взгляд?

Я подавился дымом и жестоко закашлялся.

— Вижу, впечатлило, — констатировал он. — Хороший знак.

Пришлось мне отложить сигарету и налить в стакан воды из графина.

— Александр Николаевич, — сказал я, восстановив речевые способности. — А о Гургене что-нибудь слышно?

— Что это ты вдруг о нём?

— Так…

Вообще-то, конечно, не стоило упоминать о верёвке в доме повешенного — по-моему, Александр Николаевич расстроился.

— Говорят, в теневую экономику подался, — буркнул он. — Ох посадят его, ох посадят… А ведь какой замответсек был!

— Думаете, посадят?

Сверкнул очками, хлопнул по столу.

— Гер! Ты голову-то не морочь! Бог с ним с Гургеном! Что насчёт рубрик?

* * *

Да-да, именно первый звоночек: с тех самых пор мы действительно стали выключать рубрики влево. Совпадение? Возможно и совпадение… Я уже горько сожалел о том, что не воспользовался предложением Гургена и не изучил тот оттиск целиком. Фамилия нового редактора, естественно, забылась. Равно как и фамилия нового ответственного секретаря.

А что запомнилось? «Царь-мученик — жертва большевиков»? Разумеется, я с особым вниманием приглядывался теперь к нашему закодированному члену КПСС, но тот пока вёл себя безукоризненно, тютелька в тютельку, как завещал великий Ленин, как учит Коммунистическая партия.

Глава 7. ДЖИНН ИЗ ПАТРОНА

За первым звоночком последовал второй, за вторым третий. В памяти сидела колом чудовищная фраза Гургена о том, что к 1992-му году не станет Советской власти. И самое печальное — пророчество-то, похоже, сбывалось. Беспокойно стало на улицах. Очереди вздулись до невероятных размеров, всё, что могло исчезнуть из продажи, — исчезло. Но по-настоящему жутко сделалось мне в какой-то общенародный праздник, когда к вечеру набережную и Аллею Героев заполонила злобная трезвая толпа. Такого я не видел ни разу. Апокалиптическое зрелище.

Зазвучали доселе неслыханные в быту слова: демократизация, хозрасчёт, перестройка, ускорение, президентский налог… Александр Николаевич скрежетал зубами и винил во всём жидомасонов — в частности, хроменького, горбатенького Чепца, внештатного фотокорреспондента и заведомого агента израильской разведки.

Порой возникало чувство, что это я собственноручно выпустил джинна… нет, не из бутылки, конечно. Из патрона пневмопочты.

Характер портился. Раньше хохмочки мои были беззлобны и общественно полезны.

— Гер, не помнишь, какой у Степашки телефон? — спрашивает меня, к примеру, сменная мастерица.

Делаю вид, что припоминаю.

— Знаете, Валя Ивановна… по-моему, серый.

Возмущённый взвизг — и с линейкой в руках она кидается за мною в погоню вокруг своего рабочего стола. Метранпажи наблюдают за нами, осклабившись.

Главное, чтоб народ не унывал. Выпускающий, по сути, человек-смазка, и задача его — уменьшить трение деталей сложнейшего агрегата, именуемого наборным цехом. В итоге маховики, колёса и прочие шестерёнки начинают крутиться пошустрее.

Теперь же шутки мои стали несколько нервными, а то и вовсе жестокими.

Кстати, к тому времени переманили меня всё-таки на десятый этаж, но, честно скажу: искренне любя рабочий класс, я постоянно исчезал в наборном. Подальше от интеллигенции, то бишь от себе подобных. И вот однажды (как раз в момент такой отлучки) показывает мне выпускающий «Ленинца» отпечатанное на машинке приглашение:

«Шолом, дорогой друг!»

А дальше — что-то вроде: таки если ты хочешь узнать секреты еврейской кухни, обеспечить будущее своих детей — таки приходи к зданию Панорамы тогда-то и тогда-то…

Очередная гримаса перестройки. Понятно, что при виде подобной небывальщины я восхитился.

— Саша! — кричу. — Подари!

— Нет! — пугается он. — Ты что? Сам с риском для жизни добыл…

— Ну дай хотя бы на полчаса! Верну!

На полчаса он согласился.

Поднимаюсь в секретариат, сажусь за машинку, копирую буковка в буковку и, выждав, когда ответственный секретарь отлучится из своего кабинета, кладу копию ему на стол. Сам же с оригиналом в руках проваливаюсь на лифте в наборный цех, где всячески способствую перевёрстке третьей полосы. Это и называется алиби.

С замиранием жду последствий. Долго жду. Но телефон молчит. Наконец оживает. Грозный знакомый голос:

— Гера!..

Страшная пауза, затем вдруг неуверенное покашливание, а дальше — на полтона ниже:

— Что там у нас с третьей?..

— Ну Александр Николаевич! — жалобно взвываю я. — Ну вы же сами видели, сколько там перевёрстывать! Минут через двадцать, не раньше…

— М-да?.. — с сомнением переспрашивает он. — Н-ну ладно…

Трубка вешается.

Минут через двадцать скручиваю оттиски в рулон и, не доверяя их пневмопочте, отвожу на десятый, в приёмную. Проходя мимо открытой двери кабинета, осторожно запускаю глаз внутрь. Александр Николаевич с красным карандашом в руке сосредоточенно обдумывает макет.

Странно. Коридор пуст, разрушений нигде не видно.

Разочарованный, сажусь за свой стол в секретариате и предаюсь унынию. Внезапно в помещеньице с оглядкой заходит наш художник, крупный молодой человек, отъявленный бабник, кстати сказать, причём лицо у него восторженное. Плотно прикрывает за собой дверь — и зловеще-таинственным шёпотом:

— Слу-шай… Что сионисты-то учудили! На стол Александру Николаевичу агитку подбросили…

— Да знаю… — меланхолически отзываюсь я.

— Откуда?

— Так это я и подбросил…

Дальше с вошедшим творится такое, что я пугаюсь за его здоровье: физиономия становится красно-кирпичной, парня сгибает пополам, и начинает он содрогаться от сдавленного хохота.

Слава богу, молодой — выжил и даже поделился подробностями.

…Комкая в кулаке подмётное письмо, сверкая очками и оскалом, ответственный секретарь летел по коридору с криком:

— Где Чепец?!

— Здесь не было Чепца, — испуганно говорили ему.

— Здесь был Чепец! — гремел он. — А больше некому!!!

Что делать, крайними всегда оказываются невиновные.

Хотя, с другой стороны, а вдруг это он и сочинил?

* * *

Со жратвой стало трудно, но ничего, выкручивались. В заиндевелых витринах-холодильниках внезапно завелись головоногие, и я наловчился делать из них, вы не поверите, бефстроганов. Окунаешь в подсоленный кипяток, ошкуриваешь, режешь соломкой — и далее по рецепту.

Зашёл я, помню, в светлый гулкий магазин. Над стеклянным заснеженным изнутри прилавком — девица со снулыми глазами.

— Мне бы кальмары, — говорю со всей интеллигентностью.

(Не кальмаров, обратите внимание, но кальмары. Не раков, но раки. Ибо уже не одушевлённые.)

Не слышит. Не видит.

— Девушка! — зову. — Очнитесь!

— А?

— Кальмары бы мне.

— Чего?

— Кальмары. — Тычу пальцем в стекло. А там таращит огромные плоские бельма примороженный к жестяному донышку одинокий кальмар.

— Ой! — продавщица резко просыпается. — Что это?!

И я, право, даже не знаю, кто на кого смотрит выразительней: кальмар на неё или она на кальмара.

— Это кальмар, — терпеливо растолковываю я. — Продайте мне его, девушка. Пожалуйста.

Она глядит на меня в ужасе, затем берёт совочек и принимается робко отдирать страшный морепродукт от промёрзшей жести. Потом бросает инструмент и с отчаянным криком: «Лида! Лида!» — убегает.

Появляется видавшая виды Лида и продаёт мне кальмара.

Возвращаюсь домой с добычей через дворы и вижу… Кого бы вы думали? Гургена.

* * *

Ничуть не изменившийся внешне (разве что брови гуще стали), он сидел на скамеечке перед чьим-то подъездом и печально-ласково озирал изувеченную детскую площадку, гидрант, притулившуюся неподалёку иномарку. Ну и меня заодно.

— Привет, — сказал я и присел рядом.

— Сижу вот смотрю, — задушевно молвил он в ответ. — Девчонки мимо идут… Молодые все, здоровые… И ни од-ной красивой. Почему так?

— Как твои дела, Гурген?

— Дела? — удивился он. Повернулся ко мне, окинул взглядом. — Что это у тебя в авоське?

— Кальмар, — сказал я. — Замороженный.

— А-а… — По-моему, Гурген Бейбутович был слегка поддат. — Слушай! Как ты смотришь на то, если я приобрету Дом Печати?

— У кого?

— У государства, естественно.

— А оно продаст?

— Сейчас — нет. А года через полтора, думаю, запросто…

Я прикинул. Шёл 1990-й. Стало быть…

— То есть первичный капитал сколочен?

— Давно… — Гурген Бейбутович достал из внутреннего кармана пиджака плоскую металлическую фляжку. Отвинтил крышечку, отхлебнул, в сомнении покосился на меня.

— Да я уж пять лет как нормальный, — успокоил я его. Принял фляжку, отхлебнул в свой черёд. — Так ты, выходит, в этом подъезде обитаешь?

— Обитал. Развёлся, квартиру оставил жене, особняк строю… А ты всё выпускающий?

— Замответсек.

— Что ж, с повышением тебя! И как там жизнь? Как Санёк?

Я стал рассказывать. Гурген слушал и сочувственно кивал.

— Зря ты тогда забоялся, — подбил он наконец итог. — Такой шанс упустил…

— Оттиск жив ещё?

— Жив.

— И где он у тебя?

— В надёжном месте.

— Слушай! — сказал я. — Год помню, месяц помню… А вот из которого числа эта полоса прилетела?

— А! — победно вскричал он. — Значит, всё-таки поверил?

Я смутился:

— Да не то чтобы… Так, из любопытства… А что там ещё было-то?

— А то сам не видишь! Что вокруг творится, то и было…

И нахлынула на меня тоска.

— Что посоветуешь? — угрюмо спросил я. — Чего ждать вообще?

— Да поздно уже советовать. Раньше тебе надо было подсуетиться. А теперь… Слушай, может, ты просто лодырь?

— Очень может быть… — ответил я, покряхтев.

А он помолчал и продолжил с ленцой:

— Не знаю, обращал ли ты на это внимание… но советы ближним обычно дают те, кому жизнь не удалась. А те, кому она удалась, как правило, держат язык за зубами…

— Значит, удалась?

— Почти… Остался последний удар кистью… как говорят в драке пьяные маляры. — Гурген встряхнул фляжечку и разочарованно пошевелил сросшимися за пять лет бровями. — А давай в «Интурист» закатимся! Раз уж развязал… — И он приглашающе кивнул в сторону иномарки.

— Твоя?

— Моя… Ну так как?

— Нет, — вздохнул я. — Мне ещё с кальмаром возиться…

* * *

Шанс! Какой, к чёрту, шанс? Если он и был, то разве что у Гургена. А я… Тоже мне капиталист! Так, пролетарий…

Выпускающие работают через день — у замответсеков график несколько иной. И почему-то опять все исторические и судьбоносные события как нарочно доставались мне! Сначала грянула в городе так называемая февральская революция и длилась ровно неделю. Мою, естественно.

Свергали Первого секретаря обкома. Уж не знаю, чем он кому не угодил. Секретарь как секретарь. Говорят, вышла про него в «Огоньке» ругательная статья — ну и народ обрадовался, кинулся добивать.

Митинги, листовки, обличительные надписи на стенах.

Истина, открытая мною годам примерно к тридцати, звучала так: всё на свете происходит наоборот. Взять хотя бы меня самого. Аполитичный пофигист, зубоскал, от начальства стараюсь держаться подальше.

И язык не всегда прикусить успеваю.

Идём однажды с женой по проспекту, а там очередюка. Брежневская ещё, не горбачёвская.

— Куда очередь, граждане? — спрашиваю. — Не в коммунизм ли?

И какая-то бабка — радостно:

— В коммунизм, милок, в коммунизм!

Супруга цоп меня за локоть — и бегом с места преступления, отчитывая на ходу. Справедливо, заметьте, отчитывая.

Так откуда же эта горечь при виде того, что происходит?

Почему мне вдруг стало так жалко прежней жизни?

Добрая половина сотрудников Дома Печати (в их числе и замредактора) объявила себя демократами. Злая половина осталась верна идеалам, за что и была причислена к партаппаратчикам.

— Радуешься, небось? — зловеще вопрошал меня Александр Николаевич.

Хмуро огрызнувшись, я уходил в секретариат, где принимался ворошить разложенные на столе многочисленные фотографии митингов, выбирая подходящие — в номер. Александр Николаевич был не прав. Мне сильно не нравилось то, что я видел на этих снимках.

За исключением лощёных заводил-ораторов, ни одного моего ровесника — сплошь домохозяйки, сопляки и пенсионеры. Собственно, оно и понятно: с чего бы это вдруг служащий человек попрётся на митинг — ему денежку зарабатывать надо! Особенно меня удручали разгневанные бабки. Эти, судя по разинутым ртам, вопили громче всех.

Честно сказать, я их и раньше терпеть не мог. Это ведь они, падлы старые, выстраивали километровые очереди и, пользуясь дешевизной, скупали всё на свои пенсии, пока дееспособный люд торчал день деньской на рабочих местах. А спустя несколько лет выйдут те же самые бабки на улицу, только уже не протестовать — милостыню просить.

Что-что, говорите? Не те бабушки? Другие? Бросьте. Бабушки всегда одни и те же.

Ну, может быть, за исключением той шкодной старушенции, что откликнулась на мою подначку насчёт коммунизма. Та хоть с юмором была.

Глава 8. КРУГ ЗАМКНУЛСЯ

Вокруг галдели, сходили с ума, один я вёл себя тихо. Точнее — скорбно. Ибо в отличие от других точно знал, чем всё кончится.

Накануне августовского путча нервы у людей начали сдавать. Первым сломался наш закодированный замредактора. Только-только объявил себя демократом, и — нá тебе! — колесо истории, по всем признакам, двинулось вспять, замаячила в перспективе расплата. Запил с перепугу бедолага и теперь уже не просыхал до конца жизни.

В общем-то всё правильно: он ведь, завязывая с алкоголем, давал слово коммуниста, а какой он теперь коммунист?

Но то, что отмочило наше Чудо-в-перьях, было ещё круче. Чуть переворот в Доме Печати не учинило, вы подумайте! Сколотил Степашка оппозицию и потребовал, зябко молвить, отставки редактора и назначения себя на его место. Не иначе проснулся в замответсеке Наполеончик (ростику он был, напоминаю, незначительного).

Восстание провалилось, а по редакции загуляла придуманная мною фраза: «Группа во главе со Стёпкой оказалась группой со Стёпкой в заднице».

Я бы на его месте со стыда сам в отставку подал. Не-а! Ничего подобного! Стальные люди эти журналисты.

* * *

Стоит ли говорить, что все трое суток путча опять-таки достались мне. Как напишет позже всё тот же местный поэт:

По столице дождик лил,

Громыхали танки.

Грязный путч развязан был

По звонку Лубянки.

Провинция испуганно прижухла. Чеченские боевики спешно выпускали заложников на волю. Куда-то подевалась милиция.

Газеты выходили исправно. «Средняя Волга» была за путч, «Ленинец» — против, «Вечёрка», если не ошибаюсь, держала нейтралитет.

Странно, однако все три бессонные ночи забылись напрочь. Помню лишь, что каждый раз к двенадцати часам Александр Николаевич уже лыка не вязал. Горбился за рабочим столом и всё время куда-то звонил:

— А Первый… секретарь?.. — мёртвым голосом спрашивал он кого-то. — А… генерал?.. Да?.. Ну ничего. Сейчас из Калача должны броневики подойти…

Мне звонить было некуда и некому.

«Воюйте-воюйте, — бормотал я то ли вслух, то ли про себя. — Вот придёт Гурген… и всех скупит… с редакциями… с типографией… с пневмопочтой…»

На третьи (последние) сутки мы разошлись по домам лишь под утро.

А на следующий день нас арестовали.

Нет, ну не нас самих, конечно, — арестовали имущество «Средней Волги», а этаж, по слухам, опечатали. Почему по слухам? Да потому, что проверить это не было возможности — милиция уже осмелела, выползла из щелей и перекрыла вход. Требовала предъявить документы.

Сотрудников «Ленинца» и «Вечёрки» пропускали беспрепятственно, а нас, врагов демократии, — фиг.

Стояли мы у стеклянных дверей и нервно пересмеивались.

Александр Николаевич, трезвый, бодрый, ничуть не похожий на себя полуночного, невесело скалил крупные зубы.

— Не отдам люльку вражьим ляхам!.. — похохатывал он.

В виду имелись курительные принадлежности, оставшиеся в его кабинете. Под арестом, кстати, оказался и мой кипятильник.

— Ну хорошо, допустим, я путчист! — возмущался я. — Ну так меня и арестуй! Но кипятильник-то за что? В чём провинился?

Журналист из «Ленинца» поздоровался с нами, сопроводив приветствие неловкой улыбкой, и взбежал по ступеням к стеклянной двери. Мы посмотрели ему вослед.

— Александр Николаевич, — сказал я. — А помните, вы у меня когда-то ляп поймали? «Великому Октябрю достойную смену…»

Тот покивал, приуныл.

— Да… Вот и сменили… Кто бы мог подумать!

* * *

Иных репрессий не последовало. Кипятильник отмотал ровно трое суток, после чего попал под амнистию. Что ж, символично: сколько поддерживал путчистов, столько и отбудешь под арестом. Печати с десятого этажа сняли, и «Средняя Волга», скорректировав политические взгляды, вновь приступила к работе.

Редактор скоропостижно ушёл на пенсию. Фамилия его преемника была мне совершенно не известна, но ничуть не напоминала ту, что я когда-то прочёл в выходных данных семь лет назад. Надо полагать, начальство в ближайшем будущем опять сменится. Так оно, кстати, и вышло.

Александр Николаевич быстро поссорился с новым руководством и подался в недавно возникшую газету «Пламя», где сам стал редактором. А место его в «Средней Волге» занял… Ну! Кто? Напрягите воображение! Да Степашка, естественно, кому ж ещё! Чудо-в-перьях…

Я машинально рисовал макеты и размышлял, не подать ли и мне на расчёт. Взять и заявить: в капиталистической прессе работать не желаю! Боюсь, правда, юморок мой мало кто оценит — народ стал не в шутку серьёзен и бережен в отношении собственной шкуры.

Или всё-таки подождать, пока Гурген перекупит у нынешнего государства наш Дом Печати? Со мной в придачу.

Забавно: раньше я до судорог боялся проговориться, что знаю всё наперёд. А теперь вот сожалел о том, что проговариваться-то, считай, уже и не о чем. Всё, что знал, сбылось.

А, нет! Не всё!

Ладно, подождём ещё с полгодика.

* * *

И вот он наступил, тот день, когда, забрав у Степашки гранки и черновик макета четвёртой полосы, я обнаружил знакомый заголовок. «Царь-мученик — жертва большевиков».

Выдохнул. Несколько секунд сидел неподвижно. Потом встал и отомкнул сейф, где у меня теперь хранились едва початая бутылка поддельного греческого коньяка и махонькая рюмка.

Выпил, стоя. Потом вернул посуду в сейф и приступил к работе. Клянусь, ни разу в жизни я не рисовал макет с таким тщанием. С такой любовью!

И всё-таки на следующий день не удержался — перерисовал заново. Из цеха уже трезвонить начали.

— Ну ты чего там, совсем уже? — привычно бухтел Миша. — Заснул, что ли? Где четвёртая?

— Начни с третьей, — ласково попросил я его. — Четвёртую сам привезу.

Привёз. Неспешно, торжественно выставил металл на полосу, сходил отлил собственноручно заголовки, достал из кармана оставшееся в наследство от ушедшей на пенсию Филипповны шило — и начал верстать сам. Миша недовольно на меня покосился, но не сказал ничего. Он давно уже привык к моим выходкам.

Наконец не выдержал: подошёл, посмотрел, фыркнул.

— Ишь, навострился… — ворчливо заметил он. — Тебе сколько в секретариате платят?

Я сказал.

— Ну так давай к нам, в типографию…

— Поздно, Миш… В следующем году на компьютерную вёрстку, говорят, переходим. Это тебе переучиваться надо, а не мне…

Насупился метранпаж, посопел.

— Куда ж ты восьмипунктовые линейки забабахал? — буркнул он. — Не влезет же…

— Влезет! — заверил я. — Жаль Гурген не видит…

— А что Гурген?

Я усмехнулся. Правду теперь можно было говорить смело — так и так никто не поверит. Потом обратил внимание, что Миша смотрит на меня во все глаза.

— Так ты что, не знаешь ещё ничего? — с запинкой спросил он.

— А что такое?

— Его ж грохнули, Гургена… Застрелили… На выходе из сауны…

Пальцы мои ослабли, шило ударилось деревянной попкой о металлическую в выщербинах плиту и покатилось по талеру, описывая полукруг, пока не уткнулось в железную раму четвёртой полосы.

— Когда?.. — Я беспомощно обернулся к Вале Ивановне.

— Да полгода назад уже… — жалостливо на меня глядя, сказала она.

Я подобрал шило и молча двинулся к входной дюралевой двери.

— Погоди… А полоса?

— Сам доверстай… пожалуйста…

* * *

Добравшись до секретариата, я снова отпер сейф и оглушил две рюмки подряд. Оставил железную дверцу распахнутой настежь, а сам сел за стол, взял чистый лист и стал вспоминать, как пишется заявление по собственному желанию.

Ну и кто из нас оказался прав? Сколько я за свою жизнь прочёл историй о человеке, заглянувшем в будущее! Вот заглянули… Один поверил в заведомую дурь, другой не поверил. Один воспользовался шансом, другой — струсил.

И что в итоге?

— Ты… ты с ума сошёл!.. — пролепетал Степашка, прочтя моё заявление. — Почему?!

— В капиталистической прессе работать — не желаю, — с безобразной кривой ухмылкой ответил я (приняв к тому времени уже четвёртую рюмаху).

— В «Пламя», что ли, собрался? К коммунякам? Они ж вскладчину газету делают!

В «Пламя» я, понятно, не собирался, но огрызнуться следовало.

— Да хоть бы и в «Пламя»!

— Мы тебя не отпустим!

— А куда вы денетесь?

— Погоди… — засуетился он. — А трудовая книжка?

— Сожгу! — пообещал я. — Ты партбилет сжёг, а я — трудовую. На хрен они теперь кому нужны? Книжки!

— Но ты же не знаешь, что будет дальше! — закричал он.

— И слава богу! — заверил я.

* * *

Вернулся к себе, принялся собирать вещички. Собственно, из вещичек у меня — один кипятильник, зато дорог как память. Ему даже имечко было наречено — Путчист. Рюмку решил не брать. Пусть остаётся — в назидание грядущим поколениям.

К моменту подписи коньячная бутылка, ясен пень, иссякла.

* * *

Спускаюсь в лифте на третий этаж, нетвёрдым шагом вхожу в наборный. За бывшим моим столом сидит очередной молоденький выпускающий и, судя по унылому виду, собирается увольняться. Прекрасно его понимаю.

— Держись бодрей! — треплю я бедолагу по плечу. — Может, ещё карьеру успеешь сделать!

— Господи, Гера! — в ужасе всплёскивает руками Валя Ивановна. — Ты же вроде непьющий!

— В прошлой жизни, Валя Иванна, в прошлой жизни, — успокаиваю я её. — Что у нас с четвёртой?

— Да тискаем уже…

Сопровождаемый молоденьким выпускающим (забыл, как зовут) подхожу к полосе.

— Гургена, небось, поминал? — с мрачной завистью спрашивает Миша.

— Угу…

И вот они, четыре оттиска четвёртой полосы. Интересно, который из них с автографами, печатями и штампами будет послан сегодня в наборный цех и сгинет на полдороге? Впрочем, какая разница! Даю расписаться выпускающему, расписываюсь сам, бережно скручиваю листы, помещаю в патрон. Медленно, с паузами набираю номер корректорской.

Труба пневмопочты взвывает. Тяга пошла.

— Н-ну… привет там… всем… — тихонько говорю я ему (патрону), жалея лишь о том, что сам не могу отправиться туда, в 1985-й.

Заодно бы и Гургена уберёг…

Январь 2023

Волгоград

Content

Евгений Лукин
Пневматическая история

Пролог

Глава 1. КРОМЕШНЫЙ ДИЗЕЛЬПАНК

Глава 2. САМО СОБЫТИЕ

Глава 3. АРТЕФАКТ

Глава 4. КАДРОВЫЕ ПЕРЕСТАНОВКИ

Глава 5. ЭЗОТЕРИЧЕСКАЯ

Глава 6. ВСЁ УСТАКАНИЛОСЬ

Глава 7. ДЖИНН ИЗ ПАТРОНА

Глава 8. КРУГ ЗАМКНУЛСЯ